Николай Леонов, Алексей Макеев

Мертвопись

Мертвопись

Ярким апрельским днем ведущие опера Главка угрозыска полковники Лев Гуров и Станислав Крячко медленно прогуливались по Грачихинскому бульварчику, который вел к здешнему полублошиному рынку. В теплом весеннем небе неспешно плыли облака, по дорожкам аллеек прыгали стайки воробьев. И хотя ветерок был еще холодноватым, все равно ощущалось приближение знойного лета. С некоторых пор на одной из бульварных аллей стали проходить стихийные вернисажи самодеятельных художников. Среди любителей изобразительного творчества выставлялись как достаточно одаренные люди, так и те, кто лишь пытался найти себя в этом виде искусств. Поэтому среди полотен, достойных внимания даже самых матерых искусствоведов, было немало и такого, что, даже на взгляд непрофессионала, смотрелось хаотичной незатейливой мазней. Впрочем, не теряя самообладания, эта категория «живописцев» объявляла свои «творения» так называемым «современным искусством», каковое очень уж обожается гражданами либеральных умонастроений и политических взглядов.

Поглядывая на пейзажи и натюрморты, опера обсуждали между собой вчерашний день, который выдался на редкость напряженным. Все началось с телефонного звонка их непосредственному начальнику, генерал-лейтенанту Петру Орлову. Некто Рутилов – глава ниже среднего по своим капиталам банка «Симбиоз» – пожаловался генералу на то, что час назад неизвестными была похищена его малолетняя дочь. Сделав все необходимые уточнения, Орлов немедленно «впарил» это дело своим ведущим, или, как их называл он сам, «коронным» операм.

Гуров и Крячко, работая тандемом, раскрыли уже не одно дело из категории глухарей и за поиски похищенной взялись безоговорочно. Нет, так-то они могли бы побрыкаться, поскольку буквально вчера закончили запредельное по своей запутанности дело и имели полное право на выходные. Но найти похищенного ребенка для них было делом особой важности, поэтому старые друзья тут же, что называется, засучили рукава. Всего за несколько часов они успели не только выдвинуть несколько версий, но и отработать наиболее реалистичные.

Поиски похищенной девочки привели их в деревню Нырково. И, как это нередко бывало, Лев и Станислав, чтобы не спугнуть похитителей, взяли их сами, сыграв роль группы захвата. Им здорово помогло то, что бандиты, сторожившие ребенка, не удержались и надумали «подбодриться» сорокаградусной. И вот в тот самый миг, когда, чокнувшись наполненными рюмками, сообщники похитителей опрокинули их в рот, в прихожую внезапно ворвались два живых смерча, сметающих все на своем пути. Бандиты-охранники и ахнуть не успели, как были распластаны на полу, обезоружены и скручены в бараний рог. Похищенная в этот момент мирно спала и даже не проснулась, когда ее переносили в машину.

На первом же допросе выяснилось, что организатором похищения дочери Рутилова был его же двоюродный брат, пожизненный завсегдатай мест заключения, алкоголик и наркоман. Дико завидуя своему кузену, тот решил его ощутимо «пощипать» в плане получения выкупа. Узнав о том, что ребенок найден, а вся шайка киднепперов задержана, Орлов остался очень доволен темпами и результатом проведенного расследования. Он объявил, что Гуров и Крячко получают сразу два выходных. Приятели на следующий же день решили пробежаться по магазинам рыболовных принадлежностей. А то ж! Рыбацкий сезон, по сути, уже начался, а они еще даже не обновили свои рыболовные снасти! Этому и решили посвятить сегодняшнее утро.

На Грачихинский бульвар приятели приехали не случайно – здесь находился рыболовно-охотничий магазин, куда в прошлые годы они наведывались уже не раз. Ну а завидев ряды художников с их творениями, они не смогли просто так пройти мимо и задержались, чтобы, выкроив минутку, посмотреть здешние шедевры. Да и «шедевры» тоже. Бегло окинув взглядом нечто абстрактно-примитивистское, выставляемое снуловатого вида типом в берете, с толстым шарфом на шее, они перешли к картинам его соседа. Здесь их внимание привлекла одна из работ, и они остановились рассмотреть полотно более детально. Автор изобразил лес и высящиеся над ним горы в лучах вечернего солнца. Красноватые отсветы солнечных лучей создавали впечатление того, что склоны гор и кроны деревьев покрыты кровью.

– Мрачноватый сюжетик… – склоняя голову то направо, то налево, констатировал Станислав. – Что-то в нем гнетущее…

– Да, к веселью не располагает… – согласился Гуров.

– Вам не нравится? – поинтересовался подошедший сбоку дед, чем-то похожий на пасечника.

– Нарисовано здорово, убедительно, только вот почему такие кровавые тона? – вопросительно взглянул на деда Лев. – Автор картины – вы?

Щипнув себя за бороду, «пасечник» утвердительно кивнул:

– Да, это полотно написал я. А кровавые тона… Ну, в этом я не вижу ничего особенного. Это не более эпатажно, чем «Утро стрелецкой казни» Сурикова или репинский «Царь Иван Грозный и его сын Иван». Это как бы тревожное ожидание дня грядущего. Вот скажите: у вас есть твердая уверенность в том, что завтрашний день не станет последним в бытии земной цивилизации? Нет, конечно! Все мы знаем, сколь хрупок нынешний мир и сколь вероятно то, что вся наша планета в любой момент может приобрести кровавые, я бы сказал, марсианские тона. Кстати! Я так понял, моя работа оказала на вас определенное психологическое воздействие? Но это так, к слову. А известно ли вам, господа, что есть немалое число известных полотен, обладающих, без преувеличения, невероятными свойствами? Полотен, которые реально влияют на судьбы людей?

– Ну-у-у… кое-что слышал… – сдержанно кивнул Гуров. – Что-то такое рассказывали про изображение плачущего мальчика, которое вызывало пожары в тех домах, где оно находилось. Правда, мне лично в это не очень верится.

– Увы, но это не выдумка, а грустная реальность…

Немного помолчав, «пасечник» (в ходе разговора назвавшийся Вольдемаром Анатольевичем Линксом и поведавший о том, что происходит из рода поволжских немцев, в котором было немало художников) рассказал о грустной судьбе одного своего приятеля. Тот (надо же было такое придумать!) на собственном опыте решил доказать, что суеверия – чушь, и «плачущий мальчик» к пожарам отношения не имеет.

– …У нас дачи рядышком, забор в забор, знакомы мы с ним лет уже пятнадцать. Иногда на двоих винишка «раздавим», о делах посудачим… – Старик улыбнулся и чуть развел руками. – И вот он надумал репродукцию этой картины у себя на даче повесить. Как я его отговаривал, как отговаривал! Он в ответ только смеялся, мол, ты, Володя, в плену суеверий. Повесил, и вроде ничего не случилось. Ну, где-то полгода так тянулось. А потом, уже осенью, как-то среди ночи меня будто кто-то под бок толкнул. Просыпаюсь, а в окне – багровое зарево! Я бегом на улицу, в чем был. А Генкина дача – как костер полыхает. Подбегаю к двери – она заперта. Ломом ее выбил, кое-как Генку на улицу выволок. Он уже почти задохнулся – еле в чувство привели. И тут же крыша – ух-х-х! Соседи тоже сбежались, «пожарка» прикатила. Слава богу, газовый баллон не рванул. Ну, что смогли – потушили, хотя сгорело почти все, что было деревянное. Одна кирпичная коробка дома цела осталась – Генка его потом восстановил. Наутро стали мы разбирать пожарище, а под упавшим листом шифера – вот так чудо! – та самая репродукция, целая и невредимая! Я тут же на пустыре вырыл глубокую яму, завернул картину в черную материю и там закопал. Вот такая непридуманная история.

– А почему вы ее закопали, а не порвали, не сожгли? И для чего завернули в черную материю? – заинтересовался Станислав.

– О-о-о… Рискованное это дело – рвать и жечь! – покачал головой Линкс.

По его словам, некоторые полотна имеют необычное, мистическое свойство мстить тем, кто с ними грубо обошелся. Как пример, «пасечник» рассказал историю картины норвежского художника-импрессиониста Эдварда Мунка, страдавшего шизофренией. Его полотно «Крик» винят в смерти многих людей. Первым из длинного списка потерпевших стал музейный работник, который ее уронил. Вскоре у него начались страшные головные боли. Врачи не смогли ему помочь, и он покончил с собой. Еще один музейный смотритель, тоже не удержавший картину при перемещении с места на место, попал в тяжкое ДТП и стал полным инвалидом. А посетитель музея, всего лишь коснувшийся ее рукой, вскоре погиб в огне пожара…

Среди изрядного числа картин, которых коллекционеры живописи издавна считают «проклятыми», есть и полотна русских живописцев. Так, например, недоброй славой пользуется «Неизвестная» Крамского. В свое время владевшие этой картиной или тяжело заболевали, или разорялись, или кончали жизнь самоубийством. У самого живописца, после того как он закончил эту работу, в течение года умерли оба сына…

– А завернул эту репродукцию в черную материю я для того, чтобы вредоносное изображение было изолировано даже от земли, в которой оно зарыто, чтобы не отравлять недра земные негативной энергией, несущей беду и разрушение, – как о чем-то естественном продолжал повествовать старик. – Черный цвет, как вы, наверное, знаете, – абсолютный поглотитель любой энергии. Не случайно же на Руси, да и во многих других странах, новорожденных первые дни жизни прятали за черным занавесом, чтобы уберечь от недобрых взглядов.

– Жуть! – передернув плечами, резюмировал Стас. – Послушайте, Вольдемар Анатольевич, а вот у меня дома еще от прежних хозяев в квартире осталась репродукция Джоконды. Уж Мона-то Лиза, наверное, не из каких-нибудь вредин?

– Ошибаетесь, молодой человек! Как раз наоборот, очень даже опасная картина. Она забирает жизненные силы у тех, кто ею владеет, кто на нее смотрит, с кем она постоянно находится рядом.

– А вот как вы можете объяснить подобные явления? – рассматривая еще один сюжет, написанный «пасечником» (облако, своей формой напоминающее летящего лебедя, до половины закрыло солнце), поинтересовался Гуров.

– Хм-м-м… – Линкс неспешно погладил бороду. – Скорее всего, на энергетику полотна влияет как личность самого художника, так и изображаемый им объект. Не последнюю роль играют те тона и краски, которые он использует, мысли и настроения, одолевающие его во время работы. Да, наверное, мысли и настроения того человека, которого он изображал, тоже имеют значение…

Увлекшись разговором, старик пояснил, почему художники-эзотерики (есть и такие!) считают Мону Лизу вредоносной. По его словам, Леонардо да Винчи писал ее с некой женщины, которая имела репутацию «черной вдовы». Эта дама несколько раз выходила замуж, и всякий раз ее мужья или просто умирали, или погибали от рук злодеев, или кончали сами с собой. Леонардо писал эту картину три года. Но самое загадочное тут то, что начинал он ее писать цветущим, сильным мужчиной – ему не составляло труда разломить руками подкову, – а закончил работу иссохшим, немощным старцем, у которого отнималась правая рука.

– Как вы, наверное, знаете, в настоящее время эта картина хранится в Лувре. Так вот, служителями музея уже давно было замечено: когда у них на месяц-два прекращается прием посетителей из-за каких-либо ремонтных или реставрационных работ, изображение Джоконды словно стареет. Но как только по коридорам Лувра снова хлынут потоки туристов, она тут же молодеет, становясь той, какую мы привыкли видеть. Искусствоведы столетиями пытаются разгадать тайну ее улыбки. Берусь предположить, что ее улыбка одновременно грусть по поводу того, что на ее глазах чахнет столь видный мужчина, и удовлетворенность обилием поступающей от него жизненной энергии, которая ее подпитывала… – Линкс при этих словах выразительно взглянул на Станислава.

– Ну, все! – решительно взмахнул рукой Крячко. – Сегодня же отдам ее своему соседу по лестничной площадке. Он у меня ее уже раза два выпрашивал. Вот и пусть забирает. Лучше повесить какой-нибудь пейзажик. Уж от этого, думаю, вреда никакого не будет. Как считаете, Вольдемар Анатольевич?

– Ну, если вы обзаведетесь полотном Шишкина, Саврасова, Левитана и других художников классической направленности, то, конечно, обогатитесь благородной, чистой энергией, обильно льющейся с этих картин, – согласно кивнул старик. – Но и пейзажи не все безобидны. Возьмем «Водяные лилии» Клода Моне. Казалось бы, мирный, идиллический сюжет – заросший пруд, на его поверхности – лилии, в воде отражаются облака… Но этот пейзаж признан одним из самых пожароопасных. Когда Моне его закончил, непонятно как возникший пожар случился прямо в его мастерской. Потом сгорело купившее это полотно кабаре, через год сгорел дом какого-то мецената, горел Нью-йоркский музей искусств… Так что советую, избегайте импрессионистов.

– Вольдемар Анатольевич, вас послушать, так мир искусств – это сплошная черная магия… – усмехнулся Лев. – Берусь предположить, что и скульптура, и музыка тоже могут нести в себе какой-то опасный негатив?

– Вы абсолютно правы! – Линкс изобразил рукой убеждающий жест. – Всем знакома брюссельская скульптура писающего мальчика. Так вот, говорят, что тот, кто у себя дома поставит его копию, будет страдать энурезом. А Медный всадник? Один житель Питера часто ходил мимо этого памятника и всякий раз задерживался, чтобы полюбоваться им. Ну и? Однажды он стал лунатиком. Да, да, настоящим лунатиком, лунными ночами гуляющим по крышам! А музыка? Вы что-нибудь слышали про песню венгерского музыканта Реже Шереша «Мрачное воскресенье», которую называют гимном самоубийц? Ее он написал в середине тридцатых. После первого же исполнения песни на радио по Будапешту прокатилась целая волна самоубийств. И такое было неоднократно. Поэтому в ряде стран исполнение «Мрачного воскресенья» официально запрещено.

– Ну, твою дивизию! – Стас хлопнул себя руками по бокам. – Все против человека. Все придумывается исключительно для того, чтобы он или сгорел, или повесился… А вот почему не напишут картину, не сочинят музыку, чтобы это, наоборот, приносило пользу, удачу? Например, картиной полюбовался – избавился от язвы желудка, музыку послушал – сорвал в лотерею джекпот. А? Почему художниками, композиторами если и создается что-то сильнодействующее, то обязательно только действующее со знаком минус?.. – возмущенно резюмировал он.

– Не кипятись! – смеясь, тронул его за плечо Гуров. – Все эти «магические» картины, «магические» статуи и музыка, провоцирующая суицид, – все это, скажу тебе, существенно только для тех, кто во все это верит.

– Вы так думаете? – саркастично усмехнулся «пасечник». – Хорошо! Расскажу вам про некоего самодеятельного художника, который один стоит всех членов Академии художеств…

По его словам, еще лет пять, а то и шесть назад тот появился на Грачихинском бульваре внезапно, словно вынырнув из ниоткуда. Просто появился – и сразу же произвел фурор. Кто он и где живет – сразу узнать не удалось. Лишь потом, без особой охоты, он признался, каковы его имя и фамилия. Как оказалось, звали его Виталием, а вот фамилия была несколько необычной – Лунный. Новичок производил впечатление человека скрытного и малоразговорчивого.

Пристроившись где-то сбоку, Виталий выставил на продажу несколько полотен. Среди них был сельский пейзаж, на заднем плане которого была изображена деревня, раскинувшаяся в долине реки. А вот на переднем – качели, висящие на толстом суку березы, и на них лихо раскачивались смеющиеся парень с девушкой. Все на картине дышало мирной, счастливой жизнью.

– Я только взглянул на его работу, как у меня аж дыхание перехватило. Гляжу на них и вижу, что это мы с моей Наташей. Все сразу так нахлынуло… Даже в глазах защипало! – признался старик.

Еще одно полотно представляло батальную сцену времен незапамятно глубокой древности (как бы не из жизни Атлантиды). Суровые, мощные воины с мечами, в необычных доспехах яростно рубились на фоне стены огромной крепости. Третьей выставленной работой был портрет девочки лет пяти в голубом платьице на фоне дивного цветущего луга. Смотреть его работы тут же собрались все здешние живописцы – и ближние, и самые дальние. И случайные пешеходы, и художники, и «как бы художники» – все зачарованно взирали на полотна, излучавшие некий магнетизм.

Затянувшееся общее молчание неожиданно нарушил какой-то крупный тип с замашками бывшего гангстера, но в прикиде успешного банкира. Достав из кармана дорогой лопатник, он ткнул пальцем в пейзаж и коротко спросил:

– Сколько?

– Двадцать штук… – столь же лаконично ответил Лунный.

– В баксах? – уточнил экс-гангстер-банкир.

– В рублях, – обронил художник.

Не торгуясь, покупатель сунул ему четыре пятитысячные купюры и тут же ушел, забрав с собой картину. Не успела художественно-зрительская общественность определиться, не продешевил ли Виталий, отдав свою работу за триста с небольшим баксов, как какой-то иностранец с ходу купил себе батальное полотно за те же двадцать тысяч. Живописцы, можно сказать, ахнули, подивившись столь неожиданной прухе. Нет, в самом деле: иные по неделе стоят, а то и по месяцу, прежде чем дождутся своего покупателя. А тут – раз, и в дамки. Минут десять постоял и сорвал сорок тысяч! И тут же всех заинтересовало: а портрет девочки кто-нибудь купит?

Минут пять, десять ждут – никого. Зрители уже начали было рассасываться, как вдруг проходившая мимо женщина в черной косынке, лишь мельком взглянув на полотно, замерла словно вкопанная, потом бросилась к портрету и, плача, спросила Лунного:

– Где вы ее видели? Это же моя Настенька! Доченька моя любимая! Больше месяца назад она умерла, завтра сорок дней будет… – Она со стоном покачала головой, утирая слезы.

Виталий, пожав плечами, сказал ей, что соболезнует ее горю, а девочку несколько дней назад увидел во сне. Она пришла к нему и попросила написать ее портрет.

– Ну, я сразу же сел за работу, пока память удерживала ее черты, – пояснил он. – Вообще-то сегодня ехать сюда я и не планировал – были другие дела, но… Меня как будто что-то заставило отправиться в дорогу. Наверное, это она так решила…

– Сколько вы хотите за этот портрет? – взяв себя в руки, спросила женщина.

Все, кто стоял рядом, разом замолчали, ожидая ответа живописца, заранее предполагая услышать про все те же двадцать тысяч. Но Виталий, грустно улыбнувшись, махнул рукой и чуть слышно сказал:

– Возьмите так… – И тут же добавил: – С умерших денег не берут.

Женщина, поблагодарив художника, осторожно взяла портрет дочери и, что-то ему шепча, медленно пошла по аллее. Зрители, ошарашенные таким щедрым жестом Лунного, молча глядели ей вслед. Первым опомнился Линкс. Оглянувшись в сторону Виталия, на месте он его не увидел. Казалось, что тот беззвучно растворился в воздухе.

– Коллеги, а куда делся Лунный? – удивленно спросил он.

– Вон его «Москвич» отъезжает! – указал рукой один долговязый «фитиль» из начинающих (негласно прозванный Мослом) в сторону выруливающего со стоянки старого, обшарпанного авто зеленого цвета. – Вот у кого поучиться бы! Какой талантище, какой талантище!.. – мечтательно вздохнул он.

– И часто он потом сюда приезжал? – спросил Гуров.

– Не очень. Так, время от времени, – наморщив лоб, пояснил старик. – Но, скажу вам, каждый его визит был запоминающимся…

Как рассказал он далее, Лунный на Грачихинском бульваре не появлялся месяца по три, а то и больше. Потом вдруг снова возникал. И вот как-то раз Виталий привез на продажу несколько работ. Среди них была одна такая, которая стоила всех прежних. К нему снова сбежались все самодеятельные живописцы, да и прохожих зевак собралось немало.

В ярких сине-голубых и чуть зеленоватых тонах (что напоминало врубелевскую «Царевну-Лебедь») Виталий изобразил размытыми контурами какой-то непонятный, то ли заоблачный, то ли инопланетный, мир, в центре которого стояла, глядя прямо на зрителя, дивная женщина в бело-синих одеяниях. Черты ее лица и контуры тела тоже были какими-то размытыми, как бы сотканными из тумана. Вот только глаза, исполненные неведомой, магической силы, словно пронизывали всякого, кто встречался с ней взглядом…

Дойдя до этого места, Линкс помотал головой, будто отделывался от колдовского наваждения, размашисто перекрестился и продолжил:

– Я первый раз как глянул на его работу, так мне аж не по себе стало, словно я заглянул в какую-то неведомую бездну. Да и все остальные тут же разбежались по своим местам. Ох, и сильная картина! Ощущение было такое, что эта женщина видит меня насквозь, читает все мои мысли и знает обо мне даже то, чего я сам о себе не знаю. В один миг вспомнил я всю свою прожитую жизнь, все свои дела и слова не совсем праведные, захотелось немедленно бросить все и бежать в ближайшую церковь исповедаться батюшке…

– Ходили? – поинтересовался Лев. – Ну, исповедаться?

– Ходил… Вон она, за домами виднеется, – негромко признался «пасечник». – А то, наверное, и спать не смог бы.

– Постойте, так это, я смотрю, православный храм. А вы разве не лютеранин или католик? – вопросительно прищурился Крячко.

– Был. Был лютеранином… – Старик развел руками, словно хотел сказать: «Вот такая она, жизнь!» – Но когда нашел себе невесту, кстати, такую, что лучше и не придумаешь, она оказалась русской. Да еще с таким «бзиком»: мол, согласна выйти замуж, но чтобы через венчание. Я было заикнулся, чтобы обвенчаться в лютеранском храме, но она меня и слушать не пожелала. Сказала: «Ты родился и всю жизнь живешь в России? Значит, русский. А раз так – должен быть православным!» Ну и все… Пришлось окреститься. Вот уже больше сорока лет с ней живем. Троих сыновей нажили. Все, как говорится, «встали на крыло», уже и внуки большие. Но художником не стал ни один. Зато все трое выросли такими русскими шовинистами – о-о-о, только держись! Так вот… Э-э-э-э… Чуть не потерял нить мысли! А, да! Спросил я Виталия, как он назвал свое полотно. И он сказал, что это – «Портрет Вечности». И я тут же понял: да, именно она это и есть! Вечность!

– Картину кто-нибудь купил? – осторожно поинтересовался Стас.

– В том-то и дело, что нет! Почему-то никто не рискнул. Я думаю, это полотно мог бы купить только какой-то особый человек, очень сильный, с запредельными качествами и способностями… – Старик говорил, задумчиво глядя куда-то в облака. – Виталий простоял здесь до самого вечера. Прочие свои картины распродал по «полтиннику» – да-а-а! Потом уехал и «Вечность» с собой увез. Но, понимаете ли, и одного того дня хватило, чтобы тут началась всякая чертовщина! Или, скорее, если можно так выразиться, – «ангеловщина».

– «Ангеловщина»? Это что-то новенькое! – рассмеялся Лев.

– Да, невероятно, но – факт: началось непонятно что. У нас тут был один художник, Саня Тубенин по прозвищу Тюбик. Писал он неплохо, но с перебором того, что ниже пояса. Пошленькие такие работы – голые задницы и кое-как прикрытые интимные органы. «Озабоченные» их хватали, как пирожки горячие. Да он и сам по себе, говорили, бабник был – каких поискать. И вот Тюбик, глядя на этот «Портрет Вечности», вдруг грохнулся в обморок. А когда его привели в чувство, то первое, что он сделал… Вы не поверите!..

– Поверим! – ободряюще улыбнулся Крячко.

– Так вот, он схватил нож и в клочья изрезал все свои работы. О! – Старик вскинул указательный палец и изобразил многозначительную мину. – А потом здесь, на бульварчике, и вовсе перестал появляться. Парни, что с ним дружили, пошли к нему домой, проведать, не случилось ли чего? А там уже живут какие-то совсем другие люди. Они и сказали, что он продал им квартиру, а сам постригся в монахи. Все свои деньги – до копейки! – пожертвовал на монастырь.

– Ого! – присвистнул Стас.

– Но я так понимаю, это было не единственное, так сказать, свершившееся здесь чудо? – сдержанно улыбнулся Лев.

– Вот именно! Не единственное. У еще одного, мы его звали Пикассо – он любил рисовать всякие абстракции, появилось ясновидение. Да! С ходу даже незнакомым людям начал ставить диагнозы, предсказывать судьбу, находить пропавших без вести. Одной женщине сказал, где именно находится ее дочь. Нашла! Прибегала благодарить.

– И где же ее дочь была? – уточнил Станислав.

– На даче у одного своего приятеля. Пили там, да в постели кувыркались. Она и не подумала, соплячка эта, что ее мать уже неделю с ума сходит. Сейчас Пикассо, говорят, подался на телевидение.

– На «Битву экстрасенсов»? – хохотнул Стас.

– Не знаю, может, и туда… А вот наш Мосол получил то, о чем мечтал. Ведь был же – мазюкалка мазюкалкой, без проблеска таланта! А сейчас такие картины пишет – обалдеешь! Идемте-ка к нему! Сейчас сами увидите. Идемте, идемте!

Старик поманил рукой, и приятели пошли вслед за ним к долговязому, мосластому парню, чем-то своим складом фигуры напоминающему кузнечика. Тот, узнав, кто к нему пожаловал, смущенно указал на свое полотно. Там был изображен скачущий табун лошадей. С первого же взгляда было ясно, что писал картину художник весьма незаурядный. От бешеной скачки гнедых и буланых коней нельзя было оторваться. От картины словно веяло горьковато-пряным запахом степной полыни и жарким потом разгоряченных скакунов. Казалось, еще мгновение, и они вырвутся из своего нарисованного мира и, материализовавшись, с бешеным топотом понесутся по московским улицам.

Художник, назвавшийся Игорем, все так же смущенно подтвердил, что он и в самом деле, до того момента как увидел «Портрет Вечности», годился только в маляры. И то весьма посредственные. А всего лишь несколько минут постояв перед полотном Виталия, он вдруг ощутил в себе нечто необычное – умение видеть то, чего не видел раньше, и способность передавать увиденное кистью и красками.

– А где он сейчас, этот Виталий Лунный? – спросил Гуров.

– Умер… – сокрушенно вздохнул Линкс. – Он сюда еще раз пять приезжал. Полотна привозил – супер! Правда, «Портрет Вечности» больше не выставлял. Вот… А месяца через два после того, как он побывал тут в последний раз, я решил съездить к нему, узнать, как он поживает. Было это три года назад. А мне он как-то говорил, что обитает в какой-то деревне Савиновке невдалеке от Проклова. Нашел я эту деревню и там узнал, что Виталия несколько дней назад похоронили. Никто не знает, отчего он умер. Он не болел, его не убили – возили тело на вскрытие, врачи там очень удивлялись – совершенно здоровый мужик, а сердце отчего-то остановилось.

– А где та его картина, про которую вы говорили? – поинтересовался Крячко.

– Тут такая интересная история… Когда Виталия нашли соседи, у него вид был такой, как будто он спал. Но, самое удивительное, он чему-то улыбался, как будто видел какой-то очень хороший сон. «Портрет Вечности» висел на стене, прямо напротив него. Кроме этой, в доме было еще несколько его картин. На столе лежало заверенное у нотариуса завещание и толстая пачка денег – тысяч триста. Картины он завещал передать в тамошний районный краеведческий музей, деньги – на ремонт местной школы, дом просил отдать каким-нибудь нуждающимся.

– А у него что, семьи, родных не было? – озадаченно прищурился Лев.

– Точно не знаю… Но в Савиновке вроде бы не было никого. Откуда он приехал и есть ли у него хоть кто-то из близких – никто не знает. Он о себе никому ничего не рассказывал. Такой вот человек-загадка, – пожал плечами Линкс. – Так что, если хотите увидеть по-настоящему невероятную по своим свойствам картину, – езжайте в Проклово, в тамошний музей краеведения. Она там – я лично видел. И, знаете, музейщики мне признавались, что почему-то побаиваются этого полотна. Говорят, что оно их словно просвечивает рентгеном. Да и все прочие реагируют на него достаточно остро. Вот такие-то дела!

Проснувшись утром следующего дня, Лев некоторое время лежал не двигаясь и, заложив руки за голову, вспоминал вчерашние события. Сначала они со Стасом побывали на стихийном вернисаже самодеятельных художников, где от одного из них узнали немало интересного. Потом пошли в рыболовный магазин и, купив там всякой мелочовки, отправились на Мраморные озера. Прибыв туда, сразу занялись своим излюбленным делом – ловлей рыбы. То ли в этот день сложилась какая-то особенная погода, то ли созвездие Рыб установило над всеми прочими свой однозначный диктат, но язи, лещи и окуни клевали вполне усердно, а щуки и судаки время от времени являли благосклонность к блеснам и воблерам.

Однако, несмотря на свои рыбацкие успехи, говорили опера не о них, а о недавно услышанном от Линкса. Их крепко озадачило рассказанное и стариком, и Пикассо-Игорем. Получалось так, что если поверить обоим этим собеседникам, то нужно было безоговорочно согласиться с тем, что воззрения мистиков – объективны и реалистичны. А не поверить художникам оснований не было никаких – и Линкс, и Игорь смотрелись людьми серьезными и ответственными, не склонными к мистификациям.

– Знаешь, Стас, мне кажется, во всей этой истории нам стоило бы как следует разобраться… – неспешно резюмировал Лев, удачно выудив крупного жереха. – У меня есть вопросы к тому, насколько ненасильственной была смерть Лунного. Да и мистические свойства его картин вызывают вопросы.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Крячко, в очередной раз забрасывая удочку.

– Хочу разобраться, насколько картина Лунного оказывает на людей влияние своим сюжетом, своей цветовой гаммой. Не кроется ли за этим что-нибудь другое?

– Например? – насторожился Станислав.

– Что, если этот Виталий для усиления эффекта, произведенного его картинами, использовал некие дополнительные средства? Например, он мог подмешать в краски какие-то эфирные масла, вызывающие определенный психологический эффект. Человек подходит к картине посмотреть на то, что на ней изображено, и невольно вдыхает испарения эфирных масел. Даже не подозревая об этом, он переживает некие необычные ощущения, впечатления…

– Это чисто твои умозаключения или уже случалось что-то похожее? – не отрывая взгляда от поплавков, поинтересовался Крячко.

– Ну, вообще-то да, что-то похожее уже было… – взмахом спиннинга отправив блесну далеко на простор озера, утвердительно кивнул Лев.

По его словам, как-то уже давно на Западе случайно «спалился» один известный художник. Причем в буквальном смысле. Он писал свои картины в особой, одноцветной манере – одной лишь черной краской. При этом никто не мог догадаться, каким образом ему удается добиться необычных полутонов темного и светлого серого цвета. Все открылось совершенно неожиданным образом. Один близорукий посетитель, разглядывая на выставке его работы, не выпускал изо рта дымящуюся сигару. Пожелав рассмотреть одно из полотен поближе, он случайно ткнул в него тлеющим концом сигары, и картина тут же полыхнула, обратившись в облако дыма. Как оказалось, в качестве красящего пигмента своей краски живописец использовал дымный охотничий порох.

– Слава богу, пока никто из художников не додумался писать свои картины тротилом, замешанным на нитроглицерине, – смеясь, прокомментировал Стас. – А то пришлось бы того посетителя собирать по частям в разных углах картинной галереи…

– Ага! А саму картинную галерею по частям собирать в разных углах города! – мрачновато пошутил Гуров.

– Лева, – уже вполне серьезно спросил Стас, – ты собираешься провести полномасштабное расследование причин смерти Виталия Лунного?

– Нет, не совсем так. Скорее я хотел бы лично убедиться в том, что художник ушел из жизни по причинам не насильственным. Ну а потом уже решать, как быть дальше. Заодно интересно взглянуть, что там за картина такая загадочная. Понимаешь, дед меня основательно заинтриговал, и я решил лично убедиться в том, насколько она сильно действует на человеческую психику. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Изобразив задумчивую мину, Стас обронил:

– Это резонно… Я бы тоже взглянул, что там за «чудо-юдо». То есть завтра ты собираешься ехать в Проклово и Савиновку?

– Да, думаю сгонять туда. Но ты, я так понял, тоже подумываешь об этом же? – вопросительно взглянул на приятеля Лев.

– Да вот пока окончательно не решил – съездить, не съездить?.. – неопределенно пожал плечами Крячко.

– Понимаю… – с трудом сдерживал улыбку Гуров. – Случившееся с неким Саней Тубениным по прозвищу Тюбик наводит тебя на некоторые подозрения: не грозит ли что-то похожее и тебе? Не потянет ли и тебя в монастырь?

Станислав пренебрежительно поморщился и изобразил возмущенный жест рукой.

– Лева! С чего ты это взял?! Да было бы чего бояться! Меня если и потянет в монастырь, то только в женский! Лады! Едем завтра вместе. Чур, на моем «мерине»! – добавил он, вскинув указательный палец.

– Ну, ла-а-а-дно… – великодушно согласился Гуров, изо всех сил сохраняя видимую серьезность. – Хотя… Постой! Ты же говорил, что у тебя начал постукивать передний левый амортизатор?

– Чего?!! – не на шутку рассердился Стас. – Это было две недели назад! Я его давно уже поменял! Ну, Лева… Ты в каком мире обитаешь? – Негромко присвистнув, он пощелкал пальцами, как это делают психиатры при обследовании пациента.

– Охолонь! – иронично урезонил его Гуров. – Вон, лучше туда глянь, – указал на пляшущие поплавки, – рыба уже заждалась, а ты «ля-ля» разводишь!

– Эх, блин! – вскинулся Крячко, хватаясь за ближайшее к себе удилище.

Издав ликующее междометие, он подсек крупного окуня.

– О, какой зверюга полосатый! На кило с гаком потянет… А ты чего стоишь, задумался?

– Да мне, наверное, уже хватит… – Лев поднял увесистый садок с рыбой и добавил: – Эту-то куда девать? И так без конца соседям раздаю.

– Ну, тогда поехали домой! – кинув окуня в свой садок, торжествующе улыбнулся Крячко. – Хорош! С меня на сегодня хватит. Тем более что нынешним вечерочком свидание одно намечается… Такая дива! Кстати, можешь поехать со мной – у нее классная подруга. А? – Заранее зная ответ приятеля, он ернически подмигнул.

– Я вот Марии расскажу, как ты пытался меня совратить! – с интонациями школьного ябеды пригрозил Гуров. – Ох, она тебе и зада-а-а-ст!..

Спутницу жизни Льва, ведущую актрису крупнейшего столичного театра Марию Строеву, Крячко уважал и в глубине души немного побаивался. Будучи обаятельной, очень красивой женщиной, она обладала почти мужским характером. Не случайно одним из ее театральных прозвищ было «Кремень». Мария всего одним своим колким замечанием могла сразить наповал любого брутала.

Смеясь и пикируясь, приятели направились к машине, наблюдая за двумя горе-рыболовами, которые уже больше часа сидели в отдалении без единой поклевки. Увидев, что «рыбное место» освободилось, парни опрометью помчались туда.

Вернувшись уже к вечеру домой, Лев долго возился с рыбой – надо было и почистить, и что-то из нее приготовить, пока Мария в театре. Да, вчера на рыбу ушло часа три, не меньше. Зато благодаря вчерашнему улову сегодняшний завтрак получился супер-пупер.

На следующий день, покончив со всеми утренними делами, Гуров начал собираться в дорогу.

– На работу? – выходя из спальни, поинтересовалась Мария.

– Нет, радость моя, мы сегодня снова выходные! – многозначительно улыбнувшись, известил Лев, снимая с вешалки ветровку.

– А, со Стасом опять на рыбалку… – понимающе покачала головой Мария.

– Опять не угадала! У нас сегодня намечается поездка в одно, как мне кажется, чрезвычайно интересное место. Понимаешь, вчера мы со Стасом познакомились с весьма необычным человеком…

И Лев вкратце рассказал про Линкса, про услышанное от него о Виталии Лунном, о странной трансформации порноживописца Тюбика в инока, а не имеющего никаких дарований мазюкалки Мосла-Игоря – в весьма талантливого художника.

– То есть вы сегодня решили съездить в деревню Савиновку и уездный город Проклово? – глядя куда-то в окно, риторически произнесла Мария.

– Да, в Проклово, – подтвердил Гуров, и тут его осенило: – Слушай! А поехали с нами! А что? На провинцию посмотришь, на прокловский краеведческий музей…

– А поехали! – с какой-то бесшабашной улыбкой махнула рукой Мария. – У меня сегодня как раз день свободный, считай, до самого вечера. Пару минут можешь подождать, пока я соберусь?

Несколько обалдев от неожиданности, Гуров быстро взял себя в руки и торопливо кивнул:

– Да хоть пару часов! Собирайся, не спеши. Стас пока еще не приехал, времени у нас достаточно.

– А мы едем на его машине? – из глубины спальни спросила Маша.

– Видишь ли, вчера на рыбалку мы ездили на моем «Пежо». Поэтому он решил взять реванш и настоял, чтобы в Проклово мы поехали на его «мерине».

– Ну, на «мерине» так на «мерине»! – пробегая мимо него в ванную, хмыкнула она.

Быстро позавтракав и надев дорожный, спортивного типа костюм, Строева объявила:

– Я готова! Кстати, как выгляжу? Ничего?

– Ты – само очарование! – заверил Лев, ни на йоту не покривив душой.

Она и в самом деле смотрелась на «ять» с большущим плюсом. В этот момент зазвонил телефон Гурова. Это был Стас.

– Не разбудил? – с подначкой поинтересовался он.

– Мы с Марией Леонидовной дожидаемся тебя уже с полчаса! – с той же долей иронии официозным тоном проговорил Лев.

На мгновение в трубке воцарилось молчание. Потом, как видно, взяв себя в руки, Крячко откашлялся и ошарашенно спросил:

– Л-Лева, ты ей что, все рассказал?!! Я так понимаю, она решила ехать с нами, чтобы тебя проконтролировать? Представляю, что от нее сейчас услышу… Е-мое-о-о-о-о!!!

– Да нет! Она просто решила поехать посмотреть Подмосковье, побывать в новых местах, где еще не бывала… Чего ты переполошился?

– Ф-фу-у-у-у-х… Пронесло! Ну, тогда ладно! А то я, блин, дрейфанул: думал, что она сейчас начнет задавать мне «наводящие». Спускайтесь, жду вас!

Гуров и Мария вышли на лестничную площадку и, заперев дверь, направились к лифту.

– Что там за сомнения у Стаса? – чуть заметно улыбаясь, негромко поинтересовалась Маша.

– Он вчера брякнул, что вечером едет к какой-то из своих пассий, у которой имеется подружка, и я мог бы составить ему компанию… А я пригрозил, что об этом расскажу тебе. Ну, у Стаса тут же пропал весь его донжуанский энтузиазм. И вот он теперь боится, что ты можешь его очень крепко «заземлить»… – смеясь, пояснил Гуров.

– Ну, Стас! – входя в кабину лифта, тоже рассмеялась Мария. – Ладно уж… Простим этого «казанову-многостаночника».

Когда они вышли из подъезда, среди крон растущих вдоль дома тополей гулял свежий весенний ветерок. Лев обеспокоенно взглянул на жену:

– Слушай, а может, давай, я тебе что-нибудь потеплее принесу? Ветерок-то вовсе еще не летний. Как бы не простудилась!

Но она лишь беспечно качнула головой:

– Лева, не надо считать меня за неженку! Тем более что поедем в машине, а солнце-то вон уже как пригревает!

Стас, увидев Гурова и Марию, улыбаясь, вышел им навстречу и, по-восточному восхищенно поцокав языком, провозгласил:

– Кого я вижу?! Какую изумительную, какую великолепную женщину! Кстати, Марьюшка, – добавил он, чуть приглушив голос, – этот костюм тебе невероятно идет. Как бы тебя не отбили у Левы!

Крячко специально назвал Марию именем одной из когда-то, еще в начале актерской карьеры, сыгранных ею сказочных героинь, роль которой ей нравилась больше всего. По-дружески коснувшись губами его щеки, Мария улыбнулась и погрозила пальцем:

– Ох, Лис Патрикеевич! Как он мягко стелет! Ладно уж, я на тебя не могу сердиться, даже несмотря на то, что ты периодически пытаешься подбить моего Леву на супружескую измену.

– Но ты должна бы знать, многоуважаемая Мария Леонидовна, – часто закивал в ответ Стас, – что это я специально его провоцирую, вроде того: а не клюнет ли он на эту «блесну»? А не ослабла ли его любовь к тебе?

– Ну и как? – Мария испытующе взглянула на Льва.

– О-хо-хо!.. Бесполезно! – Крячко изобразил категоричный жест рукой. – Это – «железный дровосек» номер два! Эх, мне бы хоть немного его постоянства… – уже с искренним огорчением вздохнул он. – Ну что, едем?

И они помчались в сторону северо-восточной оконечности Москвы. Перемахнув через МКАД, вскоре миновали пригороды и теперь ехали по не самой новой, но еще более-менее сохранившейся дороге. Озирая окрестности, холмы, балки и перелески, Крячко уверенно вел машину и предавался философствованиям на самые разные темы.

– Как же все-таки с течением времени меняется мир! – глядя на проносящуюся мимо «деревню», представляемую почти одними лишь пятиэтажками, риторически недоумевал он. – По этим местам, мимо этого Заманухина, мы с Левой как-то уже проезжали. По-моему, лет пятнадцать назад…

– Да, ровно пятнадцать… – подтвердил Гуров.

– Что тут было? Настоящая сельская идиллия! Стояли нормальные деревенские дома, у того вон пруда паслось стадо коров, вон там, в низине, кто-то косил сено, а на том лугу пацаны гоняли мяч. А что сейчас? Пятиэтажки стоят, как казармы. Молодежь разбежалась… Теперь все берут из магазина – овощи, молоко, рыбу… А из чего они, с чем они?.. Молоко – из сои, овощи – с пестицидами, рыба – с антибиотиками и анаболиками… Ну, и к чему мы идем?

– К новым победам технологий! – рассмеявшись, с нарочитой торжественностью объявил Гуров. – Еда – полностью синтетическая, вода – синтетическая, и даже воздух – синтетический! Кстати! Радость моя, ты на «рассуждалки» Стаса внимания не обращай, не воспринимай это за что-то серьезное. Для нашего Гегеля Фейербаховича такие философствования дело обычное, стоит только выбраться за МКАД. Тут сразу же у него пробуждаются провинциальные гены и начинают одолевать мысли о вечном и нетленном…

– Да! – горделиво повел головой Станислав. – В отличие от некоторых «товарисчей», которым все это чуждо и безразлично, я хорошо помню, где мои корни…

– Ты, главное, не забывай, где твоя макушка, и следи за тем, чтобы в нее однажды не клюнул жареный петух! – назидательно воздел указательный палец Лев. – А то наш признанный ревнитель традиционного уклада без конца нарывается на приключения и сам ищет шишки на свою голову. Я не прав?

– Прав, прав, Лева! Ты всегда прав, даже когда вовсе не прав! – ернически парировал Крячко.

Пикируясь и подначивая друг друга, путники ехали еще часа два, пока не увидели впереди, за перелеском, настоящие деревенские крыши и столб с табличкой «Савиновка» у развилки дорог с ветховатым асфальтом.

– О! Кажется, мы приехали! – обрадовалась Мария, глядя на указатель.

– Гм… Я вот что думаю…. – Крячко сбавил скорость. – Проклово будет дальше, километрах в двадцати. Первым делом сюда заглянем?

– Да, давай сюда… Почему бы нет? Глянем на Савиновку. О! Стас, гляди-ка! Вон, в леске, стадо ходит… Настоящее! – Лев указал пальцем на нескольких коров, расхаживающих в зарослях ивняка.

– Ха! Тоже мне, стадо! – саркастично фыркнул Стас, сворачивая на развилке вправо. – Полторы коровы – это стадо? Уж хотя бы с полсотни… Впрочем… Здесь и в самом деле деревня – настоящая, деревенская, так сказать. А то, блин, понастряпали черт-те чего – и от земли людей оторвали, и настоящего городского быта не наладили. «Тяп-ляпинг» какой-то…

Въехав в Савиновку, Крячко спросил у первого встречного местного жителя – мужчины лет пятидесяти в камуфляже, – как им найти дом, в котором жил Виталий Лунный. Тот, окинув его удивленным взглядом, нахмурился и настороженно спросил:

– А-а-а… Вы его наследники?

– Нет, мы просто хотели увидеть дом, в котором жил этот художник.

– М-м-м!.. Я-а-а-сно! Дом Виталия Игнатьевича – вон, в конце этой улицы, с правой стороны. Правда, там сейчас живет вдова с четырьмя детьми. У них в позапрошлом году дом сгорел, и сельская администрация отдала его дом им. Он же сам распорядился в завещании, чтобы после его смерти дом передали нуждающимся.

– Скажите, а вот вы спросили, не наследники ли мы? Сюда что, приезжали люди, которые назвались наследниками Лунного? – выйдя из машины, спросил Гуров. – Видите ли… В Савиновку мы приехали просто как интересующиеся его творчеством люди. Но профессионально мы работаем в угрозыске, и нам не совсем понятны обстоятельства его кончины. Хотелось бы как-то с этим разобраться.

Он показал сельчанину свое удостоверение. Тот, взглянув на «корочку», произнес задумчивое «Хм-м-м…» и, потерев лоб, ответил, осторожно подбирая слова:

– Ну, насчет того, почему он умер, – вы правы. Тут многие до сих пор ломают над этим голову. Он ведь и в гробу-то лежал, как будто спал. И даже улыбался… Его все тут хоронили. Всем селом провожали, как будто своего, самого родного.

– Постойте! Но если он лежал, как будто спал, то, может быть, он и не мертвый был вовсе? Что, если у него была летаргия? Такого не могло случиться, что его похоронили живым? – переглянувшись с Гуровым, спросил Станислав.

Несколько даже отшатнувшись, их собеседник заметно переменился в лице, мелко перекрестился и пробормотал:

– Господи, помилуй и спаси! Нет, вы знаете, его возили в райцентр на вскрытие. Да! Возили! А после вскрытия он вряд ли в живых мог остаться. Нет, нет, нет! Думаю, он умер – сто процентов.

– А его тело, после того как привезли из райцентра, кто-нибудь осматривал? – продолжал дотошничать Стас.

– Вот этого я не знаю… Это лучше спросить у нашего фельдшера Юлии Васильевны Ризновой. Может, она осматривала? – развел руками сельчанин. – Вон, видите кирпичный домик с шиферной крышей? Это наш медпункт. А что касается наследников… Примерно через месяц после похорон приезжали двое на иномарке. Какие-то вертлявые, дерганые, по морде видно, что «мутные» хлопцы.

– И что они тут делали? – прищурился Гуров.

– Сначала по деревне колесили, вызнавали, где дом Лунного. Сказали, что они его близкие родственники. Ну, мужики наши – и я там тоже был – сразу взяли их в оборот, затребовали у них документы. Они и давай вертеться, как уж под вилами, вроде того: мы его племянники, а вы кто такие, чтобы документы проверять? Ну, мы по телефону вызвали участкового. Они просекли такое дело и сразу как дали деру, только их и видели! Больше никто не появлялся.

Поблагодарив сельчанина за очень важную информацию, Лев на прощание попросил его назвать свои имя и фамилию, а также номер телефона.

– …Это чистая формальность, так, на всякий случай. Вдруг вы нам еще понадобитесь?

– Да никаких проблем. Записывайте! Кирин Михаил Аркадьевич, телефон… – Мужчина сделал паузу. – Записывайте, записывайте!

– Михаил Аркадьевич, я запомню! – усмехнулся Лев.

Издав уважительное «О-о-о!», Кирин назвал номер своего телефона. Обменявшись с ним рукопожатием, Крячко сел в машину и озабоченно пробормотал:

– Блин горелый! Как говорил один тип в «Иване Васильевиче»: меня терзают смутные сомнения. Не хотелось бы и думать о том, что Лунного могли похоронить живым, даже не подозревая об этом… Твою дивизию!..

– О чем ты там, Стас? Кто кого мог похоронить живым?! – не на шутку встревожилась Мария. – О чем вообще речь?

Севший на свое место Гуров поспешил ее успокоить:

– Не надо напрягаться и волноваться! Это не более чем предположение Стаса, что у художника Лунного могла быть летаргия и его по ошибке похоронили живым. Но он, судя по всему, реально умер. Тем более что его возили на вскрытие в районную больницу. Ну а после вскрытия – сама подумай: есть ли хоть один шанс очнуться в гробу? То-то же!

Они доехали до медпункта, который оказался открыт. Правда, Юлия Васильевна – крупная, крепкая женщина с большими серыми глазами – уже собиралась идти по вызовам. Выслушав нежданных визитеров, она сокрушенно покачала головой:

– Да, я хорошо помню Виталия. Человек был замкнутый и скрытный, но в общем и целом положительный…

По словам Ризновой, пациентом докторов на ее памяти он не был ни разу. То ли никогда не болел, то ли переносил недомогания на ногах. Но как человек был очень отзывчивый, тем, кто нуждался в помощи, всегда старался помочь. Был случай, одной жительнице села срочно потребовались деньги на операцию. Причем достаточно много – более ста тысяч. Обойдя и родных, и соседей, она не смогла набрать и половины требуемой суммы. Но тем же вечером к ней домой пришел Виталий и молча положил на стол ровно двадцать пятитысячных купюр. На испуганный вопрос сельчанки, чем же ей отдавать такие деньжищи, он негромко обронил:

– Забудь! Деньги только тогда хоть чего-то стоят, когда они помогают жить. В остальных случаях это не более чем бумажный мусор. Про долг и не думай даже вспоминать.

И таких случаев было несколько, когда Лунный был тем единственным, кто оказывал потерпевшим жизненную катастрофу реальную помощь.

– Он и нашей школе какие деньжищи по завещанию оставил! Хоть окна с дверями да полы обновили! Да столов со стульями сколько купили! – Юлия Васильевна вздохнула и поправила на голове цветастую косынку.

Подробностей жизненного пути Лунного она не знала, но посоветовала заехать к местному библиотекарю Таисии Максимчук. По некоторым негласным сведениям (точнее сказать, по слухам), последние несколько лет перед кончиной Виталия она тайком периодически с ним встречалась. И родившийся у нее вскоре после его смерти ребенок, по мнению сельских женщин, был копией Лунного.

– А кто же занял его дом? Там кто сейчас проживает? – поинтересовался Крячко.

– Дальняя родственница Таисии, – пояснила Ризнова. – Но это к отношениям Таисии и Виталия никакого касательства не имеет. Просто получилось так, что, когда Анька была на работе, отчего-то загорелся ее дом. Слава богу, соседи детей успели вытащить из огня. А их у нее четверо. Вот сельским сходом и решили отдать ей дом Лунного.

Уже собираясь уходить вместе со всеми, Стас неожиданно остановился и, хлопнув себя по лбу, спросил врача, осматривала ли она тело Лунного после того, как его возили на вскрытие. Несколько растерявшись, Юлия Васильевна пояснила:

– Понимаете, его привезли из морга, как это и полагается, уже в костюме, в гробу… Ну-у… Там же его должны были вскрыть – это же не шарашка какая-нибудь, а районная больница. Поэтому я никогда не проверяю, что и как вскрывали патологоанатомы. Да это и не принято вообще-то…

Уточнив, как найти Таисию Максимчук, компания отправилась в центр села, где в пристройке к конторе администрации была оборудована библиотека. Когда сразу трое взрослых людей, явно прибывших из столицы, появились на пороге этого тесноватого «очага культуры», библиотекарша – среднего роста молодая, миловидная женщина в темно-сером платье и очках – удивленно воззрилась в их сторону. Других посетителей в этот момент в библиотеке не было, поэтому, хоть и не очень охотно, Таисия ответила на вопросы гостей.

По ее словам, с Виталием Лунным, который в Савиновке появился лет десять назад, отношения у нее сложились очень близкие. Началось это с того, что он захотел написать небольшое сюжетное полотно «Сельская библиотека». По его мнению, внешние данные Таисии как нельзя лучше подходили под образ типичного сельского библиотекаря. И он написал эту картину. При этом продавать ее не стал, хотя выставлял на вернисаже в одном из подмосковных городов. Это полотно сразу же привлекло зрительское внимание, и даже нашелся покупатель. Однако Виталий привез его обратно в Савиновку и подарил своей натурщице. В ходе разговора Таисия нехотя призналась, что последние несколько лет их с Виталием отношения стали более чем близкими, и что второй ее ребенок – сын Лунного.

Первого она родила от парня, которого призвали в армию весной две тысячи восьмого года. Они были одноклассниками, встречались чуть ли не с пятого класса. После школы он поступил в техникум, они собирались пожениться. Но из-за драки с двумя пьяными сынками «больших людей» Алешку из техникума исключили и призвали в армию. Было это весной, а в августе того же года он погиб, убитый саакашистами выстрелом в спину. Таисия даже не успела сообщить ему, что он стал отцом. Когда Алешку привезли в солдатском гробу, ей подумалось, что вместе с ним хоронят все то, что она считала счастьем. И теперь в ее жизни счастья больше никогда не будет.

Но потом в селе появился Виталий… Когда разговор зашел о его прошлом, Таисия без особой охоты призналась, что Лунный – уроженец Карелии, но оттуда ему пришлось бежать, спасаясь от тамошнего криминала. Случилось так, что он стал свидетелем ДТП, в ходе которого владелец новенького «Гелендвагена» насмерть сбил переходивших перекресток на зеленый сигнал светофора молодую женщину и ее дочку. Выйдя из машины и увидев, что женщина с девочкой лежат недвижимо и, скорее всего, мертвы, лихач трусливо смылся с места происшествия. Обладая фотографической памятью, Виталий запомнил номер машины и лицо убийцы. Придя в полицию, он сообщил его данные, в том числе и номер лимузина. И только тут выяснилось, что виновник ДТП – главарь местной криминальной группировки, промышляющей браконьерской вырубкой леса.

После того как Лунный на суде дал свидетельские показания, бандиты начали за ним охоту. Вот и пришлось ему срочно уехать в Подмосковье. Уже там он узнал, что главаря от ответственности «отмазали», и он уже вышел из СИЗО на свободу. Но желания мстить у этого подонка не убавилось. Скорее наоборот, окончательно уверовав в свою безнаказанность, он теперь жаждал разделаться с «доносчиком». И разделался бы (Лунному несколько раз на телефон приходили звонки кого-то из подручных главаря с угрозами и обещанием «снять шкуру»), если бы тот сам не нарвался на подмосковный криминал.

К Виталию как-то раз приехали двое граждан на дорогом внедорожнике и спросили, не может ли он написать портрет одного «весьма уважаемого человека»? Виталий согласился, и визитеры повезли его на какую-то очень богатую виллу. Как в дороге пояснили представители заказчика, их шеф – президент крупной консалтинговой фирмы. Вознаграждение Лунному было обещано приличное, поэтому он с ходу приступил к работе. Заказчик, представившийся как Юрий Андреевич, позировал, не отрываясь от своих текущих дел. Он то и дело отвечал на телефонные звонки, кому-то звонил сам, поэтому постоянно находился в движении. Худой и жилистый, он без конца вскакивал на ноги и, бегая по кабинету, который на обозримое время стал художественным салоном, обсуждал какие-то свои и чужие проблемы.

Причем, как не мог не заметить Виталий, многие вопросы, решаемые заказчиком, относились к самым разным сферам и сторонам жизни. С одним Юрий Андреевич толковал о каких-то откатах, с другим – о нежелании какого-то Феди Уральского платить свою долю в общак, с третьим обсуждал вопросы обеспечения братвы толковыми адвокатами. Иногда в кабинете появлялись какие-то ходоки со своими просьбами. Один из них более прочих обратил на себя внимание. Он плакал так, что едва мог говорить. С большим трудом удалось понять, что некие «чумари» потребовали с него дань, а чтобы он был сговорчивее, в заложники взяли его малолетнюю дочь.

«Президент компании» тут же отдал кому-то распоряжение по телефону:

– Коля, меры прими. Чумаря ко мне!

Полчаса спустя в кабинет на коленях вполз верзила с разбитым, распухшим лицом и, стукнув лбом в пол, слезливо заголосил:

– Юрий Андреич, прости! Бес попутал! Больше не повторится – клянусь! Дай шанс исправить! Все, все, что скажешь, сделаю!

– Сделай… – лаконично обронил хозяин кабинета. – Сколько будешь должен – понял?

– Да! Да! Да! – торопливо закивал тот. – Все погашу, все! Из шкуры вылезу вон, но – погашу!

– Это хорошо, что все так понимаешь, а то тебе могут помочь вылезти из шкуры… Свободен! – Хозяин кабинета указал пальцем на дверь.

Продолжая кланяться, верзила, пятясь, быстро ретировался. Молча подойдя к Виталию и некоторое время понаблюдав за его работой, заказчик издал одобрительное «Угу!», – и негромко произнес:

– Я надеюсь, вы понимаете, что не все здесь увиденное и услышанное для посторонних ушей?

– Я – работаю. Ничего не вижу и не слышу… – не отрываясь от мольберта, ответил Лунный.

– Это хорошо. Но, как мне кажется, вас что-то угнетает. Это не связано с моим заказом?

И тут у Лунного мелькнула шальная мысль: а что, если взять и рассказать?

– Нет, Юрий Андреевич, это связано с моими личными проблемами… – вздохнул он.

Виталий поведал о том, что с ним произошло в родных краях. Присочинил лишь, что погибшая якобы была его тайной «присухой» (хотя на самом деле он видел ее впервые, в момент ДТП). Молча выслушав его повествование, хозяин кабинета кому-то позвонил и приказал:

– Леха, с Козырем перетри насчет наездов на живописца. Эти умники пусть не вздумают беспределить на нашей территории!

Прошло около часа. Заказчик продолжал принимать посетителей, чьи-то звонки, по каким-то вопросам кому-то звонил сам… После одного из поступивших звонков он, как о чем-то обыденном, небрежно известил Лунного:

– Все, тема закрыта…

И в самом деле, Виталию больше никто не звонил. После того заказа он писал портреты еще нескольких «тузов» (то ли бизнеса, то ли замаскированного под бизнес криминала), за что получал неплохие деньги.

– А что же он не купил себе нормальной машины, а продолжал ездить на дряхленьком «Москвичке»? – недоуменно поинтересовался Крячко.

Вздохнув, Таисия пояснила, что Виталий все заработанные деньги тратил на детские дома и помощь обездоленным семьям с детьми. По ее словам, Лунный и сам был детдомовским. Поэтому деньги у него не залеживались, сразу уходили по каким-то конкретным адресам. Жил он очень скромно – по-спартански, питался большей частью тем, что выращивал на своем огороде. Когда заболел ребенок у одной небогатой семьи, потребовалось почти полмиллиона на лечение. Узнав об этом, Виталий в срочном порядке написал две картины, продал их за большие деньги и оплатил лечение ребенка…

Он и с первой-то женой отчасти разошелся именно из-за этого. Вернее, она сама от него ушла. Как однажды Таисии рассказал Лунный (он лишь ей рассказывал о себе и своей прошлой жизни), супругу в нем раздражало постоянное «растранжиривание» заработанного. Она считала его помощь детдомам и отдельным людям пустой, никчемной тратой денег, поскольку ей хотелось иметь новую мебель, машину, хорошую шубу… Раздражала ее и постоянная тяга Виталия к одиночеству. Детей у них не было, поэтому они и расстались легко, без скандалов и дележа имущества – он оставил ей все, что было, и ушел с одним чемоданом.

– Так у него что же, вообще-вообще никого нет? – стиснув руки, сочувственно спросила Мария.

– Он даже не знает, кто его мать, как ее фамилия, – с печалью в голосе ответила Таисия. – Его нашли на крыльце районной больницы в тоненьком стареньком одеяльце. А уже была поздняя осень. Крыльцо ледяное… Если бы не бродячие собаки, он бы умер от переохлаждения.

– Собаки?! – разом спросили Лев и Станислав.

Таисия чуть развела руками, подтвердив, что жизнь Виталию и в самом деле спасли бродячие псы. Ребенку, подброшенному на крыльцо больницы, было от роду день-два – считай, только что на свет появился. Но он все равно лежал молча, не хныкал – уже тогда давал себя знать его характер. И тут вдруг откуда-то появилось несколько здоровенных бесхозных барбосов. Видимо, когда они пробегали мимо, их что-то остановило. Остановившись перед крыльцом, псы подняли громкий лай. Дежурная медсестра решила узнать, что там такое, и вышла проверить. Глянула и обомлела: перед ней на ледяных досках крыльца лежал ребенок. Ночь была лунная, поэтому врачи и дали ему фамилию – Лунный. А Виталием назвали потому, что Виталис по латыни – «жизненный».

– Его никто не усыновлял? – поинтересовался Гуров.

– Нет, он очень часто болел. Видимо, все же крепко застудился, пока лежал на ледяном больничном крыльце.

По мнению Таисии, именно болезни малыша помешали ему найти себе семью – многие ли из усыновителей рискнут взять болезненного ребенка? И не потому, что это доставляет много хлопот. Нет! Просто люди опасались, что если он, не дай бог, умрет, то усыновителям потом будет очень трудно доказать, что никакой их вины в этом нет. А другого ребенка им тогда могут не дать вовсе. Но он выжил, несмотря ни на что. Постепенно, когда уже ходил в школу, подрос, окреп. Но к той поре он уже и сам не желал быть усыновленным. Он уже тогда по своему характеру был волк-одиночка. Нравы в детдоме далеко не тепличные, Виталию часто приходилось драться и со сверстниками, и с теми, кто постарше. Но даже если противник оказывался сильнее и Лунный был бит, он никогда не плакал и не бегал жаловаться. Снова шел в бой и, невзирая на синяки и ссадины, заставлял своего недруга позорно бежать.

Когда Лунный служил в армии, то попал в Афганистан, в мотострелки. В то время уже началась горбачевская перестройка, и близился вывод наших войск. Но до самого дембеля ему довелось повоевать немало – он все два года участвовал в боях с душманами, несколько раз был ранен. Поэтому тема Афганистана тоже нашла свое место на его полотнах. Однажды Таисия зашла к нему в гости и увидела большую картину с афганским сюжетом. Это было что-то невероятное… Только лишь взглянув, она тут же ощутила всем своим существом, что такое афганская война. На нее из неведомых афганских далей словно пахнуло пороховым дымом, полынью, пустынной пылью, сумасшедшим солнечным жаром…

– А где эта картина сейчас? – спросил Крячко.

– В районном объединении воинов-интернационалистов. Наши местные «афганцы» узнали про его полотно и приехали посмотреть. И знаете – это я видела сама: стоят перед картиной взрослые мужики, а у них на глазах слезы… Потом спросили его, мол, скажи, сколько стоит – мы купим. Но он им ее так подарил, сказал, что со своих денег не берет.

– А он, как бывший «афганец», в их объединении не состоял? – поинтересовался Гуров.

– Ну, он же вековечный одиночка… – покачала головой Таисия. – Правда, потом, после того как подарил картину, иногда к ним наезжал.

– А что на ней было изображено? – негромко спросила Мария.

– Бой, схватка с душманами. На переднем плане лежит смертельно раненный мальчишка-срочник. Он смотрит в небо, но, глядя на его лицо, сразу понимаешь, как ему хочется жить, как он хочет напоследок увидеть маму… – Таисия тягостно вздохнула.

Виталий ей рассказывал, что до Афгана он рисовал весьма посредственно. Он считал, что талант в нем пробудился после третьего, самого тяжелого, ранения. Лунный не помнил, что с ним было и где он был, когда его накрыло залпом душманского миномета. Никаких «световых туннелей» не запомнил – ничего. Была лишь одна чернота, непроглядная темень, полное небытие. А когда очнулся, увидел лежащий рядом с ним на тумбочке карандаш и листы бумаги – все это оставил кто-то из выписавшихся раненых. И ему вдруг очень захотелось нарисовать все то, что он видит в окно. Кое-как приподнявшись, он взял с тумбочки бумагу, карандаш и нарисовал. Все, кто был рядом, от удивления впали в ступор – как здорово у него получается. Вот так, был уверен Лунный, он и стал художником…

На вопрос Станислава, осматривала ли Таисия тело Виталия в гробу после того, как его привезли из центральной райбольницы, находила ли она следы вскрытия, женщина лишь беспомощно развела руками:

– Нет, это было выше моих сил. Ну, так районные врачи же дали свое заключение? В бумаге было написано, что смерть наступила из-за остановки сердца.

Немного поколебавшись, она призналась, что ей и поныне чудится, будто Виталий хоть и умер, но все равно каким-то чудом до сих пор жив.

– Понимаю, что это не так, что его нет, а услышу где-то за окном чьи-то шаги, и – сердце аж заходится: он идет!

– М-да-а-а… – Крячко ущипнул себя за мочку уха. – Все же напрасно вы его не осмотрели… А что, если его не вскрывали? И если он выглядел спящим, то с похоронами стоило бы и повременить…

Слушая его, Таисия вдруг побледнела, ее глаза расширились, и она, покачнувшись, едва не упала на пол. Опера вовремя успели подскочить к ней с обеих сторон и подхватить под руки, после чего осторожно усадили на диван. Прижав руки к груди, Таисия, покачала головой:

– Вы подозреваете, что его могли похоронить живым? О боже!.. Вообще-то я и сама не раз об этом думала! Но гнала эти мысли прочь, вроде того, пустая бабская блажь. А сейчас вот вдруг осознала: а ведь он и в самом деле был жив! Господи! Почему я им поверила? Почему их не остановила?!

– «Их» – кого вы имеете в виду? – уточнил Гуров.

– Местное начальство. Когда Виталия отвезли на медэкспертизу, наш староста Степаныч – мужик он тут авторитетный, конкретный – сразу всей деревне объявил: завтра Витальку привезут, завтра же его и похороним. Я хотела вмешаться, но… Кто я Виталию? Встречались мы с ним тайком – он не хотел огласки. И что бы я сказала? Мне кажется, что он жив? Ну, покрутили бы пальцем у виска… А его и в самом деле похоронили живым – это я теперь точно поняла. Скажите, это ведь правда, что те, кого похоронили живыми, в гробу переворачиваются, чтобы надавить спиной на крышку гроба и попробовать выбраться?

Приятели молча переглянулись, и каждый в глазах другого прочитал: «Вот, надо же было затронуть эту тему! И что теперь делать?!! Как бы от переживаний рассудком не повредилась…»

Словно подтверждая их мысли, Таисия чуть слышно произнесла:

– Я же теперь жить не смогу!.. Я с ума сойду, думая о том, что Виталю могли похоронить живым. О боже! Слушайте… Вы же в полиции работаете? Вы мне не поможете получить разрешение на то, чтобы… Ну, как это называется? Ну, когда умершего выкапывают?

– Вам нужно разрешение на эксгумацию его тела? – понимающе переспросил Лев.

– Да, да! Именно так! Вы поможете?

– Таисия Николаевна, – покачал головой Стас, – а для чего вам это нужно? Ведь в любом случае он… не жив. Что вам это даст?

Чуть раскачиваясь из стороны в сторону, женщина сбивчиво пояснила, что все она понимает, но ее невыносимо гнетет и мучает вопрос: был ли он жив в момент погребения? Если не был, то она закажет в церкви большой молебен и будет дальше жить спокойно, с облегченной душой. А если нет… Да, разумеется, для нее это станет страшным ударом. Но она хотя бы перестанет терзаться неизвестностью.

– От кого-то я слышала такое выражение: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Для меня лучше будет пережить этот ужас, отплакать, откричать… Но это в любом случае будет означать конец неизвестности. Вы поможете? – жалобно спросила Таисия.

– Да, мы поможем! – твердо пообещал Лев, проигнорировав запредельно недоуменный взгляд Станислава (зачем обещаешь невыполнимое?!!). – И пара последних вопросов. Если у вас с ним родился общий ребенок, почему вы не жили вместе? За день, за два до того, как он умер, вы не припомните, к нему кто-то приходил?

Таисия пояснила, что несколько раз предлагала Виталию переехать к ней – у нее и дом побольше, и быт получше налажен. Но причина его нежелания была все та же: он был и хотел остаться одиночкой, так как с юности привык жить один. Ну, а она, уловив в Лунном такие черты, как нелюдимость и склонность к полному одиночеству, даже забеременев, старалась их отношения не афишировать. И даже родив, никому не сказала, кто отец ребенка. Хотя, если по совести, это было своего рода «секретом Полишинеля» – вся деревня и так знала, от кого она родила второго.

– Знаете, мне хватало и того, что мы с ним время от времени встречались. Мне не надо было просить его о помощи – он сам как будто чувствовал, когда мне нужны были деньги. Кстати, на первого моего сына Ванюшку он всегда давал денег, как своему родному. И игрушки ему покупал, и к школе помог собраться… А что касается посторонних, кто мог побывать у Виталия перед тем, как его не стало, то я, к сожалению, те два дня постоянно была в бегах. То работа, то Ванюшка сильно ушибся, сидела с ним… Хотя да, я слышала, что к нему кто-то приходил… Знаете, если вас это интересует, я обязательно всех в деревне расспрошу – вдруг кто-то это вспомнит? Только, пожалуйста, не забудьте о моей просьбе…

Оставив ей визитку, компания отправилась в Проклово. И даже когда Савиновка осталась далеко позади, в машине продолжался еще там начатый разговор. Крячко, лишь только сев в свое авто, с упреком спросил у Льва:

– Лева, ну, зачем ты пообещал этой бедолаге эксгумацию? Ты же сам знаешь, какие с этим осложнения! А она теперь будет надеяться…

– А я пообещал не с пустого… У меня появилось подозрение, что Лунного могли отравить, тем более что есть кому его ненавидеть и желать ему смерти. Поэтому в Проклове сейчас надо будет встретиться с медиками и выяснить результаты вскрытия. Если только оно проводилось. Заодно пообщаемся нашими здешними коллегами. Ну, и в музее, понятное дело, побываем… – с улыбкой взглянул он на Марию, задумчиво смотревшую в окно.

– То есть ты решил взяться за это дело… – В голосе Стаса звучали нотки упрека и некоторого разочарования.

– Да, скорее всего… – уверенно кивнул Гуров. – Правда, не знаю, как на это посмотрит Петро. Но, на мой взгляд, эксгумировать Лунного нужно обязательно – пусть его происследует Дроздов. И если в его останках обнаружится яд, какой-нибудь токсин, то тогда надо будет возбуждать уголовное дело по статье «Умышленное убийство».

Пожав плечами, Станислав издал неопределенное «Хм-м-м-м…», после чего с сомнением в голосе спросил:

– А ты уверен, что через три года в останках Лунного еще хоть что-то можно найти? Я понимаю, что неорганические яды, типа соединений ртути и мышьяка, выявить можно и через тридцать, и через триста лет. Но если его отравили чем-то типа опиатов? Они за три года в трупе сохранятся?

– Знаешь, хороший эксперт сможет выявить все, что угодно, – убежденно парировал Гуров. – Помнишь, был случай, когда отравили банкира Отпорова? Прошло два года, как его похоронили, а наша лаборатория все равно смогла установить наличие следов ядовитого подвида гриба паутинника. И его жена с любовником сели как организаторы и исполнители убийства. Посмотрим! Мне кажется, тут тоже что-то должно нарисоваться.

Он повернул голову к Марии и спросил:

– Наверное, уже жалеешь, что поехала с нами? Да, в нашем деле оптимистичная информация бывает редко. Чаще – сплошной негатив…

– Нет, не жалею… – На лице Строевой промелькнула слабая тень улыбки. – Даже наоборот, почувствовала себя причастной к реальной жизни, ко всем ее сторонам. Да, и к грустным в том числе. Наверное, надо почаще ездить в провинцию и знакомиться с жизнью тех, кто там проживает постоянно. Я только сейчас ощутила, как далеко все это от нашей, я бы так назвала, «пластмассовой» столичной жизни. Здесь если любят – так любят, если ненавидят – так ненавидят. Я только сейчас вдруг уловила, какой должна быть моя героиня в нашей новой постановке. Я долго искала ее образ и никак не могла найти. А тут – вот он, готовый, как бы созданный для сцены: простая сельская библиотекарша Таисия, пережившая две жизненные драмы, потерявшая двух любимых мужчин…

«Мерседес» Станислава проворно мчался по растресканному асфальту третьеразрядной внутрирайонной трассы. Мимо проносились пруды и озерца, над которыми кружились какие-то птахи наподобие луговых чаек. Уже покрывшиеся густой зеленью перелески колыхались под порывами ветра. По виднеющейся в отдалении железной дороге длинной зеленой гусеницей катил поезд… Еще минут через десять пути впереди показались ряды пятиэтажек. Взглянув через салонное зеркало заднего вида на Марию, Крячко поинтересовался:

– Ну, и куда мы для начала двинемся? Я бы поехал к эскулапам… Или в музей?

– Да нет, едем к лекарям… Где тут центральная райбольница? – Гуров сунул руку в карман, но Мария его опередила:

– Уже ищу… – пошарила она в своем смартфоне. – Вот, улица Сосновая, если смотреть по интернет-карте – больница где-то в самом ее конце. Нам сейчас нужно ехать прямо, потом на улице Клары Цеткин свернуть вправо, затем снова влево, на Сосновую.

– Оч-чень хорошо! – прокомментировал Станислав, огибая маршрутный автобус, остановившийся у павильона автобусной остановки для высадки и посадки пассажиров.

Главврач райбольницы визиту оперов очень удивился и даже несколько был им встревожен. Он внимательно выслушал нежданных гостей, которых с какой-то стати заинтересовали обстоятельства кончины и погребения жителя заурядной деревни, пусть даже он и самодеятельный художник. Нет, в самом деле! Тут, случается, такие люди прощаются с этим миром!.. О-о-о! И крупные бизнесмены, и чиновники, и (что уж там лицемерить?!) крупные представители криминального мира… Их смерть – это да, это событие! А десятки и сотни кончин рядового сословия – это всего лишь заурядная, скучная статистика…

Но тем не менее он старательно ответил на вопросы визитеров, хотя и несколько пространно, с некоторым даже пафосом. По его словам, сам он не в состоянии чисто физически контролировать патологоанатомическое освидетельствование каждого усопшего. Их в иные дни (преимущественно после праздников) везут по несколько человек. А специалистов такого профиля – поди поищи! А три года назад, когда умер тот савиновский художник, здесь и вовсе работал выпивоха и бездельник. Он мог по несколько дней вообще не появляться на работе. А потом, когда все-таки выходил, проводил вскрытия «ускоренно-групповым» методом. Это означало, что он лишь формально осматривал тела и, якобы проведя вскрытие, писал «потолочные» заключения. Поэтому не редкостью было такое, что погибший в ДТП оказывался умершим от цирроза печени, а жертва падения с высоты – скончавшимся от рака легкого.

– В прошлом году мое терпение лопнуло, и я его с треском выставил с работы. Благо удалось найти другого специалиста. Поэтому дать гарантии на сто процентов, что художник из Савиновки был вскрыт, я никак не могу. Может быть, его и в самом деле не вскрыли. Может быть! Не исключаю… – сокрушенно развел руками главврач.

Опера вышли из административного корпуса крайне раздосадованными и раздраженными. Так или иначе, но их худшие предположения подтверждались. Мария, которая осталась сидеть в машине, по их виду сразу поняла, что результаты визита далеки от того, какой они ожидали. Узнав о том, что ситуация с уточнением факта смерти Лунного осталась неопределенной, она тоже не на шутку огорчилась и чуть слышно произнесла:

– Выходит, его и в самом деле могли похоронить живым?

– Чисто теоретически! – попытался успокоить ее Гуров. – Реально это было и остается под большим вопросом!

– Лева, я все это понимаю… – На лице Марии промелькнула грустная улыбка. – Но душа у меня все равно не на месте. Она словно попала в какие-то тиски и не может из них вырваться. Теперь я тоже буду настаивать на том же, на чем настаивала и Таисия: вскрыть могилу и проверить, отчего и как умер Виталий Лунный. Хорошо? Если получится так, что Петр Орлов будет против, скажи, что я тоже на этом настаиваю. Если, конечно, мое мнение для него что-то значит…

– Твое мнение?.. – многозначительно хохотнул Крячко. – Да твое мнение для него значит намного больше, чем мнение нас обоих с Левой. Честно, честно! Так что я тоже это предложение поддерживаю. И считаю, что нужно выполнить эту процедуру не позже чем завтра. Вот так! А то, может быть, и сегодня…

Следующий свой визит они нанесли в Прокловский райотдел. Здесь тоже были несколько ошарашены прибытием представителей главка. Из-за этого здание райотдела на какое-то время превратилось в разбуженный улей. Из кабинета в кабинет потянулись слухи и слушки. Всяк на свой лад интерпретировал то, ради чего к ним приехали «столичные шишки». Из разговора с начальником ОВД – моложавым, чернявым подполковником опера узнали, что здесь вообще не в курсе дела, что творилось и творится в Савиновке. Общий смысл сказанного подполковником сводился к одному: ну, есть же там участковый, ну вот, к нему и все вопросы. Хотя… Тот участковый, что работал три года назад, давно уже уволился и уехал в другие места. А тот, что работает сейчас, – совсем зеленый пацан, который едва смог изучить свою подведомственную территорию. Да и то, скорее всего, не до конца.

– Поверьте, рад был бы вам помочь, но… Даже не знаю чем! – огорченно развел руками подполковник. – Но обещаю, что этот вопрос обязательно возьму на заметку, и если мне что-то удастся выяснить, сразу же вам сообщу.

Оставив и ему свои визитки, опера и Мария отправились в местный музей краеведения. Немного попетляв по улицам, они остановились в старой части города у двухэтажного особняка старинной постройки с табличкой на стене, извещавшей о том, что когда-то это был дом купца второй гильдии Никифора Хомячкина. Здание музея располагалось в центре заброшенного парка и поэтому со всех сторон было окружено зеленой стеной разросшихся кленов. И хотя за этот день всевозможных «сюрпризов» выпало уже немало, здесь их тоже ждало нечто неожиданное. Когда они, подрулив к парадному входу, вышли из машины и направились к массивной дубовой двери, сработанной мастерами еще позапрошлого века, им навстречу опрометью вылетела женщина, которая трясущимися руками начала запирать ее на замок.

– Ну вот! А мы хотели посмотреть, что тут у вас интересного… – со значением в голосе проговорил Станислав.

– Простите, но мне сейчас не до этого! – нервно поворачивая ключ в замке, ответила женщина. – Я только что обнаружила крупную кражу! Вы представляете, какое у нас ЧП?! Я уже вызвала полицию. Так что сегодня, уж извините, никаких экскурсий! Господи, господи! Что за несчастье?!!

Опера переглянулись между собой, начиная смутно догадываться, что именно было похищено.

– Обалдеть, какой «прикол»! – доставая из кармана служебное удостоверение, вздохнул Крячко. – Ну, вообще-то мы тоже из полиции! Главное управление угрозыска: полковник Крячко, полковник Гуров.

– И вы тоже из полиции? – с сомнением в голосе спросила женщина, окинув взглядом Марию, которая тоже вышла из машины.

– Нет, это прима московской сцены Мария Строева… – деловито пояснил Стас.

Глаза только что безутешно стенавшей женщины изумленно расширились, на лице появилась растерянно-радостная улыбка, и она с каким-то даже благоговением воскликнула:

– Вы – Мария Строева?! Боже! Мне ведь никто не поверит, если скажу, что у нас побывала сама Мария Строева! Здравствуйте, добро пожаловать! Я – директор музея Ворчунова Анна Романовна. Господи, какая приятная неожиданность… Мария Леонидовна, а мы могли бы с вами сфотографироваться? Этот снимок, поверьте, стал бы одним из самых популярных экспонатов нашего музея!

Судя по всему, ее настолько ошеломил визит актрисы Строевой, что она мгновенно забыла обо всех горестях и печалях в связи с произошедшей кражей.

– Хорошо, я согласна! – улыбнувшись, кивнула Мария.

Они с директоршей встали рядом на фоне большого куста жимолости, и Гуров, взяв планшет Ворчуновой, сделал несколько кадров.

– Мария Леонидовна, – не на шутку расходилась директор музея, – а я могла бы вас попросить сделать запись в книге почетных посетителей? У нас там уже есть космонавт Веселовский, хоккеист Таранов. И… Если вы, конечно, согласитесь, то мы будем иметь счастье видеть и ваш автограф.

– Разумеется, я сделаю запись… Только для этого нам сначала надо бы войти внутрь… – Мария снова улыбнулась и, чуть пожав плечами, указала на входную дверь.

– Ну, конечно, конечно! – Ворчунова, как видно, уже напрочь забыв о похищенной картине, открыла замок и распахнула дверь настежь. – Сегодня у нас выходной, но я так рада, что пришла сюда, иначе мы бы разминулись.

Все вместе они вошли в просторный вестибюль, где стояло несколько просторных шкафов-витрин, в которых экспонировались изделия здешних предприятий и творения местных умельцев по гончарной и кузнечной части, а также резчиков по дереву. Окинув взглядом деревянные скульптурки и расписные глиняные горшки, Мария оценила их однозначным:

– Великолепно!

Достав из сумочки авторучку, в толстой книге с красными массивными обложками, которую директорша музея достала из стеклянного, запертого на ключ шкафа, на свободной странице она вывела своим аккуратным, красивым почерком: «Мои наилучшие пожелания городу Проклово, всем жителям этого замечательного района, а также хранителю исторической памяти этой земли – Прокловскому музею краеведения и его руководителю – Ворчуновой Анне Романовне. Всем здоровья, удачи и новых творческих побед! Мария Строева».

Заглянув на предыдущие страницы, где были записи космонавта и хоккеиста, она с улыбкой просмотрела пожелания своих предшественников и, одобрительно кивнув, повернулась к Ворчуновой:

– Ну, вот, как бы все… Я длинно писать не умею…

– Огромное вам спасибо, все сказано замечательно! – восхитилась директор музея. – Я вам очень благодарна, что вы нашли возможность к нам заглянуть. Вы знаете, когда я обнаружила, что картины нет, то со мной чуть не приключился инфаркт. А вот вы появились, и сразу отпустило… Кстати, а вы ведь тоже, я так поняла, люди в своих кругах известные и уважаемые? – вопросительно взглянула она на Гурова и Крячко.

– Спрашиваете! – Стас привольно расправил плечи и воодушевленно заговорил с восторженным пиететом: – Да Лев Иванович, можно сказать, живая легенда угрозыска. Для него нет дел, которые он не мог бы раскрыть!

– Станислав Васильевич как всегда скро-о-мничает… – с веселой мстительностью посмотрел на Стаса Лев и продолжил: – Все норовит остаться в тени… А ведь большая часть того, что мне удалось сделать, принадлежит ему! Ему, нашему несравненному оперу, в сравнении с которым и Шерлок Холмс, и Мегрэ – слабаки и дилетанты. Так что, если говорить о легендах, то это еще вопрос – кто из нас в большей степени заслуживает такой оценки…

– Как здорово! – восхитилась Ворчунова, даже не заметив этой пикировки. – Тогда очень бы просила и вас обоих тоже оставить свои автографы.

Стас, край, как не любивший сочиняловщины, с неохотой взял со стола авторучку и несколько коряво вывел на толстой муаровой бумаге: «Счастлив увидеть Проклово. Полковник Станислав Крячко». Закончив писать, он, с многозначительной усмешкой подмигнув, протянул авторучку Гурову, как бы говоря: ну, давай, давай, покажи свой сочинительский талант! С невозмутимым видом тот спокойно написал: «Восхищен. Полковник Гуров». Положив авторучку, он вежливо обратился к Анне Романовне:

– А вы не могли бы рассказать нам о пропавшем полотне и обстоятельствах его похищения?

Кивнув, та посетовала, что пропало одно из самых выдающихся полотен местного самодеятельного живописца Виталия Лунного – «Портрет Вечности». Вместе с тремя другими полотнами оно досталось музею по завещанию автора. И, что интересно, очень скоро эти картины стали, можно сказать, гвоздем всей здешней музейной экспозиции. Если ранее, как это часто бывает в провинциальных музеях, за день здесь появлялось не более десятка человек, то с некоторых пор местные жители стали ходить сюда, что называется, косяками.

– На картины Лунного иные готовы были смотреть часами. И, разумеется, больше всего зрителей было у «Портрета Вечности»… – сокрушенно вздохнула она. – Но потом по ряду причин нам пришлось это полотно убрать в запасник. Как-то сюда пришла взглянуть на работы Лунного супруга главы нашего района Виктора Николаевича Ляжина. Она частный предприниматель, у нее своя небольшая дизайнерская студия. И вот ей в момент просмотра картины вдруг стало плохо, и она упала в обморок. Пришлось даже вызывать «Скорую»…

Как далее рассказала Ворчунова, глава района был крайне раздражен случившимся и приказал все картины Лунного из экспозиции убрать. Музейщикам еле удалось отстоять оставшиеся три полотна. С той поры «Портрет Вечности» находился в чулане с другими, временно невостребованными экспонатами. Теперь увидеть эту картину желающие могли, лишь попросив директоршу открыть запасник. И такое, надо сказать, случалось не так уж и редко. Что интересно, «Портрет Вечности» и в дальнейшем не раз являл свои необычные свойства. Внезапно бросил пить и стал ярым трезвенником всем известный местный «синяк» Бутылек. И только после этого многие горожане с удивлением вдруг узнали, что его фамилия – Толстой и что он в самом деле каким-то боком приходится родственником великому писателю.

Было два случая, когда пришедшие взглянуть на полотно занудливые меланхолики ушли из музея оптимистичными сангвиниками. Кто-то вдруг нашел в себе дар перевоплощения и стал актером местного драмтеатра. Но были и случаи иного рода. Посетив краеведческий музей, вскоре покончил с собой замначальника районной полиции. Он застрелился из табельного пистолета, оставив записку: «Так будет справедливо!» И только тут все вспомнили, как одно время ходили глухие слухи, будто он сотворил нечто крайне нехорошее, а вместо себя отправил за решетку на десять лет ни в чем не повинного парня. Отбыв всего три года, тот погиб при невыясненных обстоятельствах… Вполне возможно, картина каким-то неведомым образом пробудила в полицейском начальнике крепко спавшую совесть, и он, не выдержав ее угрызений, решил свести счеты с жизнью.

После этой истории число рвущихся увидеть картину резко сократилось. Особенно из числа должностных лиц. А уж когда жена главы после того случая с обмороком без видимых причин вдруг подала на развод и уехала из города, желающих полицезреть «Портрет Вечности» стало совсем мало. И вот теперь это полотно исчезло. Просто исчезло, словно растворилось в воздухе. Замки на обоих экспозиционных залах взломаны не были, сигнализация на входе исправна, и тем не менее картины – как не бывало…

– Вы знаете, я это как будто предчувствовала! – проводив гостей к запаснику, рассказывала Ворчунова. – Утром проснулась, а душа не на месте. Вот кажется мне, что здесь что-то нехорошее произошло, и все тут! Ну, я это списала на свою чисто бабскую мнительность. Что, думаю, зря колготиться? Но оно из головы никак не идет и не идет! За что ни возьмусь – все из рук валится. Решила: дай схожу. И вот – на тебе! Картины нет! Я сначала осмотрела все экспозиции, все редкости – там никаких проблем. Все цело, все на месте! Уж собралась домой идти, и тут мне в голову стукнуло – дай-ка гляну в запаснике! Зашла, и… Чуть сердце не остановилось. Вот, смотрите! Замок без следов взлома, все решетки, все двери целы. А картины нет! – открыв дверь запасника, всплеснула она руками.

– Хорошо, мы сейчас здесь посмотрим, что да как, а вы, Анна Романовна, пока, как говорится, суд да дело, покажите Марии Леонидовне оставшиеся картины Лунного. Хорошо?

– Да, конечно, конечно! – закивала та. – Идемте, Мария Леонидовна! Уверяю – равнодушной они вас не оставят!

О чем-то негромко беседуя, дамы отправились в соседний зал, а опера, принеся из машины «дежурный чемоданчик» Стаса, приступили к обычной сыщицкой рутине. Они осмотрели через специальное компактное электронно-оптическое устройство врезной замок двери запасника и почти сразу же обнаружили следы отмычки. Это означало, что здесь поработал опытный вор со стажем. Но как он мог проникнуть в помещение? Стас предположил, что вор перед закрытием пришел в здание как обычный посетитель, спрятался, а ночью забрался в запасник и унес оттуда картину.

Однако Гуров с этой версией не согласился. Если вор пришел как посетитель, то куда он мог спрятаться в этом не самом просторном здании? К тому же, рассказывая о системе охраны музея, Ворчунова сообщила, что перед уходом с работы его работники тщательно осматривают каждый уголок. Закончив с этой мимолетной дискуссией, напарники продолжили поиски, и очень скоро это дало свои результаты. Найдя в конце коридора еще одну наглухо закрытую комнату, они проверили и ее замок. Его тоже кто-то вскрывал отмычкой. Открыв замок предоставленным им ключом, опера вошли в это явно подсобное помещение и среди кучи старых стульев, столов, шкафов обнаружили спрятанную под хламом раму картины. По всему было видно, что находится она здесь максимум сутки. Кто-то снял с нее полотно, поскольку с рамой его вынести, скорее всего, было бы невозможно. Осмотрев помещение, в дальнем углу под грудой ломаной мебели они нашли пролом в полу, ведущий на первый этаж.

А спустившись этажом ниже, в чуланчике с метлами, швабрами и лопатами нашли еще один пролом, ведущий в подвал под зданием. Опера вышли на улицу и, разыскав дверь подвала, убедились в том, что она заперта снаружи большущим навесным замком. Сразу же появилось предположение, что где-то сбоку должен быть какой-то потайной лаз. Но где? В этот момент на улицу вышли Мария и Ворчунова. Узнав о предварительных результатах поиска пропажи, директорша лишь горестно вздохнула и открыла вход в темный замусоренный подпол.

– Мы уже давно планируем очистить и обустроить этот подвал, чтобы сдать его в аренду какому-нибудь предпринимателю под кафе или бистро, – чуть смущаясь, пояснила она. – Тут в чем суть проблемы? Здание музея ветхое, ему нужен хотя бы косметический ремонт. Районные власти денег не дают, а нам самим где их взять? Кроме того, в помещении кафе можно было бы выставлять некоторые наши экспонаты. Глядишь, после этого кто-то из посетителей и захотел бы посмотреть основную экспозицию… Ну а что делать? У меня вахтеры и уборщицы работают чуть ли не на голом энтузиазме…

Подсвечивая фонариком, Лев и Стас спустились вниз и всего в нескольких метрах от входа увидели зияющую дыру в кирпичной кладке стены подвала, свежую кучу земли и куски битого кирпича на полу под этой норой. Судя по диаметру норы, по ней в подвал запросто мог пробраться взрослый мужчина среднего телосложения. Сориентировавшись на местности, Гуров попросил:

– Стас, дойди до кустов в той стороне, – указал он на стену подвала. – Думается мне, начало норы должно быть там.

– Добро! – кивнул тот и вышел наружу.

Вскоре из норы донесся его приглушенный голос:

– Лева, тут действительно начало норы. Натоптано здорово, собака след возьмет наверняка!

Тоже поднявшись наверх, Гуров прошел к кустам и увидел зев вырытого в земле вертикального лаза, ведущего вниз, в который уже спустился Стаснислав.

– Ну и что там? – поинтересовался он, наклонившись над лазом.

– В сторону здания ведет горизонтальный штрек. Так что вывод очевиден: вор по лазу проник в подвал, проломил уже гниловатый пол, и… Ну, остальное понятно! – Поднявшись на руках, Стас выбрался из лаза.

– Но только здесь нужно учесть то, что, скорее всего, этот вор хорошо знает здание музея! Можно сказать наверняка, что в недалеком прошлом он кем-то здесь работал.

– Слушай, Лева! Надо с местных «проставу» стребовать – мы за них уже половину расследования провели! – смеясь, отметил Крячко.

Они вернулись к парадному входу и увидели перед музеем белую «десятку» с «люстрой» на крыше. Глядя на машину коллег, Стас саркастично заметил:

– Да-а-а-а… Не прошло и полгода!

Подойдя ближе, опера сразу же поняли: между прибывшими полицейскими и директором музея разговор идет какой-то излишне напряженный, даже нервный. Прибывших было трое – капитан лет тридцати, совсем еще молодой лейтенант и сержант средних лет. Скорее всего, шофер. И если лейтенант с сержантом стояли молча, явно чувствуя себя не в своей тарелке, то капитан, судя по его размашистым жестам, ощущал себя неким «хозяином положения». На его худом носастом лице было, можно сказать, написано упоение своей «самостью». При этом и Мария, и Ворчунова выглядели несколько растерянными.

– Лева, нутром чую: этот капитанчик – чмо, каких поискать! – чуть слышно констатировал Станислав.

– Похоже на то… – усмехнулся Гуров.

Услышав их голоса и звук шагов, все разом обернулись в их сторону. И если во взгляде «фитиля»-капитана с замашками заносчивого фанфарона читалась высокомерная спесь, ощущение службистского всемогущества, то его спутники, судя по всему, этих настроений не разделяли. Во взгляде Марии горело возмущение, а вот на лице директорши музея были написаны растерянность и даже испуг. Стискивая руки, она умоляюще посмотрела на оперов. Подойдя поближе, Лев невозмутимо поинтересовался:

– Что здесь происходит?

– Кто такие?! Ваши документики! Ж-живо! – развернувшись к нему и выпятив грудь, «с понтами» потребовал капитан, в какой-то мере спародировав Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке».

– Документики? Пожалуйста… – Гуров не спеша достал из кармана удостоверение и, развернув, показал всем троим. – Для особо неграмотных поясню устно: мы оперативные сотрудники Главного федерального управления уголовного розыска, полковник Гуров и полковник Крячко. Еще вопросы есть? Вопросов нет. Отлично! Так, капитан, показывай свой документ.

Тот нехотя достал свою «ксиву» и нервно развернул ее перед операми.

– Ефашкин Ревмир Андреевич… – вслух прочел Станислав и тут же повторил недавний вопрос Льва: – Так что же здесь, будьте добры сказать, происходит?

– Мною проводятся следственные действия по факту кражи из музея ценной картины! – уже без прежнего апломба объявил несколько «сдувшийся» капитан. – Сколько она может стоить? – голодным удавом воззрился он на окончательно сникшую директоршу.

– Ну, я не знаю… Возможно, тысяч двести рублей… – чуть слышно выдавила та.

– Вот! – с хищным ликованием воздел вверх указательный палец капитан.

– Что – «вот»? – пренебрежительно усмехнулся Крячко.

– Учитывая стоимость полотна и отсутствие следов взлома, я включил данную гражданку в круг подозреваемых! Картину украла она сама, а нам позвонила, чтобы пустить следствие по ложному следу!

– Похоже, господин капитан, с вашей головой не все в порядке! – отчеканила Мария, смерив его убийственным взглядом.

– Ты в самом деле дурак или только притворяешься? – прищурился Станислав, в упор рассматривая Ефашкина.

Побагровев, тот что-то хотел выдать в ответ, но его перебила Ворчунова. С лицом, искаженным обидой и горечью, утирая ладонью обильно побежавшие слезы, она гневно выпалила:

– Как вам не стыдно! Да я здесь, бывает, своих денег трачу не знай сколько на покупку экспонатов! Что же никто из вас не заинтересовался, куда после ухода Мумятина с должности директора подевались самые ценные коллекции старинных монет, столового серебра, фарфоровых миниатюр? Куда два подлинника Шишкина делись? А?!! Я же писала тогда заявление о том, что фонды музея разворованы, и никто ни в полиции, ни в прокуратуре даже не почесался! Ну, где на вас, таких бездельников, найти управу?!! – По ее лицу было видно, что она крайне оскорблена тем, что выдал Ефашкин.

– Но-но! – нагоняя на себя кураж, прикрикнул капитан. – Полегче с необоснованными оскорблениями! А то можно еще и за это предстать перед судом! Вы лучше расскажите, как вы украли картину и кто ваши соучастники.

Поморщившись, Гуров осек расходившегося обалдуя в погонах:

– Слышь, капитан! Прежде чем нести эту свою ахинею, ты хотя бы место происшествия осмотрел? Нет?! Ну, ты и перец! Тогда так… Как старший по званию и как представитель главка, от этого расследования я тебя отстраняю. Данное дело, как особо важное, мы берем в разработку нашего ведомства. Это не в порядке обсуждения, это официальное распоряжение. Ясно? Тогда – кру-гом! Отсюда – ша-а-гом марш! Кстати, это относится и к вам! – строго взглянул он на лейтенанта и сержанта.

– Есть! – козырнув, разом ответили те и, круто повернувшись, поспешили к машине на глазах офонаревшего капитана.

– Вы… Куда?! Стоять!!! – взвизгнул он, но эти двое его словно и не слышали.

Задыхаясь от злости, Ефашкин кинулся к машине, однако сержант дал газу, и «десятка» стремительно умчалась прочь. Операм тут же стало ясно: в здешнем райотделе этого визгуна терпят только потому, что его кто-то хорошо опекает из числа вышестоящих. С ненавистью окинув взглядом всех находящихся у музея, Ефашкин дрожащим от злости голосом объявил:

– Вы поплатитесь за свое самоуправство! Вам сейчас позвонят! Вы сейчас о многом пожалеете! Сейча-а-с, сейча-а-а-с… – Как-то нелепо ставя ноги, он враскорячку зашагал прочь, рывками доставая из кармана телефон.

– Так… Давай-ка я созвонюсь с Петром… – доставая свой сотовый, проговорил Крячко. – А то это чмо с погонами, я чую, сейчас на всю округу, вплоть до министерства, разведет «благоухание».

– Ну, да… – согласно кивнул Гуров. – Это стоит сделать. И еще скажи ему, что в Савиновку надо обязательно выслать главковскую опергруппу, в рамках расследования причин смерти Лунного, поскольку есть обоснованные подозрения в том, что он умер по причине отравления. Дроздов там будет нужен обязательно. Ну а к нам сюда пусть пришлют кинолога с собакой. Время в запасе у нас еще полдня, так что хватит и на эксгумацию, и на все положенные процедуры.

– А мне как быть? – наблюдая за ними, растерянно развела руками Ворчунова.

– Успокоиться, – ободряюще улыбнулся Лев и добавил: – Я сейчас созвонюсь с местным ОВД, вызову их криминалистов, а когда они свои дела закончат, до конца следствия музей будет опечатан.

Набрав номер начальника местного ОВД и услышав отклик, Гуров неспешно заговорил:

– Виктор Степанович, еще раз добрый день! Это Гуров из главка. Я у вас сегодня уже был. Тут такое дело… В вашем районном музее краеведения произошла кража одной дорогой картины, и расследование этого случая мы взяли на себя, как и расследование причин смерти художника Лунного. В Савиновку сейчас выедет наша главковская опергруппа. Ну а к музею прошу направить хороших криминалистов из вашего ОВД. Только не надо присылать сюда капитана Ефашкина. Редкостный идиот, да еще и с амбициями.

– Зна-а-ю… – вздохнул его собеседник. – Только и успеваем жалобы на его необоснованные действия рассматривать. Давно бы уже с треском его выставил, но у него хорошая «крыша» в министерстве – какой-то очень важный дядя… Ладно, сейчас организуем!

И в самом деле очень скоро к музею подрулила та же самая «десятка», с тем же сержантом за рулем. Даже лейтенант был тот же, только старший группы другой – майор с седоватыми усами. Этот смотрелся явным профи. Гуров и Крячко показали майору все, что им удалось обнаружить, и работа началась. Местные опера провели тщательное изучение помещений, замков и прочего и полностью согласились со своими столичными коллегами – вор и в самом деле, скорее всего, когда-то имел к этому зданию достаточно близкое отношение. В тех местах межэтажного перекрытия, где были выполнены проломы, когда-то имелось что-то наподобие технологических окон на период ремонта здания. То есть вор копал не абы куда – он хорошо знал и подвальное помещение и перекрытия проламывал там, где мог проделать для себя лаз без особых усилий. Кроме всего прочего, криминалистами было установлено, что кражу совершили двое – были найдены следы двух пар мужской обуви. Отпечатков пальцев, кроме тех, что были оставлены сотрудниками музея, обнаружить не удалось. Скорее всего, вор (точнее, воры) работал в перчатках.

Поскольку Лев и Станислав были до предела заняты, и их делам конца-края видно не было, Ворчунова пригласила Марию к себе домой – она жила неподалеку. Уведомив Льва, что они уходят, женщины быстро удалились.

Завершив работу, местные криминалисты собирались уже отъехать, пообещав все протоколы, акты и прочее выслать в главк электронной почтой, как в этот момент примчался уже знакомый приятелям японский минивэн. Из его салона выгрузились все тот же кинолог Анатолий и его неизменный спутник Азарт, с которыми им уже не раз доводилось работать. Предполагая, что в краже мог быть замешан кто-то из местных жителей, опера попросили кинолога провести обследование территории, прилегающей к зданию музея. Разумеется, отправной точкой послужил обнаруженный в кустах вход в лаз.

Азарт сразу же взял след и соседними переулками, застроенными старыми особнячками, уверенно повел к окраинной улице. Но, дойдя до обочины дороги, пес беспомощно закрутился на месте, потеряв след. Судя по всему, он здесь обрывался. Видимо, кто-то из воров, или сразу оба, укатил отсюда на машине. Гуров созвонился с майором, и местные криминалисты вскоре прибыли туда. Попросив их «выжать» из этого места максимум информации, он предложил Анатолию вернуться к лазу.

– А смысл какой? – недоуменно поинтересовался Стас. – Азарт сюда же опять и приведет!

– Это если считать, что на машине уехали оба вора, – категорично не согласился Гуров. – А если один из них местный? Вдруг Азарт сразу его след не выявил? Надо попробовать еще раз.

Они вернулись к музею, и Анатолий, поводив пса по территории, снова привел его к лазу. Принюхавшись, Азарт на этот раз побежал совсем в другую сторону. Преодолев около километра по улицам и переулкам, он привел оперов к старой пятиэтажке, зато с новенькими бронедверями. Созвонившись через домофон с одной из квартир, Стас маловразумительно буркнул:

– Я это, я…

Электроника тут же запиликала, и дверь распахнулась. Следом за Азартом опера поднялись на третий этаж и остановились подле старой, обшарпанной двери. Пес поскреб лапой дверь, как бы желая указать на то, что тот, кто нужен всем этим людям, скрылся за ней. На звонки и стук никто не реагировал. Зато из-за соседней двери выглянула бабулька:

– Этот «синяк» Курубякин со вчерашнего дня не выходил. Поди, напился и спит, пьянюга чертов!

Поскольку времени оставалось в обрез (нужно было успеть еще и в Савиновку), опера решили дверь выломать. Они пригласили бабульку и еще одну ее соседку в качестве понятых, Крячко коротко разбежался и одним ударом плеча открыл дверь нараспашку. Оказавшись в грязной и захламленной прихожей, он вдруг крикнул:

– Не входить! Тут газом пахнет!

Побольше вдохнув воздуха, Стас добежал до кухни (благо ее дверь была заперта и газ не разошелся по всей квартире!) и, ворвавшись внутрь, обнаружил шипящую горелку газовой плиты, а также лежащего на полу невзрачного мужчину с бутылкой в руке. Спешно закрыв кран горелки, он распахнул окно, откуда на кухню ворвался порыв свежего ветра. Тронув рукой хозяина квартиры, Стас сразу понял: поздно. Тот уже начал коченеть.

Когда квартира проветрилась, опера изучили возможные обстоятельства кончины ее хозяина. Скорее всего, определили они, у него «горели трубы», и он, выглушив сразу полбутылки водки, тут же свалился в полную «отключку». Правда, успел перед этим поставить на плиту полный чайник. Кипящая вода залила огонь, и на кухню начал поступать газ, от которого пропойца и задохнулся. Уберегло дом от взрыва еще и то, что была настежь открыта форточка и хорошо работала внутристенная вытяжная вентиляция. В противном случае ответом на звонок оперов в дверь могло бы стать мощное «Буммм!» – со всеми понятными последствиями.

Бабульки-понятые, узнав, какая беда их миновала, без конца крестясь и поминая Всевышнего, на все лады костерили «алкаша чертова», который едва не погубил своих соседей. Один из жильцов дома, к этому моменту собравшихся у квартиры усопшего, припомнил, что Окурок, как меж собой соседи именовали пропойцу, лет десять назад работал дворником и сантехником в управлении городского коммунального хозяйства. Позже это здание отдали под музей краеведения… Из разговоров с теми, кто хорошо знал Курубякина, удалось выяснить, что тот когда-то отбывал срок на малолетке за квартирные кражи. Их он совершал, виртуозно владея воровскими отмычками.

– О-о-о, насчет этого он был виртуоз! – засвидетельствовал дед в трениках и пляжной панамке. – Если кто потерял ключ – шли к нему. Гвоздем любой замок мог открыть…

Покончив с делами в Проклове, опера на всех парах помчались в Савиновку. Они уже получили звонок старшего опергруппы главка, которая прибыла туда с полчаса назад. Он сообщил, что к этому времени они уже успели найти землекопов, и те в данный момент полным ходом раскапывают могилу художника Лунного. Когда «мерин» Станислава затормозил у сельского погоста, там, что называется, негде яблоку было упасть. Известие о том, что «для какой-то там проверки» будут выкапывать гроб Лунного, переполошило всю округу, поэтому у кладбищенской ограды собрался не один десяток человек. В разноголосо гудящей толпе, обсуждающей перипетии кончины Виталия трехлетней давности, кое-кто уже начал заключать пари: живым его похоронили или по-настоящему мертвым? Кто-то спорил на бутылку, а кто-то и на десять-двадцать тысяч наличными…

Среди женщин прибывшие сразу же заметили Таисию Максимчук, которая молча стояла в стороне от всех, словно окаменев. Выйдя из машины, Мария подошла к ней и обняла за плечи, говоря какие-то слова поддержки и утешения. Среди толпы тут же побежали разноголосые шепотки:

– А кто это?

– Ты че, тупой? Это же Мария Строева… Да! Та самая, знаменитая…

– Ух ты-ы-ы, какие люди к нам пожаловали!..

– Не толкайтесь, черти! Что ведете себя как бараны?..

Уже знакомый операм мужской голос пробасил:

– Точно – бараны! Давятся, как какое-то дикарье! Что люди-то о нас подумают?!

Глянув в его сторону, Гуров сразу же узнал своего недавнего собеседника Кирина. Тем временем землекопы выбрали из могилы остатки грунта, и все присутствующие явственно услышали глухие удары лопат о крышку гроба. Толпа притихла и насторожилась. Таисия сжалась в комок и закрыла лицо руками. Один из парней, работавших в могиле, выбрасывая последние комья земли, неожиданно сообщил тем, кто был наверху:

– О! Гроб-то – как новенький! Как будто только вчера похоронили.

Это известие тихим гомоном прокатилось по толпе и затихло в самом ее конце. Землекопы, работавшие наверху, спустили вниз веревки и менее чем через минуту по команде «Вира!» начали поднимать гроб. Напряжение в толпе нарастало. Казалось, наэлектризовался сам воздух. Когда над могилой явственно мелькнула красная ткань гроба с черной бахромой, в толпе ойкнула какая-то женщина. Гуров и Крячко, стоявшие рядом с могилой, имея крепкие нервы, были непоколебимо спокойны. Однако и они где-то в глубине души ощущали непроизвольную нервную дрожь. Каждого до крайности интриговало: что может быть там, под крышкой?

Теперь гроб стоял на только что взятом с кладбищенской мусорной кучи полотне старого штакетника. Старший из землекопов – невозмутимый усатый дядька с недельной щетиной на щеках, небольшим гвоздодером с обоих концов гроба оторвал крышку и скомандовал парням:

– Поднимайте!

Настала звенящая тишина. Крышка была убрана, усач неспешно снял с лица обитателя гроба ажурное покрывало и, взглянув в сторону толпы, негромко сообщил:

– Не перевернутый. Как положили, так и лежит.

В мертвой тишине даже эти негромко сказанные слова донеслись до каждого. Бригадир землекопов отошел в сторону, уступив место экспертам, а толпа глухо загомонила. Вполголоса возликовали те, кто ставил на смерть Лунного до его погребения. Одновременно приуныли проигравшие. Однако еще одна реплика усача добавила эмоций всем, без исключения:

– Виталя-то совсем не переменился. Вот, каким его положили в гроб три года назад, таким и остался. Даже и улыбается… Тая, можешь глянуть – не пугайся. Он не испортился. Лежит как живой.

Словно очнувшись от какого-то кошмара, поддерживаемая Марией, Таисия несмело направилась к калитке в кладбищенской ограде. Сельчане, сочувственно вздыхая, уважительно уступали ей дорогу. Но не успели Мария и Таисия подойти к могиле, как всех, можно сказать, наповал сразило восклицание судмедэксперта Дроздова:

– Товарищ полковник! Лев Иванович! – В голосе завзятого флегматика и сухаря звучали совершенно несвойственные ему нотки растерянности и крайнего удивления. – Так он-то, покойничек наш, получается, как бы… Живой!..

Толпа единым выдохом издала ошеломленное «Ах-х-х-х-х!..».

– Ты уверен? – донельзя ошарашенный услышанным, уточнил Гуров, шагнув к гробу.

– Более чем… Вы гляньте! Сколько лет работаю – первый раз с таким сталкиваюсь! Вот, убедитесь сами: тело – мягкое, гибкое, нет трупных пятен, температура… Ну, я бы сказал, градусов на пару теплее, чем глина, что из могилы вынули. Ее рукою тронуть, так она – ледяная. А он – да, теплее ее, теплее. Боже мой… Вот это да-а-а-а!

Следом за Гуровым и Крячко к гробу поспешили и все члены опергруппы. Молча глядя на покойника, который оказался как бы и не совсем покойником, они словно не верили своим глазам: не снится ли им все это?!! Но реальность красноречивее всяких доказательств подтверждала: если в этом мире и есть место чуду, то они стали его свидетелями.

– Стоп! Мы сейчас уточним! – неожиданно спохватился Дроздов и поспешил к машине опергруппы. – Сейчас, сейча-а-с-с… Где оно тут у меня? Ага! Техника точно покажет, что там к чему!

Достав из минивэна чемоданчик со свисающими из него проводами, волнуясь и спотыкаясь на бегу, он поспешил обратно.

– Сейчас уточним… – в который уже раз повторил Дроздов, крепя к рукам и голове недвижимого тела художника какие-то датчики.

– А что это такое? – поинтересовался Крячко.

– Последняя разработка, Станислав Васильевич, позволяет уловить малейшие импульсы мозга и сердца. Если они в состоянии парабиоза, прибор это должен уловить… Это специально для тех случаев, когда надо делать вскрытие, а патологоанатом сомневается, что тело полностью умерло.

Дроздов впился взглядом в монитор прибора и замер в ожидании. Потекли томительные минуты.

– Лева, у меня крыша начинает ехать! – не отрывая взгляда от «усопшего», помотал головой Крячко. – Ведь если кому об этом рассказать, так ни за что же не поверят! Сам ты что об этом думаешь?

Гуров, уже совершенно внутренне освоившийся с этим неординарным явлением, негромко произнес:

– Знаешь, есть такая фраза: не верь глазам своим. Ну, это в том смысле, что мы иногда воспринимаем кажущееся нам объективным и реальным, хотя на самом деле это вовсе не так. Не будем спешить – дождемся выводов экспертов.

Изобразив крайнее сомнение на лице, Стас пожал плечами:

– Но, Лева, согласись, что в мире много такого, что с ходу объяснить невозможно. Помнишь, был случай в Самаре, когда девушка, надумавшая плясать с иконой, якобы окаменела? Об этом еще фильм сняли, по-моему, он называется «Чудо»… Вот ты в это мог бы поверить?

– Конечно, нет! – категорично отмахнулся Лев. – Похожих случаев в истории немало. Человек, например, может впасть в летаргию. Ну а кто-то, из своих собственных побуждений, вокруг этого факта начинает накручивать небылицы. Кстати, не так давно в Интернете прошла информация о том, что вообще никакой окаменевшей девушки не было! Все это выдумка, от начала до конца. В Самаре кто-то специально запустил такую брехню, указав конкретный адрес. Туда и потащился народ, пошли слухи, сплетни, разговоры…

– Ну и ну! – захлопал глазами Стас. – Значит, это все было выдумкой?! Охренеть!.. Ну а как назвать вот то, что мы видим сейчас? Это вот что, по-твоему?

– В данный момент я вижу лишь конкретный факт, выходящий за рамки наших представлений о жизни и смерти. О чем он говорит? Что мы знаем о возможностях человеческого организма слишком мало, раз не можем этого объяснить. Ты не допускаешь, что в целом по России, да и по всему миру, минимум в каждой стотысячной могиле может лежать вот такой же «живой» покойничек, ждущий своего часа?

– Да-а, Лева, допускаю… – потерев лоб, шумно выдохнул Стас. – Теперь уже точно, допускаю на все сто.

В этот момент добравшаяся до гроба Таисия упала на Лунного, обхватила его руками и плачущим голосом объявила:

– Хоронить его больше не позволю! Если его будут закапывать, то только вместе со мной!

Дроздов, проверявший грудь и живот Виталия на наличие следов вскрытия, был вынужден отстраниться. Еще раз взглянув на монитор своего прибора, он удивленно воскликнул:

– О! Что-то появилось! Да, точно! Прибор уловил какие-то колебания. Правда, о-о-о-чень-очень слабые, почти нулевые… Но они есть! Лев Иванович, и что же теперь будем делать-то?

– Надо срочно вызвать реанимобиль! – Лев достал из кармана телефон. – Как бы там ни было, но им теперь должны заниматься медики. Случай крайне необычный.

Крячко тронул Таисию рукой за плечо:

– Успокойтесь! Хоронить его никто не будет! Его сейчас отправят в реанимацию!

– Зачем? Чтобы ставить там над ним всякие опыты? – все никак не могла успокоиться та.

– Никаких опытов! – твердо пообещал Станислав. – Вы же хотите, чтобы он пришел в себя? Вот! Для этого его туда и увезут!

– Лев Иванович, следов вскрытия на теле не обнаружено, – обернулся к Гурову Дроздов. – Но теперь уже, надо думать, к счастью. Иначе, если бы его вскрыли, то на данный момент он был бы тем, чем и ожидалось, – истлевшими останками.

Толпа тем временем потихоньку начала просачиваться за ограду – всякому хотелось хотя бы краем глаза увидеть человека, который, три года пролежав в гробу, остался нетленным и даже вроде бы имел некие признаки жизни.

– Не напирайте, не напирайте! – сердито прикрикнул на них Крячко. – Тут не цирк, а серьезное оперативное мероприятие!

Гуров, не мешкая, созвонился с главком и, вкратце рассказав о случившемся (в том числе и о первых результатах в расследовании хищения картины), попросил Орлова как можно скорее организовать реанимобиль для транспортировки Лунного в какую-нибудь крупную столичную клинику, где есть оборудование для необычных случаев подобного рода. Не отключая сотовый, генерал тут же сорвал трубку городского телефона и в течение пары минут решил вопрос с медиками о выделении спецтранспорта для перевозки тела Виталия Лунного.

– Лева, скажи… – снова заговорил он по сотовому. – Ешкин кот, ты меня так ошарашил этой новостью, что просто мысли путаются! Так вот, скажи: как, по-твоему, могло случиться такое, что человек, который вроде бы умер, пробыл в земле три года и оказался жив? А?

– Петро, ты не горячись насчет «жив». Строго говоря, живым его, в полном смысле этого слова, пока называть не стоит… – неспешно подбирая слова, ответил Гуров. – Хотя выглядит он достаточно необычно для покойника, три года пробывшего в могиле. Могу допустить лишь вариант, как с тем буддийским ламой. Помнишь, по ТВ рассказывали о случае в Бурятии, когда через семьдесят лет из захоронения достали ламу, и он оказался в какой-то мере условно живым? Это состояние на Востоке называют «сомати» – сверхглубокая кома, когда жизнь теплится на грани смерти. Думаю, наш случай – что-то наподобие. Других объяснений нет.

В этот момент до слуха Льва из трубки донеслось тирликанье одного из проводных телефонов Орлова.

– Ладно, Лева, вернетесь – расскажете! – поспешил генерал закончить разговор. – Министерство на проводе…

Нажав кнопку отбоя, Гуров некоторое время стоял в раздумье. Прикинув, через сколько времени сюда может прибыть спецавто из Москвы, он решил ускорить процесс отправки Лунного. Созвонившись с местной «Скорой», представился и попросил выделить машину, чтобы на ней тело художника повезли навстречу столичному реанимобилю. Встретив в дороге коллег, местные медики могли бы им его передать. Старший фельдшер «Скорой», донельзя ошарашенный услышанным, хоть и с некоторой неохотой, но машину выделить все же согласился. Лев тут же снова созвонился с Орловым и сообщил о своей задумке.

– О! Это ты классно придумал! А то – уж не знаю откуда, от наших или Минздрава, – произошла утечка информации, и в Савиновку, того гляди, нагрянет орда и газетчиков, и телевизионщиков. А мне только что первый зам позвонил и сказал, что было бы желательно, чтобы, во избежание ненужного ажиотажа и кривотолков, этот случай обошелся без афиширования. Там, в Савиновке, народу много об этом знает?

– Так сюда, считай, вся деревня сбежалась! Народу – уймища… – коротко рассмеялся Лев.

– Хреново… А съемки никто не ведет?

– Ну, все население сейчас в основном за пределами кладбищенской ограды, а съемки оттуда вряд ли возможны.

– Вот и хорошо! Никаких съемок, никаких ютьюбов! А медиков насчет встречной отправки этого Лунного на «Скорой» я предупрежу! – пообещал Орлов. – Кстати! Хочу спросить по поводу хищения картины… Какие-то подозреваемые, хотя бы условные, у вас уже есть? И еще. Эта картина действительно представляет собой какую-то ценность?

– Думаю, да, – уверенно и твердо произнес Гуров. – Судя по качеству исполнения работы – об этом я сужу по другим его картинам и по психологическому эффекту, который создает это полотно, где-нибудь на Сотбисе оно будет стоить миллионы долларов. Ну а подозреваемые… Пособника вора мы нашли, но, к сожалению, уже мертвого.

И он вкратце рассказал о поисках Курубякина и едва не случившемся взрыве газа в многоквартирном доме.

– Ну, эта алкашня чертова! Надо же, чуть целый дом не взлетел на воздух! – возмущенно произнес Орлов. – Слушай, Лева, а кто автор украденного полотна?

– Тот самый, которого только что извлекли из могилы. Это он и есть! Я же тебе об этом сразу сказал! – ответил Лев, наблюдая за приближающимся фургончиком с красными крестами.

– Да-а-а? – еще больше удивился Петр. – Значит, я тебя плохо слушал. Нет, ну, ты глянь, что творится! Прямо мистика какая-то! Слушай, Лева, я сейчас созвонюсь с Минкультом, с Третьяковкой, переговорю с их экспертами… Но, думаю, в любом случае полотно нам надо найти! Так что вы со Стасом давайте настраивайтесь на поиски!

Прибывшие сотрудники «Скорой», озадаченные выпавшей им миссией, пребывали в ступоре, перекладывая с помощью землекопов тело Лунного на носилки. Накрыв художника простынями, его понесли к машине. Таисия, которую по-прежнему поддерживала Мария, не отрывая от него взгляда, шла следом. Захлопнулись створки задней двери фургончика, загудел мотор, и «Скорая» помчалась в сторону трассы на Москву.

В этот момент к Гурову подошел сельский староста – приземистый широченный гражданин лет пятидесяти.

– Товарищ полковник, я так понял, этого-то Лунного теперича здесь хоронить больше не будут? – дымя сигаретой, поинтересовался он.

– Мне так думается – да, теперь его вряд ли вообще похоронят… – покачал головой Лев, пытаясь понять, к чему он клонит.

– Ясно! – деловито подытожил староста. – Значит, могила освободилась. Да и гроб – тоже… Тая! Таисия! Тебе гроб уже без надобности? Куда ты его думаешь определить?

Уже окончательно пришедшая в себя женщина подошла к ним и, махнув рукой, уведомила, что гроб ей и близко не нужен.

– Да хоть сожгите его! – поморщилась она. – Лев Иванович! Теперь я вам вечная должница! Ведь это благодаря вам случилось такое чудо. До сих пор не могу поверить, что Виталя не в могиле! Да еще и, Бог даст, может, в себя придет…

Разведя руками, Гуров с улыбкой покачал головой:

– Тая, это – судьба. Мы – всего лишь ее живые инструменты…

Староста, вскинув руку, потребовал внимания и объявил:

– Уважаемые граждане, поскольку гроб оказался невостребованным, а он, как можете видеть, добротный, хороший, так, может быть, кто-нибудь его возьмет себе? Вещь нужная, в хозяйстве когда-никогда да пригодится… Или, там, соседям кому при нужде подогнать…

Крячко с трудом сдержался, чтобы не фыркнуть, и поспешно прикрыл рот ладонью. Но сельчане отнеслись к этому объявлению вполне серьезно, как к чему-то обыденному. Одна из женщин тут же откликнулась:

– А давай, Степаныч, я возьму! У меня свекровка со дня на день может преставиться. Так-то, конечно, гроб ей великоват… Ну да ничего, просторный – так даже лучше…

Савиновцы потянулись к селу, и тут… Со стороны трассы к кладбищу наперегонки помчались три разноцветные иномарки. Первым мчался черный «крузак», которого догоняли синий «Форд» и белый «Рено». Сельчане замедлили шаг, с любопытством наблюдая за этой автокавалькадой. А тройка иномарок, подрулив к кладбищенской ограде, лихо затормозила, и из машин начали поспешно выбираться люди с блокнотами, диктофонами, фотоаппаратами, видеокамерами…

Угадав в Гурове какую-то важную персону, они дружно ринулись к нему, наперебой прося дать информацию о сути происшедшего. Сохраняя олимпийское спокойствие, Лев пояснил, что ничего экстраординарного здесь не произошло. Да, была произведена эксгумация тела художника Лунного, умершего три года назад. Это было необходимо для того, чтобы уточнить факт предполагаемого отравления данного человека. Да, его тело, по пока что совершенно непонятным причинам, сохранилось достаточно хорошо. Возможно, это следствие действия яда, если таковой и в самом деле попал в организм. А вот насчет того, что художник все еще жив, Гуров уведомил, что лично он этого не смог заметить.

– Он не дышит, не шевелится, у него нет дыхания и сердцебиения, тело холодное… Основных признаков, присущих живому человеку, не отмечается ни одного. С чего кто-то взял, что он жив?

– А где он сейчас? Где?! – загалдели разочарованные представители СМИ.

– Отправлен на судмедэкспертизу в центральную лабораторию криминалистики, – незаметно подмигнув Таисии, зычно известил Крячко.

– А говорили, что его вроде бы берет к себе то ли Склиф, то ли Бурденко, чтобы там оживить… – нервно куря тоненькую, как спичка, сигаретку, проговорила, и сама тонкая как спичка, корреспондентка какой-то газеты.

– Вот в Склифе и Бурденко об этом и спросите! – усмехнулся Гуров.

Скисшие от такой неудачи репортеры ринулись к сельчанам, прося сообщить любые детали и подробности, каковые те могли заметить. Поскольку очевидцы, смущаясь и пожимая плечами, чего-то такого интригующего припомнить не могли, в руках репортеров тут же появилось нечто хрустящее, и информация тут же полилась рекой. Один из парней-землекопов мгновенно «припомнил», что, еще когда они только пришли со столичными операми на кладбище, из толщи могилы до них донесся еле слышимый протяжный стон.

– …У-у-у, аж мурашки по спине забегали!.. – живописал он.

Еще один из землекопов тоже вдруг начал «вспоминать», что, когда с лица обитальца гроба сняли покрывало, из его глаза (он точно не помнил – то ли правого, то ли левого) скатилась кровавая слезинка. Точь-в-точь как у панночки из фильма «Вий». Кто-то из сельчан повествовал притихшим корреспондентам о том, что не раз видел на кладбище «собственноручными глазами» невероятный природный феномен. По его словам, все три года по весне (нынешняя – не исключение!), чуть начинало пригревать солнце, могила Лунного в момент вытаивала из зимних сугробов первой.

– До кладбища дохожу – глядь: кругом снег, чуть не до верхушек крестов, а его могила – вон она, открытая, как на ладони. На ней даже уже и травка зеленеть начинает!.. Ага!

Втихую пересмеиваясь, наши путешественники, попрощавшись с савиновцами и дав дополнительные гарантии Таисии, что на Виталии никто не посмеет ставить опыты, загрузились в «Мерседес» и отбыли восвояси. Дав газу, Стас направил свое авто к шоссе, ведущему на Москву. Оглянувшись и окинув взглядом толпу у кладбища, Гуров иронично резюмировал:

– Ну, и как после этого верить СМИ, если они любой бред готовы принять за чистую монету? Нет, это же надо такое сморозить – стон, понимаете ли, парни услышали из могилы… Вот до чего доводит жадность одних и глупость других. Как только зашуршало, так сразу информация поперла, будто вода из брандспойта.

– Да-а-а… Представляю, что сегодня вечером выдадут по ТВ и что завтра будет в газетах… – рассмеялся Крячко. – Кстати, Мария Леонидовна, как там полотна Лунного? Понравились?

– Надо же, с этими гробокопательными делами я про картины тоже совсем забыл… – сокрушенно помотал головой Лев. – Рассказывай, рассказывай, счастье мое! Давай свои оценки, как представительница мира искусств!

Немного помолчав, Мария негромко обронила:

– Это был шок… Я такого не припомню, чтобы картина вызывала столь сильную эмоциональную реакцию. Там сейчас три полотна Лунного – два весенних пейзажа и одна картина, я бы назвала, реалистичное фэнтези. Пейзажи, конечно, очень неординарные. От них исходит невероятная энергетика, просто какой-то ее сумасшедший поток… Мне сразу вспомнилось, как я когда-то в детстве ранней весной стояла на какой-то плотинке и смотрела, как через трубу из водоема бежит талая вода. Это зрелище меня тогда словно загипнотизировало. Я не могла оторвать свой взгляд от этой свободной, ликующей воды, убегающей в какую-то неведомую даль… Вот так же и здесь, можно сказать, я купалась в этой энергии, пропитывалась ею. Наверное, только сегодня я по-настоящему ощутила то, что сейчас полным ходом идет весна…

– А что там за реалистичное фэнтези? – поинтересовался Стас.

– Это тоже картина, вызывающая запредельные эмоции, но несколько иного рода. Называется она «Роды кентаврины». Там, среди цветущих трав, рожает своего ребенка особа женского рода мифического племени кентавров. Словами изображенное на картине передать не смогу – это надо видеть. Скажу лишь, что, не ударяясь в вульгарный натурализм, Лунный сумел достаточно эстетично передать всю глубину интимности момента. Запомнилось лицо этой кентаврины, человекоконя женского рода, невероятно красивое, исполненное как родовой муки, так и безграничного счастья сотворения новой жизни… Я стояла перед этой картиной дольше всего. Наверное, то, что ощущала я, может ощутить только женщина. У меня внутри все сжималось от радости за эту мифическую обитательницу древней Эллады…

– Не удивлюсь, если окажется, что и эта картина Лунного обладает какими-то невероятными свойствами… – заметил Лев.

– Кстати, ты угадал, – многозначительно улыбнулась Мария. – За три года около десятка женщин, которые до этого не могли забеременеть, побывав у этого полотна, стали мамами. Понятное дело, кто-то считает, что это – не более чем совпадение. Но вот Анна Романовна уверена, что это следствие действия картины. Кстати, она и на себе испытала ее невероятные свойства.

– Что, тоже родила? – уточнил Станислав.

– Нет, у нее и так трое детей, все уже взрослые, есть внуки… Старшие сын и дочь живут далеко отсюда, а вот младший живет здесь, в Проклове. У него жена, ребенок… Но женился он на девочке из детдома, о которой говорили много чего нехорошего, поэтому Анна Романовна была категорически против его женитьбы. Однако он ее слушать не стал. Они крепко поссорились, и после этого с сыном она виделась лишь изредка. А уж сноху видеть вообще не желала. И вот, это было три года назад, Анна Романовна услышала, что сноха в роддоме. Понятное дело, ее это никак не обрадовало. А тут привезли полотна Лунного, завещанные им музею. Ей они очень понравились, она их долго рассматривала, особенно почему-то кентаврину. А потом ее вдруг словно пронзило: как же она была не права! Она в тот же день пошла в роддом, помирилась со снохой, и теперь они, что называется, неразлейвода.

– Да, интересный феномен… – задумчиво констатировал Гуров, как-то непонятно взглянув на Марию.

Научившись понимать его с полувзгляда за немалый срок совместной жизни, она с трудом сдержала вздох. Вместе они были уже более двадцати лет. То, что у них первые годы не было детей, ими обоими в какой-то мере воспринималось как благо. Еще бы! Тесная, не очень устроенная полустуденческая жизнь мало располагала к расширению семьи. Потом появилась квартира, но к той поре прибавилось и работы. И у него, и у нее… Они оба, каждый в своей сфере, оказались людьми незаменимыми. Иной раз бывало так, что они не виделись месяцами: то Лев отбывал в очередную затяжную командировку, то Мария с театром уезжала на длительные гастроли… И опять отсутствие в доме кого-то третьего (а тем более четвертого, пятого и так далее) выглядело хоть и ущербным, но благом.

При этом в глубине души они постоянно помнили, что даже у вечного «казановы» Стаса, который без конца то с кем-то сходился, то разбегался, имелся сын. Родила его ему сибирская шаманка Вера, и Стас, надо сказать, очень им гордился. Он с нетерпением ждал того часа, когда тот окончит школу и приедет поступать в МГУ. У парня оказалась светлая голова, и он был достоин стать студентом лучшего вуза страны. Кстати, достаточно тонко чувствуя душевное состояние своих ближайших друзей, Крячко старался об успехах своего сына при них не распространяться, чтобы ненароком не задеть больные струны. А вот те, кому многие завидовали и считали образцом супружеской пары, чувствовали себя обманутыми жизнью. Конечно, учитывая развитие нынешних медицинских технологий, они могли прибегнуть к чему-нибудь наподобие ЭКО. Но! Они оба привыкли в своему семейному одиночеству, оно казалось им нормальной данностью, они даже находили в этом немалые плюсы. И лишь иногда, из самых потаенных уголков души, прорывалось нечто, отдающее полынной горечью несбывшегося…

В кабине на некоторое время повисло сумрачное молчание, которое нарушил Гуров:

– Ну что, Стас, завтра запрягаемся в поиски картины по полной программе?

– А ты уверен, что Петро завтра не переиграет насчет расследования? У него ж все меняется быстро. То он за здравие, то за упокой… – явил Станислав изрядную порцию сарказма.

– Нет, нет… Мне кажется, что после пропажи картины и одновременно, так сказать, явления нетленного тела ее автора ажиотаж начнется нешуточный. – Лев немного помолчал и продолжил: – Я думаю, все вдруг осознают, какая ценность была утрачена, и ринутся наверстывать упущенное. В принципе в этом ничего удивительного – у нас это обычное дело. Еще Козьма Прутков сказал: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Вот и тут – точно так же…

– Блин… Надо было бы хорошенько опросить соседей Курубякина – не видел ли кто человека, с которым он пошел на кражу? – досадливо вздохнул Стас. – Как же он не вовремя помереть надумал! Тут самое хреновое, если вдруг окажется, что организатор кражи из какого-то другого региона.

– Ну, вообще-то о том, с кем Курубякин пошел на кражу, я уже спросил… – с оттенком флегматичности сообщил Гуров.

– Ух ты-ы-ы! – восхитился Крячко, изобразив на лице многозначительную мину. – И когда же это ты успел? Вроде и были-то там недолго…

– Когда приглашал понятых. Попросил сообщить, кто из их дома состоит в дружках этого типа. С кем вообще он мог бы пойти на такое нехорошее дело, как кража… Ну, они мне сказали, что в их доме с этим пропойцей даже выпивохи считают зазорным гулять в одной компании. Почему? Дело в том, что у него врожденный сифилис и недолеченный туберкулез, которым он сам специально заразился на зоне.

– Е-о-о-о!.. – округлил глаза Крячко. – Сразу сифилис и туберкулез?! Вот это «букет»! Да, с таким на «дело» пойти из местных едва ли кто решится.

– Ты хочешь сказать, он сам преднамеренно заразился туберкулезом? Но… Зачем?!! – Мария явно была потрясена услышанным.

– Из жадности и глупости… – поморщился Лев. – Дело в том, что для заключенных, у кого есть туберкулез, существуют некоторые поблажки. Им дают дополнительное питание, они имеют некоторые льготы в плане выполнения работ. Туберкулезника не ставят на такие участки, где его болезнь может обостриться. Вот ради такой сиюминутной, условно говоря, «выгоды» некоторые специально заражают себя этой инфекцией. Но отсидка-то рано или поздно кончается, а вот болезнь с ним может остаться навсегда… Так вот, к вопросу о свидетелях. Некоторое время назад одна из соседок Курубякина видела его разговаривающим с каким-то седобородым типом. Мужик, скорее всего, уже пенсионного возраста, высокий и худой. Его лица, правда, толком она не запомнила, но уверена, что он не из прокловских. Так что кое-какие зацепки уже есть.

– Ничего, уже и это неплохо! – одобрил Станислав.

Снова повисло молчание.

– Да-а-а, ничего не скажешь, запоминающаяся поездка выдалась… – проводив взглядом машину какого-то фрика, изукрашенную красными сердечками, как бы про себя отметила Мария. – Я за сегодня столько всякого-разного узнала… Столько набралась впечатлений, что этого хватит на год вперед. Нет, в самом деле, это очень хорошо, что я с вами поехала. Сегодня я увидела много такого, что и тронуло, и удивило, и восхитило, и возмутило… И в Савиновке, и в Проклове. Взять того же ненормального капитана Ефашкина. Ну, это явный негодяй, допущенный к власти! И если бы не вы – я больше чем уверена! – Анну Романовну он бы обязательно арестовал и повесил бы на нее преступление, которого она не совершала.

– Ну, да… Все здесь, говоря словами Владимира Владимировича, я имею в виду, Маяковского: весомо, грубо, зримо! – процитировал Крячко с некоторым пафосом.

– Вы знаете, в наши дни в кино и на сцене можно увидеть нечто и куда более эпатажное, чем то, что мы сегодня видели, – продолжила свою мысль Мария. – Но в любом случае при этом всегда знаешь и помнишь, что любое, даже самое страшное злодеяние, которое нам показали актеры, оно сыгранное, как говорят дети, «понарошку». А вот здесь – все по-настоящему! Здесь всем своим существом ощущаешь и вопиющую жуть несправедливости, и настоящую горечь утраты… Хотя в иные моменты видишь и проблеск какой-то надежды. Это радует!

– Ну, и нас тоже очень радует, что этой поездкой ты осталась довольна! – резюмировал Лев и добавил: – Честно говоря, когда мы еще только ехали в Савиновку, я все же опасался, что тебе этот вояж быстро приестся, и ты скажешь: я уже устала, поехали домой!

– Кстати, я тоже об этом думал! А ты, между прочим, с нами могла бы и на рыбалку хоть иногда выезжать! – авторитетно проговорил Станислав. – На те же Мраморные озера, например. Там такая природа, такие виды – куда этим всяким Швейцариям?! Там просто побыть и подышать – уже удовольствие…

– Хорошо, ловлю на слове! Как только у нас совпадут выходные – все, едем на Мраморные озера! – твердо заявила Мария. – Да, все верно, какой бы любимой ни была работа, замыкать себя одним лишь только этим было бы большой ошибкой. Сегодня нам выпала целая буря эмоций. Думаю, на ближайшие пару месяцев нам будет о чем поразмышлять. Это сродни тому, как, засидевшись в каком-нибудь теплом закутке, вдруг выходишь на свежий ветерок. Да, на нем можно и простудиться, зато жизнь приобретает какие-то новые смыслы, новые краски…

Стас, в котором эмоции, можно сказать, бурлили, тоже разразился энергичным «спичем»:

– Еще какие краски! Вот сегодня на наших глазах свершилось, по сути, чудо: человек, похороненный три года назад, оказался, пусть и условно, но как бы жив! Видя такое, сразу начинаешь осознавать: не все в этой жизни запрограммировано. И тут у меня возникает вопрос: а не сам ли Лунный все это устроил? Ну, в смысле, свою якобы кончину? Для чего он заранее и завещание составил, и деньги для школы приготовил?.. Он как будто все это знал загодя! Как считаешь, Лева?

Гуров на это лишь недоуменно потряс головой:

– Спроси уж что-нибудь полегче. Например, чем постоянная Макса Планка отличается от постоянной Больцмана… Признаюсь честно, я и сам пребываю в полном смысловом тупике. Глаза видят вроде бы очевидное, но внутренне поверить в это не могу. Вот не могу, и все!

– Даже если бы Виталий при тебе вдруг поднялся в гробу и сказал: я жив! – ты и тогда бы не поверил? – с любопытством в голосе поинтересовалась Мария.

– Не исключено, что и тогда. Помнишь, когда-то я тебе рассказывал про свидетеля по одному уголовному делу, который промеж делом признался мне в том, что побывал в гостях на «летающей тарелке»?

– Лева! Может быть, ты это не мне рассказывал? – с ироничной улыбкой взглянула она на мужа. – Я такого не помню! Даже намека не осталось в памяти. А она у меня, согласись, тренированная. Такие роли запоминаю, что тебе и не снилось!

– Да рассказывал я тебе! – усмехнулся Лев. – Помнишь, мы с тобой как-то раз отдыхали в парке, сидели там в летнем кафе на берегу озера? Тогда, помнится, какой-то подвыпивший «крутой» начал бузить, ударил девушку-официантку. Ну а я его за ухо вывел на улицу. Помнишь?

– А! Да, это хорошо помню! Он еще орал, что его отец – какая-то большая шишка, и что он всех «на уши поставит»…

– Вот-вот… – Гуров вскинул указательный палец. – Именно перед этим про человека, побывавшего на НЛО, я тебе и рассказывал. Видимо, тот скандальчик для тебя оказался слишком сильной эмоциональной встряской, поэтому вытеснил все другие воспоминания.

– Кстати, Лева, а я почему-то этот случай тоже не могу припомнить… – вмешался в разговор супругов Стас. – Или ты не посчитал нужным мне об этом рассказать?

– Все я-а-а-сно! Я стал участником творческого слета граждан, страдающих выборочной амнезией! – саркастично парировал Гуров. – У Петра мы сидели, и я вам обоим рассказывал. Ну, ладно… Повторюсь! Было это лет… как бы не двенадцать назад. Я тогда только капитана получил, а Стас был еще старлеем…

– Ни хрена себе! – саркастично хохотнул Крячко. – Да это было-то не знай когда!..

– Ну, уж и не сто лет назад, обрати внимание! – невозмутимо возразил Лев, взглянув на пронесшуюся по трассе яркую фуру со странной для весны новогодней рекламой. – Так вот, я тогда расследовал убийство управляющего одной строительной шарашкой. Нашел свидетеля, который видел подозрительного человека, крутившегося подле офиса компании. Сделали его фоторобот, и в течение суток мы убийцу нашли. Через него вышли на заказчика и дело раскрыли. А пока занимались работой над фотороботом, свидетель рассказал мне про свое необычное приключение…

Тот свидетель, его звали Зиновием, по мнению Гурова, человеком выглядел очень здравым, уравновешенным, не пустопорожним болтуном. Не смотрелся он и поклонником употребить чего-нибудь психотропного. Но тем не менее Зиновий поведал такое, во что поверить было очень трудно, почти невозможно. По его словам, он побывал на инопланетном корабле, куда попал, можно сказать, случайно. И не просто там побывал, а еще и общался с его экипажем. Случилось это года за три до истории с расследованием убийства управляющего.

Жил Зиновий в пригородном поселке одного крупного областного центра. Работал в городе, куда ежедневно ездил на своей машине. И вот однажды вечером, когда он возвращался домой, она у него заглохла. Зиновий вышел из кабины, полез в мотор. Все вроде было нормально, а вот искры – нет как нет. И тут он почувствовал, что на него как будто кто-то смотрит. Подняв голову, Зиновий увидел в вечернем небе большое светящееся «колесо», метров на сто в диаметре. Он не испугался, более того, даже подумал: а что же там внутри этой «тарелки»?

И его тут же неведомой силой вдруг подняло в небо. Зиновий и ахнуть не успел, как его затянуло в какую-то светящуюся воронку, и он вдруг оказался в большом помещении, с белыми, светящимися стенами. В центре помещения было три огромных кресла, перед каждым из которых светились прямоугольники типа плазменных экранов. Сам он стоял на какой-то круглой платформе, накрытый чем-то наподобие огромной стеклянной пробирки. Невдалеке, с интересом глядя на него, стояли трое молодых, статных мужчин в плотно облегающих тело серебристых комбинезонах. Мужчины были очень высокие – не менее трех метров. Пропорции тела и черты лица были как и у землян. Светлая матовая кожа, светлые волосы, синие глаза. Ничего угрожающего в их облике он не заметил.

Один из мужчин сделал какой-то жест рукой, и «пробирка», в которой стоял Зиновий, разошлась на две половины. В нос ему сразу же ударил незнакомый терпковато-пряный запах. Продолжая стоять на платформе, Зиновий, как вежливый человек, произнес:

– Здравствуйте! Могу я узнать, для чего вы меня взяли сюда и что со мной будет?

Они заулыбались и сказали, что ничего плохого с ним не будет и скоро он вернется домой. Они – группа исследователей, которые отслеживают динамику настроения людей и их отношение к иным формам жизни. Задали ему много вопросов, отслеживая его реакцию и определяя степень его откровенности. Один из вопросов был таким: способен ли он лишить жизни себе подобного? Зиновий честно ответил, что крайне не хотел бы кого-либо убивать. Но если бы ему вдруг пришлось защищать другого человека от убийцы и у него не было бы другого выхода остановить негодяя, кроме как убив его, наверное, смог бы.

Их разговор затянулся часа на два. Как понял Зиновий, многое из того, что он им поведал, пришельцы уже знали. Но тем не менее они терпеливо спрашивали, спрашивали и спрашивали. Наконец и он смог задать им свои вопросы: откуда они прилетели, не собираются ли захватить Землю, и надо ли землянам опасаться каких-то других инопланетян? Они сказали, что прилетели с одной из планет, вращающихся вокруг Сириуса. Землю захватывать им ни к чему, особенно с учетом того, что на ней к этому времени учинили люди. По их словам, теперь нужно не одно десятилетие, чтобы хоть немного исправить тот ущерб, который они нанесли своей планете. Есть ли враждебные для людей расы разумных существ? Да, есть. Но им Земля, как место обитания, тоже не нужна. Они прилетают к Земле подпитываться потоками негативной энергии, излучаемой миллионами людей. Энергия злобы, зависти, ненависти, жажда убийства, страх и ужас – это все для них очень желанно и придает им силы для дальнейшего существования. Они не заинтересованы в тотальной, самоистребительной войне землян. Но вот всевозможную вражду они умело сеют, взамен пожиная бездну негативной энергии…

В какой-то момент один из пришельцев объявил:

– Нам пора прощаться, приготовьтесь: сейчас вы вернетесь туда, откуда мы вас взяли.

«Пробирка» тут же сомкнулась, вспыхнул яркий свет, и Зиновий вдруг увидел себя стоящим у своей машины. Глянул в небо – никакого «колеса». Сел за руль, повернул ключ в замке зажигания – машина тут же завелась, как будто только этого и ждала. Глянул он на часы, установленные на приборном щитке, – там то же время, что и было до его отбытия на «тарелку». Сверился с часами на сотовом – там на два с лишним часа больше…

– Рассказал Зиновий эту историю и спросил у меня, могу ли я поверить тому, что от него услышал? – продолжал свое повествование Гуров, чему-то улыбаясь, тогда как и Мария, и Станислав слушали его с наисерьезнейшим видом. – Я честно ответил, что не могу. Могу лишь допустить, что это был сон наяву, галлюцинация или что-то еще, наподобие, но никак не реальная встреча с представителями других миров. Он в ответ только рассмеялся: «Знаете, почему в Шотландии считается дурным знаком увидеть Несси? Потому что этот человек до конца дней своих рискует приобрести репутацию законченного вруна». Вот так же и с этим происшествием в Савиновке. Да, сегодня мы видели нечто необычное. Как это объяснить – я не знаю, это вопрос к биологам, психофизиологам, специалистам-реаниматологам… Но, граждане! Независимо от того, что я сегодня увидел, спешить с какими-то конкретными выводами считал бы несерьезным. Знаете, есть такая штука – кукольный театр. Представим себе, что туда пришел человек, который ни разу этого не видел. Что он подумает, увидев представление? Что куклы – это живые существа. А разве это так?

– Ну да, все правильно… – с задумчивым видом кивнул Станислав. – То, что мы видим, не всегда то, чем это нам кажется. Но все равно будем надеяться, что чудеса все-таки случаются хоть иногда и что Виталий Лунный не умер и обязательно придет в себя…

А Гуров вновь вернулся к теме расследования кражи картины из прокловского музея краеведения. Он перечислил, что именно, на его взгляд, им нужно бы сделать в первую очередь:

– Я думаю, нам надо снова встретиться с художниками на Грачихинском. Особенно с Линксом, похоже, он у них там за старшего. Пусть припомнят всех покупателей полотен Лунного. Может быть, кто-то из ценителей его живописи, не успев купить картину при жизни художника, решил ее «приватизировать» из музея? Надо выяснить, не было ли такого, что кто-то приторговывался, приторговывался, да и не купил. А желание осталось…

– Да и с савиновским населением надо бы поговорить подетальнее на такую же тему… – подхватил Крячко. – К Лунному ведь и прямо в Савиновку приезжали покупатели? Вот-вот… И надо прошерстить всех, кто хоть как-то контачил с Курубякиным. Если он по заданию организатора кражи рыл лаз в подвал музея, то работать мог, скорее всего, только по ночам. Днем его хоть кто-то, да заметил бы.

– Да, похоже на то… – одобрил такой ход мысли Лев. – Еще вопрос – куда он девал землю, выбранную из лаза? Объем-то все-таки немалый… Кстати, о подозреваемых. Ворчунова упомянула про своего вороватого предшественника, некоего Мумятина. Не исключено, он тоже мог быть причастен к краже.

– О! Точно, точно! – энергично закивал Стас. – Этого, я думаю, надо будет вообще тряхнуть в числе первых. И по краже музейных экспонатов взять за шкирку, и по нашему теперешнему расследованию хорошо попрессовать.

Их специфический сыщицкий разговор продолжался еще долго – и когда они пересекли МКАД, и когда машина уже побежала по городским улицам. Взглянув на часы, Мария удовлетворенно констатировала:

– О! Я еще и домой успею перед вечерней репетицией!..

Следующим утром Гуров, как и всегда, прибыл в главк задолго да начала работы. Он еще вчера, по возвращении из Савиновки, собирался заглянуть в «контору», обсудить там кое-какие вопросы с Петром Орловым. Но, подумав, решил отложить встречу со своим другом-начальником до завтра. Во-первых, нужно было домой отвезти Марию, да и его самого не самые ближние разъезды основательно утомили. Кроме всего прочего, дома поднакопилось немало чисто бытовых дел. Мария уже несколько раз сетовала по поводу противного, действующего на нервы скрипа одной из дверок шифоньера. На кухне уже давно разболталась розетка. Надо было поточить кухонные ножи… И так далее, и так далее, и так далее… Домой они вернулись в шестом часу. Ближе к семи Мария на такси уехала в театр, а Лев взялся за дело.

Уже поздним вчерашним вечером Строева, вернувшись с репетиции ближе к десяти, первым делом открыла шифоньер и, убедившись, что он даже не пискнул, осталась очень довольна. Выглянув из спальни в гостиную, она громко известила Льва:

– Какое счастье! В нашем доме снова появился мужчина!

Гуров, в это время работавший в Интернете (он искал материалы по криминальным «любителям живописи»), услышав реплику жены, лишь усмехнулся. Если бы ему нормальный восьмичасовой рабочий день, а не сыщицкий, двадцатичетырехчасовой (что было вовсе не редкостью), фиг бы посмела разболтаться какая-нибудь негодница-розетка. А при жизни такой, когда, говоря словами Блока, «покой нам только снится», разболтаться могла не только розетка, но и что-то куда более серьезное.

Минувшим вечером Лев проработал весьма обширный пласт сайтов, посвященных хищениям картин. Как явствовало из интернет-материалов, в наши дни воры предпочитают «пастись» в провинции. В тамошних музеях, где порой хранятся настоящие жемчужины изобразительного и всякого другого творчества, их охраняют куда примитивнее, чем в той же Третьяковской галерее. Кроме того, воры не обделяют своим внимаем и частных коллекционеров. В таких собраниях также есть шанс украсть нечто уникально дорогое. И практически все, украденное в российских городах и весях, рано или поздно уходит за рубеж. Это просто какой-то рок! Запад, обладая колоссальными финансовыми возможностями, как мощный пылесос вытягивает из пределов России ее культурные ценности, оказавшиеся в руках людей без чести и совести, не имеющих ни малейшего понятия о том, что такое национальное достояние.

Потом украденное оказывается на официальных и полуподпольных аукционах, где мнящие себя честными коллекционеры (хотя фактически это скупщики краденого, именуемые в определенных кругах барыгами), приобретая картины, украшения и тому подобное, растаскивают их по своим богатым «норам». И для всего прочего мира с этого момента они, по сути, оказываются похороненными – теперь их могут увидеть очень немногие. Таким образом культурные ценности превращаются в особого рода аккумулятор чьих-то денежных средств.

Наверное, никто и никогда не сможет подсчитать, сколько за последние века, как ворами, так и всевозможными завоевателями (те же воры и бандиты с большой дороги), вывезено с земли русской ее сокровищ. А красть и грабить иноземные воры и бандиты всегда были мастера. Никому не дано знать, куда делся наполеоновский обоз с тоннами золота и украшений, нахапанных французами в сожженной Москве. Пока никто не знает, где находится знаменитая Янтарная комната, похищенная гитлеровцами… Да что там эта комната?! Частный случай!.. Поляки до сих пор ищут «золотой поезд» – эшелон золота и драгоценностей, вывезенных немцами с оккупированных территорий Советского Союза, который затерялся в пути предположительно где-то на территории Польши. Скорее всего, эшелон был спрятан в каком-то тайном подземелье, вырытом руками тысяч военнопленных, которые потом все были уничтожены…

«Если сказать по совести, – глядя на монитор, размышлял Гуров, – то история Запада – это история нескончаемого, крупномасштабного воровства, грабежа и мошенничества. Ну а к нашим дням усилиями придворных историков западных королей, подлакированное и подгламуренное, это безобразие приобрело видимость некоторой благопристойности. Как те же бандитски-грабительские Крестовые походы, организатором которых стал «святейший» папский престол. Официально орды западных рыцарей шли штурмовать Иерусалим, чтобы «освободить гроб Господень» от сарацин. А фактически – грабить, грабить и грабить. Не случайно же знаменитые сокровища тамплиеров у «Рыцарей Храма» появились именно после этих «освободительных» походов на Ближний Восток. Точно так же шел «освобождать» русских крепостных Наполеон, точно так же шел «освобождать» Россию от большевизма бесноватый…»

Читая случайно попавшийся на глаза опус западного журналиста, в котором тот восхвалял деятельность Сотбис и Кристис, Гуров невольно рассмеялся: ну, надо же! Этот борзописец в своей сочиняйке выставил не вполне чистые в коммерчески-нравственном плане аукционно-торговые предприятия как неких благодетелей, позволяющих сохранить богатства человеческой цивилизации.

– Что-то смешное? – проходя из спальни на кухню, на ходу обронила Мария.

– Ужасно смешно! – с сарказмом откликнулся Лев. – Почитать этих писак, так весь мир живет благодаря только западной торгашне!..

Вот и сегодня, придя на работу, он снова с головой ушел в Интернет. Войдя в базы данных контингента российских уголовников, специализирующихся на краже музейных ценностей, Лев неспешно просматривал досье всевозможных «работников фомки и отмычки». Вот хорошо ему знакомый профессиональный вор Гордей Ударин по кличке Гиря. Этот домушник два раза попадал на нары за кражи из квартир коллекционеров. Один раз Гиря загремел на нары за «прихватизацию» целого альбома (точнее сказать, кляссера) редких, а потому очень дорогих марок. Взяли его опера одного из столичных ОВД в момент передачи украденного заказчику. Оба «кореша» по решению суда отправились на весьма приличные сроки. Второй раз (этот случай довелось расследовать самому Гурову) Ударин украл из квартиры президента нефтяной компании миллиардера Шальнова подлинник Рембрандта. Тот купил полотно великого голландца на одном из крупных аукционов за астрономическую сумму.

Всего за три дня Лев смог выйти на след матерого крадуна (Ударин украл Рембрандта играючи, легко обойдя несколько систем сторожевой защиты) и взял его с поличным в одном из лабиринтов общеизвестного рынка-притона в Черкизове. После задержания вора и изъятия у него украденной ценности картина была направлена в центральную лабораторию МВД, где ее очень тщательно изучили эксперты-криминалисты. Результаты исследования очень удивили Гурова, весьма разочаровали и даже крайне огорчили Шальнова и одновременно несказанно осчастливили Гирю: полотно оказалось чрезвычайно искусной подделкой. Негодующий миллиардер порывался было доказать, что у вора изъято не его полотно – по его утверждению, настоящее тот уже успел продать. Но эксперты нашли на картине отпечатки пальцев самого нефтяника, поэтому его претензии были с ходу отвергнуты. Гиря за кражу сел, однако получил наполовину меньше, чем если бы украл подлинник.

Поэтому посадкой Ударина дело о «липовом Рембрандте» не завершилось. Шальнов подал в суд иск к аукционистам, но доказать ничего не смог. Потратив на суды и адвокатов несколько миллионов (к его счастью, не долларов, а рублей), он с досады напился в престижном московском ресторане и даже малость покуролесил в духе старорежимных купцов. Учинив дебош, набил там кучу посуды, спьяну сделал прилюдное предложение руки и сердца молоденькой официантке, к концу вечера свое предложение аннулировал, но взамен компенсировал разочарованной девушке моральный ущерб, подарив ей пригоршню скомканных баксов. «Под занавес» своего загула он подрался на кулаках с еще одним миллиардером (владельцем торговой сети), и после этого, уже успокоенный, отбыл домой…

Некоторое время спустя Лев нашел в Интернете повествование по расследовавшемуся им делу о краже картины Рембрандта. В общем и целом, если не считать некоторых мелочей, автор статьи не слишком переврал эту историю. Но самое главное было в другом. В статье повествовалось о судьбе торгового дома «Голд Хэлл» – того самого, где Шальнова «осчастливили» приобретением фальшивой картины. Дурная слава аукционистам впрок не пошла, крупные покупатели начали сторониться их заведения, и торговый дом в течение года съехал со своих былых позиций, трансформировавшись в третьеразрядную забегаловку уровня аукциона, описанного Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях»…

Но в данный момент Гиря все еще сидел, поэтому украсть полотно Лунного не мог просто физически. Еще один «корифей» по кражам полотен – Матвей Репин (кличка Бурлак) в отличие своего великого однофамильца писать картины не умел, зато обладал феноменальной способностью проникать в любые охраняемые помещения. Последним его делом была попытка обокрасть один раз уже обокраденного им коллекционера. И на этой краже он погорел как последний лох: попался ногой в установленный хозяином мощный капкан. Часа три он безуспешно пытался освободить свою несчастную ногу, пока не заметил кнопку с приколотой рядом запиской: «Мучиться надоест – нажми». И он нажал… Сначала отлежав в ортопедии, потом отсидев несколько лет на зоне, Бурлак вышел на свободу и, как явствовало из досье, со своим воровским ремеслом «завязал»: увы, с хромой ногой «на дело» не походишь. Это для Гурова было новостью. Поморщившись (опять мимо!), он закрыл эту страницу и перешел к следующей, повествующей о «славных» делах картинокрада Бориса Богусяна по кличке Мангал.

В этот момент хлопнула входная дверь кабинета, и на пороге появился Станислав. Увидев Льва за компьютером, он поздоровался и, расплывшись в жизнерадостной улыбке, поинтересовался:

– Похоже, ты и вчера не вылазил из Инета, и сегодня спозаранок весь в поиске? Что читаем? – подойдя поближе, взглянул он на монитор. – Досье на Богусяна? Про Мангала можешь не читать. Его на днях – пиф-паф. Он в кабаке… ну, в ресторане повздорил с каким-то нервным из Кисловодска, а тот, недолго думая, достал пистолет и шмальнул прямой наводкой. Мангал преставился по пути в реанимацию. Нервного «заластали», теперь ему дорога одна – на зону. Но, скорее всего, домой он уже не вернется – скорее всего, его там «закажут».

– С чего бы это?

– Так Мангала месяц назад воры короновали, а грохнул его какой-то мелкий гопник. Тут всякому понятно, что песенка этого нервного спета.

– Интересно, откуда ты все это знаешь? – поинтересовался Лев, окинув приятеля вопросительным взглядом.

– Радио надо слушать! – торжествующе улыбнулся Крячко. – Я сейчас ехал из дому и слушал волну «Столичного криминала». И вот там – надо же такому совпадению! – рассказывали именно про Богусяна.

– Феноменально! Да, ты прав – радио слушать стоит… Вот только, Стас, ты ехал на работу не из дому, а от очередной своей красотки. Ну, что так смотришь? На плече твоей кожанки чу-у-у-ть заметный след губной помады. Она тебя, эта дива, надо понимать, не отпускала и просила остаться еще хоть на минуточку?

– Гм!.. – недовольно засопел Крячко. – Да, представь себе, Мегрэ Холмсович, не отпускала. Ну… Если бы не работа, то я и сам от нее не уехал бы. Там такая… Гм-гм… Ну, тебе, зануде и сухарю, это неинтересно.

– Да, Казанова Донжуанович, ты прав, мне это совершенно неинтересно… У меня есть жена, и этим все сказано.

– Ой! Ой! Ой! – ерничая, изобразил Стас заунывно-постный вид. – Я уже не раз говорил, что рано или поздно тебя запишут в святые… Ну а мне в святые не попасть. Грешен, отец Лев, весьма грешен! – покаянно произнес он, напирая на «о».

– Да ну тебя, балабол! – рассмеялся Лев и потянулся к телефону внутренней связи, собираясь позвонить Орлову.

Но в этот момент телефон запиликал пронзительным сверчком. Поздоровавшись, генерал уточнил, пришел ли Стас, и попросил оперов зайти к нему. Встретил он их озабоченно-задумчивым взглядом, который явствовал, что его спозаранок озадачили, и даже очень. Так, собственно, и оказалось. По словам Орлова, его сегодня «напрягли» ни свет ни заря. Вначале позвонили из Министерства культуры и очень вежливо (все же люди из сферы культуры, в том числе и культуры общения!) попросили «уважаемого товарища генерала» сделать все возможное, чтобы «разыскать работу самородка-самоучки Лунного, которую независимые эксперты поставили в один ряд с полотнами Рублева, Васнецова, Врубеля и прочих корифеев изобразительного искусства».

Сразу же после звонка из Минкульта последовал звонок начальника одного из отделов уже своего министерства, который в достаточно категоричной форме попенял Орлову, что «его люди» весьма предвзято отнеслись к «молодому, перспективному оперу, уже не единожды являвшему высокий профессионализм в раскрытии самых запутанных уголовных преступлений».

– Причем, вместо того чтобы тактично поддержать своего молодого коллегу, полковники Гуров и Крячко прилюдно унизили его, к тому же в присутствии подозреваемой! – продолжал возмущаться и скорбеть чин из министерства.

Пообещав разобраться, Петр уже собирался закончить разговор, но его собеседник все не унимался, обвинив Льва и Станислава в «распространении некорректной информации мистического характера». По его словам, в СМИ уже прошло «инспирированное главковскими операми» сообщение о том, что якобы человек, похороненный три года назад, будучи эксгумированным, оказался жив, и его теперь реанимируют в одном из медицинских центров.

– Петр Николаевич, я что-то никак не пойму, у вас Главное управление угрозыска или теперь уже медиум-центр? – продолжал язвить звонивший. – Может быть, господам Гурову и Крячко оставить оперативную работу и открыть какой-нибудь там спиритический салон? Пропавшее из прокловского музея краеведения полотно вы планируете искать?

– Разумеется! – Орлов старался быть максимально невозмутимым, и, похоже, именно это больше всего раздражало собеседника (вообще-то, по сути, они были одного ранга, и Петр запросто мог послать кое-куда «великого начальника»). – Именно наши ведущие (он специально выделил слово «ведущие») сотрудники Гуров и Крячко достаточно успешно расследуют это дело. И, кстати, уже определили круг подозреваемых.

Это было последней, «контрольной пулей», которая добила министерского зануду. Буркнув что-то наподобие «ладно, посмотрим…», он скомканно попрощался и бросил трубку.

Выслушав Орлова, Лев и Стас сдержанно рассмеялись. Подобное для них было не ново, что совсем неудивительно. Даже на достаточно высокие посты не так уж и редко попадают люди не слишком адекватные – патологические карьеристы, амбициозные и при этом ограниченные, властолюбцы, хитрые выжиги, за частоколом правильных слов прячущие свою истинную натуру. Знали приятели и о том, что у таких чинуш, какими-то окольными административными лазейками дорвавшихся до того или иного поста, генерал-лейтенант Петр Орлов вызывал и зависть, и неприязнь одновременно.

Завидовали тому, что он свободен от присущей им самим нездоровой жажды пустого славословия, лести, угодничества. Завидовали его умению сформировать дружный, работоспособный коллектив. Завидовали тому, что главк постоянно был лидером в своей сфере деятельности. В конце концов, завидовали, что у Петра есть надежные, верные друзья, которые его никогда не подставят и не предадут… Собственно говоря, именно это и было причиной неприязненного кисловатого брюзжания «товарисчей» с грязноватой совестью.

– Этот «перспективный» раздолбай у своих же коллег по прокловскому ОВД – как гиря на шее, – саркастично хмыкнул Стас, рассказав о том, как Ефашкин, даже не вникая в суть дела, «методом тыка» определил «главную подозреваемую».

– Эта ситуация напоминает новый телесериал про полицию, где одновременно с положительным главным героем показан полный идиот, который своими тупыми «озарениями» только мешает расследовать дела, – смеясь, добавил Гуров. – Вот так же и в жизни. Всегда обязательно найдется остолоп из числа чьих-то протеже, которого и не уволишь, и сил нет терпеть его дурость. Кстати, конкретно о Ефашкине. Думаю, стоило бы провести негласное служебное расследование и дать оценку тем делам, которые этот придурок передал в суд. Боюсь, там окажется немало тех, кто на зону загремел не потому, что был виноват, а потому, что его в этом «убедил» Ефашкин.

– М-да-а-а-а… Пожалуй, ты прав… – кивнул Орлов, что-то пометив в своем ежедневнике. – Сегодня же свяжусь с прокурорскими работниками, попрошу поднять все дела, к которым имел отношение этот «перспективный» капитан. Думаю, ты прав – наверняка дров наломал он сверх всякой меры… Теперь о картине. Какие планы у вас на сегодня?

Выслушав приятелей, он одобрительно кивнул и попросил постараться это дело закончить в самые сжатые сроки.

– Чую, этот министерский «доброхот» из-за своего племянничка теперь зуб на вас гарантированно поимеет, и если картину найти не удастся, помоев выльет и на главк, и на вас персонально – не один ушат… – с сарказмом резюмировал генерал.

– Ничего, и не с такими засранцами сталкивались! И не таким остолопам ума вставляли! Пошлем «вдоль по Питерской» и этих понтовых дядю с племянничком… – хохотнул Стас, изобразив энергичный жест крепко сжатым кулаком.

Вернувшись к себе, опера окончательно определились с сегодняшними планами. Гуров взял на себя Грачихинский бульвар, а Станислав – Прокловский район. И тут же, не мешкая, оба отправились в дорогу.

Лев на своем «Пежо» менее чем через полчаса прибыл к самодеятельному вернисажу. Когда он притормозил и вышел из машины, его взгляду предстало нечто батальное: двое граждан в полицейской форме, расхаживая вдоль рядов полотен и их авторов, что-то сердито им вещали, изображая угрожающие жесты.

Судя по растерянным лицам, по недоуменной жестикуляции хозяев картин, они были подавлены и не ждали от представителей власти ничего хорошего. Увидев Линкса, который нервно складывал свои работы в стопку, Гуров подошел к нему и, поздоровавшись, спросил старика:

– Вольдемар Анатольевич, что тут у вас за суматоха?

Не ответив на приветствие, «пасечник» обиженно взглянул на него и отрывисто буркнул:

– А то сами не знаете! Мы вчера к вам как к людям отнеслись, ответили на все ваши вопросы, а вы нас разогнать надумали, натравили этих двух обормотов. Ну, зачем так делать?

– Секундочку! – В голосе Льва зазвучал металл. – Это кто вам такую чушь сморозил? Эти двое?

– Ну, да-а… – как видно, испытав неловкость за свой резкий тон, огорченно вздохнул старик. – Пришли и начали нас шугать, мол, вы тут незаконно, министерство приказало вас разогнать, собирайтесь, и – марш, куда хотите…

– Давай, дед, давай! Собирай свои манатки! – послышался самодовольный голос одного из полицейских – долговязого парня с развязными манерами.

– Лейтенант, подойдите-ка сюда! – жестко распорядился Гуров.

Недовольно скривив рот, долговязый высокомерно огласил:

– Это кто там рот разевает? В «обезьянник» захотел?

Второй – приземистый тип с погонами прапорщика, как видно, почуяв какую-то опасность, подошел к своему напарнику и дернул его за рукав.

– Вам, гражданин, чего? – сипловато спросил он. – Есть какие-то вопросы?

– Есть! – все так же жестко отрубил Лев, в какой-то миг ощутив в этих двоих явную фальшь. – Вы кто такие и с какой целью устроили здесь суматоху? У вас есть на этот счет распоряжение вашего руководства?

– Чего?! – снова спесиво отвесил свои мокрые губы долговязый. – Ты кто такой, чтобы тут какие-то вопросы задавать?

– Полковник Гуров, Главное управление угрозыска! – В какой-то мере уже предугадывая их реакцию, Лев достал удостоверение и развернул его перед этими двоими.

Выпучив глаза и отпрянув, прапорщик выдохнул:

– Ох, е-о-о-о-о!!! – и тут же, развернувшись, что есть духу кинулся наутек.

Долговязый тоже дернулся было удирать, но Гуров мгновенно отреагировал на его маневр. Одним прыжком настигнув беглеца, он скрутил его и, достав из кармана пиджака наручники, защелкнул их на запястьях лейтенанта. В этот момент художники, сообразив, что ситуация в корне переменилась, всей толпой бросились вдогонку за прапорщиком. Поскольку у того дыхалка оказалась слабоватой, догнать его труда не составило. Схваченный руками двоих дюжих живописцев, прапорщик попытался было пригрозить им статьей УК. Вроде того: вы знаете, что вам будет за оказание противодействия сотруднику органов, находящемуся при исполнении? Однако его угрозы на участников задержания впечатления не произвели, и он, моментально «сдувшись», сник и замолчал.

Лев тем временем проверил карманы задержанного и, найдя в одном из них служебное удостоверение сотрудника полиции, даже на невооруженный глаз сразу же определил: фальшивка. «Лейтенант», сообразив, что дела его плохи, решил прикинуться сумасшедшим. Он вдруг задергался и, перекосив лицо, изобразил какую-то полоумную гримасу. Кроме того, упав на тротуар, попытался симулировать эпилептический припадок. В принципе, сыграл он это все не так уж и бездарно. Но Гуров, повидавший в жизни всякого, с нескрываемой насмешкой прокомментировал его старания:

– Ты думаешь, я настоящих эпилептиков не видел? Зря стараешься – тут за версту видно, что валяешь дурака. Тем более что твоего подельника художники поймали, вон, уже ведут сюда.

Повернув голову в сторону живописцев, конвоирующих «прапорщика», «лейтенант» буркнул что-то непечатное и медленно поднялся на ноги. Удостоверение «прапорщика», как и следовало ожидать, тоже оказалось липой. Лев связался с главком и попросил информационщиков пробить по базам данных лейтенанта Вольтунова и прапорщика Мемеджи. К его удивлению, таковые в базах обнаружились, но как уже уволенные из органов за серьезные дисциплинарные проступки. «Лейтенанта» выгнали из полиции еще два года назад, а «прапорщика» минувшей зимой.

Когда прибывшая из местного райотдела опергруппа увезла задержанных, Гуров наконец-то смог поговорить с художниками. Известие о том, что «Портрет Вечности» похищен из уездного музея, живописцев не удивило. Их только озадачило то, что такую ценность в Проклове охраняли хуже, чем «какой-нибудь ржавый велосипед». А еще они оказались в полном тупике, пытаясь умозрительно определить, кто бы он мог быть, тот злодей (и одновременно полный идиот!), который посмел покуситься на столь ценное, но весьма необычное полотно?! Нет, в самом деле, если заранее знать о необычных свойствах этой картины, то, чтобы решиться ее похитить, надо перед этим очень крепко стукнуться головой обо что-то твердое.

Но тем не менее после достаточно горячих дебатов живописцы припомнили из числа постоянных покупателей работ Лунного одного итальянца, которого вроде бы звали синьор Джованни. Какой он из себя? Роста среднего, пузо очень приметное, черные усы и бакенбарды. Он купил у Лунного что-то около пяти его полотен. Причем за хорошие деньги. Когда Виталия уже похоронили, Джованни приезжал еще раз. Узнав о кончине художника, итальянец заметно огорчился и долго выяснял, не осталось ли его полотен у каких-нибудь душеприказчиков.

– Ну, какие у Витальки могут быть душеприказчики? – вздохнул Линкс. – Ни семьи, никого… Ну, мы сказали этому Джованни, что пусть доедет до Савиновки – вдруг найдет там то, что ему нужно? А уж ездил он туда или нет, я не знаю.

По словам живописцев, случился этот визит года полтора назад. Заинтересовавшись итальянским любителем изобразительного искусства, Лев попросил художников изобразить его портрет. Откликнувшись на эту просьбу, сразу двое или трое, вооружившись карандашами, начали что-то рисовать на ватмане. Первым работу закончил Линкс. Размашисто расписавшись на своем творении, он показал Гурову исполненный им в карандаше портрет Джованни.

– Здорово! – однозначно оценил Лев, рассматривая изображение усатого гражданина средних лет, в лице которого читалось горделивое самомнение («Я из Европы, я из Италии!»).

Но в этот момент к ним подошел еще один живописец – Игорь-Мосол и тоже показал свой рисунок. Он изобразил Джованни во весь рост, шествующим по бульвару. Этот Джованни лицом был очень похож на того, что изобразил Линкс. Это дополнительно подтверждало сходство обоих рисунков с их живым прототипом. Кроме того, рисунок Игоря в какой-то мере передавал манеру Джованни держать себя на людях и ходить.

Поблагодарив «пасечника» и Игоря, Гуров пообщался и с другими художниками. Но чего-то характерного припомнить больше никто не смог. Лев уже собирался уходить, однако в этот момент к нему снова подошел Линкс, который рассказал, как на его памяти произошел один довольно-таки дикий случай, когда некий явно полоумный тип пытался порезать перочинным ножом картины, выставленные Лунным. Причем произошло это в тот самый день, когда Виталий привозил свой «Портрет Вечности». На это полотно полоумный накинулся в первую очередь. Виталий, будучи физически очень крепким, вовремя перехватил его руку и отбросил в сторону. Тогда этот ненормальный ринулся с ножом на второе полотно.

– По-моему, вторая картина называлась «Ночи весенние»… – наморщив лоб, припомнил художник. – Там в лучах вечерних фонарей изображен цветущий сад, на переднем плане – парень и девушка, которые обнявшись сидят на траве. Их едва различить, но от картины веет такой душевностью, чем-то таким весенним, будоражащим, что глядишь на эту парочку, и даже сердце замирает от какого-то волнительного предчувствия…

– То есть эта картина была – сплошной позитив и никакого негатива? Но он явил к ней агрессию… А как вы считаете, с чего же он так возбудился, этот псих? – уточнил Гуров, мысленно прикинув, что этот случай, вполне возможно, каким-то боком имеет отношение к краже «Портрета Вечности».

– Как оказалось чуть позже, когда этого психопата связали до прибытия полиции, сюжет картины напомнил ему тот вечер, когда он застал свою невесту с его же лучшим другом, – пояснил Линкс.

– Ну, понятно, «Ночи весенние» что-то там ему напомнили. А «Портрет Вечности» чем ему не понравился? – спросил Лев, напряженно продолжая анализировать услышанное.

– Знаете, он и сам толком объяснить этого не смог… – пожал плечами старик. – Но, как мне удалось заметить, когда псих смотрел на «Портрет Вечности», то – это было заметно даже со стороны! – испытывал серьезный дискомфорт. Примерно как одержимый бесами, когда ему показывают икону.

Кроме того, продолжал рассказывать Линкс, самое интересное было то, что скрутить помешанного художникам помог японский турист, который и купил «Ночи весенние». При этом он уговаривал Виталия переехать на Запад или в Японию. Дескать, здесь его не ценят, а вот там он мог бы стать настоящей знаменитостью. Но Лунный это предложение даже обсуждать не стал, чем сильно огорчил японца.

– Вот как? – сразу же насторожился Лев при этих словах. – А вы не припомните, как звали того японца?

– Не-е-е-т!.. – смеясь, отмахнулся «пасечник». – Имена у них такие замысловатые, что в памяти не удерживаются. Какой-то Тояма Токанава. Я о нем-то самом вспомнил только сейчас. Забрав картину, он собирался сюда приехать еще раз, но что-то больше не появился.

– Как давно он здесь был? – поинтересовался Гуров.

– За два месяца до того, как умер Виталий… – немного подумав, ответил старик.

– Вы подозреваете, что он может быть причастен к смерти Лунного? – Лев сразу уловил перемену в его настроении.

– Ну, как сказать?.. Обвинить его в том, что он каким-то образом мог, например, отравить Виталия, я, конечно, не могу. Но почему-то есть такое внутреннее ощущение, что, раз уж Виталий не согласился на переезд за границу, то… Ну, получилось ли как в той драме про бесприданницу: так не доставайся же ты никому? – развел руками художник.

– Проверим… – пообещал Гуров. – Если, разумеется, удастся найти хоть какие-то концы. Вольдемар Анатольевич, раз уж речь зашла о том непонятном психопате и японце-«искусителе», может быть, вы и их нарисуете? Это нам могло бы очень пригодиться. Сможете?

– Смогу! – кивнул старик и достал из сумки пару листов чистой белой бумаги. – Как это не смогу? Хорошему человеку, который за нас заступился, грешно не помочь.

Он сосредоточенно начал водить по бумаге карандашом, выводя контуры лица мужчины с диковато-рассеянным взглядом и всклоченными волосами. Покончив с портретом психопата, Линкс начал рисовать лицо японца. На оба рисунка у него ушло менее получаса.

К удивлению Гурова, в это же время к нему подошел худощавый лопоухий паренек, который вручил ему еще один портрет итальянца. Впрочем, это было абстрактно-символистское нечто, лишь какими-то деталями передающее отдельные черты лица Джованни. С трудом удержавшись, чтобы не рассмеяться (ситуация один в один походила на кадр из «Приключений принца Флоризеля», где художник-абстракционист представил принцу «портрет» негодяя Клетчатого), Лев тем не менее поблагодарил и за эту работу.

Некоторое время подождав, пока Гуров осмотрит его «творение», абстракционист осторожно поинтересовался:

– Ну а нам теперь как быть? Продолжать сворачиваться?

– Нет. А зачем? Можно снова разворачиваться. Если что – сошлетесь на меня… – Дав ему свою визитку и попросив живописцев звонить, если вдруг кто-то из них вспомнит что-то дельное, Лев помахал художникам рукой и зашагал к парковке.

Разумеется, с точки зрения ортодоксального чиновного буквоедства этот вернисаж едва ли имел какие-то права на существование. Согласно всем бюрократическим «традициям» его можно было проводить, лишь оформив кучу разрешительных бумаг. Но, если подходить к этому вопросу с точки зрения нормального, здравого смысла, запрет выставляться на этой части бульвара наверняка выглядел бы абсурдным. Художники вели себя тихо, не сорили, не создавали каких-либо помех пешеходам, не провоцировали нарушений общественного порядка. Наоборот, обилие самых разных полотен действовало, можно сказать, облагораживающе на всех тех, кто оказывался рядом.

Гуров отбыл в главк, предварительно сбросив по сотовой связи на телефон Стаса фотоснимки портретов психопата, итальянца и японца. Сбросил их и на сайт информотдела главка. Созвонившись с начальником отдела, майором Жаворонковым, Лев попросил поискать этих людей в различных базах данных, да и вообще набрать информации по максимуму. Но, несмотря на все это, руля по городским улицам, он интуитивно чувствовал острую внутреннюю неудовлетворенность. Что-то ему подсказывало: не там они ищут, не там! Во-первых, пообщавшись с художниками, Гуров вдруг понял: смерть Лунного (ну, или то, что принято за смерть в общем ее понимании) едва ли могла быть насильственной. В его кончине не просматривалось каких-то характерных признаков того, что кто-то намеренно прервал жизненный путь Виталия. За годы своей профессиональной деятельности Лев повидал жертв чьей-то злонамеренности более чем достаточно. И где-то в подсознании у него уже сложилась определенная «матрица» представлений о причинах ухода в мир иной того или иного человека. Лунный в эту «матрицу» никаким боком не вписывался.

Не было уверенности и в том, что, потратив время и силы на поиски итальянца и японца, которые являли свой интерес к творчеству Лунного, они со Стасом гарантированно выйдут на организатора похищения картины. Не было! Разумеется, независимо от озарений своей интуиции, опера «копать» в направлении «иностранного следа» будут. Зачем? Ну, чтобы уже не оставалось сомнений в том, что иностранцы здесь и в самом деле совершенно ни при чем. Но это будет длиться только до той поры, пока в поле зрения сыщиков не появится что-то более реальное. Тогда вектор их поисков немедленно изменится. Но как и где нащупать это «реальное»? Вот это – вопрос вопросов…

Прибыв в главк, Гуров проследовал в свой кабинет, где снова засел за компьютер, с головой уйдя в дебри Интернета. Он чувствовал, что для построения полноценной версии им слишком многого не хватает. То, чем они располагали, едва ли могло стать основой для успешного расследования. Рыская по сайтам, где имелись материалы по хищениям картин, заходя в базы данных МВД, в которых размещалась информация о фигурантах дел, связанных с хищениями произведений искусства, Лев напряженно размышлял. Опираясь на свой огромный опыт, он пытался определить хотя бы возможные мотивы похищения картины в Проклове.

Понятное дело, на первом месте была версия о краже картины ради продажи ее какому-то подпольному любителю живописи. Ну, или перекупщику, делающему свой криминальный бизнес на перепродаже краденых произведений живописи. И в том, и в другом случае картина Лунного запросто могла уйти за границу. Что еще могло толкнуть неведомого вора на кражу? Ну, например, он мог быть психически ненормальным типом, испытывающим патологическое сексуальное влечение к картинам самого разного жанра. Почему бы не предположить, что и «Девятый вал» Айвазовского для какого-то потенциального пациента психиатров мог стать поводом испытать специфическое возбуждение?

Чтобы проверить это предположение, Гуров открыл справочную страницу в Интернете. Так называемых парафилий – сексуальных отклонений от общепринятой нормы – обнаружилось изрядное множество. Помимо всем известных однополых вывертов человеческой психики обнаружилось и то, что было названо нарциссизмом – влечением к самому себе.

«Так вот чем они страдают, эти западноевропейские дурынды, которые выходят замуж сами за себя!» – рассмеявшись, мысленно резюмировал Лев, продолжив свои изыскания…

В ряду дефектов психики, как оказалось, имеет место быть и фетишизм – влечение, например, к каким-то деталям одежды, обуви, нижнего белья. В сопутствующей этому пункту статье рассказывалось о том, что в Японии с этим фетишизмом вообще массовый бзик: пожилые мужики балдеют, нюхая ношеные стринги юных японских нимфеток.

«Ага! Тут что-то есть! – дойдя до этого места, мысленно отметил Лев, сразу же вспомнив про японского туриста, который покупал картины Лунного. – Выходит, у них этих самых парафилий – как у дурака махорки? И почему бы японскому фетишисту не трансформироваться в извращенца-картинофила, которого тянет к картинам? Это надо взять на заметку!»

Кроме того, в обилии страдающих парафилиями обнаружились эксгибиционисты – любители показывать свое «богатство» ошарашенным очевидцам, вуайеристы – граждане, страдающие тягой подглядывать за чужими любовными утехами, и еще много других ненормальностей, описанных сексопатологами. Найдя статью о парафилии, именуемой пигмалионизмом, Гуров сразу же понял, что это ближе всего к версии об извращенцах. Как явствовало из пояснения, «пигмалионизм – сексуальное удовлетворение, получаемое от обладания и созерцания предметов искусства».

Когда-то, еще в школе, Лев читал древнегреческий миф об эллинском скульпторе Пигмалионе и изваянной им Галатее. Скульптура получилась столь реалистичной, что Пигмалион в нее влюбился. Сжалившись над ним, боги оживили Галатею. И вот теперь всякие, испытывающие физиологическое влечение к статуям, картинам и тому подобному, врачебной наукой поименованы пигмалионистами. Таким образом, предположение о вероятности похищения картины человеком, который страдает психическим расстройством, получило свое самое полное подтверждение. Теперь нужно было связаться со специалистами по части психиатрии, чтобы взять у них информацию об известных им «пигмалионистах», имевших клептоманские наклонности. То бишь склонных к воровству.

Но и версию кражи картины, как будущего лота какого-либо западного аукциона, отбрасывать не стоило. Поэтому Лев решил позвонить своему старому информатору Константину Бородкину по кличке Амбар. Набрав его номер и услышав хорошо знакомое: «Але, чавой-то там?» – он изложил суть своего очередного задания. Гуров поручил отставному вору, в данный момент содержателю нелегального притона, «прозвонить» криминальный контингент его забегаловки на предмет выявления лиц, причастных, вероятно, к краже в Проклове. Выслушав Льва, Бородкин издал маловразумительное «Гхм-м-м-м…» и поинтересовался:

– А на сколько в «зелени» эта картинешка потянет? Ну, это, Левваныч, так, на всякий случай…

– Точно сказать не могу, но с полмиллиона, думаю, стоить будет вполне…

– О-о-о! – уважительно протянул Амбар. – Серьезная вещенция! Лады, Левваныч, займусь! Ежели че, звякну немедля. Ну а гонорар…

– Там же, и в том же качестве! – продолжил за него Гуров.

Это означало, что, придя в пивбар «Балык» и сказав кодовую фразу: «Я от главного!», Бородкин гарантированно получит три литра хорошего пива и большущую вяленую рыбину в придачу.

Сразу же после разговора с информатором Лев созвонился с дежурным врачом Клиники Кащенко. Тот был несколько удивлен, правда, не столько тем, кто ему позвонил, сколько характером заданного вопроса: сотрудника главка угрозыска интересовали пациенты психиатров с комплексом Пигмалиона и ориентацией на рисованные изображения. Причем еще и с таким пунктиком, как стремление уничтожить предмет своего обожания.

– Ну, знаете… Сложный вы задали вопрос! – выслушав, озадачился собеседник Гурова. – Да, такого рода пациенты в нашей практике встречались. Есть на примете несколько человек и в данный момент. Но… Это не совсем то, что вас интересует. Уж очень замысловатый вырисовывается типаж – пигмалионист-пейнтофил, да еще и с наклонностями Герострата. Я, конечно, пошарю в наших базах данных, да и не только в наших… Но, боюсь, именно такой, какой вам нужен, найдется едва ли… Кстати, вы говорите, у вас есть его рисованный портрет? Сбросьте нам по электронной почте – это ускорит поиски.

Примерно такой же разговор состоялся и с сотрудником Института Сербского. Впрочем, этот собеседник, назвавшийся доктором Никифоровым, пообещал посоветоваться с коллегами и, если найдется стоящая информация, обязательно перезвонить. Кроме того, психиатр особо отметил, что пигмалионисты, как правило, будучи не из буйных и агрессивных, представляющих опасность для окружающих, становятся пациентами докторов почти всегда только по инициативе их родственников. Ну, или по личной инициативе: если вдруг самому осточертело обниматься со статуями или, содрогаясь от умиления, прижимать к сердцу «Черный квадрат» Малевича – почему бы и не попросить помощи у медицины?

– А так-то их в столице хватает, – подчеркнул доктор Никифоров. – Как минимум тысяч на пять нормальных людей один пигмалионист, пусть даже и латентный, обязательно найдется. К таким я отношу и любителей поглазеть на порнографические фотоснимки – это тоже оттуда. Кстати! По моему личному убеждению, чтобы быть хорошим искусствоведом, в душе хоть немного надо быть пигмалионистом.

Закончив разговор с Никифоровым, Гуров своим собеседникам отправил в обе клиники изображение агрессивного «пигмалиониста», дополнительно сообщив, что около трех лет назад тот был задержан на Грачихинском бульваре и передан сотрудникам психиатрической «Скорой». В это время хлопнула входная дверь, и в кабинет, широко шагая, бодро вошел Стас Крячко. Плюхнувшись на свое место, он шумно вздохнул:

– Ну и денек! Был я, Лева, и в Савиновке, и в Проклове. Кстати, большое мерси за фотопортреты. Несколько человек сказали, что типа, похожего на итальянца, возле дома Лунного они вроде бы видели. Правда, было это больше трех лет назад – сам понимаешь, из памяти многое стерлось. Но уже это обнадеживает.

– А что говорили по поводу «самурая» и того ненормального? – уточнил Лев, выслушав приятеля.

– Их не видел никто. Ну, во всяком случае, из тех, кого я опрашивал, – пожал плечами Крячко.

…Прибыв в Савиновку, Станислав первым делом направился к Таисии Максимчук. Та, лишь увидев его, с ходу задала свой, понятное дело, самый главный вопрос:

– Как там Виталя? Что говорят доктора?

Поскольку Стасу сказать было нечего (в клинике не успел побывать ни он сам, ни Гуров), пришлось отделаться общими словами, сообщив, что «пока все нормально, врачи работают, но о результатах говорить еще слишком рано». Как раз в этот момент на его телефон пришли снимки портретов итальянца, японца и психопата. И именно Таисия самая первая указала на итальянца, сказав, что этот человек самое малое раза два приезжал к Лунному. О чем они говорили, она не знала, но когда случайно встретила Джованни после второго его визита, то обратила внимание на то, что тот был чем-то раздосадован. Вполне возможно, итальянец тоже пытался подбить Виталия уехать за границу, но, как видно, без особого успеха.

Видела Таисия Джованни и после похорон Лунного. Он приезжал в село и, узнав о том, что Лунный похоронен, пришел к ней. Мешая русские и итальянские слова, на ломаном русском он попросил продать картину, подаренную ей Виталием. Ту самую, с библиотечным сюжетом. Но Таисия об этом не пожелала и слушать. Сам разговор о купле-продаже вещи, которой касались руки Виталия, показался ей кощунством. Поэтому, сказав категоричное «нет», она не пожелала продолжать разговор, и Джованни, сокрушенно воздыхая, был вынужден удалиться.

После визита к Таисии Крячко прошелся по деревне, расспрашивая всех, кого удалось застать дома, на улице, в магазине, в администрации, знакомы ли им лица, изображенные художниками с Грачихинского. Около десятка человек из тех, с кем пообщался Стас, из всех троих указали на итальянца. Японца и психопата не опознал никто. Попутно Стас интересовался и всякими иными незнакомцами, которые приезжали в Савиновку как до похорон Виталия, так и после. По этому поводу никто ничего определенного сказать не мог. Но один дед, пришедший за какой-то справкой в местную администрацию, все же смог рассказать кое-что интересное, имеющее отношение к расследованию. В разговоре он припомнил, как кто-то из бывших сельчан (кто именно – он уже забыл) рассказывал ему о том, что видел некоего странного чужака, который приезжал в Савиновку уже после того, как не стало Лунного.

Заинтересовавшись, Крячко попросил деда рассказать в подробностях о том визитере. С мучительной гримасой на лице сельчанин кое-как изложил свои отрывочные воспоминания. По его словам, как-то раз собрался он в Проклово. Выйдя к автобусной остановке, дед разговорился с уже поджидавшим автобус бывшим савиновцем, который сейчас проживает в другом месте.

В ходе обсуждения текущих сельских новостей и разных приметных событий из жизни Савиновки, собеседники упомянули Лунного. И вот этот бывший савиновец отметил в разговоре, что художнику и после смерти покоя нет. Минувшим днем он ходил на сельское кладбище проведать могилы своих близких и, пока дергал на могилах траву, пока красил оградку, постоянно слышал какой-то странный стук, словно кто-то колотит в бубен. А когда возвращался назад, у могилы Виталия неожиданно увидел какого-то странного человека. Какой он из себя, во что был одет, тот экс-савиновец не рассказал. Но обратил внимание на какие-то странные пляски чужака. Подобно северным шаманам, тот бил в небольшой бубен и, что-то заунывно напевая, прыгал и кружился на свободном пятачке между могильными холмиками. Заметив, что за ним наблюдают, неизвестный прекратил свои пляски и тут же куда-то смылся. Собственно говоря, именно поэтому бывшему савиновцу он и запомнился. Больше ничего дед рассказать не мог.

К досаде Станислава, его поездка в Проклово оказалась, как он посчитал, тоже не слишком результативной. Побеседовав с соседями Курубякина по подъезду, он выяснил, с кем тот дружил или хотя бы поддерживал приятельские контакты. Таких в Проклове оказалось всего трое. Но ни один из этой троицы не смог сказать, с кем именно Курубякин пошел на кражу. Более того! Двое были крайне удивлены, узнав о том, что их собутыльник подозревается в краже картины из местного музея. А третий объявил, что не виделся со своим «корешем» уже месяца полтора. Да и вообще не собирался видеться с ним и в дальнейшем, поскольку узнал о том, что Курубякин болеет туберкулезом.

Впрочем, директор музея Ворчунова, явив личную инициативу, за прошедшие сутки сумела найти кое-какую информацию о потенциальном организаторе кражи. Одна из ее знакомых, проживающая невдалеке от музея, рассказала, что за неделю до кражи она видела Курубякина в компании с каким-то худым, высоким человеком. Кто тот человек – женщина не знала, но явно не из прокловских. Одет он был в какое-то подобие монашеского балахона. Неизвестный к ней был повернут спиной, поэтому лица его она не разглядела, тем более что находилась от собеседников более чем в полусотне метров. Разглядела лишь то, что неизвестный в балахоне был сутуловат.

– Очень любопытное наблюдение! Очень! – Выслушав напарника, Гуров встал из-за стола и прошелся по кабинету. – Чую, на этот раз нам попалось что-то стоящее. Мне кажется, разработку Джованни и этого «Тояма-Токанава» теперь можно закрывать, даже не начиная.

Не ожидавший столь позитивной оценки своих изысканий, Стас вопросительно взглянул на Льва и уточнил:

– Думаешь, картину спер тот тип, что шаманил на кладбище? Но был-то он в Савиновке три года назад, а картину украли – вот, только что… Если ее и в самом деле украл тот «шаман», то почему сделал это только сейчас? Чего он ждал три года?

– Стас, обстоятельства могут быть самые разные, причем очень неожиданные. Почему я так подумал? Видишь ли, версия о причастности к краже тех двух иностранцев даже на первый взгляд смотрится слишком шаткой…

– А жаль! – цокнул языком Крячко.

– Это почему же? – удивленно взглянул на приятеля Лев.

– Я насчет японца. Жаль, если не он. Что-то последнее время к этим япошам я не питаю даже намека на что-то хорошее.

– А раньше питал? – иронично усмехнулся Лев.

– Ну, хотя бы относился нейтрально. А последние годы они с этими своими наездами насчет Курил довели уже до белого каления! Они, блин, за этот свой долбаный отряд садистов семьсот тридцать один как положено еще не ответили! А тут читаю на днях в Интернете, что, мол, если Япония силой захватит Курилы, то Россия им проиграет, и они оттяпают чуть ли не всю Сибирь. Какой-то там «военный аналитик» так сказал. Ну, я накатал комментарий, сказал все, что думаю о японцах и этом эксперте!

– Небось с крепкими выражениями? А модераторы не забанили? – поинтересовался Лев, сохраняя серьезное выражение лица.

– Кто, кто? Мордераторы? Это те, у которых морда шире плеч? И о какой бане речь? – несколько растерялся Станислав.

Выслушав пояснение Гурова, он разочарованно протянул:

– У-у-у… А я-то думал! То есть этот хренов модератор может отправить мое мнение в корзину и заблокировать меня, чтобы я больше ничего не мог написать? И это называется свобода слова? Ха!

– Да, Стас, свобода слова – штука относительная… Но вернемся к нашим подозреваемым. Значит, некий новый персонаж, хотя мы о нем вообще еще ничего не знаем, вносит в эту ситуацию какие-то непредсказуемые обстоятельства. Я изначально чувствовал, что в этом деле слишком многое очень даже непросто. А после того как сегодня побывал на Грачихинском бульваре, понял окончательно: чтобы раскрыть кражу в Проклове, уже имеющегося нам недостаточно. Нужно что-то нешаблонное. И вот оно, кажется, появилось.

– Будем надеяться! Ну а что интересного услышал ты на Грачихинском? – поинтересовался Стас. – Какие-то проблески есть?

Но Гуров ответить ему не успел, поскольку в дверь раздался осторожный стук.

– Войдите! – пригласил Лев, и в кабинет заглянул помощник дежурного по главку капитан Блинников.

– Тут к вам гость – иностранец! – сообщил он. – Что, пусть войдет?

– Да, пусть, пусть! – озадаченно взглянув на Блинникова, откликнулся Крячко.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел, как сразу поняли оба приятеля, не кто иной, как… Джованни! Поздоровавшись на ломаном русском, итальянец заговорил на более-менее приличном английском:

– Синьоры офицеры, я хотел бы поговорить с вами вот о чем. Сегодня я прибыл на грачихинский вернисаж с целью осмотра экспозиции и приобретения полотен. И вдруг я там услышал от художников высказанные ими претензии. Ссылаясь на вас, они утверждали, что якобы я могу быть причастен к похищению лучшего полотна художника Лунного, поклонником творчества которого являюсь. В чем дело, синьоры?

– Синьор Джованни, – Гуров тоже заговорил на английском, – предположение о возможной причастности того или иного лица к какому-либо происшествию не есть уже предъявленное ему официальное обвинение. Да, мы расследуем исчезновение картины Лунного из музея краеведения города Проклова. И можем предполагать возможную причастность к этому происшествию самых разных людей. Разумеется, в первую очередь под подозрением оказываются те, кто в наибольшей степени может быть заинтересован в обладании полотнами Виталия Лунного. Я понятно изъясняюсь? – спросил он, скороговоркой переведя для Стаса на русский сказанное итальянцем и им самим.

– А давайте вы меня сейчас допросите? Хорошо? – пожав плечами, предложил Джованни. – Мы сейчас обговорим все нюансы происшедшего, с учетом всех «про» и «контра». И когда – я в этом твердо уверен! – вы убедитесь в моей полной невиновности, я смогу находиться в России, уже не думая о том, что мне вдруг может быть предъявлено обвинение в каких-то противозаконных действиях.

Переглянувшись со Стасом, Лев утвердительно кивнул и, переставив свободный стул из угла кабинета к своему столу, движением руки пригласил Джованни присаживаться. Сев на свое место, он достал из ящика стола бланк протокола и, вооружившись авторучкой, задал дежурные вопросы. Затем последовали вопросы, касающиеся алиби итальянца. Крячко тем временем «раскочегарив» электрочайник, налил по стакану крепко заваренного чая Гурову и Джованни, впрочем, не забыв и о себе. Когда на столе появилась коробка конфет, глаза итальянца увеличились раза в полтора («Mamma Mia! Ни фига себе допрос – с чаем и конфетами!»).

Судя по всему, гость с Апеннин человеком был предусмотрительным и даже педантичным: отвечая на вопросы Гурова, он доставал из барсетки билеты, чеки гостиниц и автозаправок… Гуров все это фиксировал в протоколе, заполняя его одновременно по-русски и по-английски. Доказав свое железное алиби, синьор Джованни торжествующе улыбнулся. Он подписал протокол (предварительно все дотошно перечитав), поблагодарил за чай и откланялся.

После отбытия итальянца приятели продолжили разговор, прерванный его появлением. Лев вкратце рассказал о своей сегодняшней встрече с художниками. Стас сразу же обратил внимание на слова Линкса о возможной причастности японского ценителя живописи к тому, что произошло с Лунным. Но Гуров, усмехнувшись, указал на дверь кабинета, за которой совсем недавно скрылся Джованни.

– Вот! Только что ты мог убедиться лично, что эта версия из «ходульных». Ткни пальцем, и она развалится. Но я еще не закончил. Есть еще один интересный типаж…

Он рассказал про психопата, пытавшегося на вернисаже уничтожить картину Лунного. Рассказал и о своих сегодняшних звонках психиатрам по поводу того странного типа.

– То есть у тебя имеется еще один подозреваемый? – прищурился Станислав.

– Формально подозреваемый, – внес уточнение Лев, направляясь к чайнику со своим бокалом. – Понимаешь, персонально это может быть необязательно тот самый, а совсем другой человек. Но с таким же психическим отклонением, которое именуется пигмалионизмом.

– А-а-а, слышал, слышал! – закивал Крячко. – Это когда мужик в парке игнорирует домогающуюся его даму, но при этом пытается совратить гипсовую «девушку с веслом»? Ну а при чем тут картины?

– При том, – отпивая чай, сделал многозначительную паузу Лев, – что у пигмалионистов есть свои, скажем так, разновидности. Кто-то тащится от «девушки с веслом», кто-то от Медного всадника, а кто-то и от пейзажа или натюрморта.

– Допустим… – ухмыльнулся Стас. – Но, надо понимать, пигмалионист, обожающий какую-то вещь, вряд ли захочет ее разбить или, например, изрезать ножом, если это картина?

– Знаешь, я не психиатр, и душа пигмалиониста для меня потемки вдвойне, но… Как говорят в народе? От любви до ненависти – один шаг. Подозреваю, что тот чудила из Литвы, который в восемьдесят пятом в Третьяковке облил серной кислотой картину Рембрандта, был к ней очень неравнодушен. И напал на нее не из-за каких-то, как он говорил, политических убеждений, а из-за все того же: так не доставайся же ты никому!

– Ну да, это было, было! – Крячко почесал кончик носа. – Помню тот случай. Про это же и писали очень много, и по телику показывали… Картина, по-моему, называется «Даная»? О! Разбираюсь в искусстве! А тот же придурок вроде бы ее еще и ножом порезал? Во козел!.. Между прочим, что мне запомнилось о том полоумном: он никогда не был женат, у него в жизни не было ни одной женщины. Уловил, Лева? Те, что чураются женщин, склонны к очень нехорошим делам. Кстати, Лева, а эта «Даная» не из таких, как «Джоконда»? Она не вампирничает по части высасывания жизненных сил? Ты не в курсе? – неожиданно поинтересовался он.

– Сейчас глянем… – Со сдержанной улыбкой Лев постучал пальцами по клавиатуре и щелкнул «мышкой». – Вот, материалы по «Данае»… Нет, Стас, скорее она сама неудачница, раз с ней такое произошло. А ты, я гляжу, все о том же – «те, что чураются женщин, склонны к очень нехорошим делам»… Голодной куме – одно на уме! Но давай вернемся, как говорится, к нашим баранам, то есть к гражданам, которые нас интересуют в контексте кражи картины. Думаю, надо будет раздать портрет этого чудилы, который «засветился» на Грачихинском бульваре, участковым тамошнего округа. Вдруг кому-то он знаком?

– Согласен! Только вот вопрос: из прибабахнутых на голову ты кого именно подозреваешь? Того, что «камлал» у могилы Лунного, или другого, что с ножом кидался на картину? Или ты считаешь, что это может быть одно и то же лицо?

– Что одно и то же лицо – не думаю… – отрицательно качнул головой Гуров. – Хотя такая вероятность, пусть и мизерная, но все-таки существует. Однако совершенно определенно могу сказать: максимум усилий в розыске картины Лунного мы нацелим…

Что он собирался сказать дальше, для Станислава осталось неизвестным, поскольку, перебив Льва, отрывисто запиликал его телефон внутренней связи. Подняв трубку, Гуров услышал голос Орлова:

– Стас на месте? Ко мне зайдите!

Выходя в коридор, Крячко повернулся к напарнику:

– Ну, так на что мы теперь нацелимся?

– В большей мере нацелимся на людей с отклонениями в психике… – захлопнув дверь, пояснил тот.

Когда они вошли в кабинет Орлова, генерал оказался не один. Некий недурно одетый гражданин с диктофоном и блокнотом о чем-то доверительно беседовал с ним. Как оказалось, это был спецкор столичного еженедельника «Мгновения века» Ефим Морженин. Его очень интересовали обстоятельства случившегося с Виталием Лунным.

– Мы солидное издание, каких-либо «желтых» материалов не публикуем, – неспешно жестикулируя, пояснил журналист. – Поэтому наш главный редактор поручил мне взять материал у людей, которые знают об этом деле не понаслышке, которые не склонны к выдумкам и мистификациям. Очень просил бы вас рассказать, насколько это позволяют рамки тайны следствия, что же на самом деле произошло с Владимиром Лунным?

– Он Виталий… – деликатно поправил Гуров. – Если честно, то я не считаю это дело чем-то из ряда вон выходящим. Бывали и позамысловатее, и куда более запутанные. Поэтому, даже выйдя за рамки упомянутой вами тайны следствия, чего-то особенного рассказать не смогу. Этим делом мы занимаемся всего лишь пару дней, поэтому, как выражается один известный политик, буду краток.

Опустив такую подробность, как то, что они со Стасом фактически начали расследование еще до официального решения Орлова на этот счет, Лев построил свой спич, сделав упор на «ценные указания», данные им начальником главка. По его словам, из некоего источника, который в данный момент они раскрыть не могут, Петру Орлову лично поступила информация о том, что умерший три года назад художник-самородок Виталий Лунный в реальности был кем-то отравлен. Поскольку данная информация никаких подтверждений не имела, генерал Орлов приказал им в любое свободное время попытаться хотя бы в общих чертах уточнить, насколько она верна.

– Ну вот! – поймав паузу в повествовании Гурова, заговорил Морженин. – А Петр Николаевич рассказывал мне, что вы в большей степени сами взялись за это дело…

– Скро-о-мничает! Его второе имя – генерал Скромность, – негромко рассмеялся Лев. – Он всегда старается держаться в тени и очень часто даже свои заслуги приписывает другим, в частности нам со Станиславом Васильевичем. Не стану углубляться в детали, могу лишь сказать, что наш главк держится прежде всего на нем. И это – факт бесспорный. Но продолжим о происшедшем с Виталием Лунным…

Слегка порозовев, Петр с укоризной взглянул на Гурова («Лева, ну на хрена мне такая реклама?»), на что тот ответил столь же выразительным взглядом: «А нефига было нас вытаскивать сюда, чтобы мы тут разводили всякие пустопорожние трали-вали! Сам, что ли, не мог от прессы отдуться?»

Продолжив свое повествование, он рассказал об их со Стасом первом визите на Грачихинский бульвар. Поведал о том, какие интересные люди там выставляют свои творения. Дабы не нарваться на обвинения в обскурантизме со стороны либералов, чрезвычайно обожающих так называемое «современное искусство», пару как бы комплиментов сказал и в адрес примитиво-абстракционистов с Грачихинского. А потом Лев в общих чертах передал услышанное от художников, в частности от Линкса и художника Игоря по прозвищу Мосол об аномальных (а как их еще назвать?) явлениях, связанных с творениями Лунного.

Далее Лев коснулся их со Стасом визита в Савиновку и Проклово, рассказал о краже самой значимой картины Лунного «Портрет Вечности», о перипетиях, связанных с эксгумацией тела художника. Этот момент Морженина чрезвычайно заинтересовал. Он задал уйму вопросов, главным из которых был: так можно ли считать Виталия хотя бы условно живым или его тело по-настоящему мертво и всего лишь неким загадочным образом «законсервировано»?

– Видите ли, я сыщик, а не биолог, – усмехнувшись, развел руками Гуров. – Могу ли я назвать живым человеческое тело, имеющее температуру окружающей среды, не совершающее дыхательных движений, в груди которого не бьется сердце? Понятное дело, нет. Но могу ли я назвать это же тело мертвым, если оно не имеет трупного окоченения, если нет никаких признаков биологического трупного распада тканей? Если современная аппаратура фиксирует в нем едва заметные признаки активности сердца и мозга, а в его сосудах кровь, хоть и загустевшая, но не свернувшаяся? Тоже нет. Мы сами ждем результатов исследований, которые в настоящее время проводят ученые-медики.

Задав Льву еще несколько вопросов, Морженин поблагодарил оперов и Орлова, после чего поспешил в свою редакцию. Когда корреспондент скрылся за дверью, издав недовольное «Гм-м-м-м!», Петр досадливо попенял:

– Лева! Ну, вот зачем это? Зачем на меня «переводить стрелки»? Я сразу понял твою «маленькую хитрость» – выставить меня всемогущим и всеведущим, чтобы в следующий раз все газетчики перли только ко мне, а вы были, как говорится, не кляты и не мяты. Ну уж, нет! Не отбрыкаетесь! Тоже будете давать интервью. И ты, Стас, тоже, кстати говоря!

– А я-то о чем буду рассказывать? – изобразив из себя ничего не понимающую святую простоту, помотал головой Крячко.

– Да о чем хочешь! – саркастично-мстительно хохотнул Орлов. – Например, о том, как усердно работаешь над улучшением столичной демографии.

Ответом ему был дружный смех приятелей – таким они его не видели уже давно.

– Да ну вас, черти настырные! – тоже, рассмеявшись, отмахнулся генерал. – Вы мне вот что лучше скажите. На ваш взгляд, картину найти реально?

– Думаю, да-а-а… – покосившись в сторону Гурова, с некоторой самоуверенностью обронил Стас.

Лев высказался более осторожно:

– С достаточно высокой степенью вероятности, картину мы найдем. Но… Может так случиться, что при определенных обстоятельствах она окажется утраченной навсегда. Вот этого я боюсь больше всего.

– Имеешь в виду, что ее вывезут за границу? – насторожился Орлов.

– Это полбеды… – На лице Льва промелькнула тень досады. – Даже если ее вывезут, все равно остается шанс вернуть. Утраченной навсегда она может стать, если ее физически уничтожат. А такое тоже не исключено.

– А кто и для чего ее может уничтожить? – В глазах Стаса отразилось крайнее недоумение.

– Есть категория людей из числа тех же пигмалионистов, которые, съехав крышей окончательно, от обожания предметов своего вожделения переходят к, своего рода, их ритуальному уничтожению. Я сегодня прочел статью одного психиатра, который писал именно об этом. Он анализировал поступок того вандала, который пытался уничтожить «Данаю». И вот, по его мнению, у таких сдвинутых по фазе в какой-то момент появляется жажда уничтожать все самое ценное, что восхищает многих других.

– И ты считаешь, картина могла попасть в руки такого варвара? – нахмурился Петр.

– Надеюсь, что не попала… – с озабоченностью на лице ответил Гуров. – Этот психиатр рассказал про одного западноевропейского богача. Тот всю жизнь скупал все самое редкое и ценное – картины, ювелирные украшения, статуэтки, старые книги. Для окружающих он был обычным нуворишем, который вкладывает деньги в ценности такого рода. И лишь когда этот полоумный умер, оказалось, что все скупленное им было уничтожено. Для чего? По словам его слуги, старик получал удовольствие от того, что он как бы казнил раритеты. Он выкалывал глаза изображенным на портретах, он писал на картинах всякую похабщину… Пардон за подробность, справлял на ценные вещи свои естественные надобности, а потом их сжигал. Или разбивал молотком. Последнее, что он уничтожил, была одна из скрипок Страдивари.

– А что же его наследники? – обалдело глядя на Льва, выдохнул Крячко.

– Он был пожизненно одинок. У него никогда не было женщины, не было семьи и детей. Он жил по принципу: после меня – хоть потоп. Когда у него кончились деньги на счетах, он заложил свое предприятие, потом набрал огромных кредитов и все, все, все деньги пустил на одно – скупал и уничтожал раритеты. Когда он умер, банкиры рвали на себе волосы – как теперь вернуть уничтоженные им миллионы евро? Все-то думали, что у него дома второй Лувр, а на деле оказались пустые, закопченные стены виллы и кучи мусора по всем углам. А ведь такой дегенерат может оказаться и у нас…

– Башку бы ему оторвать, такому уроду! – тягостно вздохнув, проворчал Орлов. – Мужики! Давайте, поднажмите! Эту картину надо найти во что бы то ни стало. Если она будет уничтожена и это попадет в СМИ… О-о-о… Нас таким дегтем обольют – мало никому не покажется. Что у вас на сегодня?

– По тому округу, к которому относится Грачихинский бульвар, всем участковым, гаишникам и операм надо раздать портрет того припадочного, который три года назад пытался порезать картины Лунного, – начал загибать пальцы Гуров. – Завтра едем искать очевидца, который на кладбище у могилы Виталия видел еще одного полоумного, изображавшего из себя шамана. Еще раз прочешем Проклово. Кстати, Стас, а Ворчуновой ты показывал портреты подозреваемых?

– Да, показывал. Она никого не опознала…

– А вахтерам, уборщицам музея? – выжидающе взглянул на приятеля Лев.

– Н-нет, этим не показывал… – конфузливо засопел носом Станислав. – А ты считаешь, надо было… Вообще-то да! Блин! Ты прав – надо было и им показать! Тьфу ты, черт! Все верно! Директор кого-то видит, кого-то – нет, а вахтеры видят всякого и каждого…

– А эти воровские лазы они там хоть как-то заделали? Или «метро» в подвал музея так и осталось? – спросил Орлов, глядя на Стаса и постукивая по столу кончиком авторучки.

– По-моему, нет… – Поморщившись, тот потер пальцами подбородок, покрывшийся за день подросшей щетиной.

– Черт подери! Типично провинциальный бардак! – Лев достал свой телефон. – Если там все настежь, то тогда и все остальное у них растащат!

Он набрал номер телефона директора прокловского музея. После второго или третьего звонка в трубке послышался знакомый голос:

– Алло, кто это?

– Анна Романовна, это Гуров, опер из главка. Добрый день. Или, вернее, уже вечер. Да вот, хотим узнать, что сделано, чтобы закрыть дорогу ворам внутрь здания музея?

– Лев Иванович, – поминутно вздыхая, заговорила Ворчунова, – мы, что могли, то сделали сами. Мы с уборщицами забили дыры в полу досками. Ту яму, что в кустах, засыпали мусором. Правда, не доверху. Ну, много ли можно сделать в три бабские силы? В подвале лаз тоже, как смогли, закидали землей. Вот и все. Понятное дело, если кто захочет, так за полчаса все там раскопает. А что еще можем сделать? Администрация обещала помочь «когда-нибудь», а у нас самих деньги откуда?

Предупредив свою собеседницу, чтобы завтра она оказалась на месте, Лев нажал на кнопку отбоя и стукнул кулаком по коленке:

– Надо малость поднапрячь тамошний райотдел, чтобы у музея хотя бы время от времени кто-то появлялся. Типично расейское разгильдяйство. Кто-то дурака валяет, а у нас потом работы прибавляется!

– Дай-ка номер тамошнего ОВД! – Петр снял трубку телефона и, под диктовку Льва, пробежался пальцами по клавиатуре одного из городских телефонов. – Алло! Это Прокловское ОВД? Подполковник Цепилов? Добрый день, главк угрозыска, генерал-лейтенант Орлов…

Железным, непререкаемым тоном Петр приказал взять под наблюдение музей краеведения. Чтобы не только «овошники» держали его под своим контролем, но время от времени наведывались туда и патрульные группы. Кончив говорить, он созвонился с информотделом и приказал информационщикам разослать портрет психа-вандала по всем столичным и подмосковным ОВД.

– Думаю, по одному лишь округу, куда входит Грачихинский бульвар, маловатым будет охват, – пояснил он приятелям. – Но, други мои, сконцентрировавшись на психах, не надо забывать и про банальный криминал. Мало ли? Вдруг психи тут ни при чем, а полотно украли обычные ворюги?

– Не забываем, не забываем… – коротко кивнул Гуров. – Я уже задействовал Амбара. Думаю, завтра какой-то результат будет.

Впрочем, некоторые результаты последовали всего полчаса спустя. Когда Лев, поработав у информационщиков с их базами данных всевозможных криминальных субъектов с психическими отклонениями, собирался домой, зазвонил его телефон. Это был доктор Никифоров из Института Сербского. Он нашел информацию трехлетней давности о пациенте, которого наряд полиции доставил в их клинику с Грачихинского бульвара. Звали этого человека, у которого произошло обострение маниакально-депрессивного психоза, Жерар Снякунтиков.

– Проживал он в Трехпольном переулке, дом пять, квартира шестнадцать. Где он может быть сейчас – не могу сказать. В нашей клинике на лечении он пробыл месяца три, а когда его состояние стабилизировалось, был выписан. Разумеется, его следовало бы держать в поле зрения специалистов, но вы же сами знаете, что сейчас это не приветствуется как пережиток времен «карательной психиатрии». Теперь даже самые опасные очень часто совершенно бесконтрольны. Это все, что могу вам сказать… – с сожалением пояснил врач.

Впрочем, и этой информации было вполне достаточно для того, чтобы начать поиски Снякунтикова. Гуров сообщил его домашний адрес информационщикам, и… «машина» розыска закрутилась. Майор Жаворонков тут же связался с ОВД, в епархию которого входил Трехпольный переулок, и уже через полчаса ему сообщили, что такой человек, как Жерар Снякунтиков, восемьдесят шестого года рождения, по названному адресу не проживает с прошлого года. В базе данных граждан, зарегистрированных по Москве и Московской области, он нигде не значился вообще. Сообщив об этом Гурову, Жаворонков предположил:

– Лев Иванович, не исключено, квартиру он потерял и сейчас где-нибудь бомжует. Поэтому его и нет нигде…

– Да, похоже на то… – согласился Лев и решил немедленно съездить в Трехпольный переулок, чтобы там лично собрать всю возможную информацию.

Трехпольный переулок оказался своего рода островком пятиэтажек, который со всех сторон теснили ультрасовременные дома-башни в два, три, а то и четыре десятка этажей. Подъехав к дому номер пять, он подошел ко второму слева подъезду и набрал на домофоне цифры «один» и «шесть». После пары гудков в коммутаторе раздался щелчок, и женский голос произнес вопросительное «Да?».

– Здравствуйте, я из полиции, полковник Гуров. Я хотел бы вам задать пару вопросов.

Издав удивленное «А-а-а…», обитательница шестнадцатой квартиры отперла дверь, и Лев вошел во вполне приличного вида подъезд. На пороге шестнадцатой квартиры стояла молодая женщина, с некоторой тревогой глядя на незнакомца. Гуров показал ей удостоверение и пояснил:

– Меня интересует проживавший здесь ранее Жерар Снякунтиков. Вам такое имя знакомо?

– Да, я о нем слышала от соседей, – утвердительно кивнула хозяйка квартиры. – Проходите…

За чашкой чая собеседница Льва, назвавшаяся Галиной, под воинственные крики двоих сорванцов лет пяти, которые играли в индейцев, рассказала, что они с мужем купили эту жилплощадь у некоего дельца. Ее муж в данный момент был в отъезде (он работает дальнобойщиком), и она со своей «гвардией» ждала его возвращения с часу на час. По словам Галины, до этого их семья несколько лет жила по съемным квартирам. И лишь подкопив денег, они с мужем решились на приобретение собственного жилья.

– Знаете, кто деньги имеет, тот их вкладывает в недвижимость, – сдержанно вздохнула Галина. – Как рассказывали мои соседи, Снякунтиков пропился до нитки и влез в огромные долги по банковским кредитам, поэтому выставил свою квартиру на продажу. Покупатель, естественно, тут же нашелся. Ясное дело, у Снякунтикова он купил по заниженной цене, а нам втюхал раза в полтора дороже. Ну а куда денешься? Вот только совсем недавно расплатились… Но зато теперь у нас есть свое законное пристанище…

На вопрос Гурова, не знает ли она, где Снякунтиков может обитать в настоящее время, Галина пояснила, что краем уха слышала от одной из бабушек, проживающих в этом же подъезде, будто он в соседнем микрорайоне сошелся с какой-то особой намного старше себя. Но с кем именно и где та женщина проживает, она не знала.

– А с того времени, как вы сюда вселились, этот человек здесь не появлялся? – Лев достал рисованный портрет Жерара Снякунтикова и показал Галине.

– Это он и есть? – удивилась она. – Хм-м-м-м… А вы знаете, как-то раз… Ну, месяца полтора назад, похожий на него тип сидел на лавочке у нашего подъезда. Да, да, скорее всего, это он и был! Скажите, Лев Иванович, а он не опасен?

Гуров неопределенно пожал плечами, не зная, как лучше сказать. Пугать не хотелось, но и говорить о Снякунтикове как о «белом и пушистом» тоже было не резон.

– Галя, не хотел бы вас пугать, но… С головой у него, конечно, не все в порядке. Правда, насколько я знаю, к людям агрессии он не проявляет. Он отчего-то бывает агрессивен к полотнам художников. Года три назад пытался порезать картину одного самодеятельного художника на уличном вернисаже. Его отправили к психиатрам. В клинике его лечили и потом выпустили. Я не думаю, что он очень уж опасен, но… Все же, на всякий случай, если вдруг здесь появится, немедленно нам сообщите. Вот моя визитка.

Закончив разговор с Галиной, Лев попросил познакомить его с кем-то из старожилов этого дома.

– А-а, ну так давайте провожу вас к тете Шуре, – предложила Галина, – она этажом выше. Она здесь живет как бы не с восьмидесятых…

Тетя Шура оказалась рослой строгой дамой лет семидесяти. Когда-то она работала учительницей русского языка и литературы, поэтому изъяснялась очень грамотно. Узнав, кто к ней пришел, тетя Шура (точнее сказать, Александра Евгеньевна) охотно согласилась рассказать о Снякунтиковых все, что о них знает. Прежде всего она поведала, откуда у Жерара такое экзотическое для России имя.

– Его мать, Вера, с детства была ярой фанаткой этого красавчика-француза Жерара Филиппа. Знаете о таком? Вот! А комедия «Фанфан-Тюльпан» – это был ее любимейший фильм. В честь этого француза она и назвала своего сына Жераром…

Как рассказала тетя Шура далее, Вера Снякунтикова настолько пылала любовью ко всему французскому, что даже родить ребенка решила только от француза. А тут, как раз в восемьдесят пятом, состоялся Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве. И вот Вера, тогда еще учащаяся одного из столичных ПТУ, специально нашла себе французского студента. Познакомилась с ним в одном из кафе, пригласила домой, где и затащила к себе в постель.

– Ну, как сказать – «затащила»? – Александра Евгеньевна саркастически улыбнулась. – В пору всепланетного праздника свободной любви… Ну, Лев Иванович, как еще можно было бы назвать столь масштабное молодежное мероприятие, где собрались молодые люди, скажем откровенно, далекие от морального кодекса строителя коммунизма? Запад к той поре уже пережил так называемую «сексуальную революцию», поэтому в той фестивальной среде вполне часто звучал всем понятный и близкий пароль – «секс». И порой достаточно было произнести лишь одно это слово… Ну, к чему там, понимаете ли, всякие формальности типа «ай лав юу»? Просто «секс» – и все, всего через минуту в ближайших кустах мог начаться процесс «братания» разных рас и народов. Вы ведь, наверное, помните, сколько в те дни было работы у милиции и дружинников?

– Помню, по-о-мню… – сдержанно рассмеялся Лев.

Впрочем, Александра Евгеньевна уточнила, что «свальный грех» случался не только между гражданками Союза и пылкими африканцами (этого-то как раз было меньше всего). «Свободной любви» предавались и очень многие представители самых разных иностранных делегаций. Те же слывущие образцами чопорности англичане являли такие примеры «раскованности», что и не снилось пресловутым неграм. Ну а Верочка Снякунтикова, будучи девушкой почти приличной, в кустах влюбляться с предметом своих вожделений не захотела, поэтому и привела француза к себе домой, когда родители были на работе. Через девять месяцев, как она и надеялась, на свет появился маленький Жерар, о рождении которого его биологический папа и не знал, да, наверное, и не задумывался.

Поскольку в стенах Верочкиного ПТУ (как, скорее всего, и в большинстве других) не вся молодежь придерживалась постулатов все того же морального кодекса, употребление горячительного там не было редкостью. В числе «ударниц пятилетки» по части «приема на грудь» лошадиных доз алкоголя была и Верочка. Тем более что живой пример того, как не надо пить, постоянно был у нее перед глазами, в лице родных папы и мамы. «Причащалась» Верочка и во время беременности, что никак не могло не отразиться на соматическом и психическом здоровье малыша.

– Сколько раз я ей говорила: Вера, не пей! Тебе нельзя! У тебя же будет ребенок! А говорить ей – все равно что кидать в стенку горохом…

Жерар, по словам Александры Евгеньевны, рос ребенком нервным и склонным к антиобщественным поступкам. Одно слово – безотцовщина. Вера раза три сходилась с мужчинами, но ее пьянство всякий раз становилось причиной развода. Учился Жерар в той школе, где работала Александра Евгеньевна, поэтому его взросление проходило на ее глазах. Прогулы, драки, курение, употребление спиртного… Все это было чуть ли не с первого класса. В «лихие 90-е» он подсел на наркотики. Лишь чудом удалось «слезть с иглы». Спас его живший в квартире напротив дед, который работал каким-то церковным служкой. Старик обкурившемуся и обколовшемуся мальчишке читал Евангелие, и однажды свершилось, можно сказать, чудо: тот и в самом деле «завязал» с наркотиками, прошел курс лечения, нашел постоянную работу, женился. Было это лет десять назад. А потом дед умер, и все вернулось «на круги своя». Жерар снова запил, семья распалась, жизнь обратилась в мрак.

– Вера умерла от пьянки в две тысячи восьмом. Ее родителей не стало еще в девяносто пятом – оба отравились «Роялем»… – Александра Евгеньевна сокрушенно вздохнула. – А Жерар, как от него ушла жена, так совсем меру потерял. Пил беспробудно. И допился – влез в долги, и его прижали коллекторы. Продал квартиру. Теперь, кажется, живет на Афонинской, чуть ли не с моей ровесницей…

Уточнив у Александры Евгеньевны, где это может быть, и договорившись с ней о том, что она ему позвонит, если Жерар вдруг появится у их дома, Гуров попрощался и вышел из подъезда, чрезвычайно довольный итогами этих двух встреч. Сев в свой «Пежо», он созвонился с дежурным информотдела и поручил ему передать распоряжение участковому Тополевского ОВД, в чьем ведении улица Афонинская, срочно разыскать квартиру, где, на положении бомжа, обитает Жерар Снякунтиков. Сразу после этого он созвонился с КЭМТ – Клиникой экспериментальных медицинских технологий, куда, по некоторым сведениям, в окончательном варианте поместили тело Лунного. Общеизвестные столичные центры медицинской помощи, куда первоначально повезли извлеченного из могилы художника, пребывали в некоторой растерянности – никто из самых именитых академиков так и не решился сказать: жив он или мертв? Поэтому общим решением светил отечественной медицины Лунного отправили в КЭМТ.

Это малоизвестное медучреждение было создано сравнительно недавно и, по некоторым данным, курировалось секретными «конторами», в частности ФСБ. Несмотря на свою малоизвестность, в определенных кругах КЭМТ играл весьма значимую роль в исследовании всевозможных медико-биологических аномалий. Большая часть исследований подобного рода была засекреченной даже для сотрудников «контор», не посвященных в эту сферу деятельности. Как-то раз на совместной рыбалке хороший приятель Льва и Станислава полковник ФСБ Александр Вольнов по большому секрету сообщил, что в закрытом секторе КЭМТа ведутся исследования останков неведомого существа, возможно даже, инопланетного происхождения.

На звонок Гурова ответил мужской голос:

– Здравствуйте! Я вас слушаю. Пожалуйста, представьтесь, кто вы?

– Здравствуйте, – по-деловому сухо ответил Лев. – Полковник Гуров, Главное управление угрозыска. Я хотел бы спросить, есть ли что-то новое в ситуации с Виталием Лунным? Разумеется, если это не государственная тайна.

– М-м-м… Простите, я мог бы вас спросить, в каком контексте вам необходима подобная информация? – Человек на том конце связи явно не ожидал такого вопроса.

– Разумеется, не в личных корыстных целях, – сыронизировал Лев и негромко рассмеялся. – Дело в том, что в рамках расследования о хищении художественного полотна Виталия Лунного мы периодически встречаемся с его гражданской женой, которая более чем настойчиво интересуется его состоянием и мечтает его увидеть лично. Завтра наша опергруппа вновь выезжает в Прокловский район. Что нам ответить на вполне законный вопрос этой женщины?

Похоже, это собеседника Гурова довольно-таки крепко озадачило. Он некоторое время издавал какие-то малоразборчивые междометия, после чего известил:

– Я обязательно доведу эту информацию до руководства клиники. А из того, что могу вам сообщить – наши специалисты анализируют состояние поступившего к нам тела гражданина Лунного. Взяты пробы для проведения генетической экспертизы. Изыскиваются методы уточнения состояния тела: оно еще у грани смерти, или уже за гранью жизни, когда восстановить жизненные функции невозможно, – чуть монотонно выдал говоривший этот свой спич.

– Знаете, я могу предложить врачам один из вариантов решения проблемы. Это мое личное наблюдение. Когда гроб Лунного открыли, к нему подбежала его гражданская жена и обняла его. Наш судмедэксперт, проверявший жизненную активность тела сразу же после этого, установил хоть и едва заметные, но реальные импульсы мозговой и сердечной активности. Вы таким прибором его проверяли? – спросил Лев.

– Да, такой прибор у нас есть. Его использовали, но он показал ноль активности… – уже с некоторой неуверенностью в голосе ответил сотрудник КЭМТа.

– Ну, так попробуйте пригласить в клинику жительницу села Савиновка Таисию Максимчук. Вы же ничего от этого не потеряете? Нет. А если это даст положительный эффект, то ваша клиника, образно говоря, «будет в шоколаде». Подумайте! – посоветовал Гуров.

Закончив разговор, он вырулил на дорогу и направился домой, размышляя о возможной причастности к краже картины Жерара Снякунтикова. То, что этот не самый удачный итог былой «дружбы народов» имеет явную мотивацию украсть «Портрет Вечности», Льву было ясно как дважды два. Но вот в том, что он и в самом деле совершил кражу, – уверенности уже не было. После разговора с Александрой Евгеньевной он внутренне ощущал: напасть на картину с ножом и порезать ее в клочья – это Жерар смог бы, но методично, целенаправленно готовить кражу, реализовать задумку – это не его. Слишком импульсивен и мелок. Кражу готовил человек, который если и страдает психическими расстройствами, то они, скорее всего, шизоидного типа. Картину похитил, надо думать, жесткий интроверт по своему психологическому складу, но одновременно маниакально «заточенный» эпитимик. Не тот ли, что шаманил на савиновском кладбище?..

Утром телефон Льва разразился мелодией из «Джентльменов удачи». Отложив завтрак, он нажал на кнопку включения связи. Голос Амбара был преисполнен довольства и умиротворения.

– С добрым утречком, Левваныч! Так, узнал я, кто картинешку-то стырил! Только вот та ли, что вас интересует? Моченый толковал, что Кардан забрался в музей, только он не знает, в каковский, и уволок самую дорогую. Ну, он там днем полазил, с одной бабой разговорился из тамошних, она ему и сказала, какая самая дорогая. Это все, что выведал.

Поблагодарив информатора и сказав ему про очередную порцию пенного «гонорара» с хорошей рыбой, Гуров быстро собрался и отправился в главк. В начале восьмого он уже поднимался по ступенькам своей «конторы». Миновав дежурку, Лев прямым курсом направился в информотдел. Шагая по коридору, он в глубине души испытывал легкое разочарование: неужели все было так банально просто? И ни к чему все эти долгие размышления, логические умозаключения, все эти разъезды, разгадка всевозможных головоломок и шарад…

Дежурный информотдела оказался на месте, и они быстро нашли нужного фигуранта в базе данных МВД. Кардан оказался Щадреевым Ярославом, восьмидесятого года рождения. В своем «послужном списке» этот вор имел шесть отсидок, причем самую первую получил не за кражу, а за разбой, сопряженный с сексуальным насилием, за что сел «аж» на пять лет, но вышел по УДО через четыре года. После этого Кардан перешел на квартирные кражи, за что садился еще пять раз.

«Да-а… По-моему, только в современной России существует такое определение: «неоднократно судимый за убийство»… – читая на мониторе досье вора, досадливо вздохнул Лев. – А уж неоднократно судимых за кражу у нас и вовсе как собак нерезаных. Вечно у нас крайности. Пока ловили Михасевича, Чикатило и им подобных, успели расстрелять по несколько человек совершенно невиновных. Зато теперь и с явными подонками, на которых клеймо ставить негде, сюсюкают и носятся, как черт с писаной торбой…»

Как явствовало из досье, «лежек» у Щадреева было несколько. Следовало определить, где именно он находится сейчас. Впрочем, имелась вероятность и того, что себе он нашел новое прибежище, и по старым адресам его искать бесполезно. А что, если… по старым «лежкам» пустить якобы сокамерника Кардана? Вроде того, его разыскивает старый «кореш»? Может быть, кто-то из прежних зазноб вора проговорится? Надо рискнуть!

Покончив с изучением жизнеописания Щадреева, Гуров отправился в свой кабинет. К его удивлению, Стас уже был на своем рабочем месте. Крячко сидел, глядя на монитор, на который вывел какой-то текст. Поздоровавшись, Лев поинтересовался:

– Что штудируем? «Преступление и наказание» Достоевского?

– Ха! Скажет же такое! – ответив на приветствие, подбоченился Станислав. – Сейчас, когда завтракал, по ТВ услышал о краже два дня назад картины Поленова в одном из подмосковных краеведческих музеев, по-моему в Березинском. Вот, решил найти подробности – что это за полотно? Прорабатываю мыслишку, не может ли этот долбаный крадун быть причастен к краже и в Проклове? Как считаешь?

– Не исключено, – согласился Лев. – Кстати, по-моему, я даже знаю, кто «автор» кражи Поленова.

– Серьезно?! – Стас был явно огорошен услышанным. – И… Кто же это?

– Некто Кардан, он же – Ярослав Щадреев, шесть отсидок за кражи и прочее. Мне сегодня утром об этом Амбар сообщил. Но где его искать – пока непонятно. Есть мысль, а что, если некий бывший сокамерник Кардана проедет по его бывшим «лежкам» и выяснит, где он может быть сейчас?

С многозначительной ухмылочкой взглянув на приятеля, Стас поинтересовался:

– А «кореш» Кардана – это я? Да?

– А почему бы нет? У тебя есть шанс взять вора и раскрыть сразу оба дела!

– А для себя ты что запланировал? – с нотками вкрадчивости уточнил Крячко.

– Думаю, махнуть в Савиновку, найти того деда и выйти на очевидца, который рассказал ему про кладбищенского «шамана». Не дает он мне покоя… Конечно, предпочтительнее съездить туда было бы тебе, но, боюсь, достоверно бывшего тюремного сидельца сыграть у меня не получится. Если меня расшифруют, то тогда можем попрощаться и с Карданом, и с этой частью расследования.

– Н-ну… Давай займусь… – великодушно согласился Стас. – Что-то еще есть?

– Да… Сегодня должна поступить информация о местонахождении Жерара Снякунтикова. Этого типа тоже надо бы обязательно выловить и проверить на причастность к нашему делу о картине Лунного. Как, потянешь? – Лев вопросительно прищурился.

– Потяну, потяну-у-у! – преувеличенно залихватски тряхнул воздетым кулаком Крячко. – И не такое тянули! Ну, все тогда! Я пошел к информационщикам изучать досье Кардана. Будем на связи!

Гуров уточнил у Станислава, как именно выглядел дед, с которым он беседовал в савиновской администрации, и, не мешкая, отправился в путь. Заправив полный бак, он покатил по столичным улицам в сторону МКАД.

В Савиновку Гуров прибыл ближе к девяти. В этот утренний час сельские улицы были малолюдны. Скорее всего, большинство работоспособного населения укатило в Москву трудиться. Первым делом Лев заехал к Таисии Максимчук. Увидев его машину, она поспешила выйти на улицу. Ее первым вопросом было все то же: как там Виталий? Лев ответил, что сам лично Лунного не видел, но говорил с представителем клиники, где тот сейчас находится.

– Вам есть с кем хотя бы на время оставить детей? – в общих чертах рассказав о том, что удалось услышать от сотрудника КЭМТ, спросил он Таисию.

– Да, могу оставить у мамы, у сестры… И на день, и на неделю… А меня что, могут пустить к Витале? – с надеждой в голосе произнесла она.

– Не исключено, что в ближайшее время вы его увидите. Во всяком случае, с сотрудником клиники этот вопрос мы обсуждали, – подтвердил Гуров и на всякий случай поинтересовался: – Вы не припомните, еще до того, как… ну, Виталия признали умершим, к нему не приходил человек, скажем, как будто немного не в себе? Он мог быть высокий, чуточку сутулый, худой…

Немного подумав, Таисия неуверенно произнесла:

– Знаете, вроде был такой. Да, был! Этот тип приехал в тот день, когда Виталя дома отсутствовал – он уезжал с картинами в Москву. Мужик этот приехал на белой машине, он был в каком-то непонятном балахоне наподобие монашеской рясы с капюшоном. Торкнулся в дверь, немного постоял, о чем-то подумал и поплелся обратно к машине. Видела я его издалека, поэтому номер даже не прочитала. Подходить не стала – что-то не пустило. Какой-то он – да, замороченный, с большой «загогулиной» в мозгах. Это было единственный раз, больше я его не видела.

Далее Лев отправился в местную администрацию, которая представляла собой две комнаты в бывшей колхозной конторе. Пройдя через сени в приемную старосты, где возилась с бумагами его помощница, он попросил дать координаты деда, минувшим днем приходившего сюда за справкой для предоставления в район на дотации по коммуналке.

– Так дедов вчера было трое, – развела руками помощница старосты. – Его как зовут?

– Как зовут, не знаю, но он такой, среднего роста, был в коричневой куртке и синей вязаной лыжной шапочке. С ним разговаривал мой напарник, полковник Крячко.

– А-а-а! – просияла приятной улыбкой женщина. – Станислав Васильевич? Такой эффектный, импозантный мужчина… Я все поняла. Вам нужен Заборков Юрий Афанасьевич. Он живет в самом конце села, на улице Столичной, дом двадцать. Вот, сейчас поедете направо, потом прямо и – там увидите.

Выходя из администрации, Лев не мог про себя не отметить: «Ну, Стас! Ну, бабник! Минут пять тут покрутился, и местные дамы от него уже без ума!» Он сел за руль и минут через пять езды по сельским улицам остановился у добротного кирпичного дома под зеленой крышей из новенькой металлочерепицы. На его звонок в калитку из дома показался хозяин. Заборкова визит представителя угрозыска очень удивил. Он долго не мог понять, на кой этому гостю сдался рассказ про того полоумного с кладбища, который выплясывал меж могил. Тем более что его видел не он сам, а другой, ему незнакомый, которого еще надо разыскать…

– Разыщем! – лаконично заверил его Гуров. – Я так понял, этот человек – бывший житель Савиновки, которого вы не узнали. Так?

– Ну, да… Повырастали фитили хреновы, как их узнаешь? – махнул рукой Заборков и огорченно вздохнул: – Молодому – зеленеть, старому – осыпаться…

– Ну, тогда нам с вами придется доехать до администрации, и там попробуем вычислить вашего собеседника. У вас полчаса-час свободного времени найдется? – уточнил Лев.

– Ну, если надо, значит – найдем! – охотно согласился Заборков, и они поехали к администрации.

С полчаса из похозяйственной книги помощница старосты, назвавшаяся Надеждой, выбирала жителей села, чьи выросшие дети и внуки жили за пределами Савиновки, но в пределах Московской области. Работая, она с любопытством поглядывала на рослого, статного визитера. Закончив поиски, Надежда сообщила, что таких, кто уехал из села, набралось десятка два с половиной. Затем она обзвонила сельчан, попавших в выборку, и выяснила, что минувшим днем в село приезжали трое его бывших жителей. Лев и Заборков снова поехали по селу. Когда они остановились у одного из домов, Заборков хлопнул себя по лбу:

– Все, понял я, с кем разговаривал! Понял! Это был внук Еремехиных. Их дом туда, дальше по улице.

Лев включил передачу, и они вновь поехали вдоль длинного ряда домов, одни из которых всем своим видом показывали свой немалый возраст, а другие блистали новенькой, современной отделкой. Но возле каждого дома обязательно зеленел палисадник, который лишний раз напоминал: пришла весна! Весна! Весна!..

Ехать пришлось недолго, не более пары минут. Зайдя в небольшой аккуратный домик с большими кустами сирени под окнами, Гуров и его спутник увидели худощавую женщину за восемьдесят, но не по возрасту бодрую и крепкую. Ее супруг, как выяснилось, все еще не вернулся с утренней рыбалки. Выслушав гостей, хозяйка дома подтвердила, что их внук и в самом деле время от времени навещает своих бабушку и дедушку. Показала она и фото внука. Заборков, лишь взглянув на снимок, опознал его окончательно:

– Да, да, точно! С этим парнем мы и разговаривали. С ним, с ним!

Лев попросил у хозяйки дома контактный телефон ее внука, который, как она рассказала, проживает от Савиновки километрах в восьмидесяти, в небольшом «городе-селе» Синем. Доставив к месту жительства Заборкова, Гуров созвонился с внуком Еремехиных. Тот откликнулся после нескольких гудков и, узнав, кто звонит, некоторое время пребывал в полном недоумении. Но когда узнал о причинах звонка, то без каких-либо возражений согласился встретиться с опером угрозыска.

– Хорошо, приезжайте к нам в Синее, я здесь работаю таксистом, поэтому увидеться сможем в любой момент, – предложил он.

Прикинув маршрут в сторону Синего, Гуров решил по пути завернуть еще и в Проклово, хотя это предполагало необходимость сделать небольшой крюк. Вырулив на трассу, он прибавил ходу, и в это время его телефон запиликал: «Если с другом вышел в путь, если с другом вышел в путь…» Стас сообщил, что он пару минут назад побывал на улице Афонинской. Тамошний участковый разыскал женщину, у которой жил Жерар Снякунтиков. По словам хозяйки квартиры, у которой тот снимал угол, «Жорик» последнее время отчего-то стал очень нервным. А последние три дня вообще куда-то исчез. Его телефон не отвечает. На вопрос Крячко, не мог ли тот найти себе другое место для проживания, пенсионерка сообщила, что такое могло случиться едва ли, поскольку его вещи, в числе которых ноутбук («Жорик» обожал смотреть в Интернете порноролики), были на месте. Отвечая на вопросы Станислава, женщина рассказала, что Снякунтиков проживает у нее уже больше года. Отметив этот факт, она посетовала:

– Тут некоторые сплетники из нашего дома развели болтовню, будто он со мной сожительствует. Это наглое, бессовестное вранье! Он мне как сын. Я его приютила, чтобы спасти от погибели. Я ж его нашла на улице прошлой зимой всего обледенелого, еле живого… Отогрела, отмыла, уговорила не пить так много, как он пил. На работу уговорила устроиться. Ну, хоть и дворником, но работать он начал. Я уж надеюсь, что с ним все в порядке, что не убил его этот мордоворот…

– Какой мордоворот? – заинтересовался Крячко.

Как оказалось, Жерара за что-то невзлюбил местный «крутяк» Николай Пыжов по кличке Пыж. Как-то он даже поколотил Жерара. Но тот, несмотря на побои, к участковому обращаться не стал, хотя Пыж даже как-то пообещал Снякунтикову свернуть шею. Взяв координаты Пыжа у квартирной хозяйки Жерара, Стас его очень быстро разыскал. «Крутяк» и в самом деле оказался нехилым лоботрясом под два метра. Как видно, привыкнув наводить страх на своих соседей, Пыж и незнакомца в потертой кожаной ветровке всерьез не воспринял. А зря! Когда тот скрутил его замысловатым узлом, отчего нос «крутого» едва не уткнулся в его же собственную задницу, Пыж, возможно, впервые в жизни понял, что есть сила, против которой его физические возможности ничего не значат. В момент присмирев, он поклялся мамой, что не убивал «этого козла». По словам Пыжа, тот сам «нарывался на комплимент», нахамив его девушке, за что он ему и «навешал кренделей». Пыжов уверял, что Жерар «сам куда-то свалил», поскольку у него «крыша дырявая насквозь», и он «сам себе не хозяин». В завершение разговора Пыж сам явил инициативу и, попросив у Станислава номер телефона, пообещал «перетереть с пацанами», куда мог деться «этот блажный», и потом обязательно позвонить. Крячко это предложение охотно принял.

– Так что, Лева, на мой взгляд, этот «Жорик» может быть замешан в краже. Заметил? Он исчез три дня назад. Это совпадает с пропажей картины.

– Будем иметь в виду… – резюмировал Гуров и, в свою очередь, тоже сообщил: – Созвонился я с тем парнем, что видел «шамана». Сейчас еду в Проклово, потом в Синее – он живет там. Ладно, созвонимся!..

Прибыв в Проклово, Лев первым делом заехал в музей краеведения. Ворчунова оказалась на месте. Выглядела она расстроенной. По ее словам, минувшей ночью кто-то опять пытался проникнуть в здание музея. Помешал крадунам (то ли тем же самым, что похитили «Портрет Вечности», то ли каким-то другим) проезжавший мимо наряд полиции. Полицейские воров преследовали, но тем удалось скрыться. Вместе с ней Лев спустился к вахтерше и показал рисованный портрет Снякунтикова. Та его опознать затруднилась. А вот подошедшая к ним уборщица, лишь взглянув на рисунок, тут же уверенно заявила:

– Был он, был тут! За неделю до того, как украли картину. Я на него сразу тогда обратила внимание – какой-то весь нервный, дерганый. Ходил по экспозиции, постоянно озирался. Я еще подумала: уж не замышляет ли он чего недоброго?

После нее и вахтерша согласилась, что этот тип действительно здесь был.

– Ну, память у меня не такая, как у Васильевны, – призналась она, – но, припоминаю, похожий на этого чудика сюда приходил. А еще в тот день, помню, был тут долговязый, сутулый мужик лет пятидесяти-шестидесяти, с бородой. Лица его не запомнила, а вот то, какой он сам по себе приметила. Пришли они с тем дерганым порознь, а вышли вместе. Ну а я через какое-то время тоже вышла на улицу свежим воздухом подышать и с крыльца увидела, как тот сутулый с этим нервным чего-то спорят. Да серьезно так! Правда, были они от меня далеконько, поэтому я ничего не поняла, чего они там делили. А они меня заметили и тут же шеметом – фюйть! – и их как и не бывало.

– «Шеметом» – в смысле, очень быстро? – сдержав улыбку, чтобы не обидеть собеседницу, спросил Гуров. – Понятно! А тот, с бородой, он как был одет?

– Обыкновенно – штаны, пиджак, рубашка в клетку, башмаки… – чего-то такого особенного не заметила.

– Если кто-то из них еще раз появится, немедленно мне позвоните. Теперь такой вопрос: с ликвидацией воровских лазов администрация вам так и не помогла?

– Что вы! – Директор музея горько рассмеялась. – Я и замам главы звонила, и ему самому – все без толку.

По ее словам, глава района самому себе отгрохал такое «семейное гнездышко», что тебе какой-нибудь султанский дворец. А вот Проклово смотрится обветшалым, заброшенным, бесхозным. Давно уже требуют ремонта объекты образования, здравоохранения, культуры… Например, в ЦДК куском штукатурки, сорвавшейся с потолка, едва не прибило одного пенсионера, который пришел на выставку-продажу обуви, открытую в холле «очага культуры».

– Мои коллеги тоже выкручиваются как могут. А главе до нас дела нет, – резко качнула головой Ворчунова.

Такое наплевательство главы на нужды районных объектов, по мнению директорши музея, объяснялось одним: в столичных кругах у него кто-то свой, который его «крышует», уводя от проверок и ответственности.

– Хорошо, я попробую поговорить с вашими бюрократами, – нахмурившись, произнес Лев. – Надеюсь, что уж мне-то их убедить удастся. Еще вопрос. Мумятина как тут можно найти? Хочу задать ему несколько вопросов.

– Да он живет неподалеку отсюда, – указала в окно Ворчунова. – Видите, вон, строение с мансардой? Это его дом и есть.

Через пару минут Гуров остановился перед двором, огороженным темно-зеленым металлопрофилем. Позвонив в калитку, через некоторое время он услышал донесшийся из-за забора звук шагов. Скрипнули петли калитки, и Лев увидел перед собой явно подпитого гражданина лет под семьдесят.

– Вам кого? – довольно неприязненно пробурчал Мумятин. Судя по выражению его лица, появление незваного гостя ему очень не понравилось.

– Викентий Маркович? Главное управление угрозыска, полковник Гуров. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Вы слышали о краже картины из вашего здешнего краеведческого музея?

Несколько мгновений поколебавшись, тот неохотно кивнул:

– Ну, да, мне рассказывали… А почему вы меня об этом спрашиваете? – По лицу Мумятина было заметно, что он в момент протрезвел. – Там сейчас другой директор, за фонды отвечает она. Ко мне-то какие вопросы?

– Вам этот человек знаком? – Гуров достал из папки рисованный портрет Снякунтикова.

Как ни пытался Мумятин изобразить невозмутимость, лишь взглянув на Жерара, он поспешно отвел взгляд и, пожав плечами, преувеличенно пренебрежительным тоном объявил:

– Впервые вижу!

Лев сразу же понял: видел. И совсем недавно. Поэтому, игнорируя реакцию Мумятина на его вопрос, невозмутимо спросил:

– Он у вас был на прошлой неделе?

Округлив глаза, Мумятин возмущенно выпалил:

– Я же вам ска… – но тут же осекся, встретив взгляд своего нежданного гостя.

– Викентий Маркович, – сожалеюще улыбнулся Лев, – я уже много лет работаю в угрозыске и без всякого детектора лжи мгновенно определяю: правду говорит человек или бессовестно врет. Я ведь еще по одному вопросу к вам заехал. До нас дошла информация, согласно которой передача музея краеведения Анне Ворчуновой была произведена без ревизии фондов, без акта передачи экспонатов. Получилось элементарно просто: вы ушли, а она пришла. Непорядок! Поэтому мы решили инициировать ревизорскую проверку фондов музея, которая будет проведена буквально на днях. Вы не откажетесь помочь?

При этих словах Мумятин в лице основательно переменился. Он что-то хотел сказать, но, как видно, от волнения у него пересохло во рту, и поэтому он смог издать лишь какое-то маловразумительное междометие.

– Итак, Викентий Маркович, еще раз повторю свой вопрос: Жерар Снякунтиков вам знаком? Напомню: содействие следствию суд обязательно учитывает при вынесении приговора, – произнес Лев, окинув экс-директора музея изучающим взглядом.

Поежившись, тот резко сник и, мгновение помедлив, обреченно выдохнул:

– Да, неделю назад он приходил ко мне…

Как далее рассказал Мумятин, Снякунтиков пришел к его дому сразу после обеда в прошлую субботу и с ходу попросил его помочь похитить одну ценную картину из музея краеведения. Обещал за это пятьдесят тысяч рублей. Мумятин, сразу же уловив, что у этого человека явно не все дома, постарался от него как можно скорее отделаться. Тот остался этим очень недоволен. Он ушел, напоследок посоветовав «держать язык за зубами» и пообещав в противном случае «ускоренную отправку в рай». Поэтому, когда к нему пришел Гуров, он решил «уйти в несознанку», чтобы, в случае чего, к нему вновь не пожаловал тип с опасным блеском в глазах и манерами обкуренной уличной шпаны.

Закончив разговор, Лев суховато попрощался и шагнул к машине. Мумятин тут же ринулся за ним следом.

– Лев Иванович! Вы сказали про ревизию… Она точно будет? – заикаясь, выдавил он.

– Точно! – небрежно обронил Гуров, открывая дверцу.

– Лев Иванович, видите ли… Я ведь тоже принял музей без акта ревизии. И, честно вам скажу, не хватало многого. Что же теперь делать? – почти простонал Мумятин.

– Всем, там работавшим, вернуть в музей то, что они ненароком взяли на память. Суд это учтет, и можно будет обойтись условным сроком. Согласитесь: если за это дело взялся главк угрозыска, он найдет и крайних, и не крайних…

– Я все понял… Спасибо! Я сделаю все, как надо… До свидания!..

Направляясь в сторону районной администрации, Гуров анализировал услышанное. Прежде всего обращал на себя внимание визит Снякунтикова к Мумятину. Значит, этот тип всерьез был настроен заполучить «Портрет Вечности». Побывал Снякунтиков и в музее. Видимо, присматривался к тому, как украсть картину. Его встреча и острый спор с сутулым говорят о многом. Уже сейчас можно было констатировать, что этот сутулый, скорее всего, тот самый «шаман» с савиновского кладбища. И он, надо думать, тоже охотится за картиной. Вероятнее всего, их встреча со Снякунтиковым в музее была случайной. И когда каким-то образом они поняли, что в смысле притязаний на картину являются конкурентами, между ними и завязался острый спор.

Теперь неплохо было бы выяснить: картину похитил кто-то из них или в краже они участвовали оба? Хотя… Если исходить из того, что уже удалось выяснить, скорее всего, картину украл один сутулый. Человека с такой же внешностью видели в компании с Курубякиным, к квартире которого привел служебный пес. Да, Снякунтиков, скорее всего, в похищении не участвовал. Он попытался воспользоваться помощью Мумятина, но тот в этом ему отказал. Сутулый действовал хитрее, и, надо так понимать, кража ему удалась. Узнать бы еще, для чего этот тип украл полотно Лунного? Для себя лично, для продажи или чего-то еще?..

В администрации, расположившейся в центре города, в трехэтажном здании постройки полувековой давности, царила ленивая тишина. По коридорам лишь время от времени дефилировали сотрудники и сотрудницы с какими-то бумагами и без. Кабинет главы района Ляжина, в соответствии с давней чиновной традицией, располагался на втором этаже. Секретарша, смазливенькая деваха с выпуклыми формами и плутоватым взглядом, узнав о том, кто пожаловал, быстренько связалась со своим боссом по коммутатору. Тот, выслушав ее, маловразумительно буркнул:

– Хорошо, пусть зайдет…

Секретарша у себя под столом нажала на какую-то кнопку, разблокировав устройство наподобие замка домофона. Судя по всему, глава района очень пекся о своем покое, да еще, видимо, очень опасался нападения каких-то особо опасных террористов. Миновав две двери (обе с добротной, толстой звукоизоляционной обшивкой!), Лев вошел в просторный кабинет, в котором за большим начальственным столом восседал обрюзгший гражданин с неприветливым, колючим взглядом. Ответив на приветствие гостя, он сумрачно пригласил его присесть и сразу уведомил:

– Лев Иванович, в данный момент я очень занят, поэтому могу вам уделить не более пяти минут. Слушаю вас!

Судя по коньячным ароматам, витающим в кабинете, его хозяин и в самом деле был чрезвычайно занят.

– Да я больше и не займу, – опускаясь на стул, улыбнулся Гуров. – Я хотел бы узнать: вы в курсе, что на днях через подкоп в ваш музей краеведения проникли воры и украли оттуда ценную картину?

– М-м-м… Что-то такое слышал… А что это за картина? – поморщившись, уточнил Ляжин.

– Это полотно самодеятельного художника Виталия Лунного из Савиновки «Портрет Вечности», – пояснил Лев, заранее предвидя реакцию своего собеседника.

Как он и ожидал, тот категорично махнул рукой.

– Самодеятельного? – переспросил Ляжин и пренебрежительно скривился: – Ну, это не самая большая потеря. Вы хотите, чтобы райотдел ее разыскал и вернул?

– Этим занимается наш главк, поскольку картина не такая уж и копеечная. Тут вопрос в другом: надо чем-то закупорить лаз, прорытый ворами, чтобы через него не лезли другие. Работники музея сами это сделать не в силах, – пояснил Лев, наблюдая за кислой реакцией своего визави.

Тот подумал и пробурчал, что займутся этим по мере возможности.

– Дело хозяйское! – с безмятежной улыбкой проговорил Гуров. – Ситуацию с похищением картины взяло на контроль наше министерство. Я вам передал все, что должен был сказать. Теперь, если вновь произойдет хищение, мы ответственности нести уже не будем. Между прочим, сегодня ночью местная патрульная группа спугнула воров, которые пытались пробраться в музей. И кстати! Нам стало известно, что фонды музея основательно разворованы. Есть мнение, что необходимо провести полную ревизию с привлечением аудиторов Главного контрольного управления МВД. Я думаю, ревизорская проверка обязательно выявит много чего интересного…

Ляжин, о чем-то напряженно задумавшись, поспешил уведомить, что проблемы музея ему невероятно близки и понятны, и вообще он денно и нощно только и думает о том, как бы ему чем-то помочь местным музейщикам. Поэтому уже сегодня городским коммунальщикам будет дано распоряжение ликвидировать подкоп. Более того, музей краеведения муниципальная полиция возьмет под свою постоянную опеку.

– Что касается ревизии… Знаете, мы на этот год уже планировали проверку фондов музея, – изобразил чрезвычайную озабоченность Ляжин. – Но, с учетом некоторых обстоятельств, уже завтра-послезавтра будет сформирована рабочая аудиторская группа, которая займется музеем.

Попрощавшись, Лев направился к выходу, всей своей спиной ощущая неприязненный, сверлящий взгляд своего собеседника. А когда вышел из администрации, то обнаружил, что моросивший с самого утра мелкий, противный дождик прекратился и из-за туч выглянуло яркое солнце. Это сразу же прибавило бодрости и повысило градус настроения. Сев в свой «Пежо», он вырулил за пределы Проклова и, выйдя на трассу, покатил в сторону поселка городского типа Синее.

Миновал несколько огорожанившихся деревень, перемахнул через пару мостов над речушками-«переплюйками» и примерно через полчаса вдали, за зеленью перелесков, увидел прямоугольники пятиэтажек. Вскоре на обочине мелькнул придорожный указатель с надписью «Синее». Достав телефон, Лев на ходу созвонился с внуком Еремехиных. Тот немедленно откликнулся, предложил встретиться в центре поселка у сквера и уточнил:

– Там есть памятник фронтовикам. У меня серая «Шкода», номер: два, два, три.

Проехав в центр поселка, Лев почти сразу же увидел памятник среди зелени березок и серую «Шкоду», припаркованную у обочины. Еремехин, который представился Дмитрием, рассказал о том, что три года назад ему довелось увидеть на савиновском кладбище.

– В общем, я там приводил в порядок могилы моих родителей. Их нет уже лет около семи – они погибли во время пожара, – поведал он Гурову с оттенком горечи на лице. – Кстати, из-за этого я оттуда и уехал – после гибели отца и мамы видеть это село больше не могу. Так вот, занимаюсь я делами – траву дергаю, там, подметаю, памятник и оградку подкрашиваю и тут вдруг слышу что-то наподобие ударов в бубен и какого-то ритуального пения. Очень было похоже на тувинский горловой напев. Закончил я уборку, иду к машине. Думаю, что за представление? Вышел из-за кустов, а около могилы художника какой-то мужик – высокий такой, сутулый, в балахоне – с бубном выплясывает…

– На глаз, его рост примерно какой был? – уточнил Лев, внутренне все больше и больше убеждаясь в том, что этот тип – именно тот, кто им и нужен.

– Немного ниже вас, где-то метр восемьдесят с небольшим… У меня, как видите, рост метр семьдесят, так что для меня он высокий. Худой, как вешалка…

– Лицо разглядели?

– Ну… Так, в общих чертах. Я от него был метрах в двадцати. Значит, его лицо… Глаза посажены глубоко, нос крупный, борода средняя, аккуратно подстрижена. Лоб покатый. Одет был в длинный белый полотняный балахон с капюшоном. Наподобие монашеских. Меня увидел – сразу свои пляски закончил и тут же куда-то ушился.

– С ним был кто-то еще?

– Нет, больше никого не заметил. Да, кстати! Когда я уже подходил к своей машине, невдалеке от ограды в кустах заметил зеленую «Мазду». Вот номер ее толком не запомнил. Да я и не думал, что он может понадобиться. В памяти только две цифры и застряли. Помните же «Пиковую даму»?

– А-а! Тройка, семерка, туз? – догадался Гуров.

– Точно! – рассмеялся Дмитрий. – Только там чуть наоборот – семерка, тройка, а вот третья цифра в извилинах не отложилась. Да я и эти-то запомнил лишь благодаря «Пиковой даме»…

Задав Еремехину еще несколько вопросов и договорившись с ним о составлении фоторобота подозреваемого в Прокловском РОВД, Лев отправился восвояси. Выезжая на трассу в сторону Москвы, он созвонился с начальником Прокловского ОВД Цепиловым и сообщил, что где-то через час к ним приедет важный свидетель, чтобы со специалистами райотдела составить фоторобот. Не успел закончить разговор и отключиться, как сразу же телефон запиликал мелодию песенки Шаинского о друге. Стас был весел и оптимистичен.

– Лева, как дела? У меня – сплошной «хокей». Кардана взяли, как говорил Лелик, «без шума и пыли». Картина найдена. Это действительно Поленов.

– Аккуратно сработали? Амбара не подставили? – поинтересовался Лев, проворно уходя на обочину от летевшего навстречу «Порше». – Вот козел! Вот скотина! – охарактеризовал он автохама, проводив его взглядом в зеркале заднего вида. Как можно было понять по лощеной новизне авто и «почерку» вождения этого «шумахера», он еще ни разу не попадал в серьезную дорожную передрягу.

– Что там случилось? Какое-то чмо рысачит на дороге? – сразу же догадался Крячко.

– Да вот дебил один на «Порше» вылетел на встречку. Ничего, сейчас приеду, найду этого урода в регистраторе – пусть им гаишники займутся. Так как там с прикрытием?

– Все путе-о-о-м! – хохотнул Крячко. – Ты уже в «контору»? Ну, и отлично! Ща приедешь, пойдем перекусим, там и расскажу. Не буду отвлекать, а то, чего доброго, опять на придурка нарвешься…

Свою «сагу» о поисках и задержании Кардана Станислав начал рассказывать по пути к кафе. По его словам, «попариться» сегодня ему пришлось изрядно. Сразу после не самой удачной поездки на Афонинскую, он наугад выбрал один из адресов, с зажмуренными глазами ткнув пальцем в список. Его палец попал в улицу Светлова. Приехав туда под видом отставного зэка (для этого даже фальшивые татуировки пришлось состряпать), Крячко без труда смог уболтать дамочку «под сорок», которая, с горя употребив горячительного, пребывала в меланхолии. Впрочем, уболтать ее Крячко смог лишь в плане того, что сумел-таки доказать недоверчивой красотке, что он – «в доску свой кореш». А вот дальше пришлось преодолевать сложности. И – какие сложности!

Крепкотелая блондинка с весьма сдобными формами, назвавшаяся Ритусей, погоремычилась ему на свою судьбу, на то, что «этот чертов изменщик» Кардан променял ее, любящую, верную и преданную, на какую-то «сучку крашеную», и изъявила желание «залить горе-горюшко». Открыв холодильник, хозяйка квартиры предложила выпить с ней, а то, мол, если он ее скорбь не разделит, то она тогда и слова не скажет про Кардана. Вроде того, хочешь найти своего кореша? Тогда заслужи такое право, раздели со мной компанию!

– Ну, хорошо, выпили. Потом – еще и еще, – уминая эскалоп, вполголоса повествовал Стас. – Но, оказывается, это не все! У нее, понимаешь ли, душа истосковалась по нежности, к тому же и местью вся горит. А как отомстить своему бывшему любовнику? Понятное дело – заочно изменив ему с его же корешем…

– Какая коварная дама! Но ты, я так понимаю, в этом плане оказался на высоте? – с дружеской иронией уточнил Гуров.

– Представь себе, оказался! – с нарочитой многозначительностью парировал Крячко. – Вот знаешь, Лева, ты без конца меня шпыняешь: ловела-а-а-с, донжуа-а-а-н… А что, если бы я, как и ты, был пуританствующим моралистом-самоучкой? Ну? То-то же! Хрен бы что удалось узнать.

– То есть ты своей невинностью пожертвовал не зря? – сочувственно спросил Лев, с некоторым даже оттенком скорби.

Однако Крячко проигнорировал его подначку и вполголоса признался:

– Нет, ну, если по совести, то, конечно, это была…

– …Такая женщина! – причмокнув, преувеличенно-мечтательно договорил за него Лев.

– Да, Лева! Это такая женщина… Кстати, надо будет к ней зайти еще разок.

– Ну, с этим-то мне все уже понятно. Что дальше было? – не спеша поддев вилкой жаркое, вопросительно мотнул головой Гуров.

Как поведал Стас далее, взяв у Ритуси номер сотового Кардана, он поспешил откланяться. Сев в салон «мерина», немедленно сбросил раздобытый номер информационщикам и тут же созвонился с Орловым. Тот, с ходу уловив суть дела, не менее оперативно решил вопрос с прослушкой Кардана. И надо же было случиться такому удачному совпадению: Щадреев в это время вел разговор о встрече с одним из столичных барыг, специализирующихся на произведениях искусства. Информационщики успели записать почти весь этот разговор и сбросить запись на телефон Станислава. Остальное было делом техники. Опергруппа под командованием Крячко немедленно взяла барыгу под плотное наблюдение и по его следам прибыла прямо к месту встречи, невдалеке от парка Коломенское. В тот самый момент, когда Кардан передавал барыге «товар», опера взяли их обоих с поличным, в собственной машине скупщика краденого. Негодующий от такой неудачи Кардан обвинил во всем покупателя:

– Падло! Козел! «Хвоста» привел, сука?! – орал он на всю улицу. – Попадешь на зону – в первый же день кореша кишки тебе выпустят! Сдохнешь, как последняя собака!

Но вообще-то зря он так кричал. До смерти напуганный барыга, чтобы отвертеться от реального срока, на первом же допросе сдал еще одного квартирного вора, который неделю назад обчистил квартиру богатого коллекционера, похитив, помимо всего прочего, несколько редких эмалевых миниатюр по золоту, стоящих огромных денег.

– Так что Лева, Амбара я не подставил никоим образом, – хмыкнул Крячко. – Согласись, сработано чисто, как говорится, без сучка без задоринки. Ну а что у тебя там?

Гуров вкратце изложил итоги своей поездки по областной периферии. Он особо подчеркнул тот факт, что теперь уже совершенно ясно, кто организатор кражи картины из музея. Это пока неизвестный им тип, достаточно характерной наружности – чуть выше среднего роста, худой, сутулый, с бородой. В течение ближайших часов по сотовой связи ожидается его фоторобот. Кроме того, есть еще одна зацепка: свидетелем названы марка, цвет и часть номера машины, предположительно принадлежащей похитителю.

– Слушай, а он, случайно, не какой-нибудь там сектант? – неспешно отпивая кофе, задумчиво спросил Стас. – Раз прыгал на кладбище с бубном, значит, с чем-то таким может быть связан…

– Очень даже вероятно, – согласился Лев, поднимаясь из-за стола. – Исполнял-то он, я думаю, не брейк и не польку-бабочку… Ну, то, что он приверженец какого-то культа, скорее всего языческого, – у меня никаких сомнений нет. Правда, мне кажется, он и не из сатанистов, хоть и прыгал на кладбище, – прикид не тот. Сатанисты больше тяготеют к готике – черные одежды, всякие мослы-черепушки… Ладно, будем надеяться, что информационщикам удастся что-то дельное выжать из номера машины.

Когда они возвращались в главк, то еще издалека на крыльце своей «конторы» увидели своего давнего приятеля – Александра Вольнова. Поздоровавшись, тот, приглушив голос, спросил:

– Слушайте, мужики, а что это у вас тут за «чудеса в решете» творятся? Мне сегодня рассказали, будто где-то в области ваши сотрудники выкопали живого покойника трехлетней выдержки. Дичь какая-то… Дай, думаю, возьму информацию из первых рук, может, мне чего-то переврали? Вообще-то я так понял, наше руководство что-то об этом знает, но почему-то молчит! Так что тут у вас?

– Саша, если откровенно, то кое-что необычное – да! – и в самом деле имеется… – совершенно буднично произнес Гуров. – Это верно… Но только – кое-что, а не все. Давай зайдем к нам, там и поговорим, не стоит «светиться» на крыльце.

Они прошли в кабинет, и там разговор был продолжен. Гуров в общих чертах рассказал о знакомстве с «вернисажистами» с Грачихинского, о поездке в Савиновку и Проклово. Ну и, понятное дело, об эксгумации Виталия Лунного, похороненного три года назад. По ходу его рассказа, с точки зрения Стаса, несколько суховатого, он периодически дополнял повествование Гурова теми или иными своими деталями. И хотя приятели старались краски не сгущать и излагали все ими увиденное и услышанное без экзальтации и нагнетания эмоций, на Александра тем не менее это произвело большое впечатление.

– Ну, мужики-и-и! – широко развел руками Вольнов. – Это и в самом деле что-то такое, о чем я, если честно, еще ни разу не слышал. Значит, якобы умерший Виталий Лунный находится в КЭМТе… Знаю это учреждение, бывал там. Они иногда выполняли наши исследовательские заказы. Но вот о том, что именно туда помещен Лунный, был не в курсе… Похоже, кто-то имеющий очень большие властные полномочия это дело засекретил, где только мог. Кстати, информация, так сказать, к размышлению – думаю, это вам будет интересно. Сегодня утром в наш МИД пришла заявка из одного американского исследовательского центра на три места для стажировки их сотрудников в КЭМТе.

– Вот это оперативность! – покачал головой Лев. – А не они ли заказчики похищения картины? Среди иностранцев поклонников таланта Лунного было предостаточно. Его полотен ушло за пределы России немало. Может быть, похититель картины – не более чем исполнитель заказа?

– Нельзя исключать и этого… – согласился Александр. – Кстати, меня эта тема заинтересовала очень даже. Надо будет выбрать свободное время и тоже сгонять в Проклово – хоть гляну, что там за художества у Лунного? А то вокруг них столько разговоров, а я ни одного его полотна не видел.

В этот момент телефон Гурова коротко тренькнул. Достав его из кармана, он одобрительно объявил:

– Красота! Вот уже и фоторобот сутулого прислали.

Он вывел на экран монитора изображение худого мужчины в годах, чем-то отдаленно похожего на старика Хоттабыча из старого, еще советского детского фильма. Только этот тип был с гораздо более короткой бородой, чем киношный джинн. Первым это заметил Стас, который, рассмеявшись, прокомментировал:

– О! Гляди-ка: Хоттабыч!

– Да, похож! – согласились Гуров и Вольнов.

– Сейчас отправлю фоторобот информационщикам, и надо будет поговорить с Петром, чтобы этого «шамана» объявили в розыск, – проговорил Лев, направляясь к своему компьютеру.

– Розыск только в пределах Московской области? Или шире? – уточнил Станислав.

– Думаю, надо и по нашей области, и по всем соседним объявить. Нельзя исключать того, что этот тип может быть и издалека. Данные по машине этого «Хоттабыча» я ребятам в информотдел сбросил сразу. Но в ответ пока что тишина – видимо, не так-то просто ее найти.

– А какие данные известны? – поинтересовался Александр.

– Немногое. – Гуров еще раз взглянул на фоторобот. – Свидетель запомнил ее цвет и марку – это зеленая «Мазда», две цифры номера – «семь» и «три». Это все. Буквенный индекс и регион нам неизвестны.

– Да, негусто… – согласился Вольнов. – К тому же не исключено, что машина оформлена на подставное лицо.

– Это самое хреновое, что может быть в этой задаче со многими неизвестными… – задумчиво констатировал Гуров.

В этот момент запиликал его телефон внутренней связи. Голос Орлова отдавал простудной хрипотцой:

– Лева, г-ге! Г-ге! Стас тоже уже вернулся? Зайдите оба… Г-ге! Г-ге!..

– Ну а я тогда поехал в свою «контору». – Александр поднялся со стула и обратился к Гурову: – Лева, ты мне сейчас по блютусу сбрось на телефон фоторобот этого «Хоттабыча». Мало ли чего? Вдруг где-то вынырнет?

Договорившись с приятелями, что, как только им дадут выходные, они все вместе едут на Мраморные озера, Вольнов отбыл в свою «контору».

Опера, войдя в кабинет Орлова, застали того не только простуженным, но и рассерженным. Как оказалось, ему только что опять звонил его «лучший друг» из министерства. Этот «актуал» при генеральской должности очень сильно обеспокоился «слишком уж затянувшимися сроками расследования кражи ценнейшего экспоната» из прокловского музея краеведения. Уведомление Орлова о том, что работа по раскрытию этого преступления ведется силами лучших оперов главка, «актуала» ни в чем не убедило. Он еще долго жужжал в трубку о «почивании на давно увядших лаврах забронзовевших корифеев» сыска.

– Ну, как там у вас? Что-то движется? – устало спросил Петр, потирая пальцами виски.

– Движется, движется! – просияв оптимистичной улыбкой, объявил Крячко и поведал про задержание барыги и Кардана (благоразумно умолчав о том, благодаря чему он раздобыл номер телефона этого вора).

Его повествование произвело на Орлова весьма позитивное впечатление. Он сразу же приободрился и повеселел:

– Вот это – класс работы! Замечательно, замечательно! Взяты под стражу два вора и скупщик краденого. Раскрыты сразу два преступления. Молодец, Стас! Лева, а у тебя что?

– Намного скромнее, – садясь в кресло, коротко отмахнулся тот. – Разыскал свидетеля, который видел «шамана» на кладбище. Теперь есть фоторобот организатора кражи и кое-какие приметы его машины.

– То есть это уже не предполагаемый, а реальный преступник? – впился в него вопросительным взглядом генерал.

– Да, это уже на девяносто девять и девять десятых именно тот, кто нам нужен, – абсолютно буднично, как о каком-то пустячке, сообщил Лев, положив ногу на ногу и покачивая носком туфли.

– Та-а-а-к! – В глазах Орлова мелькнули огоньки азарта. – Ну, и чего мы ждем? Его надо срочно давать в федеральный розыск!

– Надо… – невозмутимо согласился Гуров. – Собственно говоря, я как раз и собирался с тобой об этом поговорить. Но, мне кажется, федеральный розыск – это слишком большой охват, достаточно Московской области и ее соседей.

– Ладно, давай ограничимся этим, – кивнул Орлов, по старой привычке барабаня пальцами по столу. – Что у вас на завтра?

– Надо думать, ближе к вечеру нам дадут выборку зеленых «Мазд» с семерками и тройками в номере, – доложил Лев. – Сразу же начинаем проверять их хозяев. Кого-то по телефону, а к кому-то придется ехать лично. Теперь у нас начинается стопроцентно собачья жизнь. Пока не найдем подозреваемого.

В этот момент на столе зазвонил один из городских телефонов, и генерал поднял трубку.

– Петр Николаевич, мы тут посоветовались и рекомендуем не позже чем завтра передать расследование по делу о хищении картины художника Лунного другой опергруппе, – произнес чей-то «комариный» голос. – Судя по всему, ваши любимчики Гуров и Крячко крепко забуксовали, и, кроме распространения небылиц про нетленного покойника, они больше уже ни на что не способны.

Иронично улыбнувшись, Орлов флегматично поинтересовался, почему «посоветовавшиеся» так сильно озаботились именно этим полотном и кто сказал, что «его любимчики» забуксовали. «Комар» тут же раздраженно запищал в ответ:

– По поводу картины свое заключение дали специалисты Минкульта. По их мнению, это своевременно не оцененный шедевр, который может быть вывезен за рубеж, что категорически нежелательно. Что касается нынешней опергруппы, то она до сих пор не выдвинула реалистичной версии, у нее нет круга подозреваемых, с которыми можно было бы работать. То есть результат их работы нулевой.

– Мне кажется, мнение коллег, адресовавших мне свои рекомендации, основано на непроверенных фактах и досужих домыслах. Ставлю вас в известность, что Гуров и Крячко уже выявили организатора похищения, и он объявлен в федеральный розыск. Кроме того, их усилиями задержаны два крупных квартирных вора с поличным и скупщик краденого. Так что, как видите, результат работы вовсе не нулевой.

Явно огорошенный услышанным, собеседник Орлова буркнул, что работу оперов он будет держать под постоянным контролем. Бросив трубку, генерал оперся локтями о стол и, устало вздохнув, обронил:

– Вот такие, мужики, дела… Этого «шамана» надо найти обязательно. Причем в ближайшее время.

– Добро! Мы всегда только за все хорошее! – поднимаясь со стула, безмятежно улыбнулся Лев. – Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо…

– Уж поднажмем уж! – ухарски подмигнул Станислав, следом за Гуровым направляясь к двери.

Выйдя от Орлова, опера решили сначала заглянуть к информационщикам. Увидев Гурова и Крячко на пороге отдела, начальник информотдела Жаворонков поднялся из-за стола и, поприветствовав, сообщил, что материал по зеленой «Мазде» уже готов, и его только что отправили на почту компьютера Гурова. На словах он от себя добавил:

– Нам пришлось перелопатить около тысячи автомобилей из всех российских регионов. Но, как и рекомендовал Лев Иванович, выбрали только авто Московской и соседних с нею областей. В конечном итоге осталось десять зеленых «Мазд» с разными вариантами цифр. Вот, «Мазда» с номером семьсот тридцать четыре из Клина, вот – с номером сто семьдесят три из Раменского…

Поблагодарив майора, опера отправились к себе. Включив компьютер и войдя в почту, Гуров открыл файл со списком зеленых «Мазд». Они со Стасом некоторое время молча пробегали взглядом по таблице, в которой были указаны, помимо полного номера авто, фамилия, имя-отчество владельца и его домашний адрес. Первым прервал молчание Крячко:

– Ну, и как будем их делить?

– Методом жеребьевки… – ответил Лев, не отрывая взгляда от монитора. – Сейчас пишем номера строк на бумажках, перемешиваем их и тянем. Кому что достанется. Идет?

– Идет! – Станислав изобразил рукой жест, который можно было понять как «где наша не пропадала?!».

Написав номерки от одного до десяти, Гуров положил их в непрозрачный полиэтиленовый пакет и протянул Стасу. Тот, словно опасаясь обжечься, осторожно сунул руку в пакет и достал бумажку с цифрой «пять».

– Чего там, чего там? – поспешил взглянуть он на таблицу. – О! Пятая строчка – Раменское! Теперь давай ты!

Гурову достался номер три – Истра. В течение пары минут все направления были распределены. Кроме Раменского, Стасу достались Дмитров, Орехово-Зуево, Шатура, Волоколамск. Льву выпали Клин, Истра, владимирское село Ромашино, Коломна, Звенигород. Просмотрев направления, выпавшие Гурову, Станислав предложил:

– Махнем, не глядя, Коломну на Волоколамск? Волоколамск ближе к основной массе твоих направлений, Коломна – мне будет поближе. А?

– Да без проблем… – ответил Лев, думая о чем-то другом. – Меняемся. Я предполагаю первым делом обзвонить все эти направления, а уже потом ехать туда.

– Лады, давай определим вопросы, которые будем решать этим обзвоном. Что он нам должен дать?

– Нам стоит обзвонить своих коллег на местах и взять у них информацию о том, что в общем и целом представляют собой хозяева интересующих нас зеленых «Мазд». Фотороботы уже разосланы. Если имеется сходство фоторобота с кем-то из владельцев, то выезжаем туда немедленно. Если нет, то будем исходить из того, насколько интересующий нас человек относится к, скажем так, «группе риска». Ведь этот сутулый мог быть всего лишь исполнителем чьего-то заказа. Поэтому к самым «рисковым» поедем в первую очередь, но потом отработаем и всех остальных. Конечно, вариант хлипковатый. Но… Что есть, то и есть.

– И куда же думаешь позвонить первым делом? – полюбопытствовал Стас.

– В Ромашино, – лаконично ответил Лев, еще раз просмотрев выпавшие ему адреса.

– Интересно, а почему именно туда? – недоуменно хмыкнул Крячко.

– Интуиция… – пожал плечами Гуров. – Может быть, потому, что из десяти населенных пунктов всего один – деревня? Ну, ладно, до вечера еще далеко, пока попробую созвониться с Ромашином.

Он набрал в поисковой системе запрос по тамошнему ОВД и, представившись, попросил номер телефона участкового, который обслуживает Ромашино. Дежурный районного ОВД пообещал связаться с ромашинским участковым и передать ему номер Гурова.

– А что? Потелефонирую и я! – объявил Станислав, наугад созваниваясь с райотделом Раменского.

Взяв у дежурного РОВД номер местного отдела ГИБДД, он созвонился с ее сотрудниками и попросил дать дежурную информацию по жителю города Ишенину Павлу Павловичу, владельцу автомобиля «Мазда» зеленого цвета, госномер семьсот тридцать восемь. Там несколько озадачились таким запросом, но Крячко пояснил (эту версию они с Гуровым продумали заранее), что главк угрозыска ищет важного свидетеля ДТП трехлетней давности с большим числом жертв. Случилось так, что камера видеонаблюдения, записи которой были изучены операми, расследующими то ДТП, смогла заснять только две цифры с номера автомобиля, поэтому и приходится искать свидетеля, по сути, «методом тыка». Так-то к Ишенину никаких претензий нет, есть лишь ряд вопросов. Собеседники Крячко пообещали ему перезвонить чуть позже.

Тем временем Льву позвонил участковый из Ромашина, назвавшийся лейтенантом Юртаевым. Он рассказал, что житель села, владеющий «Маздой», купил ее около двух лет назад у своего односельчанина, который уехал в другой район.

– Нынешнего хозяина зовут Харитонов Алексей, он занимается мелким предпринимательством – по всей округе чинит телевизоры, сотовые телефоны, компьютерную технику. Мужик нормальный, малость выпивает, но не пропойца. А вот того, у кого он купил машину, я не знаю – сам в этом округе работаю второй год. Но, если нужно, я постараюсь его разыскать.

Уведомив его о том, что надо взять на заметку неизвестного из разосланной по райотделам ориентировки, особенно если он похож на кого-то из хозяев этой «Мазды», их родственников или знакомых, Гуров попрощался, договорившись созвониться с ним через пару дней.

Чуть позже позвонили Станиславу из Раменского. Как сообщил сотрудник ГИБДД, интересовавший Крячко Ишенин работает инженером на одном из местных предприятий. В числе «авторов» ДТП не числится. Не судим, к криминалу никакого отношения не имеет. Выслушав это сообщение, Крячко рассудил:

– Не-е-е, в Раменское поеду в последнюю очередь. Мне так кажется, Ишенин – это не тот, кто нам нужен. Ладно, будем звонить дальше…

Сделав еще по паре звонков, опера отправились по домам.

Утром приятели продолжили телефонный опрос своих направлений поиска. Ушло на это около трех часов. В итоге выяснилось, что более-менее подходящие кандидатуры на «должность» подозреваемого имеются только в двух-трех местах. Это – Клин, Шатура и Истра. Все прочие, даже на первый взгляд вариантами были бесперспективными.

Покончив с телефонным этапом поиска «шамана», опера решили перейти к разъездному. Заказав служебный транспорт, они отправились в дорогу. Гуров первым делом отправился в Клин. О владельце тамошней зеленой «Мазды» с цифрами в номере «семь» и «три» ему сообщили нечто интересное. Во-первых, ее владелец, некто Лошатов Игорь Петрович, уже не раз задерживался инспекторами ГИБДД за нарушение правил дорожного движения, и поэтому им в некотором смысле знаком. О нем известно, что он работает продавцом на рынке, при этом совмещает торговую деятельность с религиозной агитацией. Состоя в какой-то общине (то ли баптистской, то ли иеговистской), он подбивает некоторых своих покупателей присоединиться к «единственно истинному вероучению». Но самое главное, он был отдаленно похож на «шамана» с фоторобота.

Примерно менее чем через час пути, миновав за это время Химки, Зеленоград, Солнечногорск, Лев увидел на въезде в Клин не раз им уже виденную старинную верстовую колонну с надписью, уведомляющей: «78 верстъ». Сколько же ей лет? Как минимум двести? К нынешней поре города (особенно Москва!) так разрослись, что расстояние между столицей и Клином ужалось более чем верст на десять. Не наступит ли день, когда Клин станет одним из районов будущего супермегаполиса?..

Неплохо зная географию Клина, Гуров по улице Чайковского доехал до центра города и, свернув налево, подрулил к Центральному рынку. Где-то здесь Лошатов торговал запчастями для легковых авто. Идя вдоль рядов, он вскоре увидел торговцев автомобильными принадлежностями. Подойдя к одному из них (лицом он и в самом деле отдаленно был похож на фоторобот «шамана», тогда как фигурой – толстоват и приземист), Лев негромко поинтересовался:

– Игорь Петрович?

Тот, удивленно воззрившись на рослого незнакомца, недоуменно хмыкнул:

– Хм-м… Ну, я Игорь Петрович. И что?

Пояснив, что он из угрозыска и хотел бы задать несколько вопросов, Гуров спросил, давно ли у него в собственности «Мазда» и доводилось ли ему бывать в Прокловском районе. Выпятив нижнюю губу, Лошатов ответил, что эта машина у него пятый год, а в Проклово… Ему там какого хрена делать?

– Да я и название-то такое всего раз или два слышал… – отмахнулся он.

– А этот человек вам знаком? – Лев показал фоторобот «шамана».

– О! На меня похож! – снова удивился Лошатов. – Ну а так-то – нет, видеть не доводилось…

На вопрос, не давал ли он кому-нибудь свою машину напрокат, Лошатов категорично уведомил, что свою «ласточку» он и брату родному не доверит. Впрочем, Гуров и сам уже внутренне сделал вывод: этот ни при чем. Можно ехать дальше. И он отправился в Истру. Истринский владелец зеленой «Мазды» трудился в своем городе на маленьком и скромном, но весьма ответственном посту – водителем машины «Скорой помощи». Его Лев разыскал дома, куда тот заехал перекусить. Но и эта встреча в плане расследования ничего не дала. Этот тоже никогда не был в Проклове, никогда не видел человека, изображенного на фотороботе, никому свою машину не одалживал.

«Пролет!» – покидая Истру, мысленно резюмировал Гуров. Оставалась надежда, что удачной окажется поездка Стаса в Шатуру. Впрочем, когда Лев уже мчался в сторону Москвы, ему на телефон пришел звонок от Станислава. Первым делом тот поинтересовался результатами поездки Льва. Узнав, что у него «все по нулям», Крячко сокрушенно вздохнул и грустно сказал:

– Вот и у меня то же самое… Что, начнем прочесывать тех, кого отсеяли?

– Видимо, да… Я начну с Ромашина. Мне не дает покоя прежний хозяин зеленой «Мазды», который ее продал и куда-то уехал. Думаю, если до завтра ничего интересного не появится, поеду туда.

– Ты сейчас в «контору»? – сквозь зевок спросил Станислав.

– Да, надо будет малость порыскать в Интернете, а потом еще раз сгоняю на грачихинский вернисаж – вдруг кто-то еще что-нибудь вспомнит?

– Может, сначала сходим перекусим?

– А, ну да… – согласился Лев. – Стоит!

Когда он прибыл в главк, Крячко был уже там. Он сидел за своим компьютером и что-то читал на экране монитора. Увидев Льва, Стас поднялся со стула и, аппетитно потянувшись, с зевотцой спросил:

– У тебя все нормально? А то вид какой-то измотанный…

– Да у меня-то все в порядке… – окинул его испытующим взглядом Лев. – А вот ты, я гляжу, сегодня явно не выспался. Что, у своей новой зазнобы ночевал?

– Лева, это не более чем твое предположение! – с вызовом парировал Стас. – Мы сейчас идем в кафе или будем обсуждать мой «облико морале»?

– В кафе, в кафе! – рассмеялся Лев. – Обсуждением твоего «облико морале» сыт не будешь.

За обедом Крячко поведал о перипетиях своей поездки в Шатуру. Прибыв туда, он разыскал владельца зеленой «Мазды» – охранника микрофинансовой организации с добрым названием «Помощь друга». Стас пришел к нему прямо на работу в тот момент, когда он осатанело выгонял из офиса пожилую женщину, пришедшую высказать этой шарашке свои претензии. А претензии у нее были вполне серьезные и обоснованные.

Ее сын, который начал спиваться, не так давно взял у этих ростовщиков кредит, чтобы как следует покутить. Мать, узнав об этом, пришла в ужас. Она собрала дома всю наличность, какая у нее была (в том числе и свои «гробовые»), и поспешила вернуть деньги, чтобы не остаться без квартиры. При этом настоятельно попросила сотрудников-микрофинансистов больше не давать денег ее сыну. Наивная женщина поверила их обещанию отказывать в кредитах ее сыну, однако сегодня к ней пришли коллекторы, которые потребовали выплаты двух миллионов рублей. Оказывается, сын тайком взял у ростовщиков еще два кредита, которые пропил. И теперь, за счет набежавших процентов, образовалась сумма долга, для нее, можно сказать, фантастическая.

Вновь испытав ужас, пребывая в шоке, пожилая женщина бросилась к микрофинансистам со своей обидой и претензиями: как они посмели ее обмануть? Чтобы погасить этот долг, ей придется продать свою квартиру, и тогда они с сыном окажутся на улице! Неужели им не стыдно? Неужели им ее не жалко?!! Но ее здесь и слушать не стали. Миловидная кассирша, ранее встречавшая всех приветливой улыбкой, внезапно обратилась в злобную мегеру и приказала охраннику выгнать «эту ненормальную». Он тут же кинулся выполнять приказ, и в этот момент появился Станислав.

На его жесткий вопрос: «Ты что творишь, обормот?!» – охранник непечатно огрызнулся и пригрозил вызвать полицию.

– Полиция уже здесь! – сурово уведомил Крячко, показав удостоверение. – Главное управление уголовного розыска!

Переменившись в лице, верзила-охранник тут же оставил в покое женщину и шустрой мышкой мигом выскочил на улицу. Мгновенно среагировав, Стас бросился за ним. Когда тот, запрыгнув в кабину своего авто, попытался завести мотор, он, уже понимая, что этот тип чего-то натворил, рывком распахнул водительскую дверцу, выдернул ключи из замка зажигания, заставив его выйти из кабины, и жестко поинтересовался:

– Ну что? Сам все расскажешь или с тобой как следует поработать, чтобы согласился на чистосердечное?

И тот рассказал. Как оказалось, он на днях сбил женщину и скрылся с места происшествия. Воодушевившись достигнутым результатом, Стас внутренне ожидал, что теперь сможет «расколоть» охранника и на признания по расследуемому ими делу. Но… После достаточно жесткого допроса был вынужден констатировать, что тот ни при чем. Передав его местным коллегам, Крячко поговорил и с кассиршей. Она уже поняла, с кем имеет дело, поэтому «крутизну» из себя больше не корчила. Глядя на нее в упор, Станислав отчеканил с металлом в голосе:

– Передай своим «буграм», чтобы эту женщину оставили в покое и не смели выходить за рамки закона. В курсе дела, какие есть ограничения на ваши аппетиты? Вот так-то! Иначе будут иметь дело со мной. А если за них возьмется наша «контора», то они потеряют столько, что будут рады даже приплатить ей, лишь бы замять эту историю. Это понятно?

Получив подтверждение кассирши, что она уразумела все как надо, он оставил свою визитку потерпевшей и отбыл домой.

– Так что, Лева, – отодвигая пустые тарелки, заверил Стас, – вариант с машиной, как видишь, пока что ничего не дал. Так-то – да, если бы нам повезло и среди тех, кого мы опросили, с кем встречались, был тот, кто имеет какие-то контакты с «шаманом», само собой разумеется, что-то нам узнать удалось бы. Но… Как видишь, не прокатило.

Гуров на это лишь усмехнулся с легким оттенком сарказма:

– Знаешь, нам могло бы повезти только в том случае, если бы имеющий контакты с «шаманом» оказался еще и добросовестным человеком, настроенным нам помочь. А если он себе на уме и помочь не желает, то как его заставишь дать нужную информацию? Мобильной дыбы, чтобы организовать допрос с пристрастием в духе средневековых традиций, у нас нет, как и права на ее использование. Так что будем искать самым простым способом – бегая, бегая, бегая и одновременно напрягая свои мозги.

Они поднялись из-за стола, и в этот момент запиликал телефон Льва, выдавая мотивчик «Вместе весело шагать по просторам…».

– О! Чего-то Санек Вольнов звонит… – сразу же определил Станислав. – И что там у него?

– Сейчас узнаем… – обронил Гуров, включая связь.

Но интуитивно он уже почувствовал, что сейчас действительно узнает нечто весьма интересное. И ожидания его не обманули. Александр сообщил, что получил информацию от своего сотрудника по Владимирской области, который не так давно рассказывал ему про некоего самодеятельного «старца», обосновавшегося в лесной чащобе невдалеке от одного из сел. Сначала об этом отшельнике, по сути, мало кто знал, разве что грибники, не боявшиеся уходить в отдаленные лесные массивы. Потом в дальнем лесу, где есть несколько болот, заблудились грибники из Владимира. На их зов о помощи пришел какой-то человек в балахоне монастырского образца, который назвался гуру Тумиреем. На их вопрос, что он делает в лесу, Тумирей ответил, что здесь он ищет истину.

– Село, я так понял, Ромашовкой называется, – добавил Вольнов.

– А может, Ромашино? – уточнил Лев, в этот момент окончательно убедившись – это именно то, что им нужно!

– Да, да, Ромашино! – подтвердил Александр. – Ну, что еще? По моей просьбе наш сотрудник навел справки, и, как ему рассказали жители села, последние дни в лесу творится какой-то непонятный ажиотаж, горожане по вечерам едут туда пачками. Местные подозревают, что Тумирей со своими «учениками» устраивает в глухомани у болота какие-то мистические оргии. Вот, собственно, и все.

Вслушиваясь в их разговор, Станислав недоуменно покрутил головой: вот это «фокус-покус»!

– Саша, премного благодарен за эту информацию! – В голосе Гурова звучали ликующие нотки. – Это именно то, что нужно! Я твой должник! Как говорится, моя добыча – твоя добыча.

– Да ладно!.. – рассмеялся Вольнов. – «Добыча…» Меня самого одолевает любопытство: кто же украл картину и для чего она ему понадобилась?

Пообещав Александру позвонить, как только им со Стасом станет хоть что-нибудь известно, Лев выключил связь и, немного помолчав, облегченно выдохнул:

– Есть! Срослось! Считай, дело у нас в кармане. Сколько сейчас? Около часа дня? Тогда немедленно выезжаем! Дорога каждая минута.

– Что-о-о?!! – вскинулся Крячко. – Ты считаешь, что это наш «шаман»? Думаешь, картина у него?

– На девяносто девять и девяносто девять сотых! – уверенно ответил Гуров. – Поедем на моем «Пежо». Не спорь! Твой «мерин» смотрится слишком помпезно, а нам привлекать к себе внимание никак нельзя. Я потому и служебные тачки не беру – их по номерам всякий в момент расшифрует. А нам нарисоваться перед теми, кто может быть связан с «шаманом» и поспешит его предупредить, было бы нежелательно. Все! Пошли!

– А командировочные брать не будем? – на ходу проверив обойму в своем пистолете, поинтересовался Станислав.

– Какие командировочные?! Времени и так в обрез. Деньги на бензин у меня есть, «сухпай» не нужен – мы только что пообедали. Петро потом задним числом оформит. Так что вперед и только – вперед!

Ускоренным шагом они покинули здание своей «конторы» и, сев в машину, немедленно отправились в путь. Апрельское солнце стояло еще высоко, и времени до вечера было предостаточно. И хотя приятели только что вернулись из довольно утомительных поездок, Лев гнал «Пежо» по улицам столицы на пределе возможностей, определявшихся плотностью попутного потока авто. Удачно избежав послеобеденных пробок, они вскоре вырулили на проспект Энтузиастов, по которому пересекли МКАД, затем Балашиху, и уже по Горьковскому шоссе помчались в сторону Владимира. Поскольку в тех местах, где располагается Ромашино, им со Стасом бывать еще не доводилось, сразу же за Балашихой Гуров включил навигатор. Тот, мигнув своим монитором, механическим голосом уведомил о необходимости двигаться прямо.

Прибавив ходу, Лев вполголоса обронил:

– Ну, с богом!

Согласно кивнув, Крячко прокомментировал:

– Это фа-а-а-кт! Помощь высших сил нам никак не помешает. Направляемся-то, можно сказать, в логово, скорее всего, какого-то сектанта. К тому же вдруг он чернокнижного пошиба? А? Кстати, Лева, радио, что ль, включи… Надо что-нибудь веселое, а то как будто на похороны едем, ешкин кот! Или нет, погоди… Давай-ка я сам чего-нибудь найду!

Немного порыскав в эфире, он остановился на какой-то радиостанции, передававшей что-то из музыкального ретро. Солист под вокализ хора душевно, с грустинкой, выводил:

– …И никто из нас не даст ответ: то ли – жаль, то ли – нет, что разлука наша так близка, как твоя рука. Кто из нас не уберег мечты: то ли – я, то ли – ты…

Глядя перед собой на дорогу, Лев улыбнулся и с подначкой поинтересовался:

– Ты хочешь сказать, что это – что-то очень веселое?

Пренебрежительно фыркнув в ответ, Стас молча отмахнулся и, лишь когда затихли последние такты музыки, издал язвительное «Х-ха!», после чего произнес весьма эмоциональный «спич»:

– Лева, я уже не раз говорил, что ты – жуткий зануда, чуждый даже намека на романтику! Вслушался бы! Это же – «Поющие гитары», классика нашей эстрады! Е-мое! А эта песня – настоящий шедевр, и не нравиться она может только конченому сухарю.

Не выдержав, Гуров рассмеялся и примирительно обронил:

– Да будет тебе кипятиться-то! Мне тоже нравится эта песня, нравится, представь себе… Но ты же, помнится, собирался найти в эфире что-нибудь мажористое? Вот! А тут – сплошной минор, понимаешь ли…

– «Ми-но-о-о-р»… – передразнил Станислав. – Иной минор десятка мажоров стоит, особенно таких, каких мы то и дело видим в Москве на «Гелендвагенах»… Ладно, будет тебе мажор! Ща!

Он перебрал несколько радиостанций и наконец остановился на одной из них, прибавив громкости. Тут же из динамиков заголосили писклявые голоса каких-то юнцов, выдававших свой речитатив в ритме новомодного рэпа:

– …А я маху дала, вот такие дела, я без страха дала, дала маху! Я дала ему смело, от него залетела и послала его сразу на… Пи-и-и-ип!..

– Это что за тупизна?! – Лев даже присвистнул. – Ты или совсем выключи, или включи что-нибудь нормальное.

– Ага! – злорадно рассмеялся Стас. – Вот такой он, современный мажор – хамлюжный, тупой и бездарный. Ла-а-дно, уж! Вот, слушай…

Он вернулся на прежнюю волну, и из динамиков тут же вырвался слитный мужской хор:

– …Только мы с конем по полю идем, только мы с конем по полю идем!..

– Ну, вот это – вещь! – одобрительно кивнул Гуров.

Слушая радиопрограмму и пикируясь по разному поводу, приятели миновали поселки Зеленый со Щемиловом, Новую Купавну, Обухово, перемахнули по мосту один из притоков Клязьмы… Когда они миновали стелу административной границы Владимирской области и речку Киржач, а потом и городок с таким же названием, через какое-то время навигатор объявил, что им нужно свернуть налево. Увидев примыкающую к шоссе дорогу с ветховатым асфальтом, Лев свернул на нее, и опера покатили на северо-восток, в окружении хвойных и смешанных лесных массивов. Километров через двадцать навигатор приказал свернуть вправо. Эта дорога была еще более провинциальной по рельефу асфальта.

Транспорта здесь было не так уж и много, трещин на асфальте куда больше. Лес вдоль нее стал еще выше и гуще и придвинулся к обочине вплотную. Несмотря на участившиеся выбоины, Гуров скорость снижать не стал. Было уже начало третьего, поэтому операм следовало как можно скорее добраться до Ромашина.

Выписав несколько поворотов, огибающих гиблые болотины, поросшие камышом, через полчаса пути в просвете между деревьями опера увидели дорожный указатель, на котором значилось «Ромашино». И буквально сразу же после этого, раздавшись в стороны, лес открыл за своей зеленой стеной достаточно большое село, высящееся на обширном пригорке. Окинув взглядом ближайшие дома, Крячко оценил открывшийся ландшафт однозначно-одобрительным:

– Живописненько! Ну, и куда будем рулить? В местную администрацию?

– Можно и туда… Хотя вообще-то нам выгоднее было бы прикинуться городскими лохами, которые притащились к «шаману», чтобы стать его неофитами… – пожал плечами Лев.

– Ну, давай местных спросим – вдруг они знают тех, кто с ним якшается? – предложил Стас, указав куда-то вперед. – О! Вон мужик куда-то топает. По морде вижу – стопроцентный куркуль. Может, он что-нибудь скажет?

– Рискни… – сбавил скорость Гуров, оценивающе глядя на этого первого встреченного ими ромашинца.

Поравнявшись с весьма широким сельчанином, который был слегка «под газом», он нажал на тормоз. Крячко выглянул в окно и вежливо поздоровался, после чего столь же вежливо спросил:

– Будьте добры, вы не скажете, как нам найти вашего местного… Ну, как бы его назвать? Отшельника, гуру, старца?

– Не знаю… – сердито буркнул ромашинец, даже не приостановившись.

– Двести рублей дам! – голосом ярмарочного зазывалы пообещал Станислав.

– Триста! – оглянувшись, буркнул сельчанин.

– Пожалуйста! – Крячко высунул в окно руку с зажатыми между пальцами тремя сторублевыми бумажками.

Вернувшись к машине, ромашинец взял деньги, не спеша пересчитал их и аккуратно положил в карман.

– Прямо по улице, сороковой дом, зеленый такой, там живет Рубен Арсенов. Он знает к нему дорогу.

Смеясь (ну и жлоба им судьба послала!), опера продолжили свой путь. И в самом деле, ближе к концу улицы, застроенной кирпичными и деревянными особнячками, они увидели большой деревянный дом, покрашенный зеленой краской. На зеленом заборе рядом с калиткой был прибит номер сорок. Остановившись, опера вышли из машины. Стас нажал на кнопку звонка, установленную на заборе. Где-то в глубине двора что-то тренькнуло. Тут же, дергаясь на длинной цепи, истошно залаял крупный черный пес. Послышались шаги, калитка открылась, и опера увидели худощавую женщину средних лет в цветастой косынке, покрывающей темные волнистые волосы. Поздоровавшись, Лев спросил, не могут ли они увидеть Рубена Арсенова.

– Простите, а кто вы и зачем вам нужен Рубен? – ответив на приветствие, с легким армянским акцентом поинтересовалась хозяйка дома.

– Видите ли, нам сказали, что Рубен мог бы нас проводить к здешнему отшельнику… – пояснил Станислав.

– И вы туда же! – с ироничным упреком покачала головой женщина. – Господи! Все как с ума посходили. Вот и Рубен тоже как не в себе стал. Чуть не каждый день к этому Тумирею бегает. Правда, сегодня ему пришлось в райцентр поехать – землю под домом надо оформить в собственность… Но это – так, текущий житейский вопрос. А в остальное время – хоть привязывай его. Чуть свободная минута – все, бегом в лес. Так что зря вы к этому Тумирею хотите пойти. У него, говорят, сильный гипноз. Попадете под его влияние – сами потом пожалеете.

– Нет, нам его повидать надо обязательно, – твердо проговорил Лев и показал удостоверение. – Мы из уголовного розыска. А кто еще, кроме Рубена, знает к нему дорогу?

– А-а-а… Ну, это другое дело. Дорогу-то к нему туда найти несложно. – Хозяйка дома сочувственно вздохнула. – Туда тропинку протоптали – уже не заблудишься. Только знаете, ходят слухи – вот, не знаю, правда ли это, – что по пути к Тумирею можно и в ловчую яму угодить, и дерево на человека может упасть…

Как далее рассказала Анаир, так она назвалась, ей еще лет пять назад соседи рассказали о каком-то странном «ските», который оборудовал в самой глухой чащобе некий отшельник по имени Тумирей. Откуда он взялся, кто он такой – никто не знал. Но ходили слухи, что он владеет экстрасенсорикой, что может и излечить, а может и порчу напустить. Впрочем, никто не доказал и не опроверг, что это действительно так. Потом он как-то раз появился в селе, купил себе продуктов и тут же снова ушел в лес. Местные грибники рассказывали, что его «скит» находится километрах в семи от Ромашина, за лесистым курганом, в котором, по старым преданиям, похоронены русские воины, сражавшиеся с золотоордынцами. На тот курган местные стараются не ходить даже днем. Тропинка туда идет между болотами, в одном месте через плотный бурелом и лесную балку, поросшую густым сосняком.

Менее чем год назад к Тумирею, по рассказам местных знатоков, начали захаживать городские грибники. Потом все чаще и чаще. В ту же пору и кое-кто из сельчан повадился бегать к «скиту», в том числе и Рубен. По специальности – он хороший столяр-краснодеревщик, и к нему часто обращались не только ромашинцы, но и жители других сел – заказывали кресла, диваны, всякую другую мебель. Но, связавшись с Тумиреем, свои дела Рубен почти забросил. Теперь семья живет тем, что на подворье выращивает Анаир. О том, что творится у «скита», ходило много противоречивых слухов. Рассказывали, что там, в лесу, этот «отшельник» организует какие-то немыслимые ритуалы. Чуть ли не человеческие жертвоприношения.

– Я об этом спрашивала Рубена – неужели Тумирей и в самом деле поклоняется дьяволу? Но он заверил меня, что ничего подобного нет и в помине. Предложил мне, мол, давай, сходим вместе – сама сможешь убедиться, что нет там ни сатанистов, ни жертвоприношений. Но я отказалась. Почему-то боюсь…

Как рассказала далее Анаир, несколько дней назад трое сельчан написали коллективное заявление участковому. И вроде бы позавчера он сходил к Тумирею, пообщался с ним, после чего объявил, что этот человек безопасен и его бояться нечего. Тут же поползли слухи, что и сам участковый стал одним из «учеников» Тумирея.

– Говорят, последние несколько дней там по вечерам настоящие столпотворения происходят, – взволнованно продолжала Анаир. – Вроде бы он привез какую-то вещь, которая обладает необычными свойствами. Рубен ее видел, но ничего о ней не сказал. Боюсь, теперь станет ходить к Тумирею еще чаще. Скоро он должен вернуться из своей поездки. И я уверена, первое, что он сделает – пойдет к «скиту».

– Простите, если я скажу что-то бестактное, но, может быть, он только на словах бывает у этого Тумирея, а на самом деле у него появилась… Гм-гм… Женщина где-то на стороне?

Хозяйка дома грустно улыбнулась и молча качнула головой из стороны в сторону:

– Нет, он и в самом деле ходит в «скит», участвует в тамошних… я даже не знаю, как это назвать – обрядах, молитвах, медитациях? Мне об этом рассказывали другие, кто тоже «подсел» на эти встречи. Кстати, вон идет наш участковый Костя Юртаев. Спросите у него.

Опера оглянулись и увидели приземистого, плотного парня в форме лейтенанта полиции, который с расслабленной улыбочкой шествовал по улице, глядя как бы в никуда.

– Вот видите? – сочувственно вздохнула Анаир. – Был парень как парень, а сейчас как какой-то блаженненький стал. И это с того времени, как побывал у Тумирея! Вот что с ним могло случиться?

– Да-а, что-то с ним и в самом деле неладно! – согласился Стас и окликнул: – Вас можно, лейтенант Юртаев? Подойдите к нам на минуточку!

Когда участковый, все с той же улыбочкой и отстраненным взглядом, подошел к ним, Гуров показал ему удостоверение и представился:

– Полковник Гуров, Главное управление угрозыска. Мы вчера с вами общались по телефону. Нас интересует Тумирей. Вы его знаете?

Сразу же погасив улыбку, участковый кивнул:

– Да, знаю…

– Вам вчера прислали по электронной почте портрет этого человека с запросом о розыске? – строго поинтересовался Крячко.

Похлопав глазами, Юртаев заверил, что ничего такого не получал. С сомнением взглянув на участкового (врет, похоже!), Лев поинтересовался:

– Константин, а что он собою представляет вообще, этот отшельник? Есть информация, что он владеет всевозможной экстрасенсорикой, в том числе и гипнозом. Это верно?

Изобразив на лице многозначительную мину, Юртаев воздел глаза к небу и с восхищением произнес:

– Знаете, это великий человек! Он учит добру, он учит пониманию нашего бытия. Никакой экстрасенсорики у него нет. Просто он… Простите, а почему и в связи с чем он вас интересует? – От его странноватой улыбочки на лице не осталось и следа, теперь он выглядел запредельно серьезным. – Его в чем-то подозревают?

– Нет, пока ничего серьезного, – отрицательно качнул головой Лев. – Но нам с ним надо бы встретиться. Задать ему несколько вопросов. Вы нас к нему проводите?

Немного подумав, Юртаев согласно кивнул:

– Хорошо, давайте сходим вместе. Вы хотите отправиться к нему прямо сейчас?

– Ну а чего медлить? – усмехнулся Крячко. – Кстати, до «скита» Тумирея на машине не добраться?

– Туда только пешком… – развел руками участковый.

Спросив у Анаир, не будет ли она против, если «Пежо» останется у ее двора, на что хозяйка дома заверила, что за машиной присмотрит, опера и их провожатый зашагали в сторону леса, высящегося над крышами Ромашина. Сопровождаемые взглядами сельчан – и идущих навстречу, и выглядывающих из дворов, – они минут десять шли по центральной улице, после чего свернули вправо и двинулись по длинному переулку, ведущему к околице.

Что сразу бросилось в глаза – от околицы к лесу вела свеженакатанная колесами множества легковых машин грунтовая дорога. А у самого леса хорошо была видна просторная площадка, тоже изъезженная вдоль и поперек. Судя по всему, здесь парковались те, кто приезжал к Тумирею. Ступив на тропинку, ведущую в глубь леса, опера сразу же обратили внимание на то, как она исхожена и утоптана. Было похоже на то, что по ней очень часто ходит немалое число людей. Участковый Юртаев, пока шли по селу, несколько пространно повествовал про положение дел в районе и на его участке. По его словам, в целом с криминалом здесь более-менее благополучно, тогда как в других местах случается всякое. И явное улучшение криминогенной ситуации он связал с присутствием в этих местах «учителя» Тумирея. Но едва они ступили на тропинку, ведущую в лес, Юртаев отчего-то вдруг стал сдержанным и молчаливым.

– Костя, чего замолчал? Тумирея, что ли, испугался? – спросил Станислав.

– Нет, не испугался. Он очень добрый. Но он везде, он всюду… Он все видит, слышит и знает… – неохотно пояснил участковый. – Нет, за то, что веду к нему чужих, я не буду каким-то образом наказан. Но мне перед ним будет очень неловко, если я буду рассказывать о нем, не будучи уверенным, что он с этим согласен.

При этих словах опера молча переглянулись – крепко же он парню заморочил мозги!

– Константин, а ты не допускаешь, что этот Тумирей – организатор тоталитарной секты? – поинтересовался Крячко.

– Нет, не допускаю! – уверенно возразил Юртаев. – К нему вчера приходил наш батюшка, отец Николай. Я сам это видел. Он пришел и стал укорять учителя Тумирея в том, что тот культивирует сектантство. И тогда Тумирей пригласил его в свою землянку, в которой он обитает. Отец Николай вошел туда, через какое-то время вышел и молча удалился, не сказав ни слова.

– И что же такое могло с ним случиться? – начиная догадываться, что священник мог увидеть в землянке Тумирея, спросил Лев. – Он увидел там что-то особенное?

Участковый некоторое время собирался с мыслями, после чего несколько конфузливо сообщил:

– Он увидел ЕЕ!

– Кого это – ЕЕ? – переспросил Станислав.

– Вечность… – чуть слышно прошептал Константин.

– В смысле, картину «Портрет Вечности»? – поспешил уточнить Гуров.

– Да… – выдохнул тот.

– Ух, ты! – обрадовался Станислав. – Значит, картина здесь?! Вот здорово! А он… Ну, в смысле, Тумирей, не говорил, откуда и как она сюда попала?

– Да, он сказал об этом… Вечность, сама себя материализовавшая, пришла к нему ровно в полночь три дня назад. Был яркий свет, и в этом сиянии Вечность спустилась к нему с ночного неба.

– Во дает! – хохотнул Крячко. – Во врать-то мастер! В Проклове ее «скоммуниздил» и объявил спустившейся с неба. Охренеть можно! Костя, суть дела такова, что все было куда как проще и примитивнее. Ни яркого света, ни сошествия… Была заурядная кража картины через подкоп под музеем краеведения. Только и всего лишь…

Константин на это захлопал веками, как видно, ошарашенный услышанным. Закашлявшись, он спросил:

– Это… Правда?

– Правда, правда… – чуть кивнул Лев и добавил: – Кстати, хотел бы сказать, что к Тумирею применять какие-либо санкции мы не планируем. Разве что нужно будет решить вопрос с картиной.

Ничего на это не ответив, Юртаев шел, словно на его плечах громоздился непомерно тяжелый груз. В какой-то момент он вдруг остановился и, пробормотав:

– Простите! Мне срочно надо домой!.. – неожиданно со всех ног помчался в обратном направлении.

Проводив его взглядом, Гуров сокрушенно вздохнул.

– Да, с головой у него совсем плохо… – констатировал он. – Зря ты ему про кражу картины сказал. Видишь, как «крышу» рвануло?

– Блин! – выдохнул Стас, покрутив головой. – Да он вроде бы смотрелся как нормальный, здравый человек… Кто бы мог подумать, что у него такие прибабахи в голове? Ну что, дальше сами пойдем?

– А что нам еще остается? Пойдем, конечно. Тропинка вон как натоптана. Так что не заблудимся.

– Если только не угодим в какую-нибудь из ловушек…

Гуров на это лишь решительно махнул рукой:

– Думаю, не угодим. Людей здесь ходит много – и грибники, и всякие желающие попасть в ученики Тумирея… Так что, если бы кто-то сюда сунулся и по незнанию попал в ловушку, это все равно стало бы известно. Ладно, идем! А чтобы куда-нибудь не улететь, надо лучше смотреть себе под ноги…

И они, теперь уже вдвоем, продолжили свой путь в глубь леса. Тропинка, петляющая по густому сосняку, вела их все глубже и глубже в какие-то совершенно дикие дебри. Опера на своем пути оказывались то в низине с сырой, болотистой почвой, то в лабиринте неведомо как образовавшегося бурелома, то у торчащих из земли огромных каменных глыб с обкатанными, круглыми боками. Глядя на наследие древнего ледника, Станислав философски отметил:

– Когда-то в школе нам рассказывали про ледниковый период, про то, что ледники километровой толщины ползли с севера на юг. Они тащили с собой груды валунов, обкатывали их, а потом – бах! – и началось потепление. Ледники тут же остановились, растаяли, а на том месте, где остановился их передний край, остались кучи обкатанных камней. Эти места называются как-то по особенному… Вот, забыл…

– Ты имеешь в виду – морены? – глянув в его сторону, подсказал Гуров.

– Точно! Морены! Вот одна из них! – указал на глыбу Крячко. – Так вот, Лева, я до сих пор никак не могу уразуметь: вот как, каким образом эти долбаные ледники могли ползти по российской равнине из Заполярья в сторону Каспия и Черного моря? Ну, с горы ледники, понятное дело, ползут вниз по закону всемирного тяготения. А по равнине как? Их что, бульдозер подталкивал сзади? Помню, как-то еще в пятом классе этот вопрос я задал своей географичке. Она что-то там долго так говорила, говорила, но я так ничего и не понял. Может, ты что-то об этом знаешь?

– Стас, в тот день, когда ты пошел работать в угрозыск, наука в твоем лице потеряла ценного исследователя, – рассмеялся Лев. – Что касается ледников, то я тоже так ни хрена ничего и не понял: откуда они взялись, куда и как ползли, а главное – зачем? Да как-то на этот счет и не заморачиваюсь. Растаяли они? Ну, и хрен с ними!

В этот момент тропинка вывела приятелей на вершину плоского холма, точно так же, как и низины, покрытого густым лесом. Оглянувшись, Стас шумно вздохнул:

– Похоже, километров пять уже отмотали… Как бы не больше!

– Да, скорее всего. Видимо, мы уже на подходе… – Гуров тоже оглянулся. – Я вот думаю, этот Костя не за подмогой ли побежал?

– Хм-м-м-м… – На лице Станислава отразилась гримаса сомнения. – Вообще-то такое можно допустить… Деру он дал не слабо. Если буйных человек пять-десять наберется, то запросто могут устроить погоню. Давай-ка прибавим шагу.

– Давай прибавим… – ответил Лев, на ходу доставая из кармана телефон. – Но, на всякий, как говорится, пожарный, надо бы созвониться с местным ОВД. Пусть вышлют сюда свою опергруппу.

Набрав номер информотдела главка, чтобы через него выйти на здешних коллег, он некоторое время держал телефон у уха, после чего с удивлением отметил:

– Что за хрень-морковень? Телефон как будто отключился. Вообще – ни гудка, ни писка – тишина!

– Может, сел аккумулятор? – предположил Стас.

– Нет, заряд есть. Только сегодня утром подзаряжал… – Лев еще раз набрал номер главка. – Нет, все по нулям. Такое ощущение, что его отключили.

– Давай я со своего попробую позвонить! – сказал Крячко, доставая сотовый. Но и ему связаться не удалось. Его телефон тоже хранил гробовое молчание. – Чертовщина какая-то творится! – сунув трубку в карман, сердито фыркнул он. – Прямо какая-то аномальная зона. Кстати, Лева, обрати внимание, сколько здесь деревьев, закрученных штопором!

Здесь и в самом деле немалая часть деревьев росла не ровно вверх, как и полагается нормальному дереву, а с какими-то необычными загогулинами. Одни деревья, как и отметил Стас, закручивались штопором, другие росли зигзагом, третьи переплетались меж собой, образуя причудливые композиции. Причем по мере спуска с холма аномальных деревьев становилось все больше, а хвойная растительность постепенно менялась на лиственную – на осины и березы.

Опера максимально ускорили шаг и теперь спускались с холма чуть ли не бегом. Менее чем через четверть часа они вышли на просторную поляну, окруженную со всех сторон березами и осинами все таких же причудливых форм. В центре поляны на площадке, вымощенной плоскими валунами, которые были уложены спиралью, темнело большое кострище. В двух шагах от кострища высилось замысловатое сооружение из обработанных топором древесных стволов, скорее всего молодого дуба. Тринадцать стволов выше человеческого роста стояли кругом, с наклоном наружу и против хода часовой стрелки. Эдакая закрученная деревянная воронка. На стволах, видимо стамеской, были вырезаны какие-то знаки наподобие рунических.

– Прямо капище какое-то… – разглядывая сооружение и руны, хохотнул Крячко.

– А вон, похоже, землянка Тумирея! – указал Лев на прямоугольный ход, ведущий под землю на противоположном краю поляны.

– Ага! Точно! – обрадовался Стас. – Землянка! Ну что, заглянем к этому отшельнику?

Они подошли к ведущим вниз, вырытым в земле пологим ступенькам, которые были облицованы грубовато обтесанным, уже истертым множеством ног деревом. Ступеньки вели к дощатой двери, встроенной в раму из толстого бруса, обрамлявшую вход в землянку. Спустившись вниз, Гуров, как вежливый человек, занес руку, чтобы постучать в дверь, но в этот момент изнутри донесся хрипловатый протяжный стон. Было ощущение, что там, в землянке, кого-то душили или мучили. Лев толкнул дверь рукой, но она не поддалась.

– Лева, посторонись! – Крячко поднялся на несколько ступенек вверх и, коротко разбежавшись, словно живой таран, ударил в дверь плечом. С лязгом и треском полотно двери распахнулось внутрь, и опера увидели перед собой просторное помещение в рост человека, освещенное лишь парой стеариновых свечей, стоящих на грубо сколоченном столе. В этом полумраке они успели разглядеть слева от входа что-то наподобие нар, застеленных матрацем, на которых бился и корчился какой-то очень худой человек в белом балахоне, с бородой. Над ним склонился другой, протягивая руки к его шее. Поняв эту ситуацию так, что здесь совершается убийство – один другого собирается задушить, опера разом выхватили оружие, и под потолком землянки раздалось отрывистое:

– Стоять, ни с места! Руки за голову!

Человек, который, как им показалось, душил лежащего на нарах, испуганно вскрикнув, метнулся в угол и, вскинув руки над головой, зачастил:

– Не стреляйте! Я хотел ему помочь! Ему плохо! Надо вызвать «Скорую»!

Судя по тому, что бородач продолжал биться в конвульсиях, у него и в самом деле было что-то наподобие эпилептического припадка.

– Лева, я его вынесу, а ты проверь помещение – где тут может быть картина? – скороговоркой выпалил Стас, сгребая хозяина землянки в охапку. – Ты тоже давай выходи! – приказал он второму, все еще сидящему на полу с поднятыми руками, и тот, усердно закивав, пошел следом.

Гуров быстро осмотрел помещение. Его глаза уже привыкли к полумраку, и он мог более детально рассмотреть антураж землянки. Ее стены были облицованы обтесанным кругляком, пол и потолок сработаны из вручную обтесанных плах. Из длинных плах были сколочены и нары, на которых, как видно, спал хозяин землянки. Напротив нар из дикого камня была сложена бесформенная печь. Судя по качеству плотницкой и печной работы, обитатель землянки плотником и печником был аховым.

В землянке, кроме стола, имелись две столь же грубо сколоченные лавки. На столе и прибитой над ним полке виднелась посуда – пара кастрюль, несколько эмалированных и алюминиевых мисок, ложки и кружки. На одной из лавок стояла бадья с водой и плавающим в ней деревянным ковшиком. Заметив на стене занавеску из белой ткани, Лев ее отодвинул и увидел… «Портрет Вечности»! Эту картину он до этого не видел ни разу, но, судя по описаниям, это была именно она. Он бережно снял пришпиленное прямо к стене полотно и вышел с ним наружу.

Лишь взглянув на старика, который уже несколько пришел в себя, даже пытался подняться на ноги, Гуров убедился окончательно – это он и есть, тот самый «шаман», которого видел на савиновском кладбище Дмитрий Еремехин. Тот самый «гуру» Тумирей. К удивлению Льва, чего-то такого демонического в облике старика не было и близко. Но он удивился еще больше, взглянув на второго обитателя землянки. Это был не кто иной, как… Жерар Снякунтиков, психопат, мечтавший уничтожить полотно, написанное Лунным. Для Гурова это было полной неожиданностью.

– А ты как тут оказался? – спросил он, глядя на Жерара.

Смеясь, Стас ответил за Снякунтикова:

– Говорит, что выследил Тумирея, приехал следом за ним в Ромашино и так же потихоньку пришел сюда.

– Чтобы уничтожить картину? – Гуров хмуро посмотрел на съежившегося «герострата».

– А… Вы… Что… Меня знаете? – растерянно пролепетал тот.

– Конечно, знаю. Звать – Жерар Снякунтиков, хронический бездельник и выпивоха, проживающий на улице Афонинской, с гражданкой… Как ее? – спросил он у Стаса.

– Елизавета Чумильцева, – подсказал Крячко.

– Я… Меня за это посадят? – обреченно спросил Снякунтиков.

– Это большое твое везение, что ты не успел порезать или сжечь картину. Кстати, а почему ты этого не сделал за то время, пока находишься здесь? Ты же тут, я так понимаю, как минимум третий день? Что, все же жалко стало уничтожать такой шедевр? – не удержавшись, усмехнулся Лев.

– Да, жалко, – прерывисто вздохнул Снякунтиков. – Это действительно величайший шедевр. Но именно поэтому я и должен был ее уничтожить. В этом и заключается моя высшая миссия.

– Какая высшая миссия? Что ты там плетешь? – пренебрежительно фыркнул Крячко. Он уже успел сбегать в землянку и протянул Тумирею ковш с водой, который принес оттуда.

– Да, я как Шива, индуистский бог-разрушитель, призван уничтожить Вечность! – заговорил Жерар напыщенно и высокопарно. – Это не просто картина, это объект Вселенной, имеющий прямую космическую связь с вечностью нашего бытия. Она – как критическая точка на закаленном стекле. Ее уничтожение превратит ткань Времени в эфирные осколки, и время остановится! Этот мир опять сожмется в точку, чтобы однажды снова произошел Большой взрыв, из пламени которого выйдет нечто куда более совершенное…

– Это понятно. Но я повторю свой вопрос: что же за эти дни ты ее не уничтожил? Не было подходящего момента?

– Я должен был сделать это завтра, в час новолуния. – Снякунтиков, раскинув руки, поднял голову к небу. – Надо было поджечь вон ту воронку времени из дубовых стволов и в разгоревшееся пламя бросить «Портрет Вечности». О, это был бы необычный момент, понятный только избранным, равным богам!!!

– Лечиться тебе давно пора – совсем «чердак» продырявился, – покрутил пальцем у виска Стас. – Надо же, какая мания величия! С богами он себя равняет… Палата номер шесть по тебе плачет! Лев Иванович, я гляжу, картина у тебя? Дай хоть глянуть…

Развернув полотно, он некоторое время его разглядывал, после чего, качая головой, изобразил на лице значительную мину.

– Феноменально! Это и в самом деле супершедевр! Подержи развернутым – я сделаю снимок.

Когда он своим телефоном запечатлел «Портрет Вечности», откуда-то с края поляны, где была тропинка, раздался знакомый голос:

– Не смейте кощунствовать! Что вы задумали?

Гуров оглянулся и увидел троих запыхавшихся мужчин, в числе которых был и участковый Юртаев. Протестующе вскинув руку, Константин продолжил:

– Вы хотите отобрать Сошедшую с Небес?! Вы хотите посадить в тюрьму нашего Учителя?! Не смейте! Иначе сейчас нам придется в знак протеста умереть на ваших глазах!

– Костя, ты чего ерунду городишь? С какого бодуна умирать надумал? – мгновенно отреагировал на его слова Крячко.

– Я не шучу! – обнажив левое предплечье и правой рукой достав из кармана нож, объявил Юртаев. – Сейчас я себе перережу вены и артерии! И мои друзья сделают то же самое!

Оба спутника Константина тут же заголили себе левую руку и тоже достали острые ножи. Обернувшись к Тумирею, Гуров жестко потребовал:

– Скажите этим полоумным, чтобы немедленно прекратили эту свою дурацкую затею!

Поднявшись на ноги, тот неуверенной рукой помахал Косте и его спутникам:

– Дети мои, я прошу вас не приводить свой замысел в исполнение! Мне тюрьма не грозит. Все будет хорошо!

– Учитель! – заколебался Константин. – Но они зачем-то посмели взять Сошедшую с Небес! Разве это не кощунство?

– Ну, проповедник, твою дивизию! Ну, наколбасил! – вполголоса бросил с упреком Крячко. – Теперь выкручивайся сам как знаешь. Но если они сейчас с собой покончат, попробуй угадать: кто именно за это пойдет под суд?

Напоминание о судебной ответственности на Тумирея подействовало, как весьма сильный допинг. Вскинув руки к небу, он громко заговорил:

– Дети мои! Стоит ли вам напоминать, что Сошедшая с Небес сама способна решить, кто к ней смеет прикоснуться, а кто не смеет? Мне ли, слабому человеку, чья жизнь – меньше чем мгновение в сравнении с вечностью, противиться ее воле? Отриньте саму мысль о том, что вы намереваетесь расстаться с жизнью, – она греховна! Жизнь нам подарена вечностью, и именно ей решать, когда и кто из нас должен уйти. Бросьте эти предметы, несущие смерть – они чужды вечности, – и успокойтесь!

Юртаев и его приятели после секундной заминки побросали ножи. Немного поколебавшись, Константин спросил:

– А мы сейчас можем взглянуть на Сошедшую с Небес?

– Ну а чего же нельзя? Смотрите! – Лев снова развернул полотно.

Трио неофитов Тумирея чуть ли не на цыпочках приблизилось к Гурову, неотрывно глядя на картину. Когда они подошли достаточно близко, на лице Юртаева внезапно появилась мученическая гримаса, и он, схватившись за голову, простонал:

– О-о-о-й! Башка разламывается! Бли-и-и-н! Это я что же, сейчас собирался себе вены порезать? Ничего себе! Вот это прикол… Похоже, мне надо к психиатру. Лев Иванович, Станислав Васильевич! Вы меня извините за тогдашнюю выходку. Ну, когда я убежал. Ешкин кот! Сам не знаю, что на меня нашло?! Вообще, надо сказать, это не учитель Тумирей, это сам здешний лес мутит сознание. Тут у многих, кто только сюда пришел, с головой начинает твориться непонятно что…

Судя по всему, у его спутников тоже в сознании произошли перемены в сторону нормализации. У одного из них в кармане неожиданно запиликал телефон. Достав его, парень конфузливо объявил всем присутствующим:

– Жена звонит… Эх, мне сейчас и перепадет! Люсенька, солнышко, со мной все в порядке, скоро буду дома… Нет, нет, уже бегу! Все! Целую! Извините, если ко мне вопросов не будет, то я – побежал! Можно? – вопросительно взглянул он на Гурова и Крячко.

– Наверное, пойду и я… – просительно произнес второй.

– Бегите, бегите! – доставая из кармана свой телефон, небрежно махнул рукой Стас. – А вас, Константин, я попрошу остаться! О! Смотри-ка! И мой телефон вдруг заработал! Отлично! – воскликнул он и, набрав номер главка, поднес телефон к уху.

– Петру звонишь? – спросил Гуров.

– Ага! – ухарски подмигнул Крячко. – Привет! Что-что? Плохо слышно! Где мы были? Где… Да мы пока что все там же и находимся – в лесу, у села Ромашино… Да, и мы с тобой тоже не могли созвониться, потому что разом отключились наши телефоны. «Почему-почему»… Местность здесь такая аномальная, что и телефоны не работают, и у людей в мозгах шарики за ролики заходят. Отсюда надо срочно выбираться, пока у нас самих «крыша» не съехала. Да, картину нашли, она в целости и сохранности. Передам… Пока! Лева, Петро нам объявляет благодарность. Ну что, за дело? Продолжаем расследование? Гражданин Тумирей, как вас там по-настоящему?

– Тесакин Евгений Викторович… – нехотя выдавил тот.

– Паспорт есть? – строго поинтересовался Гуров.

– Да, он в землянке, сейчас принесу…

Заглянув в паспорт, опера обнаружили, что Тумирей, то есть Тесакин Евгений Викторович, шестидесяти двух лет, прописан в местном райцентре Щеколдинке. Кроме того, выяснилось, что в семейном плане он одинок. Причем, как пояснил сам Тумирей-Тесакин, женат никогда не был.

– Что, вольная жизнь, свободная любовь? – с иронично-игривыми нотками поинтересовался Крячко.

– Что вы, что вы! – протестующе замахал руками Тумирей. – Блуд – страшный грех, и его я избегаю!

Обернувшись в сторону Льва, Станислав многозначительно ухмыльнулся:

– Я всегда был уверен в том, что чуждающиеся женщин склонны ко всяким извращениям – и сексуальным, и социальным, и религиозным!

– Угу… – сдержанно кивнул Гуров и добавил: – А я всегда был уверен в том – повторяю это сто первый раз, – что голодной куме – одно на уме. Скажите, Евгений Викторович, вы кто по своей основной спецальности?

– Я? – Тумирей конфузливо вздохнул. – Я – военный, майор в отставке. Прошел Афганистан. В девяностые годы стал строителем…

– А в чем же причина пожизненного одиночества? – спросил Крячко – как видно, это его очень заинтересовало.

Тесакин понурился и, стиснув руки, ответил:

– Это глубоко личное… Когда меня послали в Афганистан, девушка, с которой я встречался, почти сразу же после этого вышла замуж. Это меня настолько шокировало, что я дал зарок ни на ком и никогда не жениться. Наверное, это была моя маленькая месть всем женщинам.

– …Которую никто из них не заметил и не ощутил! – как бы продолжая его тираду, констатировал Стас.

– Слушай, ну, хватит уже об этом! – поморщился Лев. – Евгений Викторович, мы сейчас, наверное, пойдем в сторону Ромашина, пока еще светло, ну а вас, по ходу дела, я просил бы рассказать о том, как и зачем вы решили похитить картину из музея. Да и вообще, расскажите, когда и почему вы решили образовать эту вашу… ну, скажем так, религиозную общину? Идемте!

Снова вздохнув, Тесакин, которого Юртаев взял под руку, вперевалочку зашагал вместе с ними. Ковыляя, он на ходу начал рассказывать о том, как стал «учителем Тумиреем»…

На следующий день утром, направляясь на работу, Гуров пребывал в расчудесном настроении. Да и как могло быть иначе? Расследование о хищении картины из прокловского краеведческого музея успешно завершено. Картина найдена, подозреваемый задержан. Ну, как задержан? Посоветовавшись, опера решили отвезти его в психиатрическую клинику. С учетом того, что психика Тумирея явно была нарушена, отправлять его в СИЗО было бы неправильным. Ну а Жерара Снякунтикова, тоже посоветовавшись, решили просто отпустить на все четыре стороны. К делу о хищении никакого отношения он не имел. «Пунктик» в его голове, конечно, имелся (а как еще можно было бы назвать его маниакальную мечту уничтожить лучшее творение художника Лунного?), но и явной общественной опасности он не представлял. Когда Жерар узнал, что в СИЗО его повезут, если он и понадобится, всего лишь как свидетеля, он отчего-то несколько даже огорчился.

– Господа офицеры, я что же, выходит, такой никудышник, что даже в какие-нибудь разбойники не гожусь? Ну, до-о-о-жил!

За время полуторачасового перехода с поляны «скита» до села Ромашово операм многое удалось узнать как о Тумирее, так и о Жераре. Эти двое в дороге, словно начав состязаться, кто больше чего-то невероятного расскажет о себе самом, поведали много чего интересного. Впрочем, откровения Снякунтикова, хоть и довольно занимательные, интересовали оперов постольку-поскольку. А вот то, о чем поведал Тесакин, разумеется, для них оказалось самым значимым.

По его словам, лет двадцать назад о каком-либо мессианстве он и не задумывался. Году в девяносто четвертом, когда началась очередная волна сокращений командного офицерского состава, он, несмотря на все свои былые заслуги (за пять лет службы в Афгане получил две «Красных Звезды», с дюжину медалей), оказался «за бортом». Впрочем, поскольку он был одинок, то особой драмы по этому поводу не делал. Вернулся в свою родную Щеколдинку, где проживала его мать. Отца к той поре уже не было – умер от онкологии, «заработанной» на предприятии химического профиля.

Поскольку с работой в Щеколдинке было туговато, Тесакин устроился в Москве на стройку. Проработав более двадцати лет, особых капиталов не накопил. Помогал деньгами матери, которой требовались дефицитные лекарства. Если появлялся какой-то избыток финансов, то брал отпуск и отправлялся путешествовать по России. За время путешествий побывал на Кавказе, где спускался в загадочные пещеры в Приэльбрусье, в Крыму, тогда еще входившим в состав «нэзалэжной», на Кольском полуострове, на Алтае, на Байкале, как-то даже добрался до Камчатки, где лично увидел извержение тамошних вулканов и фонтаны кипятка в Долине гейзеров.

Как уверял Тесакин, в Крыму, во время похода по побережью, у Карадага он лично видел загадочного карадагского змея. По его словам, зрелище было ужасное. Когда из бездны моря на поверхность внезапно всплыла огромная, буровато-зеленая туша невероятного пресмыкающегося, он испытал леденящий ужас. Побывал Тесакин с командой московских экстремалов и в знаменитом Пермском треугольнике. Там тоже пришлось пережить весьма неоднозначные впечатления. Ночью над палатками внезапно закружился рой каких-то светящихся шаров, и у всех видевших это появилось неодолимое желание бежать прочь, не разбирая дороги. Больше там ночевать экстремалы не рискнули. Это было одним из последних путешествий Евгения.

Когда он вышел из отпуска и вновь приступил к работе, то в одну из ночей ему приснился загадочный сон. Он увидел себя в каком-то ночном лесу, на большой поляне. Неизвестные люди плясали у костра и украшали венками странную композицию из древесных стволов – что-то вроде воронкообразного частокола. Неведомо чей голос ему сказал, что это символ сотворения мира. И в этот момент Евгения осенило: Вселенная обязывает его создать новое вероучение, с приснившейся ему атрибутикой. Как бы подтверждая эту догадку, все тот же неведомый голос ему сказал, что отныне его имя Ту-Ми-Рей, что на языке давно исчезнувшей цивилизации означает Упорно Достигающий Истины. По мнению Тесакина, именно той ночью в Пермском треугольнике какая-то неведомая сила переформатировала его сознание и заложила в него новую программу дальнейшего жизнепонимания.

На следующий же день, уволившись с работы, Евгений-Тумирей отправился странствовать по ближним и дальним местам Подмосковья и соседних с ним областей. К той поре матери уже не стало, поэтому возвращаться домой ему не хотелось. В родительский дом он пустил жить дальних родственников, а сам продолжил свои скитания. Волей случая попав в Ромашино, Евгений-Тумирей узнал от местных про Пьяный лес, куда ромашинцы старались даже не заглядывать. По местным поверьям, там водилось «черт знает что», поэтому даже днем оказаться в Пьяном лесу было чрезвычайно опасно. И он понял: это именно то, что он так долго искал. Узнав у ромашинских грибников, в какой стороне находится это место, Евгений немедленно отправился туда.

Впервые выйдя на поляну, окруженную деревьями с невероятно искривленными стволами, Тесакин вдруг ощутил какое-то необычное внутреннее состояние. Было одновременно и страшно, до дрожи во всем теле, и при этом же ощущалась какая-то непонятная эйфория. И он там остался, несмотря на все услышанные им деревенские страшилки. Построил себе просторную, благоустроенную землянку, а из нарубленных в дальней роще молодых дубов – увиденную во сне «воронку».

На этой поляне Евгений-Тумирей прожил несколько лет в полном одиночестве. Скучать не приходилось. Нужно было летом запасти на зиму дрова, заготовить какое-то пропитание. Жил на заработанное ранее. Его потребности были очень скромны, поэтому расходы не тяготили. Свободное время Тесакин проводил в размышлениях о вечном, в долгих медитациях. Однажды, смастерив себе шаманский бубен, он начал медитировать под его пронзительный, ритмичный стук и вдруг понял, что так куда легче войти в транс и связать свой разум с астралом.

Года четыре назад, случайно узнав от одного из ромашинцев про Виталия Лунного, он вспомнил, что в его подразделении в Афганистане служил солдат с такой необычной фамилией.

– Виталий Лунный служил у вас? – шагая по тропинке, удивленно переспросил Гуров.

– Да, он служил в моем батальоне… – утвердительно кивнул Тумирей. – У одного ромашинца я взял машину напрокат и поехал к нему. Его я сразу узнал. Узнал и он меня, хотя и с немалым трудом…

С Виталием у них состоялся долгий, задушевный разговор. Лунный рассказал о своей жизни, показал картины. Они произвели на Тесакина очень сильное впечатление. Одну из картин – афганский пейзаж – Виталий подарил своему бывшему командиру.

– А где он сейчас, этот пейзаж? – поинтересовался Крячко.

– В моем доме, в Щеколдинке, – ответил Евгений-Тумирей. – Хранить в землянке такое ценное полотно было бы глупостью.

– Секундочку! А как же «Портрет Вечности»? – изучающе взглянул на него Лев. – Он, по-вашему, не мог пострадать в землянке?

– Вы не поверите, но в недалеком времени я собирался его вернуть. Да, вернуть! Сейчас в землянке условия вполне приемлемые, а ближе к осени я планировал отвезти картину в Проклово и отдать работникам музея.

– Допустим… – перешагнув через упавшую на тропинку валежину, утвердительно кивнул Гуров. – Но для чего эта картина вам понадобилась вообще?

– Если позволите, я буду рассказывать в хронологическом порядке – мне так легче. Хорошо? Так вот, вернусь к тем дням, когда у меня появились первые ученики…

Ими оказались трое грибников из Щеколдинки – двое парней и девушка, учителя одной из городских школ. Приехав в Ромашино, они отправились в лес, даже не позаботившись о том, чтобы захватить с собой компас. День был пасмурный, и они очень быстро заблудились. Их телефоны почему-то не работали, и они шли по лесу, зовя на помощь. Тумирей услышал их крики и пошел на голоса. Найдя грибников, для начала он проводил их на свою поляну. Вскипятив чаю с лесными травами, накормил гостей тем, что было. Завязался разговор. Рассуждения необычного отшельника показались молодым людям невероятно интересными. Узнав о его медитациях, они изъявили желание в этом поучаствовать. Их коллективная пляска у костра под бубен всем очень понравилась. По словам гостей, они испытали невероятные ощущения безграничной свободы, полета, парения высоко в небе. Когда Тесакин проводил их до Ромашино, они спросили, не будет ли он против, если они к нему придут еще раз, чтобы постичь выработанную им философию, чтобы снова принять участие в медитации. Он дал согласие, и они пришли. Потом стали приходить и другие. Приезжали даже из Владимира и Москвы.

Впрочем, и сам Евгений-Тумирей с какого-то момента обнаружил, что такие коллективные медитации стали усиливать то, что до этого он ощущал лишь иногда. Например, к нему вдруг начало приходить знание того, что ждет этих людей. Иногда он узнавал об их прошлом такое, чего они не знали сами. Это еще больше повысило градус интереса к «учителю Тумирею».

Побывав у Лунного в гостях, во время своего последнего визита Тесакин обратил внимание на «Портрет Вечности». Эта картина его, можно сказать, потрясла. Денег у него с собой не оказалось, а просить ее «на халяву» он не решился. Когда же через неделю снова приехал в Савиновку, на этот раз с деньгами, то узнал, что Лунный внезапно умер и уже похоронен, а его картины по завещанию переданы в районный музей краеведения.

Потрясенный услышанным, Евгений-Тумирей отправился на кладбище, где у могилы Лунного провел медитацию, в надежде услышать его голос из астрала. Но все его усилия почему-то оказались напрасными, Виталий так и не откликнулся. Заметив нежелательного свидетеля, Тесакин поспешил закончить свою медитацию и удалиться. С той поры прошло три года. И совсем недавно Евгений-Тумирей вдруг осознал, что ему как воздух нужна картина Лунного «Портрет Вечности». Любой ценой! Без нее его ждет полный духовный тупик.

Взяв машину у одного из свои ромашинских неофитов, он вновь поехал в Проклово. В музее выяснилось, что лучшее из полотен Лунного было убрано в пыльный запасник. К тому же внезапно обнаружился конкурент, тоже претендующий на эту картину. Причем конкурент очень опасный – жаждущий шедевр Лунного уничтожить физически. Они крепко повздорили, и Евгений-Тумирей понял, что картину нужно спасать. Ведь Жерар решил уничтожить «Портрет Вечности» тоже любой ценой. Даже ценой того, чтобы устроить в музее пожар. И он вполне мог это устроить. И даже если бы Тесакин предупредил о риске пожара ту же Ворчунову, его или не послушали бы, или не смогли бы этого предотвратить.

– И тогда я принял решение картину выкупить или украсть, – тягостно вздохнул он. – Пошел к Мумятину. Он сказал, что выкупить я не смогу, потому что у меня нет таких денег. Но, узнав, в чем дело, посоветовал обратиться к одному человеку. Его я называть не буду. Тот согласился помочь. За десять тысяч выкопал лаз, и мы картину украли…

– Этот человек – Курубякин, – вклинился в повествование Стас. – Он умер той же ночью. Выпил «паленой» водки и у себя на кухне задохнулся газом, идущим из погасшей горелки. Слава богу, мы вовремя там появились, а то мог бы взорваться многоквартирный дом. Представляете, что это такое?

– Что?! – ошарашенно переспросил Тесакин. – Он умер? Ужасно… Да-а-а!.. Мне очень жаль! Тем более если учесть, что могли погибнуть и другие люди… Это большое, просто невероятное счастье, что вы успели вовремя. И я уверен, что это – ОНА явила свое могущество, ОНА уберегла от беды…

– ОНА?!! – удивленно переспросил Гуров.

– Да, та, что изображена на этом холсте. Вечность! Это она отвела несчастье – я уверен. Но, мне кажется, вы испытываете некоторое недоверие к моим словам? Хотя… Это ваше личное дело. Так вот, появление этого полотна произвело невероятный эффект – многие из тех, кто назвались моими учениками, постояв перед ним, во время медитации вдруг стали достигать того, что называется просветлением. И тут появился Жерар…

– Он пришел все с тем же – уничтожить картину? – уточнил Гуров.

– Да! – вместо Евгения-Тумирея с некоторой даже остервенелостью ответил Снякунтиков. – Это – моя главная миссия в нашем мире, и я должен ее выполнить! Во что бы то ни стало!

– А что же не прогнал его? – покосившись глазом в сторону Жерара, спросил Крячко.

Подергав себя за бороду, Тесакин пояснил, что, имея рядом, в поле своего зрения, такого типа, как Снякунтиков, гораздо легче его контролировать и не допустить того, что он задумал. К тому же ему удалось выведать у Жерара подробности, когда именно тот мог решиться на свой безумный замысел. Зная, что наиболее опасный период – новолуние, а в остальное время за картину можно было не беспокоиться, он не стал прогонять геростратствующего пигмалиониста.

– Я до сих пор не могу смириться с тем, что творца «Портрета Вечности» с нами нет и больше уже не будет ни-ког-да! – вновь вернувшись к теме кончины Лунного, с горечью констатировал Тесакин.

– Вообще-то относительно его смерти вопрос пока что остается открытым, – произнес Лев, глядя на уже начавшее вечереть небо, на порозовевшие в лучах вечернего солнца облака.

– Что вы хотите этим сказать? – широко раскрыв глаза, торопливо спросил Евгений-Тумирей.

– Он что, все еще жив?!! – чуть не подпрыгнув от удивления, ошарашенно выдохнул Снякунтиков.

И тут Гурову на ум пришла достаточно неожиданная мысль, как, хотя бы условно, обезопасить «Портрет Вечности» от посягательств этого ненормального.

– Да, Жерар, у него есть все шансы встать из гроба и написать еще более сильное полотно. Так что уничтожать эту картину – смысла теперь нет никакого… – не тая иронии, произнес он.

– А… По-подробности м-можно? – начав заикаться от волнения, попросил Тесакин.

– Разумеется!.. – Лев достаточно сжато поведал о загадочном событии в Савиновке, когда извлеченный из могилы покойник оказался не совсем покойником.

Оба – и Тесакин, и Снякунтиков – тут же весьма бурно отреагировали на услышанное. Причем каждый по-своему. Если Евгений-Тумирей радостно воздел руки к небу и ликующе воскликнул:

– Хвала Творцу мироздания! Хвала Вечности!!! Виталий не умер! Он встанет – я в этом уверен! Он будет жить и творить свои бессмертные шедевры! Какое невероятное счастье! Слава Вселенной! Слава этому миру! Верю в его разум и доброту!!!

Одновременно с ним явил свою реакцию и Жерар. Но она была прямо противоположной. Издав протяжное, протестующее: «А-а-а-а-а!!!», он упал и начал биться в конвульсиях, колотя по земле кулаками и пронзительно вопя:

– Я ненавижу и презираю этот мир! Я хочу, чтобы он исчез, погиб, испепелился! Черный владыка! Ты обманул меня! Ты позорно прогнулся перед тем, кого именуют Богом! Я служил тебе, я восхищался тобой, я молился на тебя, а ты – слабак, недостойный звания Владыки!!! Лунный жив… Какое разочарование! Какое горе!.. У-у-у-у!.. – завыл он, обливаясь слезами.

Покосившись в сторону Гурова, Стас украдкой покрутил пальцем у виска. Тот, с трудом сдерживая улыбку, чуть пожал плечами, как бы говоря: «Что поделаешь? Филиал психбольницы на прогулке…»

Вспомнив об этих вчерашних перипетиях и коллизиях, Лев невольно покрутил головой – ну и денек выдался! Домой они со Стасом вернулись уже за полночь. По возвращении из Ромашина им пришлось сначала определить Тесакина в добрые и заботливые руки медицины. Причем в руки добрые и заботливые в самом прямом смысле – Гуров был немного знаком с доктором Беляниным, который работал в Клинике Кащенко, и лично его попросил отнестись к Евгению-Тумирею с максимально возможным пониманием. Впрочем, в последний момент Тесакин вдруг завозражал по поводу своего дальнейшего пребывания в стенах психиатрической клиники. Пришлось ему объяснить, что это единственный вариант избежать помещения в СИЗО, где условия куда менее цивильные.

Опера захватили с собой из Ромашина и Снякунтикова. Когда у дома Арсеновых они с Тесакиным садились в «Пежо», Жерар, огорошенный тем, что его не приглашают, очень этим возмутился. Встав перед машиной и раскинув руки, он с обидой в голосе вопросил:

– А что это вы Тумирея с собой берете, а меня здесь бросаете? Мне домой ехать не на что, денег ни копейки… Мне что теперь, надо кому-нибудь тут окна побить, чтобы вы меня задержали за хулиганство?! Учтите! Сейчас я буду на всю деревню кричать о правах человека и Женевских конвенциях! Да! Я очень опасный преступник, у меня в голове куча всяких преступных замыслов и умыслов! Меня тут оставлять никак нельзя! Учтите – это смертельно опасно для местного населения! – орал он, потрясая над головой указательным пальцем.

Ошарашенные таким «саморазоблачением», опера рассмеялись. Лев указал ему на место сзади – садись уж… Едва он тронулся с места, из дома выбежал заросший щетиной усач в майке и трениках. Всплескивая руками, он кинулся наперерез авто и, вглядываясь в кабину, зачастил:

– Ой, стойте, стойте, стойте! Зачем вы забрали с собой нашего учителя? В чем вы его обвиняете? Что он плохого сделал?!

Пришлось еще минуты три объяснять Арсенову, что все хорошо, учитель Тумирей, пройдя курсы повышения квалификации гуру на базе одного из тибетских монастырей, обязательно сюда вернется. Рубен, подбежав к приоткрытому окну задней дверцы, заглянул внутрь салона и уточнил, встревоженно взирая на Евгения-Тумирея:

– Учитель, это правда? Ты вернешься?

– Да, сын мой Рубен, я обязательно вернусь! – пообещал Тесакин. – Передай всем моим ученикам, что я помню о них, люблю их и обязательно к вам вернусь. Иди с миром к своей семье и не забывай, что миром правит доброта!

Вырулив на дорогу, Гуров через салонное зеркало заднего вида взглянул на машущего рукой Арсенова и, краем глаза взглянув на Евгения-Тумирея, обратил внимание на его мокрые глаза. Это Льва удивило чрезвычайно.

«Надо же! – мысленно отметил он. – А мне-то казалось, что он не более чем лицедействует… Смотри-ка! И в самом деле переживает за своих приверженцев…»

Поместив Тесакина в Кащенко, операм пришлось завезти и Жерара на Афонинскую. Выгрузившись из машины на ночную безлюдную улицу, он угрюмо буркнул «Мерси!» и побрел к дому. Высунувшись из своего окна, Стас его окликнул:

– Снякунтиков! Я не знаю, какой там у тебя был Черный хозяин, но у нас всех есть хозяин посерьезнее – это Гражданский и особенно Уголовный кодекс. Не ссорься с ними, иначе – сам понимаешь…

– По-о-нял… – мотнув головой, продолжил тот свой путь.

– Ну а тебя куда везти, друже Стас? – поинтересовался Гуров с нотками дружеской иронии. – Домой или…

– «Или»! – щипнув себя за ухо, лаконично обронил Крячко и добавил: – До «или» втрое ближе, чем до моего дома. Да и от «или» до нашей «конторы» минут десять езды. Ты же, надо думать, картину завезешь туда, а уже потом к себе поедешь?..

Да, вчера помотаться пришлось – о-го-го! Зато теперь картина в сейфе у дежурного по главку, дело – в шляпе, а вот выходные и рыбалка – пока лишь в проекте. Когда Лев открыл свой служебный кабинет, со стороны входа раздались чьи-то знакомые шаги. Позевывая и потягиваясь, в его сторону шагал невыспавшийся, но зато супердовольный Станислав.

– Л-лева, прив-вет!

– А ты что так рано? – Толкнув дверь, Гуров вошел в кабинет.

– Рано… Самое время! Ты помнишь, что сегодня мы имеем полное право на законный выходной? – многозначительно ухмыльнулся Стас. – Ща бумажные дела быстренько кончаем, и – фюить! – на Мраморные озера. Мы там нынешней весной еще ни разу не были. Пора открывать сезон. Так что звони Петрухе – пусть принимает работу, а я Саньку Вольнову звякну. Если свободен – пусть присоединяется. Тем более что он тоже не хило нам помог – вон, какой пас насчет Ромашина сделал!

Рассмеявшись – о, как мужика разобрало насчет рыбалки! – Лев поднял трубку телефона внутренней связи. Орлов к этому часу был уже на месте.

– Да, Лева, слушаю! – сразу же откликнулся он. – Есть что-то новое?

– Новее не бывает! – многообещающе объявил Гуров. – Мы тут со Стасом надумали зайти к тебе в гости. К тому же с подарком!

– Да-а-а? – озадаченно протянул тот. – Ну, подаркам кто ж не рад? Давайте, жду!

– Чего он там? – положив свой телефон на стол, вопросительно мотнул головой Крячко.

– Ждет! Сейчас заберу из сейфа картину, и идем к нему. Что там наш Саша? Дозвонился до него?

– Дозвонился. Говорит, что через пару часов будет свободен.

– Ну, и мы не раньше с бумагами покончим, – рассудил Лев, направляясь к дежурному.

Хохмы ради, они вошли в кабинет Орлова, громко топая, почти строевым шагом. Тот поспешно вышел из-за стола им навстречу. Увидев в руках Гурова что-то белое, свернутое трубкой, генерал с надеждой в голосе спросил:

– Это она? Картина?

– Она! – горделиво объявил Стас, и приятели развернули перед Петром полотно.

Он некоторое время рассматривал картину, после чего широко улыбнулся:

– Молодцы! Одно слово – мо-лод-цы! Так, значит, это и есть «Портрет Вечности»? Да, необычная картина… Взгляд – просто пронизывающий! Мне сегодня с самого раннего утра уже стали названивать. Вроде того, когда ваши опера шевелиться начнут? Кстати, а похититель задержан?

Известие о том, что виновник кражи не только задержан, но и помещен в Клинику Кащенко, его очень озадачило.

– А вы уверены, что он должен быть в Кащенко, а не в Лефортове? – потерев лоб, поинтересовался Орлов.

Приятелям пришлось детально растолковывать, что, во-первых, у Тесакина с головой и в самом деле не все в порядке, а во-вторых, его формально преступный поступок стал спасением для картины, поскольку не исключалась вероятность поджога прокловского музея Снякунтиковым.

– А вот про этого типа – поподробнее! – Петр постучал пальцем по столу. – Что за фрукт?

Рассказ оперов об этой странной личности с явными психическими отклонениями он выслушал, подперев голову рукой.

– Когда мы возвращались с поляны в Ромашино, Жерар про себя тоже много чего рассказывал. – Положив ногу на ногу, Гуров откинулся к спинке стула. – Так вот, по его словам, он одно время – что-то около года – состоял в секте сатанистов. Они где-то в Подмосковье на болотах проводили свои «мессы», и он, если ему верить, там был не на последних ролях, состоял каким-то там младшим магистром. Но его из сатанистов исключили.

– Неужели?! – Орлов даже подался вперед. – Он что, надумал сходить в церковь и кому-то из святых поставить свечку?

– Да нет, там и без церкви обошлось. Там… – Крячко брезгливо поморщился. – В их секте бытовал такой «обряд», который они называли «алябанд», то есть «а-ля Бандера». Ну, этот же «гуманист» в молодости развлекался тем, что на спор душил кошек. Вот и они придумали что-то наподобие – наловили бездомных кошек, чтобы каждый сатанист отрезал бедолаге голову, нацедил в стакан ее крови и при всех выпил. Ну и вот, этот Жерар, которого назначили первым, доставая кошку из клетки, то ли случайно, как уверяет он сам, то ли, скорее всего, преднамеренно, споткнулся и упал. И так «удачно», что сломал дверку, и все кошки тут же – врассыпную. Сатанисты от злости так осатанели, что чуть было его самого не принесли в жертву. Пришлось драпать, еле смылся…

– Я тоже думаю, что сделал он это преднамеренно. Хоть он и понтует, корча из себя конченого отморозка, но, мне думается, ему просто стало жалко этих бедных котов… – рассудил Станислав.

– Ну, уроды, эти сатанисты! Как они могут все это вытворять?! – На лице Орлова появилась гримаса отвращения. – Кстати, Снякунтикова вы, я так понял, отпустили?

– А что мы ему можем инкриминировать? – развел руками Лев. – Намерения к делу не пришьешь. И к психиатрам не сбагрить – явных психических отклонений у него нет. Собственно говоря, мы и Тумирея-то, по сути, определили в Кащенко с его личного согласия.

– Ну, вот он, этот Тумирей, что он собой представляет как человек? Какой-то хитрый пройдоха, который пудрит людям мозги? Или полоумный, который сам верит в то, что втюхивает другим? – вопросительно взглянул на оперов генерал.

– Скорее, второе, – хохотнул Крячко.

– Да, в принципе Стас прав… – с задумчивым видом заговорил Гуров. – Но не все так просто. Допускаю, что в отшельники Евгений Тесакин подался из-за каких-то своих внутренних проблем, от ощущения никчемности своей жизни. А вот когда он окопался в лесу, возможно, именно там и стал тем, кем хотел стать. И, прежде всего, потому, что там сама местность аномальная. Помнишь же, как вчера у нас обоих на холме отказали телефоны? А какой там лес, хочешь посмотреть? Глянь…

Он вывел на экран монитора своего сотового снимки, сделанные вчера на поляне. Орлов некоторое время молча рассматривал изображения, после чего хмыкнул и негромко резюмировал:

– Как их, бедных, покорежило! Это что же за сила такая деревья морскими узлами завязывает?..

– Между прочим – да, – со знающим видом утвердительно кивнул Стас. – Там вообще много чего такого, что в рамках школьной программы и законов Ньютона не объяснить. Там не только Тумирей с сорванной «крышей», там у многих, кто к нему ходил, с мозгами проблемы. Участковый, например, был нормальным, здравым парнем. Всего одного раза хватило, чтобы мозги свихнулись набекрень. Когда мы уже изъяли картину, прибежал, понимаешь, на поляну еще с двумя хлопцами, и все трое, в знак протеста, всерьез так, пригрозили порезать себе вены. Ножи достали, руки заголили… Но Тумирей их отговорил.

– Кстати, а как вы его взяли, этого Тумирея? Он сопротивление оказывал? – спросил Орлов, вертя в пальцах авторучку.

– Его не задерживать, а спасать пришлось! – произнес Лев с ноткой сочувствия.

Он рассказал, как им со Стасом пришлось вламываться в землянку Тесакина, и как случившийся с ним приступ они приняли за попытку Снякунтикова его убить. Когда Тесакин окончательно пришел в себя, он рассказал, что они с Жераром и в самом деле проводили глубокую статическую медитацию. Тумирей очень быстро смог погрузить себя в транс, с выходом в астрал. Ему привиделось, что он находится в центре какого-то бесконечного пространства, где ни звезд, ни времени, ни расстояний… И вот, в тот самый миг, когда он испытал блаженство нирваны, случилось нечто неожиданное и пугающее. Неведомая сила вдруг начала затягивать его в неведомо откуда взявшуюся непроницаемо черную воронку пространства-времени, уходящую в никуда. Его тут же охватил безграничный ужас. Тумирей понимал: еще мгновение, и он навсегда канет в неведомую бездну. И тут, на его счастье, появились опера…

– А эта картина висела на стене перед ним? Так не она ли чуть не отправила в его бесконечность? – откинувшись в кресле, предположил Орлов.

– Тумирей уверен, что все как раз наоборот, – отрицательно качнул головой Лев, – что картина его спасла, вовремя нас прислав.

В этот момент в дверь раздался стук, и в кабинет вошел Александр Вольнов.

– Разрешите? Всем привет! – жизнерадостно улыбаясь, поздоровался он. – Ну, все, у себя на работе я «отстрелялся», готов к труду и рыбалке! А как у вас дела? Картину найти удалось?

– Ты ее хотел бы увидеть? – поинтересовался Лев, отвечая на его рукопожатие.

– Был бы не против! – коротко двинул плечом Вольнов.

– Она перед тобой – вот, лежит на столе Петра, свернутая в трубку. Смотри!

Развернув «Портрет Вечности», Александр с самым серьезным видом некоторое время его рассматривал.

– Да, это нечто феноменальное! – задумчиво оценил он, возвращая картину. – Впечатление, я бы даже сказал, оглушительное. Тот, кто ее писал, судя по всему, в совершенстве владел всеми нюансами воздействия деталями изображения и подбором оттенков красок на человеческую психику.

– Ну а вот на твой взгляд, каким образом это изображение воздействует на всякого, кто на него посмотрит? – полюбопытствовал Орлов.

– Друзья мои, вам работы ученых о механизмах нашего зрительного восприятия окружающего мира, выходящие за рамки представления о палочках-колбочках, читать доводилось? – присаживаясь на свободный стул, поинтересовался Вольнов. – Мне как-то довелось… Видите ли, мы ведь до конца не знаем, почему и как видим. Наши глаза, грубо говоря, всего лишь живые фотоэлементы, а целостная картина мира возникает в самом мозгу. Вообще, эта тема по своим масштабам необъятна. Но я попробую пояснить в нескольких словах.

– В нескольких словах – это самое «то»! – закивал Станислав, очень не любивший долгих научных дискуссий.

– Так вот, что есть свет? – голосом профессора, читающего лекцию, продолжил Александр. – Это электромагнитные колебания определенных частот. Что есть звук? Это механические колебания воздуха, жидкости и твердых предметов. Колебательная природа роднит свет и звук. Поэтому нет ничего удивительного в том, что некоторые слепые «видят» слышимую ими музыку в виде каких-то зрительных образов, а некоторые глухие «слышат» картины как какую-то музыку.

– Кстати! – вскинул указательный палец Гуров. – Мне когда-то встретился один такой слепой от рождения. Случилось так, что его квартиру обокрали, и я расследовал кражу. Он мне говорил, что музыку он не только слышит, но и «видит» в виде вспышек света, ярких светящихся полос…

– Вора-то поймал? – поспешил уточнить Крячко.

– Поймал… Один там алкаш «отличился», его сосед по подъезду…

– Мужики, не перебивайте! Дайте человеку сказать! – укорил Петр, постучав по столу.

Кивнув, Вольнов невозмутимо продолжил:

– Ученые установили, что наш организм на одни колебания реагирует положительно, на другие – отрицательно, причем даже на генетическом уровне. Про инфразвук слышали? Вот-вот… Поэтому одни звуки, цвета и формы нас лечат, другие – калечат. Следовательно, подбор форм и цветов, каковые мы видим в этой художественной композиции, суммой всех своих колебаний воздействует на наш головной мозг. У кого-то на гипоталамус, у кого-то – на эпифиз, который некоторые называют нашим «третьим глазом». Видимо, это и становится причиной того, что у некоторых появляется ясновидение, еще какие-то необычные способности…

– Интересно, что же такое услышал или увидел сам Лунный, после чего смог написать такую невероятную картину? – Орлов озадаченно побарабанил пальцами по столу.

– Как нам рассказывал Тумирей, в биографии Лунного есть немало загадочных эпизодов… – заговорил Лев. – Их батальон в составе штурмовой группировки был в горах Кандагара. Как-то вечером Тесакину сообщили, что куда-то запропастился рядовой Лунный. Начали искать – его нигде нет. Уже стали думать, что он или сам сбежал к «духам», или его похитили. Но дня через три солдата случайно нашли его рядом с расположением батальона на склоне горы меж валунов. Он лежал без сознания. Когда в госпитале Лунный пришел в себя, то ничего не помнил. Врачи предположили, что, когда он побежал за камни по каким-то «секретным» делам, его укусила гюрза. Но укус пришелся туда, где было несколько слоев ткани. Поэтому в его организм попало яда совсем мало, и он лишь потерял сознание.

– То есть художественные таланты он получил после предполагаемого укуса гюрзы? – уточнил Александр.

– Возможно… Сам Виталий считал, что художник в нем родился после третьего самого тяжелого ранения. Но это ранение он получил после своего тогдашнего трехдневного исчезновения. Впрочем, есть еще одно обстоятельство. По воспоминаниям Тумирея, в те дни над горами то и дело появлялось то, что мы зовем НЛО. – Гуров покрутил пальцами над головой. – Правда, в ту пору об этом мало кто слышал, и поэтому наши подумали, что это американцы испытывают какое-то новое оружие. Ну а с учетом того, какой лапши нам навешали сегодня, можно предположить, что он побывал в гостях у каких-то пришельцев.

– Маловероятно… – наморщив нос, категорично помотал головой Стас. – Это фантастика в чистом виде.

– Если не учесть еще одного момента! – Лев замолчал, глядя на своих собеседников.

– Ну, ну, ну! – разведя и потрясая руками, выпалил Крячко.

– Когда я второй раз ездил на Грачихинский бульварчик – ты тогда был в Проклове, – Линкс мне рассказал о том, что среди работ Лунного был один очень необычный сюжет. Он нарисовал что-то наподобие интерьера летающей тарелки и три человекообразные фигуры на фоне иллюминаторов, мониторов и прочего. Эту картину у него купил какой-то американец. Вот тут и задумаешься – а с чего это Лунный вдруг какую-то фантастику рисовать надумал?

На какое-то мгновение в кабинете повисла тишина.

– Ну, вот, мент родился! В смысле, наш коллега… – издав саркастичное «хе-хе!», объявил Крячко. – Знаешь, Лева, версия о похищении Лунного «тарелконавтами» мне кажется полной лажей. Хотя ладно, вопрос этот спорный – отложим его. Меня другое интересует. Тамошний участковый, если помнишь, про местного батюшку рассказывал, как тот приходил к Тумирею. Вроде того, побыл перед картиной и молча ушел. Как считаешь, с ним что могло случиться?

Гуров удивленно взглянул на приятеля и чуть снисходительно пояснил:

– Так об этом-то, когда мы шли, Тумирей тоже рассказывал! Ты что, не помнишь? А, ну да, ты в это время дискутировал со Снякунтиковым, поэтому не слышал… В общем, Тумирей считает, что отец Николай, хоть и имеет сан священника, но реально в Бога до того визита не верил. Он был просто церковным, так сказать, «менеджером», который за зарплату формально выполнял все необходимые ритуалы. А в тот момент, когда он взглянул на Вечность, с ним что-то вдруг произошло. На него вроде столбняк напал, и он стоял перед картиной минуты три, потом молча пошел к выходу, на ходу перекрестился и пробормотал что-то наподобие: «Господи! Ты сущ, ты есть…» Тумирей считает, что, увидев картину, батюшка реально уверовал в Бога.

– А-а-а, вон оно чего! – Стас изобразил руками замысловатый жест. – Только, Лева, обрати внимание вот на что: нас здесь четверо, все четверо на «Портрет Вечности» поглазели. Так? Так. Ну, и что в нас переменилось? По-моему, ничего. Так что все эти «чудеса в решете», связанные с картиной, – не более чем коллективный глюк и действие эффекта плацебо – он так вроде бы называется?

– Нельзя исключать и этого, – парировал Лев с олимпийским спокойствием. – И – плацебо, и – шишшибо, и – буркинатто…

– А это что за хреновина? Какие-то там – шишибо, буркаканто? Первый раз слышу… Что за бред? – чуть наклонив голову набок, взглянул на него с нескрываемым удивлением Орлов.

– Что это такое? Честно говоря, я и сам не знаю. Ну, потому что эти слова я только сейчас придумал. Что ты на меня так смотришь? В каких-то языках, наверное, они тоже что-нибудь да значат… Помнишь, в «Кавказской пленнице» Балбес выдал: бамбарбия, кяры гуду? Ну, так это из той же оперы.

– А ну тебя! – отмахнулся Орлов под смех Стаса и Вольнова. – Так, друзья, сегодня же жду от вас полный отчет. Немедленно! Сейчас созвонюсь с реставраторами – пусть займутся картиной. Надо же поправить то, что было повреждено во время всех этих передряг? Вот… А вы – живенько пишите отчет!

– Есть другой вариант! – поднял руку, как ученик на уроке, Крячко. – Поскольку у тебя просить выходной – это все равно что пробовать утопиться на сухом асфальте, дай выходной нам сегодня. Тем более что с мечтой отправиться на коллективную рыбалку к нам приехал наш давний друг. Давай мы сегодня отрыбачим, а завтра утром – отчет, а потом…

– …Снова за работу! – продолжил за него Орлов, но Станислав на это несогласно замахал рукой:

– Нет, нет, работа – потом, она – не волк, в лес не убежит! Потом, если у тебя проснется совесть, дашь нам еще денек-другой выходных. Это будет в самый раз!

Проведя по лицу ладонью, Петр тягостно вздохнул:

– Ладно уж, езжайте на рыбалку, но завтра утром чтобы отчет был у меня на столе! Ясно? Та-а-а-к, а теперь надо бы позвонить в министерство, своего «лучшего друга» «порадовать»… – И он, как-то непонятно улыбнувшись, снял трубку телефона.

Месяц спустя. Расследование хищения картины из прокловского краеведческого музея наделало немало шума в искусствоведческих и оккультных кругах столицы. Сыщицкая общественность к рекордно оперативному расследованию этой кражи отнеслась одобрительно-сдержанно. Собственно говоря, никто и не сомневался, что ведущие сыщики главка Гуров и Крячко похищенное полотно найдут. А вот искусствоведы и оккультисты, всяк со своей «колокольни», отреагировали на явление необычного полотна народу достаточно бурно. Пересудов и дискуссий, вылившихся на страницы «желтой» прессы и пролившихся с экранов «желтых» телеканалов, было предостаточно. Льву и Станиславу, иногда имевшим пару минут за завтраком мельком глянуть на телеэкран (заядлыми телеманами они не были и близко), забавно было наблюдать за тем, как вроде бы солидные граждане и гражданки мололи чушь, рассуждая о колдовских свойствах кистей и красок, использовавшихся Виталием Лунным.

За эти же две недели решилась судьба «Портрета Вечности», а также других полотен Лунного. Осознав их особую ценность (как материальную, так и культурную), где-то там в верхах было решено передать их одной из крупнейших столичных картинных галерей. А взамен в Проклово отправились несколько работ столичных художников. К той поре в тамошний музей краеведения, где прошла весьма серьезная ревизия, каким-то чудесным образом начали возвращаться ранее бесследно исчезнувшие коллекции старинных монет и фолиантов, столового серебра, эмалевых миниатюр, картины и гравюры… Как выразилась по этому поводу директор музея Анна Ворчунова:

– Вот что делает угрозыск животворящий!

Ну а в картинной галерее, где «Портрет Вечности» был выставлен для всеобщего обозрения, с первого же дня экспозиции начали выстраиваться длинные очереди, в которых было немало художников, художественных критиков, аукционистов, антикваров, да и «прихватизаторов» картин из криминального мира. Вперемешку с ними стояли всевозможные прорицатели, астрологи, ясновидящие (многие из которых не видели дальше своего носа), колдуны, ведьмаки, ворожеи… Причем о роде занятий многих из них можно было догадаться, и не спрашивая об этом. У одного на плече сидел филин, у другого – вещий ворон, третий вообще заявился со своей любимой гадюкой… Выходили посетители тоже каждый со своим впечатлением и настроением. Кто-то полотном восхищался, кто-то возмущался (безобразие – сколько ни пялился на изображение, «третий глаз» на затылке так и не прорезался!), кто-то сохранял скучающее равнодушие – поду-у-у-у-маешь, видывали мы кое-что и покруче, типа Пикассо и Дали.

Тем не менее, кто и что бы ни говорил о «Портрете Вечности», но каким-то краем творческие дарования Лунного все же повлияли на судьбу и главных, и даже второстепенных героев этой истории. Происшедшее стало достоянием не только российских, но и иностранных СМИ. В том числе и французских. И вот дотошные галльские массмедиа, как и любые другие их коллеги, падкие на всякого рода сенсации, самым невероятным образом (им бы в угрозыске работать!) разыскали-таки биологического папу Жерара Снякунтикова. Как оказалось, тот из вольнолюбца-бунтаря восьмидесятых к двухтысячным вполне успешно трансформировался сначала в респектабельного муниципального чиновника, а потом и в состоятельного буржуа. Впрочем, увы, бездетного, как одна из многочисленных жертв свободной любви и сексуальной революции.

Новость о том, что в России есть его родное чадо (пусть и злоупотребляющее алкоголем), Франсуа Луари и обрадовала, и ошарашила. Немедленно прибыв в «Москоу», он нашел предполагаемого отпрыска, испытывая намерение провести генетическую экспертизу. Но, лишь взглянув на не слишком трезвое лицо своего fils (сына), он понял: какая sur le raifort (на хрен!) экспертиза, если это была его живая копия более чем тридцатилетней давности?! Поэтому очень скоро участковый, опекающий антисоциальный элемент на Афонинской, смог облегченно перевести дух: слава богу, Жерар, в момент ставший Луари, уехал в Париж, и теперь одним балбесом в столице стало меньше!

Похититель картины Евгений Тесакин, он же Тумирей, к которому в психиатрическую клинику тоже несколько раз наносили свои визиты представители СМИ, с какого-то момента наотрез отказался давать интервью. Особенно иностранцам. Случилось так, что некая журналистка из Прибалтики состряпала репортаж о якобы притеснениях в России на религиозной почве «представителя альтернативного вероучения». Эту тему подхватили американцы, и дня два в газетах и на телевидении «всемирных демократизаторов» шла визгливая протестная кампания. Но, поскольку дальнейшей информационной подпитки не последовало (в телефонном разговоре с борзописицей Тумирей, забыв про всякую терпимость и миролюбие, послал ее на общеизвестные «три буквы»), все очень скоро затихло.

В тот самый день, когда они со Стасом сочиняли отчет, выкроив часок, Гуров разыскал в базе данных ГИБДД того «шумахера», который едва не столкнулся с ним в лоб на трассе. Как оказалось, это был сын крупного провинциально чиновника. На всякий случай забив данные его авто в сводку происшествий по столице и области, Лев обнаружил «шумахера» и там. Но уже как жертву столкновения с тяжелым самосвалом. Причина все та же: выход на встречную полосу. Тут же имелось фото сплющенного «гелика» и его незадачливого владельца с рукой в гипсе на перевязи. Просмотрев эти снимки, Гуров рассудил, что с этого убогого умом «мажора» достаточно и того, что с ним случилось.

Но вот в отношении того карельского главарька и прокловского капитана Ефашкина приятели решили спуску не давать. Они напомнили Петру о его намерении инициировать проверку всех дел, расследовавшихся этим «пинкертоном». И хотя вслед за этим последовал ряд телефонных истерик одного высокопоставленного чина, Орлов не поддался и не отступил. Правда, с главарьком ничего не вышло. В карельских лесных краях с той поры переменилось многое. Кто-то сел, кто-то лег, кто-то ушел на покой. Поэтому найти преследователя Лунного уже не представлялось возможным.

С какого-то момента в околотеатральной тусовке столицы начали бродить кое-какие слушки о том, что Мария Строева с некоторых пор стала готовиться к тому, чтобы (о, небо!) стать мамой. По словам всезнающих кумушек, ее визит в Проклово, где она прониклась энергетикой полотна Виталия Лунного с родами кентаврины, для нее не прошел бесследно. Ее внутренняя сущность, возжаждав материнства, наконец-то получила желаемое. И теперь в конце текущего года Мария на какое-то время (уж на пару месяцев – точно!) выпадет из театральной жизни.

Некоторые из тусовщиц, принадлежащих к числу так называемых «чайлд-фри» (по-русски говоря, детоненавистниц), асексуалок и феминисток, предполагаемую беременность Строевой осудили: как она может променять служение высокому искусству на вульгарные ползунки и пеленки?!! Другие же, из приверженцев семейного традиционализма, этим фактом восхитились и вдохновились. Некоторые прямо заявляли, что умные и красивые женщины должны рожать как можно больше. И это будет великое счастье, если на свет появится Мария Строева-два. А уж если появится еще и Мария Строева-три, то это станет счастьем вдвойне. Поэтому в знак поддержки и солидарности со своим театральным кумиром многие срочно забеременели. Ушлые торгаши, тонко уловившие конъюнктуру, тут же выпустили майку с надписью: «Виват, Мария! Я – беременна!»

Развивая тему возможного пополнения семьи звезды театра, нашлись даже знатоки, которые повествовали о том, как именно Мария сообщила о беременности своему мужу Льву Гурову. Ранним майским утром она сказала: «Любимый, я должна тебе сообщить нечто очень важное…» Гуров же, узнав о том, что уже через восемь с лишним месяцев он станет счастливым папой, подхватил ее на руки и закружил по комнате. Правда, такое изложение предполагаемого события уж очень отдавало избитым сюжетом голливудской «мыльной оперы». Поэтому кто-то в это поверил, а кто-то – нет. Сама Мария на вопрос самой близкой подруги по театральной труппе («Ты что, и вправду залетела?) лишь рассмеялась и молча махнула рукой. Льва расспрашивать не решился никто, даже Стас. А зачем лезть в душу? Захочет – сам расскажет, тем более если реально ничего нет, то какой смысл обсуждать пустые слухи?

Лишь одна тема оставалась в немалой степени засекреченной – состояние тела Виталия Лунного. Но и здесь происходило кое-что весьма интересное. Как явствовало из негласной информации, полученной Петром Орловым из КЭМТа (которой он, ясное дело, поделился с Гуровым и Крячко), профессора и академики, занимавшиеся феноменом Лунного, уже смогли добиться кое-каких результатов. За прошедший месяц энергетика организма художника несколько усилилась – теперь приборы улавливали ее достаточно уверенно. Причем все эти сдвиги произошли сразу же после того, как к телу Виталия Лунного наконец-то была допущена Таисия Максимчук. Стоило ей взять его за руку, как приборы немедленно отметили рост энергетической клеточной активности.

За эти дни было проведено исследование генома Лунного. Ученые установили, что его геном заметно отличается от генома обычного, среднестатистического человека. Какого рода отличия и что стало причиной их появления – ученые пока могли лишь предполагать. Но кое-кто брался утверждать, что породить подобные мутации могло лишь пока неизвестное науке космическое излучение. С согласия Таисии, генетический материал был взят для исследования и у их с Виталием сына. Ученые выразили надежду, что это позволит понять суть произошедшего с Лунным и определить, есть ли шансы полностью восстановить жизнедеятельность его организма.

Утром, собираясь на работу, Гуров услышал пиликанье своего сотового. Судя по мелодии детской песенки, ему звонил Александр Вольнов.

– Лева, как самочувствие? – поздоровавшись, спросил тот.

Сообщив, что у него все нормально, Лев поинтересовался, почему тот вдруг озаботился его здоровьем.

– Да я снова про ту картину, – заговорил Александр. – Ну, про «Портрет Вечности». Похоже, она и в самом деле очень даже необычная, с аномальными свойствами. Знаешь, после того что мне про нее рассказывали, иной раз утром просыпаюсь, и первая мысль – с головой все в порядке? Ну, я же, как и вы, на нее глядел… Ты там как? Наполеоном или Македонским себя еще не ощутил?

– Со мной вроде все в порядке… – смеясь, ответил Гуров. – Продолжаю ощущать себя Гуровым, сыщиком главка. А что, уже есть что-то такое из ряда вон выходящее?

– Есть… Слушай анекдот из реальной жизни. – Вольнов тоже рассмеялся. – Ну, ты же помнишь, что эту картину отдавали в реставрационную мастерскую? Так вот, представь себе такую хреновину: вчера один из реставраторов вдруг объявил своим коллегам, что он – древнеиндусский царь Рама, седьмое воплощение бога Вишну. Ой, чую – то ли еще будет?!.

Полицейское дно

Глава 1

Генерал Орлов был сама галантность. Когда он поднялся на сцену после окончания спектакля с букетом шикарных роз и, чуть склонив голову, подал его Марии, актеры с восхищением притихли. Сцена хранила еще ауру дворянского века. Интерьеры помещения в духе позапрошлого столетия, костюмы актеров. Казалось, даже выражения лиц исполнителей еще хранили образы их героев.

– Машенька, должен признать, что сегодня ты превзошла себя. Потрясен, взволнован, восхищен!

– Ах, Петр Николаевич! – Мария с улыбкой поднесла цветы к лицу. – Ты редкий гость в нашем театре, и тем приятнее получить от тебя похвалу и цветы.

В театре все прекрасно знали мужа Марии Строевой – полковника полиции Гурова. Знали и его близких друзей и коллег – полковника Крячко и генерала Орлова. Они действительно были редкими гостями на спектаклях, разве что кроме самого Льва. Гуров любил бывать в театре, ему нравилось смотреть, как играет его жена, нравилась эта атмосфера, даже запах театра нравился. Странные чувства одолевали его в этих стенах. Лев как будто погружался в другой мир, в котором кипела жизнь, бушевали страсти, здесь любили, ненавидели, предавали и дарили счастье, но это была игра. Красивая игра в счастье, в добрые и благородные поступки. Театр учил любить, ценить прекрасное и верить в любовь.

Нет, Гуров очень любил свою работу, и, если бы ему дали шанс еще раз прожить свою жизнь, он обязательно снова стал бы сыщиком, как в полиции испокон веков принято называть оперативников уголовного розыска. Нельзя сказать, что в театре он отдыхал от своей работы. Если ты любишь работу, то ты от нее не устаешь, просто у тебя периодически появляется потребность взглянуть на мир иными глазами, через призму театра, а значит, через призму чистых чувств. Иногда хотелось убедиться, что в мире по-прежнему существует что-то еще, кроме грабителей, насильников, воров разных мастей и людей, которые страдают от них или симпатизируют им, норовя оказаться в этой среде. Кто в поисках легкой наживы, кто в поисках ложной воровской романтики, а кто просто по причине слабого характера, отсутствия воли и… чувства прекрасного.

– Ну, о чем задумался? – спросил Крячко, чуть толкнув Гурова в бок локтем.

– О прекрасном, конечно, – засмеялся Лев. – Ну что, ребята, Маша, конечно, права, мы редко стали собираться вместе. Поехали: ресторан так ресторан. Посидим, повспоминаем…

– Потанцуем, – с улыбкой вставила Мария.

Вечер удался на славу: прекрасная кухня, молодой и очень талантливый саксофонист играл блюзы, слушая которые хотелось мечтать и просто молча сидеть, наслаждаясь звуками инструмента. Две совсем молодые девушки пели незнакомые песни. И это тоже было приятно – отдохнуть от обыденности, от мелодий, которые на слуху, которые слышишь каждый день на каждом углу.

Маша встретила в ресторане старую знакомую, и они вышли поболтать на веранду, оставив мужчин за столиком.

– Ну что, ты собрался? – спросил Орлов, покручивая в ладонях стакан с минеральной водой. – Едешь завтра? Как Маша, еще не ворчит из-за частых твоих командировок?

– Привыкла, – пожал Лев плечами. – И потом, она умная женщина, понимает, что работа есть работа. Она никогда не смешивает служебное и личное. Знаешь, как в театре – не смешивают действо на сцене и реальную жизнь.

– Она не ворчать должна, а сочувствовать, – хмыкнул Крячко, откинувшись в кресле и поигрывая зажатой во рту зубочисткой. – Рутина, скучища. Плановая проверка, бумаги, отчеты.

– Ну, рутина нужная, – возразил Орлов. – Мы Управление уголовного розыска Усть-Владимирова вставили в план только в этом году. И потому вставили, что есть определенные сомнения в тех данных, которые нам оттуда присылают.

– Я помню, – вздохнул Крячко. – Лева и настоял на этом.

– Ребята, у меня новые сомнения появились, – отставляя от себя бокал, ответил Гуров. – Я сегодня, когда к командировке готовился, еще с кое-какими данными познакомился. У меня сложилось впечатление, что за последние года два в Усть-Владимирове активизировалась борьба с распространением наркотиков. Процент раскрываемости в этом виде преступления с каждым отчетным периодом все выше и выше.

– Это, конечно, хорошо, – с удивлением посмотрел на напарника Стас, – но только я не помню, чтобы Усть-Владимировский район у нас числился в списке наиболее неблагополучных в плане роста наркомании. И наркотрафик из Средней Азии и Казахстана проходит южнее.

– Любопытно, – поддержал его Орлов. – Распространителей наркотиков сажают регулярно и из отчетного периода в отчетный период все больше, а наркомания в районе не растет. Хорошо, если по этой причине не растет, то есть что торговцев вовремя ловят. Только мы-то с вами знаем прекрасно, что ловятся далеко не все и что борьбой с наркоманией на этом уровне мало чего добьешься. Ликвидировать нужно дилеров, центры, голову снимать нужно. Но там и всплеска наркомании нет. Или есть?

– Нет, я поднимал данные медиков.

– Ладно, надеюсь, Лева, что ты просто ошибаешься, – хмуро ответил Орлов. – Бывает такое, что по документам видимость одна, а в реальности все несколько иначе.

– Если ты о приписках, – возразил Гуров, – то приписывают в отчетах успехи в среднем по всем направлениям. Так не бывает, чтобы в одном.

– Ладно, смотри там на месте, – кивнул генерал. – И на рожон не лезь. Будет что-то серьезное – сразу звони, я тебе помощь вышлю.

– Тихо, – прошептал Крячко, – Маша идет. О работе ни слова.

– А еще, помнишь, случай был, – энергично начал вспоминать Петр Николаевич, с энтузиазмом жестикулируя. – Лев Иванович тогда еще капитаном был…

– Что, сыщики, молодость вспоминаете? – улыбнулась Мария, усаживаясь на свое место и протягивая мужу бокал. – Налей мне, пожалуйста, сок…

Гуров не был в Усть-Владимирове лет семь. Ведомственная гостиница УВД стала комфортнее, но сам город мало изменился. Он так и остался крупным районным центром на Волге, в котором преобладала зелень, старые купеческие постройки. Жизнь здесь текла медленнее, чем в Москве, не было того бешеного ритма, энергии. Но зато в Усть-Владимирове Гуров чаще видел улыбки на лицах людей. Только здесь люди могли идти по улице и улыбаться своим мыслям. Или мечтам.

Выйдя из гостиницы, он двинулся в сторону местного Управления внутренних дел, но потом сбавил шаг. Нет, так нельзя. Дело делом, командировка командировкой, но почтить память товарища нужно. Завтра, даже уже сегодня он увязнет в документации, начнет проводить проверку, и у него не останется времени даже спокойно пообедать. Лучше сейчас, решил Гуров. Буду считать, что он меня встретил, как и положено хозяину по отношению к гостю города.

Старший оперуполномоченный уголовного розыска майор милиции Алексей Морев погиб восемь лет назад. Да, тогда еще была милиция… Как давно это было, и в то же время все было будто вчера. Впервые Гуров приезжал в этот город не с проверкой работы подразделения уголовного розыска, а по делу о хищении из музея. Было это, кажется, двенадцать лет назад. Привела их тогда цепочка улик из Москвы на Волгу. Алексей был еще старшим лейтенантом. Вместе они работали всего три недели, но у Льва успело сложиться впечатление о Мореве как об умном, энергичном, грамотном оперативнике. Потом, восемь лет назад, Главному управлению уголовного розыска понадобилась помощь местных оперативников для определения места нахождения и задержания опасного преступника. Следом за отправленной ориентировкой в Усть-Владимиров приехал и Гуров, чтобы на месте контролировать ведение операции. И снова судьба свела его с Моревым, который успел вырасти до старшего опера и только что получил звание майора милиции. По мнению Гурова, это было справедливым признанием местным руководством заслуг и талантов Алексея.

Тогда-то Лев и побывал у Морева дома, поразившись тому, что майор, оказывается, успевает не только по службе, он еще умудряется в одиночку растить и воспитывать дочь. Очень симпатичная и жизнерадостная девчушка-школьница. Теперь Светлана Морева уже взрослая девушка. Надо бы навестить ее, если адрес не изменился, подумал он. Слишком поздно они с Крячко узнали о гибели Алексея Морева, спустя только полтора месяца, и то случайно.

Почему Гуров поехал именно на Березовское кладбище, он не мог себе ответить. В городе три кладбища, но два были закрыты для захоронения еще восемь лет назад. Об этом Лев помнил, в прошлую свою командировку они как раз с кладбищами сталкивались. Но Морева могли похоронить на любом, например вместе с матерью. Подзахоронение допускалось в старые могилы и на закрытых кладбищах.

Сыщик не ошибся. В конторе его встретили не очень любезно и попытались отправить в центральный офис, где в архиве хранились все книги за прошлые годы. Но служебное удостоверение сделало свое дело, и информацию удалось получить с помощью телефона. Через пятнадцать минут из центрального офиса сообщили номер участка и могилы. Гуров поблагодарил, купил у входа несколько живых тюльпанов и двинулся по дорожке между могилами.

Тишина. Почему на кладбищах всегда так тихо? Кто-то может сказать, что они располагаются вдали от города, что здесь поблизости нет производственных предприятий, да и люди, посещающие кладбища, ведут себя тихо, степенно. И все же, если сравнить тишину городского парка, скажем, в ранние часы, когда в нем малолюдно, то все равно в парке услышишь, как рабочий подметает дорожку, как в кронах деревьев кричат птицы, как хлопают их крылья, когда они перелетают с ветки на ветку. На кладбище, кажется, все происходит почти беззвучно. Беззвучно пролетают птицы, не скрипит тележка рабочего. Здесь удивительно спокойно, даже ветер, кажется, затихает и впадает в философскую задумчивость.

Кладбище было пустынным. Будний день, наверное, в выходные здесь больше посетителей, подумал Лев, машинально глядя на памятники, на фотографии. Как много похоронено молодых людей, даже до тридцати лет. А ведь это трагедия в семье, большая трагедия. Когда вот так, на подъеме, когда, казалось бы, человек должен достигать первых вершин, рожать детей и… все! Смерть. И причины объяснимы. Несчастный случай, болезнь…

Вот и двадцать восьмой участок. На одной могилке убиралась пожилая пара, чуть дальше старушка сидела на лавочке у ограды, а парень с девушкой высаживали цветы, о чем-то тихо переговариваясь. Чуть дальше еще одна женщина стояла возле могилы. Гуров отметил опущенные плечи, придавленные горем. Да, подумал он, сюда за счастьем и положительными эмоциями не ходят, сюда людей приводит горе. И чем ближе Лев подходил к могиле и стоявшей перед ней одинокой женщине, тем большее волнение одолевало сыщика. Он вдруг понял, что, судя по нумерации, это и есть место, где похоронен Алексей Морев. Неужели… нет, жена у него умерла очень давно, может, кто-то из родственниц. Для дочери эта женщина слишком…

Гуров сбавил шаг, глядя на поникшие плечи женщины, на неухоженные волосы. Может, не стоит ему подходить и тревожить эту незнакомку, а подождать, пока она уйдет? Женщина протянула руку, и пакет с какими-то вещами упал на лавочку возле ограды. Упал странно, как будто брошен был вялой, неуверенной рукой. Или она пьяна? Пакет свалился с лавки куда-то за куст рябины, и тут стало происходить нечто до такой степени нелепое, нереальное, что Лев не сразу поверил своим глазам. В руке женщины откуда-то появился пистолет. Она подняла его и прижала дулом к своей груди. Тихо, но вполне внятно прозвучал женский голос:

– Прости, папа, я больше не могу! Я хочу к тебе…

– Света! – с отчаянием выдохнул Гуров и бросился вперед.

Бросок был такой силы, что он едва не вывихнул себе ногу. Ему удалось схватить девушку за кисть руки, но выстрел грохнул, и сыщик физически ощутил, как вздрогнуло от боли тело Светланы. Они упали рядом на траву лицом друг к другу. Лев еще сжимал кисть ее руки, когда увидел, что рубашка и легкая куртка на груди Светланы стали напитываться кровью. Дыхание у раненой стало прерывистым, из горла доносилось хриплое бульканье. Ругая себя последними словами за нерасторопность и недогадливость, он стащил с девушки куртку, скомкал ее и прижал к ране на груди. Главное, не дать воздуху попасть в рану, не дать скопиться воздуху в плевральной полости.

– Помогите! – крикнул Гуров парню и девушке, которые замерли на месте и смотрели, что происходит. Выстрел они явно слышали. – Скорее сюда, помогите мне!

Парень бросился к зовущему на помощь мужчине первым, за ним побежала девушка. Не вдаваясь в объяснения, Гуров стал приказывать, бросая резкие фразы:

– Быстро вызывайте «Скорую помощь»! Рассказывайте диспетчеру: неизвестная девушка, на вид двадцать три – двадцать пять лет. Попытка суицида, проникающее огнестрельное ранение грудной полости. Повреждение левого легкого, возможно, и сердечной мышцы. Кровотечение не обильное.

Парень вытащил из кармана смартфон и быстро набрал номер. Он повторял слова Гурова слово в слово, девушка, ухватив за рукав молодого человека, с ужасом смотрела на раненую. Лев покрутил головой, осматриваясь по сторонам. «Скорая» к могиле не сможет подъехать. Машина остановится на аллее, и сюда придется нести носилки, а потом девушку на этих носилках назад к машине. Время, время!

– У вас есть бинт или что-то в этом роде? – спросил он ребят.

Те переглянулись и замотали головами. Гуров снова стал торопливо перечислять то, что могло бы сейчас помочь. Может, полоса ткани, большой платок. Наконец девушка догадалась:

– Скотч есть! Подойдет?

Сбегав назад к своей сумке, она принесла рулон прозрачного скотча. Показав, как надо помочь, Лев плотно примотал к ране свернутую летнюю курточку Светланы. Девушка уже не стонала. Дыхание было по-прежнему поверхностным, булькающим. Но, к счастью, через несколько секунд на дорожку между могилами въехала машина «Скорой помощи». К этому времени Лев уже перенес девушку на руках к самой дорожке. Медики занялись своими манипуляциями, стали устанавливать капельницу, закатали рукав рубашки, когда подъехал полицейский «уазик».

Капитан с красными глазами хронически невысыпающегося человека неторопливо выбрался из машины и подошел к «Скорой».

– Здесь, что ли, застрелилась девушка? – хмуро осведомился он. – Кто был свидетелями?

– Она жива, – ответил Гуров и кивнул на машину «Скорой помощи», которая наконец тронулась с места.

Но на капитана это сообщение не произвело никакого впечатления. Он даже не глянул на машину, не записал номера бригады. Взгляд полицейского был прикован к лежащему на земле пистолету и нескольким каплям крови на траве. Гуров тоже посмотрел на оружие. Обычный «ПМ». Но первое, что ему бросилось в глаза, это спиленный номер. Да и вообще оружие было старым, местами от воронения не осталось и следа. Капитан присел на корточки, извлек из кармана полиэтиленовый пакет и осторожно положил в него пистолет. Гильзу он подцепил найденной щепкой и тоже уложил в пакет, а потом, ни на кого не глядя, спросил:

– Как это произошло?

– Я проходил мимо могилы, – стал рассказывать Лев, – когда увидел в руке девушки пистолет, который она прижала к груди. Попытался выбить оружие, помешать ей, но не успел. Она выстрелила. Как мог, я оказал первую помощь раненой, ребята позвонили в «Скорую помощь». Вот и все.

Рассказывая, он смотрел на равнодушное лицо капитана. Странно, что тот не вызвал экспертов, оперативно-следственную группу. А ведь речь идет о боевом оружии. И он прекрасно видит, что на оружии нет номера. Каким образом они в местном отделении будут возбуждать уголовное дело? Или он уже знает, что никакого дела не будет? Его и личность пострадавшей не интересует?

– Фамилия, имя, отчество, адрес регистрации? – монотонно потребовал полицейский, доставая блокнот и авторучку.

И тут Гурову вдруг вспомнилось, как Алексей Морев ему в свое время рассказывал, что Светка мечтает пойти по его стопам, хочет тоже работать в органах внутренних дел. И если она аттестованный сотрудник полиции, тогда все произошедшее имеет совершенно иную окраску. Более зловещую! Э, нет, решил Лев, я тебе, дружок, своего имени и звания не назову. Алексей погиб, а я даже толком не знаю, при каких обстоятельствах. Теперь его дочь стреляется на могиле отца со словами: «Папа, я больше не могу».

– Никифоров, – соврал Гуров, догадываясь, что документов, подтверждающих личность, с него никто требовать не собирается. – Никифоров, Сергей Николаевич. Московская, двадцать шесть, квартира четырнадцать.

Капитан записал продиктованные данные и повернулся к парню и девушке. Они назвались, подтвердили все, что видели, и капитан, сунув блокнот в карман, пошел к своей машине. Молодые люди, потоптавшись на месте, угрюмо кивнули Гурову и ушли. Постояв, Лев опустился на лавочку и перевел взгляд на потускневшее фото Морева. Майор смотрел на него с памятника уверенным взглядом сильного характером мужчины. Собственно, таким Алексей и был при жизни. Гуров помнил его в работе.

– Что же случилось с твоей девочкой, Леша? – прошептал сыщик, глядя на фотографию. – Ладно, тебя нет, но это теперь мой долг разобраться и помочь ей. Если она, конечно, выживет. Чуть-чуть я не успел, ты уж прости. Но как я мог догадаться, что она будет стреляться. Я ведь и не узнал ее сзади. Когда я твою дочь видел в последний раз, ей было лет шестнадцать всего, школьница ведь. А теперь она уже взрослая женщина. Хотя получается, что ей всего двадцать четыре года? А выглядит твоя Светлана… Что с ней, Алексей?

Убедившись, что на него никто не обращает внимания, он нагнулся, поднял с травы пакет, брошенный Светланой, и неторопливо побрел к выходу с кладбища. Первым делом возле цистерны с технической водой тщательно смыл с рук кровь, вытер их салфеткой и только потом вышел через ворота на улицу. Город Лев помнил прекрасно, и ему не составило труда «провериться», проходя дворами и через запасные выходы магазинов на другие улицы. Нет, за ним не следили. Конечно, современная техника наружного наблюдения настолько высока, что заметить тщательно подготовленную слежку практически невозможно. Но в его случае о тщательной подготовке говорить не приходилось. Он оказался случайным действующим лицом в этом трагическом спектакле. Его присутствие не могли учесть те, кто, возможно, вел наблюдение за Светланой.

«Вряд ли за ней было наблюдение, – сам себе возразил Гуров. – Хотя я представления не имею, что с ней творится, что вообще творится в городе. Но если наблюдение было, то моя физиономия у наблюдателей во всей красе теперь есть. Установить мою личность не составит труда. И то, что я ушел с кладбища с пакетом Моревой, тоже не скрыть. Но теперь уже ничего не изменишь». И он поспешно направился в сторону своей гостиницы.

Заперев дверь своего номера изнутри, Лев снял пиджак, распустил узел галстука и уселся за стол. Как он и ожидал, в пакете не было косметички и другого чисто женского хозяйства. Их в пакетах для продуктов с символикой сети магазинов «Магнит» не носят, для этого у женщин есть сумочки. В карманах куртки, которую он на кладбище сворачивал и прижимал ею рану, тоже, кажется, ничего не было. У него появилось ощущение, что в такую погоду летнюю курточку Светлана надела с одной-единственной целью – скрыть под нею пистолет. Наверное, она его принесла, заткнув за пояс джинсов. Да, он помнил это движение, которым она достала пистолет. Из-за пояса.

В пакете Лев обнаружил большой конверт, формата А4. В нем оказались все документы Светланы Алексеевны Моревой, даже свидетельство о рождении. Он раскрыл диплом Академии МВД. Его догадка подтвердилась – Света действительно пошла по стопам отца. Служебного удостоверения офицера полиции в пакете не было, но, судя по тому, что девушка окончила полицейский вуз два года назад, она вполне могла быть офицером полиции. Но зачем она все эти документы носила с собой? Или куда она их несла?

Ответ напрашивался сам собой. В конверте лежала небольшая фабричная бутылочка бензина для зажигалок. А вот и зажигалка… Светлана хотела сжечь все свои документы? Зачем? И почему не сожгла, если было такое намерение? Ведь ей никто не мешал сделать это, например, там же на кладбище. И никакой записки. Часто люди, решившиеся на самоубийство, все же оставляют записку, хоть какое-то послание или объяснение, почему они приняли такое решение. Эх, Светлана, Светлана! Что же с тобой все-таки произошло?

Гуров покрутил в руках смартфон. Включил, полистал историю звонков, список контактов. Не такой уж и большой был список для молодой девушки. Он на скорую руку пролистал номера в памяти и убедился, что они местные. Ладно, телефон придется изучать основательно, но не сейчас, решил сыщик и положил его в карман пиджака. А пакет с документами Моревой спрятал в самое надежное место, которое только мог придумать, – он арендовал банковскую ячейку. Пусть девушка лежит в больнице инкогнито. Ничего страшного, может, даже так безопаснее для нее. А он пока попробует понять, что случилось. Лишь бы она выжила…

В местное Управление внутренних дел Гуров заявился только в четыре часа дня. Ничего, подумал он, пусть считают это капризами столичного начальства. Начальника управления на месте не было, он уехал к областному начальству, а полковника Гурова встретил его заместитель по оперативной работе. Подполковник Семанов был полным высоким мужчиной с редкими светлыми волосами и бесцветными водянистыми глазами. Смотреть Олегу Васильевичу Семанову в глаза было неприятно – они ничего не выражали. Зато его бархатный баритон выражал полную готовность угодить московскому проверяющему, создать все условия и даже более того. Лев не стал уточнять, что конкретно кроется под словами «более того». Он не первый день работал в главке, это его не первая выездная проверка, и все уловки и старания руководителей на местах он знал прекрасно.

Кабинет к приезду проверяющего был готов. Судя по следам на линолеуме, отсюда вынесли два стола. Значит, тут размещались трое оперативников, и их куда-то «выселили». Да, тесно и неудобно тут работают люди, невольно подумал Лев, осматривая помещение и слушая пояснения Семанова.

– Кофеварку вам поставили, электрочайник. Бывает, что и задерживаться приходится, я ведь понимаю. А если надо, то и бутерброды можно из буфета приносить. Это помимо обычного питания в нашей столовой. Я распоряжусь, чтобы вам в буфете оставляли. Компьютер чистый вам собрали, к Интернету подключен. Городской телефон, а вон тот белый аппарат – это внутренний. На тот случай, если надо будет с дежурной частью или со мной связаться срочно. Мобильная связь в здании берет хорошо. Никто не жаловался.

Дивана тут не хватает, усмехнулся про себя Лев. Или кресла для отдыха. Умные, понимают, что уставшего проверяющего не в кабинете устраивать надо, а вести отдыхать в гостиницу или в другие места. Знаем, проходили все это.

– Хорошо, – кивнул он, усаживаясь за стол в глубокое кресло и включая компьютер. – Мне нужна следующая документация…

Отчеты, статистику ему прислали на компьютер по локальной сети. Проверку использования оперативных средств Гуров оставил на другие дни, такие документы лучше по кабинетам не таскать, а розыскные дела решил проверять, как обычно, выборочно.

И началась рутина. Документы, документы, электронные, бумажные, оперативные установки, рапорты, объяснения, отказные материалы… Сколько полковнику Гурову пришлось собственноручно готовить таких документов, вести подобных дел, работая оперативников в МУРе. Знал он и сложности, и основные ошибки видел, когда ему в руки попадали материалы, подготовленные откровенным разгильдяем.

Есть нарушения, которые нельзя назвать серьезными. Например, если ты ежедневно не вкладываешь какую-то бумагу, какой-то документ в розыскное дело, то начальство тебя обвинит в том, что ты по этому делу не работаешь. И план работы составляется тоже обычно так, чтобы убедить начальство, что объем предполагается большой, что оперативник загружен. А некоторые планы составляются чуть ли не на колене за пять минут до начала утренней «оперативки». И продумать толком некогда, и пишется так, чтобы хоть пунктов было побольше. Начальство посмотрит такой план, пожурит за что-нибудь и утвердит. И легла очередная бумага в дело. А потом оперативник закрутился и, вдруг вспомнив, что три дня уже ничего не добавлял, начинает сочинять правдоподобные рапорты о том, что выезжал туда-то и туда-то, по таким-то адресам, что по показанию свидетелей удалось выяснить то-то и то-то, но самого нужного человека, которого необходимо было допросить, дома не оказалось, что уехал он в командировку или к родственникам в другой город.

Имитация работы? Вообще-то да, но куда деваться и как все успевать, когда на каждого опера по восемь-двенадцать дел, а иногда и больше. И на каждое – жесткий срок. И ты должен успеть собрать сведения, провести оперативные мероприятия и принять решение о необходимости возбуждения уголовного дела. Иными словами, должен раскрыть это преступление или составить документы об отказе в возбуждении уголовного дела в соответствии с теми-то и теми-то пунктами Уголовно-процессуального кодекса. А тебе начальство уже снова и снова отписывает дела и заявления. А там еще из «алфавитки» на тебя сыплются новые заявления по принадлежности, то есть по той территории города или района, что за тобой закреплена.

Гуров часто думал, что, если бы писатели и «киношники» показывали ту работу оперативников, которой они уделяют основную часть своего рабочего времени, читатели и зрители умерли бы со скуки. В книгах и кино опер сидит в ресторане, задумчиво идет по парку, составляя в уме хитрые комбинации. Хватает преступника, и тот начинает как миленький колоться на первом же допросе, сдавая подельников, указывая места, где находится награбленное или где имеются улики. Как все это далеко от реальной оперативной работы…

Начав проверку, Лев не мог избавиться от мыслей о Светлане Моревой. Искать сейчас больницу, куда ее отвезли, не стоит. Жаль девушку, но выжить он ей своим появлением не поможет. А вот разобраться в том, что с ней произошло, что ее подтолкнуло к суициду, он просто обязан. И не только в память об ее отце. Это его долг перед ней как перед человеком, как перед обычным гражданином. Поступая на работу в милицию много лет назад, он принимал присягу верно служить людям и защищать их и за все время службы ни на шаг не отступал от своего долга.

Собственно, во время проведения проверки в памяти Гуров держал даже не один, а два «узелочка». Первый – это Светлана Морева, а второй – выявленная еще в Москве странность с увеличением дел по раскрытию распространителей наркотиков. Льву приходилось прилагать максимум осторожности, чтобы не выдать своего особого внимания именно этим делам. На первый взгляд ничего необычного, и цепочка вполне стандартная: оперативная информация, о том что почти каждый день одним и тем же маршрутом в одно и то же время ходит гражданин, который подозревается в распространении наркотиков. Информация подтверждается перекрестной проверкой оперативным путем. Потом гражданина задерживают и находят у него пакетик с героином и купюру с заранее известным оперативникам номером. Купюра из контрольной закупки. Естественно, личность информатора не называется – это святое правило. Оперативная информация может приниматься к сведению, но не служит доказательством. Доказательством служит результат. А он имеется на все сто процентов. А то, что гражданин упирается и никак не хочет признавать свою вину, никого уже не волнует. Большинство преступников не признают свою вину. Даже на суде.

Гуров отложил очередной материал по задержанию подозреваемого с наркотиками и задумался. Получается, что ребята хорошо работают. Но есть одна нестыковка. Никаких следов, никакого намека на наркотрафик через этот район, даже через эту область. Если разобраться, то даже через соседнюю такого наркотрафика не имеется. Появился новый и его не успели выявить? Но рост числа подобных задержаний растет второй год. За год с лишним трафик уже выявили бы в любом случае. Откуда наркотики? Разумеется, это подпольный бизнес, и они есть в небольших количествах в любом городе, в любом населенном пункте. Но там и задержания единичные в общем проценте преступных дел. А здесь вон как стали выпирать в общей статистике. Парадокс. Ладно, подождем задавать вопросы, решил Лев. Попробуем сначала поискать ответы или хотя бы намеки на ответы.

Со Светланой тоже оказалось все странно. Ни в этот день, ни на следующей он так и не нашел в сводках упоминания о том, что сотрудник полиции ранен при попытке совершить самоубийство. Причем не из табельного оружия, а из пистолета с черного рынка. Номер-то на «макарове» был спилен. Ладно, размышлял Гуров, я ошибаюсь, и Светлана не работает в полиции. Не пошла она по стопам отца. Но все равно факт был, оружие есть. Где информация о происшествии, где дознание?

Проснувшись утром, Лев понял, что у него уже нет сил терпеть неизвестность. Он постоянно думал о Светлане, как она там лежит, неопознанная, на аппарате искусственной вентиляции легких, под капельницей и медленно умирает. Одна… Одинокая… И никому не нужная. Все, сразу пришло решение – он пойдет ее искать.

К вечеру в кабинет вошел молодой черноволосый мужчина в полицейской форме с майорскими погонами. Быстрые карие глаза, легкий налет седины на висках, красиво очерченные губы и очень эмоциональное, подвижное лицо.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Да, – кивнул Лев, осмотрев визитера с ног до головы.

– Начальник отдела уголовного розыска Управления внутренних дел по Усть-Владимировскому району майор полиции Половец.

– А-а, Аркадий, Андреевич, так? – Гуров поднялся из-за стола и протянул майору руку. – Рад знакомству.

– Прошу прощения, товарищ полковник, работали в районе с сотрудниками. Понимаю, что негостеприимно, но, увы, работа – прежде всего, не мог бросить без надзора оперативную разработку, которую начали два месяца назад.

– Давайте так, обращаться ко мне лучше по имени и отчеству: Лев Иванович. Так будет проще и вам, и мне. Что касается гостеприимства, то я приехал сюда не расшаркивания ваши смотреть и проверять работу, а оказывать методическую и иную помощь. Рабочее место мне подготовили, спасибо, материалы у меня под рукой. Так что спасибо, что зашли познакомиться. Если мне потребуется еще что-то, я вас извещу.

– Хорошо, Лев Иванович, – рассмеялся майор. – Вы просто мечта, а не проверяющий. Ну, ладно, это я так. А можно узнать, хотя бы предварительно и в общих чертах: как у нас? Много нарушений наклевывается?

– Аркадий Андреевич, а вы сколько лет работаете в уголовном розыске? – вопросом на вопрос ответил Гуров.

– Семь лет, а что?

– Вопросы задаете странные, – усмехнулся Лев. – При вашем опыте и должности вы сами должны прекрасно понимать, где у вас есть нарушения, а где все чисто. Могу обещать, что сильно карать за мелочовку не буду. В работе всегда будут недостатки, на то она и живая работа, что всего не учтешь, и никак не обойтись без того, чтобы не споткнуться о какую-то букву инструкции. А вот за серьезные нарушения и спрос будет серьезный. Есть у вас серьезные нарушения в работе отдела?

– Никак нет! – с готовностью ответил майор.

– Ну и отлично, – кивнул Лев. – Идите и спокойно работайте. Вы свое дело делайте, а я буду делать свое. Мнениями обменяемся в конце.

– Я вам машину свою служебную с водителем оставлю, – серьезно сказал Половец. – Поезжу пока на своей личной.

– Нет необходимости, – покачал головой Гуров. – Гостиница недалеко, а ездить мне некуда. Если и придется, то я предупрежу заранее руководство управления. А если куда-то приспичит со старыми друзьями и знакомыми на пикничок выехать или в баньку, так они же меня и свозят, и назад доставят.

– А у вас в нашем городе есть друзья и знакомые? – удивился майор.

– А почему вас это удивляет? Вы забыли, где я работаю? У меня, Аркадий Андреевич, в каждом городе и в каждом районе столько старых и добрых знакомых накопилось за долгие годы работы, что вами и не снилось.

Глава 2

Как хорошо, что на улицах наших городов еще сохранились телефоны-автоматы. Звонить со своего мобильного Гуров не хотел, из управления тоже. Вдруг у диспетчера «Скорой помощи» записываются разговоры и телефоны абонентов, которые к ним звонят. Вопреки его опасениям, усталый женский голос не проявил признаков настороженности. Диспетчер подтвердила, что да, вчера был вызов с кладбища, девушку «Скорая» отвезла во 2-ю городскую больницу.

Лев посмотрел на часы, так, девять часов вечера. Доктора, включая и главного врача, наверняка давно уже разошлись по домам. Осталась дежурная смена. Интересно, какие указания получил дежурный врач того отделения, куда поместили Светлану. Наверное, она лежит в реанимации. Ох, нехорошая у нее была рана. Он поморщился, вспоминая состояние девушки после выстрела себе в грудь. Только бы выжила, только бы выжила! Как же ты, милая, могла решиться на такое?

В половине одиннадцатого Гуров вошел в приемное отделение 2-й городской больницы. Охранник со значком частного охранного предприятия «БРТ-007» на груди и на левом плече подошел к позднему визитеру:

– Здравствуйте, что вы хотели?

– Вчера на «Скорой помощи» сюда привезли девушку с огнестрельным ранением. Я хотел узнать о ее состоянии.

– Вы родственник? – кивнул охранник и, вернувшись к своему столу справа от входа, поднял трубку внутреннего телефона.

Гуров воздержался от прямого признания и ответил уклончиво:

– Надеюсь, что так.

– Вера Андреевна, – заговорил охранник в трубку. – Тут мужчина подошел по поводу вашей неопознанной с огнестрельным ранением.

Положив трубку, он кивнул Гурову на мягкий диван у стены и предложил присесть. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут за стеклянной дверью с матовыми стеклами послышались быстрые шаги спускающегося по лестнице человека. Потом дверь распахнулась, и в приемный покой вошла крупная женщина средних лет в светло-синем медицинском костюме. Она посмотрела на охранника, перевела взгляд на постороннего мужчину, на которого кивнул чоповец, и подошла к Гурову:

– Это вы спрашивали про девушку? Вы знакомы с ней, родственник?

– Я хотел бы взглянуть на нее, я не уверен, – уклончиво ответил сыщик.

– Вы ищете дочь? Кто она вам? – Женщина сделала было шаг к двери, но снова остановилась, ожидая ответа Гурова.

Было понятно, что его реакция врача не удовлетворяла. «Они тут каждый день с новыми людьми общаются, сколько их проходит каждый день. Невольно станешь хорошим психологом и физиономистом, – подумал Лев. – Так просто ее не переубедить. Эх, Станислава бы сюда! Он в два счета уболтает любую женщину. Она еще и сама его потащит на опознание».

– Если это та, о ком я думаю, то она сирота. Ее отец погиб несколько лет назад. Он был моим другом, и я в какой-то мере отвечаю за нее. Тяжелая судьба, понимаете…

Глаза врача погрустнели. Она кивнула и пошла к двери. Гуров последовал за ней, внимательно слушая.

– Девушка лежит в реанимационном отделении. Я отведу вас к дежурному врачу. Сами понимаете, что нам важно знать о родственниках пациента, потому что… кому-то надо сообщать… Вы понимаете?

– Как ее состояние? – не удержался от вопроса Лев.

– Я не знаю. Спросите у врача в отделении, они ее наблюдают.

Гуров даже не ожидал, что ему удастся так просто пройти в больницу, не воспользовавшись своим служебным удостоверением. Это было очень важно – не привлекать сейчас внимания к Светлане. Ведь по какой-то причине она пыталась покончить с собой, ведь сказала она там на могиле: «Папа, я больше не могу».

В ординаторской худощавый доктор в очках с большой оправой читал какой-то толстый медицинский справочник.

– Сергей Сергеевич, этот мужчина может знать вашу девушку, которая сейчас в реанимации. Он говорит, что пропала похожая по описанию знакомая. Сирота, дочь его погибшего друга.

– Если сирота, то понятно, почему до сих пор ее никто не ищет, – отозвался доктор.

– Как ее состояние? – снова спросил Гуров, понимая, что он слишком сильно нервничает и это может броситься медикам в глаза.

– Я бы сказал, что стабильно-тяжелое, – вздохнул Сергей Сергеевич. – Пуля прошла очень близко от сердца. Чудо просто, что не задеты крупные сосуды. Как бы вам это объяснить. Сейчас для вашей знакомой опасна не столько сама рана, сколько шок, который испытал организм. Так бывает. Иногда и при более серьезных травмах здоровый организм справляется, а иногда менее серьезная рана, но шоковое состояние, и сердце готово вот-вот остановиться, нарушаются нейронные связи. Причин может быть очень много, но пока мы не можем этого объяснить. Могу показаться вам мистиком, но в медицине известны случаи, когда человек, очень желающий жить, выкарабкивается из безвыходного положения. Он просто не хочет умирать и выживает, хотя по всем признакам не мог выжить. А иногда не желающий жить человек просто угасает на глазах, хотя у медицины есть инструменты и способы вылечить его.

– Это не мистика, – покачал головой Лев и добавил: – Может быть, вы мне покажете девушку? Хотя бы будете знать, на какое имя карточку заводить.

– Пойдемте, – сделал приглашающий жест Сергей Сергеевич.

Они шли по коридору второго этажа, где в конце крыла корпуса располагался реанимационный бокс. Медсестра оторвалась от монитора и достала из шкафчика халат и бахилы. Проводив врача и гостя равнодушным взглядом, она снова уткнулась в монитор.

– Внутрь мы с вами не пойдем, – предупредил Сергей Сергеевич, открывая массивную дверь. – Там все стерильно, но вы сможете увидеть девушку через стекло бокса.

Они пошли по пустому коридору, куда выходили остекленные двери. Около каждой двери имелось еще и большое окно. Однообразные помещения с кроватями-трансформерами, позволяющими изменять положение тела лежащего человека, аппаратура с экранами и проводами, светлые кафельные стены. Два бокса были пустыми, в одном лежал немолодой мужчина, и только возле третьего бокса врач остановился и кивнул на стекло:

– Ну, вот и ваша девушка. Узнаете ее?

– Кажется, похожа, – неопределенно ответил Лев, с горечью глядя на бледное осунувшееся лицо.

Он узнал девушку, но помнил он ее совсем другой. Годы и какая-то беда сильно изменили цветущую и жизнерадостную Светлану Мореву. Ну, что же, видимо, придется признаваться, называть ее, иначе его больше не пустят и не станут оповещать об изменениях состояния. Но тут внимание сыщика привлекло какое-то движение. Окно палаты выходило на больничный двор, и там, за стеклом, показалось чье-то лицо. Но ведь это второй этаж!

– Это еще что? – вырвалось у Сергея Сергеевича, который тоже увидел мужское лицо за окном.

Молодой человек двадцати с небольшим лет, с задорно зачесанной набок светлой челкой, старался разглядеть через оконное стекло лежащую на кровати Светлану. Лицо у парня было напряженное. Если еще кто-то знает, что Морева именно в этой больнице, то человек за окном может означать все, что угодно: от киллера до важного свидетеля. Хотя киллер тут вероятнее. Заткнуть навсегда рот человеку, который не умер, хотя и должен был.

– Будьте здесь! – рыкнул Гуров врачу и бросился назад в общий коридор.

Медсестра от испуга подскочила на своем стуле возле компьютера. Мужчина, который только недавно, мирно беседуя с дежурным врачом, вошел в отделение реанимации, теперь выскочил оттуда, бешено оглядываясь по сторонам. Гурову некогда было объясняться и убеждать в чем-то молодую женщину. Он увидел то, что искал, и то, что заметил раньше, проходя по коридору, – балконную дверь. Повернув ручку, Лев выскочил на балкон, но в темноте не увидел никого возле окна палаты Светланы. Пришлось перелазить через перила балкона и, придерживаясь за водосточную трубу, спускаться вниз.

Он увидел то, что и предполагал увидеть, – веревку. Обычная альпинистская веревка, которую можно купить в любом спортивном магазине. Хотя нет, она довольно потерта, ею пользовались довольно часто. Оглянувшись по сторонам, Лев понял, что незнакомца искать и догонять бесполезно. Убежать он мог в любом направлении, на любую из трех улиц, между которыми была расположена больница. Из дверей главного входа выбежал охранник, который недавно встречал Гурова.

– Что случилось? – выпалил он, держа в руках резиновую дубинку. – Меня дежурный врач послал. В окно, что ли, кто лез?

– А вот полюбуйся, – кивнул Лев на веревку. – Ты тут все знаешь, обойди по-быстрому здание, не прячется ли кто-нибудь.

Охранник с готовностью согласился и быстрым шагом двинулся в обход. Гуров вытащил телефон и набрал Крячко:

– Здорово, Станислав! Не спишь еще?

– Еще детское время не кончилось, – хмыкнул в трубку Крячко. – Как там у тебя дела?

– Если в двух словах, то хреново. Нужна твоя помощь, но только быстро. Сейчас только ты мне можешь помочь со своими связями. Помнишь, несколько лет назад мы с тобой в Усть-Владимирове были? Опер еще один был, майор Морев, толковый такой. Он погиб потом, я тебе рассказывал.

– Морев? Если честно, то не очень помню. Но не важно! И что?

– Ладно, ты не помнишь его, потому что я с ним работал. У него осталась дочь, она окончила вуз МВД, работала в полиции, а вчера на могиле своего отца пыталась застрелиться. Я помешал, но она в тяжелом состоянии в реанимации. Тут что-то не так, Станислав, меня многое тревожит, и мне многое не нравится. Я не хочу пока инициировать расследование, подключать службу собственной безопасности. Но беда в том, что в палату к Моревой только что пытался снаружи тайком пробраться какой-то человек. Короче, Станислав, ей нужна охрана, и пока лучше обойтись без полиции. Здесь больницу охраняет местная частная охранная фирма. Называется «БРТ-007». Найди через кого-нибудь подход к руководителю этой фирмы. Мне надо, чтобы, не особенно афишируя, они просто охраняли Светлану несколько дней. Долго я в тайне не смогу держать ситуацию, но несколько дней мне надо выиграть.

– «БРТ-007»? Странное название, хотя сейчас придумать что-то оригинальное на этом рынке сложно, их столько развелось. Ладно, будь на связи, я сейчас с одним знакомым свяжусь из Ассоциации охранных предприятий. Какая больница?

– Вторая городская.

Прошло около тридцати минут, в течение которых Гуров разными способами пытался уговорить дежурного врача не вызывать пока полицию и не звонить главврачу домой. В конце концов пришлось предъявить свое служебное удостоверение оперуполномоченного по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД РФ, и Сергей Сергеевич сдался.

Снизу прибежал охранник, вытянулся в дверях и доложил почти по-военному:

– Товарищ полковник, сюда выезжает директор нашей фирмы с дополнительными силами. Он просил вас быть на месте.

А еще через пятнадцать минут прибыл высокий крепкий мужчина в дорогом костюме. Он коротко представился Берестовым, сообщил, что в курсе событий, его попросили из ассоциации помочь полиции. Он выставляет сменный пост возле отделения реанимации. Охранники не будут выделяться своей формой, одеты в медицинские костюмы. Снаружи за окнами установлено наблюдение.

– Пусть ваши люди снимут веревку и посмотрят, кто и каким образом укрепил ее на крыше, – попросил Гуров. – Видимо, этот парень имеет альпинистскую подготовку.

– Хорошо, – кивнул Берестов. – Вы оставите свой телефон для сообщений экстренного характера?

– Да, звоните мне в любом случае: попытки несанкционированного контакта, сбор сведений, изменения в состоянии раненой. И еще, Роман Тихонович, вы не могли бы взять на себя переговоры с главным врачом по поводу вашего усиления? Все-таки у вас с ним договор на физическую охрану, полиция вроде бы ни при чем. Скажите ему примерно то же, что сказали и мне: что на вас вышли люди из МВД и попросили пока оказать помощь, не вмешивая местную полицию. Думаю, его на несколько дней хватит, нам всего несколько дней надо продержаться инкогнито.

– Хорошо, я утром с ним сам переговорю, – понимающе кивнул директор фирмы.

Вызвав такси, Гуров вернулся в гостиницу и уже оттуда снова набрал Крячко:

– Спасибо, Станислав. Быстро ты, однако, вышел на нужных людей.

– А, ерунда! – отозвался Стас. – Все так, как надо?

– Да, девочка под охраной, местная полиция пока не в курсе. Думаю, этого достаточно. Попробую понять, кто и зачем лез в окно реанимации. Придется как-то активизироваться и выяснить, уже открыто, где и кем работала Морева до последнего времени и что с ней могло приключиться такого, что навело на мысль о суициде.

– Тогда тебе поможет информация о телефонах из ее списка контактов, – заметил Крячко. – Я тебе на электронку отправил распечатку, которую мы получили от сотового оператора. Но основные номера абонентов, с которыми чаще общалась Светлана, – это Семанов Олег Васильевич, Половец Аркадий Андреевич, Дубов Петр Валерьевич и Казарина Ирина Владимировна. Их данные, включая адреса регистрации, я тебе в сообщении на почту отправил. Говорят тебе что-то эти фамилии?

– Две фамилии говорят. Подполковник Семанов – заместитель по оперативной работе начальника Управления внутренних дел по Усть-Владимировскому району, а Половец – начальник отдела уголовного розыска. Интересно, о чем они со Светланой могли так часто перезваниваться.

– Может быть, просто дружба, – предположил Крячко, – а может, она у них была в оперативной разработке или же участвовала в какой-то операции под прикрытием. Мало ли. А остальные двое из списка не мелькали там у тебя?

– Дубов, Казарина? Нет, но я займусь ими. Если это просто друзья, то уже хорошо. Уж друзья-то должны знать, что происходит у подруги.

– Может, и не друзья. Может, один из них дилер сетевой торговли, а она ввязалась в эти дела с целью поправить финансовое положение, расплатиться с долгами. Кто-то из них может быть сотрудником кредитного отдела банка или вообще коллектором.

Утро Гуров начал с целой серии любительских спектаклей. Во-первых, в дежурной части слева от двери, которая вела на лестницу, висел список сотрудников с наименованием должности и номера кабинета. Список довольно внушительный, и, чтобы его весь пробежать глазами, нужно было время. Стоять перед списком и читать фамилии было нельзя, любой человек сразу поймет, что московский полковник кого-то ищет, а он никаких подозрений вызывать не должен. И чем дольше не будет вызывать подозрений в том, что занят тут еще каким-то расследованием, тем лучше.

Нахмурив брови и опустив плечи, Лев вошел в здание управления. Дежурный привычно поднялся за стеклом, приветствуя его. Он кивнул дежурному и просунул руку под китель, прижимая ладонь к левой части груди. Этот характерный жест не остался без внимания. И когда Гуров, оглянувшись по сторонам, присел на стул у стены и полез в карман за таблетками, дежурный по управлению уже выскочил из своей комнаты и быстро подошел к нему.

– Что случилось, товарищ полковник? Вам плохо?

– Да, что-то прихватило, – тихо ответил Гуров, демонстративно пытаясь делать глубокие вдохи. – Душно что-то с утра. Воды не принесете?

– Да, сейчас! – с готовностью ответил дежурный и поспешил за стаканом.

А Лев неторопливо извлек из кармана заготовленный валидол и сунул таблетку в рот. Он просто сидел и смотрел прямо перед собой, ожидая, когда начнет действовать лекарство и когда его немного «отпустит». Правда, прямо перед ним на стене красовался список сотрудников, но это так… просто совпадение, на которое мало кто мог обратить внимание. Хорошо иметь жену актрису, с удовлетворением подумал Лев, пробегая глазами по списку. Никаких П.В. Дубовых там не оказалось. Был А. Н. Дубривный, была А. С. Дубовицкая, но зато Гуров нашел в списке дознавателя И.В. Казарину. Вот это уже лучше, обрадовался сыщик. И кабинет на том же этаже, что и его временное рабочее место.

Минут десять поизучав список, он отправился по лестнице наверх. Теперь предстояла вторая часть спектакля. Не особенно ломая голову из-за повода, который бы позволил ему войти в чужой кабинет, Гуров прошел по коридору, поглядывая на номера кабинетов. Возле двери с номером 68 и табличкой «Дознаватель старший лейтенант полиции Казарина Ирина Владимировна» он остановился и вежливо постучал:

– Простите, к вам можно войти?

– Да, пожалуйста, товарищ полковник!

Из-за стола поднялась невысокая худенькая девушка в ладно сидящей форме. Пухлые губы, забранные в хвост на затылке светлые волосы и взгляд, в котором не было испуга. Все-таки московский проверяющий вошел, полковник из самого министерства.

– Ирина Владимировна, кажется? – Гуров сделал кивок на дверь.

– Да, чем могу помочь, товарищ полковник? – Пухлые губки растянулись в обаятельной улыбке.

– Да вы садитесь, садитесь, – сделал покровительственный жест рукой Лев. – Я вот чего к вам зашел. Вы все-таки женщина, у вас может быть в кабинете элементарная чайная сода. Понимаете, изжога что-то с утра одолела. А в аптеку еще дойти надо или просить кого-то. Вот я и подумал, что у вас может быть сода.

– Ой! – обрадовалась Казарина и с готовностью бросилась к шкафу, стоящему напротив ее стола. – А ведь и правда есть. Хорошо, что вы ко мне зашли, товарищ полковник. У меня у самой частенько бывает такое. Говорят, просто пищевод так устроен. Вот возьмите, я вам сейчас воды налью.

Девушка протянула Гурову упаковку «Гевискона» и стала наливать в стакан воду из графина, а Лев тем временем осмотрелся в кабинете. Чистенько, по-женски уютно, даже несмотря на казенную обстановку. Казалось бы, обычный офисный стол, кресло, как у всех, небольшой столик слева с графином, стаканом. Салфетка расстелена, а на ней еле заметно отпечатался след электрического чайника. И сейф обычный, как во всех кабинетах, и шкаф у стены. Но вот календарь на стене с кошечками, вазочка с композицией из сухих веточек и эта салфетка – очень по-домашнему.

Посидев немного в кабинете и поболтав с девушкой на общие темы, Гуров изобразил, что ему стало лучше, горячо поблагодарил свою новую знакомую, но тут дверь кабинета открылась, и на пороге растерянно застыл начальник уголовного розыска.

– Виноват, товарищ полковник, – сказал Половец, замерев с автомобильными ключами в руке.

– Вы к Ирине Владимировне? – с важным видом спросил Гуров.

– Я… э-э… собственно, – замялся Половец. – Я к вам, Лев Иванович. Хотел узнать, как продвигается проверка, не надо ли начать что-то устранять в нашей работе, нарушения и тому подобное.

– Нормально продвигается, – сухо ответил Гуров и поднялся. – Спасибо за помощь, Ирина Владимировна. Не смею больше отвлекать вас от работы.

Пройдя мимо посторонившегося майора, Лев прошел по коридору в свой кабинет. Ну вот, подумал он, теперь с Казариной я могу общаться как со знакомой. Можно остановиться в коридоре или даже на улице за пределами здания управления, и это не будет уже выглядеть странным. А вот Половец повел себя странно. Надо приглядеться к майору. Зачем он зашел в кабинет? Почему соврал, что пришел к нему спросить о ходе проверки? Растерялся, увидев в кабинете московского полковника, хотел скрыть, что дело у него было к Казариной? И номера телефонов их обоих в списке контактов Светланы Моревой. Причем наиболее часто созванивавшихся с ней в последнее время. Надо быть поосторожнее с ними с обоими. И надо как-то узнать, работал ли здесь и в какой должности Половцев восемь лет назад. И уж тем более в то время в управлении еще не работал Семанов. Откуда он сюда попал, откуда его перевели? Надо наводить справки, но наводить негласно. Нужен человек из отдела кадров. Свой человек. А кто тут свой и кто чужой?

Какие бы тяжелые мысли ни терзали, но проверку нужно проводить, и делать это придется серьезно. Надо как-то поговорить с Казариной. Причем откровенно. Если две девушки работают или работали в одном учреждении, близки по возрасту и в телефоне одной из них вторая числится одним из самых активных абонентов, то вывод напрашивается сам собой: они подруги. Или были ими раньше. Гуров понимал, что выход у него один – надо придумать ситуацию, в результате которой у них может получиться откровенный разговор. Но за весь день он так ничего и не придумал. Надо пройтись по городу, поразмышлять, решил Лев. В управлении, когда постоянно приходят и уходят люди, когда ты по уши в документах, размышлять о втором деле – о Светлане Моревой – очень сложно.

Вечером, сдав ключ от кабинета в дежурную часть, он уже подошел к двери, когда услышал за спиной громкий голос кого-то из сотрудников:

– Петя, Дубов! Подожди…

Лев от неожиданности чуть не замер на месте. Совпадение или и этот персонаж тоже работает в местном Управлении внутренних дел? «А почему я отношу это к категории чуда, – поправил сам себя сыщик. – Вполне закономерно, что в телефоне девушки большая часть звонков от сослуживцев и сослуживцам». В отражении стекла он увидел только светлые волосы молодого человека и спину в форменном кителе. Погон, а соответственно, и звания ему видно не было. Парень, которого назвали Петей Дубовым, с кем-то из сотрудников ушел вверх по лестнице. Упускать такой случай было нельзя. Гуров решительно повернулся, снова подошел к окошку дежурного и попросил ключ от своего кабинета, сославшись на то, что забыл взять документы.

– Да, и еще. Вы мне пришлите, пожалуйста, сейчас в кабинет Петю Дубова. Это срочно!

Торопливо вернувшись в кабинет, Лев стал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину. Так, теперь надо как-то этого Дубова проверить на знакомство с Моревой. Его или нет номер в телефоне Светланы. Нет, не сразу, надо как-то «пристегнуть» к себе этого Петра Дубова. А об отношениях со Светланой выпытать у него постепенно и незаметно. Спросить, кем он тут служит, сказать, что как раз его опыт и таланты нужны, и попросить его к себе в помощники на время командировки. Глупо, но пусть это будет выглядеть просто капризом столичного начальника. Вестового себе, ординарца завел. Адъютанта!

В дверь постучали, и тут же молодой энергичный голос доложил:

– Товарищ полковник, курсант Дубов по вашему приказанию прибыл!

Курсант? Гуров, стоявший в этот момент к двери спиной, до такой степени изумился этому обстоятельству, что обернулся довольно поспешно, без должной солидности. Перед ним стоял молодой человек двадцати с небольшим лет, с русыми волосами и лихо задранным чубом над левой бровью. Увидев лицо Гурова, курсант нахмурился. Точь-в-точь как он это делал там, за оконным стеклом, когда висел на веревке на фасаде здания перед палатой реанимации 2-й городской больницы. Лев видел, как на лице молодого человека, не умеющего еще справляться с эмоциями, сменяя друг друга, пронеслись красноречивые мысли и опасения.

Курсант попятился назад, но его следующий шаг был Гурову настолько очевиден, что он бросился вперед и успел ногой ударить по двери, когда Дубов уже приоткрыл ее. В результате парень по инерции въехал лбом в дверь. Резко повернувшись к московскому полковнику лицом, курсант забегал глазами по кабинету. Еще в окно сиганет, подумал Лев. Надо его как-то осадить. Ишь запаниковал.

– Смирно, курсант! – рявкнул он, сделав строгое и непроницаемое лицо. – Как вы себя ведете!

Что-то изменилось в голове парня, наверное, рефлекс повиновения, выработанный за годы учебы, все же сделал свое дело. Он замер на месте, только в глазах у него появилось что-то уныло-обреченное.

– Ну-ка, сядьте на стул, – тихо, но жестко приказал Гуров. – Никто вас расстреливать не собирается. А поговорить у нас есть о чем. Садитесь, Дубов, садитесь!

Парень послушно сел на указанный стул и снова покосился на дверь. Чтобы не искушать его, Лев запер дверь изнутри на ключ и только потом уселся в свое кресло и закинул ногу на ногу, разглядывая курсанта.

– Стажер? Четвертый курс?

– Так точно, – ответил Дубов и опустил голову.

Было видно, что он лихорадочно пытается на ходу придумать хоть какие-то объяснения вчерашнему происшествию. Но Гуров не хотел давать ему времени на придумывание вранья. Надо дожимать парня, пока он растерян.

– Ты давно знаешь Светлану Мореву, Петя Дубов?

– Я… не знаю, я искал знакомого, он должен был в больнице лежать, я сигареты хотел ему передать.

– Фамилия, имя знакомого, как он попал в больницу, с каким диагнозом?

– Что? – нахмурился курсант.

– Ты все слышал! – строго ответил Гуров. – Дурачка не включай, дебилов у нас в высших учебных заведениях МВД не держат. Это я тебе как сотрудник центрального аппарата МВД утверждаю.

– Я не обязан вам отвечать, – неожиданно огрызнулся курсант и шевельнул желваками на скулах.

– Обязан, – устало вздохнул Лев. – Мы с тобой погоны носим, у нас с тобой все регламентировано: кто кому должен подчиняться, кто кому обязан отвечать. Что я тебе рассказывать должен! Ты ведь, как мне кажется, и в армии послужить успел. За Светлану переживал? Искал ее? Все правильно, Петя, беда у нее. Больно говорить об этом, но у Светланы Моревой большая беда. А я ведь ее отца знал хорошо, работал с ним.

– Вы правду говорите? – выпалил курсант, внимательно глядя в глаза полковника.

– Нет, ну это же надо до такого докатиться! Он меня еще и во вранье обвиняет! Это вас там в академии такому учат? Так со старшими по званию разговаривать? Если честно, то я не привык, чтобы меня обвиняли во лжи. У меня, знаешь ли, репутация!

– Что с ней? – коротко спросил Дубов.

– С кем? – лениво поднял одну бровь Лев. Парень косвенно признался во всем одним вот этим вопросом.

– Со Светланой… Светланой Алексеевной.

– Чтобы сказать правду, я должен тебе поверить, – прищурился сыщик. – Могу ли я тебе доверять, Петр Валерьевич? Ты не прост, ты вон на что решился, полез даже в палату к Моревой. Ты в бинокль, что ли, по окнам смотрел? Как узнал, в какой палате она лежит?

– Я следил за ней, – тихо и уже без гонора заговорил Дубов. – На кладбище потерял, там… ну, знакомые были, я не хотел, чтобы меня увидели. Я знал, что она на могилу отца пойдет, а когда прибежал, ее уже увезли на «Скорой помощи». Я людей расспросил, там парень с девушкой были неподалеку. Они рассказали, что Светлана застрелилась. По номеру бригады на машине я узнал, куда Светлану Алексеевну отвезли. Я знаю, где во второй городской больнице реанимация.

– Что с ней происходило в последнее время? – спросил Гуров, чувствуя, что у них с Дубовым получился наконец контакт.

– Она из органов уволилась.

– Почему?

– Затравили. Я не знаю, там какая-то возня вокруг нее нехорошая была. Затравили ее, понимаете! – Дубов снова почти сорвался на крик.

– Тихо, тихо! Ты чего орешь? – укоризненно покачал головой Лев. – Выдержка у тебя, надо сказать, неудовлетворительная. Как ты с такими нервами в академию поступил? Значит, так! Через час мы с тобой встречаемся на набережной у ротонды. Там место тихое, зелени много и фонари редкие. Расскажешь мне про Мореву все. Это мой долг перед ее отцом. А сейчас отопри дверь, и давай-ка с тобой передвинем стол к окну ближе и вот этот сейф на другую сторону перекантуем.

– Зачем сейф-то? – удивился курсант.

– А для чего я приказал тебя в кабинет позвать? Придумай другую правдоподобную причину, которая не вызовет подозрений. Не Половца же мне просить помочь и не Семанова. Давай-ка в темпе, а то мы с тобой и так тут нашумели с многозначительными возгласами. Театр устроили!

Дубов пришел к ротонде на набережной, хотя у Гурова были опасения, что парень снова запаникует. Но, подумав, Лев решил, что курсант уже и так сознался в своем интересе к Моревой, в том, что знает о попытке суицида и даже следил за ней в тот трагический день. Много он успел в кабинете наговорить для того, чтобы попасть под оперативную разработку и, соответственно, в число косвенно подозреваемых в «доведении девушки до самоубийства». Есть такая статья в Уголовном кодексе, 110-я. И о ней курсант Дубов должен быть прекрасно осведомлен.

– Ну что? – вместо приветствия сказал Гуров, когда Петя подошел к нему на набережной. – Давай думать, как нам спасать Светлану. Для начала расскажи все, что о ней знаешь. Откуда, кстати, такие подробности о травле ее начальством? Это ведь как травить надо, чтобы человек решил застрелиться. Может, тут что-то сложнее, а?

– Знаю, – глухим голосом ответил курсант. – Меня к Светлане Алексеевне прикрепили на время стажировки. Я был ее помощником три месяца. Знаете, товарищ полковник, она ведь была улыбчивая такая, веселая. Ну, не всегда, конечно, не на работе. Как юрист, как дознаватель она очень серьезная, знающая, прекрасный специалист. От Моревой я узнал много полезного о практике работы.

– А потом? – спросил Гуров, догадавшись по интонации курсанта, что все изменилось как-то сразу и неожиданно.

– А потом что-то произошло, – вздохнул Дубов и задумчиво стал смотреть на воду, в которой отражались огни фонарей автомобильного моста.

– Рассказывай, рассказывай!

– Она не пришла на работу. Потом появилась на следующий день, и глаза у нее были такие… Как будто она всю ночь плакала. Я пытался расспросить, но Светлана Алексеевна со мной даже разговаривать не стала. Я ничего не знаю, что там произошло, может, нарушение какое-то, может, ее обвинили в чем-то более серьезном. Я видел, как она готовила какие-то документы, отправляла по электронной почте. И на принтере что-то распечатывала и тоже уносила. Я не знаю, кому и о чем она писала. Может, рапорты о проделанной работе или причинах совершенных нарушений при проведении дознания.

– И даже подозрений у тебя на этот счет нет никаких?

– Абсолютно, – отрицательно покачал головой Дубов. – Знаете, товарищ полковник…

– Перестань ты меня все время по званию называть, – раздраженно перебил его Гуров. – Терпеть не могу! Зови меня Лев Иванович.

– Я понимаю, что многого просто не могу знать по своему статусу. Я ведь курсант, стажер. Временный сотрудник. Кто же меня пустит глубже? А она плакала и что-то доказывала кому-то. Начальству, наверное. А потом я узнал, что ее уволили. Или она сама уволилась, не знаю точно. И я почти перестал Светлану видеть. Я знал, где она живет, пытался встретить возле дома, но она или не замечала меня, или просто игнорировала, смотрела сквозь меня… Как на пустое место!

– Любишь ее? – догадался Гуров.

Курсант промолчал, но его взгляд говорил о многом. Он смотрел вдаль, на ночную Волгу, а видел, кажется, совсем другое. Наверное, свои мечты о том времени, когда они будут вместе. Может быть, катер, несущийся по просторам водохранилища, палатка на берегу в тени больших ив на уединенном острове. И счастье вдвоем, которого нет и, наверное, уже не будет.

– Да, – после долгого молчания ответил Дубов. – Люблю. Если я был хотя бы лейтенантом в штате управления, тогда мог что-то узнать или доказать. А с курсантскими погонами что я могу? Только смотреть, как она мучается. А теперь еще и понимать, что она чуть не погибла.

– Ладно, это понятно, что она тебе ничего не рассказывала, – прервал Лев самобичевание курсанта. – Ты для нее только стажер, и все. Но неужели она не плакалась в жилетку подруге, не рассказывала ей, не уединялась в кабинете, не шепталась? Ты мог слышать обрывки разговоров о делах Светланы.

– Это вы о ком? О какой подруге?

– Об Ирине Казариной. Она дознаватель в отделе, где и Светлана работала.

– Казарина? А они разве подруги? По-моему, они почти не общались. Здоровались только, и все. Я даже за эти три месяца ни разу не видел, чтобы Морева к Казариной в кабинет заходила или наоборот. И на совещаниях они никогда рядом не сидели, как это обычно у подруг бывает. Я почему вам так подробно об этом говорю, я ведь и сам пытался понять, с кем тут Светлана Алексеевна близка, через кого можно узнать о том, что с ней творится. Нет, с Казариной они никогда не дружили.

Интересно, подумал Гуров, дружба какая-то тайная. На людях две девушки абсолютно равнодушны друг к другу, а тайком перезваниваются. Ведь Казарина, судя по выписке от сотового оператора, один из активных абонентов Моревой. А может, это внешнее равнодушие стало проявляться только после неизвестного происшествия, после которого началась травля Моревой начальством?

– Слушай, Петя, а сейчас, когда ты уже не помощник Моревой, что входит в твои обязанности, у кого ты теперь стажировку проходишь?

– Пока ни к кому не прикрепили. Мальчик на побегушках в основном, – недовольно дернул плечом курсант. – То в уголовный розыск пошлют для помощи – в обыске участвовать, понятых пригласить, поквартирные обходы делать, то к дознавателям, то в дежурной части. Если честно, я каждый день иду в управление и не знаю, у кого и чем буду заниматься. Я спрашивал подполковника Семанова. Мне ведь важно, кто будет мне подписывать документы и отзывы о стажировке. Он сказал, мол, не волнуйся, все будет красиво и на «отлично».

– Ничего, Петя, – похлопал парня по плечу Лев. – Это у тебя погоны курсанта, а у меня полковника. И я давненько на оперативной работе. Мы с тобой разберемся вместе. Поможешь мне?

– Помогу! – Глаза у Дубова загорелись. – А у вас есть права, чтобы разбираться, вы сможете привлечь по закону, если кто-то и правда виновен в том, что случилось? Даже если Светлана сама виновата в каком-то нарушении, если она решила покончить с собой из чувства вины, я все равно вам помогу. Я просто должен знать, что произошло!

– Вот и хорошо, – кивнул Гуров. – Давай-ка мы с тобой завтра навестим больницу и узнаем, как там наша подопечная. Посмотришь на нее, убедишься, что твоя Светлана жива.

– А это можно? – Дубов от возбуждения чуть не схватил полковника за руку, но вовремя опомнился. Не зря тот намекал ему на выдержку, которой парню явно не хватало.

В гостиничном номере Лев первым делом принял душ. Он долго стоял под горячими струями воды, подставляя им лицо, плечи, грудь. Это расслабляло, давало возможность снять напряжение дня. Зато голова начинала мыслить снова ясно и четко. Усевшись в халате на кровать и подложив под спину повыше подушку, Лев откинулся на нее и взялся за распечатки. А Крячко молодец, сообразил и запросил не только стандартные выписки. Сотовые операторы обычно в выписки включают соединения не короче трех секунд, но Станислав запросил детализацию номера с отображением «попыток вызовов / пропущенных звонков».

Получалось, что несколько звонков от Казариной Светлане Моревой проходили, они разговаривали по три секунды, по минуте, а то и по две. А потом – сплошные пропущенные. Морева не брала трубку, а Казарина ей названивала почти каждый день. И это притом что они не подруги. Или уже не подруги, а ведь могли ими быть раньше, а потом рассориться. Дубов этого может не знать.

Лев бросил распечатки на одеяло и прикрыл глаза. Какие могут быть причины? Бывшие подруги поссорились. Но в это же время начинается травля Моревой руководством Управления полиции. Казарина звонит, чтобы сообщить Светлане, что против нее замышляют травлю? Она звонит как бывшая подруга по поручению начальства, чтобы Мореву в чем-то убедить? Звонит по собственной инициативе, чтобы сказать Моревой, что все знает и осуждает ее? Если Казарина и Морева были подругами, то раньше они просто обязаны были обмениваться звонками.

– Стас, как там Москва?

– О, кого я слышу! – ответил в трубке обрадованный голос Крячко. – Как ты там? Нужна еще помощь?

– Нормально. Запроси еще распечатки, только за более ранний срок. Ты прислал за последние два месяца, а мне нужно еще за последние четыре. Есть подозрение, что как раз на этой границе и происходило что-то важное. Мне нужны контакты за тот период.

Информация пришла Гурову на почту в одиннадцать часов утра. Пришлось закрывать кабинет и отправляться в гостиницу, чтобы там просмотреть полученные сведения. Удобнее было бы информацию распечатать на бумаге, но сейчас на это времени не было. Выходить в Интернет с компьютера управления тоже не хотелось. То, что увидел Лев, заставило его глубоко задуматься. Картина начинала вырисовываться довольно интересной. До начала всех неприятностей у Моревой Казарина ей со своего мобильного не звонила. То есть ни разу. Слово «подруги» в своей виртуальной схеме, которую он держал в голове, Лев зачеркнул. Все факты, включая показания Дубова, говорили, что подругами девушки не были никогда. Загадка звонков с мобильного телефона Казариной Светлане пока так загадкой и осталась.

Но был в списке контактов Моревой и еще один сюрприз. Некий Вячеслав Павлович Базанов, житель Самары. И звонков от этого Базанова было тоже заметно больше, чем от остальных абонентов. Самое интересное, что сначала Светлана отвечала на звонки Базанова, а потом перестала. Только пропущенные. Видела, кто звонит, и не брала трубку? И именно в тот период, когда у нее, по мнению Дубова, начались проблемы на работе, когда на нее стало давить начальство. Не верить Дубову оснований не было, он ведь все время был рядом с Моревой, фактически свидетель всего происходящего. Курсант только причин не знал. А месяц назад Базанов вдруг перестал звонить Моревой. Не позвонил больше ни разу. Решил оставить в покое или какая-то иная причина?

Глава 3

– Роман Тихонович, ничего, что я вас беспокою так поздно?

– А, здравия желаю, товарищ полковник! – Голос директора охранного предприятия звучал бодро, несмотря на полночь. – Для меня это не поздно. Работа такая, что все проблемы норовят подкараулить как раз ночью. У нас дневное время самое спокойное. А вы чего не спите? С вашей подопечной вроде все нормально, стабильное состояние, попыток вступить в контакт больше не было.

– Я как раз и звоню вам из-за Моревой, – подтвердил Гуров. – Меня беспокоит, не будет ли у вас проблем из-за самоуправства. Все-таки вы не полиция и…

– Вот тут как раз все в порядке, Лев Иванович, – перебил его Берестов. – У меня договор с больницей на физическую охрану. И то, как мы обеспечиваем безопасность, – дело только нашей фирмы и руководства больницы. Добавлять посты охраны или нет, увеличивать количество моих сотрудников на территории больницы или нет – дело только наше, в рамках нашего договора. Так что не волнуйтесь на этот счет, здесь все законно.

– Ну, хорошо. Я хотел вас попросить, Роман Тихонович, предупредите ваших людей, что завтра вечером я приеду навестить девушку вместе с одним парнем. Мы просто посмотрим на нее через стекло из коридора. В палату входить не будем.

– Все понял, вопросов не задаю, – усмехнулся Берестов. – Надо, значит, надо. Я предупрежу смену, только вы им удостоверение покажите, на слово они вам не поверят. Дисциплина!

– Рад, что я к вам обратился, – ответил Гуров. – Вы мне очень помогаете, Роман Тихонович.

– Надеюсь, – странным голосом ответил директор ЧОПа. – Жизнь научила читать между строк и слышать между фраз. Удачи вам, Лев Иванович!

Доктор Полынов рассказывал о состоянии Светланы подробно, стараясь не использовать медицинскую терминологию, а обходиться понятиями из обычной жизни. В прошлый раз он не сказал, не пришлось к слову, что именно он лечащий врач Моревой и именно он делал ей операцию. Бурные события той ночи прервали общение. А сейчас Гуров, сидя в ординаторской вместе с Петей Дубовым, радовался, что именно Полынов оказался лечащим врачом Светланы. Обстоятельный, неторопливый, заботливый. Как-то вся его внешность и манера общения располагали к симпатии. Тем более к симпатии профессиональной.

– Вы пока не переживайте раньше времени, – улыбнулся доктор. – Нервы надо беречь, отрицательные эмоции разрушают организм. Пока все стабильно, а раз стабильно, значит, организм сам борется, старается, использует свои резервы. А у молодых людей возможности организма в определенной степени безграничны. Молодой организм живет в гармонии с окружающей средой, он черпает энергию извне. Знаете, у геронтологов есть свои наблюдения. Если человеку за восемьдесят, то он уже растерял все возможности использовать внешние ресурсы и использует только внутренние резервы. И любая травма, даже перелом, для организма фатальны в таком возрасте. Организм залечит перелом, но истратит для этого все ресурсы. Многие старики, которые вроде бы жили и бодрствовали, и ничто, так сказать, не предвещало, а один перелом – и все, сгорел человек меньше чем за год. Вот так-то! Сложная это штука – человеческий организм.

– Хорошо, – согласился Гуров и похлопал Дубова по колену. – Будем стараться пока не волноваться попусту. Правда, Петя? Светлана держится молодцом, ей пока лучше оставаться в коме. Организму виднее.

Охранник, проверив документы у Гурова, вежливо отошел в сторону, но не стал отворачиваться. Лев смотрел на лицо девушки и думал о том, что ее ждет, когда она начнет выздоравливать. Сейчас ей, наверное, спокойно там, в своем небытии. Передышка, тайм-аут. А потом ведь придется снова бороться, снова столкнуться с тем, что преследовало ее до сих пор и привело к тому, что она взялась за пистолет. А ведь в этом что-то есть, неожиданно подумал Лев. Почему не петля на шее, не вскрытые вены в ванной, не газовая духовка, в конце концов? Почему именно пистолет? Ведь его надо где-то добыть, купить на черном рынке. Это было не табельное оружие, табельное осталось в управлении.

Он повернул голову и украдкой взглянул на Дубова. О, сколько всего в его лице! Парень ведь и правда любит Светлану. А что, хороший парень, целеустремленный, профессию выбрал трудную, но выбрал осознанно, когда уже армия была за плечами. Нормальный путь нормального мужика. И влюбился не в вывихнутую красотку из ночного клуба, а в коллегу. Знает ведь, что с такой будет не просто, слабые в полицию не идут работать. И вот, сразу столкнулся со сложностями.

А у Пети Дубова действительно в душе было сложно. Он влюбился в умную, красивую девушку – старшего лейтенанта полиции. Она была для него и авторитет, и мечта, и своего рода маяк на жизненном пути. Да, ему надо было стать не хуже, а лучше Светланы, потому что он мужчина, а она женщина. Он должен добиться в ее глазах многого, чтобы она обратила на него внимание, оценила его. Полюбила. Он очень старался быть для нее хорошим помощником. Ему хотелось, чтобы она оценила его с профессиональной точки зрения, общаться с ней на равных, чтобы Светлана Алексеевна видела в нем не курсанта-стажера… А что теперь? Теперь только ждать, когда она поправится, и начинать все сначала. А начинать сложно, потому что Светлане и без того очень плохо, а тут еще он со своими симпатиями. И как оно все будет…

– Ну, начинаем работать, Петя! – строго заявил Гуров, когда они вышли на ночную улицу. – Девушку надо спасать, надо во всем разобраться, причем быстро, нет у нас с тобой времени. Ты ее любишь, у тебя долг сердца. У меня долг офицера, долг перед ее погибшим отцом. И вообще, мы с тобой присягу принимали защищать людей. Вот и давай займемся тем, что исполним свой долг. Готов?

– Готов, Лев Иванович!

– Твоя задача – наводить справки и получать информацию о том, что случилось с Моревой, почему ее начали травить и в конце концов уволили из органов. Я не могу прямо запросить отдел кадров – это привлечет внимание. Нельзя, чтобы кто-то понял, что я интересуюсь этим делом. Если Светлана и правда совершила что-то, из-за чего ее по закону уволили…

Дубов резко остановился и, негодующе посмотрев на Гурова, выпалил:

– Знаете, что, товарищ полковник! Я, конечно, благодарен вам за желание помочь Светлане Алексеевне. Но это не дает вам права сомневаться в честности девушки, которую вы совсем не знаете!

Гуров повернулся и медленно подошел к курсанту, покусывая губу и с сожалением глядя на него:

– Знаешь, Петя, тебе еще многому придется научиться, чтобы стать настоящим профессионалом. Нет, я не имею в виду, что ты должен стать недоверчивым и подозревать во всех смертных грехах самых близких тебе людей. Тебе предстоит учиться хладнокровию, сдержанности. Учиться понимать, что вырвавшееся сгоряча слово порой может все испортить до такой степени, что исправить ситуацию тебе не хватит жизни. А еще изгонять из себя субъективность и учиться абсолютной объективности. Как я могу сомневаться в честности девушки, которую совсем не знаю? – горько усмехнулся Лев. – Ты хоть понял, какую сейчас глупость брякнул? Сомневаются как раз в тех, кого знают плохо. А в тех, кого знают хорошо, не сомневаются, их знают. Этот способен на то, а вот этот на это. А еще тебе придется учиться серьезно относиться во время расследования ко всем версиям, даже самым маловероятным. И неприятным. И отрабатывать их все с неизменной тщательностью и профессионализмом. Да, я не знаю Светлану Мореву. Но расследовать обстоятельства, которые привели к трагедии в ее жизни, я буду объективно, непредвзято, профессионально. Так, как мне велит не только мой долг, но и мой опыт.

– Мне-то вы хоть верите? – спросил Дубов унылым голосом.

– Нет, – спокойно ответил Гуров.

– Ни фига себе! – то ли разозлился, то ли восхитился курсант. – И вы так спокойно об этом говорите? Хотите использовать мою помощь в этом деле, а сами мне ни на грош не верите?

– А как я должен был об этом сказать, если не спокойно? – улыбнулся Лев. – Заорать на всю улицу, со стенаниями, ломая себе руки и заглядывая виновато тебе в глаза? Вообще-то я могу и так, у меня жена актриса. И потом, кто тебе сказал, что я не верю тебе «ни на грош»? Я «просто» тебе не верю. И всего лишь потому, что совсем не знаю тебя. Но то, насколько я тебя узнал и вижу твои качества, говорит мне, что доверять тебе в этом деле придется. Например, если ты будешь постоянно меня слушаться и перестаешь истерить.

– Что мне делать? – опустил голову пристыженный курсант.

До закрытия кафе оставалось еще час, но, кроме Гурова и Дубова, в нем уже никого не было. Сыщик рассказывал своему молодому помощнику, как собирать информацию, как задавать вопросы, чтобы они не вызывали подозрений. Первое, что необходимо было понять, – это то, в чем обвиняют Мореву, из-за чего она уволилась из органов. Пусть даже это и официальная версия, не имеющая отношения к правде. С этого следовало начать. И поняв, кому нужна или выгодна официальная версия, можно будет догадаться, что же произошло на самом деле. Гурову тоже не очень верилось, что Светлана нарушила закон или служебный долг. Он слишком хорошо знал ее отца и знал, что дочь Алексея Морева вся в него. По крайней мере, очень маловероятно, что действительно была вина Светланы в каком-то важном деле, а если и была, то неумышленная.

– Но это одно направление наших с тобой розысков, – продолжал Гуров, стараясь говорить так, чтобы поддерживать у Пети чувство важности их расследования и собственной значимости. – Второе направление – это изучение ее контактов. Ты не знаешь, с кем она дружит или дружила, и постараешься это выяснить через тех, с кем она была хоть в какой-то мере близка или откровенна. Но у нас есть еще ее телефон. Мне прислали через Москву распечатки звонков, как состоявшихся, так и пропущенных. Одновременно отрабатывать всех у нас не хватит сил, поэтому будем работать методично, но быстро.

– Казарина? – спросил Дубов.

– Совершенно верно. С ее телефона были частые звонки на телефон Светланы, а потом Светлана перестала брать трубку. И это началось, когда на нее стали давить и травить ее. Это выяснишь ты, ненавязчиво в разговорах и между делом. Как – я тебя научил. Но есть у нас еще несколько контактов из телефона, с которыми надо разобраться, понять, в каких они отношениях с Моревой и имеется ли связь с трагедией. Начнем вот с этого телефона: Марина Валентиновна Полторашевская. Зарегистрирована в Пензе, и номер сотового оператора тоже пензенский.

– А кто она и чем нам интересна? – спросил Дубов. – Она тоже звонила Светлане Алексеевне?

– Да, около трех десятков звонков в течение почти двух с половиной месяцев, а потом как отрезало. «Отрезало», кстати, как раз в то время, когда у Светланы начались проблемы на службе.

– Другой город, уже настораживает, – согласился Петя.

– Давай-ка попробуем узнать об этой женщине побольше, – предложил Лев. – Фамилия редкая. При имеющемся сочетании имени и отчества, думаю, у нас вариантов в соседнем областном центре будет немного.

– Через социальные сети? – догадался Дубов и полез в карман за смартфоном.

Гуров с удовольствием смотрел на парня. Молодец, на лету схватывает. Как говорит Крячко: «Двадцать первый век на дворе». Сейчас помощь можно получить из самых неожиданных источников, не то что в прошлом веке, когда он начинал работать в МУРе. Большое дело – социальные сети, Интернет, мобильная связь.

– Смотрите, – многозначительно поднял указательный палец Дубов, продолжая смотреть на экран смартфона. – Зарегистрированных в «Одноклассниках» Полторашевских женского пола, проживающих в Пензе, всего одна! Вот так! Ларчик просто открывался! Стоп, Лев Иванович, давайте-ка я проверю еще в «ВКонтакте», в «Инстаграме» и…

Гуров не мешал. Хорошо, что Петя в этих делах как рыба в воде. Он посмотрел на часы. Без двадцати одиннадцать. Еще двадцать минут до закрытия летнего кафе. Вон девушки уже и кофемашину выключили, стойку протирают. Нельзя Дубова вести в гостиницу, там за ним могут наблюдать, ведомственное учреждение, черт его знает, какой там надзор. Может, они тут на командированных компромат собирают. А он не просто командированный, он – проверяющий, на него найти возможность давить, чтобы нарушения скрыть, – святое дело. А если кто-то уже понял, что его заинтересовала судьба Светланы Моревой, и хочет скрыть все, что с ней на самом деле произошло, тогда следить будут очень плотно. Ведь до сих пор никаких сведений не поступало, что гражданка Морева Светлана Алексеевна пыталась покончить с собой на кладбище на могиле своего отца. А Дубов – единственный помощник, причем самый удобный. Он не в штате управления, у него больше возможности, потому что он вне подозрений. Пока. И этот его статус надо сохранить подольше.

– Ну что?

– Да супер просто, Лев Иванович! – заулыбался курсант. – Она и в «ВКонтакте» есть, и в «Одноклассниках». И вообще, она с такой фамилией одна. А еще у нее есть свой бизнес и… телефон. – И он медленно продиктовал полковнику номер.

– Ты что завис-то? – рассмеялся Гуров. – Давай читай, что там есть из личных данных, какие темы в постах, что о ней еще можно почерпнуть?

– Простите, но нам нужно уже закрываться. – Подошедшая официантка смотрела вежливо и даже как-то умоляюще.

– Это вы нас извините, засиделись у вас. – Лев поднялся и махнул рукой Дубову.

Они отошли подальше от кафе в безлюдную часть набережной, и он еще раз посмотрел на часы.

– Запоминай, напарник! Ты со мной знаком, потому что я тебя позвал один раз передвинуть в кабинете сейф. Ты только вежливо здороваешься со мной при встрече. Без предварительной договоренности не встречаемся. И помни, что за тобой может быть установлено наблюдение. Мы не знаем, во что вляпалась твоя Светлана Алексеевна, поэтому надо быть предельно осторожными.

– И мы не знаем, кому можно верить, а кому нет, – понял мысль Гурова Дубов.

– Да, номер моего телефона запомни и каждый раз стирай его из списка входящих после моего звонка. Жди, я позвоню тебе и скажу, где и как встретимся. Ты за это время узнай максимум о Марине Полторашевской.

Дубов позвонил в половине восьмого утра. Видимо, парню очень не терпелось поделиться информацией. А еще Гуров подумал, что курсанту нравится оперативная работа. Он ведь не спать лег, а занялся выяснением всего про абонента Светланы из Пензы. Хотя, может, дело не в оперативной работе, а в горячем желании помочь девушке, которую он любит и которая сейчас лежит в коме.

Итак, Полторашевская Марина Валентиновна, предприниматель. Сейчас это принято называть «бизнес-леди». Ее фирма «Пегас» занимается продажами. Гурова сначала удивило, что Петя не назвал фирму просто торговой, но потом он понял, что это работа профессиональных посредников, а точнее, помощников. Надо тебе, скажем, продать в Саратовской, или Астраханской области, или в какой-нибудь другой запчасти для тракторов определенной марки. Ты обращаешься в «Пегас», и профессиональные «продажники» находят тебе потенциальных клиентов. Если ты ищешь оптовых покупателей, то тебе подыскивают и предоставляют список торгующих организаций и ремонтников, кто обычно покупает такие запчасти оптом для реализации. Если тебя интересуют небольшие продажи, мелкий опт, тогда тебе подыскивают конечных покупателей в виде хозяйств или других организаций, в которых непосредственно эксплуатируются тракторы нужной тебе модификации.

Очень удобно, интересное решение проблемы в виде помощи как покупателям, так и продавцам, но, как говорится в одной народной поговорке, «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Где бизнес и система продаж, а где обычный дознаватель из районного УВД. Да еще и из соседней области. Что могла Морева попытаться продать через фирму «Пегас»? Или купить? Ага, оптом! Светлана бизнес затеяла начать и за это ее уволили из органов? Бред полный!

Машину помог найти Дубов. Он знал, какие таксопарки оказывают услуги по междугородним перевозкам. Всего-то между городами каких-то триста с небольшим километров. Гуров предпочел бы сам сесть за руль, но выбора у него не было, как, собственно, не было у него и машины. Хотя и в том был свой плюс. Останови его, когда он будет ехать за рулем на трассе, патруль ДПС, и сразу станет известно, что проверяющий ездил в соседнюю область.

Дорога оказалась вполне приличной, и молодой водитель довез клиента до Пензы за четыре часа. Всю дорогу сыщик изображал спящего, чтобы водитель не отвлекал его разговорами от мыслей. Нужно было продумать свою роль до конца и не ошибиться. Кто знает, что ему удастся выяснить и как вести себя при этом. Интуиция и огромный опыт подсказывали, что ситуация до предела проста. Но проверять версию принадлежности пензенского контакта Моревой к ее проблемам необходимо.

– Вот здесь меня высади, – показал Лев рукой на сквер около оперного театра. – Ну, все, отдыхай и жди моего звонка. Встречаемся или здесь, или по другому адресу, который я тебе по телефону назову.

– Нет проблем, – улыбнулся парень.

Ну что, начнем? Гуров пошел по аллее сквера с телефоном в руке, выбирая пустую лавку. Вчера вечером он созвонился с Полторашевской и договорился о встрече. Сыщику пришлось проявить весь свой опыт и артистизм, чтобы пока не выдать своих истинных целей предстоящей встречи. Он сказал, что хочет предложить Марине Валентиновне участие в одном рекламном проекте, обещая, что вложения будут самыми минимальными, а эффект по продвижению фирмы Полторашевской значительным. Ему удалось ограничиться этими фразами и закончить разговор. Женщина согласилась на встречу, но чувствовалось, что она сделала это не очень охотно. Хотя Лев ей и сказал, что не является организатором проекта, а только помогает в его реализации, но сомнения у Марины Валентиновны явно остались. Естественно, его вот тоже сложно обмануть, выдавая себя за сотрудника полиции, если и дня в полиции не работал.

Марина ждала его в кафе «Кофе, шоколад». Гуров видел фотографию Полторашевской, но узнал ее не сразу. Наверное, потому, что внимание привлекли глаза Марины, а не черты ее лица. Большие, выразительные глаза молодой умной женщины. Да, приятные ямочки на щеках, пухлые чувственные губы, но это все было какое-то слишком внешнее. Глаза выдавали в этой женщине многое. И то, что Дубов еще вчера рассказывал о бизнес-леди из Пензы, почерпнув сведения из сетей, сейчас выглядело очень ярко и убедительно. Да, Полторашевская человек решительный, энергичный, она согласится на любой интересный проект, но никогда не кинется в авантюру. Для нее важна стабильность, а не призрачные замки. Она привыкла просчитывать свои шаги, но ей свойственна и романтичность.

А еще Гурова поразили руки этой женщины. Вся работа сыщика – это прежде всего работа с людьми. Чтобы безошибочно понимать без слов стоящего или сидящего перед тобой человека, нужно быть хорошим физиономистом. Нужно уметь соотносить, например, умение человека одеваться не только с его финансовыми возможностями, но и с его внутренним вкусом, его характером, наклонностями, воспитанием, той средой, в которой он вращается. Гуров мог многое сказать по лицу, по манере держаться, одеваться, говорить, даже по походке. А еще он видел за свою жизнь очень много рук. Да, вот так вот, сидя напротив человека, он смотрел на его руки и сравнивал то, что знал о собеседнике, с его руками. Ведь часто руки живут не отдельной своей жизнью, они повторяют внутреннее состояние человека, образ его жизни.

Гуров видел нервные руки истеричных девиц с тонкими ухоженными пальчиками и обломанными, торопливо опиленными ноготочками. Видел сильные руки уверенных в себе мужчин, пальцы которых нетерпеливо барабанили по крышке стола. Видел стиснутые пальцы, мечущиеся пальцы, или пальцы, теребящие носовой платок, авторучку, салфетку, кофейную чашку. И всегда ему это говорило о многом. У Полторашевской были руки замужней любящей женщины. Именно «любящей»! А ведь ей нельзя врать, подумал Лев и с огорчением вздохнул.

– Так я слушаю вас, Лев Иванович! – Марина смотрела на своего нового знакомого немного удивленно и в то же время ободряюще. – В чем ваше предложение?

– Я прошу вас простить меня, Марина Валентиновна, – решился Гуров и, вытащив из кармана служебное удостоверение, положил его раскрытым перед женщиной. – Я не сказал вам по телефону всей правды, потому что не хотел вас пугать раньше времени, а мне было очень важно увидеться с вами и поговорить. Поверьте, это не игра в шпионов и детективов, все действительно серьезно, и вы мне можете помочь.

Лев говорил, глядя женщине в глаза, и радовался, что начал разговор именно так, а не стал разыгрывать из себя бизнесмена. Он не ошибся в человеке, и это было приятно.

– Господи, да вы меня уже напугали! – Глаза Полторашевской стали еще больше, хотя особого страха Гуров в них не увидел. – Что случилось? У меня какие-то проблемы? Или у кого-то из моих партнеров?

– Мы так сильно запутаемся, если начнем говорить оба сразу, – улыбнулся Лев. – Давайте, я сначала вам задам несколько вопросов, а потом отвечу на ваши. Хорошо? Скажите, вы знакомы со Светланой Моревой?

– Светка? Что с ней? – Марина даже приподнялась из кресла и всем телом подалась вперед. Теперь в ее глазах появилась неподдельная тревога.

– Я очень вас прошу, ответьте сначала на мой вопрос, – настойчиво проговорил Лев.

– Это моя одноклассница. Точнее, мы учились вместе только в младших классах, а потом Света переехала с семьей в другой город. Мы были подружками в детстве, нас многое связывало, мы были с ней очень похожи. А потом взрослая жизнь, как-то потерялись. И так же случайно нашлись. Точнее, я разыскала Светлану, когда мы собирали встречу выпускников. Но она была какая-то странная, я даже подумала, что она мне не рада, все забыла. Если честно, то я немного обиделась. – Голос Марины вдруг сорвался, и она в порыве волнения едва не схватила Гурова за руку. – Да скажите же, в конце концов, что с Моревой!

– Сейчас все уже хорошо, не беспокойтесь. – Лев попытался говорить спокойно, уверенно. – Вы правильно поняли, со Светланой Моревой не все было в полном порядке, и она с вами себя вела так по другой причине. Эту причину и я пытаюсь выяснить, причину, которая заставила вашу школьную подругу попытаться покончить с собой.

– Господи… да что же с ней? – прижала ладонь к губам Полторашевская.

– Не знаю, – покачал головой Лев. – Это я и пытаюсь выяснить. Вот даже к вам приехал из Усть-Владимирова. В ее телефоне был ваш номер, вы ей звонили очень часто, а потом перестали. Я решил, что вы что-то знаете, в курсе ее проблем. Света вам что-то говорила, жаловалась?

Полторашевская только мотнула головой, а в ее глазах мелькнула влага. Женщина опустила лицо, порылась в сумочке в писках салфетки. Наконец она заговорила:

– Она мне так и не сказала ничего. Сначала мне показалось, что Светлана была мне рада. А потом как-то тон нашего общения становился все более отстраненным. Я решила, что ей не до меня, не до одноклассников. Она ведь так и не приехала на встречу.

– И вы не имеете представления, что с ней происходило?

– Я думала, что из-за отца, но он погиб лет восемь назад. Нет, я так и не поняла причины.

– Скажите, Марина, а какой была ваша подруга? – неожиданно спросил Гуров.

– Какой… – грустно повторила его вопрос женщина. – Между Светланой-школьницей и Светланой нынешней очень большая разница. Это два разных человека. Что-то ее сильно изменило. До неузнаваемости. Она стала чужая. Были моменты, когда я думала, что ошиблась и со мной разговаривает совсем другой человек – однофамилица. Глупости, конечно, это была все та же Светка Морева, она ведь помнила все, но она… стала другой. Другое стало важным в ее жизни. А в школе Света была заводной, энергичной, неунывающей. Она не терпела никакого насилия над своей личностью. И учителя понимали это, никогда не давили на нее, ее стимулировали к учебе и внеклассным мероприятиям, иначе с ней было не справиться. И одноклассники быстро понимали, что требовать от Светки ничего нельзя. Она сама должна была согласиться, захотеть сделать это. Она загоралась быстро, если это ей нравилось, и заводила других. Около нее всегда было шумно, а я была ее лучшей подругой. Не знаю почему, давно это было. Целую жизнь назад, как я теперь понимаю.

– Целую жизнь, это вы точно сказали, – вздохнул Гуров. – Светлана Морева сейчас в коме. Если она выживет, это будет для нее новая жизнь.

– Жутко как! Скажите, Лев Иванович, я могу что-то для нее сделать?

– У нее есть все, что нужно для выздоровления. Сделать вы можете для меня – помочь разобраться во всем. Алексей Морев был моим коллегой, он погиб на боевом посту. И мой долг – расследовать все, что привело его дочь к такому страшному решению. Пожалуйста, если вы вспомните еще что-то, какую-то мелочь, незначительные подробности, вы мне сразу позвоните, сообщите по электронной почте, эсэмэску пришлите. Любым способом сообщите! Я не знаю, что может помочь, но знаю, что в этом деле важно все.

– Хорошо, я обязательно вам сообщу, – заверила Полторашевская.

– Может, кто-то из ваших одноклассников что-то знает, может, она еще с кем-то общалась. Вам проще с ними поговорить, выяснить это. Вокруг все до идиотизма просто, ее просто любимый мужчина бросил, а мы нагородили себе философские причины.

– Может, и так, – кивнула Марина Валентиновна, внимательно глядя в глаза сыщику. – Был момент, мне показалось, что Светлану как будто передернуло от одного упоминания о мужчинах. Может, правда на личном фронте у нее что-то случилось?

– Ну-ка, подробнее!

– Это была просто шутка, точнее, попытка свести все к шутке, очень уж напряженный разговор был у нас. Как-то в телефонном разговоре я сказала ей, что пусть она приезжает, отвлечется от своих следственных дел, посмотрит на нормальных мужиков, а не на уголовников. Многие в нее были влюблены еще со школы. А она так странно отреагировала.

– Как?

– Как будто ее передернуло, с отвращением каким-то. Мне так показалось. Кстати, мне кажется, что это как раз и был наш последний разговор. Она то трубку не брала, то номер был недоступен. Я и перестала набирать ее. А оно вон как…

Когда Гуров вернулся в Усть-Владимиров, на электронной почте его уже ждало сообщение от Крячко. Приняв в своем номере душ, Лев прямо в полотенце уселся за стол и открыл ноутбук. Его ждала справка о личности абонента Базанова, звонившего Моревой. Его звонки прекратились тоже около двух месяцев назад. Судя по распечатке от сотового оператора, Базанов сначала звонил Моревой редко, потом очень часто, затем Морева перестала отвечать на его звонки, а он перестал ее набирать. Совпадение?

Итак, Гуров стал читать. Базанов Вячеслав Павлович… Дальше шел адрес регистрации в Самаре, отсутствие судимости, место работы – индивидуальный предприниматель. Что, опять предприниматель? Как и Полторашевская? И опять одноклассник? Нет, оказывается, школу Базанов окончил в Самаре, да и был он почти на десять лет старше Светланы. Негусто. Ну что же, надо разрабатывать теперь и этого Базанова. Неужели никто ничего не знает о случившемся с Моревой? Вряд ли самарский житель что-то прояснит, но отрабатывать надо все версии. Таковы законы сыска.

Надев чистую форменную рубашку, которую ему принесла прачка гостиницы, Гуров не в самом лучшем расположении духа отправился в управление. Помощи от курсанта было маловато, хотя именно на него Лев и делал основной расчет, который мало оправдывался. Не хватало парню опыта, оперативной разворотливости. Если бы здесь был Крячко, они бы дня за три разворошили это дело и приперли к стенке того, кого следовало. Или поняли бы, что припереть некого, что случилось со Светланой совсем иное, личное, частное, в котором некого винить. Грустно, но все было бы ясно.

– Как успехи, стажер? – спросил Лев по телефону, когда Дубов наконец ответил ему. – Можешь говорить?

– Да, я как раз на улицу вышел, не стал в здании вам отвечать. Успешно съездили? Что она вам рассказала?

– «Пустышка», ложный след, Петя. Они одноклассницы. Эта женщина организовывала в их родном городе встречу выпускников и пыталась вытянуть Светлану на эту встречу. А у Светланы, как мы с тобой поняли, именно в этот момент начались проблемы. На этом их общение и закончилось. Но есть один момент, который меня настораживает. Полторашевской показалось, что какой-то особой была реакция Моревой на ее слова о мужчинах. Не исключено, что все произошло из-за какого-то мужчины. Я имею в виду неприятности Светланы. Кажется, все и правда произошло из-за несчастной любви, и нет за этой ее попыткой суицида никакого криминала.

– Мне так не кажется, – возразил Дубов. – Не было у нее любовника. Я бы знал… В смысле, заметил бы. Там что-то другое.

– Ладно, посмотрим, – вздохнул Лев. – Я звонил, у Светланы пока без изменений, состояние стабильное, так что держись, стажер. Займемся мы с тобой разработкой еще одного абонента, того, что звонил Светлане из Самары на мобильный, а потом перестал звонить. Причем она с ним первое время общалась. Время начала ее проблем как раз совпадает с тем временем, когда она перестала ему отвечать, а он перестал звонить.

– Опять такие же совпадения? Может, просто знакомый? Все-таки другой город, какие у них могут быть отношения? Данные на него у вас какие-то есть? Может, я теперь съезжу в командировку, покручусь, попробую разработать объект?

– А как ты отсюда вырвешься, кто тебя отпустит? Не мне же отмазывать тебя у начальства. Нет, придется каким-то другим способом этого Базанова изучать.

– Базанова? – переспросил курсант.

– Да, а что? Знакомая фамилия? Базанов Вячеслав Павлович.

– Не знаю, может, просто похожа на чью-то. Или распространенная.

– Ну, все, закругляемся, а то я уже к управлению подхожу, – заторопился Гуров. – Давай поактивнее здесь на месте. Неужели никто так и не проболтался, никто так ничего и не говорит, не шепчется по кабинетам о судьбе Моревой? Травили, тиранили девчонку, а теперь тишина. И еще, покрутись в районе кладбища, постарайся узнать, кто там участковые, к какому отделу территориально относится кладбище. Я никак не могу найти капитана, выезжавшего на место происшествия и забравшего пистолет, из которого стрелялась Светлана. Пистолет, кстати, тоже нас кое-куда может вывести.

День прошел спокойно, Гуров разбирался с предоставленными документами, отчетами. Уже ближе к вечеру ему позвонил Дубов.

– Лев Иванович… – Голос курсанта звучал так, будто он прикрывал трубку рукой. – Надо увидеться. Я узнал, из какого участкового пункта могли присылать сотрудника на кладбище.

– Хорошо, давай в восемь вечера у ворот Березовского кладбища. Только внутри, а не снаружи!

– Да, я понял!

Когда Гуров пришел на условленное место, то еле сдержал смешок. Дубов преобразился. Черные джинсы, черные ботинки и черная толстовка с капюшоном, натянутым на голову. Узнать в этой мрачной фигуре Петю было несложно, тем более что он заметно выделялся на фоне кустов сирени, пугая старушек. Мальчишка еще, подумал Лев о курсанте. Для него все в жизни еще имеет элемент игры. В принципе в этом нет ничего плохого, только добавляет определенного азарта в работе. Беда в том, что в один прекрасный момент он может понять, что жизнь – совсем не игра. Понять, осознать это и разочароваться. Иногда это бывает трагедией, часто это ломает людям профессиональную карьеру. А еще чаще выбивает людей из колеи надолго, лишает работоспособности.

– Иди за мной, «шпион», – тихо велел Лев, проходя мимо Дубова.

На улице начало темнеть, когда они вышли через другие ворота с территории кладбища. Дубов помялся, а потом предложил:

– Лев Иванович, вы, наверное, не ужинали. Да и я не успел, может, забежим в одно место?

– В кафе, что ли? – недовольно спросил Гуров, которому совсем не хотелось торчать вместе с Дубовым в людных местах. Их мог увидеть кто-то из Управления внутренних дел.

– Нет, не в кафе, – засмеялся курсант. – Понимаете, у меня бабушка в больницу загремела, а у нее дома кот. Я его хожу кормить два раза в день. Утром перед работой и вечером.

– «Загремела»! – передразнил парня сыщик. – Давно не слышал таких интеллигентных высказываний о пожилом человеке. Пошли, если это недалеко.

Недалеко оказалось двадцатиминутной поездкой на такси почти на край города. Старый двухэтажный дом с уютным двором и цветущими палисадниками напомнил Гурову о его детстве. Сейчас в темноте двора, который только отдельными участками освещался светом окон, пахло петуньями, где-то совсем рядом, видимо у кого-то на руках, мурлыкала кошка. Петя, торопливо вытаскивая из кармана ключи, остановился перед дверью квартиры на первом этаже.

И только когда они вошли и Дубов включил свет, доставая с полочки тапки себе и гостю, когда откуда-то из комнаты к ним под ноги кинулся рыжий большой кот и принялся тереться об ноги, Лев обратил внимание на лицо парня. Да, жалко, что все так получилось, подумал он. Парень-то хороший, добрый, с нормальными человеческими потребностями. Не по принуждению или повинной необходимости сюда ездит, а с удовольствием. И кота кормить, и цветы, наверное, поливать. Да и с бабушкой у него хорошие отношения. Не случись беды со Светланой Моревой, так бы, глядишь, и рассмотрела бы она своего стажера, может, и получились бы у них отношения, семья.

– Мойте руки, Лев Иванович, – раздался с кухни голос Дубова. – Тут еда есть, я ведь завтракаю здесь, чтобы не опоздать на службу. Вам с пюре две котлеты или три? Чай будете или компот? Бабушка у меня вкусный компот варит. Малиновый. Ах ты, зараза!

– В смысле? – удивился восклицанию Гуров.

– Это я Ваське, – огорченно отозвался курсант. – Под ноги лезет, я ему мимо тарелки уронил… теперь подтирать надо… Вы идите на кухню, я быстро!

Компот был действительно замечательный. Не холодный, а именно охлажденный до такой степени, что им приятно было запивать горячее картофельное пюре и подрумяненные котлеты. Они с аппетитом ели, а Гуров успевал осматриваться по сторонам. Чисто, очень аккуратно и, по-старинному, везде салфеточки – на телевизоре, на комоде, на журнальном столике.

– Так что ты про участковый пункт узнал? – спросил он, с удовольствием доедая ужин.

– Участковый пункт на углу Бирюзовой и Волжской. Возле парка. Территория городского кладбища относится к ним. Я на схеме видел своими глазами, не нужно было даже спрашивать ни у кого. Их там четверо. Старший участковый майор Гришанин, капитан Лозовский, капитан Мирошин и лейтенант Савченко.

– Два капитана? – вздохнул Лев. – Значит, придется визуально устанавливать того, кто приезжал в тот день на место происшествия.

– Сегодня время приема граждан, – с набитым ртом буркнул курсант. – У Лозовского с шестнадцати до двадцати, у Мирошина с восемнадцати до двадцати двух. Они оба будут в помещении участкового пункта. По крайней мере, так у них в расписании написано.

– Сейчас у нас без пяти девять, – глянув на наручные часы, сказал Гуров. – Лозовский у нас уже закончил прием граждан. Ладно, успеем хотя бы захватить на месте Мирошина. Все равно будет понятно, кто из них двоих тогда приезжал на кладбище и забрал пистолет, из которого стрелялась Светлана. А вообще, надо было раньше сказать о расписании, могли бы потерпеть с ужином. Ты бы Ваську покормил на пару часов попозже, не помер бы рыжий.

– Я забыл, если честно, – потупился Дубов. – Но если хотите, я вам завтра их всех на смартфон сфотографирую. Посмотрите.

– Не надо такого риска. Не хватало еще, чтобы кто-то тебя заподозрил.

– Послушайте, Лев Иванович! – Рука Дубова замерла со стаканом компота возле рта. – А пуля? Где пуля из пистолета, из которого Светлана Алексеевна стрелялась? Ведь оружие надо идентифицировать. Вы говорили, что номер на нем был спилен.

– Молодец! – похвалил Гуров. – Правда, спохватился поздновато. Про пулю ты должен был сразу сообразить, как только узнал о попытке самоубийства. Пуля у меня. Мне ее Сергей Сергеевич Полынов отдал. Он же операцию делал, вот и сохранил, хотя никаких указаний ни от кого не получал. По собственной инициативе сохранил.

– Но кто-то же должен был в полицию звонить, когда на «Скорой» доставили женщину с огнестрельным ранением?

– «Скорая» и сообщила. Поэтому участкового и прислали. Но вот только в журнале сообщений в дежурной части никакого упоминания об этом нет. Позвонил диспетчер дежурному в управление, те позвонили в участковый пункт по территориальной принадлежности. Выехал участковый, а дальше, что называется, все спустили на тормозах. И никто ничего делать по этому происшествию не хотел и не собирался. Вот так-то, курсант!

Лев допил компот и со стуком решительно поставил на стол стакан, намереваясь закончить ужин и отправляться в участковый пункт, чтобы под любым предлогом умудриться взглянуть на Лозовского и Мирошина. Но тут ему вспомнилась реакция Дубова на сообщение о самарском контакте в телефоне Моревой.

– Слушай, Петя, ты говорил, что тебе фамилия этого Базанова из Самары показалась знакомой. Ты ничего не припомнил интересного или важного?

– Вы знаете, голову сломал, – смущенно почесал затылок Дубов. – Что-то крутится такое, а вспомнить не могу. А фотографии у вас нет?

– Есть и фотография.

Гуров достал из кармана свой смартфон, вошел в электронную почту и стал перебирать сообщения от Крячко. Нашел нужное, где были прикреплены файлы с фотографиями, и открыл. Петя взял из рук сыщика смартфон, посмотрел на экран и замер. Гуров не мешал вспоминать, чувствуя, что в голове Дубова уже проясняется. Курсант что-то вспомнил.

– Лев Иванович, – положил телефон на стол Дубов и хмуро посмотрел на Гурова. – Знаете, а ведь этот человек, который на фотографии, кажется, проходил у нас в управлении в разработке у ребят из уголовного розыска.

– Что? – удивленно уставился на курсанта Лев. – Ну-ка, давай со всеми подробностями!

– Боюсь, что подробностей у меня будет маловато. Он у нас в «обезьяннике» сидел. Я еще на улицу бегал, понятых приглашал, чтобы составить опись изъятых у него вещей. А привезли его, как я понял, потому что у него в машине наркотики нашли. Ну, вроде бы пакетик.

– И когда это было?

– Ну, пару месяцев назад, наверное. Если вы про хронологию, связанную с Моревой, то раньше, чем у нее начались проблемы. Я помню еще, как она что-то шутливое отпустила в мой адрес, когда я на улице перед управлением людей останавливал и приглашал побыть понятными в дежурной части. Да, она веселая еще тогда была. А где-то вскорости у нее все и началось…

– Так у Базанова в дежурной части при досмотре личных вещей наркотики нашли?

– Нет, наркотики нашли и с протоколом изъяли где-то на дороге, еще в городе, а потом уже при помещении его в камеру изъяли все личные вещи, все, что в карманах было, ну, вы же знаете, порядок такой!

– Странно, Петя, – задумчиво пробормотал Лев. – Я все материалы по наркотикам за этот год просмотрел, и там не было никакого Базанова. И лица такого не было, там все дела как минимум с ксерокопиями паспортов подозреваемых.

Глава 4

Отказаться Гуров не мог. Это было бы не только подозрительно, это выглядело бы и откровенным неуважением к местному руководству. Конечно, если бы его, полковника из центрального аппарата МВД, приехавшего в местное управление в командировку, на день рождения пригласил какой-то лейтенант, то отказаться было можно и даже нужно. Но подполковник Семанов – заместитель начальника управления по оперативной работе, а это совсем другая ситуация.

Правда, надо отдать должное подполковнику – никаких ресторанов, шумного застолья. Только фуршет в кабинете, на который пришли руководители подразделений. Шампанское, хороший коньяк, нарезка из супермаркета, поздравления коллег. Гурову пришлось произносить свою речь сразу после поздравления начальника управления. Лев ограничился общими фразами, поскольку оперировать заслугами подполковника не мог за неимением информации об этих заслугах, это были в основном пожелания. Удобная форма поздравлений – если ничего хорошего о виновнике торжества сказать не можешь, желай ему всего, что в голову приходит, или того, чего тебе хотелось бы в нем видеть.

Собственно, многие на этом фуршете отделывались дежурными фразами. Лев стоял с бокалом шампанского в руке и слушал сотрудников. Все происходящее навело его на интересные выводы. Семанова в управлении не любили, это точно. Красивые и правильные слова говорили, поздравляя подполковника, все, но искренности, конкретики в этих поздравлениях не было. Не было дружеского тепла, а ведь служба в полиции – не самая простая работа. Здесь дружеское плечо, здесь полицейское братство, взаимопомощь, просто моральная поддержка, но Гуров сейчас этого не чувствовал. По роду своей службы Лев много ездил по стране, много провел проверок подразделений уголовного розыска, во многих подразделениях работал во время сложных событий или серьезных преступлений федерального уровня, когда они с Крячко выезжали для оказания помощи местным органам. Сплоченность в коллективе видна всегда и сразу. И по отношению подчиненных к своему начальнику тоже многое видно почти сразу. А здесь, за эти дни работы, да еще вот на этом фуршете у Семанова, он увидел, что коллектив не в самом лучшем состоянии. Каждый сам за себя, почти вражда между подразделениями, когда каждый пытается подставить другого и защитить себя, любимого. Даже в одном подразделении и то каждый сам за себя. Нет коллектива, это было очевидно. Зато есть определенные группировки. И видеть это было неприятно. Ведь некоторые паразитируют именно на таком положении дел в коллективе. Можно не работать, можно скрывать заявления, не регистрировать, можно не работать по определенным делам.

Вчера вечером они с Дубовым покрутились возле участкового пункта на Бирюзовой. Гуров узнал в участковом Мирошине того самого капитана, который приезжал на место происшествия. И сейчас сыщик присматривался к майору Гришанину, который был начальником этого участкового. Что собой представляет этот человек, знает он о том, что дела по суициду Моревой нет в природе, или все делается с его ведома? Точнее, «не делается». По внешности и поведению человека многое о нем можно узнать или предположить. Для этого нужно знание психологии и большой жизненный опыт. И то и другое у Гурова было, и мнение о майоре у него складывалось совсем не лестное. Стараясь быть объективным и раньше времени не наклеивать на человека ярлыков, Лев присматривался к старшим офицерам в кабинете, когда приоткрылась дверь и в дверном проеме появилась голова капитана Мирошина. Он, видимо, хотел сделать какой-то знак или вызвать Гришанина в коридор, но тут увидел Гурова в форме, с полковничьими погонами на плечах и сразу исчез. Гуров озабоченно прикусил губу. Вот ведь незадача! Узнал он его, точно узнал и испугался! Или он сейчас будет звонить майору, или кинется к себе в кабинет доставать из сейфа левый незарегистрированный ствол, из которого стрелялась Светлана, чтобы выбросить оружие, а этого допустить нельзя. Нет, не будет он майору звонить, у майора трубка выключена, догадался Лев, иначе капитан не стал бы заглядывать в кабинет, а набрал бы своего начальника по мобильному телефону.

– Я извиняюсь, мне нужно позвонить, – улыбнулся Лев, дружески сжав рукой локоть именинника. – Вы продолжайте, не отвлекайтесь на меня.

Выйдя из кабинета в коридор, он быстро направился к выходу, набирая на ходу номер Дубова. Курсант отозвался быстро, но говорить прямо было опасно: вокруг сотрудники управления, то и дело кто-то выходил из кабинетов, встречался в коридоре. И надо было торопиться, потому что впереди возле лестницы мелькнула спина Мирошина.

– Бросай все и быстро туда, где мы с тобой вечером были, понимаешь? Не могу говорить…

– Участковый пункт? – тут же догадался Дубов.

– Да! И жди меня, ничего не предпринимай, просто смотри за ним.

– Понял, за тем, кого вы узнали? Буду следить!

«Черт, что я творю, – со злостью подумал Лев. – Я же парня подставлю! Но иного выхода нет, мне нужен помощник. Дубова я в обиду не дам. Не сожрете вы его! Не позволю! Все закончится, и я ему такое письмо от министерства устрою за подписью Орлова, что никто в его академии рта не откроет против парня. А потом распределение ему устрою в Москву. Если ему надо будет, конечно».

Остановив первую попавшуюся машину, Гуров назвал адрес. Он не имел представления, на чем уехал Мирошин. Но служебного «уазика» участкового возле управления не было. Сейчас Лев действовал скорее интуитивно, чем имея четкий план действий. Самое важное – перехватить Мирошина. Он испугался, а значит, будет горячиться, торопиться. И в первую очередь постарается избавиться от пистолета.

«Уазик» стоял возле участкового пункта. Гуров, расплатившись с водителем, подошел к машине и положил руку на капот. Тот был горячим – значит, на «уазике» только что ездили. Он поспешил к двери. Коридор, несколько стульев, на стенах плакаты воспитательного характера, график приема участковыми уполномоченными граждан. Третья дверь, там кабинет Мирошина. Подойдя к двери, отчетливо услышал, как внутри лязгнула дверь сейфа.

Он распахнул дверь и вошел. Глаза капитана снова стали круглыми от удивления, но только в них теперь была не растерянность, а холодная решимость. И Гуров тут же вспомнил расхожую фразу, что не надо загонять зверя в угол. А Мирошин был как раз в углу своего кабинета, позади зарешеченное окно, а выход ему загораживал московский полковник, которого капитан не так давно видел на кладбище и записывал в свидетели под другим именем. А еще в руке Мирошина был тот самый пистолет, который он забрал на месте происшествия. Только теперь не в полиэтиленовом пакетике.

– Далеко собрались? – стараясь не смотреть на пистолет, спросил Гуров. – Нарушаем, товарищ капитан, нарушаем правила осмотра места происшествия и сохранности следов преступления. И пистолетик вы не изъяли, как положено, протокол надо было на месте составить.

Что-то там, в голове капитана, происходило, Гуров не знал, что именно, но из всех вариантов дальнейшего развития событий выбрал самый простой. Участковый вдруг поднял пистолет, пальцем отвел курок и, наведя дуло на полковника, хмуро потребовал:

– Отойдите от двери в сторону!

Лев от досады стиснул зубы. Сейчас Мирошин под угрозой оружия заставит его отойти, а потом уедет и выбросит пистолет в таком месте, где его никто не найдет. А что потом? Лев будет всем говорить, что пистолет был, а он – что пистолета не было. И что в результате? Самое большое, чего можно добиться, это того, что его просто уволят, чтобы избежать развития скандала. Даже не так, он сам напишет рапорт. А еще его устроят на приличную работу на гражданке, а через год восстановят в полиции, если ему это будет надо.

– Я ведь выстрелю, мне терять нечего! – заявил Мирошин, и его рука дрогнула.

А ведь он паникует, понял Лев. Палец дернется, и он случайно выстрелит. Умышленно он этого не сделает, только случайно. Только этого не хватало!

– Спокойно, Мирошин, не делайте глупостей, – проговорил Гуров, лихорадочно соображая, а что еще могло заставить участкового так паниковать?

Он пятился, пропуская капитана к двери. Бросаться на него, выбить оружие? Можно попробовать. Преследовать на машине, объявить план «Перехват»? Полномочий у него для этого маловато. Дольше объяснять будешь, что произошло. Чего он так паникует? Глупо же! Лев уже собрался начать убеждать капитана, что ничего страшного не произошло, что не надо продолжать этот спектакль. Пошутили, и будет! Но тут за спиной Мирошина мелькнула человеческая фигура, и рука с пистолетом взлетела вверх. Гуров целую длинную секунду находился под дулом наведенного на него пистолета в момент борьбы. Каким чудом не произошло выстрела, он не понял, зато понял, что просто его время покидать этот мир еще не пришло. Повезло!

Дубов вцепился в руку участкового мертвой хваткой, второй рукой сжимая его горло сгибом локтя. Эта молчаливая борьба продолжалась несколько секунд, пока Лев не выдрал оружие из пальцев Мирошина и толчком ноги не захлопнул дверь. Дубов толкнул капитана на стул и прижался спиной к двери, тяжело дыша. Участковый затравленно бегал глазами по сторонам, приходя в себя и, видимо, оценивая свое положение. Лев же оценивал свое и вообще свою затею по расследованию причин попытки самоубийства Светланы Моревой и находил все это весьма плачевным. Тайную операцию он провалил, помощника засветил. Что теперь, ликвидировать свидетеля? Ох, зря Петя вмешался. Сказано же было – только наблюдать. Ничего не попишешь – молодость, неуемный энтузиазм!

– А теперь спокойно, внятно и без нервов, Александр Валерьевич, – заговорил он. – Давайте, расскажите с самого начала, почему вы не изъяли пистолет на кладбище как положено. Надеюсь, вы понимаете, что мой статус и мой ранг в иерархии МВД позволяют мне организовать ваше задержание с лишением вас свободы до окончания расследования. Один звонок в службу собственной безопасности, и маховик репрессий будет запущен. Вам это зачем? Итак, почему не был изъят пистолет?

– Возиться не хотел, – мрачно отозвался участковый.

– Как ваше начальство отнеслось к тому, что не проводится дознание по факту самоубийства женщины на вашей территории из неучтенного огнестрельного оружия?

– У него и спросите, – проворчал капитан.

– А вам не кажется, что со старшим по званию и представителем вышестоящей организации вам следовало бы разговаривать более вежливо? – напомнил Гуров, чуть повысив тон.

– Вы приехали и уехали, а мне здесь жить. И как я буду жить, если сдам своих? А?

– Вы большой оптимист, Мирошин, если полагаете, что после моего отъезда сможете спокойно жить. В следственном изоляторе не так уж спокойно. И в колонии, пусть и для бывших работников МВД, поспокойнее, чем в общей, но все же и там не сахар. И если вы еще лелеете какие-то надежды, то я вам напомню, что там, на Березовском кладбище, было как минимум четыре свидетеля того, что неизвестная женщина выстрелила себе в грудь из пистолета. И то, что вы, приехав на место происшествия, подобрали этот пистолет. Как вы полагаете, Мирошин, угроза оружием мне в этом кабинете вызовет какую-то реакцию у начальства в Москве? Я не про ваше, я про свое, которое головы вам всем тут отвернет и за этот пистолет с темным прошлым и со спиленным номером, и за его незарегистрированное хранение в служебном сейфе. Против вашего слова будет мое слово и слово вот этого курсанта, которого никак нельзя считать лицом заинтересованным.

– Пропади оно все пропадом! – простонал участковый, закрыв лицо руками.

– Возьмите себя в руки, – тихо, но грозно приказал Гуров и едва сдержал улыбку.

Его приказание звучало несколько комично, учитывая, что Мирошин и так сидел, обхватив свое лицо ладонями. Хотя тут надо было не смеяться, а придумывать, как выкручиваться в этой ситуации всем. В планы Льва не входило прямо сейчас начинать бурное расследование и делать важные заявления по поводу личного состава управления.

– Что вы от меня хотите? – прозвучал вопрос, полный безнадежности, и капитан поднял глаза на Гурова.

– Слушайте, Мирошин, вы в дерьме по самые уши! Хотите выбраться из этой ситуации и хотя бы сохранить немного порядочности? Садитесь и пишите рапорт.

– Какой? – обреченно спросил участковый.

– О том, как вы выехали на место происшествия на кладбище, но пострадавшую уже увезли, напишите, что записали данные граждан, которые были свидетелями случившегося, приведите их данные. Вы их сохранили, они в вашем блокноте?

– Да, наверное, – пожал участковый плечами. – А на чье имя писать рапорт?

– На имя начальника Главного управления уголовного розыска МВД Российской Федерации генерала Орлова. И еще напишите, что найденный на месте происшествия пистолет «ПМ» со спиленным заводским номером вы передали полковнику Гурову в присутствии курсанта Дубова.

Мирошин писал, а Гуров сидел напротив, рассматривал оружие, из которого стрелялась Светлана, и прикидывал возможные варианты развития событий. Скорее всего, Мирошин будет делать все, что он скажет. И будет молчать о случившемся сейчас в его кабинете. Ясно, что в этой ситуации виноват не один участковый. К ней приложили руку и его начальник майор Гришанин, и оперативный дежурный управления, чья смена работала в тот день. А вообще, возможность подобного рода ситуаций инициируется поведением руководства УВД района, вольным или невольным его попустительством. А что люди? Люди, если можно не работать, работать и не станут. Учитывая нагрузку на участковых, на оперативников, им каждое дело, которое удастся с себя перебросить, уже подарок и облегчение.

Когда Гуров с Дубовым вышли из участкового пункта, он спросил курсанта:

– А ты чего кинулся на него? Что за спектакль?

– Как? – опешил Петя от такой странной, на его взгляд, претензии. – Он же в вас целился, угрожал вам оружием?

– Он не стал бы стрелять, юноша, – усмехнулся Лев. – Он был в панике, он и без того трусоват, а здесь его почти с поличным взяли, пистолет этот на него навесили.

– Между прочим, чаще стреляют именно трусы, – с самым серьезным видом заявил Дубов. – Нам в академии так говорили на занятиях по специальной психологии. Расчетливый всегда ищет наиболее оптимальный выход из создавшейся ситуации, а трус и паникер всегда стремится уйти от нее, сжигая последние мосты, не думая о том, что один из этих мостов мог бы быть для него путем к спасению.

– Красиво сказано, – улыбнулся Лев. – И, в общем-то, правильно. Только ты забываешь, что иногда именно выстрел, убийство и есть в какой-то ситуации наиболее оптимальное решение. Например, Мирошин мог подумать, что моя смерть все спишет и от него подозрения отведет. Пистолет не зарегистрирован, свидетелей нет. А он ствол потом выкинет с моста в реку, и ищи его на глубине полутора десятков метров. Но теперь он будет вести себя смирно, он же в рапорте написал, что действовал по указке дежурного и своего непосредственного начальника.

– А если он все же трус? – задумчиво спросил Дубов.

Базанов, как можно было понять по его страницам в сетях, а уж тем более на его сайте, был архитектором. Дубов много выудил информации, посидев вечер перед компьютером. Вообще-то у Базанова было даже свое проектное бюро. Небольшое, но серьезное. Проекты он выполнял интересные, хотя, как показалось курсанту, не было у архитектора какой-то гибкости. Он не брался за любой заказ, он работал только с теми клиентами, которые заказывали архитектурные проекты в близком ему стиле. Интерьеры Базанов разрабатывал в основном в стилях лофт и конструктивизм, архитектура зданий у него носила следы минимализма, модного еще в 60-е годы прошлого века. Но Базанов применял характерные элементы этого стиля при проектировании небольших зданий весьма своеобразно.

Гуров, когда Петя прислал ему ссылки, с интересом смотрел на работы архитектора. Ему стало понятно, что Базанов делал в Усть-Владимирове. Он приезжал к заказчику. И, судя по всему, заказчики у него были не только в Самаре, но и в соседних областях. И архитектору приходилось часто выезжать в другие города. Посмотрев на часы, Лев решительно взялся за телефон.

– Вячеслав Павлович? Добрый вечер! Я не поздно вам звоню? Меня Лев Иванович зовут. Дело в том, что у нас в Усть-Владимирове видели ваши проекты. Мне очень понравился ваш подход к современному интерьеру. Что-то в этом роде я себе и представлял для загородного делового центра, с гостиничными номерами, конференц-залом, рестораном, рекреационным комплексом.

– Вы собираетесь строить за городом? – тут же заинтересовался Базанов.

– Да, есть такая идея. И мне кажется, что обычный архитектурный стиль здания на местности в том районе будет выглядеть как-то скучно. Не вписывается он в природный ландшафт. Скажите, вы не собираетесь в наши края? Заодно, может быть, и пообщались бы о моем проекте?

– Вообще-то я и так сейчас в Усть-Владимирове. Хотел завтра уезжать домой, но могу задержаться, если у вас действительно серьезное предложение.

– Серьезное, Вячеслав Павлович, – заверил Гуров вполне искренне. – Вы даже не представляете, насколько все серьезно.

Интересно, подумал Лев, когда они договорились с Базановым о встрече и он положил трубку. Врет этот архитектор или правда на свободе, разъезжает по своим делам, бизнесом занимается? Как минимум он должен был находиться под подпиской о невыезде. А если Базанов живет в другом городе, то, скорее всего, его бы задержали и поместили в изолятор временного содержания. Хотя если у него в Усть-Владимирове близкие родственники живут, так сказать, поручители, то могли и оставить на свободе. Виновен он в том, что хранил или распространял наркотики, или нет? Отпустили его или дело все же на Базанова заведено. Но Гуров специально искал и не нашел. А он видел все имеющиеся на этот момент оперативные дела и отказные. Дела Базанова среди них не было. И его фамилия нигде не звучала.

На следующее утро Лев ждал Базанова в условленном месте. Тот на темно-сером «БМВ» подобрал его возле театра, и они отправились за город. По дороге Лев продолжал разыгрывать роль заказчика. Сейчас ему было необязательно блистать познаниями в области архитектуры или дизайна интерьера. Вполне мог сработать и его определенный дилетантизм в этих вопросах. Это характерно для заказчика, который считает, что наличие у него больших денег сразу делает его экспертом практически во всех вопросах. Базанов слушал, поддерживал разговор, но особенно в специальные вопросы не углублялся, видимо, полагая, что сейчас что-то обсуждать рано, нужно как минимум увидеть предмет обсуждения. Гуров смотрел на интеллигентный профиль архитектора, на его тонкие черты лица, высокий чистый лоб и пытался представить, что же у него произошло с полицией, он на самом деле возит с собой наркотики или это всего лишь недоразумение?

Это место на берегу озера Гуров выбрал потому, что здесь уже велось строительство, но замерло оно на нулевом цикле. Строительную площадку было видно издалека, и подозрений у Базанова ситуация не должна была вызвать. А поговорить с ним Лев хотел в таком укромном месте, где имел бы стопроцентную гарантию безопасности от чужих глаз и ушей.

– Ну, тут нам придется общаться на пальцах, – покачал головой Базанов, останавливая машину на краю строительной площадки. – Вы бы хоть эскизный проект с собой захватили. На фундаменте много не нафантазируешь.

– Ну почему же, – возразил Лев, выходя из машины. – Просто надо знать, чем оперировать в разговоре, какими доводами и фактами.

– Не понял вас? – Базанов замер возле машины с ключами зажигания в руке, так и не закрыв дверь.

– Сейчас поймете! – кивнул Лев, протягивая ему свое раскрытое удостоверение. – Нам о многом предстоит с вами поговорить, Вячеслав Павлович.

– Что, опять? – почти со стоном спросил архитектор и сделал попытку сесть на сиденье, но Гуров положил руку на дверь машины.

– Не нервничайте, мы просто поговорим. Я вам буду задавать вопросы, а вы будете отвечать. Желательно честно, тогда наш разговор закончится для вас хорошо.

– Ничего себе! – возмутился Базанов, но в его голосе было больше страха, чем недовольства. – Вы мне что, угрожаете? Запугиваете? Что вам опять от меня надо?

Сбоку из-за деревьев с серьезным лицом вышел Дубов и, сложив на груди руки, стал смотреть на архитектора. Базанов сник и последовал за Гуровым, который неторопливо двинулся вдоль фундамента. В разговоре он напомнил архитектору недавнее задержание и изъятие пакетика героина. Тот, уныло шагая рядом с сыщиком, вдруг остановился как вкопанный и возмущенно уставился на полковника:

– Мне же сказали, что последствий не будет, что на этом все закончено? Чего вы от меня еще хотите? Сколько? Скажите раз и навсегда!

– Интересно… – протянул Лев и, тоже остановившись, повернулся лицом к Базанову. – Вот что, Вячеслав Павлович. Давайте-ка с самого начала и по порядку рассказывайте ту историю с задержанием и изъятием наркотиков.

– Та-ак… – Глаза архитектора недобро сузились. – Значит, вот вы как? Чувствую, терять мне больше нечего и вы от меня уже не отвяжетесь. Как волки вцепились мертвой хваткой. Раз предприниматель, значит, деньги есть. Давайте его доить до последнего, до капли, до копейки, чтобы в могилу вогнать.

– Кажется, понимаю, – кивнул Гуров. – Так вот, я вас привез сюда не для того, чтобы выколачивать из вас деньги или шантажировать, угрожать вам. Я вас сюда привез, Вячеслав Павлович, в целях вашей же безопасности, чтобы никто не узнал, что мы с вами встречались и разговаривали. Мне нужно знать, как с вами проделали эту штуку с наркотиками и задержанием и как вас отпустили при таких неопровержимых уликах и серьезных обвинениях.

– А вы не знаете? – зло усмехнулся Базанов.

– Я приехал сюда, чтобы узнать как! – оборвал его Гуров. – Я понимаю, что с вами обошлись подло и гнусно, но это не значит, что в каждом работнике полиции вы должны видеть негодяя. На ком-то государство все же держится. Давайте серьезно отнесемся к нашему разговору, я хочу убедиться, что вы невиновны, что вас подставили, чтобы заставить дать взятку за освобождение и прекращение дела. Если вы невиновны, мы продолжим работать.

– Да не виновен я! – почти закричал архитектор. – Не виновен!

– Ну, вот поэтому я вас сюда и привез, – снова остановил его Лев. – Эмоции – дело шумное. Рассказывайте спокойно, как все было.

И Базанов стал рассказывать, видимо, отчаявшись выбраться из этой ситуации раз и навсегда, надеясь хоть на какую-то помощь со стороны, хоть на крохи справедливости. Его машину, как он утверждал, сотрудники ГИБДД остановили в городе, когда он только въехал с самарской трассы. Базанову еще показалось, что на посту ДПС, расположенном на въезде в город, полицейские проводили его машину странными взглядами, но он не обратил на это особого внимания. Не остановили, и хорошо. И не важно, что он ничего не нарушал и чист перед законом. Просто если тебя останавливают сотрудники ГИБДД, то ждать подвоха уже можно. Много он наслушался различных историй про развод полиции.

И в городе архитектор получил свою дозу адреналина на всю катушку. Какие-то люди в гражданской одежде подошли вдруг к его машине. Он и опомниться не успел, как сотрудники ГИБДД открыли багажник. Один из них на глазах у всех присутствующих чуть сдвинул в сторону картонную коробку с папками и каталогами. Под коробкой стал хорошо виден пакетик с белым порошком. Тут же начали процедуру изъятия, откуда-то появились странные понятые. Все происходило как в страшном сне. Только Базанов никак не мог проснуться, хотя ему и очень хотелось.

– Это была нелепость, дикая нелепость! – уже не сдерживаясь, доказывал архитектор. – Какие, к лешему, наркотики, когда я даже не курю и к спиртному практически равнодушен! Я вообще сторонник самых жестких мер по искоренению наркомании в стране, а тут мне же предъявляют такие обвинения! Не было у меня в багажнике никаких пакетиков, не может у меня в машине быть наркотиков. И чужих вещей я там не вожу, чтобы подумать, что у кого-то из моих друзей или знакомых из сумки выпал этот чертов пакетик.

– Вы хотите сказать, что там вам его и подложили, когда проводили досмотр? – уточнил Гуров.

– Да! Именно это я и хочу сказать! – с вызовом заявил Базанов.

– Хорошо, рассказывайте, что с вами происходило дальше, – спокойно предложил Лев.

– А дальше… – Базанов опустил голову и сокрушенно покачал ею. Голос архитектора стал тихим и бесцветным. – Дальше были сплошные унижения. Вы можете представить себе, что это такое? Унижения для невиновного человека, для человека, который пользуется уважением в своем кругу, является авторитетом, признанным мастером своего дела. Со мной заказчики разговаривают с уважением, коллеги. А эти… да у половины из них и высшего образования нет, они двух слов связать не могут без мата. Обращались на «ты», эти грубые толчки в спину, в плечо, грязные ухмылки. Очень они смачно расписывали, что со мной будет, когда я попаду в колонию.

– Сколько вы им заплатили, чтобы с вас сняли обвинение и отпустили с миром?

– Двести тысяч наличными, – угрюмо ответил архитектор. – Вы понимаете, мне не денег жалко, мне больно, что в нашей стране, в двадцать первом веке такое возможно средь бела дня. Это же в старину так было, когда с кистенем на большую дорогу, а здесь в городе, при людях. И кто? Те, кто как раз меня и должен защищать… Скажите, полковник полиции, кому мне теперь верить? И как?

– Мне верьте, – твердо проговорил Гуров. – Умудренному опытом полковнику с большими возможностями. И вот ему верьте, молодому пареньку, который носит еще пока курсантские погоны, а о чести офицера знает побольше некоторых.

– И вы… что? Вы хотите вывести на чистую воду этих? – Архитектор кивнул головой в сторону города.

– И до «этих» очередь дойдет. Но сначала мы поговорим с вами вот о чем, Вячеслав Павлович. Скажите, в каких вы состоите отношениях со Светланой Моревой?

– С кем? – Базанов вытаращил на Гурова удивленные глаза.

– Со Светланой Алексеевной Моревой, дознавателем управления внутренних дел по Усть-Владимировскому району, – терпеливо стал пояснять сыщик. – Молодой женщиной, которой вы довольно часто звонили на протяжении последних нескольких месяцев, а пару месяцев назад она перестала вам отвечать. И вы перестали ей неожиданно звонить.

– Зачем вам все это? – непонимающе пожал плечами архитектор, а потом глаза его оживились, и в них блеснула ехидная догадка: – А! Вы ее отец? Это все из-за нее, что ли?

– Не зарывайтесь, Базанов! – резко остановил архитектора Гуров. – Вы пока еще подозреваемый в распространении наркотиков. Вас не оправдывает то, что нечестные на руку работники местной полиции могли отпустить вас за взятку. Это еще не значит, что вашей вины не было. Я не отец Моревой. Ее отец, майор полиции Алексей Морев, погиб от рук преступников несколько лет назад. А его дочь Светлана, доведенная до отчаяния, недавно пыталась покончить жизнь самоубийством. Она чудом осталась жива, но все еще находится в коме. Выживет или нет, неизвестно. Так что, Вячеслав Павлович, я очень хочу знать, в каких вы с Моревой были отношениях и почему она перестала отвечать на ваши звонки, а в итоге пыталась убить себя.

– Ничего себе, – хмуря брови, пробормотал Базанов и опустил голову.

Гуров и Дубов переглянулись. Архитектор явно что-то знал, и новость о Светлане заставила его если не испугаться, то очень крепко задуматься. О чем? Базанов как-то очень устало опустился на край бетонного фундамента, потер рукой лоб и тихо произнес:

– Почему же на меня-то все это? За что?

– Вы лучше расскажите, – попросил Дубов, – вместе и разберемся. На вас никто чужую вину вешать не собирается. Нам правда нужна, а ответят в итоге те, кто виновен. Чего вам-то бояться, если за вами нет никакой вины?

– Да я со Светланой в поезде познакомился, – глядя куда-то на кроны деревьев, тихо заговорил Базанов. – Она с моря ехала, я с моря ехал. Случайно в одном купе оказались. Она мне понравилась, загорелая такая, симпатичная, веселая. Я еще удивился, что она одна отдыхала, пытался намеками узнать, есть у нее кто-то или нет. Может, замужем. А она только отшучивалась. Покорила она меня! А вот понравился ли ей я, так и не понял. Но телефон свой она дала. И потом уже, когда я с ней созванивался по телефону, я все не мог понять, она со мной просто флиртует, играет или я недостаточно смел с нею. У меня ведь до этого заказов в этом городе не было, но я стал специально искать, чтобы приехать.

– А просто приехать к понравившейся вам женщине вы не могли? – удивился Гуров.

– Без разрешения? – в свою очередь, удивился Базанов. – А если она не захотела бы встретиться со мной? Можно было, конечно, и по телефону спросить, предупредить, что приеду, сказать, что мы с ней погуляем, в кафе посидим. А если бы она сразу мне отказала по телефону? А так вроде причина есть, командировка. Не хотелось откровенным нахалом выглядеть. Я же понял, что она девушка с характером. Не случайно ведь, что она оказалась следователем там каким-то в полиции.

– Вы знали, где она работает?

– Еще в поезде, когда общались, она мне сказала о своей профессии, и я ей о своей. А потом не знаю, что с ней случилось. Она вдруг замкнулась! Говорила холодно, иногда я чувствовал, что она готова заплакать. Ну, мало ли, может, что-то с родителями… Не знаю. Я решил, если не рада, то и не стоит навязываться. Но ведь раньше она радовалась, когда я ей звонил! А потом… Короче, не звонил я ей неделю или две. А потом приехал к заказчику и решил увидеться. А тут эти… со своими наркотиками! Закрутилось. Мне разрешили сделать один звонок, и я решил позвонить Светлане, может, она поможет, все-таки в одной системе работают. А она, когда услышала, что мне нужно, что я попал, как-то странно отреагировала.

– Странно?

– Такое ощущение, что у нее началась истерика. Светлана стала кричать на меня, что я такой же, как все, что меня подкупили, что мы все подонки. Короче, бред какой-то. Мне немножко было не до того, чтобы разбираться в ее настроении, мне самому в тот момент было, мягко говоря, неуютно. А когда я договорился, когда мне деньги от знакомых передали из Самары и я расплатился, я через какое-то время снова попытался дозвониться до Светланы. Извиниться, может, она меня не так поняла. А она не брала трубку. Ясно, подумал я, вообще меня в черный список занесла. А она, оказывается, вон что сделала, решила убить себя.

– Ладно, – похлопал Базанова по плечу Лев. – Будем считать, что разобрались и с этим…

– А что со Светланой? – вдруг спросил архитектор. – Что произошло, почему она решила вот так?

– Вот это и мы хотели бы понять, – ответил Лев. – Ладно, Вячеслав Павлович, давайте вернемся к вашей истории с наркотиками. Нам нужно установить, кто из сотрудников полиции проделал с вами эту штуку с подброшенным в машину героином. Вы нам поможете опознать их, а дальше решим, как искать другие доказательства.

– А Светлана Алексеевна? – насторожился Дубов.

– Так ведь, чтобы узнать, что с ней произошло, нам нужна информация из недр управления, а с тобой и со мной никто разговаривать на эту тему не станет. Ее от нас скрывать будут. Это наверняка. Я сколько уже здесь торчу, а еще ни на шаг не приблизился к разгадке.

«Ну, что же. – Гуров в задумчивости откинулся в кресле гостиничного номера и заложил руки за голову. – Показания Базанова есть, оперов, которые «химичат» с наркотиками, мы вычислим. Но что же произошло со Светой Моревой? Ведь по пустяку люди на себя руки не накладывают, а там налицо было отчаяние, страшное отчаяние». Продолжая размышлять, он снова открыл поисковик «Яндекса». Ничего конкретного Лев не искал, просто смотрел новости, перечень происшествий. И вдруг на глаза ему попалось сообщение. Уфа, изнасилование молодой женщины-дознавателя тремя старшими офицерами. Он стал читать подробности о тех событиях, и вдруг в его голове все сложилось.

Красивая молодая женщина. Ничего не предвещало, она была улыбчива и приветлива со всеми на работе. И вдруг в один миг все переменилось. Светлана стала замкнутой, не выходила на контакты со знакомыми. И на работе началась странная травля, угрозы, которые привели к тому, что Морева была вынуждена уволиться из органов внутренних дел. А ведь она была на очень хорошем счету. К ее работе не было претензий, ее премировали, ее награждали почетными грамотами. В документах с отчетностью ее показатели были одними из высших среди дознавателей управления.

Гуров снова стал перечитывать обстоятельства событий в Уфе. Три старших офицера, один из которых был начальником девушки-дознавателя, пили поздно вечером в кабинете одного из них. Потом он позвонил и попросил прийти в кабинет потерпевшую. Она не могла отказаться, ведь ее вызывал начальник, и не могла даже предположить о том, что произойдет. А разгоряченные алкоголем мужики уже не контролировали себя, они были не только в состоянии алкогольного опьянения, они еще, видимо, в состоянии опьянения от собственной безнаказанности.

Вполне возможно, и не зря такая информация была приведена в статье, что девушке ее начальник нравился, может, она рассчитывала на серьезные отношения, поэтому и доверилась этому человеку. Но в ситуации, в которой она оказалась, девушка отказала в сексуальных домогательствах. В результате начальник избил и изнасиловал ее. Потом ее насиловали и два других офицера. Гуров поморщился – настолько это все было мерзко читать. Это не подразделение полиции, а уголовный притон какой-то.

Так вот в чем тут может быть дело, подумал он. Девушка боится огласки, боится позора, а на нее давят, угрожая и оглаской, и подтасовкой фактов, и позором. Она одна, без помощи. Что ей оставалось? Только уволиться, бежать от этого позора. А может, она и пыталась найти помощь, наказать насильников, и на нее нажали так, что она опустила руки, отчаялась до такой степени, что решила свести счеты с жизнью. Сволочи! Если это так, то они не просто подонки, они мерзавцы самой высшей пробы, потому что подтолкнули девушку к суициду, к смерти. Надо разгребать этот гадюшник!

Глава 5

Гуров приехал на дачу директора охранного предприятия Берестова утром. С реки хорошо пахло свежестью и немного водорослями, что сразу наводило на мысль о рыбалке. Пройдя по дорожке между двумя клумбами с розами, сыщик увидел спускающегося к нему с веранды хозяина.

– Ну, как вам? – пожимая руку гостю, спросил Берестов. – После Москвы, наверное, и воздух вкуснее, и дышится легче, а? Думаю, что дачи в ближнем Подмосковье все равно сильно отдают городом, а у нас – чистота первозданная! Нетронутая! Хотя, как говорится, всяк кулик свое болото хвалит.

– У вас не болото, Роман Тихонович, у вас земной рай у реки, – улыбнулся Лев.

– Вы завтракали, а то, может, к столу? Хозяйка у меня в город уехала, но я и без нее соображу, чем вас угостить.

– От чая не откажусь, а остальное сейчас лишнее. Времени мало, а поговорить надо о многом.

– Я догадался, что вы не купаться напросились ко мне в выходной, – усмехнулся Берестов, провожая гостя на веранду к круглому стеклянному столику. – Что-то со Светланой Моревой?

– У нее пока без изменений. Не знаю, хорошо это в данной ситуации или плохо. Вчера местная полиция провела официальное опознание раненой. Теперь Светлана не безымянный пациент, она под своим именем лежит в больнице.

– Ну, может, это и хорошо? – спросил Берестов, разливая по чашкам крепкий душистый чай. – Гласность – лучшее оружие. Если кто-то против нее что-то имеет, то у него теперь руки связаны ее именем. Любой негативный контакт, и человек может оказаться под подозрением, как соучастник действий, подпадающих под статью о доведении до самоубийства.

– С одной стороны, вы правы, но с другой… – покачал головой Лев. – Из-за той же самой статьи Уголовного кодекса теперь кое у кого есть все основания желать смерти Моревой. Приди она в себя и начни рассказывать о причинах случившегося, и все, можно открывать пошире двери СИЗО.

– Вы об этом пришли поговорить, Лев Иванович? Я могу усилить охрану и больницы, и палаты реанимации, но только ведь вы и сами знаете, что, если очень сильно захотеть, ничто не может помешать киллеру ликвидировать заказанного человека.

– А вот за этим я к вам и пришел. Мне нужно очень торопиться, чтобы все установить и принять меры. А положиться мне здесь не на кого, кроме как на юного курсанта и… директора охранного предприятия, который в прошлом был офицером полиции и сотрудником управления собственной безопасности ГУВД области.

– Узнали? – засмеялся Берестов. – Кто бы сомневался в ваших способностях и возможностях. Вы и в прошлый раз на меня быстро вышли, нашли каналы выхода на людей, которые могли убедить меня помогать вам.

– И вы только поэтому нам помогаете, что вас об этом попросили? – спросил Гуров. – Или есть иные причины?

Роман Тихонович медленно поднялся из-за стола и, не ответив, подошел к ограждению веранды. Он стоял некоторое время, глядя на густые ивовые кроны у реки, потом повернулся к гостю и с легким прищуром посмотрел на него.

– Знаете, почему я оставил службу? Думаете, надоело, захотелось вольной жизни, быть самому хозяином, к тому же и выслуга лет подоспела, можно на пенсию со спокойной душой? Или думаете, столкнулся мужик с проблемами, сломался, не потянул против начальства, веса не хватило?

– Ну, вообще-то, вы перечислили все причины, по которым люди уходят со службы из органов внутренних дел, – пожал плечами Лев. – Но на слабака вы не похожи. И я это говорю не потому, что вы хозяин, а я гость и мне надо вести себя как-то повежливее. Я серьезно. Да и организовать предприятие, держать его в руках, заказы находить – это не любому под силу, тут определенный характер надо иметь, силу характера.

– Если честно, то и слабость тоже была, – улыбнулся наконец Берестов. – Только, знаете, не от слабости характера, а от усталости. Появилась возможность нервы поберечь, плюнул на все и ушел, раз пенсию заработал. Не захотелось бодаться и переть на стену рогом. Мог я один конфликт потянуть, но риск был, что испорчу себе репутацию, связей лишусь. Решил не связываться и уйти по-доброму. Теперь уже и этого человека в управлении нет, и у меня нормальная работа, так что не о чем жалеть.

– Кроме? – хитро прищурился Лев.

– Однако с вами опасно разговаривать, Лев Иванович! – засмеялся Берестов. – Да, есть о чем жалеть. Особенно теперь, когда прошло несколько лет и страсти улеглись. Был выбор, был! Когда я, будучи заместителем начальника управления собственной безопасности, понял, что начальником управления после ухода шефа назначат не меня, а другого, пришлого человека. Можно было остаться в майорах и служить дальше. А можно было подполковником уйти на заслуженный почетный отдых.

– Вы сделали правильный выбор. По многим соображениям правильный. Иногда нужен компромисс, потому что вы в ответе не только за себя, за свою жизнь, свое здоровье, но и за своих близких. Можно было начать войну до победного конца, не считаясь с жертвами. А можно подумать и о том, что семья важнее. Работа не вечна, а семья все равно останется с вами до конца ваших дней. Вы выбрали мир и покой для близких вместо бессмысленной и беспощадной войны на службе.

– Ладно, не надо лечить мои раны, – уже серьезно ответил Берестов. – Лучше поговорим конкретно о причине вашего приезда ко мне.

– На кого в управлении собственной безопасности я могу положиться наверняка?

– Есть там честные и толковые ребята. За начальника не поручусь: людям свойственно со временем меняться, а он долгое время служил при этих, при нынешних, мог и испортиться.

– Ваши ребята с лицензиями мне тоже наверняка понадобятся. С одной стороны, как гражданские свидетели, а с другой стороны, окажут помощь при задержании, если дело дойдет до стрельбы. Не хотелось бы, но кто знает…

– А что вы задумали, Лев Иванович?

И Гуров рассказал о своих первых подозрениях по поводу возросшего в районе количества возбужденных дел о хранении и распространении наркотиков. И, как он на месте убедился, дела сформулированы и оформлены слишком однотипно, как конвейер. Рассказал и об архитекторе Базанове из Самары, который на этот конвейер попал. Скорее всего, часть задержаний проводилась с целью вытягивания у подозреваемых денег за невозбуждение уголовных дел, а другая часть – для отчетности, чтобы показать результативность оперативной работы.

– Вот что, Лев Иванович! – задумчиво проговорил Берестов. – Давайте поступим с вами так: я переговорю с кем надо, прощупаю обстановку. Ну а уж потом сами планируйте операцию по выявлению и привлечению «оборотней». Тут, как мне кажется, надо сразу мобилизовать все силы и одним днем брать с поличным, чтобы информация не ушла, что под оперативников роют и служба собственной безопасности, и главк.

– Нет, пока никаких операций, Роман Тихонович, – возразил Гуров. – Нам сейчас надо взять конкретных людей, лучше всего тех, кого мы уже знаем, кто замешан в таких подставах с наркотиками. Через них мы узнаем, что происходит в управлении, они нам дадут информацию о том, что случилось с Моревой. У них просто иного выхода не будет, как помогать нам.

Гуров сидел в машине с двумя охранниками из ЧОПа Берестова. Флегматичный Сашка, высокий светловолосый парень с холодными серыми глазами, смотрел на улицу через стекло с ленивым равнодушием. Если бы Роман Тихонович лично не охарактеризовал каждого из своих ребят, Лев в жизни не взял бы на оперативное мероприятие этого человека. А вот второй помощник, которого дал директор ЧОПа, ему понравился сразу. Невысокий, плечистый, с быстрым внимательным взглядом, он хорошо ориентировался в городе и вообще был как струна – готов к действиям в любую секунду.

Но сейчас их оружием было терпение, помноженное на внимание. Правда, помогал им сегодня майор Синицын из службы собственной безопасности, который сейчас находился где-то в обувном магазине напротив. Сегодня их терпение, возможно, будет вознаграждено. Два оперативника, лейтенант Чикунов и старший лейтенант Юрасов, уже час крутились на этой улице, явно кого-то высматривая. Это были те самые оперативники уголовного розыска, которые «брали» не так давно архитектора Базанова, «найдя» в багажнике его автомобиля наркотики.

В обувной магазин покупатели входили примерно каждые пять минут. Но большая часть приезжала на машинах. Вот прошла женщина с пакетом, которая о чем-то увлеченно разговаривала по телефону, две девушки с большими пакетами деловито промелькнули мимо. Два подростка, старик с палочкой. Кого же эти парни здесь присмотрели для своей аферы? Это должен быть человек, который ходит тут часто и преимущественно в одно и то же время. Наобум они кидаться и подсовывать наркотики не будут. Риск все-таки большой – можно нарваться на человека с положением или со связями. Потом попытка шантажа себе дороже обойдется.

Мужчина в голубых джинсах и белой рубашке навыпуск появился из-за угла неожиданно. Лет тридцати пяти на вид, худощавый, с длинными волосами. В руках он сжимал какой-то пакет и все время шарил по карманам, что-то ища в них.

– Внимание, – послышался тихий голос Синицына из приборной панели. – Есть закладка!

– Видим, – ответил Гуров в микрофон. – Мы готовы, начинайте.

Льву с его помощниками хорошо было видно, как Юрасов быстро прошел мимо обувного магазина, наклонившись на ходу, как будто поправлял шнурок, и оставил на асфальте тротуара небольшую трубочку. Это была пятитысячная купюра с завернутым в нее пакетиком с героином. Гуров знал, если купюра настоящая, то ее получили в техническом отделе, ее номер известен, а на самой купюре нанесена определенная водянистая надпись. И в пакетике в таком случае настоящий героин. Если так, то поднявшего пакетик человека возьмут через десять метров и накрутят ему срок. Если все фальшивое: и купюра, и содержимое пакетика, то будут разводить на деньги, чтобы человек смог откупиться от уголовного дела.

Синицын вышел из магазина и пошел по улице, прижимая руку к уху и старательно изображая сосредоточенность важного телефонного разговора. Мужчина в джинсах уже подходил к лежащей на асфальте купюре. Он ее увидел, и глаза его загорелись лихорадочным блеском. А вот и Чикунов подстраховал своего напарника. Какого-то мужчину остановил, расспрашивает, изображает приезжего, чтобы тот мужчина не подошел к купюре первым. Все! Мужчина в джинсах поднял купюру с пакетиком внутри и сунул в карман.

Дальше все произошло так, как и планировалось. Планировалось не только местными оперативниками, но и Гуровым с майором Синицыным тоже. Чикунов и Юрасов остановили свою «жертву» на углу. Мужчина недоуменно уставился на полицейское удостоверение, которое ему сунули под нос оперативники. Он даже почти не сопротивлялся, когда его под руки повлекли к стоящей неподалеку старенькой «Хонде» с затемненными стеклами. Майор Синицын появился неожиданно и окликнул оперов:

– Э, парни, а в чем дело?

– Тебе чего? – хмуро огрызнулся Чикунов. – Шел мимо, и иди! Полиция!

– А можно на ваши документы взглянуть? – не унимался Синицын, изображая настырного принципиального человека. – А то подходят, тащат куда-то человека. Вдруг вы грабители? Сказать-то все можно.

Задержанный с каким-то странным выражением смотрел на Синицына, интуитивно, видимо, чувствуя, что со стороны этого человека к нему и пришла нежданная помощь в еще не осознанной беде, подкараулившей его посреди улицы средь бела дня. Пока Чикунов держал мужчину под локоть, раздраженный Юрасов вытащил из кармана служебное удостоверение и раскрыл перед незнакомцем. Дальше все произошло мгновенно и довольно эффектно, особенно если учитывать, как менялось выражение лиц нагловатых оперативников.

Резким движением Синицын вырвал из руки оперативника его удостоверение, тут же сунул ему в лицо свое и приказал:

– Не двигаться никому – служба собственной безопасности, майор Синицын!

– Полковник Гуров, Главное управление уголовного розыска МВД, – добавил Лев, подходя с другой стороны.

Двое охранников вплотную подошли к опешившим оперативникам. Чикунов попытался резко обернуться, но его взяли за локти. Вырваться из сильных пальцев Вадика было немыслимо. Сашка со скучающим лицом просунул руку во внутренний карман Чикунова и вытащил его удостоверение.

– Спокойно, ребята, – зловещим басом заговорил Вадик, – лучше не рыпайтесь!

В подъехавший микроавтобус без каких-то опознавательных надписей на кузове завели задержанных оперативников и мужчину. Охранники ЧОПа следили за его руками, чтобы он не вздумал вытащить поднятую с асфальта купюру. Гуров сел напротив троих задержанных, задумчиво разглядывая каждого. Потерпевший крутил головой в надежде, что его неприятности не коснутся. Оперативники, наоборот, сидели набычившись. Кажется, они уже поняли, что произошло и чем им это грозит. Хорошо. Это было очень важно для планов Гурова. Он раскрыл удостоверение Юрасова, потом Чикунова и осуждающе покачал головой. Больше всего раздражали погоны на фотографиях оперативников. Офицерские погоны.

– Ну что же, начнем, – сказал наконец Лев. – Гражданин, представьтесь, пожалуйста.

– Я… А что происходит, товарищи полицейские? Меня за что задержали?

– Мы сейчас вам все и объясним, – перебил его сыщик. – Вы, главное, отвечайте на мои вопросы побыстрее, тогда и мы быстро все закончим, а вы пойдете домой. Так как вас зовут? У вас есть при себе документы, удостоверяющие личность?

– Белкин я. Павел Владимирович, – нервно передернул плечами задержанный. – А документы я с собой не таскаю. Чего их таскать, трепать по карманам? Паспорт, он на всю жизнь один выдается. Потом ходи к вам, в очередях стой, чтобы поменять, объяснения пиши, почему в негодность пришел…

– Павел Владимирович! – вмешался Синицын. – Давайте лучше вы будете слушать и отвечать на вопросы. Вам же все хотят объяснить, а вы перебиваете. Вы еще просто не поняли, куда вас хотели втянуть! То, что вы подняли с земли, подбросил вот этот человек, у которого мы изъяли удостоверение сотрудника уголовного розыска на имя старшего лейтенанта полиции Юрасова Олега Михайловича.

– Не изъяли, так не изымают, – криво усмехнулся Юрасов. – Вы что, пытаетесь эту муру нам пришить, без понятых, без…

– Вот они, понятые, – кивнул на сотрудников ЧОПа Гуров. – Гражданские люди, приглашенные специально как свидетели для проведения нами операции. Все зафиксировано на видео в их присутствии, все наши действия. Гражданин Белкин, предъявите, что вы подняли с земли возле магазина «Обувь». Не бойтесь, вам ничего не грозит, вы под нашей защитой.

– Господи, да что же я такого поднял! – чуть ли не со стоном произнес мужчина и боязливо полез в карман джинсов. Выражение лица у него было такое, будто его заставили из кармана живую змею доставать.

Вадик вытащил из кармашка за сиденьем микроавтобуса небольшую видеокамеру и приготовился снимать. Синицын, натянув на руки пластиковые перчатки, взял из пальцев Белкина купюру, свернутую в рулончик, и положил на откидной столик. Комментируя каждое свое слово, майор стал разворачивать купюру, под которой оказался пакетик с белым порошком.

– Знаете, что в этом пакетике, гражданин Белкин? – спросил Гуров. – А я вам скажу. Там героин. А знаете, зачем его подбросили прямо перед вами? Чтобы вы его подняли и положили в карман. Вас же купюра заинтересовала, к тому же у вас проблема с деньгами. Чикунов и Юрасов это поняли, наблюдая за прохожими, навели справки. И в отделе, куда бы вас сегодня привезли, вам предъявили бы номер изъятой у вас купюры, как будто она была использована оперативно, то есть совершена контрольная закупка у уличного наркоторговца специально помеченной купюрой. И экспертиза подтвердит, что в пакетике героин. Правда, грязный, разбавленный, потому что дорого каждый раз на каждого «липового» подозреваемого тратить чистый героин, отобранный у дилера на улице.

– Мне?! – вытаращил глаза Белкин. – Зачем? Что я такого сделал?!

– Вы просто оказались не в том месте не в то время, – покачал головой Синицын. – А им это нужно для раскрываемости, для благодарности, для повышения. Чикунов уже три года в лейтенантах ходит, и Юрасов тоже. А им намекали, что, если будут показатели на службе, их со временем переведут в аппарат областного управления, а там и должности повыше, и возможность звание получить повыше. А вы тут ни при чем, вы расходный материл для них, Белкин.

Гуров разговаривал с каждым из них по отдельности в кабинете директора ЧОПа «БРТ-007», куда они вместе с майором Синицыным привезли задержанных. Пока никому о задержании говорить не следовало, и официальный ход делу давать было еще рано. Юрасов держался вызывающе недолго. Наверное, ему это нужно было для самоутверждения. И когда Гуров перечислил ему все возбужденные дела по фактам подложенных людям пакетиков с наркотиками, задержанный замолчал и опустил голову.

– Ты пойми, Олег, – убеждал его Гуров. – Поднять волну по всем этим делам я могу задним числом очень легко. И санкции получу любые. Ты же понимаешь, где я работаю, я же не участковый из районного отдела. И еще ты понимаешь, ты же не дурак, что такой объем дел не проходит без ведома начальства. Значит, вы с Чикуновым уже тянете за собой майора Половца. За два года ваш отдел просто перевыполнил план по подставе невинных людей. А еще я не берусь даже предположить, скольких вы отпустили, получив от них за освобождение деньги. Знаю, что на все сто процентов не соберу доказательств, но и того, что соберу, вам хватит на приличный срок.

– Что, воспитывать будете? – проворчал оперативник.

– Нет, – покачал Лев головой. – Что мне тебя воспитывать? Ты мне не сын, не сват и не брат. Ты взрослый парень и прекрасно понимал, что творишь. В тебе заложено это отношение к другим людям, наплевательское отношение. Хотелось бы в глаза твоим родителям посмотреть, но и этого я делать не стану. Я с тобой буду общаться на понятном тебе языке. Будешь сотрудничать со мной – и все для тебя ограничится увольнением из органов без права восстановления и условным сроком. По большей части преступлений ты пойдешь свидетелем. И учти, что содержимое пакетика уже отправилось на экспертизу. Официальную!

– Да меня свои же презирать будут, порвут на части, – презрительно скривил губы Юрасов.

– Ты все-таки дурак! – зло прикрикнул на него Лев. – А тебя не пугает, что тебя и твоих коллег презирают сотни людей, которых вы подставили, которые сидят в колониях без вины? А те, кто вам большие деньги платил, чтобы не сесть? Их презрение тебя не беспокоит? Что они тебя готовы порвать на части, не беспокоит?

– Чего вы от меня хотите? – побледнел Юрасов.

– Всего три вещи, – сухо произнес Гуров. – Первое, полный отчет о подтасованных делах. Второе, все ваши каналы и связи с наркоторговцами. Третье, ты мне должен нарыть информацию о том, что случилось с дознавателем Светланой Моревой.

– Кто это? А-а, это та, которая недавно уволилась со скандалом.

– С каким скандалом?

– Да я не знаю подробностей, краем уха слышал, что к ней там какие-то претензии, а она права качать начала, вот ее с треском и турнули.

Чикунов вошел молча, когда увели Юрасова, и сел на стул перед полковником. Он смотрел в сторону, лицо парня было напряжено так, что кожа на скулах натянулась. Этот слабее, подумал Лев. Он шел на поводу у приятеля, считал, что тот опытнее и все обойдется. Этот не ведущий, этот ведомый. И он не такой подонок, этого совесть будет глодать сильнее и дольше. Сломается, обязательно сломается, когда сядет. Эх, ты, слабак!

С Чикуновым Гуров не стал устраивать диалогов и споров. Он сразу в ярких красках рассказал ему, в какое тот попал положение. И именно Чикунов, а не оба оперативника. Не надо тешить его надеждами, что они вдвоем будут переносить тяготы и лишения, связанные с расследованием и отбыванием срока, если до этого дойдет. Это они грязные дела делали вместе, а отвечать и сидеть будут каждый по отдельности и каждый за себя. Правда, срок за групповое преступление будет выше. За двоих или сколько их там было в деле.

Чикунов это понял. Точнее, испугался и сразу согласился на предложение Гурова. Он потерял «ведущего», и ему срочно нужен был другой «ведущий». Гуров вспомнил психологию, которую изучал в институте и которая ему помогала в работе все эти годы. Психология коллектива, она всегда останется такой, и не важно, криминальный это коллектив или созидательный, производственный. Всегда есть лидеры, есть генераторы идей, есть помощники, а есть просто исполнители.

Показания, которые подписали оба оперативника и потерпевший Белкин, легли в дело оперативной разработки в кабинете майора Синицына. Сканкопии Гуров отправил, как и предыдущие материалы, Крячко. Станислав по телефону рассказал о своем разговоре с Орловым, когда он посвятил его в дела Гурова в Усть-Владимирове. Петр категорически велел продолжать раскапывать и вести себя осторожно. Он обещал любую помощь, если возникнет необходимость.

Лев потушил свет, вытянулся на кровати и позвонил жене. У Маши был усталый, но очень теплый голос. Как же мне не хватает его, неожиданно подумал он. Заканчивается рабочий день, спадает дневное напряжение, можно переключиться со своих оперативных дел. Ты возвращаешься домой и слышишь Машин голос, видишь ее улыбку или, наоборот, сосредоточенное лицо, потому что она весь день репетировала и у нее опять «не идет образ». Он любил ее всякой. Доброй и милой, когда она встречала его у двери, целовала в щеку и отправляла мыть руки перед ужином… и он чувствовал, что с кухни пахнет вкусным… Он любил ее уставшей, сонной, в состоянии апатии, когда Маша закутывалась в плед и лежала на диване или забиралась с ногами в кресло. Это означало, что у нее в театре что-то не так, как ей хотелось бы, как ей нравится, что творческому процессу что-то или кто-то мешает. Актеры, люди с тонкой душевной организацией, если им мешать или даже не давать творить, впадают в апатию. У них муторно на душе, некоторые начинают пить или бросают театр, а потом невероятно страдают и ищут пути назад. Любой ценой. Это особый мир особых людей. И Мария Строева, его жена, была из этого мира, и Гуров очень ценил, что она любит его, что она стала его женой. Он любил ее даже раздраженную, когда она металась по квартире, все швыряла и называла себя бездарной курицей. Подхватывал ее на руки и кружил по комнате, пока она не успокаивалась и не просила поставить ее на место.

– Ты сегодня обедал? – спросила Маша.

– И обедал, и ужинал, – заверил с улыбкой Лев. – У них здесь в управлении очень хорошая столовая. Знаешь, я даже начинаю привыкать к размеренной жизни. Пришел на работу, четыре часа за столом с документами, потом спустился в столовую и не спеша, со вкусом, пообедал. Потом еще четыре часа с документами, потом снова не спеша в гостиницу, ужин в кафе и в номер, к телевизору в удобное кресло. Боюсь, что отращу себе здесь брюшко, стану ленивым, неповоротливым. Хочешь, я привезу тебе двойной, нет, тройной подбородок из этой командировки?

– Хочу, – тихо ответила Маша. – Я хочу, чтобы ты просто скорее приехал. Командировка в другой город – это слишком долго. Хочу ждать тебя каждый день с работы за накрытым столом, посматривать на часы… и ждать твоего звонка.

Они говорили еще минут десять, пустившись вообще в какие-то подростковые глупости. Маша смеялась, а Гуров представлял, как она это делает, запрокидывая назад голову и блестя ровными белыми зубками. Маша умела хохотать со вкусом! И ее смеха ему тоже не хватало. Как не хватало и ее ласкового шепота, когда она могла ни с того ни с сего уткнуться ему носиком в шею и замереть. «Кажется, я соскучился, – вздохнул он, положив телефон рядом с собой на одеяло. – А ведь в нынешней ситуации никак нельзя расслабляться…»

Телефон снова зазвонил. Гуров взял его, поднес к уху и услышал голос Юрасова:

– Товарищ полковник, я узнал… Про Мореву узнал. Там такая история произошла. Короче, изнасиловали ее.

– Что-о?! – Лев буквально подскочил на кровати. Пытаясь сесть, он ударился локтем о спинку, зашипел от боли, отпихнул ногой стул и потребовал: – Подробности! Выкладывай все, что знаешь!

– Половец проболтался. К разговору пришлось, выпивали на днюхе у его заместителя. Ну, удалось его разговорить чуток. Он, когда выпьет, любит похвалиться. Это месяца два с небольшим назад было. Они у Половца в кабинете выпивали. Семанов был и приятель Половца, начальник Прибрежного отделения. У Половца вроде были какие-то отношения до этого с Моревой, хотя он может и врать. Он про баб заливает часто, Казановой себя пытается выставить. Бабы у него – больная тема. Он позвонил и попросил Мореву прийти к нему. Она пришла, а они ее напоили или подсыпали чего-то, я не понял с его слов. Короче, она почти отрубилась, они ее втроем и насиловали всю ночь.

– С-скоты, – процедил Гуров сквозь зубы. – Дальше рассказывай! Все, что знаешь.

– Больше ничего не знаю. Хотя теперь догадываюсь. Она, наверное, пыталась заявить на них. Я видел в то время у нее на руке синяк и ссадину на скуле, она ее волосами прикрывала. Наверное, они ее ударили, когда насиловали, а она сопротивлялась. Думаю, они угрожали ей, что, если вынесет все это из управления, плохо ей будет. И слухи стали распускать, что Морева чуть ли не потаскуха, в управлении трахают ее все. Травить начали капитально. Она и уволилась. Или уволили за аморалку, я точно не знаю.

– Слушай, Юрасов, – угрюмо произнес Лев. – А ты сам-то как считаешь? Ты мне чисто по человечески скажи, правда все это было про изнасилование и про то, что про нее твои начальники стали говорить? Или она не такая?

– Знаете, в моем положении как-то много говорить опасно, – усмехнулся оперативник. – Я у вас на крепком «кукане». Мне вас злить нельзя, мне вам угождать надо. Скажу, а вам не понравится.

– Вот и не зли! – рыкнул на него Лев. – Я вранья не люблю и сам не вру. И людей за честные слова еще никогда не преследовал и на слова не обижался, не красна девица. Давай, все как сам думаешь, по совести!

– По совести. Я Светланку год знаю, как сюда пришел работать. Веселая была всегда, уверенная. Профессионал она сильный, как мне говорили, да и сам знаю, она допросы классно проводит. Я к чему это говорю, есть у нас бабы-пустышки. Никто не знает, за что их держат в управлении. Может, безотказные для начальства, может, родственники за них просят. Только морока с ними работать. И по кабинетам Морева не шастала. Знаете, как это бывает, то в одном кабинете хихикает, то из другого выходит. Когда работают, ума не приложу, все с чашками, с цветочками, с улыбочками. А Морева работала, это точно. И обнимочек я за ней ни с кем не видел.

– Каких «обнимочек»?

– Фривольных. Мужики любят поиграть, то приобнимут в коридоре или еще где, шуточки сальные отпускают, анекдотики пошлые рассказывают. Я ни разу не видел, чтобы Морева позволила к себе так относиться. Думаю, что врут. Отношения с Половцем могли быть. Думаю, что ее в постель хотел затащить, а она была против, он же женатый. Может, и решил наказать, своего добиться. А может, думал, что после этого шантажировать сможет, ославит на все управление. А может, вообще ничего и не планировал, а просто спьяну и сдуру это с ней сделали.

Выключив кондиционер, Гуров вышел на балкон и долго стоял, глядя на ночной город. Свет в окнах квартир, рекламные огни, машины, машины. Все едут по делам. Хотя в это время многие спешат домой. В тепло и уют семьи, к близким людям. И только Светлана Морева, которую подонки лишили отца, которую другие подонки изнасиловали, оболгали, лишили любимой работы, лишили смысла жизни, потому что Светлана захотела быть похожей на отца, была одна. А она действительно на отца похожа: умная, сильная, толковый работник. Сильная… Только на любую силу найдется иная сила. И не всегда можно сказать, кто победит в этой схватке. Светлана вот проиграла и не смогла жить. Не готова оказалась или оказалась слишком чистой. А может, потому, что осталась совсем одна. Это ведь так страшно представить, когда человек остается на всем белом свете совсем один.

Могли у нее начаться какие-то отношения с Половцем, могли! Потянулась светлая одинокая душа к красивому, сильному, уверенному мужику. Наверняка обещал развестись с женой, к ней уйти. А может, и не было ничего, не поверила обещаниям и сказала, простите, товарищ майор, хороший вы и красивый мужик, но не может у нас с вами ничего быть. А он решил по-своему все сделать и доказать, что может. И надругались над девушкой. Нет, не над телом, тело бы смирилось, стерпело. А вот душа не смогла вынести грязи, которой ее облили.

– Лев Иванович! – Гуров вдруг очнулся и увидел, что держит в руке телефон, а оттуда монотонно зовет его голос майора Синицына: – Разбудил вас, прошу прощения, я просто решил, что информация срочная.

– Нет, не разбудили, – стряхнул с себя оцепенение Лев. – Я слушаю.

– Нам удалось негласно получить образцы потожировых следов и отпечатки пальцев всех троих фигурантов, включая и начальника Прибрежного отделения полиции майора Парамонова. На пистолете, из которого стрелялась Светлана Морева, есть потожировые следы Половца и самой Моревой. Хорошо, что участковый не протирал и не чистил оружие.

Гуров вернулся в номер и закрыл балконную дверь.

– Значит, Половец мог девушке передать пистолет сам? Зачем? Чтобы она застрелилась? Или это была очередная попытка подставить ее, угрожать привлечением к уголовной ответственности за хранение огнестрельного оружия? Ладно, не будем гадать, вариантов ситуации, в результате которой к Моревой могло попасть оружие, все равно больше, чем мы можем себе нафантазировать. Что еще есть по пистолету?

– Мы провели баллистическую экспертизу, исследовали стреляный патрон и выпущенную из него пулю. Характерные индивидуальные следы, оставленные в результате выстрела, позволили идентифицировать оружие. Ствол всплывал в криминальном мире трижды в нашем районе в течение последних шестнадцати лет. Это позволяет сделать вывод, что он попал к нам откуда-то или был украден здесь именно в эти сроки. Спилен номер, а оружие хранилось у кого-то из местных.

– Вы подняли дела, в которых это оружие фигурировало?

– Да, конечно. Но пока негласно, через картотеку. Первый раз из него стреляли в две тысячи втором году во время разборки между двумя криминальными группировками, которые делили район. С одной стороны выступала группировка Слона. Это Савичев Михаил Петрович, шестьдесят седьмого года рождения. Две судимости, убит неизвестными три года назад. Тело обнаружили в лесополосе за городом с тремя ножевыми ранениями и следами удушения. С другой стороны выступала группировка Мирона. Это – Миронов Сергей Сергеевич, пятьдесят шестого года рождения. Вор в законе, три судимости. На сегодняшний день, насколько я мог понять, от криминальных дел отошел, живет уединенно.

– Кто стрелял в две тысячи втором году из этого пистолета?

– Установить не удалось, но из него был убит один из бойцов Мирона. Кстати, тогда группировка Слона распалась, Мирон победил, но и за него уголовный розыск взялся крепко. Посадить не удалось, но крылья ему обрезали крепко. Сам пистолет тогда в руки милиции не попал, только гильза и пуля, извлеченная из тела убитого.

– Хорошо, когда и при каких обстоятельствах всплыл этот ствол второй раз?

– Через три года с ним было совершено разбойное нападение на ювелирный магазин. Тяжело ранен охранник. И снова в картотеку попали только гильзы и пуля. Но самое интересное произошло восемь лет назад, когда погиб сотрудник уголовного розыска майор милиции Морев.

– Но Морев погиб от ножевого ранения, – напряженным голосом возразил Гуров. – По крайней мере, мне так сообщили. Или это неправда?

– Правда, Лев Иванович. Морев ввязался в уличную драку, заступился за девушку. Один из хулиганов ударил его ножом, и ранение оказалось смертельным. Я поднял это дело. Хулиганы задержаны, вину признали, все получили сроки, связанные с лишением свободы. Картина преступления была ясной, и никаких противоречий ни следствие, ни суд не нашли. Одно маленькое «но». На месте происшествия была найдена стреляная гильза от пистолета Макарова. Пулю не нашли, никто с огнестрельным ранением в медицинские учреждения в тот и последующие дни не обращался, «Скорая помощь» никого с огнестрельными ранениями не доставляла. Гильзу к делу не приложили, на экспертизу не отправляли. Не знаю, каким чудом ее не убрали из вещественных доказательств. Там она и хранилась до сих пор. Я нашел ее и отправил на экспертизу.

– И? – коротко спросил Лев, хотя он все и так уже понял.

– Гильза была в магазине и патроннике того же пистолета. Заключение о характерных индивидуальных следах есть.

– Кто вел это дело?

– Следователь Рудина Марина Владимировна. Она же и выезжала на место происшествия в составе оперативно-следственной группы. Но не это важно. Знаете, кто был оперативником, который помогал ей и обеспечивал все следственные мероприятия? Ни за что не угадаете. Старший лейтенант Половец Аркадий Андреевич.

– Он был в составе группы, выезжавшей на место убийства Морева?

– Нет, его подключили позже, когда возбудили уголовное дело. Гильзу с места преступления изымала Рудина. Могу вам подсказать, где она работает в настоящий момент.

– Сейчас это не особенно важно, допросим ее потом. Сейчас важно установить, кто делал вскрытие тела Морева. Найдите мне, пожалуйста, этого патологоанатома. Думаю, на теле было огнестрельное ранение.

Дубов прилетел к зданию больницы на такси. Едва расплатившись с водителем, он тут же подбежал к Гурову, стоявшему у входа на больничный двор. Курсант был взволнован, сыщику показалось даже, что Петя только-только перестал жевать, что он выдернул его прямо из-за стола. На ночной улице почти не было машин, фонари освещали только часть территории больницы и главную аллею, ведущую к входу в приемное отделение.

– Что случилось, Лев Иванович? – запыхавшись, спросил Петя.

– Случилось, – ответил Лев, не узнавая собственного голоса. – Я расскажу, только сначала пойдем Светлану навестим.

– Она вышла из комы? – обрадовался Дубов, порываясь уже бежать к больничному корпусу.

– Увы, – вздохнул Гуров и грустно посмотрел на ночное небо. – Хотелось бы, дорого бы я дал, чтобы было так, но, увы. Пойдем, только без эмоций давай. Весь персонал перебаламутишь в больнице, и нас больше туда не пустят.

Они молча прошли через приемное отделение. Охранник, знавший Гурова в лицо и предупрежденный лично директором ЧОПа, только кивнул им. Длинный коридор казался сегодня намного длиннее, а тяжелая герметичная дверь в отделение реанимации показалась тяжелее обычного. Голова Светланы лежала на подушках в обрамлении расчесанных волос. Казалось, что она просто спит, и даже бледность ее была не так заметна. Наверное, причиной тому был притушенный свет в палате. Но кислородные трубки и зажим в носу, датчики на руках и теле, помаргивающие глазками приборы на соседнем столике наводили в душе тоску.

– Никаких сдвигов? – шепотом спросил Дубов.

– Пока никаких. Плохо, что нет сдвигов в хорошую сторону, но и в плохую, к счастью, нет. Будем надеяться на лучшее, она ведь девочка крепкая, спортивная.

– Вы что-то хотели рассказать, Лев Иванович? – напомнил Петя.

– Я получил информацию о том, что происходило со Светланой, и теперь знаю, что ее толкнуло на самоубийство. Признаюсь, что еще не все ясно до конца, но тут вскрываются довольно серьезные вещи.

– Говорите! – как-то очень жестко потребовал Дубов.

– Беда с ней случилась, Петя! Ее изнасиловали.

– Кто? – хриплым от напряжения голосом спросил курсант. – Их задержали? Нашли?

Глядя на лицо девушки и думая о том, что ей сейчас спокойнее, чем все эти последние месяцы, Гуров начал рассказывать тихим голосом. О фактах, о своих подозрениях и умозаключениях. Включая и историю пистолета, из которого, возможно, сначала убили отца Светланы, а теперь… Дубов покусывал губы и молчал, насупив брови. Смотрел он не на Светлану, а куда-то в стену палаты. А может, и в окно, которое сейчас скрывали жалюзи.

– Свои? – спросил он наконец после долгого молчания. – Это что же получается, к своим нельзя спиной поворачиваться? А кому верить тогда?

– Ну, верить нужно всегда, Петя. Если не верить, то как жить?

– Как жить? – потухшим голосом отозвался Дубов. – А я не знаю, как дальше жить. Ведь если даже здесь, в полиции, возможно такое, то что говорить… Ведь они отвечают, они возглавляют работу по борьбе с преступностью, а сами. Это же дикость какая-то! Знаете что, Лев Иванович, я завтра пойду в академию и напишу рапорт.

– Какой рапорт? – непонимающе уставился Лев на курсанта.

– На отчисление, – тихо отозвался Дубов и пошел к двери. – И на увольнение из органов внутренних дел. Я не хочу работать среди таких… Чтобы и меня таким считали. Смотреть на каждого и думать… Помнить всегда о том, что творят старшие офицеры, об этом беспределе, из-за которого стреляются женщины…

– Ты что? – схватил его за рукав Лев.

– А что? – Дубов вырвал руку. – Работать с негодяями, работать в организации, где все прогнило?! Вы мне глаза открыли. Спасибо вам…

Петя еще раз с болью взглянул на Светлану, лежавшую за стеклом в палате, и побрел к выходу в общий коридор. Гуров никак не мог прийти в себя от такого поворота. На такую реакцию парня он совсем не рассчитывал. Он полагал, что Дубов силен характером, что любовь к девушке сможет подтолкнуть его к борьбе, отомстить за нее, вскрыть этот гнойник в Усть-Владимировском управлении. А он? Неужели он в нем так ошибся, разозлился прежде всего на себя самого Лев.

Он догнал курсанта уже возле ординаторской, втолкнул Дубова внутрь и плотно закрыл за собой дверь. Петя обернулся на настырного полковника и замер на месте. Лицо Гурова изменилось. Таким он за эти дни доброго и умного полковника еще не видел. Сейчас перед ним стоял матерый сыщик, к тому же злой до крайности. Дубову даже показалось, что Гуров его ударит. Или вообще отметелит до потери памяти, а потом плюнет на окровавленное тело и уйдет.

Но Лев бить не стал. Да и не собирался этого делать.

– А вы, молодые, легко жить хотите! – не очень громко, но яростно заявил он. – Иждивенцы, приспособленцы! Да ты знаешь, кто ты такой? Столкнулся с трудностями и в кусты? Значит, пусть кто-то расчищает, кто-то ловит за руку негодяев, да? А ты подождешь? Запачкаться боишься или трусишь просто? Нет, ты в глаза мне гляди и говори, я знать хочу, кто ты на самом деле! Кто за вас, молодых, страну спасать будет от мерзости, грязи и подлости? Чьими руками вы хотите грязь убирать, за чьими спинами весело идти в будущее хотите? Я буду всем этим заниматься? Да я не один десяток лет по локоть в грязи и крови! Ты повернешься и уйдешь, другой за тобой следом. А кто будет этих Половцев и Симановых на чистую воду выводить? Кто за смерть майора Морева ответит? А за Светлану? Ты говорил, что любишь ее? Ты врал!

– Я… Лев Иванович, да я не то имел в виду…

– Что ты имел в виду? – резко бросил Гуров. – Ты не мне говори, ты вон ей иди скажи, Светлане! Которая не смогла жить, которую никто не смог защитить, никто не подал руки. А ее отец в могиле. И ты отвернулся и ушел? Да ты…

– Простите меня, Лев Иванович, – опустил голову Петя.

Он сел на стул и закрыл лицо руками. Гуров стоял напротив, широко расставив ноги, и ждал. Терпеливо ждал, что сейчас всколыхнется в этом парне, что в нем проснется и возьмет верх. Дубов поднялся на ноги и зачем-то одернул рубашку за полы. Это у него получилось так, будто он одергивал гимнастерку.

– Простите меня за эту временную слабость, товарищ полковник, – твердо проговорил курсант. – Я просто… просто все произошедшее со Светланой… это так перевернуло сознание, я как в болото провалился. Больше не повторится. Прошу рассчитывать на меня в полной мере. Я буду бороться с ним, до конца моих дней буду бороться. Я вам клянусь!

– А Светлане?

– И ей. Ей я поклянусь, когда она из комы выйдет, когда поднимется, выздоровеет. Я ее не оставлю никогда!

– Ну, ладно, – вздохнул Лев и сел на стул, почувствовав, что от этого всплеска эмоций у него самого сил не осталось. Или это просто вторая бессонная ночь?

Глава 6

Крячко понимал, что правильным будет допросить сначала Агапова. Именно Агапов был заводилой в компании молодых людей, которые в пьяной драке убили восемь лет назад майора милиции Морева. Агапов получил двенадцать лет и отбывал наказание в колонии под Ярославлем. Его подельник Станислав Бережной получил восемь лет и сидел в Тверской области. Его срок должен был вот-вот окончиться. А третий, самый молодой участник этой группы Макар Лыжин, уже освободился, и его забрала к себе бабушка. Теперь он жил в небольшом городке под Вологдой. В целях экономии времени Станислав отправился в путь по маршруту от ближайшего объекта к более далекому. Гурову нужны были подробности и детали тех событий срочно, «еще вчера», как часто говорят в таких случаях.

В тверской колонии Крячко ждали, несмотря на то что распоряжение оказать содействие полковнику из Главка уголовного розыска ушло поздно вечером. Направлено оно было из Федеральной службы исполнения наказаний в региональное управление, но там, на месте, к рекомендации отнеслись серьезно. Крячко подъехал к зданию администрации 211-й колонии в девять утра, и его тут же проводили в кабинет начальника. Невысокий, широкоплечий полковник внутренней службы Летягин вышел из-за стола и протянул руку Стасу:

– Быстро вы добрались! Мы думали, что раньше обеда вас и не ждать, но на всякий случай приготовились. Так чем вам помочь, Станислав Васильевич?

– Дело действительно серьезное и очень срочное, так что пришлось гнать машину ночью, чтобы прибыть к вам к началу рабочего дня.

– Ну, Главное управление уголовного розыска мелочами не занимается, это понятно, – кивнул начальник колонии. – Осужденный Бережной на работу сегодня не отправлен. Его доставили в комнату для допросов. Есть у вас какие-то особые пожелания или вы его просто хотите допросить?

– Просто допросить. Но сначала я хотел узнать у вас, как он тут отбывает, что он за человек, как себя зарекомендовал. Ему ведь скоро «светит» освобождение.

– Я могу вызвать начальника оперчасти, если вам нужна информация поглубже. Но в принципе я его расспросил и могу сам вам в целом охарактеризовать осужденного и высказать свое собственное впечатление о нем.

– И что вы можете сказать о Бережном?

Летягин не ответил, потому что дверь открылась и в кабинет вошла миловидная молодая женщина с погонами младшего сержанта. Она поздоровалась без улыбки и принялась расставлять на столе чашки с кофе, сахарницу, тарелочки с печеньем и бутербродами с сыром.

– Думаю, это не будет лишним, – кивнул на стол полковник. – Все-таки вы несколько часов за рулем.

– Благодарю, кофе сейчас очень кстати.

– Ну, что вам рассказать о Бережном… – Летягин с чашкой кофе откинулся на спинку кресла. – Парень замкнутый, в душу к себе никого не пускает, друзей у него здесь нет. Так, приятели, не больше. С блатными особо не общается. Думаю, интуитивно понимает, что втянут его в свои дела и интересы. Он же у них в героях, как же, мента «на перо взял». Но и с администрацией у Бережного отношения напряженные. Я за ним наблюдал какое-то время пристально, когда он у нас появился, психологу посоветовал приглядеться. Беспокоился, что он агрессивный. Не нажить бы беды с нападением на контролера или на кого-то из гражданского персонала. У нас главный инженер вольнонаемный, два мастера. Они в промзоне целыми днями.

– В ШИЗО он у вас часто попадал?

– В изолятор попадают практически все, просто кто-то чаще, кто-то реже. Я стараюсь держать железную дисциплину. Знаю, есть колонии, где подход в принципе иной. Мол, они оступились, им надо помочь стать людьми, по-доброму относиться. Им не сладко в колонии, им надо как-то помогать. Нет! Это я вам с высоты своих убеждений, которые не противоречат моим должностным обязанностям, говорю. Они преступники, они совершили преступления и по закону несут наказание. Именно вот так. И облегчить им участь – значит смягчить наказание. Поверьте, кто готов исправиться, он в любом случае больше сюда не попадет. А те, кто склонность имеет, того жалей – не жалей, а он все равно снова к нам вернется, по той же статье, по другой, не важно. Вернется!

– А Бережной вернется сюда? – сразу же спросил Крячко.

– Думаю, что нет. Злобу он затаил не только на полицию, но и на весь мир, обиженным считает себя почему-то. Но он постарается больше не совершать преступлений. Вы понимаете разницу между фразами «не совершать преступления» и «не попадать больше в колонию»?

– Да, понимаю, – улыбнулся Стас. – Мне близка ваша философия. К сожалению, рассиживаться мне некогда. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы меня проводили.

Осужденный Бережной сидел в комнате для допросов, сложив руки на коленях и стискивая в пальцах мягкое черное кепи, которое здесь носили все сидельцы. Когда дверь в комнату открылась, он с дисциплинированной готовностью поднялся и поздоровался. Крячко смотрел на этого высокого парня со светлым ежиком волос и с серыми невыразительными глазами. Он видел фото Бережного в уголовном деле, а теперь поразился, как изменилось лицо этого человека. Восемь лет колонии не идут на пользу, это уж точно. Обострившиеся черты погрубевшего лица. И складки носогубные ярче проявились и на лбу от постоянного хмурого выражения, и глаза стали другими. На фото в уголовном деле был двадцатилетний парень с наивным, чуть нагловатым выражением лица. А сейчас перед ним молодой мужчина, на лице которого лежала неизгладимая печать… Стас попытался подобрать слово. Наверное, печать терпения.

Крячко уселся за стол, сложил руки, сцепив в замок пальцы, и кивнул осужденному на стул:

– Садись, страдалец. Разговаривать будем.

– Разрешите спросить, – низким, хрипловатым, простуженным голосом спросил Бережной. – Вы откуда?

Вся его вежливость, поспешное вставание, приветствие и просьба спросить иллюзий у Крячко не вызывали. Он знал, как муштруют осужденных в колониях. Не поздоровался с кем-то из персонала, в строй опоздал встать, и ШИЗО. А нутро у него другое.

– Полковник Крячко. Главное управление уголовного розыска МВД России, – представился Станислав.

– Ого! – чуть качнул головой Бережной. – Это по поводу моего освобождения в августе? Или по старому делу, за которое отбываю?

– Правильно, по твоему старому делу, за которое ты сюда загремел. Есть к тебе вопросы.

– Вроде восемь лет прошло. Что тут спрашивать-то?

– Пришло время спрашивать, Бережной. Есть вещи, на которые нет срока давности. Но сначала мы поговорим с тобой о другом. О тебе поговорим. Скажи, как ты жить собираешься, если тебя освободят?

– Что значит «если»? Я сознался в преступлении, все подтвердилось уликами, я отбыл наказание полностью.

– Отвечай на вопрос, – повысил голос Крячко.

– Нормально собираюсь жить, – неохотно заговорил Бережной. – Работать пойду, семью заведу. Как все люди. Если вы спрашиваете, буду ли я в будущем нарушать закон и хочу ли снова попасть сюда, то скажу, что не хочу. Меня в оперчасти раз в месяц маринуют такими вопросами. По дурости, по пьяному делу влетел. Больше не хочу.

– А если придется? Все ли ты сделаешь, чтобы не попасть сюда?

– Не понял вас.

– Все ты понял, Бережной! – усмехнулся Стас. – Когда вопрос ребром встанет, в колонию или на воле остаться, живот положишь за то, чтобы не сесть? Что ты юлишь?

Он смотрел на осужденного и понимал, что тот догадался, о чем речь. И не только догадался, но и испугался. Вопрос, как он на этот страх отреагирует. Тут все индивидуально. Одни со страху начинают всех выдавать и во всем признаваться. Часто даже в том, чего не делали, лишь бы добрые благодарные дяденьки пожалели и отпустили. А другие замыкаются в себе, упираются, как бараны лбом в ворота, и хоть ты тресни, а вытянуть из них что-то путное не удастся.

– Кто убил того полицейского, Морева?

– В деле все есть, – тихо ответил Бережной. – Мы били, Агапов сгоряча за нож схватился, потому что пьяный был, и ударил милиционера. Потом мы разбежались, но нас опознали свидетели. Причин не было, личной неприязни не было. Мы его не знали, впервые видели.

– Кто его «заказал»? Почему вы на себя взяли вину?

– Нет, мы подрались с ним. Личной неприязни не было, – продолжал бубнить Бережной. – Случайно, по пьяному делу получилось.

– А ты знаешь, что непредумышленное убийство, пусть и с отягчающими вину обстоятельствами, – это ерунда по сравнению с умышленным убийством, совершенным по предварительному сговору группой лиц? Думаю, что догадываешься, ты не глупый парень, да и здесь поднатаскал тебя лагерный народ, вам ведь и поговорить больше не о чем, кроме как о статьях, сроках отсидки и кто куда поедет после освобождения. Так вот – ты не поедешь. Будет снова суд. И вам переквалифицируют статью.

Бережной поднял глаза на полковника. Теперь в них была не затаенная тоска и упрямство, в них был откровенный страх. Надо ему помогать, подумал Стас, а то он решил, что я его на понт беру. И он заговорил уже совсем другим тоном. Даже не говорил, а как будто советовался:

– Понимаешь, теперь установлено, что выстрел был. И гильза к делу была приложена еще с того самого дня. И пуля нашлась. И человек, который вскрытие тела делал, сознался, что скрыл огнестрельную рану, не отразил ее в акте. Все бы ничего, Бережной, но теперь и пистолет нашелся, из которого стреляли в того майора. Заказ это был, чистейшей воды заказ.

Осужденный сидел и молчал, глядя в сторону зарешеченного и забранного сеткой окна. Надо дожимать, он еще не все понял.

– Бережной, ты слушаешь меня? Ты давай, въезжай быстрее в проблему. Пистолет этот «грязный», за ним хвост тянется приличный. Мы свое дело знаем, нам времени много не надо, чтобы по цепочке выйти на заказчика и на того, кто пистолетик этот в руки стрелявшего вложил. А когда мы его прижмем к стенке, он успеет шепнуть своим дружкам, что вы единственные живые свидетели этой сделки и участники этого бездарного спектакля, который был разыгран на ночной улице восемь лет назад. А раз живые, то можете заговорить. Зарежут вас, Бережной. И времени у меня уговаривать тебя совсем не осталось. Мне еще ехать и разговоры разговаривать с Агаповым и Лыжиным. А вы в разных местах сидите. Мотайся по всей стране, сопли вам вытирай! Одно твое слово, и ты с этой минуты под защитой государства как важный свидетель. Промолчишь – ну и пропадай пропадом. Без тебя обойдемся.

– К Агапову не ездите, – тихо сказал Бережной. – А Макар подтвердит. Если что, то я с ним переговорю. Он Агапова боится. Он всего боится. Он уже вышел, наверное? Ему меньше нас всех давали.

– Да, Лыжин на свободе. А почему ты не советуешь ехать к Агапову? Ему жить надоело?

– Я не знаю точно, его дела. Но только должок за ним был, и у него другого выхода не было, как только соглашаться. Я не знаю, может, и деньги заплатили.

– Кто стрелял? – коротко спросил Крячко.

– Я не знаю. Откуда-то слева, со стороны детской площадки, кажется, выстрел был. Я не видел его. Да мы с Макаром и не били этого милиционера почти. Так, чуток. А Агапов как с цепи сорвался. Мы его уже оттаскивать стали, а тут выстрел. А потом Агапов его еще и ножом ударил. «Тикаем!» – кричит. Ну, мы в разные стороны. Да какое там, столько ведь свидетелей. Минут через пять нас патрульные всех повязали. А выстрелов никто и не слышал со стороны. Там петарды бахали, фейерверки пускали. Праздники же.

– То есть вы с Лыжиным не знали, что вам придется участвовать в драке, тем более в убийстве милиционера?

– Мы че, больные? Кто же хотел сюда попадать?

– Наверное, больные и есть, – покачал головой Стас. – Не вылечился ты, Бережной. Для тебя еще есть разница: убить милиционера и сесть в колонию. А должно быть единым целым: преступил закон – наказание неотвратимо! Ладно, сейчас не воспитывать тебя надо, а истину искать. Ты свой выбор сам делай.

В ярославской колонии Крячко ждал сюрприз. Когда машина свернула с шоссе и, попетляв по узкой асфальтированной дороге среди леса, подъехала к административному зданию, у входа сыщика ждал высокий худощавый подполковник и молодой, какой-то взъерошенный капитан. То ли мешковато сидевшая на нем форменная рубашка, то ли торчавшие вихрами непослушные короткие волосы создавали такое впечатление. Но выглядели оба офицера как-то виновато.

– Полковник Крячко, – протянул руку Станислав. – Вы должны были получить предупреждение о моем приезде.

– Да, мы получили, – кивнул начальник колонии, пожал руку и представился: – Подполковник Рыжов. А это начальник оперативной части капитан Овчинников. У нас не очень радостное для вас известие, товарищ полковник.

– Что, воду горячую отключили? – процедил Крячко сквозь зубы, сразу поняв, какого рода неприятность появилась.

– Осужденный Агапов покончил с собой, – бесцветным голосом сказал Овчинников.

Стас еле сдержался, чтобы не выругаться, услышав, что лишился важного свидетеля, чьи показания могли очень помочь в расследовании многих дел. Опытный сыщик сразу сообразил, что это не случайность, что Агапов покончил с собой сам или ему помогли. Причина была как раз в том, что Крячко отправился в поездку по колониям допрашивать эту троицу и пытается снова разобраться в том, как на самом деле был убит майор Морев. Если сам, то он очень кого-то боится. Вот и попытались устранить Агапова. А это означает, что в Усть-Владимирове утечка оперативной информации. И об этом срочно должен узнать Гуров.

– Как это произошло? – спросил Крячко начальника колонии.

– Он вскрыл себе вены ночью в санузле.

– Чем?

– Заточенной монетой. Наверное, на промзоне на станке заточил. Готовился.

Овчинников проводил московского полковника на территорию. Отряд находился на работе, и в жилой зоне было пусто, только уборщики мели у входа да внутри кто-то мыл полы. Они прошли в тот самый санузел, где обнаружилось тело.

– Вот здесь, – показал Овчинников на низкую металлическую эмалированную раковину для мытья ног. – Он вскрыл вены на руках и подставил их под теплую воду из крана.

– Вы уверены, что это самоубийство? – строго посмотрел в глаза капитану Стас.

– Уверен! – неожиданно с вызовом ответил оперативник. – Не смотрите на меня так. У нас сейчас тут такое начнется, такие проверки пойдут, в том числе и по оперативным мероприятиям, по раскрытию по горячим следам. Мы все сделали как положено.

– Ладно, капитан, ладно! – осадил Овчинникова Крячко. – Не надо горячиться. В любом случае это ЧП, и отвечать администрации колонии придется. И не важно, что я по этому поводу думаю. Я должен уехать отсюда полностью уверенный, что Агапов умер сам, а не от чьей-то руки. Или наоборот.

– Виноват, товарищ полковник, – нервно дернул щекой Овчинников. – Вы меня тоже поймите, устали мы все уже от того, что администрацию колоний полощут во всех средствах массовой информации, в Интернете, словно специально кто-то решил систему дискредитировать. Как будто мы все здесь продажные, обираем несчастных заключенных, взятками их задушили, носим им каждый день с воли передачи от дружков с алкоголем и наркотиками. Обидно, понимаете? Когда горбатишься, когда дело свое делаешь не за страх, а за совесть, а тут – на тебе!

– Все? – поинтересовался Крячко. – И как ты с такими нервами на оперативной работе? Как девочка! Возьмите себя в руки, товарищ капитан внутренней службы, и давайте займемся делом.

– Есть! – кивнул пристыженный оперативник.

– Продолжайте рассказывать. Что дал осмотр места происшествия?

– Следов борьбы или насилия на теле не было. Монетка с заточенным краем валялась в воде в раковине. На полу много следов от ботинок осужденных. Но это естественно, потому что вечером перед отбоем все умывались, в туалет ходили. А уборка помещения должна была начаться только перед подъемом. Собственно, уборщик и нашел тело, сообщил дежурному. Конечно, многие осужденные проснулись, кто-то бросился смотреть, натоптали.

– Что показал опрос? Неужели никто ничего не видел? Сосед по койке Агапова что показал?

– Все как один говорят, что спали. Да, ночью кто-то всегда ходит в туалет, это слышат многие. А вот спросонок понять и запомнить, с какой койки кто поднялся и куда ходил, вспомнить точно не могут. Или не хотят.

– Объясните! – потребовал Крячко.

– Если кто и видел, не сознаются. Никто не собирается показывать свое содействие администрации. Хотя у нас «блатные» такого веса не имеют, как в некоторых других колониях, но и перед ними никто не хочет в «актив» записываться.

– Овчинников, что вы мне тут сказки рассказываете? Вы ведете оперативно-агентурную работу на вашем участке! Что вы мне плетете про «не хотят», «не могут», «говорят, что не знают»! Вы давали задания агентуре, что говорят доверенные лица? Учтите, я прекрасно знаю содержание положения о ваших отделах ОРО. И инструкции по оперативной работе я помогал составлять для минюстовских оперативников. Враги были у Агапова?

– Нет, врагов у него не было, – ответил покрасневший и пристыженный капитан. – Агентурная информация поступает, надзор за средой осужденных ведется постоянно. Агапов ничем не выделялся. Склонностью к совершению преступлений или нарушений режима не отличался. Разговоров, позволяющих заподозрить его в нелояльности к администрации, не вел. Ничем не выделялся Агапов, но я его держал под постоянным вниманием, потому что он сидел за убийство полицейского. Простите, тогда еще работника милиции.

– Хорошо, а приступы апатии, угрюмости у него были? Может, нелюдимость появилась в последнее время?

– Я знаю, про какие признаки состояния, которые могут привести к попытке суицида, вы говорите. Нет, этого за ним тоже замечено не было, – покачал головой Овчинников. – Мы просмотрели все письма, которые он получал с воли. Информации, которая могла привести Агапова в угнетенное состояние, там нет. Не было у него причин кончать с собой, товарищ полковник.

– Хорошо, что ты так уверенно говоришь, – вздохнул Крячко.

– Почему? – удивился капитан.

– Потому что тогда у меня остается всего одна версия. Агапову сообщили с воли, что полиция узнала детали того преступления и они ведут дальше этой троицы пьяных уличных хулиганов. Но вот почему он совершил такой неадекватный поступок?

– Почему люди вообще кончают с собой? – задал риторический вопрос Овчинников. – Агапову еще долго сидеть. Может, невмоготу стало? Он всегда был замкнутым, никто не знал, что у него в душе творилось. Может, копилось, копилось, а потом раз, и решился.

Тело лежало в медицинской части колонии. Крячко остановился и стал ждать, когда врач поднимет простыню и начнет комментировать следы на теле. Немолодая женщина с бледным лицом и усталыми глазами говорила монотонно, но довольно толково. Она описывала все признаки, соответствующие смерти от большой потери крови. Они были налицо, это Станислав и сам видел. Больше его внимание привлекали руки, плечи и шея Агапова. Если была борьба, то сейчас, спустя несколько часов, начали бы проявляться темные пятна в местах сдавливания мягких тканей. В борьбе этого не избежать. Но пятен не было, значит, не было и борьбы.

Неужели сам решил убить себя? Может, и так, но только к такой мысли могли и подтолкнуть. Угрозами, например. И угрозами не ему лично. Человеку угрожают убийством, и поэтому он от страха убивает себя сам? Нет, тут что-то пострашнее. А если он знал что-то такое важное? Если мог рассказать нам о том, кто на самом деле и почему убил Морева? И ему пригрозили, если он расскажет. Не ему, а кому-то из близких.

– Мне надо посмотреть дело Агапова, – сказал Овчинникову Стас. – Там должны быть сведения о близких родственниках.

Гурову он позвонил через час, когда Лев сидел в столовой управления и не знал, как избавиться от общества майора Половца. Начальник уголовного розыска неторопливо поедал картофельное пюре с гуляшом и пространно повествовал о том, в каком растрепанном состоянии он принял подразделение уголовного розыска, когда пришел в управление. О трудностях, с которыми столкнулся, и сколько ему стоило труда и здоровья создать эффективный организм для оперативно-розыскной работы в районе.

– Здорово, Лева, – хмуро приветствовал своего старого друга и напарника Крячко. – Удобно говорить?

– А, здравствуй, сладкая, – заулыбался Гуров, глядя мимо Половца. – Как давно ты не звонила, я уже начал по тебе скучать.

Половец сразу замолчал и опустил глаза в тарелку. Гурову даже показалось, что у майора уши шевельнулись и чуть изменили положение, чтобы все расслышать до мелочей. Но динамик у Льва в телефоне был слабоват, и постороннему человеку, сидевшему даже в метре от него, было не слышно, что ему говорит абонент. А вот Крячко сразу все понял, правда, не удержался от обычных своих шуточек.

– Сладкая? – переспросил он с усмешкой. – Лева, ты меня пугаешь! Что, рядом кто-то и ты не можешь говорить?

– Конечно, милая, – охотно закивал Гуров, вытирая губы салфеткой и поднимаясь из-за стола. – Я помню о своем обещании, но у меня рядом нет ни одного подходящего магазина. Я подумаю, как тебе помочь.

Продолжая молоть всякую чепуху и слыша, как в ответ хохмит Крячко, он вышел наконец на улицу и здесь уже сменил тон:

– Что случилось, весельчак? По голосу понял, что не все так гладко, как хотелось бы.

– Весельчак, – хмыкнул Стас. – Слышал бы ты, как звучит твой голос, когда ты мне нежности говоришь. Ну, ладно, повеселились, и будет. Проблема у нас, напарник. Лидер той группы, которая убила в драке майора Морева, сегодня ночью покончил с собой в колонии.

– Совпадение, достали «блатные»? – быстро заговорил Гуров, выдвигая свои версии. – Нарушения режима, и его доконала администрация своими придирками, письмо из дома, жена ушла?

– Нет, нет, – торопливо стал отвечать Крячко. – Все проверил, хотя расследование они провели не очень качественное, но теперь уже много не сделать. А вот насчет письма из дома следует подумать. Мы ничего о его семье не знаем. Я посмотрю внимательно его дело, а потом наведу справки через наш аппарат в Усть-Владимирове. Чтобы тебя не светить.

– Нет, Стас, – возразил Гуров. – Рано привлекать внимание к делу Морева. Можем вспугнуть тех, кто за этим стоит.

– Может, мне приехать, а? – спросил Крячко. – Понимаешь, в деле указано, что в Усть-Владимирове у Агапова дочь живет и бывшая жена.

– Пришли мне их адрес на электронную почту, я подумаю, что с этим делать и как с ними поговорить.

Крячко разговаривал с Гуровым по телефону в тот момент, когда Овчинников, извинившись, сказал, что на пару минут забежит в соседний цех. Стас отпустил капитана, заявив, что походит и сам осмотрится. Он шел вдоль больших ангаров, каменных зданий и больших ворот. Вот это, видимо, сварочный цех, это малярка – вон новенький мусорный бак стоит. Зычные голоса, перекликаясь, возвестили о конце рабочего дня. Осужденным было разрешено пятнадцать минут перекурить и подготовиться к построению, чтобы следовать на жилую зону. Кто-то властно велел убрать рабочие места перед окончанием работы.

– Начальник! – позвал за спиной низкий голос. – Начальник, а, начальник?

Крячко обернулся и увидел стоявшего в дверях соседнего цеха здоровенного мужчину, вытиравшего руки ветошью. Это был один из осужденных, судя по одежде, и лицо его сыщику было очень знакомо.

– Не узнаете? – добродушно осведомился мужчина.

– Шаман? Ты? – удивился Станислав. – Я думал, что ты на воле, а ты опять срок мотаешь?

– Да, – обреченно махнул рукой осужденный. – Опять бес попутал. Не удержался. Больно уж квартирка аппетитная попалась. Вы же знаете, начальник, я люблю, когда сложный объект попадает, когда голову поломать нужно.

– Эх, Шаманов, Шаманов, – вздохнул Стас. – Вот сколько тебя знаю, столько и удивляюсь. Ведь руки золотые, голова варит. Да тебе на производстве, в какой-нибудь технической лаборатории цены не будет. У тебя инженерное мышление, а ты…

– Говорят, это болезнь, – смущенно улыбнулся Шаман. – Клептомания. Ее не победить, она на уровне ДНК заложена.

– Господи! – засмеялся Крячко. – Вот ведь уродилось такое чудо на свете. Дурак, а начитанный. Как удобно все списывать на природу. А сам вроде бы и ни при чем?

– Я человек слабый, бесхарактерный, – развел руками Шаманов.

Шамана Крячко знал давно, лет десять, наверное. Железо он чувствовал просто фантастически. Механик от бога, как о нем отзывались другие специалисты. Но вся беда Шаманова была в том, что он любил воровать. И был он домушником и шнифером. Квартирные сейфы вскрывал виртуозно. Как, собственно, и входные двери. Свои похождения он совершал нечасто: раз-другой в год. Шамана не интересовала кража как таковая, ему было интересно вскрыть сложный замок, обойти хитрость хозяина и попасть в квартиру. Не в любую квартиру, а в ту, в которой есть сейф со сложными замками и системой защиты. Это ему, как правило, удавалось.

Но иногда Шаману не везло. Тут уж загадывать сложно – стечение обстоятельств, кто-то увидел, кто-то услышал. Пару раз ему удавалось уйти, бросив буквально со слезами уникальный инструмент. Потом вор-виртуоз стал работать изощреннее и готовиться стал лучше. Но азарт подводил Шаманова, и во второй раз он попался на сбыте краденого. Не учел истинной ценности эксклюзивных драгоценностей. Потом он стал еще осторожнее и сбывал свою добычу каждый раз в другом месте и через других людей порой за тысячи километров от места кражи. В третий раз Шаманов попался потому, что не учел современных веяний. Он вскрыл сейф и тут же попался в объектив камеры, помещенной внутри. Размолотил ее, конечно, в пыль, но камера была с передающим блоком, и хозяин квартиры получил прекрасное фото вора анфас. К тому времени Шаманов был уже во всех картотеках, и его взяли через три дня.

– Завязывал бы ты, Шаман, с кражами, – посоветовал Крячко. – Ну, не везет тебе. Ясно же!

– Наверное, завяжу, – с искренним вздохом согласился осужденный. – Мне ведь хорошие деньги за мою работу сулят. И не в одном месте. Слава о Шаманове по Подмосковью идет. Нескромно с моей стороны, но факт остается фактом, начальник. Я ведь чего позвал-то вас. Спросить хотел, вы приехали из-за этого, из-за Агапова? Потому что он на себя руки наложил?

– Ну, можно и так сказать, – уклончиво ответил Крячко. – А ты про него что-то знаешь? Вы с ним в одном отряде?

– Ага, в одном. Он через две кровати от меня спит. Я что подсказать-то хотел: странный он, этот Агапов. До последнего дня вроде ходил нормальный, и аппетит у него был. Это ведь первое дело, когда у человека на душе кошки скребут, так он есть перестает, так, «веслом» хавчик гоняет, а в рот не кладет. А Агапов хорошо кушал, я сам видел. А тут раз, и руки себе порезал. Так не бывает, чтобы в одну ночь. Я к чему говорю, он ведь за день до этого, ну, как на себя руки наложил, он в мастерской в муфельной печи бумажки какие-то сжег. Думаю, что письма с воли. Может, от жинки, может, от другой бабы. Я видел, а потом наутро говорят, что кирдык ему. Вот и думайте, начальник.

– «Блатные» его не обижали?

– Да нет. У нас они своей жизнью живут, а «мужики» своей.

– Ты так говоришь, Шаман, как будто сам отношения к «блатным» не имеешь, – усмехнулся Стас. – А ты ведь вор авторитетный.

– Я не такой, как все, – без ложной скромности заявил Шаманов. – Тут каждый сам по себе. А Агапов сам себя жизни лишил, я точно говорю, начальник.

Почему Макара Лыжина звали Рыжин, Крячко догадался, даже не видя его. Но он не думал, что это будет так ярко. Помимо ярко-рыжих волос, лицо парня было усыпано веснушками. Вот только «солнечным мальчиком» его было не назвать. Лицо Макара выражало лишь хмурую озабоченность. Станислав наблюдал за Лыжиным из машины, пока тот в составе бригады дорожных рабочих асфальтировал тротуар, тянувшийся через сквер. Подходить во время работы сыщик не стал, тем более что, судя по всем признакам, работу бригада заканчивала.

Лыжин шел домой, засунув руки глубоко в карманы пятнистых камуфляжных штанов. Шел неторопливо, но явно эта неторопливость объяснялась не усталостью. Некуда парню спешить, интереса к жизни в нем не было. Ни на деревья не смотрит, ни на небо, ни на девушек. Даже не курит. В этом Крячко убедился, наблюдая за работой Лыжина в течение полутора часов. Почти все в бригаде курили и за время наблюдения выкурили по две, а кто и по три сигареты.

– Гражданин Лыжин! – Крячко остановился в сквере перед Макаром и предъявил ему свое удостоверение. – Мне нужно с вами поговорить.

Паренек посмотрел испуганно и как-то заметно втянул голову в плечи. Стас, в свою очередь, тоже смотрел на Лыжина и не понимал, то ли жалеть его, то ли презирать. Но торчать на аллее столбами не стоило, и он кивнул на лавку в стороне под разросшимся кустом рябины.

– Пойдемте вон туда. Мне надо вам задать несколько вопросов.

– Я отсидел за все, – затравленно озираясь, тихо сказал Лыжин.

– Что, замучили тебя твоей судимостью? Попрекают? – спросил Крячко, усаживаясь на лавку и приглашая парня сесть рядом. – А ты как думал? Убийство полицейского – это такая статья, сынок, такое преступление, за которое тебя кое-кто может не простить никогда. Понимаешь это слово? Ни-ког-да!

– Я не виноват, не убивал я! – стал лихорадочно объяснять Макар, но Стас его решительно перебил:

– Знаешь, на кого ты сейчас похож? На человека, который пошел с мужиками на охоту, все стреляли по зверям, а он по бутылкам. Потом они застрелили медведя, и ты вместе с ними потащил его домой. А так-то ты не убивал, конечно. Понял разницу? Ты был в этой компании, вы были пьяны и агрессивны, к девушке приставали, а он вас остановил и объявил вам, что он сотрудник милиции. Это все установлено следствием. А вы не подчинились, и ты вместе с остальными. Тебе необязательно было твоих дружков останавливать, тебе достаточно было уйти оттуда. А ты даже пару раз ударил лежащего на земле милиционера ногой. Но ножом его ты не бил, это точно.

– Что же мне теперь делать? – закрыв лицо руками, пробормотал Лыжин. – Жить-то теперь как? Чего вы от меня хотите?

– Не скули и на жалость меня не бери, – скривился Стас. – Оступиться легко. Один шаг в сторону, и ты преступник. А вот заслужить доверие, вернуть доброе имя – это процесс долгий и сложный. Вот и начинай это делать прямо сейчас.

– Как? – не понял Лыжин.

– Нужна твоя помощь. Стас Бережной сказал, что с тобой поговорить можно. Что ты, в отличие от Агапова, адекватный человек. Ты должен вспомнить все обстоятельства тех событий, когда был убит майор милиции.

Лыжин поднял глаза на Крячко, и сыщик увидел в них неподдельный страх. Этот парень боялся. Он боялся все эти пять лет в колонии, он боялся здесь, на свободе. И он что-то знал. Стас на это рассчитывал, рассчитывал на признание, поэтому подготовился. Официально взять под охрану Лыжина как важного свидетеля, перевезти его в другой регион, выдать другие документы сейчас было невозможно, потому что для такого рода мероприятий по защите свидетеля нужно иметь хотя бы официальное уголовное дело. Открытое дело. А дело об убийстве майора милиции Морева было закрыто. Виновные найдены и наказаны. И чтобы возобновить дело, нужны были веские основания. Но у Главного управления уголовного розыска были свои возможности и полномочия. И два часа назад, с санкции генерала Орлова, Крячко договорился с начальником уголовного розыска местного управления внутренних дел о том, что тот выделит оперативников, которые будут круглосуточно наблюдать за Лыжиным и охранять его до принятия официального решения. Все это можно было сделать, так сказать, в рамках оперативных мероприятий.

– Нам угрожали, – тихо признался Лыжин. – Еще тогда. Точнее, мне угрожали и сказали, что предупредили всех. Срок маленький, но это лучше, чем безвременная смерть.

– А что произошло? В чем вы могли сознаться, кроме того, что в пьяной драке Агапов ударил милиционера ножом и убил его. Вы ведь прошли просто подельниками, которые вместе с Агаповым избивали Морева.

– Не было у Агапова ножа, – так же тихо ответил Лыжин. – И не носил он его с собой никогда.

– Был выстрел?

– Выстрел? – Лыжин удивленно посмотрел на Крячко. – Не знаю. Праздники были, фейерверки запускали, петарды бахали все время где-то. Я, честно говоря, пьяный был, мало что помню, не соображал. Так как-то все в голове наперекосяк сложилось. И то уже потом, когда следствие началось, очные ставки. Я даже не могу сейчас сказать, чего сам помню, а что от следователя узнал.

– А кто угрожал, кто велел про нож говорить?

– Так этот, – неопределенно мотнул головой Лыжин, – опер из уголовного розыска. Ему искать не хотелось, он на нас все свалить хотел, вот и пригрозил. Это он мне угрожал, а остальным… я не знаю, нас же вместе в одной камере не держали. Мы вообще больше не виделись с Вадимом и Стасом.

– Оперативника помнишь? По фотографии узнаешь его? Может, фамилию помнишь?

– Фамилия у него была… такая странная. Ну, необычная. Как будто… что-то из истории напоминает. Из учебника. Я еще тогда так подумал, когда ее услышал в первый раз.

– Половец?

– Точно! – оживился Лыжин.

Глава 7

– Вот смотрите, Лев Иванович! – Синицын стал выкладывать из папки заполненные бланки объяснений. – Это все женщины – аттестованные сотрудники полиции, которые сами пострадали от сексуальных домогательств начальников или были свидетелями подобных действий в отношении других.

– И они все продолжают служить в органах внутренних дел? – удивился Гуров.

– К сожалению, таких мало. Большая часть не выдерживает и увольняется. Честно вам скажу, мне стыдно перед вами отчитываться по этим вопросам. Учитывая, что я сотрудник отдела собственной безопасности. Стыдно за свои погоны, стыдно за погоны этих начальников, которые ведут себя по-скотски, как в собственном гареме.

– Ну, что же делать. Трудно отфильтровывать людей с такими наклонностями при приеме на работу, – покачал головой Лев, принимая из рук майора бланки и просматривая написанное. – Знаете, а ведь это явление очень широко распространено. И дело тут не в том, в каком ведомстве работает извращенец. И в гражданских офисах, и в крупных корпорациях, и в мелких коммерческих предприятиях все это было всегда. Зависимость женщины от мужчины и очень часто предложение сексуального характера за материальные блага, за повышение, за преимущества. Просто запугивание женщины, зависимой материально. Угрозы, психологическое давление. Грязи этой достаточно было и есть. Но вот в наших рядах эти факты вызывают не только отвращение, а злость и негодование. Ведь… – он махнул рукой и замолчал. Потом стал читать показания и нахмурился.

«По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее. Я больше десяти лет проработала в органах. Мне неоднократно приходилось быть свидетелем того, как начальство предлагало за интимные отношения аттестованным сотрудницам продвижение по службе, поощрения, отпуска и другие льготы. Без интима женщине что-то решить у начальства сложно. Таких вопиющих случаев, как «износ», я не припомню, потому что девочки всегда соглашались, плакали и соглашались. Думаю, что на самом деле были и изнасилования, просто те женщины молчали»[1].

«… потому что таких, как я, за которыми никто не стоит, можно насиловать, принуждать к сексу, унижать. Таких в органах тысячи и тысячи. Девочке-дознавателю из Уфы, о которой сейчас везде пишут, ей повезло, у нее папа оказался генералом Росгвардии, и поэтому, думаю, это преступление удастся довести до суда, и насильники будут наказаны. А сколько совсем молоденьких девчонок, с которыми это произошло, но они были вынуждены терпеть это, чтобы остаться в полиции…»

Выпить бы сейчас, подумал Гуров, откладывая в сторону бланк объяснения и беря другой. Нет, в душу плеснешь алкоголя, а потом захочется найти этого урода и в морду ему дать. Нельзя, а хочется. Элементарно набить рожу, а уж потом его под суд, потом уже позор, увольнение, лишение звания и наград.

«…Была ситуация и совсем откровенная. Он прижал меня в коридоре и расстегнул пуговицу на моей фирменной рубашке. «А свои пуговицы я позволю тебе расстегивать в другом месте», – шепотом сказал он мне с намеком. Меня передернуло от омерзения. А когда я ясно дала отпор и прямо заявила ему, что ничего и никогда не будет, он начал меня конкретно и откровенно травить. И не только он один. Унижали и оскорбляли, что мужа у меня нет, а детей – четверо, что младшего я родила не в законном браке. Да, я мать-одиночка, но у каждого свои недостатки. Это мое дело – от кого хочу, от того и рожаю, в конце концов. Тут начальство не может указывать или решать за меня. Он дал мне «слово офицера», что все равно уберет меня из органов. И на дежурства стал ставить на все праздники и выходные».

«…Года два назад в УВД пришла девушка, чтобы устроиться следователем. Я знала ее лично, и все изложенное мною я узнала от нее. Она стажировалась, подошло время решать, оформлять ее на должность или нет. Ей начальник сказал, что возьмет на работу с одним условием – анальный и оральный секс. С ним и его заместителем. Девушка от работы отказалась, теперь работает юристом в сфере, не связанной с правоохранительной системой. Но перед тем как стажерка ушла, другая начальница следствия сказала ей, что это нормально и она сама так сделала карьеру».

«…Когда проходит новый набор учащихся в профильные образовательные учреждения полиции, их начальники и заместители напрямую предлагают девушкам на время учебы стать их подругами. Некоторые соглашаются, потому что они там живут на казарменном положении и не могут уехать домой. А если учебу не окончат, их уволят. Я со многими женщинами в правоохранительных органах знакома, со многими поддерживала близкие отношения и знаю, что и в прокуратуре в нашем городе тоже происходит такое. Заместители прокуроров зазывают на свои застолья женщин-следователей и пристают к ним под предлогом того, чтобы в дальнейшем помогать при сдаче уголовных дел через них в суд».

– Слушайте, вам не страшно? – спросил Гуров майора. – Вот вы, старший офицер, человек честный и порядочный. Но вы идете по улице, и на вас смотрят, а думают обо всех одинаково. Что мы все такие, как эти подонки, о которых вам доверительно рассказали сотрудницы полиции. Не страшно?

– Если честно, Лев Иванович, то мелькала такая мысль. Мне перед этими женщинами стыдно было, у которых я объяснения отбирал. Казалось, что они признаются, но в душе думают: а ты разве не такой, майор Синицын? Ты своих сотрудниц не притесняешь, не требуешь интима?

«…устроили корпоратив по случаю получения звания подполковника Шестаковым. Светлану тоже пригласили. И когда сотрудники стали расходиться, Светлану под каким-то предлогом завели в дальнюю комнату, надели наручники и изнасиловали. Светлана мне рассказывала, что, когда ее насиловал сам Шестаков, она потеряла сознание. А когда пришла в себя, то поняла, что ее продолжают насиловать другие. Светлана пыталась сопротивляться, но ее все равно насиловали».

«…Показания двух пострадавших я нашел в сейфе. Показаниям не дали ход, или девушки сами решили не требовать защиты. Расспрашивать своего начальника полковника Игнатьева я не стал, потому что обвиняли в изнасиловании как раз его. Это было в день празднования Дня милиции, в ночь с 10 на 11 ноября. Игнатьев предложил двум сотрудницам продолжить банкет у него в кабинете. Девушки согласились. А когда одна из них захотела уйти домой, он вызвался отвезти ее на машине. И по пути домой, там же в машине, ее изнасиловал. Вторая девушка оставалась в кабинете. Игнатьев, вернувшись, изнасиловал и ее. Девушка долго плакала и просила отпустить ее, но Игнатьев начал ее избивать. Сотрудница вырвалась и убежала, но Игнатьев догнал ее на улице, пообещал отвезти домой. В безлюдном месте он остановил машину и изнасиловал девушку во второй раз…»

– Ой, здравствуйте! – совсем не по-военному приветствовала Гурова Казарина.

– Здравствуйте, Ирина, – кивнул Лев, бросив еще один взгляд вдоль улицы. – Мне надо с вами поговорить.

– Со мной? – удивилась девушка и сделала немного неудачную попытку пошутить: – У вас опять изжога?

– Не надо со мной флиртовать, товарищ старший лейтенант, – строго ответил Лев. – Я мог бы вызвать вас и в кабинет, но тогда у вас начались бы неприятности на службе. Я же хочу поговорить с вами без свидетелей, уберечь вас от проблем.

– А что случилось? – Глаза Казариной стали напряженными.

Взяв девушку под локоть, Гуров завел ее в подъезд старого жилого здания, которое имело проходной подъезд. Это сыщик выяснил еще вчера, когда планировал встречу с дознавателем на улице, по которой она регулярно ходила домой с работы. Девушка пошла с ним безропотно. Она позволила провести себя по ступеням, спуститься на площадку, заставленную детскими колясками, и вывести в тенистый двор. Здесь было тихо, безлюдно. Девушка явно нервничала, но Гуров ее успокоил:

– Мы просто поговорим, не волнуйтесь, пожалуйста. Пойдемте сядем вон на ту лавку возле детской площадки.

Казарина как-то обреченно опустила голову и села рядом с полковником. «Кажется, она совсем не понимает, о чем я хочу поговорить с ней, – подумал Гуров. – Не нарисовала бы она в своей голове каких-то нелепых картин, что я хочу с ней переспать. Черт! Начитался показаний и теперь представляю, что обо мне только так и думают женщины-сотрудники, что я такой же, как эти…»

– Прошу вас отвечать мне честно, а наш разговор сохранить пока в строжайшей тайне, кто бы о нем вас ни расспрашивал. Потом вам придется давать официальные показания, а сейчас пока без протокола. Ирина, вы знаете, что произошло со Светланой Моревой?

– С Моревой? – Удивление дознавателя было вполне искренним и неподдельным. – Ну, она попала в немилость к начальству. Я точно не знаю, по какой причине, но ей пришлось уволиться из органов.

– Не знаете или все же догадываетесь о причинах ее увольнения? Ведь Морева долгое время была у вас в управлении на хорошем счету, если не сказать что на лучшем.

– Честно говорю, не знаю! – Глаза Казариной стали умоляющими. – Вам же не сплетни нужны, которыми обмениваются у нас женщины. Их достаточно про всех, в том числе и про Мореву. Догадываюсь, что она в чем-то с начальством не сошлась.

– И все же, что говорят о Моревой? – продолжал настаивать Лев.

– Ну, как вам сказать… – Девушка смущенно опустила голову. – Гадости всякие в основном. Что она из себя недотрогу строит, а сама по мужикам в управлении бегает. Короче, спит с каждым, от кого ей что-то нужно. Поэтому у нее и показатели высокие, и мебель в кабинете лучше, чем у других.

– Вы верили этому?

– Знаете, мне как-то и без Моревой есть чем заняться, – немного раздраженно заметила Казарина. – Мы с ней подругами никогда не были, даже просто приятельницами. Не болтали, в гости друг к другу не ходили, секретами не делились.

– Понимаю, – хмыкнул Лев и достал из кармана сложенную вдвое распечатку сотового оператора, на которой жирно красным маркером обведены звонки, совершенные с телефона Казариной на телефон Моревой. – А как тогда вы объясните мне вот этот факт?

– Что это? – испуганно уставилась она на лист бумаги.

– Это? – Гуров постучал пальцем по тому месту на бумаге, где был написан номер телефона Казариной. – Это ваш номер, с него было сделано около тридцати звонков на телефон Моревой за последние два с половиной месяца. Включая, конечно, и те звонки, на которые Светлана не ответила вам.

– Это что-то неправильное, – энергично замотала головой Казарина. – Я ей не звонила!

– Вот эти звонки были сделаны сразу на следующий день после того, как Мореву изнасиловали в стенах управления, – пропустил реплику девушки мимо ушей Гуров. – Вот эти сделаны в последующие дни, вплоть до того дня, когда Морева попыталась покончить с собой.

– Что? – испуганно прошептала Казарина.

– А вот этот звонок был сделан, когда она уже лежала в коме.

– Боже мой! – Девушка закрыла рот рукой и смотрела на полковника со страхом и надеждой, что он сейчас признается, что пошутил. – И это все правда? Она пыталась с собой покончить?!

– Зачем вы ей звонили? – холодно спросил Гуров.

– Но я не звонила! – с нотками отчаяния в голосе воскликнула Казарина. – Я ей вообще ни разу не звонила, я даже номера ее не знаю.

– Тогда давайте вместе соображать, как ваш телефон мог сам, без вашего ведома, звонить Моревой. Но у телефона нет рук, он не может позвонить, если только кто-то из людей не сделает этого. Кто мог звонить с вашего телефона?

– Да, никто, он же все время со мной…

– Телефон не имеет рук! – сухо напомнил Гуров. – Думайте, Ирина, думайте! Кто и как мог пользоваться вашим телефоном, когда вы выходили из кабинета, когда к вам кто-то приходил в гости домой…

И тут сыщик неожиданно заметил, что щеки Казариной приобрели пунцовый цвет. У женщин так бывает из-за стеснения, стыда, смущения. У некоторых от злости и негодования, но таких эмоций у девушки не было, значит…

– Мужчина? – стал настаивать Лев. – Ну? Кто? У вас отношения с ним? Он мог в ваше отсутствие, когда вы, например, на минуту вышли, воспользоваться телефоном? Половец? Он к вам пытался войти в кабинет, когда вы мне изжогу лечили.

– Но… зачем ему? – Казарина подняла глаза на Гурова, и в них он увидел наворачивающиеся слезы. – Он же… он не может иметь к этому отношения…

– Скажите мне, Ирина, только честно и как можно точнее: когда у вас начались отношения с Половцем?

До встречи с Дубовым оставалось всего десять минут, и Лев торопился. Он хорошо знал этот принцип. Если встреча секретная и ее нельзя провести где-то в укромном месте или на конспиративной квартире, то долго торчать на одном месте нельзя. Встреча должна произойти быстро, буквально на ходу. Сегодня курсант должен передать Гурову какой-то документ, который он нашел в кабинете оперативников на полу. Судя по тому, что Петя успел торопливо сказать Гурову по телефону, это какие-то показания из незарегистрированного дела. Скорее всего, сформированного для того, чтобы шантажировать кого-то.

Встречу Дубову Гуров, уже познакомившийся с городом, назначил в бывшем парке закрытого завода. Место безлюдное, ни лавочек, ни асфальта там уже не было. И кустарник, там разросшийся, многое скрывает. Что он там нашел такого, что не терпело до завтрашнего утра? Гуров шел и мысленно анализировал разговор с Казариной. Девушка, конечно, перепугалась, что может оказаться в числе виновников того, что Морева наложила на себя руки. Прямо ей Гуров не сказал, что Половец в числе насильников, но Ирина и сама догадалась. Или он вместе с другими насиловал Мореву, или он пытался ей рот заткнуть и запугивал по телефону.

По рассказу Казариной получалось, что Половец завел с ней любовные отношения как раз в те дни, когда они изнасиловали Мореву. И именно для того, чтобы звонить ей с телефона Казариной. Перестраховывался, мерзавец! Только что он пытался этим скрыть? Ну, не важно. Главное, что он оказывал давление на девушку, заставляя ее скрывать факт надругательства, хотел, чтобы она прекратила попытки наказать преступников.

Гуров увидел Дубова, который шел впереди по противоположной стороне улочки. Сейчас, в конце рабочего, дня здесь было людно. Два продуктовых магазина, большой хозяйственный и рынок. По пути домой многие заходят в магазины за покупками. Вихрастая голова курсанта то появлялась, то пропадала. Лев прибавил шагу и сразу обратил внимание на молодого мужчину в черных джинсах и серой рубашке навыпуск, который вел себя несколько странно.

Вот Дубов замедлил шаг, пытаясь обогнать пару стариков, бредущих посередине тротуара, и мужчина в черных джинсах сразу сбавил шаг и пристроился за спину другого пешехода. Вот Дубов обогнул препятствие и снова зашагал размашисто и торопливо. Мужчина тоже ускорил свой шаг. Дубов чуть помедлил, заглядевшись на витрину магазина, и бросил короткий взгляд назад. Мужчина тут же исчез из поля зрения. Гуров нахмурился и достал телефон. Что бы это ни было, нужно разобраться. Неужели за Петей кто-то устроил слежку? Кажется, они были с Синицыным очень осторожны. И связь между собой старались скрывать очень тщательно, тем более участие в негласном расследовании Дубова. Неужели кто-то проболтался? Кто? Черт!

Он снова и снова набирал телефон Дубова, но слышал неизменно: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия Сети». Только этого не хватало! Лев прибавил шагу, перебежал через проезжую часть, так и не увидев спины того странного человека в серой рубашке. Вихрастая голова Дубова исчезла за углом. Только двое прохожих на улице, спрятаться некуда. Теперь он побежал, уже не скрываясь. Дурацкая ситуация, а ведь он в такие «мирные» командировки никогда не берет оружия. А если здесь что-то серьезное?

Гуров выбежал за угол дома и посмотрел вдоль небольшого, всего в четыре дома, переулка. Никого! Ни Дубова, ни того странного человека, который, судя по поведению, следил за курсантом. В конце переулка начиналась небольшая аллея, которая вела к проходной заброшенного завода. С одной стороны аллеи пустырь, с другой бетонный забор, ограждавший территорию предприятия. Дубов наверняка уже свернул к той аллее, где у них с Гуровым назначена встреча.

Чтобы заранее не обнаружить себя, не попасться на глаза возможному наблюдателю, сыщик пошел по левой стороне переулка, где было больше деревьев. По противоположной стороне прошла девочка с собакой на поводке, потом какая-то женщина с сумками вышла из подъезда и направилась в сторону центра. На углу Гуров остановился, делая вид, что ищет что-то в списке контактов телефона. Успев осмотреться по сторонам и убедиться, что явных признаков слежки нет, он свернул на аллею.

Черт, и тут никого! Куда же они оба подевались? С Дубовым они должны встретиться ближе к проходной возле старого заколоченного киоска Роспечати. Увидев большой пролом в заборе слева от дорожки, Лев решительно свернул туда. Это даст ему возможность добраться к месту встречи незамеченным и уж там наблюдать и принимать решения. Номер телефона Дубова все еще был недоступен. Выключил он его, что ли?!

За забором была высокая трава, много обломков строительных материалов под ногами и пустые глазницы окон какого-то производственного здания. А еще между бетонными плитами были здоровенные щели, в нижней части иногда встречались внушительные проломы, обнажавшие арматуру. Пробираясь вдоль забора, Лев иногда мог быть виден снаружи, но и у него появлялась возможность посматривать на происходящее на аллее. Но самым неприятным было то, что сыщик не видел Дубова, он даже не знал, вышел ли курсант на аллею.

Осторожно ступая и стараясь не выдать себя посторонними звуками, Гуров шел вдоль забора, останавливаясь возле каждой щели между плитами и посматривая наружу. И тут впереди раздался громкий металлический звук – кто-то неосторожно наступил на ржавый кусок листового железа. И звук раздался, скорее всего, именно из пустовавшего здания. Лев стал двигаться, почти прижимаясь к стене старого цеха. Ситуация начинала выглядеть все более зловещей. Осмотревшись вокруг, он подобрал ржавый железный штырь и взвесил его в руке. Не очень тяжелый, но это лучше, чем с голыми руками. Сделав еще несколько шагов вперед и стараясь не отрываться от стены, он остановился. Снова шум, а потом из окна, метрах в пятидесяти впереди, на землю спрыгнул Дубов.

Гуров не успел открыть рот, чтобы позвать курсанта, старательно отряхивающего руки и штаны, как в окне появилась вторая фигура в черных джинсах и серой рубашке навыпуск. Теперь все стало предельно ясно. Глупо думать, что Дубова выследил и напал на него ревнивый парень какой-то девушки или муж неверной жены, с которой курсант завел шашни. Но даже если это и так, то все равно надо спешить к Пете на помощь. Сейчас не причина была важна, а факт, что из высокого оконного проема на Дубова бросился мужчина с ножом в руке.

– Петя! Сзади! – закричал сыщик. – Беги!

Каким-то чудом Дубов все же успел сделать несколько шагов вперед, прежде чем не рассчитавший расстояние киллер прыгнул на него сверху. Эта заминка Петю спасла от молниеносного удара ножом. Нападавший тоже услышал предостерегающий крик. Спрыгнув из окна, когда от жертвы его отделяла буквально пара метров, он, видимо, решил, что собственная безопасность дороже, и бросился назад к окну. Дубов вопреки надеждам Гурова не побежал спасаться, а схватил мужчину за ногу, когда тот уже подтянулся на руках и почти по пояс исчез в оконном проеме заброшенного цеха.

– Всем внутрь! – кричал Лев на бегу. – Окружить цех, не дать ему уйти!

Он был готов нести любую ахинею, лишь бы испугать киллера, заставить его паниковать и думать только о побеге, а не о том, чтобы нанести смертельный удар Дубову. И Петя не к месту такой храбрый! Отчаянный парень, то хотел бросить все и уволиться из органов, а теперь вон что вытворяет. Бросился задерживать, потому что полковника увидел. Гуров успел пробежать половину расстояния, когда мужчина изловчился и ударил Дубова ногой в грудь. Ботинок угодил курсанту в солнечное сплетение, и Петя выпустил ногу, схватился за грудь и согнулся пополам, ловя с жадностью воздух широко раскрытым ртом.

Ничего, справится, подумал Лев. Сейчас важнее было задержать киллера, и он запрыгнул в ближайшее окно. Повезло, что под оконным проемом кто-то сложил очищенный красный кирпич, видимо, не успев унести его домой. В два прыжка Гуров запрыгнул в проем, не выпуская из рук своего единственного оружия – стального прута. Между колоннами большого цеха мелькали черные джинсы незнакомца, который еще не догадался, что полицейский уже успел попасть в здание.

Зарычав от злости, Гуров побежал догонять киллера, понимая, что тот моложе и, наверное, сильнее. Кричать: «Стой, полиция!» – пока рано. Он и так напугал мужчину своими криками про окружение цеха. Теперь надо его гнать и выбирать момент для силового задержания. Мужчина услышал топот ног преследователя, оглянулся на бегу и нырнул в какой-то дверной проем справа от себя.

– Я здесь, обходите его слева! – вдруг раздался звонкий, но немного срывающийся голос Дубова, появившегося в другой части цеха.

В ответ на его голос в дверном проеме, где скрылся преступник, метнулась черная фигура. Курсант первым проскочил в дверной проем. Гуров не стал кидаться за ним следом и побежал узким темным коридором, в конце которого виднелся еще один разрушенный дверной проем. В тупик киллера надо загнать, думал сыщик, там и поговорим, когда ему деваться будет некуда. Еще бы знать, где здесь тупики. Но, по крайней мере, преступник не побежал наверх по лестнице.

У следующего дверного проема Лев остановился. Он ясно слышал топот за стеной справа от себя. Потом раздался грохот от падения чего-то дребезжащего. Лев бросился в проем и увидел, что под рассыпавшимися деревянными палетами ворочаются два тела. Мелькали грязные черные джинсы, показывалась и исчезала вихрастая голова Дубова. Потом киллер сбросил с себя обломки древесины и вскочил на ноги. Увидев второго противника, он одним махом перепрыгнул через кучу строительных материалов и оказался на подоконнике. Бежать за ним не стоило, потому что пришлось бы преодолевать сваленные и разбросанные палеты. И Гуров прыгнул во второе окно.

Мужчина бежал, прихрамывая, вдоль забора вправо. Перекрыть ему путь так и не удалось. Но зато из окна выскочил неугомонный курсант с ободранной до крови рукой и рванул за преступником, как заправский бегун. Он технично подсек ноги мужчины, и тот полетел в высокую траву на битый кирпич. Дубов не удержался и упал на киллера сверху. Они снова сцепились, но теперь преступник оказался сверху, и в его руке блеснул нож. Гуров не стал ждать развития событий, потому что все равно не успевал добежать до дерущихся. И тогда он с размаху метнул свой железный прут так, как в городках бросают биту.

В последний момент Лев испугался, что не успел помочь Дубову, но курсант, то ли собрав все силы в кулак, то ли действительно был пареньком неслабым, все же удержал руку преступника с нацеленным на него ножом и с силой ударил по этой руке брошенным сыщиком прутком. Мужчина вскрикнул и тут же опрокинулся на спину, зажимая окровавленную руку. Дубов уже сидел на нем сверху, стискивая руки киллера и прижимая их для верности еще и коленом. Гуров подбежал и отбросил ногой нож в сторону. И только потом стал осматривать рану. Рука была явно сломана. Долг велел срочно оказать пострадавшему помощь, вызвать медиков. Но картина лежавшей в коме Светланы Моревой, которую своими действиями вогнали в такое состояние те же люди, что покушались и на Дубова, стояла перед глазами, а на пальцах киллера виднелись характерные наколки, говорившие о его судимостях.

– Что, больно? – процедил Лев сквозь зубы, разглядывая преступника, потом кивнул головой курсанту: – Давай-ка, Петя, аккуратно подбери ножичек, только пальчики нашего нового знакомого не смажь.

– А я его в пакет полиэтиленовый, – с трудом переводя дыхание, ответил курсант. – У меня в кармане есть. Я в магазин хотел зайти.

– А что вам мои пальцы, – скрипя зубами от боли в руке, проговорил преступник. – Фуфло это все – без понятых. Не докажете! А за покалеченную руку еще и компенсацию выплатите, начальнички. Я законы знаю.

– А где же твои свидетели, умник?

– Че, волчары, на понт берете? – скривился киллер, но Лев перебил его:

– Хватит ваньку валять, не в зоне перед паханами и не за карточным столом с блатными! Значит, так, слушай и запоминай, если мозги есть. Я – полковник Гуров, и я никогда подлости не делал, даже вашему брату уголовнику. И врать даже вам, отребью, ниже моего достоинства. Может, и можно было бы тебя здесь прижать как следует да руку твою сломанную повыкручивать, чтобы ты мне все рассказал. Но я такими вещами не занимаюсь. Ты мне сам все расскажешь, добровольно и охотно. Потому что головой своей ушибленной поймешь, что иначе нельзя! А уж потом я тебе вызову «Скорую помощь». На меня зуб не точи, я тебе руку сломал, когда ты моего напарника хотел ножом ударить. Все честно между нами. Я его защищал, а ты его убить хотел.

Киллер только криво усмехнулся и отвернулся, глядя в сторону забора, как будто считал разговор законченным и вообще бессмысленным. Но Гуров продолжал говорить, вбивая резкими фразами информацию в голову раненого:

– Ты себе в голове нарисуй картинку, рассмотри ее, а потом выводы делай. Двух рапортов сотрудников полиции для судьи вполне достаточное основание. Есть такая формулировка: нет основания не доверять показаниям сотрудника полиции. Это первое. Второе, ты знаешь, что, попав в уголовный розыск, ты так просто оттуда не выберешься. Мы тебя наизнанку вывернем, со всеми твоими связями, со всеми делами, которые за тобой тянутся. Ты свой срок все равно получишь. Разница только в его длине, которая зависит от степени твоего сотрудничества со следствием. И это для тебя не новость.

– Никогда я сукой не был, – начал было сквозь стон говорить киллер, но Лев его снова перебил:

– Это твои проблемы и твои блатные комплексы. Ты не о том думаешь! Ты попал в мои руки. И теперь тот, кто тебя послал, об этом узнает. Нет, не от меня. Он по своим каналам узнает, что ты дело не сделал и попался. Чувствуешь ситуацию? Раз твой заказчик решился на убийство этого парня, значит, все серьезно, и ты теперь для него опасный свидетель. Сообразил, нет? Сколько ты проживешь, если я тебя не захочу защитить? Прикинь сам! А чтобы я захотел тебя защитить, ты мне должен быть интересен. А теперь решай: или поговорим, или я вызываю «Скорую», мы пишем рапорты и забываем о тебе. Следователь возбудит уголовное дело, и тобой займется районная «уголовка». Ну а дальше… сам понимаешь.

Киллер молчал, сжимая руку и болезненно морщась. Но Гуров видел на его лице не только отражение физических мук. Мужчина явно прикидывал свои шансы выжить. И нестерпимая боль сейчас для него, кажется, отошла на второй план. Наконец он решился:

– Что от меня нужно?

– Кто тебя нанял убить этого парня или просто припугнуть?

– Не припугнуть, а конкретно завалить. – Киллер смерил Дубова недобрым взглядом, как будто все еще прицеливался выполнить свою работу.

– Кто заказал его? – методично продолжал задавать вопросы сыщик.

– Не знаю, мне не докладываются, – отрицательно качнул головой киллер. – Мне передал все Мирон. А с кем у него был договор, я не знаю.

– Мирон? – задумчиво переспросил Гуров, сразу вспомнив, что кто-то именно из бригады Мирона в свое время застрелил во время разборки человека из банды Слона. И как раз из того самого пистолета, который оказался в момент попытки самоубийства в руках Светланы Моревой. – Странно. Я что-то не помню, чтобы Мирон раньше такими делами занимался. Он ведь вор, и вором всегда был. Деньги, что ли, кончились?

– А это ты, начальник, у него у самого спроси, – проворчал киллер. – Только уж ты там за меня слово замолви. Я тебе все выложу, а ты за меня скажи, что и как получилось, чтобы он зуб на меня не держал.

– Ты у Мирона давно подвязаешься?

– Долг у меня перед ним с последней отсидки. Помог он мне. А до этого я с ним под Вологдой вместе срок тянул, но это давно было. Чем он сейчас занимается, я не знаю. Зуб даю, начальник. Ты знаешь, у нас вопросов много задавать не принято.

– А тебя как зовут?

– Леха Тульский.

– Леха Тульский, – передразнил его сыщик. – Тебя папа с мамой так назвали? В паспорте как написано?

– Горобец Алексей Николаевич, – поправился раненый. – Только я думаю, у вас в картотеке на меня есть бланк. Можно и не спрашивать.

Гуров продолжал задавать вопросы, а сам думал о том, почему покушение должно было совершиться именно на Дубова. Если уж кого и убирать, то полковника из МВД, который тут что-то раскопал. С ним информация и умрет. А смысл убивать курсанта-стажера? Только тогда есть смысл, если Дубов узнал что-то или вот-вот узнает что-то важное, опасное для заказчика. Но стажеру ничего важного не доверяют. Он знает то, что знает каждый офицер в управлении. С Моревой он давно не работает и не общался с ней уже больше месяца. Значит, причина в том, что он неосторожно мог поинтересоваться либо подставами оперативников с наркотиками, либо истиной причиной увольнения и попытки самоубийства Светланы. И не просто поинтересоваться. Кто-то заподозрил, что Петя узнал нечто важное, и решил не дать курсанту эту тайну разгласить. Документ? Тот самый лист, который Дубов нашел в кабинете?

Лев достал телефон и вызвал «Скорую помощь», а затем связался с оперативным дежурным по управлению, сообщив о происшествии, ранении киллера и необходимости взять его под охрану с пресечением всех возможных контактов.

– Петя, что за документ ты нашел? – спросил он наконец Дубова, когда «Скорая» увезла раненого киллера в сопровождении омоновца.

– Да вот. – Курсант вытащил из кармана свернутый вчетверо лист бумаги. – Объяснения задержанного с наркотиками гражданина. Наверное, выпал из папки, когда их поспешно убирали из сейфа кого-то из оперативников. Их там двое в кабинете сидят, у кого именно выпал, я не знаю.

– Слушай, Петя, а почему они с такой поспешностью эти незарегистрированные материалы из кабинета стали выносить? Лежали они у кого-то из них в сейфе и горя не знали, а тут такая спешка. Может, из-за тебя? Ты проявил интерес или проговорился каким-то образом?

– Да вы что, Лев Иванович! – Дубов так горячо запротестовал, что даже руку к груди прижал. – Я же все понимаю, не мог я себя выдать, да и не разговаривал ни с кем на эти темы.

– Петя, вспоминай! – почти приказал Гуров. – Это очень важно. Если не ты прокололся, значит… Значит, проговорился кто-то из оперов. Или Чикунов, или Юрасов.

– Думаю, что Чикунов, – после долгого молчания заявил курсант и виновато опустил голову. – Два дня назад я видел, как он выходил из кабинета Половца…

– Половец его начальник, – напомнил Гуров. – И в том, что оперативник выходил из кабинета начальника уголовного розыска, нет ничего необычного. Он вообще-то обязан туда ходить ежедневно, как минимум на планерки.

– Да я понимаю, Лев Иванович, – нетерпеливо отмахнулся Дубов. – Я не о том хотел сказать. Просто тогда не придал значения, а сейчас, после ваших слов, вдруг понял. Он, когда вышел, сразу увидел меня и как-то смутился или растерялся, так точнее будет. Знаете, человек не ожидал увидеть другого и сделал нелепую попытку вроде как назад в кабинет вернуться, потом понял, что это глупо, все же вышел и прошел, не поздоровавшись. Хотя до этого мы здоровались. Я имею в виду, что до того, как мы с вами их с поличным взяли с наркотиками и жертвой. Я только сейчас подумал, что Чикунов выглядел как человек, который с Половцем только что говорил обо мне. И как раз о том, что его делишки с подброшенными наркотиками всплыли.

– Но это же глупо, Петя, – покачал головой Гуров. – Следы надо срочно заметать, ну, так они это и стали делать, незарегистрированные дела стали уничтожать и прятать. Но тебя зачем убивать. Вроде как поздновато уже.

– А может, они вас хотели припугнуть таким образом? – предположил Дубов. – Ясно, что я вам помогаю по этому делу. Ясно, что вы уже знаете все, что знаю и я. Вас они не рискнут убивать, вы полковник из центрального аппарата МВД. Тут такой шум будет – чертям тошно станет!

– Может, ты и прав, – задумался Лев. – Запугать меня сложно, все, кто со мной знаком, поняли бы бестолковость такого занятия, но эти ребята меня не знают, может, и не слышали обо мне или не удосужились разузнать кое-что. Я ведь бывал у вас здесь, только давно, знал отца Светланы. Но ни Половец, ни Семанов в управлении тогда еще не работали. Есть в их поведении какая-то самоуспокоенность, чувство безнаказанности. Они слишком уверовали в собственную недосягаемость для закона, для правосудия. Могли и зарваться, заиграться. Человек, когда он становится слишком самоуверенным, склонен не замечать многих сложностей и преград. Ему уже кажется, что все стены перед ним должны падать сами собой.

– И что теперь делать? А вы еще и этого Леху Тульского им отдали, его ведь к нам в управление переведут потом из больницы. В изолятор. И тот, кто его нанял, увидит и меня, целого и невредимого. Ясно же, что афера не удалась и все вскрылось. Что дальше? А если они в панику кинутся?

– Если бы да кабы, – усмехнулся Лев. – Они затаиться должны и крепко подумать, они должны сделать свой ход. Но я рассчитываю, что они опять сделают что-то поспешное и снова выдадут себя, снова совершат ошибку. Нам очень нужна их очередная ошибка, чтобы точно установить, кто заказчик покушения на тебя, кто тут заправляет и кто его помощники. Понял?

– Так точно, – без особого энтузиазма отозвался Дубов, понимая, куда клонит полковник.

– Вот и отлично. Нам тебя придется временно вывести из игры и спрятать в надежном месте. Вторая попытка может у них получиться лучше, чем первая. Тебе просто повезло, что они наняли обычного уголовника, «гладиатора», который задолжал авторитету и должен выполнить его любое поручение. Настоящего киллера я бы не остановил. Я бы его просто не заметил, а ты бы лежал уже с пулей в голове.

Глава 8

Этот дом трудно было назвать особняком. Просто двухэтажный дом из красного кирпича с мансардой. Такого же красного кирпича забор поднимался на высоту больше двух метров, скрывая от посторонних взглядов все происходящее во дворе. Гуров шел вдоль забора и прислушивался. Но в доме и около него было тихо. Может быть, там никого и нет, а может, Мирон любит тишину и покой. Ведь Синицын говорил, что вор давненько уже отошел от дел. Но, судя по тому, что он ввязался в покушение на сотрудника полиции, совсем от дел так и не отошел.

Мирона Гуров не знал, по крайней мере, вспомнить кличку не смог. Звонок Крячко тоже ничего не дал. Старый друг Мирона не помнил. Гуров остановился перед черными коваными воротами и нажал кнопку звонка на кирпичном столбе слева. Через минуту за воротами послышались быстрые шаги. Калитка в створке ворот открылась, и в проеме появился крепкий парень с низким лбом и лопатообразными кистями рук. Понять, что этот привратник является охранником криминального авторитета, было несложно, тем более учитывая лагерную наколку на руке. Рубашка навыпуск обтягивала брюшко. Пистолет под ремнем не выпирал и не просматривался. Уже лучше, подумал Лев.

– Че надо? – лениво осведомился детина, осмотрев визитера сверху донизу. Мужчина в костюме – видимо, это все, что он смог понять из сделанного осмотра.

– Я к Мирону, – заявил сыщик. – Он дома?

– Че хотел? – так же лениво спросил парень. – Мирон никого не ждет. Он бы мне сказал.

– А он не знал, что я приду. Но очень Мирон захочет со мной поговорить. Скажи, что пришел полковник Гуров. – Сыщик кивнул в сторону двора: – И пропустил бы ты меня внутрь, а то держишь, как мальчика, у порога. Я ведь могу и по-плохому прийти. С шумом.

– Не понял, – нахмурился охранник. – Ты из полиции, что ли?

– Из полиции, – сквозь зубы процедил Лев. – Из Москвы. Стоять будем?

– Заходи, – буркнул детина и посторонился, пропуская гостя за калитку. Он высунул голову на улицу и осмотрелся по сторонам.

Гуров прохаживался по большой каминной зале на первом этаже, ожидая, пока охранник доложит хозяину о госте. Нельзя сказать, что обстановка в доме была бедная. Дорогой диван перед камином, ковер на полу, стеклянный столик. Да и сам камин внушал уважение своим дизайном и материалом. Кажется, это настоящий мрамор, а не мраморная крошка. И стены в комнате были отделаны дорогими панелями, но все равно не отпускало впечатление какой-то неухоженности, запустения, тоски.

Сверху послышались быстрые шаги охранника, а следом шаркающие звуки. Кто-то спускался по лестнице, едва поднимая ноги. Гуров думал увидеть человека в банном халате, ночном колпаке и больших тапках. Наверное, из «Скупого рыцаря» видение. Помнится, после этого произведения у Гурова примерно такие же ощущения внутри остались: тоска, запустение, пыль, паутина и дохлый сверчок в углу. Здесь пыли и паутины не было, но ощущения присутствовали именно такие.

С лестницы следом за охранником спустился старик в спортивном костюме, который висел на нем как на вешалке. Мягкие замшевые ботинки на ногах были легкими, но и в этой обуви человек шел, шаркая подошвами по ступеням. Сколько же ему лет, подумал сыщик, всматриваясь в лицо уголовного авторитета. Старик подошел и остановился в паре шагов от гостя. Он посмотрел внимательно в лицо и тихо сказал с каким-то удовлетворением:

– Гуров. И правда. Изменился, начальник, а глаза все те же.

– Ты меня знаешь, Миронов? – удивился сыщик. – Где это мы с тобой встречались? Ну-ка, напомни.

– А зачем поминать то, что было? – невесело усмехнулся старик. – Было и было. Ты был молодой, я был молодой. Ты честное слово дал и сдержал его. В Москве это было. Начальство на тебя, помнится, сильно зуб точило, что ты нашему брату слово даешь и держать пытаешься. А ты вон каким оказался. Удивил меня тогда, только я такой же молодой был, как и ты. Забыл быстро, а слышал про тебя, среди блатных с уважением о тебе отзывались. Не думал, что судьба сведет нас снова, я вроде и от дел-то отошел, тихо свой век доживаю. Что тебя привело, начальник?

Теперь Гуров вспомнил. Вспомнил свои первые дела, свои лейтенантские погоны и первые годы работы в МУРе. Да, он тогда старался быть принципиальным и доставлял начальству немало хлопот. Уже тогда Лев всем доказывал, что быть порядочным можно только во всем, а не выборочно в каких-то ситуациях. И не важно, по отношению к законопослушному гражданину или к уголовнику. И слова лучше не давать, если не сможешь сдержать его. А если дал его уголовнику, преступнику, то держать это слово все равно нужно и не искать оправданий, что давал его негодяю. Собственно, за все время работы в уголовном розыске мнение на этот счет у Гурова не изменилось.

– Поговорить надо, Миронов. Есть много к тебе вопросов. А чем закончится разговор, я не знаю.

– А ничем особенным он не закончится, – как-то странно дернул плечом Мирон. – Если ты решил мне дело пришить, то не успеешь, начальник. Твои дела по году расследуются, да суд потом еще несколько месяцев идет, пока все тома перечитают и всех заслушают. А мне жить осталось меньше чем полгода. Рак у меня, Гуров. Меня уже напугать чем-то трудно. Я тебя уважаю, поэтому поговорю с тобой. Садись.

Лев уселся на диван, Миронов расположился в кресле, закинув ногу на ногу. Колени у него под спортивными штанами проступали острые, как у дистрофика. А ведь они почти ровесники, подумал Гуров, а он его мысленно стариком назвал.

– Леха Тульский твой кадр? – спросил он.

– Не, не мой. Он сам по себе.

– Я Леху вчера взял с поличным во время нападения на сотрудника полиции, – стал рассказывать Лев. – Пришлось ему колоться, хоть и упирался. Но выхода у него другого не было. Он сказал, что через тебя заказ получил на человека, которого он пытался убить.

– Не сумел, значит, – покачал головой вор. – Я всегда говорил, что каждый должен своим делом заниматься. Леха все просил дать ему подзаработать, а заказчик настоящего киллера не потянул бы. Дорого это.

– Кто заказчик, Мирон?

– Ты, начальник, сначала мне вот что скажи, – вместо ответа попросил уголовник. – Какой твой тут интерес, раз ты из Москвы? Ты мне ваш расклад расскажи: кто за кого, кто в законе, кто крышует. У вас же теперь, как и у нас, стало. Когда-то не западло было с ментами потягаться. Кичились мы тем, что «в сознанку» не ходили, что хитрее оказывались, что сроки себе меньше наматывали. Все по-честному было. А сейчас кто свой, кто чужой – поди разберись. Ты за кого, начальник?

– А я, Миронов, как и раньше, стою за закон и порядок. Есть государство, и я у него на службе. Моя работа заключается в том, чтобы ловить и отдавать под суд тех, кто нарушает законы. И мне не важно, кто преступник: то ли он из вашей братии, то ли он погоны полицейского носит. Пока носит. Они с погонами преступники, просто это не сразу видно. А сюда из Москвы я приехал в командировку по делам очень простым, проверку небольшую устроить. Как дела ведутся, как сроки соблюдаются, ну, и все в таком духе. А когда приехал, то столкнулся с такими вещами, что пришлось засучить рукава и разбираться. Страшные тут дела творятся, Мирон.

– Ну да, – кивнул Миронов. – Ну, так вот эти и заказали твоего парня. Которые с погонами. Своими их для тебя называть не буду, но из ваших они. Удивился?

– Нет, не удивился. Я много чего успел тут узнать.

– Ты знаешь, начальник, – устало заговорил вор, – я ведь всю жизнь с вами враждовал, потому что хотел жить по-своему, а это вам не нравилось. Каждый за свое дрался. Только вот когда я с такими, как ты, сталкивался, я уважал даже ментов. Когда человек не за зарплату работает, а за совесть, когда это его вера, религия, то я уважаю. А тех, кто лямку тянет, кто на часы посматривает, кто бесится, что нас много и ему пораньше домой уйти нельзя, те погань. И тех, кто «гнилые», тоже не уважаю. Он же, падла, мундир надел, а сам похлеще нашего ворует. Я не подряжался за государство стоять, но если пришлось бы шпиона встретить, я первый бы ему перо под ребрышко сунул или вам бы мигнул. Потому как родина, своя страна. Это наши с вами дела, и они никого не касаются, а вот когда продают свою родину, свою веру, свою работу, тут я сам готов горло перегрызть.

– Слушай, Мирон, – насторожился Гуров, присматриваясь к вору. – А ты чего так разнервничался? Тебе-то что до наших гнилых полицейских?

Миронов поднял глаза на сыщика, о чем-то напряженно размышляя. На что он пытается решиться, подумал Лев. Сказать правду или нет? Серьезное решение для вора – пойти на откровение с сотрудником уголовного розыска. Миронов потер руками лицо, как будто стирал с него прошлое, свои сомнения. Наконец отнял руки от лица и заговорил твердым голосом:

– Какое дело, говоришь? Да никакого уже. Раньше ненавидел, порвать был готов, а сейчас мне все равно. Вам с ними жить, вы и решайте. А я отжил свое. Хочешь, я тебе всех сдам? Всех в этом городе, а ты мне дай честное слово, что поможешь в одном деле.

– Даже за такую услугу от тебя я не могу дать честного слова, что выполню то, чего не знаю. А вдруг ты мне предложишь долг свой нарушить, закон?

– Не предложу. Ты – Гуров, тебе пустого не предложу. Нет тут криминала, начальник, это личное. И просить хочу за душу безгрешную.

– Говори, а потом решим, – покачал головой Лев.

– Не оставь дочку мою. Я тебе напишу, где она и как. Помоги ей, начальник! Век буду богу молиться. С того света буду молить.

– Дочь? – Гуров ошарашенно взглянул на Миронова. – Ну, удивил! Как же ты так с вашими воровскими понятиями и законами вольно обошелся. Может, и жена есть?

– Нет у меня ни жены, ни семьи, – горько отозвался Миронов. – Вор я! А вот дочь есть. Любил я одну женщину, сильно любил. Может, единственный раз в жизни по-настоящему. Все готов был ради нее бросить!

– А почему не бросил?

– Не смог. Сел я тогда, надолго сел. А она, когда узнала, кто я на самом деле, все бросила и уехала. Беременная уехала, я это узнал. Потом долго искал ее. Нашел недавно, почти через двадцать лет. Я дам адресок, начальник, съезди, узнай, как они там. Если чем помочь надо, ты помоги, а?

– Обещаю, – кивнул Лев. – Только если дочь не знает о том, кем ты был, я думаю, ей и не надо рассказывать. Ты-то хоть понимаешь, что ей нечем гордиться? Или ты мечтал, чтобы она пошла по твоим стопам, воровайкой стала известной, по колониям полжизни прошлялась? Этого хочешь?

– Нет, – помотал головой Миронов. – Ни моей судьбы я ей не хочу, ни судьбы матери, которая скрывает от дочери имя ее настоящего отца.

– Ладно, Миронов, я не буду терзать тебе душу, не полезу в нее со своими понятиями. Твоя жизнь, твои ошибки. Я не священник и не врач. Я опер, и моя работа в другом заключается. Другие язвы общества лечить.

– Презираешь? – усмехнулся Мирон.

– Ты бы удивился, если бы я сказал «нет», – ответил Гуров. – Мне никогда не понять, зачем люди сами, своими руками гробят свою жизнь ради дешевых иллюзий. Жить за счет других, обворовывая ближнего своего, не позволит ни одно государство и ни одно общество. На что все вы надеетесь? Или это для вас просто игра с адреналином? Поймают – не поймают. И когда поймают. А до того времени я король жизни? Знаешь, Мирон, щадя твое самолюбие, я не стану говорить, что медики давно узнали, что склонность к воровству – это болезнь. Поэтому не презираю. Все, я был честен с тобой.

– Я знаю. Раз приехал язвы лечить, то лечи! Я тебе сдам кое-кого в этом городе. Тех, кто устроил тут такой беспредел, что ни в одной колонии не снилось, где администрация вожжи опустила. Здесь, в Усть-Владимирове, Гуров, чистый «Владимирский централ» устроили. Владимировский, так уж точнее. Только «паханы» здесь в погонах. «Блатные» работают на «уголовку», «уголовка» творит беспредел и использует для этого «блатных», держат их на жестком «кукане» и их руками творят все, что хотят. Вы там, в Москве, упустили этот городок из внимания, а он ссучился на корню. Я когда-то пытался сам его в руки заграбастать…

– Знаю, у вас была маленькая война со Слоном, так? А потом Слона-Савичева нашли в лесополосе. Он проиграл, но и ты тоже.

– Не в Слоне дело. Это все пыль. Я почему Лехе Тульскому этот заказ отдал? Думал, перегрызитесь вы там все, поубивайте друг друга, раз что-то не поделили. А еще потому, что прижали они меня сильно. Одно успокоение, что жить в этом дерьме мне уже недолго. Это у нас общак, это мы с каждого с доходов бабки собираем в общий котел, чтобы своим помогать. А эти твои… они ведь все себе на карман норовят.

И Мирон стал рассказывать, как лет восемь назад появились в городе Семанов и Половец, как пошли они вверх по служебной лестнице. Что начальник УВД рохля, который норовит «и нашим, и вашим». Но Семанов ему отчеты красивые делает для Москвы, и никого не трогают. Рассказал, что и невинных сажают, и шантаж процветает, что в городе существует свой внутренний криминальный налог, который платят все предприниматели. Что крупный бизнес отсюда ушел, а областное правительство получает отсюда хорошие откаты и красивые отчеты по экономическим и социальным вопросам и не лезет в это болото.

– Слушай, Мирон, – хмуро спросил Гуров, – восемь лет назад у вас здесь был убит майор милиции Морев. По официальной версии, он погиб во время драки с пьяными хулиганами. Что ты знаешь об этом деле?

– Вопросы ты задаешь, начальник! – Миронов весь подобрался, как будто съежился. – Восемь лет прошло.

– Не юли, Мирон! – с угрозой в голосе проговорил Лев. – Я пустых вопросов не задаю! Майор был убит не ножом, как это указано в деле, а застрелен из пистолета Макарова. А раньше из этого пистолетика убили бойца из бригады Слона, с которой вы воевали. И до этого он всплывал в вашем городе, когда ты уже был здесь. И самое неприятное, Мирон, что из этого же самого пистолета недавно пыталась покончить с собой дочь того самого майора. Восемь лет спустя, Мирон.

– Да ты подожди, не горячись, – явно смутился вор. – Я обещал тебе «все как на духу», значит, так и будет. Зуб у меня большой на местную полицию, и я тебе их всех сдам. И ту историю тоже сдам. Я тебе их под такую статью подведу! Раньше такие расстрельными назывались, а теперь до скончания века можно просидеть в камере. Что слаще, не знаю, пусть они сами испытают. Короче, заказали того майора, про которого ты говоришь. Чего-то он там пронюхал, информация у него была на Семанова, а Половец все организовал и меня заставил в это вляпаться. Мой человечек стрелял.

– Подтвердить сможешь?

– А то как же! У меня много чего теперь на них припасено. На магнитофончик один разговор я записал, когда мне это сделать велели. Весь разговорчик. Все берег, думал, пригодится, чтобы им хвосты-то поприжать. Вот, видать, и пригодилась запись. Половец у меня тогда был с разговором. У вас, слышал, есть аппаратура такая, которая может подтвердить, тот человек на записи или не тот.

– Экспертиза докажет, – пообещал Гуров. – А пистолет после убийства майора к тебе так и не вернулся?

– Нет, – покачал головой Мирон, и глаза его зло сузились. – И ствол исчез, и мой боец, который стрелял, тоже канул куда-то. До сих пор ничего не знаю. Значит, говоришь, «волына» все же нашлась?

Миронов поднялся на ноги и ушел по лестнице на второй этаж. Не было его минут десять. Гуров уж начал подумывать, что вор ушел совсем, но снова услышал шаркающие шаги. Миронов спустился с лестницы, держа в руках большую черную папку. Он остановился посреди комнаты, как будто не решаясь отдавать компромат московскому полковнику. Гуров не спеша поднялся и подошел к старому вору:

– Ну? Ты точно решил мне это отдать?

– Обещаешь наказать их? – процедил Мирон сквозь зубы.

– Я обещаю использовать эти материалы, чтобы дать ход делу и отдать под суд преступников, кем бы они ни были. Не я наказываю, наказывает закон.

– Ты меня понял, зачем играть в слова, – устало ответил Мирон. – Обещаешь помочь дочери? Если она нуждается в помощи.

– Это обещаю, – заверил Гуров.

Леха лежал на деревянной лавке в камере временного содержания, двери которой выходили в коридор рядом с дежурной частью управления внутренних дел. Лавка до отвращения пахла свежей масляной краской, от которой уже немного мутило. Наверное, и одежду он где-то в краске испачкает. Опасное это дело – масляная краска. Иногда кажется, что она вообще никогда не высыхает, а только покрывается предательской корочкой, маскирующей повисшие капли или ямки в древесине. Вроде бы и высохла, а нажмешь на такую каплю, надавишь на такую ямку или дырку от сучка, и выдавится тебе на палец или на брюки густая отвратительная жидкость, которую ничем и не смоешь. Кроме, может быть, подсолнечного масла.

Леха поморщился и положил руку на глаза, закрывшись от света, чтобы лампочка не слепила его. Он понимал, что его сейчас все раздражает, что во всем он видит только отвратительное, мерзкое, вонючее. И причина – в его положении. Кажется, конец тебе, Леха Тульский. А когда-то ты был такой же, как и все, – Лешка Горобец. Недолго, правда, был, класса до восьмого, кажется. А потом дурацкая драка, избитый парнишка из соседней школы, суд, приемник-распределитель, колония для несовершеннолетних.

Нет, не так все было. Не совсем так или совсем не так. Были и приводы в милицию, и комиссии по делам несовершеннолетних, и слезы матери, и штрафы, которые мать платила. Платила, а потом приходила с заседания комиссии и порола его ремнем. А он был уже взросленький парнишка, вырывался и убегал на улицу. И психованный к тому же, делал все назло. Вот так было. И деньги у проходивших мимо незнакомых пацанов «шакалили», могли и сумочку вырвать из руки девушки, когда на вино или пиво не хватало. И пьяных, бывало, обшаривали вечерами. Леха хорошо помнил адреналин, который волнами бил внутри: а если попадемся, а если менты! И чувство лихости, и чувство безнаказанности, и сладкое удовольствие тратить чужие легкие деньги. Да, потом, после каждого преступления, они уже казались легкими. Не у станка же месяц стоял. Одна минута страха, который ты поборол и отличился перед дружками, и все! Ты герой, и ты при деньгах.

А потом суд, колония. И началось новое самоутверждение, но уже в другой среде. Здесь на Леху смотрели не дружки детства, не пацаны, для которых улица – дом родной. Здесь все серьезнее, здесь бок о бок с Горобцом находились люди, для которых зачастую колония была родным домом. И его приняли, понравились бесшабашность и лихость Алексея. И еще он частенько приговаривал, что ничего не боится, потому что Тульский, а в Туле делают вещи крепкие: и самовары, которые столетиями служат, и оружие. Так и нарекли его паханы Лехой Тульским. И как-то незаметно для Горобца его жизнь потекла в ином русле, в ином измерении. А потом, так же неожиданно, Леха вдруг понял, что возврата к прошлому нет.

И понесла его блатная жизнь да так закрутила, что и о смерти матери Леха узнал только через полгода. Но молодость тем и замечательна, что не ценится многое из того, что с возрастом потом вспоминается с грустью, а в старости вводит в тоску, хоть вой. Леха еще не был стариком, всего-то сорок с небольшим, но порой выть ему уже хотелось. Особенно когда начинал задумываться, что «паханом» ему не стать, что каждый новый срок в колонии не добавляет здоровья, что его используют в блатном мире, выжимают как тряпку, которую потом выбросят без сожаления. И в эти минуты Лехе так хотелось жить, так хотелось бросить все и удрать в далекие края, о которых он и не слышал. И начать все заново, всю свою жизнь.

Что-то металлическое задело решетку. Горобец насторожился, но глаз открывать не стал и даже не убрал руки с лица, которой прикрывался от яркого света лампочки. То ли привычка вести себя осторожно в любом новом месте, выработанная годами в местах заключения и следственных изоляторах, то ли интуиция подсказала. Но вот щелкнул замок в решетке. А это уже странно, потому что не последовала команда встать. Странно и опасно!

Леха открыл глаза и увидел, что в камеру входит крепкого вида молодой сержант, явно что-то пряча в опущенной правой руке. Взгляд полицейского не мог обмануть. Таких взглядов Горобец нагляделся за свою жизнь. Он вообще по одному взгляду мог догадаться, что у человека на душе, что он чувствует, как поступит. То, что сейчас было в глазах этого парня, не сулило ничего хорошего. Странно, неуместно, но в них Леха увидел смерть. Так близко он ее еще не видел. Чужую видел, и не раз, и самому приходилось убивать. Но свою, вот так глаза в глаза, он увидел впервые.

Внутри у Горобца все напряглось и как будто жаром внутренности окатило. Только по спине пробежал ледяной холодок. И очень остро почувствовалось, что хочется жить. Хоть голодным и холодным, но жить. Пусть в дыру забиться самую далекую и вонючую, но жить. Любой ценой! И Леха бросился вперед. Он умел, не выдавая своих намерений, из самой расслабленной и неопасной позы бросаться в смертельную схватку. Не зря он в последние годы попал в зависимость от авторитетов и оказался в разряде «гладиаторов» или «бойцов» – подручных, которые должны выполнять все приказы вора. В основном силового назначения: избить, убить, проучить, наказать, припугнуть.

Одновременно нанеся удар коленом в пах, Горобец обхватил шею сержанта сгибом локтя. Он успел левой рукой перехватить и правую руку полицейского, в которой увидел шприц. Вот ты что задумал, с ожесточением подумал Леха, стискивая отчаянно сопротивляющегося сержанта. Его противник был сильнее и крупнее, но Горобец дрался сейчас за свою жизнь, и это удесятеряло его силы. Шприц вылетел из руки и покатился под лавку. Лицо сержанта стало краснеть от натуги, он раскрыл рот, хватая воздух. Схватка проходила почти в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом одежды, тихим хрипом и шарканьем ног по бетонному полу. Леха понимал, что еще миг, и его противник заорет, призывая на помощь других. И он что есть силы рванул шею сержанта, ощутив, как хрустнули позвонки. Тело полицейского безвольно повисло на руках Горобца, и он аккуратно уложил его на пол. Все, теперь бежать! Только бежать!

Через дежурную часть не прорваться. Там запросто может оказаться кто-то из управления, и у входа дежурит вооруженный полицейский. Нет, не пробежать, даже если все сделать максимально неожиданно. Леха решил использовать другой способ покинуть здание. Справа коридор заканчивался окном. На нем не было решетки, и выходило окно на оживленную улицу. Но сейчас поздний вечер и на улице не так светло и не так людно. Только бы там все еще стоял тот стул, который Леха видел вчера, когда его заводили в камеру через этот коридор.

Горобец высунул голову в коридор. Никого! Вдруг слева, со стороны дежурной части, послышались шаги. Неважно, кто шел, важно, что сейчас все вскроется, сейчас этот человек увидит открытую решетку камеры и мертвого сержанта. Больше не размышляя, Леха бросился по коридору направо. Хорошо, что ботинки на его ногах были на резинке. Будь там шнурки, их бы вытащили, как сняли с него брючной ремень перед помещением в камеру, и бежать было бы очень трудно. Придерживая одной рукой брюки, Леха подбежал к окну и ухватил за спинку тяжелый стул, который попал в управление, видать, еще в советские времена. Два сильных удара, и стеклопакет разлетелся осколками, которые вылетели наружу и усеяли пол в коридоре. Не поворачивая головы на звуки приближающегося топота ног и крики, Леха вскочил на подоконник и выпрыгнул на улицу. Если бы окно было на девятом этаже, он бы все равно прыгнул. Пути назад у него не было ни при каком раскладе.

Кажется, прыгнуть Леха успел за секунду до того, как чья-то рука попыталась ухватить его за рубашку. Он упал на асфальт, со злостью почувствовав, что ушиб колено. Но расслабляться было нельзя. Вскочив на ноги, Леха побежал по улице. Из ближайшего двора неторопливо выезжала «Газель» с открытыми кузовом. Скрипя зубами от боли в ушибленной ноге, он добежал до машины, подтянулся буквально только на руках и повис животом на заднем краю кузова. Сейчас они заведут пару машин и бросятся в погоню. Из окна несколько человек хорошо видели, как он повис на борту машины. «А вот хрен вам, ребята! – зло подумал Горобец. – Вы теперь эту машину искать будете».

Через три минуты, когда машина вывернула на улицу, у перекрестка он спрыгнул с борта и, стараясь не хромать, поспешил в сторону крытого рынка. Из рынка три выхода на соседнюю улицу. Пока что эти ухари ищут машину, перехват организовывают. Чувство свободы, ощущение, что опасность осталась позади, захлестнули Горобца. Он даже дышать стал тяжело, как после долгой пробежки. Неужели обошлось, неужели смог? Это же просто везение невероятное! Смерть ведь в глаза глядела. А она так и будет теперь смотреть. Своего они ему не простят, понял Горобец. Сколько удастся побегать на воле? День, два? Возьмут они его, как пить дать возьмут. В городе ему деться некуда.

Гуров мог бы помочь, спрятать в обмен на информацию. А он поможет, если узнает, что Леха полицейского пришил? Продажный, но все равно он ему свой. А может, и поможет, он же их тут хочет всех прижучить, и Леха ему нужен! Нужен сейчас, уговаривал сам себя Леха, а потом Гуров сдаст его следакам, и накрутят ему большой срок и убийство мента навесят. Он уже никогда не выйдет с зоны, если вообще попадет, а не на тот свет.

Горобец торопливо прошел между торговыми рядами закрывающегося рынка и вышел на соседнюю улицу. Где-то неподалеку выли полицейские сирены. Это могли и его искать, а может, и на происшествие кто-то спешил.

Он остановился в темноте у ворот и задумался. Денег нет, но эта проблема решается просто. Без документов сложнее, но город покинуть можно и без них, есть варианты. Проблема в другом: как быть дальше? Нужно раствориться на просторах страны, исчезнуть, раздобыть новые документы и начинать жить по-новому. Но, как показывает опыт, по чужому паспорту прожить можно год, два, пять, а потом все равно всплывет твое нутро. Опытные люди говорят, что в полиции какая-то хитрая система учета, они всегда могут поймать на том, что «твой» паспорт выдан не тогда, когда должен был быть выдан по твоему возрасту. И не по твоему месту жительства, которое ты указал. И еще много тонкостей, которых никто, кроме самих полицейских, не знает. «Положение мое – полная задница, – сделал вывод Горобец. – Сам по себе я полный ноль!»

Когда он еще только ехал, повиснув на заднем борту машины, в камеру ввалились человек пять офицеров, включая оперативного дежурного. Двое сразу присели на пол рядом с телом сержанта, пытаясь нащупать пульс, кто-то кричал, что преступник уехал на машине и погоня уже отправилась. Сообщения постам передаются, приметы сейчас будут. Дубов стоял за спинами офицеров и смотрел на убитого. Потом его внимание привлек шприц с иглой, который закатился за ножку лавки.

Шприцам делать в камере изолятора нечего. Он не мог выпасть из кармана задержанного, всех тщательно при понятых обыскивают. Значит? Значит, этот сержант вошел сюда со шприцем. Для чего? Надо, чтобы Гуров разобрался. Если сейчас тут шприц найдут, его уничтожат, и ничего не докажешь. Останется только побег Горобца с убийством полицейского. А он ведь жизнь свою защищал, его ведь убить хотели. Эти мысли вихрем пронеслись в голове курсанта. Он незаметно присел и, не привлекая к себе внимания резкими движениями, носовым платком сгреб в ладонь шприц. Так же медленно и почти незаметно вышел за спинами офицеров из камеры.

День был дождливый и унылый. Гуров уже в третий раз звонил в клиническую больницу, но Хоревой все еще не было на месте. Сердобольный женский голос наконец сжалился над упорным мужчиной, названивающим половину дня.

– Вы по поводу бальзамирования, да? Вызвать на квартиру хотите?

– Ну, как бы вам это сказать, – начал было выкручиваться сыщик.

– Да говорите как есть. Дело-то житейское. У всех у нас когда-то кто-то умирает. Тут уж без Веры Андреевны не обойтись. Умелица она у нас, руки золотые. Так обработает покойничка, что и запаха не будет, хоть и около батареи гроб поставите. Это уж проверено. Да и не первый год она помогает людям. А только вы что же, не через похоронное бюро к нам обращаетесь? Там вас с Верой Андреевной связали бы сами. Она не звонила вам?

– Да-да, – поспешно вставил Гуров. – Вера Андреевна звонила, и мы договорились созвониться сегодня попозже. Вот я и пытаюсь. Ну, ничего…

– Как же она вам свой мобильный не оставила? – сокрушенно заметил женский голос в трубке. – Я бы вам, конечно, дала ее номер, но знаете… Как-то не принято у нас без ведома человека давать его номер. Вы уж не обижайтесь.

– Да в том-то и дело, – нашелся сыщик. – Она давала мне свой номер, я записал его второпях на клочке бумажки и потерял. Надо было сразу в телефон записывать, а я торопился.

– Ну, вы звоните. Она должна бы уже вернуться.

Гуров очень надеялся, что Хорева вот-вот вернется в клинику. Сразу столько времени в бестолковом ожидании он еще не терял. Четыре часа сыщик проторчал возле клиники, меняя позицию в кафе на ожидание в холле художественного колледжа, перемещаясь с лавки на краю сквера к парковке персонала клиники. И когда такси въехало на территорию клиники, он понял, что его ожиданиям пришел конец.

Хорева взялась за ручку входной двери, но Лев остановил ее:

– Вера Андреевна, одну минуту!

По лицу патологоанатома пролетела тень тревоги, аккуратные брови сошлись у переносицы, но тут же разошлись снова. Красивая женщина, подумал Гуров, и умеет себя держать. Хотя профессия, которой она занимается, не располагает к излишним сантиментам. Хоревой не было еще и пятидесяти, но выглядела она даже моложе своих лет. Было в образе этой стройной невысокой женщины с длинными распущенными волосами что-то от холодной скульптуры работы Марка Антокольского. Замершая в камне властность, отпечаток решимости на, казалось бы, живом лице, но в то же время источающем холодность камня.

– Полковник Гуров из Главного управления уголовного розыска МВД, – представился сыщик, не вынимая удостоверения. – Мне нужно с вами поговорить по одному крайне важному делу. Конфиденциально.

Прием сработал. То, что представившийся работником полиции мужчина не стал совать прилюдно женщине в лицо красную книжечку, добавило к нему доверия. Гурову в самом деле сейчас не хотелось привлекать внимание посторонних к своему контакту с Хоревой. Не надо, чтобы хоть кто-то узнал, что к ней пришли из полиции.

– А что случилось? – машинально поинтересовалась патологоанатом.

– Вот это я вам и расскажу, об этом и поговорим. Я думаю, удобнее будет пообщаться у вас в кабинете, а не везти вас в управление внутренних дел. Поверьте, дело действительно важное и срочное.

– Хорошо, пойдемте, – чуть пожала плечами Хорева. – Но только если вы захотите услышать от меня какие-то предварительные данные о результатах вскрытия, то я вам ничем помочь не смогу. Не люблю пустой болтовни, я делаю выводы только по окончании полного комплекса исследований. Любое мое предварительное мнение может оказаться ошибочным и даже вредным для вашего следствия.

– Не переживайте на этот счет, – пообещал Гуров, входя следом за женщиной в здание. – Пустой болтовни не будет.

Они вошли в небольшой кабинет с выходящими в парк окнами. Здесь было прохладно, свежо, но Гурову все равно казалось, что в запах медикаментов, цветов и дезинфекционных растворов все равно проникает трупный запашок. Может быть, это была чисто психологическая реакция организма. Хорева предложила полковнику садиться, сама расположилась за своим рабочим столом и начала деловито перебирать какие-то бумаги, бланки. На Гурова она как-то уж очень старательно не смотрела.

– Вот мое удостоверение. – Лев все же достал книжечку и раскрыл ее перед глазами Хоревой. – Мне не хотелось привлекать внимание на улице, но считаю, что удостовериться вам следует, что я не проходимец и не преступник, называющий себя работником полиции.

– Вообще-то я вам еще на улице поверила, – снова пожала плечами женщина, и Гуров подумал, что она слишком часто это делает. Значит, нервничает.

– Речь пойдет о вскрытии, которое вы делали восемь лет назад. В морг доставили тело майора полиции Морева, погибшего в результате пьяной драки на улице. Преступники были задержаны по горячим следам, дали признательные показания, подтвержденные приобщенными к делу уликами, и благополучно осуждены на различные сроки заключения.

– И что вы хотите от меня? – Хорева снова пожала плечами, и Гурова это стало уже откровенно раздражать. – Прошло восемь лет, вы думаете, я помню подробности? У меня каждый день исследования, я пишу уйму отчетов и актов…

– Вы помните то вскрытие! – жестко прервал Лев поток слов своей собеседницы. – Я не думаю, что вы каждый раз допускаете подобное, что допустили тогда. Вы порядочная женщина, прекрасный специалист, но один раз вы пошли на сделку с совестью. Не перебивайте меня! Все, что я вам скажу, фактически доказано и может быть оформлено надлежащим образом, но я не хочу пока говорить официально. Только от вас будет зависеть, в каком тоне пойдет официальный допрос. А сейчас я просто хочу узнать от вас кое-какие подробности.

– Я не понимаю, – тихо проговорила Хорева.

– Все вы понимаете, и все вы помните, – заверил Гуров. – Хотите подробностей? Пожалуйста! Ножевое ранение, полученное майором Моревым в результате драки, было не смертельным. Причиной его смерти стало огнестрельное ранение. Вы скрыли этот факт. Тем не менее есть свидетели, есть показания, есть и улики, подтверждающие мои слова. Даже показания самих участников той драки, двое из которых все еще отбывают срок в колониях. Понимаете, за чужое преступление отбывают! У нас даже пистолет есть, из которого был произведен тот трагический выстрел.

– Вы не докажете, – прошептала женщина, то ли боясь записи разговора, то ли потому, что ее покинули моральные силы.

– Все доказывается, поверьте моему опыту.

– Даже эксгумация не поможет. За восемь лет ткани распались, не найдете вы следа пулевого ранения.

– А вы сейчас не о том говорите и не о том думаете, – задумчиво произнес Гуров и покачал головой. – Вы же женщина, вы мать, а так спокойно отправили в колонию троих парней, которые не убивали человека. Какой-то мерзавец захотел скрыть свое участие в этом грязном деле и подставил парней. Да, молодые подонки пошли на соглашение и на эту драку, хотя не знали, чем это все закончится. А потом их угрозами заставили молчать. Но вам-то заплатили!

Этого Гуров наверняка не знал, но чувствовал, что ведет разговор в том русле, которое больше всего воздействует на Хореву нужным образом. Что-то в ней шевельнулось, и он решил эту рану разбередить побольше, заставить женщину признаться. Сейчас можно было обвинять ее чуть ли не во всех смертных грехах, лишь бы ей стало стыдно, лишь бы она испугалась огласки, позора, а может, и суда. Она ведь точно пойдет как соучастник, который пытался скрыть улики. Причем умышленно скрыть, зная об ответственности, зная заранее о том, что это было подготовленное преступление, а не несчастный случай. А может, и не знала, но и это следует срочно выяснить. Ведь могла быть и другая мотивировка ее поступка.

– Вы понимаете, как это будет выглядеть, когда на суде будут предъявлены все доказательства убийства и рокового выстрела, подкрепленные косвенными уликами, и неожиданно всплывет ваш акт, где нет и следа о пулевом ранении? Вы понимаете, что для суда будет очевидна корысть вашего поступка, когда организатор даст признательные показания? А он даст! Они всегда дают такие признания, когда дело начинает пахнуть большим сроком. И тогда они сдают всех, идут на сотрудничество со следствием, подставляют всех вокруг, чтобы свалить хоть часть своей вины на другого. Вы этого еще не знаете, а я много лет работаю в уголовном розыске и знаю это очень хорошо!

И тут Хорева не выдержала. Она закрыла лицо руками и заплакала. Гуров опешил. Он ожидал слез, мольбы, прижатого к глазам мокрого платка, но Хорева рыдала так, как будто весь мир вокруг нее рухнул, как будто случилось нечто ужасное и большей беды случиться для нее не могло. «Не буду ей мешать, пусть еще глубже окунется в свое отчаяние, – с сожалением подумал сыщик. – Вот ведь работа у меня! Когда преступники-мужчины молят о снисхождении, то даже какое-то удовлетворение ощущается. Но вот привыкнуть к тому, что от твоих слов плачут женщины, как-то трудно. И пусть женщина совершила неприглядный поступок, пусть она преступница, но все равно чувствовать себя виновником женских слез не очень приятно».

– Рассказывайте! – сухо и властно потребовал Гуров, выждав несколько минут. – Рассказывайте, а я постараюсь вас понять и помочь вам.

– Не деньги… – отчаянно замотала головой Хорева. – Деньги тоже предлагали, только я не взяла. Грязные они…

– Почему вы это сделали? Они вас заставили?

Заплаканная женщина только кивнула головой. Ну вот, кажется, все и проясняется. Но с Хоревой проще, если она признается, что нарушила свой долг под давлением, если удастся собрать доказательства этому, она отделается легко. Только, кажется, слово «отделается» в ее случае не подходит. Она теперь эти переживания с собой до старости будет носить и на тот свет унесет.

– Они меня заставили из-за сына, – с болью в голосе заговорила женщина.

– Наркотики? – догадался Лев.

– Да, – кивнула Хорева и тут же горячо запротестовала: – Но это неправда! Он никогда, понимаете, никогда этим не занимался. Он был далек от всего этого, он историк, ученый, преподает в университете.

– Расскажите, как это случилось, – попросил сыщик.

– Леша каждое лето ездит с экспедицией на раскопки по области, по соседним областям. А иногда и далеко, когда его приглашают или университет договаривается. В тот год он ездил в Среднюю Азию, там нашли какую-то средневековую гробницу. А когда возвращался, его прямо в поезде задержали. У него в вещах нашли пакет с наркотиками. Сказали, что он участвует в переправке большой партии на Запад из Средней Азии. Я не поверила и не могла поверить, ему подсунули! Я так сразу и подумала. Думала, что еще там, чтобы моего сына использовать, а самим не рисковать, а потом… – Хорева закрутила головой, как будто слова застряли в горле и она никак не могла их произнести, ее снова начали душить слезы.

– А потом? Что потом?

– Потом они пришли и сказали: или я помогу им и напишу нужный акт вскрытия, или мой сын проведет в тюрьме двадцать лет. Ненавижу! Вы бы знали, как я их ненавижу, не могу смотреть на этих выродков! Но я боюсь. Я теперь все время боюсь, боюсь, что они могут еще прийти и снова потребовать…

– Не можете смотреть? – переспросил Гуров. – Вы знаете тех людей, которые к вам приходили и угрожали, требуя составить нужный акт?

– Да, Семанов из простых сотрудников теперь вырос в большого начальника у них в управлении. Важный такой! Как же я их ненавижу!..

Глава 9

Мирон сегодня чувствовал себя совсем скверно. Часто кружилась голова, глаза как будто застилала липкая пелена. Он хватался за любой предмет мебели, которые оказывались поблизости, и замирал, пережидая приливы дурноты. В доме не было женщин, только двое бойцов из самых надежных и преданных ребят жили на первом этаже. У парней были судимости, имелись и клички, но в последнее время Мирон называл их по именам. Опротивело ему все, что напоминало о блатной жизни. Накопленного хватит, чтобы прожить безбедно еще несколько лет, а парням прилично платить и не бояться, что ночью они его удавят подушкой, чтобы забрать остатки денег и сбежать.

Роман отпросился сегодня до утра к родителям. У него болела мать, и нужны были лекарства. Второй телохранитель, Сашка, когда окончательно стемнело, ходил по дому и проверял, хорошо ли закрыты окна, двери. Два раза он поднимался к Мирону узнать, не нужно ли чего хозяину, но каждый раз Мирон отправлял парня назад, старательно при этом делая вид, что у него все нормально.

К половине второго ночи Мирон забылся мучительным сном. Он подумал, что может завтра и не проснуться, и от этого внутри стало пусто. И в груди, и в голове. Пустота была живая, изматывающая, как молчаливая ссора с любимой женщиной, которая тянется неделю. Почему с женщиной, этого Мирон понять не мог. Наверное, правда, перед смертью вспоминается жизнь. Вспомнилась Наташа, их месяц безумной любви на морском берегу. Как давно это было, думал Мирон, засыпая. И с ним ли это было?

Сашка проснулся от звонка. Он не сразу понял, откуда звук, и потянулся к своему телефону, но тут снова сработал звонок, выведенный на первый этаж от входной калитки. Что за хрень, подумал охранник. Кого там принесло? Ромаха, что ли? Натянув трико и футболку, Сашка машинально взял пистолет, лежавший рядом с кроватью на тумбочке. Он не думал о нападении, просто привык так делать, особенно ночью. Он должен Мирона охранять, вот он и охраняет.

На улице было ветрено. Шумели кроны деревьев, где-то неподалеку плакал ребенок. Небо было темным и хмурым. Сашка прошел по дорожке к воротам, машинально подумав, что завтра надо будет посмотреть, что с фонарем на газоне. Один из них, справа от калитки, не горел.

– Эй, кто там? – хрипло осведомился он, подойдя к воротам.

– Санек, это я! – отозвался знакомый голос Романа.

– Ромаха? Ты чего не в городе? Че не позвонил? – удивился Сашка и начал отпирать замок на калитке.

– Да матуху в больницу отвезли. Че я там один буду дома торчать. Я к тебе решил.

Сашка знал про больную мать своего напарника. Он сам как-то в прошлом году помогал вызывать ей «Скорую». И то, что Ромаха вернулся сюда, а не остался дома, было хорошо. Вдвоем все как-то веселее. Эх, выпить бы сейчас, посидеть, за жизнь побазарить… Да нельзя им пить. С этой мыслью он открыл калитку, успев уловить какое-то движение снаружи – то ли хрип, то ли еще что. Сначала Сашка подумал, что Ромаха смеется, но, когда створка калитки распахнулась, ему в грудь сразу метнулось что-то железное.

Остро заточенный пруток штакетника вошел под ребра, когда охранник попытался отпрянуть в сторону. Реакция не подвела, и удар, направленный в сердце, не достиг цели. Огненная боль заполнила всю левую часть тела. Сашка схватился за пруток руками, чувствуя, что теряет сознание, что ноги подгибаются. А какие-то люди в темной одежде уже забегали во двор, двигаясь тихо, как тени. Охранник упал. Он уже не чувствовал, как из его тела выдернули прут, как еще дважды вонзили его ему в спину, чтобы добить наверняка. Он не видел, как во двор под руки втащили безжизненное тело Романа.

Мирон лежал на кровати не раздеваясь, поверх одеяла. Он не услышал, а скорее, почувствовал, что снаружи что-то происходит. И тут же пришло холодное и спокойное осознание того, что все, это конец. Вот и закончилась его жизнь. Метался, все тужился чего-то, пытался красиво пожить. А чем все закончилось? Да тем же, чем заканчивается жизнь любого вора. Одиночество, пустота. Ты никому не нужен, никто о тебе не поплачет. И никакого следа на земле, может, кроме могильного холмика.

Он лежал на кровати при свете ночника у изголовья, равнодушно смотрел в потолок и ждал. В висках уже не стучало, головокружения не было. Точнее, это было не обычное головокружение, это было только ощущение потери веса. Мирон как будто плыл по воздуху. И шаги на лестнице отдавались гулко, с каким-то запозданием. Сначала шаг, потом, спустя секунду, звук, шаг – звук, шаг – звук. Дверь широко распахнулась.

– Не двигайся, Мирон! – резко приказал Половец, наведя на лежащего человека пистолет. – Не надо делать резких движений!

– Пришел, – слабым хриплым голосом ответил вор, повернув голову на подушке в сторону двери. Майору и двум его помощникам даже показалось, что голова просто безвольно упала. Как у трупа. – Вороны слетаются на падаль.

– Что это ты так самокритично? – усмехнулся Половец, кивнув своим парням, которые двинулись обходить комнату в поисках оружия.

– А я падаль и есть. Скоро пахнуть начну. Смердеть.

– Ну, пока ты смердеть не начал, – зло усмехнулся майор, – отвечай, где у тебя спрятаны твои записи.

– А нигде, – улыбнулся одними губами Мирон. Это была улыбка мертвеца, и Половцу стало даже немного жутковато смотреть на это желтое лицо.

– Отвечай, сука! – рявкнул он. – Я знаю, что ты компромат на нас собирал. Где все спрятано?

– А я никогда сукой не был! – с угрозой в голосе ответил Мирон и стал подниматься на кровати. Но сил не хватило, и он снова упал на спину. Хриплый смех заполнил комнату. – А вот тебе и Семанову еще предстоит это испытать на себе.

– Здесь у него сейф! – раздался голос одного из оперативников в углу. – Открытый!

Половец бросился к сейфу. Тот действительно был не заперт, но… пуст. Ни документов, ни денег, ни оружия. Майор заскрипел зубами, обернулся и приказал:

– Перетрясите здесь все! Сбросьте эту падаль на пол, может, он в кровати прячет!

Оперативники ухватились за углы покрывала и сбросили тело больного человека на пол. Мирон упал как кукла, подломив руку и сильно ударившись лбом об пол. Парни начали сдирать простыни с кровати, перевернули матрац. Из шкафа на пол полетели вещи, они переворачивали выдвижные ящики, вываливая содержимое себе под ноги. Через тридцать минут в спальне не осталось уголка, в котором бы не пошарили гости. Половец присел на корточки перед Мироном, который продолжал лежать на полу в нелепой позе, и злобно прошипел, рванув вора за плечо:

– Говори, падла, где материалы!

– Поищи, – застонал Мирон и засмеялся. Но его смех быстро перешел в кашель.

– Ах ты… – Половец побагровел от злости, вскочил на ноги и пнул умирающего ногой.

Он пинал и пинал, с шумом выдыхая воздух, стараясь попасть по тем местам на теле, где удары ощущаются наиболее болезненно. Оперативники стояли и равнодушно ждали, когда у начальника закончится припадок гнева и он отдаст следующее распоряжение. Половец ударил тело ногой в последний раз и повернулся к своим помощникам:

– Что стоим? Все обыскали?

– Здесь нет ничего, – буркнул недовольно один из оперов. – Где-то в другом месте спрятал, дом большой. А скорее всего, вообще не здесь. Мирон не дурак!

Половец прошелся вдоль стены, постукивая по ней костяшками пальцев. Остановился у окна, глядя во двор. Потом повернулся и, уставившись на Мирона, приказал:

– Что там с этим уродом? Посмотрите!

Оперативник подошел и присел рядом с телом, повернув его на спину, он стал прикладывать пальцы к шее в поисках пульса.

– Вы убили его, Аркадий Андреевич, – сказал он, поднимаясь на ноги.

– Ну, подох и подох! Ладно… Не будем сейчас терять время. Завтра организуем звонок в дежурную часть, потом я кого-то из вас отправлю с оперативно-следственной группой. Устроим официальный тщательный обыск в доме и во дворе. Калитку надо запереть изнутри. Кто из вас самый спортивный? Через забор надо перелезть.

Горобец сразу все понял. Он стоял за большим кустом сирени и хорошо видел, как из дома Мирона вышли двое. Кто-то за ними запер калитку. Несмотря на ветер, отчетливо был слышен металлический звук запираемого замка. Двое стояли и чего-то ждали, озираясь по сторонам. Потом через забор изнутри перелез третий человек. Он отряхнул руки, что-то сказал, и вся группа торопливо пошла по переулку.

Леха хмуро покусывал губу. Слишком характерными были действия этих троих неизвестных. Один из них, высокий, был похож на начальника уголовного розыска Половца. Но движения и жесты у этой троицы были какие-то вороватые, напряженные. «Уголовке» чего на ночной улице беспокоиться? Они всюду хозяева, у них власть в руках. «Значит, я опоздал, – подумал Горобец. – А может, наоборот, пришел вовремя. Заявись я минут на тридцать раньше, и попался бы как воробей в силки. Дверь заперли изнутри, значит, никого там не оставили».

Перебраться через кирпичный забор для Лехи Тульского было делом пары секунд. Форму в своем теле он поддерживал. Хоть нога и болела в ушибленном колене, но он смог тихо спрыгнуть по другую сторону забора. Очень удачным оказалось, что возле забора не горел один из фонарей на газоне. Горобец несколько минут сидел на корточках и осматривался, прислушивался, бегая глазами по двору, по темным окнам дома. В одном окне все же чуть заметный свет он заметил. Кажется, это спальня Мирона.

И тут Леха увидел ноги, торчавшие из-за розовой клумбы. Не поднимаясь в полный рост, он гусиным шагом подобрался к цветнику. Тел было два – это оба охранника Мирона. Романа и Сашку Горобец знал уже больше двух лет. Бывал он в последние годы в доме старого вора частенько, выполнял различные поручения. Роман лежал на животе, а на его спине расплывалось небольшое темное пятно. В воздухе отчетливо ощущался запах. Леха наклонился к нему – маленькая дыра в рубашке, характерный след от ножа под левой лопаткой. Приложив пальцы к шее парня, он попытался нащупать пульс, но безуспешно. Ромаха был мертв.

Передвигаясь все так же на полусогнутых ногах, Горобец подобрался к телу Сашки, который лежал на боку. Охранник был весь в крови. Одежда и на груди, и на спине у него вся была сплошь темной от крови. Рядом валялся заточенный металлический штырь. Так вот чем его убивали! Чисто машинально Леха приложил пальцы и к Сашкиной шее. Он и не надеялся что-либо уловить, но каково было его изумление, когда он почувствовал пульсирующие толчки. Сашка был жив.

– Санек, очнись! Санек! – зашептал Горобец, пытаясь привести раненого в чувство.

Охранник еле слышно застонал. Потом его побелевшие губы чуть шевельнулись. Леха наклонился пониже, поднося ухо к лицу Сашки.

– Трое… – еле слышно прошептал тот. – «Уголовка»…

– Что хотели? Что с Мироном? – Горобец торопливо задавал вопросы, понимая, что Санек уже не жилец.

– Не знаю… Мирон велел позвонить человеку… Из Москвы он здесь… Если что… В «лопатнике»… – Шумный мучительный выдох, и Сашка затих.

Кому позвонить, что за человек из Москвы? Что Сашка хотел этим сказать? Позвонить, если что… что-то случится? Леха не слышал, чтобы в Усть-Владимирове объявился кто-то из московских авторитетов. У Мирона какие-то дела были с москвичами? Почему нет! У Мирона в блатном мире большой вес. «В лопатнике», напоследок произнес Сашка.

Мирон, конечно, ангелом не был. Был он вором, безжалостным авторитетом криминального мира. Горобец Мирона еще по колонии знал. И историю его знал, и результаты войны между Мироном и Слоном. Жестокий и циничный, как и все в криминальном мире, но сейчас в душе Лехи Тульского шевельнулось что-то теплое к этому человеку, которого, видимо, недавно убили. Старого, больного, ни для кого уже не опасного. Или все же опасного, раз «уголовка» с ним так разобралась. Хотя нет, не стоит путать уголовный розыск и лично Половца, который превратился со своими дружками в таких же криминальных авторитетов, которых они до этого преследовали, а теперь подмяли под себя местный криминальный мир и устроили в нем свою власть.

Стараясь держаться подальше от освещенных участков двора, Леха проскользнул к входной двери. Еще раз прислушавшись, осторожно потянул на себя дверь и вошел. В доме было тихо, как на кладбище. Свернув налево, где располагалась комната охранников, он подошел к двери и снова прислушался. Нет, ушли все, не резон им тут светиться. Сделали свое дело и свалили. В первой комнате располагались мониторы и пульт системы охраны, во второй жили сами охранники. Кровать Сашки стояла слева. Горобец стал обыскивать его одежду. Бумажник он нашел в кармане куртки в шкафу. Чтобы не привлечь внимание включенным светом, Леха отправился с бумажником в туалет и, плотно закрыв за собой дверь, стал знакомиться с содержимым. Так, бабки! Сашке они уже не нужны, подумал он, а ему неизвестно сколько на дне лежать. Карточка банковская. Ну, это бесполезняк, если пароля не знаешь.

Небольшой листок бумаги, свернутый пополам, Леха вытащил из кармашка, застегнутого на молнию. На нем был написан номер мобильного телефона. Ни имени, ни фамилии, ни погоняла. Других бумажек с номерами в бумажнике не было. Значит, Сашка об этом номере говорил, о человеке из Москвы, которому он не успел позвонить, как велел Мирон, если что-то случится. Да, случилось, тут и к гадалке не ходи. Сунув бумажку в карман, Горобец вернулся в комнату. Бросив на кровать бумажник, забрал со стола мобильник Сашки и вышел. Теперь наверх.

Он не сомневался в том, что там увидит, но убедиться надо, прежде чем тревожить важного человека из Москвы. Кто знает, какие там игры были у Мирона со столичными людьми, но местные игры ему стоили жизни. Поднимаясь по лестнице, Горобец с сожалением думал о том, что оперативники забрали оружие охранников. Он-то точно знал, что и Сашка, и Роман были вооружены. В коридор попадал свет из открытой двери спальни. Уже от нее было видно, что в комнате что-то искали. Искали торопливо и со злостью. Все перевернуто, выброшены из шкафа вещи, одежда разбросана, с постели свалено на пол все, даже матрац. А сам Мирон лежал слева от кровати на спине, выставив в потолок свой острый щетинистый кадык. Вот, значит, как, скрипнул зубами Леха, подойдя к телу. Под задранной футболкой и курткой спортивного костюма на теле виднелись красноватые ссадины. На ребрах, на животе, даже на скуле и на лбу. Он прошел в угол комнаты и увидел пустой сейф с настежь открытой створкой.

Все, здесь больше нечего было делать. Горобец торопливо вышел из дома и, обойдя его вокруг, перелез через забор с задней стороны. Он прошел весь поселок до самого конца и, когда убедился, что поблизости никого нет, набрал наконец номер с бумажного листка.

– Слушаю, Гуров, – после пятого длинного губка ответил мужской голос.

Горобец чуть не присвистнул от неожиданности. Вот, значит, какие дела! А Мирон молодец, сориентировался. Только его это уже не спасло. Вопрос в другом: нашли менты то, что искали, или прокатались зря?

– Здорово, начальник! – с усмешкой сказал Леха в трубку. – Что не спишь? Дел много или звонка ждешь?

– Кто говорит? – спокойно осведомился сыщик.

– Старый знакомый говорит. Леха Тульский.

– Леха? Горобец? Откуда у тебя мой телефон и что случилось?

– Странный ты человек, начальник, – хмыкнул Горобец. – Тебя не интересует, где я, что делаю.

– Слушай, Леха, – проявив наконец эмоции, торопливо заговорил Гуров, – время уже далеко за полночь, и шарадами заниматься мне не очень хочется. Раз ты нашел мой телефон, раз ты позвонил мне, значит, действительно случилось что-то из ряда вон выходящее. Поважнее, чем твое эффектное бегство из камеры в управлении внутренних дел. А спрашивать тебя, где ты и чем занимаешься, я не хочу. Кому надо, тебя и так поймают. Другое дело, если ты хочешь со мной сотрудничать, тогда… Но это мы обсудим потом. Так что случилось?

– Ты прав, начальник, – согласился Леха. – Короче, расклад такой, Мирона порешили в своем же доме. Его самого и двух его охранников.

– Убили Мирона, – повторил Гуров. – Значит, забеспокоились. Ладно, это ожидаемо, хотя и неприятно. Ты-то как об этом узнал? И насколько это точно?

– Точнее не бывает, – проворчал Горобец. – Я к нему шел. Деваться мне особо некуда было, а он все же вор авторитетный. Да и на него я как бы в последнее время работал. Думал, поможет. А когда к его дому подходил, то увидел, как через забор какие-то уроды перелезают. Изнутри.

– Ты в дом заходил? – быстро спросил Лев.

– Заходил. Мастерски убивали, – хмыкнул Леха. – В доме все перерыто, искали что-то. А вот нашли или нет, не знаю.

– Мой телефон где взял?

– У Санька. Это охранник Мирона. Он еще жив был, когда я перелез во двор. Сказал, что Мирон дал ему номер и велел позвонить, если что… Ну, я решил узнать, чей телефончик у него был в заначке.

– Так, ладно… – Гуров помолчал, обдумывая ситуацию. – Думаю, ты человек опытный, не оставил в доме своих следов. Я подумаю, как тебе помочь и спрятать до поры до времени.

– А если оставил?

– Если оставил, тогда все сложнее. Но ничего, я тебя отстою на следствии. Правда, она ведь неподсудна. Ты туда попал после преступления, мне сообщил. Это поможет, если понадобится.

Гуров набрал номер Синицына, хмуро покосившись на часы. Рановато, но придется майора будить. Длинные гудки тянулись напряженно, как будто намекали, что спит человек, десятые сны видит уже. Под теплым боком жены. Но неожиданно гудки прекратились, и в трубке послышался голос Синицына. И звучал он не так, как разговаривают люди, только что оторвавшие голову от подушки.

– Да, Лев Иванович! И вам не спится?

– Кажется, наш с вами сон закончился на ближайшее время, – проворчал Гуров. – Я так понимаю, что не разбудил вас? Ну, тогда слушайте!

И Лев принялся быстро и сжато, останавливаясь только на важных подробностях, излагать все, что произошло за истекшие сутки. Включая и побег из камеры Горобца, и убийство Миронова. Все, что произошло, не оставляло времени на раздумья. Теперь следовало работать на опережение. И главное, что нападение на дом Миронова было, как он полагал, совершено из-за той самой папки, которую вор успел ему передать. Но преступники этого пока не знают и будут искать эти материалы дальше. А вот когда не найдут, тогда и станут делать очередной шаг. И давать им такой возможности не следует.

– Что вы предлагаете, Лев Иванович? – спросил Синицын.

– Во-первых, не позднее шести утра в дом Миронова должна приехать дежурная оперативно-следственная группа. Зафиксировать все следы, учесть все улики.

– А если не успеем, если там уже кто-то с тряпочкой сидит и все стирает?

– Не стирает, за домом ведется наблюдение. Если бы появился кто-то, мне бы тут же сообщили.

– По-хорошему, надо бы брать всех троих фигурантов в изнасиловании Моревой и тут же предъявлять улики в совершении других преступлений, но у нас пока с доказательной базой плоховато. Одни только оперативные данные. Мы им ничего не предъявим и через двое суток будем вынуждены всех выпустить.

– Показаний против них хватит, только надо успеть все оформить официально, на бланках, со всеми процедурами. Давайте пока подождем хоть один день. Возьмите под плотное наблюдение Половца и Семанова. Мне нужно знать их связи, через кого они начнут действовать, как связаны с криминалом и с кем конкретно. Половец узнает о работе группы в доме Миронова, поймет, что опоздал, и попытается удалить улики или воздействовать на следователя, на криминалистов. Эти попытки надо тщательно зафиксировать. Давайте завтра… Нет, уже сегодня наступило! Давайте сегодня возьмем из этой троицы только майора Парамонова из Правобережного отдела полиции. Крутить его будем пока лишь на изнасилование Моревой. Сломаем его, и он начнет их сдавать. Они Парамонова не сразу хватятся. Только возьмите его тепленьким, незаметно. Черт, жалко, спецназ еще не прибыл из Москвы, придется своими силами. То есть вашими силами!

– Ничего, справимся, – усмехнулся Синицын. – Не впервой.

Николай Парамонов был другом Половца еще со студенческой скамьи. И со студенческой скамьи он завидовал Аркадию. У Половца все всегда получалось, он мог решить любую проблему и достать все, что угодно. У него всюду были знакомые, ему постоянно кто-то был должен за какую-то услугу, кто-то постоянно чем-то обязан. Парамонов завидовал другу страшно и смотрел на него, как на всемогущего. И, кажется, Половцу такое отношение к себе Парамонова нравилось. И потом, когда они оба пришли в милицию, Половец тянул за собой приятеля. Сам он продвигался по служебной лестнице легко и без проблем. Его ценили, он всем угождал, он показывал хорошие результаты, и за него держались.

А Парамонов, глядя на друга, начинал понимать, что сам он ничего собой не представляет, без помощи Половца он бы вообще ничего не достиг. Скорее всего, просто ушел бы из органов, не дождавшись даже звания старшего лейтенанта. А Половец тянул его, договаривался, просил за него. И вот полгода назад он сделал так, чтобы Парамонова назначили начальником Правобережного отдела полиции. Должность подполковничья, это давало шанс получить еще одну звездочку, к тому же особенно никто и не придирался. Сдавай вовремя показатели и отчеты, не допускай ЧП, и все будет в порядке. Так многие работают. Тянут лямку и не выделываются. Это Половцу все можно, это он рвется в полковники и генералы. Кстати, у него и получится, Аркадий сможет! А вот Николай – нет.

Ох, как Парамонов завидовал Половцу. И тогда, в ту ночь их пьянки в кабинете, когда зашел разговор о том, что нет баб, которые не дают, есть мужики, которые не умеют добиваться своего, пьяный Половец решил доказать и позвать в кабинет недотрогу Мореву. Семанов смеялся и уговаривал ограничиться Казариной, которую и уговаривать долго не надо. Пообещай ей что-нибудь по службе, слово ласковое скажи, и готово, можно трусики с нее стаскивать. Но Половец пошел на принцип. Жутковато было вспоминать ту ночь Парамонову. Перепились они тогда до одурения. И дурость эту сделали.

Морева пришла, нахмурилась, но ей приказали остаться. Она посидела для приличия, а потом решительно собралась уходить. И было понятно, что ей плевать на приказы и угрозы. А Половец что-то накапал в стакан, пока девушка не видела, и предложил выпить немножко, а потом распорядился, чтобы ее домой отвезли. Чтобы отвязаться, Светлана и выпила. А потом, обессиленная, повалилась, и тут началось…

Возбуждало то, что она была в сознании, все понимала, но не могла сопротивляться. Парамонов очень хорошо помнил: именно он трижды насиловал Мореву в ту ночь. Половец два раза, один раз, с грехом пополам, Семанов. Что-то свернулось в голове у Николая. Может, хотел урвать кусок от «пирога» Половца: так его задевало, что тот не боялся последствий, что был неприкасаем, а Парамонов – нет. Конечно, его тоже никто не тронет, потому что Половец и Семанов его прикроют, но сам по себе Парамонов – ничто. Он не способен на такой безумный поступок, чтобы изнасиловать втроем сотрудника своего же управления.

А после того как Мореву, пытавшуюся заявить об изнасиловании, стали травить и она вынуждена была с позором уйти из полиции, Парамонов чувствовал себя совсем подонком и ничтожеством. Он стал раздражительным, постоянно брюзжал на подчиненных, придирался ко всем по мелочам. А уж потом, когда узнал, что Морева попыталась покончить с собой, совсем сник и стал неразговорчивым, вздрагивал от каждого резкого звука.

Вот и сейчас, отперев дверь своего гаража, Парамонов вошел внутрь, включил свет и привычно осмотрелся по сторонам – все ли в порядке, все ли на своих местах. Ах да, надо положить в багажник запаску и завезти на шиномонтаж. Это было характерно для майора. Любил он перестраховаться, любил все делать с запасом. А может, просто не признавался себе, что не любит проблем, что начал как-то нервничать по любому поводу, из-за каждой мелочи. Случись два прокола колеса подряд, да еще за городом, и что делать. Редко бывает, но лучше и к этому быть готовым. Парамонов открыл багажник машины и вдруг услышал за спиной скрип железной двери. Он тут же шарахнулся в сторону, как будто почувствовал опасность. А может, он ее и ждал. Давно уже ждал.

В дверном проеме показались двое мужчин в костюмах. Не один, а двое. Это все объясняло, сомнений не было. Парамонов стал пятиться, пачкая спину о побелку на стене, к стеллажам возле погреба.

– Гражданин Парамонов, – строго сказал один из мужчин.

Николай сморщился как от зубной боли. Все, ничего больше для него не существовало. Только он и эти двое. Ни прошлого, ни, самое главное, будущего. Он схватил банку из-под моторного масла, сунул внутрь руку, нащупывая сверток. Визитеры, наверное, догадались о том, что происходит, потому что один резко захлопнул дверь, а второй бросился прямо через машину в угол к Парамонову. Но не успел. Ветошь упала на пол, а в руке майора тускло блеснула в свете запыленной лампочки вороненая сталь. Выстрел грохнул, прежде чем рука оперативника успела перехватить руку майора. Белую стену забрызгало красно-серым, а безжизненное тело хозяина гаража повалилось, роняя стеллаж и пустые канистры.

Гуров приехал сразу, как только ему сообщили о самоубийстве Парамонова. Опергруппа была уже на месте, и эксперты начали свою работу. Увидев Синицына, Лев предъявил свое удостоверение, прошел через оцепление к майору и хмуро спросил:

– Как это случилось?

Синицын кивнул на двоих оперативников, стоявших рядом:

– Вот они, герои! Доложите полковнику!

– Мы не ожидали от него такой реакции, – отозвался один из оперативников. – Он в гараже был, когда мы вошли. Догадался он, что ли, или чувствовал, что все к этому идет. Метнулся в угол и, пока я до него дотянулся, из какой-то банки незарегистрированный ствол вытащил и к виску. Я просто не успел.

– Эх, вы! – покачал сокрушенно головой Гуров. – Вы хоть представляете, что вы вообще всю операцию под угрозу поставили? Остальные уже узнали и начнут следы путать.

– Ну, мы не спецназ, мы опера, – недовольно проворчал второй оперативник. – Это они могут скакать через три машины…

– Да! Вы опера, а не спецназовцы, а значит, вы лучше, универсальнее. Вы должны чувствовать преступника, вы его насквозь должны видеть, потому что знаете, кто он такой и что у него под шкурой. Вы его должны были просчитать, каждую его реакцию, а вы решили, что войдете, ухмыльнетесь, и он сразу на колени упадет и будет молить о пощаде? Эх, вы! – с негодованием посмотрел Лев на молодых ребят.

– Кто знал, что у него в гараже пистолет спрятан, – попытался оправдаться оперативник.

– Парни, вы что, первый день в органах? У любого опера бывают такие случаи, такие моменты в работе, когда ему подворачивается неучтенный ствол со спиленным номером. Таких у преступников всегда много. Только кто-то его сдает и все оформляет как положено, фиксацией хранения и изъятия у конкретного гражданина, а кто-то не афиширует. И забирает его себе. Так, на всякий случай. У меня вот не может быть такого «всякого случая», и у вашего начальника майора Синицына не может. А у некоторых есть. У кого криминальная склонность в душе, у кого гаденькое там припасено, тот и возьмет себе пистолет. Вот он этот «всякий случай», – ткнул пальцем в сторону гаража Гуров.

– Что делать будем? – спросил Синицын. – Теперь время дорого.

– Через час в городе будет московская бригада с группой спецназа, – ответил Лев, бросив взгляд на часы. – Придется всех брать сразу.

Он отправился в управление. Лев не знал, что будет делать, что предпримет, если увидит, что Половец или Семанов попытаются уехать, покинуть здание. Все и так уже пошло наперекосяк. Хотя вся его командировка с самого начала пошла как-то не так. А может, как раз так и надо, думал он с горечью. Ехать за одним, но все равно смотреть, глубже искать, видеть нарушение законов во всем, а не ограничиваться узкими целями, указанными в предписании. Не в этом ли его работа? Не в том ли, что, даже идя вечером по улице, реагировать на любое правонарушение, преступление? Потому что люди надеются на полицию, ждут помощи. И они просто не имеют права пройти мимо. Морев не прошел. И это будет укором всем остальным. Его смерть и судьба его дочери!

Гуров шел по коридору, вдоль которого располагались кабинеты руководства управления. Кто-то здоровался с ним, кто-то вежливо уступал дорогу, но Лев сейчас видел только дверь кабинета Семанова. Только что внизу, в дежурной части, он услышал, как позвали водителя служебной машины Семанова и предупредили, чтобы не отлучался, подполковник вот-вот выйдет. «Вот-вот» – это не сейчас, но и недолго. Не успеют, мелькнула в голове мысль, группа уже въехала в город, но все равно могут не успеть. И Дубов не отвечает на звонки, где-то «недоступен»! Только бы с ним еще чего-нибудь не случилось.

Дверь распахнулась неожиданно прямо перед лицом Гурова. Он взялся рукой за дверное полотно и добродушно посмотрел в глаза Семанову:

– А я к вам! Знаете, дело одно есть. Хочу вас попросить, Олег Васильевич!

Подполковник справился с собой, и в его глаза почти не мелькнуло неудовольствия. Хорошо собой владеет, с сарказмом подумал Лев. Ну-ну, посмотрим, насколько тебя хватит.

– Ну, если только… Извините, Лев Иванович, я должен отъехать. А что, срочное что-то? Может, попозже?

– Да пустяковое дело, собственно, – улыбнулся Лев, делая шаг вперед и вынуждая Семанова возвратиться в кабинет. – Тут разговора-то на пять минут. Чего откладывать?

– Ну, проходите. – Семанов откровенно нахмурился и бросил нервный взгляд на часы. – Прошу, присаживайтесь.

– Вот что значит в одной системе работаем, – беззаботно хохотнул Гуров, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. Всем своим видом он показывал, что устроился тут всерьез и надолго.

– Так что вы хотели мне сказать, Лев Иванович? – нервно крутя в пальцах карандаш, спросил подполковник.

– Я хотел озвучить некоторые проблемы, – начал издалека Гуров. – Понимаете, есть вещи, которые нельзя отложить на потом. Нужно делать сразу или не делать совсем. Если не делать, то не стоило и этой профессии выбирать, а раз выбрал, раз жизнь посвятил ей, то, видимо, следует быть последовательным. – Он развел руками и засмеялся: – Простите, каламбур получился.

Семанов удивленно смотрел на московского полковника и лихорадочно соображал, куда тот клонит. А Гуров, изображая благодушие и некоторую таинственность, продолжал молоть чушь и тоже соображал, сколько он так продержится. Скоро его собеседник поймет, что полковник из ума выжил или просто тянет время. Второе скорее ему в голову придет, и он тогда либо уйдет, либо тоже достанет пистолет, как Парамонов. Нет, этот не достанет, этот уверен в своих связях! Он уверен, что дело дальше области не пойдет и областное начальство и их покровители в Москве все разрулят довольно быстро. Даже до временного отстранения от должности не дойдет.

– Нам с вами надо как-то вместе решить, понимаете? – продолжал Гуров играть в многозначительность. – Дело серьезное!

– Вы сейчас что хотите? – До подполковника стало доходить, что его собеседник намекает на вполне определенные вещи. – Вы намекаете, чтобы я вам денег дал? За сокрытие какого-то нарушения? Но скажите хотя бы, что вы там такого криминального нарыли?

На лице Семанова появилась все еще напряженная, но уже немного глумливая улыбка. Приятно, подумал Гуров, чувствовать в важном собеседнике просителя, сразу ощущаешь некое чувство превосходства.

– Боюсь, деньгами мы не обойдемся, – вздохнул он, услышав в коридоре быстрые шаги.

– Да? – Брови на толстом лице подполковника комично поползли вверх. – Так что, баньку устроить или охоту? А может, вы чего-то хотите по части противоположного пола?

– А вот тут вы почти не ошиблись, – холодно кивнул Гуров, и в этот момент дверь кабинета распахнулась.

Семанов недовольно повернул голову к входящим. Кому это взбрело в голову вламываться к нему без разрешения? Кто это такой бессмертный завелся в управлении? Но в кабинет вошел полковник Крячко, в форме, а следом за ним трое спецназовцев в черном, с закрытыми балаклавами лицами. Один сразу прошел к окну и встал между ним и столом Семанова. Второй занял позицию прямо за спиной подполковника, а третий остался у двери, блокируя выход.

– Что это значит? – побледнел Семанов и попытался встать. Но на его плечо опустилась рука спецназовца в перчатке, и прозвучал грозный голос Крячко:

– Сидеть!

– Я требую адвоката! – зло проговорил подполковник. – На каком основании вы меня арестовываете, что все это значит! Вы должны объяснить! Вы знаете, что я вам устрою за ваше самоуправство?!. Думаете, если вы в Москве служите, на вас другой силы не найдется?

– Замолчите, Семанов! – поморщился Лев и раскрыл папку, которую все это время держал на коленях. – Молчите и слушайте. Вот эти листочки – показания свидетелей и пострадавших, а также участников бандитских группировок, которыми вы фактически руководили из своего служебного кабинета. Нет, вы, конечно, выезжали за его пределы, вы же не кабинетный руководитель. Например, вы выезжали, чтобы убивать в лесу не соглашавшегося на передачу вам части своего бизнеса предпринимателя Барсукова в две тысячи шестнадцатом году. А вот это – свидетельства о вымогательстве вами с помощью уголовников Химеры, Сени Пузыря, Агафона и Свирида. Вымогали вы у фермеров и владельцев модных магазинов. Попытались и у банка вымогать, но ничего не получилось. Они просто закрыли здесь филиал, и все. – Он захлопнул папку и с презрением посмотрел в глаза подполковнику. –   Но это все еще цветочки, Семанов. Вы поступали как уголовник, вы подмяли под себя криминальную среду Усть-Владимирова, стали здесь криминальным хозяином, и за вами множество преступлений, совершенных и по вашему приказу, и вами лично. И я относился бы к вам как уголовнику, если бы не одно преступление. Тут уж вы во всей своей красе предстали, с чувством полной безнаказанности. Барином в этом городе! Речь идет о групповом изнасиловании тремя старшими офицерами девушки – сотрудницы полиции прямо в стенах этого управления.

– Вы ничего не докажете, – прохрипел Семанов, вытирая с лица пот и снова пытаясь подняться на ноги. Но на его плечо снова легла стальная рука, и прозвучал голос Крячко:

– Сидеть, подонок!

– Вы не смеете оскорблять меня! – вспылил было подполковник, но наткнулся на полный ненависти взгляд Гурова и замолчал.

– Смеем! – зло процедил Лев. – Как офицеры, мы смеем вам говорить о том, что вы – подонок и не имеете права носить эти погоны. И Половец подонок, и Парамонов. Вы погубили беззащитную девушку, талантливого следователя, дочь убитого бандитами майора милиции, по чьим стопам она пошла. Вы довели ее до самоубийства, и вот этого я вам никогда не прощу! Измену долгу, погонам, своим товарищам оценит суд, но того, что вы сотворили с девушкой, не прощу вам именно я. И я клянусь вам, что нарою столько, что получите вы у меня пожизненное! Сгниешь в камере вместе с маньяками и сумасшедшими наркоманами, насиловавшими детей.

Дверь распахнулась, и Семанов вздрогнул как от удара, как будто его уже пришли волочь в эту зловонную камеру с маньяками. Но на пороге появился Синицын. Он возбужденно обвел глазами кабинет и тихо сказал Гурову:

– Половец взял заложника и заперся в кабинете. Кто-то его предупредил.

– Твою мать! – Гуров вскочил на ноги и махнул Крячко рукой: – Стас, останься и вытряси из этого упыря все!

Майор Половец стоял у открытого сейфа, когда в кабинет вбежал раскрасневшийся лейтенант Чикунов. Он закрыл за собой дверь и прижался к ней спиной. Начальник уголовного розыска хмуро смотрел на своего оперативника и ждал. Вид у парня был растрепанный и перепуганный.

– Что случилось? – осведомился майор. – Привидение увидел?

– Там… – Чикунов судорожно сглотнул. – Там Семанова арестовывать пошли. Еще один полковник из Москвы, спецназ вооруженный и майор Синицын из собственной безопасности.

– Что?! – Половец вцепился руками в железную створку двери сейфа. – Когда?

– Только что! Я на лестницу, а они бегут. Ну, спецназ. А за ними эти. Я в коридор, а они к его кабинету и без стука туда вломились.

Глаза майора забегали по стенам, по поверхности своего рабочего стола. Сейф, бумаги? Черт, нет там ничего такого, чтобы существенно ухудшило его положение. Сейчас не об этом думать надо. Чертов полковник! Недооценил он его. Думал, так, штучка столичная… А этого Дубова надо было самому, лично! Сука…

– Так, Сережа. – Половец сунул руку в сейф и достал оттуда пистолет с двумя полными обоймами. – Ты сейчас спокойно выходишь через дежурную часть и заводишь машину. Понимаешь, любой ценой через дежурную часть! Ждешь меня у сарая, в котором мы прятали машину месяц назад, помнишь? На окраине! До ночи не появлюсь, значит, «ложишься на грунт», недели две носа не высовываешь. Я все разрулю и удар отведу. Мы в этом городе хозяева! Потом найдешь меня. По телефону, по второй симке!

Половец знал, что советовать. Чикунов быстро поддавался панике, он не способен был к самостоятельным действиям, он всего лишь хороший исполнитель под жестким контролем. Сейчас нянчиться с ним некогда. Если Москва взялась, значит, дело серьезное. Ничего, этот дурак отвлечет спецназ на себя у входа, а у него есть и другой путь. Не успеют они оцепить все здание и не знают они всех его особенностей. Не батальон же их сюда приехал.

Нужно было пройти по коридору второго этажа до окна в конце коридора. А там только открыть его и дотянуться до пожарной лестницы. Она проходит возле самой крыши соседнего здания. Только бы туда незаметно перебраться, потом пусть ищут. Мысль об использовании этой лестницы в голову майору пришла давно, еще в прошлом году. Нет, он никакой опасности, которая заставит его спасаться бегством, не видел даже в обозримом будущем. Просто как-то случайно в виде шутки запало в голову, когда он занимался сексом в кабинете с замужней женщиной-следователем, а ей позвонил муж и сказал, что сейчас за ней заедет. Если бы это была квартира, со смехом подумал тогда Половец, то пришлось бы удирать вот таким путем от ревнивого мужа.

Но дойти до конца коридора майор не успел. Он вышел в коридор и направился к окну, и тут же за спиной послышались шаги бегущих людей. Половец обернулся и увидел четверых спецназовцев в балаклавах на лицах и с автоматами. Их разделяло метров восемь. Майор понял, что ему просто не добежать до двери, которую потом предстояло открыть, потом еще вскочить на подоконник и попытаться перелезть на лестницу. Они не дадут ему этого сделать, с отчаянием подумал он. И за пистолет хвататься глупо. Пристрелят в два счета! Нет, только не сейчас, только выиграть время. Семанов все решит, у него связи в Москве. Главное сейчас – оставаться на свободе и выждать.

Распахнулась ближайшая дверь, и показалось удивленное лицо дознавателя Казариной. В отчаянной ситуации решения приходят в голову быстро. Половец чувствовал, что начинает паниковать. У него не было даже секунды на раздумывания, да и не мог он уже думать – злость и страх одолевали его. Он схватил девушку за плечо, рванул к себе, прижал ее спиной к своей груди и, вытащив пистолет, приставил дуло к ее виску. Спецназовцы мгновенно остановились, замерев на месте.

– Не двигаться никому! – срывающимся голосом крикнул Половец. – Одно движение, и я ей мозги вынесу! Стоять всем!

– Спокойно, – не шевелясь, отозвался командир спецназовцев. – Не надо делать глупостей, майор.

– Заткнись и слушай! – перебил его Половец, но тут он уловил движение и замолчал.

Сбоку из соседнего кабинета в него целился пятый спецназовец. Как и когда он туда попал, неизвестно, но сейчас он двумя руками держал пистолет, наведенный на Половца и девушку. Уж Половец-то знал, как в спецназе умеют стрелять. И сейчас с семи метров продырявить ему голову в сантиметре от головы девушки этому бойцу ничего не стоит.

– Стоять! – заорал майор и даже присел, чтобы совсем прикрыться девушкой.

Казарина была в полуобморочном состоянии, из ее глаз текли слезы, она открывала и закрывала рот, но не могла от ужаса произнести ни слова. Ноги у нее подкашивались, еще секунда – и она бы рухнула на пол в бессознательном состоянии. Половец, поняв, что вот-вот лишится своей единственной защиты, обхватил Казарину за талию и, втащив в кабинет, захлопнул дверь и повернул в ней ключ. Почти минуту он от волнения не мог отдышаться. Девушка начала плакать, и он брезгливо выпустил ее.

Ирина упала в кресло и закрыла руками лицо. Она всхлипывала, пытаясь что-то сказать, но ее рот сводило судорогой, и она только мычала и мотала головой. Половец осмотрелся, задвинул занавески, чтобы через окно нельзя было увидеть происходящего в кабинете, и сел на стул. Руки у него дрожали, рукоятка пистолета была мокрой.

– Майор, не дури, – раздался за дверью голос спецназовца. – Куда тебе деваться?

– Вам труп нужен? Вы его получите! – закричал Половец. – Убери своих людей из коридора!

– Уберу. Дальше что?

Тем временем Гуров и Синицын почти бегом спускались на второй этаж, где располагались кабинеты дознавателей. В коридорах было пусто, только у лестниц стояли вооруженные спецназовцы. У двери кабинета трое спецназовцев, прижавшись к стенам и стоя на одном колене, держали ее на прицеле. Их командир стоял сбоку от двери и о чем-то разговаривал с человеком, находящимся внутри.

Гуров остановился в паре шагов от двери и кивнул спецназовцу. Тот неслышно подошел и, склонившись к уху полковника, коротко рассказал, что здесь произошло. Майор никаких требований не предъявлял, по нему видно, что он не совсем адекватен.

– Что вы можете предпринять? – спросил Лев.

– Вариантов три. Светошумовая граната в окно – и мы выбиваем дверь. Или дымовая граната – и мы выбиваем дверь.

– А третий?

– Просто выбиваем дверь. Прямо сейчас, при вас.

– Нет, это не пойдет, – поморщился Лев. – При каком варианте вы можете гарантировать сохранение жизни заложницы?

– Ни при каком. Если он сидит весь на нервах и держит пистолет возле ее головы, то, скорее всего, рефлекторно нажмет на курок, когда стекло разобьется и прежде чем взорвется граната. А еще у вашего следователя может быть аллергия на компоненты. Там приличная концентрация. Она может на пару минут надышаться так, что ее не спасти.

Лев покачал головой, потом медленно подошел к двери и остановился.

– Аркадий Андреевич! – позвал он. – Это полковник Гуров. Вы слышите меня?

– А-а, полковник! – ответил голос Половца. – Что, всех разоблачать приехал! Откуда ты только взялся!

– Из Москвы я взялся, если вы забыли, – спокойно ответил Лев. – Ирина, вы там как? У вас все нормально?

Из-за двери послышался громкий плач Казариной. Сыщик хотел уже попытаться успокоить ее словами, как неожиданно внутри грохнул выстрел. Пуля прошила полотно двери и ушла в противоположную стену коридора, подняв облачко цементной пыли. На пол посыпалась отбитая краска и шпатлевка. Спецназовцы как по команде положили пальцы на спусковые крючки своих автоматов, но Гуров предостерегающе поднял руку.

– Чего палишь? Спятил там совсем?

– А это тебе напоминание, полковник! Напоминание, что у меня тут заложник. И если что, то я ведь ее застрелю. Давай решай там в темпе, я в тюрьму не пойду, даже и не мечтай. Решай, как вы меня пропускать будете и дадите возможность уехать.

Синицын отрицательно покачал головой, увидев лицо Гурова. Он сразу понял, на что тот решился. В этот момент в коридоре послышался какой-то шум. Гуров обернулся и, увидев, что спецназовцы не пропускают отчаянно сопротивляющегося Дубова, махнул рукой.

– Куда ты рвешься, герой? Что тебе здесь надо? – спросил он, когда курсанта подвели к нему.

– Лев Иванович, мне надо вам срочно сообщить, – торопливо заговорил Петя. – До вас не дозвониться, и Полынов, ну, врач из клиники, он мне позвонил. Светлана вышла из комы. Она пришла в себя! Все хорошо с ней…

Гуров улыбнулся и похлопал Дубова по плечу. Ну, вот и еще одна приятная новость. Может, так и закончится его командировка на полном позитиве? Он вздохнул и вытер ладонью вспотевший лоб. Только вот теперь надо как-то Казарину оттуда вытаскивать. Этот идиот в панике ведь может бед натворить.

– Половец! – крикнул Лев через дверь. – Открывайте, я войду к вам, и мы все обсудим.

Изнутри никто не ответил. В кабинете было тихо. Командир спецназовцев выразительно посмотрел на полковника, но тот отрицательно покачал головой – нет, только не штурм.

– Аркадий Андреевич, – снова позвал Лев, – откройте дверь, я к вам войду. Я безоружен, мы просто поговорим и обсудим дальнейшее.

– Хотите зайти ко мне? – переспросил Половец. – И что, не боитесь? Ну, давайте, раз вы такой смелый. Будет у меня два заложника. Уж лейтенанта не пожалеют начальники, а полковника поберегут. За вас Москва головы поснимает. Давайте, я жду. Только учтите, если за вами бросятся спецназовцы, я сразу стреляю Казариной в голову.

– Перестаньте! Никто не будет рисковать жизнью женщины.

Около минуты снова из кабинета не доносилось ни звука, потом у двери раздался голос Половца, который сообщил, что отпирает дверь. Щелчок замка, и Гуров, снявший с себя форменный китель, повернул дверную ручку. Все замерли, а Лев толкнул дверь и решительно шагнул внутрь. Половец стоял, прикрываясь девушкой и приставив дуло пистолета к ее голове. Казарина была бледна, глаза распухли от слез. Она смотрела на Гурова с болью, надеждой и мольбой. Он только ободряюще кивнул ей и перевел взгляд на Половца.

– Дверь за собой заприте, – приказал майор. – Медленно и чтобы я видел все время ваши руки.

Гуров повернулся и закрыл дверь на ключ. Половец ткнул пистолетом на стул у стены, и Лев уселся на него, закинув ногу на ногу. Теперь майор ослабил хватку и разрешил Казариной тоже сесть, а сам сел рядом, не выпуская ее руки из своей. Пистолет постоянно был направлен на девушку, а палец давил на спусковой крючок. Лев хорошо видел, что оружие снято с предохранителя, курок отведен назад. Чуть пережмет майор, выберет люфт, и раздастся выстрел. Сейчас очень многое зависело от нервов.

– Чего вы добиваетесь, Половец? – спокойно спросил он. – К чему весь этот спектакль с заложником? Вам нужен миллион долларов и вертолет? Вы что, террорист?

– Хватит болтать, полковник! Вы хотели зайти и обсудить мое положение, вот и давайте!

– А я его и обсуждаю. Оно печальное, Половец. До бесконечности вам тут сидеть нельзя, вам все равно надо сдаваться, а вы сейчас усложняете свое положение новой статьей. Я предлагаю все забыть, вы сложите оружие и выйдите.

– Вы меня в тюрьму приглашаете? – без прежнего запала спросил майор. – Я не согласен. Машину к подъезду, и всем отойти на расстояние в двести метров! Девушку я отпущу, когда сочту себя в безопасности.

– Не доедете вы никуда, – покачал головой Гуров. – Вы что, ребенок? Вы не первый день в органах служите и знаете, что вам не уйти. Нервы сдали? Понимаю, но я вам не только выход предлагаю, я вам жизнь предлагаю, вы это хоть понимаете? Вас ведь могут и не взять живым. Показания – так на вас столько уже собрано показаний, что ваше признание или непризнание вины ничего не изменит. И нового вы ничего не скажете. А вот я могу вам новое сказать. Знаете, что вы можете себе душу облегчить?

– Со священником поговорить, грехи отпустить? – скривился в ухмылке майор, но уверенности в его голосе уже не было.

– Грехи вам священник может отпустить, только вы в бога не верите. Но есть один человек, у кого вам не просто просить прощения, а вымаливать его надо. Ваше счастье, что Светлана Морева выжила.

– Выжила?! – чуть ли не в один голос воскликнули и Половец, и Казарина.

– Да, только что звонил лечащий врач, Сергей Сергеевич Полынов. Светлана вышла из комы. У медиков на ее счет вполне благоприятные прогнозы.

Гуров видел, как по лицу майора пробежала какая-то тень, он прикусил губу, а ствол пистолета чуть опустился. Лев даже и не думал, что в этот момент можно прыгнуть и попытаться обезоружить майора, позвать на помощь. Нет, тот должен сдаться сам, добровольно.

– Я так понимаю, Аркадий Андреевич, что у вас начиналась любовь со Светланой, какие-то отношения завязывались. Она вам верила, что вы уйдете из семьи из-за нее?

– Она не хотела рушить семью, – тихо отозвался Половец, – поэтому у нас ничего и не получилось.

– А где Светлана пистолет-то взяла? – спросил Гуров как бы между прочим, воспользовавшись тем, что Половец начал впадать в какую-то задумчивость, можно сказать, даже в ступор.

– У меня, – ответил тот. – Поссорились, она выхватила его из сейфа. Потом приходила, угрожала… Это уже после изнасилования было.

– Знаете что, Половец, – внимательно посмотрел Лев на майора. – Я понимаю, что в какой-то момент вы потеряли связь с реальностью, устроили тут Сицилию в отдельно взятом районе. Может, проще предстать перед законом, покаяться не только перед Светланой и памятью ее отца? Кстати, Парамонов застрелился. Он слабее вас оказался.

Половец только кивнул, и по его лицу пробежала болезненная судорога. Он вдруг как-то странно посмотрел на пистолет в своей руке, как будто не ожидал его там увидеть. Гуров испугался, что и этот сейчас застрелится. Но майор повел себя иначе. Он вдруг повернул голову к окну и стал смотреть на небо, частично скрытое жалюзи, смотрел задумчиво, и только желваки на скулах чуть шевелились. Что-то прикидывал и взвешивал майор. Кажется, у него первый нелепый порыв прошел. Хотя он и объясним. Не привык Половец проигрывать, сдаваться не привык, вот и сделал глупость. Теперь решает…

Майор наконец повернулся к Гурову и протянул ему рукояткой вперед свой пистолет. Лев молча взял оружие, одобрительно покачал головой и поднялся. Щелкнул замок, и Половец вышел в коридор. Спецназовцы сразу согнули его пополам, завернув руки за спину и надев на него наручники. Ирина Казарина расплакалась, упав головой Гурову на грудь. Вот это у девочки стресс, подумал сыщик. Уйдет она отсюда. Точно уйдет на гражданку. А будет ли там лучше? Вот вопрос. Семановы и Половцы не только в полиции встречаются.

Светлану уже перевели в палату общей терапии. Она лежала на подушках, высоко поднятых механизмом кровати-трансформера, и смотрела в сторону окна, за которым светило солнце и стояли в ожидании Гуров и Петя.

– Ну что, пойдем? – предложил сыщик. – Или ты боишься?

– Что это я боюсь? – чуть нервно засмеялся Дубов. – Не укусит же.

Они вошли в палату вдвоем, с цветами, с пакетами фруктов. Улыбающиеся, шумные. Петя начал было представлять Гурова, но Светлана как-то странно посмотрела на полковника, а потом протянула руку:

– Вы?! Лев Иванович? Дядя Лева?

В глазах девушки было столько боли, что Гуров испугался рецидива, психического срыва. И так непонятно отношение Моревой к своему спасению, может, она все еще хочет умереть.

– Ты меня помнишь? – с улыбкой спросил он. – Столько лет прошло. Я у вас и был-то всего два раза!

– Я запомнила, – слабо улыбнулась девушка. – Мне папа про вас много хорошего рассказывал. А вы, когда приходили к нам, называли меня Светка-конфетка.

– Все помнит, – с удовольствием отметил Лев и толкнул Петю плечом. – А помнишь, Света, почему я тебя так называл? У тебя халатик домашний был цветастый, на конфетную обертку похож.

– Дядя Лева, что теперь будет? – прошептала она, когда Гуров подошел к ней и взял протянутую руку.

– Все будет хорошо, моя девочка. Ты только больше не убивай себя.

– Но как мне с этим жить?

– Жить и бороться, – строго произнес Лев. – Я знаю, ты была одна, отчаяние. Но папа твой не одобрил бы всего этого. И я не одобряю! Они все арестованы, следствие идет, их будут судить. Много есть за что судить. А ты живи, мы их победили, потому что добро всегда побеждает зло и в этой жизни, а не только в сказке. А еще поблагодари Петю Дубова.

Он повернулся и потянул к кровати за рукав курсанта, смущенно стоявшего в сторонке. Светлана удивленно посмотрела на парня, потом ее взгляд смягчился, и она слабо улыбнулась.

– А, верный паж! Девчонки у нас в отделе смеялись над ним. – Лицо девушки помрачнело. Она опустила глаза и уже другим тоном повторила: – У нас… Теперь уже не у нас.

– Так, ты кончай хандру! – приказал Гуров. – Я добьюсь в Москве восстановления тебя в органах внутренних дел. Обещаю! Там только такие люди и должны работать, как ты, как Петя.

– Да что я… я еще курсант… – снова смутился Дубов.

– Вот этот курсант, зеленый стажер, – тоном заговорщика поведал Гуров Светлане, – рисковал несколько раз жизнью, помогая мне разобраться в том, что у вас тут творится. С его помощью я многое сумел вытянуть на свет божий. А его, между прочим, пытались убить. Да, да, Светлана, к нему киллера подсылали. А мы его с Петей вдвоем взяли. Живьем!

– Ой, я же телевизор не принес! – всполошился Дубов и выбежал из палаты.

– Он тебе телевизор напрокат взял, чтобы скучно не было, – с улыбкой пояснил Гуров. – А знаешь, Света, Петя в тебя влюблен. И всегда был влюблен.

– Петя? – удивилась девушка.

– Да, он мне признался. Я его еле останавливал, так он рвался тебе помочь и ради тебя лез черт знает куда. Хороший парень, ты присмотрись к нему.

Дочь Мирона Гуров нашел через полтора месяца в Орловской области. Вполне благополучная семья жила в маленьком городке. Идти к ним домой и передавать привет жене и матери от покойного вора в законе не стоило. Лев навел справки в местной жилконторе, потом посидел на лавке со старушками, обмахиваясь папкой для бумаг и изображая из себя представителя райсобеса. Многое он узнал. И что дочь – студентка, скоро уже год как в университете учится. Мать хорошая, работящая, в доме порядок. А отец (не отчим, как ожидал Гуров) не пьет, не гуляет. Инженер на заводе.

Наконец женщина появилась, прошла мимо, вежливо поздоровавшись, и скрылась в подъезде.

Ну, ты меня тоже пойми, Миронов, про себя сказал сыщик покойному вору. Они и без тебя счастье свое построили, так что мне его ломать и приветы от тебя передавать. А может, потому и построили свое счастье, что без тебя. Что бы бы ты им дал? Так что покойся с миром, а им пожелай счастливой жизни. Я свое слово сдержал, хоть и вору его давал. Тут ведь важно не то, кому ты слова дал, а как ты его сам сдержишь.

С дороги послышался сигнал автомобиля. Крячко показывал на часы и энергично жестикулировал. Гуров прибавил шагу. До Москвы еще около триста километров, а сегодня вечером у Маши спектакль, и они со Станиславом обещали быть в театре.

Сноски

1

Здесь и далее выдержки из реальных показаний женщин – сотрудников полиции УВД по Башкирии, Челябинской, Московской областям.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Мертвопись

Мертвопись

Полицейское дно

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Сноски