Говорящий с травами

Книга вторая. Звери

Денис Соболев

Фотограф Ольга Соболева

© Денис Соболев, 2019

© Ольга Соболева, фотографии, 2019

ISBN 978-5-0050-3757-2 (т. 2)

ISBN 978-5-4493-3644-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Говорящий с травами

Книга вторая

Глава 1

…Мерный звонкий стук топора и визг ручной пилы далеко разносились в тайге, срывая полог утренней тишины и начиная новый день. Откуда-то из-за деревьев донеслось вдруг протяжное мычание коровы, звонко брякнул подойник, запели петухи… Потянуло дымком от нескольких костров – женщины принялись за приготовление завтрака. Народ потянулся к родничкам и кадкам с водой, умываться и наполнять котелки. Утро. Какое уже по счету утро целой деревни, перебравшейся в тайгу.

Деревенские обосновались поближе к зимовью Матвея – старшего. Тут и родник есть, да и доверяли они ему сильно: все ж первый таежник в деревне.

Быстрее всех к переменам приспособились дети и… коты. Поначалу ребятня напугано жалась к мамкиным юбкам, не понимая, зачем они все вдруг поехали жить в страшную мрачную тайгу. Ту самую, куда их за шалости должна была забрать Баба Яга, и где живет похожий на мшистый пень с крючковатыми руками-сучьями Леший.

Расселились все в сарайках, наскоро сколоченных из разобранных и увезенных из деревни хлевов и сенников. Кто-то задумал даже бани разобрать и в тайгу перевезти – все крыша над головой. Но потом передумали, в людях все еще теплилась надежда вернуться в свои обжитые дома, в которых выросло не одно поколение.

А ребятне и здесь было вольготно и весело. Уже через день, убедившись в том, что Баба Яга перебралась в самую крепь и глушь, мальцы носились по полянкам, пугая вездесущих любопытных бурундуков и белок. Стояла середина апреля, солнце пригревало вовсю, и уже успело обсушить взлобки и открытые елани, вытягивая из земли первые кандыки и подснежники. На заснеженных еще полянках в березовых околках уже пробивались первые сморчки, а на косогорах тянула к солнцу запашистые листья колба. И сколько радости было у ребятни, когда они натыкались на такую полянку или косогор, и спешили к маме, неся в подолах рубах первую добычу! До этого их по малости лет не брали в тайгу, и сейчас каждый день приносил им множество открытий. Мамы поначалу не отпускали их от себя, опасаясь, но потом круговерть каждодневных забот поглотила все их внимание, да и мальцы далеко от зимовий не отходили, непременно возвращаясь с добычей, и с горящими глазами рассказывая о своих открытиях.

Котам на обустройство понадобилось совсем немного времени. Уже к вечеру они обжили новые территории и распределили их между собой. И сейчас тут и там на крышах и пеньках грелись на солнце пушистые прохвосты всех мастей. Кот по имени Кот моментально установил диктатуру на своем участке, подчинив своей воле все перемещения пушистых собратьев и полностью игнорируя собак. Собаки, к слову, вели себя по-разному. Серко, как и десятку других деревенских псов, тайга была не в новинку. А вот дворовые сторожа, всю жизнь пролаявшие на прохожих из-за высокого забора, пока чувствовали себя неуверенно. Жались к ногам хозяев, искали будку и от костров далеко старались не отходить. Таежные же псы постоянно сопровождали малышню в их играх, приглядывая за неразумными человеческими детьми, что тоже добавляло спокойствия матерям.

Сейчас переселенцы использовали каждую минуту хорошей погоды для того, чтобы обустроить быт. Валили лес, шкурили и оставляли сохнуть на солнце – через месяц-другой можно будет ставить дома поосновательнее временных сараев. Не такие, конечно, как оставили в деревне, но все же дома. Но первым делом соорудили загоны для скота и птичник. Помимо пастуха теперь на выпас с коровами и барашками ходил один из старшаков с винтовкой – зверья вокруг было много, медведи уже проснулись и бродили вокруг, принюхиваясь к непривычным запахам и вслушиваясь в незнакомые звуки. Да и волки подавали голос, заставляя дворовых псов поджимать хвосты, а таежных гневно щерить клыки. По ночам теперь двое старшаков несли службу, иначе медведь может корову или коня задрать.

В первую же ночь пронырливый хорек задушил несколько кур, но на поднявшийся переполох примчались собаки, и хорьку пришлось ретироваться. Наладить полноценную деревенскую жизнь в тайге оказалось непросто. Самой большой проблемой оказалась вода – на всех пары небольших родников не хватало, и мужики принялись рыть колодец. Место выбрали недалеко от родничка, в низинке. Копали долго и трудно – камни, песок и корни вперемешку с песком и глиной давались не сразу. Но в итоге колодец выкопали, и теперь у них была в достатке чистая родниковая вода.

Половина деревенских мужиков, все дети и женщины не знали правил поведения в тайге. На утро второго дня женщины взялись готовить завтрак, и едва не пустили пал. Отвлеклись от костра, занялись другими делами, и отлетевший уголек подпалил уже подсохшую на солнышке хвою. А сухая хвоя вспыхивает как порох, моментально и жарко. Увидел огонь маленький мальчишка по имени Петро. Он, не рассуждая, схватил с огня большой котелок с горячей уже водой, и выплеснул его содержимое в огонь. Мать, не разобравшись, сначала отстегала его розгой, а потом долго качала на руках и просила прощения, когда увидела пошедший пал и поняла, что виновата сама. Что стало бы с ними всеми, начнись в тайге пожар, страшно было представить. И это тоже было большой головной болью Матвеева отца – как уберечь поселян?

А у старосты голова болела о том, как же всех нормально разместить? Временные сарайки – не дело. В них холодно и сыро, и вскоре все зашмыгали носами, закашляли. Мужики как могли прогревали, утепляли сарайки, но все это помогало мало. Вот и старались все, от мала до велика, спеша поставить нормальные избушки. А пока в сарайки натащили сена и лапника, устлали ими земляные полы. В центре каждой сарайки стояла буржуйка, в которой не переставая горел огонь. За его поддержание отвечали ребятишки. Мужики же параллельно со всеми делами кололи дрова – из деревни брать дрова в тайгу никто не стал. И зря, как выяснилось. Времени ни на что не хватало, и было решено отправить в деревню за дровами несколько подвод.

Вечером собрались у костра на главной поляне, вокруг которой и были на разном удалении разбросаны сарайки. Костер Матвей распалил знатный. У сидящих вокруг огня людей разрумянились щеки, и женщины невольно отодвигались чуть дальше, пряча лица в тени. Дети были здесь же, со всеми. Они зачарованно смотрели в трескучий огонь и думали о чем-то своем, в общем разговоре никак не участвуя. Слово взял староста, Петр Милованыч, сухопарый и чуть сгорбленный от прожитых лет и недавних побоев, полученных во время набега лихих людей:

– Я вот что думаю, – начал он, сухо откашлявшись, – обжиться мы здесь обжились. Место доброе, вода теперь тоже есть, расстарались мужики. С едой, слава Богу, тоже проблем не имеем: коровник есть, молоко коровки дают, да и птица какая-никакая сохранилась. И тайга прокормит всегда: охота, рыбалка, грибы с ягодами да шишка, всего в достатке. Теперь самое время озаботиться нормальными домами. Не дело это – в сараях с малыми детями жить! Так, нет?

Он обвел взглядом подслеповатых глаз сидящих вокруг костра людей. Никто не возразил, и староста продолжил:

– Значится, есть два пути у нас. Первый – тот, каким мы уже пошли, – он снова откашлялся, в этот раз гулко, громко, – валить лес, сушить бревна и ставить дома. Этак мы их до зимы ставить будем. В общем, лето на носу, и пережить можно вполне, не страшно. Но можно и ускорить это дело – построить не каждой семье по дому, а пару больших домов, как встарь родовые дома были. Что думаете?

Народ заперешептывался. Все уже и забыть успели, как это – большим гуртом под одной крышей жить. Каждая хозяйка в своем доме вольна что угодно делать, да и мужик в своем дворе хозяин. А тут ведь договариваться надо будет. Ээээх, как это все тяжело и не нужно….

Староста наблюдал за всеми молча. Его не зря над деревней старшим народ выбрал. Был он мудрым и добрым человеком, всем старался помочь и других к тому призывал. И сейчас по лицам видел, что не ко двору пришлась людям мысль про общие дома. Мужики насупили брови, женщины молча поглядывали друг на дружку, прикидывая, как уживаться будут.

Тогда он хлопнул ладонью по колену, сказал, не вставая:

– Есть и еще один путь. Разобрать несколько домов в деревне и перевезти их сюда. Дело трудное, да не сложное. За лето справимся. Но это ведь получается, что от домов своих мы отказываемся… так что ли?

Народ зароптал, загудел. Как можно? И так ведь ушли из деревни, лихих чужаков убоявшись. Так теперь еще и деревню на новое место перетаскивать? Да куда? В тайгу! Нет, это не дело.

Вперед шагнул Никодим. Поднял руки, привлекая внимание, отчего стал похожим на большого медведя, вставшего на задние лапы. Народ утих постепенно. В тишине раздавались только треск костра да шлепки ладоней, когда кто-то хлопал вьющихся вокруг тучей комаров. Никодим дождался полной тишины и заговорил, весомо и тяжело:

– Мы тут можем долго рядиться. Да только легче от этого не станет. Дома ставить надо, это понятно. Везти их из деревни – дело заведомо бестолковое, – он покосился на протестующе вскинувшегося старосту. – Проще все же здесь лес брать и сушить. До осени управимся поди. Мужиков много, плотничать все умеют. Да и у многих в деревне запас бревен сухих, к ставлению пригодных, лежит. Я только четверых знаю, да и так поискать.

Никодим выговорился и сел. Это была очень длинная для него речь – обычно он выражался короткими рублеными фразами. Тогда вперед выступил отец Матвея. Народ оживился – все ждали от него верных идей и решений. Зашикали друг на дружку, призывая к тишине – голос у Матвеева отца был негромкий.

– Мы все должны понимать, что это война. Мы казнили главаря их отряда, остальных бросили в тайге на верную гибель. Они заслужили, но речь не о том. Мы должны вести себя осторожно. Так, чтобы если вдруг в деревню нагрянут, нас никак не нашли, – он говорил жестко, намеренно нагоняя страху на всех. Иначе кто-то рано или поздно засобирается домой, не выдержав тягот таежной жизни или захотев попроведать родной дом. И его слова возымели действие – женщины зажимали рты ладошками и округляли испуганные глаза, мужики хмурились.

Осмотрев всех внимательно, он продолжил:

– Ну а раз мы на войне, то и действовать будем как на войне. Сначала – разведка. Мы с Матвеем разведаем, что сейчас происходит в деревне. Нет ли чужих кого, все ли спокойно. Да и деда Власа надо попроведовать – один он там остался…

… – Не поеду никуда! Пусть тать ночной бегает, а я свой дом не брошу, – дед Влас упрямо выставил вперед свою густую белоснежную бороду и сдвинул кустистые брови. Староста развел руками – он битый час уговаривал упрямого деда ехать в тайгу вместе со всеми. Какие только аргументы не приводил – дед Влас твердо стоял на своем.

В разговор вступил Матвей:

– Влас Микитич, а ну как налетят лиходеи, пытать станут. Зачем оно тебе? Поехали с нами. Зимовье есть, печки теплой только нету, – про печку это он намеренно ввернул. Дед Влас хорохорился, не желая признавать старость.

Дед Влас покачал головой отрицательно, сказал:

– Да кому я нужон, Матвей Матвеич? Старый никчемный валенок. Скажусь больным да шалым, отстанут. А ты будешь ко мне заглядывать, я тебе новости буду рассказывать, – он хитро глянул на Матвея, подмигнул…

Народ одобрительно загудел, староста приговорил:

– Ну пусть так и будет. Сегодня и идите, чтоб к вечеру вернулись. И на завтра тогда уже все придумаем.

Отец кивнул и поманил Матвея за собой, собираться. В отличие от охоты, в этот раз с собой они взяли только ножи, берданки и патроны. Идти нужно налегке, чтобы в случае чего легко оторваться от преследователей и увести их в сторону от остальных. Серко оставили на зимовье, он мог выдать их случайно. Отец не был уверен, что в деревне есть кто чужой, но береженого, как известно….

Часа через четыре они лежали на опушке, внимательно вглядываясь в дома на окраине. Из деревни не доносилось ни звука. Только стоящий далеко слева дом деда Власа выглядел обжитым, над крышей курился легкий дымок. Снег на дороге уже растаял, да и притаежный луг щедро попятнали обширные проталины. Матвей лежал рядом с отцом, напряженно вглядываясь в небо над деревней. Там кружило воронье. Он толкнул отца локтем, глазами показал на кружащихся над деревней птиц. Отец присмотрелся, сплюнул зло:

– Знать, пропастина какая на дороге лежит. Посмотрим. Вот что, сын, – он повернул голову и посмотрел на Матвея усталыми внимательными глазами, – сейчас мы с тобой пройдем с версту по тайге в сторону реки. Там перейдем вброд, поднимемся к деду Власу, поговорим. А потом на легкой ноге по деревне пробежим. Пошли.

Ступая легко, крадучись, поглядывая на деревню, они пошли к реке по самому краю тайги, не выходя на луг. Берданка уверенно тянула вниз, напоминая о подступающей усталости, но Матвей не обращал внимания, до настоящей усталости было еще очень далеко. Шли тихо, дышали бесшумно, отец за всю дорогу ни разу не закурил. Добрались, наконец, до намеченного места. Еще раз осмотрелись, прислушались. В деревне по-прежнему тихо. Воронье опустилось вниз, не кружилось больше. Скорым шагом они двинулись к речке, быстро пересекли ее вброд – талая вода с гор еще не пошла, вода на перекате была не высокой, едва достигая середины голени, так что перешли, не начерпав воды в сапоги. Дальше быстро поднялись к дому деда Власа. Тот уже открыл калитку и встречал их на пороге. Каюр крутился у ног, обнюхивая гостей: от них пахло тайгой. Зашли, обнялись, похлопывая друг друга по плечам. Дед Влас улыбался им как родным, наскучался старик в одиночестве.

Уселись в доме, дед Влас засуетился, вынул из печи чугунок с похлебкой, разлил ее по тарелкам.

– Уж верно голодные, соколики? Чай, в тайге не дом родной, холодно да голодно по весне.

Отец с улыбкой сказал:

– Да где ж голодно, Влас Микитич? Мы ж с собой и скот увели, и птицу, да и тайга кормит.

Дед Влас отмахнулся:

– Знаю я ваш скот, трясетесь над ним, как над торбой писаной. Нате-ка, похлебайте, сварил с вечеру, на косточке мясной, с перловкой да грибочками. Хороша получилась, навариста, – он выставил на стол полные до краев тарелки, соленые огурцы, хлеб. Сам сел напротив, уставившись на них слезящимися от старости глазами. Сдал дед Влас, буквально за эту зиму сдал. Они рядиться не стали, споро принялись за еду, расспрашивая хозяина о житье-бытье.

– Влас Микитич, приходил кто в деревню? – отец шумно отхлебнул густой похлебки, глядя на деда.

Тот сказал:

– Нет, Матвей, не было никого. – Отца он всегда звал просто по имени. – Я по деревне гуляю каженный день, приглядываю. На вашей улице корова подохлая лежит, Васькина. Как он ее проворонил? Страшно в деревне, – добавил он вдруг и вздохнул тяжело.

Матвей оторвался от похлебки, которая и вправду была очень вкусной:

– А отчего страшно, Влас Микитич?

Тот глянул на него с грустью, ответил упавшим голосом:

– А от того, Матвей Матвеич, что дома вокруг мертвые стоят. Смотрят на тебя пустыми окнами как черепа глазницами, и ни звука. Скрипнет где ставня, так сердце обрывается. А когда ветерок, так вообще хоть плачь: воет он в пустых трубах, как волк раненый. И вся деревня как раненая. Или убитая.

Матвей передернул плечами, представив себе эту картину. Прав дед Влас, без людей мертва деревня.

Отец, спеша сменить тягостную тему, спросил у хозяина:

– Влас Микитич, тебе может надо чего? Дров там, мяса привезти? Завтра же все привезем.

Дед Влас кивнул благодарно, глянул повлажневшими глазами:

– Дров полон дровяник, не надобно. А мяса… много ли мне нынче надо, Матвей? Есть пока запас, хватит. А вот вам я с собой солонины да рыбы вяленой дам – много у меня. Все хотел сыну отдать, да он не едет.

В голосе его слышалась такая тоска, что Матвею не по себе стало. И он предпринял еще одну попытку заманить деда в тайгу:

– Влас Микитич, а может все же с нами пойдешь? Нам там в тайге без твоего опыта ох как тяжко.

Влас Микитич глянул на него не по-стариковски остро, покачал головой:

– Хитер ты, Матвей Матвеич, ох и хитер. Пошто тебе в тайге мой опыт? Вы с отцом два первых таежника в деревне, чем я вам там помогу?

Но Матвей видел, что старику бальзамом на душу упали слова о его нужности. Отец одобрительно взглянул на сына, кивнул и подхватил:

– Верно говоришь, Влас Микитич, в тайге мы лучшие. Но мы ведь в тайге деревню ставим, жизнь налаживаем, вот этот опыт твой нам очень нужен. Тебя все в деревне знают и любят, к слову твоему каждый прислушается. А и тебе веселей, не одному тут сычем сидеть. С домом твоим не случится ничего, на отшибе он. Пошли с нами? – он вопросительно уставился на деда Власа. Тот кивнул нехотя:

– Подумаю, Матвей. Крепко подумаю. Твоя правда, тяжко мне одному. И тоскливо в деревне, хоть ложись и с ней вместе помирай.

Отец встал из-за стола, одернул подпоясанный ремнем короткий полушубок:

– Мы пойдем по деревне пробежимся. Надо поглядеть, где у кого бревна лежат – вывозить хотим, дома ставить. Народ по сарайкам с детьми живет, попростудились все. А обратным ходом к тебе заглянем.

Дед Влас кивнул и пошел их проводить. Они пошли, а он стоял в калитке и глядел на тайгу. Матвей был уверен – деда они заберут. Но не сегодня, не на себе же его нести? Завтра приедут подводы за бревнами, на одну из них и устроят деда с его небогатыми пожитками.

В деревне они с отцом разделились, пошли разными улицами. Отец еще раз наказал Матвею:

– Смотри внимательно по сторонам и слушай. Первая задача – не попасться никому на глаза. Вторая задача – запоминать, где и сколько бревен лежит. Третья задача – запоминать, сколько у кого дров запасено. Вывозить будем все.

Первая же сотня шагов убедила Матвея в правоте деда Власа: в деревне было жутко. Полная, абсолютна тишина. Такие знакомые с детства улицы вдруг стали чужими, неприветливыми и холодными. Не залает собака, не замычит корова. Матвей понял вдруг, как много в жизни значат привычные звуки. Не стало их, и как будто что-то потерял. Душа ворочается беспокойно, пытаясь устроиться поуютнее, да не получается, очень уж вокруг неуютно. Грязь на улице была не тронута следами. Ни тележной колеи, ни следов сапог и копыт, ничего. Матвей невольно шел вдоль заборов, стараясь не оставлять следов и не маячить посреди улицы. Случись кому сюда глянуть, не сразу его и разглядишь на фоне серых от времени дощатых заборов да голых кустов и деревьев.

Шел и запоминал, где что лежит. А в голове крутились мысли: не зря ли они так спешно снялись с места? Не зря ли бросили деревню? А вдруг не придут бандиты, а они вот так круто поменяли жизнь?

Улица за улицей, двор за двором Матвей обходил деревню, и в душе его крепла злость. Злость на всех этих красных и белых, из-за которых целая деревня снялась с места и живет теперь в тайге. Он решил для себя, что обязательно вернется сюда. В свой дом. И будет в нем жить. Мысли о своем доме заставили его остановиться, а потом развернуться и направиться туда, где вырос.

Ноги сами несли его, и сердце билось учащенно. Зайдя во двор, увидел отца. Тот сидел на крыльце и курил, молча глядя перед собой. Похлопал, как в детстве, по ступеньке рядом с собой – садись, мол. Помолчали. Потом отец спросил:

– Как думаешь, сын, не зря мы снялись с места? Может, и отбились бы, а?

Матвей вскинул на отца глаза:

– Знаешь, бать, я вот шел сейчас и о том же думал. Но потом вот о чем подумал: а если придут? И что тогда? Стрелять на улицах, вот здесь прям? А дети? А женщины? Им этот ужас зачем и за что? Нет, бать, правильно мы ушли. Не придет никто до осени – вернемся. Дома подправить недолго. А сено поставить мы и из тайги выйдем, так? И хлеб тоже.

Отец кивал в такт его словам, соглашаясь, сказал:

– Знаю, сын. Сам об этом всем думал. Все так. Но душа не на месте что-то. Ладно, – он притушил окурок и сунул его в карман. – Ни к чему следы оставлять. Даже в своем доме…

К деду Власу вошли в момент, когда он, кряхтя, вытаскивал из комнаты большой сундук. Собрался дед, точно собрался. Матвей кинулся помочь тянуть тяжелый сундучище.

Дед Влас повернулся к отцу, сказал:

– Вот что, Матвей. Иду с вами, решил. Вот только как переть это все? Бросать никак нельзя. Тут у меня глянь-ка чего, – он открыл сундук, и они обомлели – там ровными рядами лежали мешочки с дробью, порохом, гильзами. Отдельной стопкой стояли коробки со снаряженными патронами к берданке. Отец поднял изумленные глаза:

– Влас Микитич, тут же цельный арсенал. И винтовка есть?

– Есть, как не быть. И не только винтовка. Так как увозить будем?

Отец отошел немного от удивления, ответил:

– Да просто, Влас Микитич. Завтра сюда подводы пойдут за дровами, да несколько коней за бревнами. Ну и для тебя и твоего добра телегу пригоним. Собирай пока. Матвей сегодня у тебя останется, поможет. А я к нашим пошел. Надо им рассказать, сколько чего вывозить будем, да и спланировать, как и что.

На том и порешили. Это была самая странная ночевка в жизни Матвея. До полночи они с дедом Власом собирали и увязывали его пожитки. С ненужными вещами Влас Микитич расставался легко, отставляя их в сторону. Понимал, что много в тайгу не увезешь. И все же набралось достаточно, за долгую жизнь он сумел накопить прилично добра. Главным его богатством были рыбацкие принадлежности и оружие с боеприпасом, да оставшиеся вышитые женой косоворотки. Остальное – постольку—поскольку. Но оставлять лиходеям хоть что-то полезное он не хотел, поэтому собирали все. Отставленные в сторону ненужные лично ему вещи они потом еще раз осмотрели, забрав то, что может пригодиться другим. Остальное вынесли за ворота и сожгли в большом костре. Остатки каких-то тряпок догорали в огне, а Влас Микитич сидел на бревнышке и смотрел в огонь, прощаясь с прошедшим. Матвей не мешал, не лез с разговорами. Дед Влас заговорил сам, все так же глядя в огонь:

– Родился я, Матвей Матвеич, в этой самой деревне, давно родился. Десять годов мне было, когда в стране крепостину отменили. Помню, отец с мамкой все собирались тогда куда-то перебираться. А потом остались, не поехали. Братьев у меня было аж семь человек, да две сестренки. Пригожие такие, Авдотья да Агафья. Беленькие обе, ровно пшеничные волосы, косы толстенные, глазищи такие… Помню, Агашка как-то сбила подойник с молоком. Молоко по двору растеклось, мамка руками всплеснула. А Агашка стоит, кулачонки к груди прижала и глазищи свои на мамку подняла. А в них слеза закипает… и мамка даже ругаться не стала. Такая Агашка как ангелок стояла, у мамки рука не поднялась. Братья выросли да разошлись кто куда. Младшой, Петро, так вообще до Ново-Николаевска дошел. Работает там где-то, а где не ведаю. Мамка с отцом померли давно, а я вот остался. Сына родили мы с моей Машей, да померла она. Простыла и не выходили ее бабки. Сын вырос и в Бийск подался, ну да то ты знаешь. Живу сычом, думал уж помирать, а оно вон вишь как повернулось. Поскрипим еще чутка.

Матвей решился прервать рассказ:

– Влас Микитич, а патронов у тебя столько откуда? И прочего всякого?

Дед Влас усмехнулся:

– То от сына. Он каженный раз мне их из города везет. А я ж не охотник. Но хранил, думал, может ему пригодится. Но вот сейчас уезжать надо, не оставлять же. Пусть людям послужит это все. Мне без надобности, а так все польза.

Матвей кивнул согласно, зевнул широко. Дед Влас засуетился:

– Заболтал я тебя совсем. Ну-ка пойдем спать, голубь. Завтра дел много.

До рассвета оставалась пара часов. А там отец приведет подводы, и нужно будет помогать вязать бревна, грузить дрова. Предстоял следующий долгий день.

Глава 2

Солнце еще не поднялось над тайгой, когда первые кони ступили в быструю реку, преодолевая ее наискось. Дед Влас уже не спал и вовсю суетился у печки, выставляя на стол кашу и горячий чай. Матвей вскочил, умылся быстро, выскочил на двор, глянул из-под руки вниз, за реку. Идут.

Зевнул широко, потянулся с хрустом, отворил ворота. Первая подвода уже вползала в гору, влекомая кивающей на каждый шаг пегой лошаденкой. Дед Влас вышел на крыльцо:

– Матвей Матвеич, пойдем завтракать. А то ить не успеешь, закрутишься.

И то верно, дел сегодня много. Да и то одним днем вряд ли управятся. Много дров в деревне, в каждом дворе запас немалый с зимы остался.

Матвей выбирал из чашки остатки каши, когда дверь скрипнула, и в избу ввалился Никодим:

– По здорову, Влас Микитич. Привет, Матвей.

Дед Влас кивнул приветливо:

– И тебе не хворать, Никодим. Садись к столу, каша не остыла еще.

Никодим отказался:

– Спасибо, Влас Микитич, нет времени совсем. Давай мы пока твой скарб в подводу скидаем, да езжай с Богом.

Матвей подскочил, натянул овчинку, вышел вслед за Никодимом на двор, где пара старшаков уже складывали приготовленные к перевозке вещи. Каюр крутился тут же, пихая нос в каждый узелок – проверял, все ли правильно делают.

Быстро управились с погрузкой, не так и много вещей дед Влас решил с собой забрать. Подводу выгнали за ворота. Дед Влас вышел из дома, спустился с крыльца. Постоял немного, окидывая двор долгим взглядом, словно пытаясь запомнить. Затем повернулся лицом к дому, поклонился низко, перекрестил дом, перекрестился сам и пошел со двора, низко склонив голову…

Матвей постоял немного, провожая взглядом его сгорбившуюся фигурку, темным силуэтом выделявшуюся на фоне сложенных вещей, и пошел в сторону главной улицы, где кипела работа.

Солнце успело перевалить за полуденную черту, когда Матвей отправил последнюю из загружавшихся с утра подвод. Он с отцом и парой старшаков остался в деревне. Старшаков отправили в сторону дороги, следить, не появится ли кто посторонний. Сами же с отцом уселись на крылечке очередного дома, передохнуть. Руки саднило от постоянного соприкосновения с жесткой корой пролежавших зиму поленьев, да и бревен наворочали немало. Семь лошадей утянули с собой в тайгу по хорошей вязанке сухих бревен, годных для строительства. А ведь все эти бревна нужно было ворочать, обвязывать веревками… тяжкий труд.

Отец закурил, уронив на колени натруженные руки, сказал, глядя на Матвея весело прищуренными глазами:

– Любава все справлялась, как у тебя дела. А потом так и вовсе порывалась с нами ехать. Боевая девка, а, сын?

Матвей пожал плечами:

– Наверное…

Отец продолжил, прокашлявшись гулко:

– Кажется мне, сын, глянулся ты ей. И то сказать, жизнь спас девчонке. А девка она красивая, статная. Парни вокруг так и вьются, – и уставился вопросительно.

У Матвея при этих его словах сердце застучало радостно, но виду он не подал:

– Может и вьются, – буркнул угрюмо, глядя в землю.

Но отец, похоже, решил добиться ясности, и продолжил, посмеиваясь:

– А ты что же? Что думаешь? Про Любаву-то?

Матвей растерялся. Он не думал об этом, некогда было. Чувствовал и сам, что нравится Любаве. Она вообще легко влилась в их компанию. Поначалу девчата ревновали к ней парней, что и неудивительно. Яркая, гордая красота Любавы тянула парней как магнитом, и каждый старался заговорить с ней, помочь чем-то. Но она никого не выделяла, общалась со всеми одинаково дружелюбно, привыкая к таежной жизни. Для нее эта жизнь была внове. Деревенские девчата жили неделями на покосах и становой быт вести умели, а она и из города никогда не выезжала. Она не стеснялась обращаться с вопросами, когда что-то было непонятно или незнакомо, смеялась над своими ошибками, охотно бралась за любую работу. И девчата постепенно оттаяли, приняли ее в свою компанию. А еще Любава очень красиво пела. И иногда, сидя у большого костра, староста просил ее спеть что-нибудь. Над тайгой разливался ее богатый, глубокий и нежный голос. Разговоры у костра затихали, даже ребятня переставала гомонить. Мужики слушали, уставившись в огонь, а женщины тайком утирали невольные слезы.

Чаще других за советом Любава шла к Матвею. За обедом подкладывала в его чашку куски мяса повкуснее, подливала чай и вообще всячески ухаживала. По вечерам пела свои песни, глядя на него сквозь огонь. И если он вдруг замечал ее взгляд, жарко краснела. Все это заставляло его сердце радостно бухать в груди, но растерянные Анюткины взгляды….

После того, как деревня перебралась в тайгу, времени на общение у них почти не было. Только вечерами у общего костра болтали о чем-то. И сейчас Матвей не знал, что же ответить отцу. Так и сказал:

– Не знаю, бать, что думать. Не знаю.

Помолчали. Потом отец сказал, меняя тему разговора:

– Надо будет нам, сын, как-то следы укрыть. От бревен сейчас такая колея в тайгу идет, что только слепой не заметит. И если все же сюда кто придет, найти им нас будет проще простого.

Матвей воззрился на отца озадаченно:

– А как? Луг водой напитался, вот и колея. Скорее бы трава встала.

Отец вздохнул, докуривая и комкая окурок:

– До травы еще добрая неделя, а то и две, как погода будет. Вот и думай, голова.

Они поднялись. Первые подводы вот-вот вернутся за второй партией дров, пора было работать.

В этот день они свозили на зимовье дай Бог если треть от запланированного. Отец прикинул так и этак, и решил остаться на ночь в деревне. Во-первых, нужно спланировать завтрашние работы. Во-вторых, если вдруг нагрянет кто чужой, они смогут предупредить остальных. Да и устали они изрядно, хотелось уже отдохнуть. Ночевали в доме деда Власа. Печь была протоплена, дом не остыл, и, протопив её еще немного на ночь, они устроились на ночлег. Матвей с наслаждением разделся и вытянулся на лавке, давая отдых натруженной спине. Мышцы сладко заныли, расслабляясь… Хорошо!

Он уже почти заснул, когда раздался шепот отца:

– Сын, на дворе кто-то есть. Тихо, не шуми.

Матвей пружинисто вскочил, на цыпочках подошел к окну, выглянул. Никого. Света они не зажигали, и снаружи дом выглядел пустым.

Отец уже стоял у входной двери с винтовкой наизготовку. Матвей подхватил свою винтовку и подошел, стараясь не скрипеть половицами. Дом у деда Власа был добротный, и полы не гуляли.

Плавно передернул затвор, замер, прислушиваясь. Снаружи и правда доносились шаги. Кто-то не таясь перемещался по двору. Так, будто был уверен, что хозяина нет в доме. Матвей вопросительно глянул на отца – в темноте был виден только его силуэт да блестели белки глаз, отражая попадавший в окно без занавесок свет от желтой, как головка сыра, луны. Отец отрицательно покачал головой, прошептал:

– Ждем, сын. Может, походит да уйдет восвояси. Если в дом не пойдет – пусть уходит.

Матвей кивнул, и в этот момент чьи-то уверенные шаги забухали по крыльцу. Скрипнула дверь, хриплый мужской голос четрыхнулся: темно, не видно ни зги.

Матвей с отцом одновременно отшагнули в разные стороны, беря дверной проем на прицел. Дверь открылась, незнакомец шагнул внутрь. Шагнул уверенно, глядя под ноги. Захлопнул за собой дверь, поднял глаза и уперся взглядом в дульный срез. Винтовка в руках Матвея почти упиралась ему в лоб. Он замер, а отец сказал:

– Руки подними и стой спокойно. Сын, держи его. Побежит – стреляй.

Незнакомец дернулся, спросил:

– Мужики, да вы чего, а? Я ж просто поночевать, дом же брошенный стоит. А вы чего подумали, а?

Матвей молча рассматривал чужака. Аккуратная бородка и щегольские усики, на голове фуражка, перепоясанная портупеей шинель, заляпанные грязью яловые сапоги. Взгляд серых глаз уверенный, спокойный, совсем не вязался с тоном, да и с заданным вопросом тоже.

Отец тем временем затеплил масленку, поднес ее к самому лицу незнакомца, разглядывая внимательно. Тот скосил глаза:

– Руки-то можно опустить?

Матвей сделал шаг назад, отец кивнул:

– Опусти. Садись на лавку, руки на колени положи, чтоб я видел.

Чужак повиновался, сел и уставился на отца вопросительно. Отец спросил:

– Кто таков? Чего ищешь в деревне? Откуда пришел и куда идешь?

Тот усмехнулся:

– Что, даже чаю не нальете?

Отец промолчал в ответ, и чужак сказал, четко и уверенно:

– Штабс-капитан Ухов, отбился от отряда. В деревне искал еды и ночлега. Куда иду тебе знать не надо. А вы кто таковы?

Отец хмыкнул и продолжил расспросы:

– Что за отряд? Сколько вас и куда идете?

Ему было важно узнать, не разведка ли это от карателей. Подумав об этом, он задал самый важный вопрос:

– Кроме тебя в деревне есть еще люди?

Ухов взглянул пронзительно, покачал головой:

– Один я. Говорю же, отбился от отряда.

Отец помолчал, потом сказал, обращаясь к Матвею:

– Веревку давай.

Они споро связали Ухова, уложили его на лавку. Сами быстро оделись и вышли на крыльцо. Отец сказал Матвею:

– Надо осмотреться вокруг. Не верю я ему. Пришел он именно в этот дом, на самый край деревни. Или он через реку пришел, или я не понимаю, зачем именно сюда. Вся деревня пустая. Пошли помаленьку. Идем тихо, вдоль заборов, в тени, слушаем. Если кто есть, нас не ждут, наверняка шумнут. И если кто-то в деревне есть, уйдем в тайгу.

Деревню они обошли примерно за час. Никого не увидели. Похоже штабс-капитан и вправду один. Один, без оружия… странно все это.

Вернувшись в дом, они обнаружили веревку на полу. Нежданный гость развязался и ушел.

Отец только в затылке почесал – и как он так умудрился распутать узлы? Ох и непростой штабс-капитан. Что делать дальше? Куда подался чужак? Чем им это грозит? Что теперь делать? Столько вопросов и ни одного ответа.

Проснулись они затемно, толком не выспавшись. Нужно было встречать первые подводы. Небо хмурилось с утра, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами, дул пронизывающий северный ветер. Вот что значит весна. Ночью небо было ясным. Матвей поежился, запахнул поплотнее телогрейку и зашагал вслед за отцом, оскальзываясь на грязи.

К вечеру удалось вывезти почти все, осталось дров на пару подвод да с пару десятков бревен. Матвей с отцом стояли на окраине деревни, глядя на уходящую в лес подводу. Кони стояли рядом, послушно ожидая, когда они решат все же ехать.

Перед ними расстилался луг, по которому за эти два дня протащили около полутора сотен связанных в вязанки бревен. Луг был перепахан, истоптан копытами, и вывороченная жирная земля черным следом уходила прямо в тайгу. Они думали о том, как же скрыть этот след. С ними в деревне осталось еще с десяток мужиков, и сейчас все они столпились чуть поодаль, поглядывая иногда на небо. Отец сказал Матвею:

– Вот что думаю. Сейчас спустимся все и уйдем к лесу. Привяжем там коней, а сами вернемся обратно и начнем лопатами сгребать землю в колею. Хоть как-то закидаем, заровняем. Небо вон как хмурится, того и гляди ливень пойдет. Он-то нам и поможет. Земля мягкая, оплывет быстро.

Матвей слушал внимательно, потом подхватил:

– А в тайге выкопаем несколько кустов поразлапистее и вкопаем на входе. Кто глянет отсюда, ни за что не поймет, что дорога тут.

Отец кивнул одобрительно, но в глубине души не верил во все эти предосторожности. Кто захочет найти – найдет, не обманешь. Но делать все равно что-то надо.

Провозились до самой темноты. Оставшиеся в деревне дрова решили не забирать – староста тоже сильно обеспокоился, узнав о пропавшем пришельце. К зимовью добрались уже глубокой ночью. На середине пути их застал внезапный снегопад. Снег падал и падал большими хлопьями, покрывая еще не успевшую нагреться землю белым ковром, чему Матвей был несказанно рад. После такого снегопада разглядеть их следы будет очень нелегко.

Жизнь на зимовье шла своим чередом. Привезенные бревна сразу ушли в работу. С раннего утра стучали топоры и визжали пилы, над зимовьем витал стойкий запах свежих опилок – мужики ставили дома. В тайге строилась целая деревня. Не такие основательные, конечно, как в их деревне получались дома, скорее похожие на летние кухни. Но ведь и жить они здесь собирались до снега, а потом всерьез рассчитывали вернуться домой, в деревню.

Дождавшись вёдра, женщины упросили старосту отправить их в деревню, зачать огороды. Тайга тайгой, а и без привычных овощей стол не оставишь. Вои и выходило, что нужно было организовать заезды в деревню для обработки огородов. Сначала думали, что мужики поедут – безопасней все же. Но потом на общем сходе решили, что мужики заниматься будут домами и охотой. А женщин будут охранять несколько человек с оружием, из охотников. Матвеев отец предложил такой вариант: взять несколько огородов рядом и их обрабатывать. А мужики в домах вокруг будут сидеть. И в случае чего выйдут на защиту, а женщины тем временем разбегутся. План не понравился никому, но лучшего никто не предложил.

Сначала в деревню выдвинулись Матвей с Игнашкой, проверить, нет ли пришлых. С ними за старшего пошел Никодим. Мужик он был здоровый, крепкий, и в случае чего мог оказать немалую помощь.

В котомки уложили запас еды, следуя мудрому правилу «Идешь на день, еды бери на два», запас патронов. Вспрыгнув в седло, Матвей легонько ткнул коня пятками в бока. Игнашка на своей кобылке пристроился следом, Никодим замыкал небольшой отряд. Двигались не спеша – в темноте кони рисковали запнуться о какое-нибудь корневище, и тогда падения не миновать. Матвей ехал, думая о своем: вчера вечером Анютка подошла к нему, хотела сказать что-то, но тут Любава поднесла ему чаю, и Анютка молча ушла. Что она хотела сказать? Матвей решил сегодня же вечером поговорить. Пора было внести ясность.

А пока они неспешно ехали по просыпающейся тайге. В густых утренних сумерках слышно было лишь всхрапывание их коней да где-то невдалеке куковала кукушка. Ночная стынь пробиралась под одежду и заставляла зябко передергивать плечами. По ясному небу постепенно разливался розовый рассвет, заставляя ночных хищников забираться по норам. К обеду выпавший последний снег стает, это точно.

Решили к деревне выходить с другой стороны. Лучше пройти пару лишних верст, но не оставить следов. Добравшись до опушки, они свернули направо, в сторону отцовского промыслового участка. Двигались в густом подлеске, скользя неслышными в сумраке тенями, поглядывая в сторону замершей в оцепенении деревни. Ни звука не доносилось с той стороны. Ни лая собак, ни бряцанья подойников и мычания коров – ничего. Дома на окраине смотрели на реку и стоящую за ней тайгу слепыми бельмами темных окон, и это живо напомнило Матвею глаза мертвого Прошки…

Он постарался отвлечься от мрачных мыслей, принялся еще раз обдумывать составленный накануне план. Отец наказал ему зайти в деревню как можно дальше от основной тропы. Сначала они должны осмотреть деревню издали. Если есть чужаки – они проявятся. Затем они с Игнашкой должны пешком войти в деревню и присмотреться, что и к чему. На Игнашку выбор пал потому, что благодаря своему характеру и неуемной болтливости он мог заболтать кого угодно. И если вдруг их обнаружат, они скажутся сиротами из дальней деревни, которые идут в Уймон и здесь ищут еды. Матвей пошел потому, что с отцом уже обходил деревню и имеет представление о том, как правильно это делать. Никодим должен остаться с лошадьми и быть готовым прийти парням на выручку.

Добрались до опушки за небольшим пригорком – из деревни это место видно не было Спешились, Матвей с Игнашкой легко поднялись на вершину пригорка, залегли в подлеске, принялись наблюдать за деревней. Долго смотрели, напрягая глаза. Солнце к этому моменту уже поднялось и залило деревню теплым розовым светом. Деревня лежала перед ними как на ладони, и было прекрасно видно, что там никого нет. Полежали, наблюдая, затем Игнашка сказал почему-то шепотом:

– Ну что, пойдем? Вроде нет никого.

Матвей кивнул, поднялся и принялся первым спускаться вниз…

Реку пересекли, сначала ступая осторожно по упавшей в реку старой березе, а затем прыгая с камня на камень. Но перед самым берегом было чистое пространство шириной метров в пять, которое им пришлось преодолевать вброд. Ледяная вода сильно давила на ноги, норовя сбить и унести за собой, и ноги моментально потеряли чувствительность. Они разулись, стоя на большом камне и изо всех сил пытаясь удержать равновесие. Все же лучше немного заморозить ноги, но потом обуть сухие теплые сапоги, чем весь день ходить в мокрой обуви. А в том, что они начерпали бы воды, Матвей и не сомневался – глубина здесь доходила до середины бедра.

Переправились. На берегу быстро обтерли ноги и обулись, стуча зубами от холода. Немного согревшись, пошли в сторону деревни. С этой стороны они входили в деревню возле дома тетки Аксиньи – сухопарой, желчной и всем всегда недовольной. Дом ее располагался на окраине, и сразу за ее огородом начиналась пустошь, на которой росла только короткая травка и редкие кусты чертополоха. Почему-то Матвей всегда считал, что так и должно быть.

Зашли в деревню, прислушались. Тихо. Только Игнашка от волнения часто и шумно дышал. Вышли на улицу, миновав старенький и чуть скособоченный дом Аксиньи. Когда открывали калитку, она пронзительно скрипнула. Так, что слышно было, наверное, на другом конце деревни. Матвей сморщился, но делать нечего, нужно идти. Двинулись по самой середине улицы, не скрываясь. Если вдруг кто чужой есть, он не должен увидеть их крадущимися. Они ведь сироты, которые ищут какой-нибудь еды.

Прошли одну улицу, свернули в проулок, и Матвей вдруг резко остановился. Игнашка не ожидал и врезался в его спину, но Матвей же даже внимания не обратил. Присел на корточки и присмотрелся к чему-то на раскисшей земле. Игнашка заглянул через его плечо и увидел крупные собачьи следы. Много. Спросил севшим голосом:

– Собаки? Откуда?

Матвей приложил ладонь к следу – едва накрыл. Покачал головой отрицательно:

– Это не собаки, Игнат. Это волки. Самые настоящие. И след свежий совсем, не успел еще оплыть. А мы вообще без оружия.

Он поднялся, глянул на враз подобравшегося друга. Все верно, у сирот не может быть винтовок. А в том, что волки в деревне, ничего удивительного – люди ушли, и природа берет свое. Они огляделись настороженно, но никаких волков, конечно, не увидели. Волк – зверь осторожный, человека всеми силами избегает.

Дальше шли осторожнее. Вышли сначала к дому Матвея, посмотрели, послушали – тишина. Затем двинулись дальше. Когда дошли до дома Игнашки, тот засопел: переживает парень. Глянул на Матвея просительно, тот кивнул – пойдем, мол. Он прекрасно понимал чувства друга. Не просто взять и забыть свой дом. А увидеть его пустым и мертвым вообще очень тяжело. Зашли во двор. Игнашка оббил грязь с сапог, поднялся на крыльцо, открыл дверь, шагнул внутрь. Матвей не пошел за ним, не стал мешать другу. Игнашка вышел через пару минут и полез зачем-то на крышу бани. Матвей удивленно наблюдал за другом, но спрашивать ничего не стал. А Игнашка вскоре вылез с чердака бани, сияя довольной улыбкой, скатился по лестнице вниз, подошел к Матвею:

– Захоронка у меня там была. Когда уезжали, не смог незаметно пробраться. А теперь вот видишь, – он протянул Матвею раскрытую ладонь, на которой лежали круглые часы на простой грубой веревочке. Часы были прекрасны! Матвей ни разу в жизни не видел такой красоты. Серебряные (он откуда-то точно это понял), с рисунком на выпуклом корпусе, изображавшем какого-то усатого мужика с шашкой наголо, они приковали его взгляд. Взяв в руки, он нажал на торчащую из корпуса круглую шишечку, и крышка часов откинулась в сторону, показывая белый строгий циферблат с тонкими полосками цифр и бегущей секундной стрелкой. Матвей приложил часы к уху – идут.

Он протянул часы другу, спросил:

– Откуда они у тебя?

Игнашка довольно осклабился:

– Выменял у городского одного, когда с отцом в Бийск ездил.

– А чего ты ему взамен дал?

– А шкурку лисью. Помнишь, я в силки лису взял?

Матвей только головой удивленно покачал. Он всегда знал, что его друг – настоящий проныра. Вышли за ворота, и вдруг со стороны въезда в деревню послышался топот копыт. Они метнулись назад, спрятались за закрытой калиткой, припав к щелям в воротине. Матвей горько пожалел о том, что их следы четко виднелись в грязи. Но с этим ничего не поделаешь.

А топот тем временем нарастал: неизвестный летел по улице, явно торопясь. Наконец показался всадник на кауром жеребце: молодой, щеки разрумянились, из-под картуза выбивались смоляно-черные кудри. Жеребец замедлил шаг, и всадник заозирался удивленно. Почесав в затылке, он вдруг обратил внимание на тянущуюся к калитке цепочку следов. Направил коня к воротам, гулко бухнул в них кулаком, крикнул зычно:

– Выходи, кто ни есть! Где вы тут все, померли что ли?

Подождал чуть, продолжил:

– Выходи, говорю! След только во двор ведет, обратно нету.

Матвей вздохнул, посмотрел на друга. Надо выходить. Да и опасаться нечего вроде. Оружия у парня нет, а на кулаках Матвей никого не боялся. Сделав Игнашке знак оставаться внутри, он открыл калитку и вышел. Всадник тут же спрыгнул с коня, шагнул к нему, улыбаясь широко:

– Здорово были. Ты один тут что ли? – он обвел рукой улицу.

Матвей ответил, разглядывая его внимательно:

– Один как видишь.

– А где все? Деревня пустая совсем.

– А мне откуда знать, – Матвей развел руками удивленно, – я не местный. Сам удивляюсь, куда все делись.

Паренек посмотрел на него недоверчиво:

– А чего тогда здесь делаешь?

Матвей ощерился:

– А ты кто таков, чтоб я тебе отчет давал? Сам-то чего тут делаешь?

Парень насупился, сказал напряженно:

– Кто я таков? Я вестоноша, понял нет? И в деревню эту меня послали. А вот зачем, то я тебе не скажу. Ты все равно не местный.

Матвей лихорадочно думал, как же выведать, что за новость нес парень? И тут его осенила отличная мысль:

– А тут со мной местный есть. Это его дом, – он кивнул за спину.

– Да? И где он?

Матвей повернулся, крикнул нарочито громко:

– Игнат! Выйди сюда, дело к тебе у человека.

Вот так. Вроде теперь и неудобно парню будет отказываться от своих слов.

Игнат вышел, встал рядом с Матвеем:

– Ну, что за дело?

Парень с сомнением посмотрел на друзей, протянул:

– Как-то не похожи вы на местных…

Похоже, из вредности больше сказал. Матвей усмехнулся:

– А какие они должны быть, местные-то? С тремя ногами что ли? Или головы может две?

Парень же упрямо продолжал:

– Чем докажешь? – это уже Игнашке.

Тот проигнорировал вопрос, спросил в ответ:

– Что за дело-то?

Парень помолчал, потом сказал:

– Да простое дело. Сюда к вам собираются из города ехать представители народной партии большевиков, с народом разговаривать. Про жизнь новую рассказывать, защиту обеспечить. А с кем говорить-то? Нет никого. С тобой что ли? Где все?

Игнашка беспомощно оглянулся на друга – что говорить в таком случае они не обсуждали. Матвей отодвинул его плечом чуть в сторону, сказал:

– А нет никого. Тут от ваших большевиков бандиты приходили, пограбили деревню. Народ разбежался кто куда. Дома теперь пустые стоят. Понял?! – он с вызовом глянул парню в глаза, и тот не выдержал, отвел взгляд.

Матвей же продолжал наседать:

– Вот и скажи, нужны нам ваши большевики? Или лучше мы сами по себе поживем?

Парень сказал:

– Сами по себе больше никак. Власть новая сильная, всех под защиту берет…

Матвей перебил:

– Под какую защиту?! Это когда с шашками на баб с детьми налетают? Или когда скот угонять пытаются? Или когда старосту – деда старого – на землю сшибают и ногами топчут? Это твоя защита?!

Парень смутился еще больше:

– Да я-то чего? Мне сказали сообщить, я сообщаю.

Он запрыгнул на коня и смотрел на друзей сверху. Конь приплясывал под ним, переступал с ноги на ногу, нервно грыз удила и явно порывался сорваться в бег. Матвей протянул руку, взял коня под уздцы, посмотрел парню в глаза:

– Ты вот что, парень. Скажи этим партийным, что нету здесь никого. Некого под защиту брать. Разошлись люди и дома бросили. Сам же видишь.

Парень кивнул согласно – вижу, мол. Потом сказал:

– Не долго пустыми простоят. Много пришлых, им жить где-то надо. Найдут деревню вашу и займут. Что делать будете?

Матвей вздрогнул внутренне – о такой возможности он и не думал даже. А ведь и правда могут! Но вслух сказал другое:

– Придут чужие – будем решать как-то. Но пока ведь не пришли, так? А если ты не станешь на каждом углу про пустую деревню кричать, так может и не узнает никто.

Парень нахмурился:

– Но ведь я должен буду сказать, что нет здесь никого. Так что узнают наверняка.

Матвей закусил губу, задумался. Прав паренек. Но ничего не поделаешь, не брать же его в плен. Ничего это не изменит. Он кивнул парню, отпустил зло огрызающегося жеребца.

– Бывайте! – парень ударил пятками в бока коня, и тот сорвался с места, помчал вдоль улицы, разбрасывая из-под копыт комья жирной грязи. Матвей постоял еще, глядя ему вслед, затем повернулся к другу:

– Вот что, Игнат, надо к нашим спешить. Деревня пуста, нет никого. Но то сегодня. А вот что завтра будет – непонятно.

Они вихрем промчались по деревне, влетели в знакомый двор Аксиньи, оглушительно скрипнув калиткой, скатились к реке. Быстро скинули обувь, почти не касаясь воды (так спешили) переправились через реку, обулись и бегом бросились к Никодиму. Тот видел их спешную переправу, и вышагнул навстречу:

– Что?

Игнашка сбивчиво пересказал Никодиму их разговор с парнем, пока Матвей отвязывал коней. Вскочили в седла, помчались по лесной тропе со всей возможной скоростью. До зимовья добрались к обеду. Никодим, услышав новости, всю дорогу хмурился, но ничего не сказал. А что говорить? Все соберутся, тогда и выскажется.

Староста собрал народ у большого костра, где женщины привычно уже готовили на всех:

– Ну, хлопцы, говорите.

И Матвей заговорил. По мере его рассказа лица у собравшихся серьезнели, в глазах разгоралась тревога. Выслушав рассказ до конца, староста сказал:

– Вот, стало быть, какие новости. Что делать будем?

Вперед шагнула мама Даренки:

– Домой вертаться надо. Иначе ведь займут дома-то наши. А и власть эта новая, может, даст защиту?

Женщины загомонили одобрительно, но мужики задумчиво молчали. Столько трудов по переезду в тайгу, и все зря? Ох, не к добру это все, не к добру…

Никодим сказал вдруг громко, стараясь пересилить общий гомон:

– А я думаю, что нет пока никакого смысла возвращаться. Сделаем, как решили. Зачнем огороды, будем охранять. Ну и сделаем постоянный дозор тогда в деревне. И если кто приедет – дозор и поговорит с ними. А возвращаться точно рано. Не знаем мы, что это за власть, да только от нее мы и ушли в тайгу.

И вновь вскипело вокруг костра обсуждение. Кто-то настаивал на возвращении в деревню, кто-то соглашался с Никодимом. Староста молча наблюдал за спорящими, не вмешиваясь. Он был очень мудрым и знал, что в такие моменты не стоит пытаться говорить. Нужно дать людям высказаться, выговориться, и потом подвести итог их обсуждению.

Но вышло иначе. Точку в споре поставил отец Матвея. Он вышел вперед, поднял руки, призывая к тишине. И когда все утихли, заговорил:

– Нет смысла спорить. В деревню возвращаться нельзя. Когда мы сюда уходили, мы ведь много о чем подумали. Не подумали только о том, что наши дома могут занять. Но на этот случай мы там дозор поставим, прав Никодим. А всем туда ехать нельзя никак. Налетят находники, и придется воевать. Много мы не навоюем. А так все женщины с детьми тут, под защитой. Не взять нас просто так. Не думаю, что среди этих большевиков много таежников. Все больше ведь работяги с заводов. А таким нас в лесу ни за что не взять. Дома какие не есть уже ставим, до снега доживем. На покосы выйдем, да и за деревней будем приглядывать. Так, нет, Петр Милованыч? – он повернулся к старосте.

Тот поднялся, сказал решительно:

– Точно, Матвей, так и сделаем. В деревню мы всегда вернуться успеем, надо пока здесь жизнь настраивать. На днях орляк в рост пойдет, засолить надо бы. Я так думаю, нужно нам много всего в этот год заготовить. Будет что потом в город отвезти, поторговать и новости узнать. А пока надобно решить, кто в дозоры ходить будет. Хорошо бы взрослых мужиков, к оружию привычных. Что думаешь, Матвей?

– Дак вся деревня привычная считай. Нет, надо и старшаков со взрослыми отправлять. Пусть учатся в секретах сидеть. А мужики тут нужны – работы край непочатый.

На том и порешили. Отец Матвея отобрал первую дозорную смену: им предстояло уйти в деревню на сутки и смениться завтра вечером. Так и будут меняться. В дозоре пятеро, из которых один вестовой. В случае необходимости он сломя голову несется в тайгу, за подмогой или еще зачем.

Матвея отец решил в дозор пока не отправлять, сославшись на необходимость начала промысла. Матвей немало удивился – какой промысел в лето? И отец объяснил:

– Вот смотри, сын. Сначала папоротник. Его много надо набрать. А в тайге весной сам знаешь, опасно. Собирать будут бабы с ребятней, а мы с тобой их охранять будем. Медведи сейчас голодные, да и шумим мы, злобится зверь. Потом гриб, да и рыбу нужно ловить и солить да сушить. Тут ты к деду Власу за помощью иди. Ты его в тайгу уговорил, тебе с ним и совместничать. К осени ближе шишковать надо, а потом и дичь бить. Много работы. А в деревне и без тебя управятся.

Матвей слушал отца, и в душе его крепла уверенность в том, что не договаривает отец. И спросил напрямую:

– Бать, опасаешься чего?

Тот глянул остро, пытливо, потом кивнул медленно:

– Опасаюсь, сын. Могут ведь и вправду прийти чужие, могут. И тогда один Бог знает, чем дело кончится.

Матвей вскинулся возмущенно:

– Тогда тем более мне там надо быть! Не буду я за других прятаться. Не пустишь – сам пойду, – и уставился на отца упрямо. Отец взгляда не отвел – не та порода. Но спорить не стал – признал правоту сына. Сказал только:

– Добро, сын. Но слушать меня беспрекословно. И пойдешь в дозор только тогда, когда я скажу. Пойдешь, пойдешь, – сказал, заметив, как Матвей вскинулся, – я же сказал…

Первый дозор ушел в деревню, на завтра был назначен огородный день, поедут женщины в деревню. С утра приедет вестовой, даст добро – и в путь. С первым дозором отец пошел сам – нужно было выбрать места, где сядут наблюдатели. Да и посмотреть, как ребята будут себя вести. Важно ведь не шуметь, не ходить по деревне, вообще ничем не выдавать своего присутствия.

Матвей остаток дня провел в привычных уже трудах, помогал очередной сруб ставить. Работа не тяжелая, да и с деревом работать он любил. Запах свежей стружки и смолы смешивался с ароматом сосновой хвои и легкого синеватого дымка от костра, у которого вовсю кашеварили женщины. Ребятня натащила из леса сморчков да колбы, и затевалась большая жареха. А после хорошей работы да на свежем воздухе можно и сапог съесть, главное порезать помельче. Вечером Матвей развел свой небольшой костерок в стороне от общего. Он устал, не хотелось говорить, хотелось побыть в одиночестве. Но не удалось. Котелок с чаем уже закипал, рыжие языки пламени жадно облизывали его черные закопчённые бока, сушняк потрескивал, выбрасывая в ночь снопы искр. Хорошо. Над головой раскинулось звездное небо, ночной воздух был холодным, и тепло от костра приятно грело лицо. Матвей сидел, не думая ни о чем, когда услышал легкие шаги. Поднял голову и увидел Анютку: она стояла у костра, смешно щурясь на огонь, и тень от ее длинных пушистых ресниц резко выделялась на белой коже. Почему-то Матвей сразу это заметил. Анютка переступила с ноги на ногу, спросила нерешительно:

– Я тебе не помешала, Матвейка? Ты ушел от всех…

Она не закончила, но Матвей и так все прекрасно понял. Сказал устало:

– Садись конечно, Анют. Чаю попьем. Хочешь чаю?

Анютка улыбнулась радостно, легко, как птица, порхнула на бревнышко рядом с Матвеем. Матвей забросил в бурящую воду добрую жменю Иван-чая и сухого смородинового листа, снял котелок с огня, поставил рядом, накрыл берестяной крышкой. Потом повернулся к Анютке и посмотрел на нее внимательно. Она тоже смотрела на него своими большущими глазами, смотрела выжидательно и как-то беспомощно. Потом смутилась, отвернулась, уставилась в огонь. Матвей же не отрываясь смотрел на нее. Тонкая прядь выбилась из-под косынки, упала на глаза, и она убирала ее под косынку, но непослушная прядка снова выбивалась.

Какая же она все-таки красивая. Он мысленно представил себе Любаву и сравнил обеих. Анютка нежная и тонкая, как голубка. Веселая, смешливая и озорная. Любава – гордая, красивая, гибкая как кошка. Такая же веселая, но еще и бесстрашная. Как их можно сравнивать? Да никак не можно. Они слишком разные. И слишком хорошие. Матвей вздохнул глубоко, потянулся за котелком, когда Анютка спросила вдруг:

– Матвейка, можно вопрос тебе задать? – и покраснела жарко, быстро. Глаза испуганные, но смотрит не мигая, не отводя глаз.

Матвей взял котелок, снял крышку – над полянкой поплыл яркий чайный дух. Наполнил кружку, протянул ее Анютке:

– Можно конечно, Анют.

Она зажмурилась и выпалила на одном дыхании, не обратив внимания на протянутую в ее сторону руку с парящей кружкой:

– Ты очень изменился, Матвейка. Как появилась Любава, так ты другой стал. Какой-то холодный.

Потом открыла глаза, уставилась в глаза Матвею:

– Скажи честно – люба она тебе?

И застыла в отчаянном ожидании. Матвей растерялся. Не ждал он такого прямого вопроса, хотя еще утром сам хотел с Анюткой поговорить начистоту. Она опередила.

– Ты чай пей, остынет, – сказал, поставил кружку и отвернулся, глядя в огонь.

Молчали. Анютка взяла в руки кружку, смешно обхватив ее ладошками и сдувая горячий пар. Матвей смотрел в огонь и думал, что ему ответить Анютке? Он и сам не знал, люба ли ему Любава, или нет? А Анютка? А если она и про себя так же прямо спросит? Как быть? Что сказать? Он видел, что и Анютка, и Любава к нему тянутся. А он?

Матвей разозлился на себя за эту нерешительность, повернулся к Анютке:

– Не знаю. Не до того мне.

Сказал и понял, что обманывает Анютку, прикрывается делами. А она расстроено отставила кружку в сторону, поднялась легко, шагнула в темноту. Повернулась, стоя на самой границе света:

– Пойду я, Матвейка. Поздно уже.

И ушла в темноту. А Матвей остался сидеть. Он явно слышал обиду в ее голосе, но ничего не мог с собой поделать.

Допив чай, он пошел спать. Лежал на лавке и думал о том, как много смуты внесла в их жизнь эта революция. Как страшно было их деревне, что они все снялись с места и ушли в тайгу. И как теперь им жить дальше? Чего ждать? Чем все закончится?

Уже засыпая, он подумал: «Ничего хорошего нет в этих революциях. Страх один»….

Глава 3

Вестовой от дозора пришел в стан рано утром, когда солнце только-только позолотило вершины окрестных гор. Всегда суетный и постоянно куда-то бегущий Сенька – вихрастый и веснушчатый, с задорно оттопыренными ушами и носом пуговкой, сидел у костра и рассказывал взахлеб собравшимся мужикам:

– Ночевали спокойно. Заняли мы с Ванькой твой дом, дядь Петь, – он повернулся к стоящему за его спиной пастуху, – из окна дорогу хорошо видно. А дядь Матвей с Николой у тетки Агриппины встать решили.

Он глотнул чая, обжегся, досадливо сморщился, но сделал еще глоток, и продолжил:

– Ночью нас сморило, не видели ничего, а утром прям возле твоего забора следы волчьи нашли. Здоровенные! – Сенька смешно выпучил глаза, силясь передать весь ужас от увиденных следов.

Мужики пересмеивались, глядя на это лицедейство, а староста уточнил:

– А не путаешь часом? Точно волчий след?

Сенька возмутился:

– Да нешто я волчий след от собачьего не отличу, Петр Милованыч? Да и собак таких здоровых я у нас не припомню. След в ладонь! И когти все вперед смотрят, да и след в линию. Неет, точно волки.

Сенька снова отхлебнул чаю и зачастил:

– Ну так вот. Мы-то проспали, а дядь Матвей с Николой сторожили. И наказал мне дядь Матвей передать, что сегодня можно смело в деревню ехать, огородами заниматься.

После этих слов староста прихлопнул ладонью по колену, откашлялся и заговорил, обращаясь к собравшимся здесь же женщинам:

– Ну что, бабоньки, собираться надо, огороды затевать. С вами поедут Никодим и Кряж.

Кряжем прозвали деревенского плотника Афанасия – здоровенного и какого-то узловатого, с длинными руками и цепкими пальцами. Был он нелюдимым, неразговорчивым, но очень добрым. Вечно возился с ребятней, учил их резать свистульки да ложки. Синие глаза смотрели на мир из-под кустистых бровей с каким-то детским удивлением. Силищей Кряж обладал неимоверной. Однажды он в одиночку поднял мельничный жернов, свалившийся с телеги.

Услышав свое прозвище, он кивнул согласно и отправился в сарайку, где обитал с пастухом и еще двумя мужиками, не имевшими семей. Вышел оттуда через пару минут с уже собранной котомкой, в которой лежала краюха хлеба, головка лука да шматок сала.

Женщины тоже умчались собираться. Все потребное было собрано с вечера, но это ведь женщины. В общем, в путь тронулись через час. Никодим и Кряж уже успели плотно позавтракать и даже немного поворочать бревна на сборке очередного сруба.

Наконец все расселись по подводам, и те со скрипом стронулись с места. Отстоявшиеся за ночь лошади бодро вышагивали по мягкой лесной дороге, кивая головами в такт шагам. Никодим ехал следом на своем жеребце, злом Рыське. Тот никому не давал себя погладить, и даже с куском сахара или яблоком к нему было не подойти.

В тайге стояла утренняя тишина, звонкая, наполненная пением птиц и поскрипыванием тележных колес. Женщины молчали, любуясь окружающей красотой. Вот казалось бы, сколько уже в тайге, а привыкнуть к ней не могут. Не стираются яркие впечатления от каждого нового дня, от запахов и звуков.

Правившие подводами мужики дымили самокрутками, отравляя чистый утренний воздух. Никодим обогнал подводы и погнал коня рысью, давая немного разгуляться после ночного покоя. И Рыська радостно нес его вперед, плавными могучими рывками посылая поджарое тело вперед…

…Матвей поворошил веткой угли в костре, положил сверху немного мелкого сушняка и принялся раздувать огонь, низко склонившись и смешно вытягивая губы трубочкой. Огонь занялся сразу, угли не успели до конца прогореть. Подвесив над огнем котелок, он отправился к роднику, умыться. Серко бежал впереди, не обращая внимания на соседских собак. Те старались держаться от него подальше. Он уже задавал им трепку, обозначая границы своей территории. А своим он считал все зимовье.

Единственным, кого он терпел и чье право быть здесь признавал, был Кот. Суровый, наглый и абсолютно бесстрашный полосатый зверь игнорировал любые попытки приручить его, и лишь благосклонно принимал пищу от Матвея и его мамы. И погладить себя позволял только Матвею. На руки же не шел ни к кому и при любой попытке его прихватить реагировал целым веером зубов-клыков и низким утробным воем. В такие моменты даже Серко с недоумением отходил в сторону.

Сегодня же Матвей посреди ночи обнаружил Кота мирно спящим у себя в ногах, усмехнулся в темноте и заснул снова. Утром, правда, Кот куда-то испарился. Ну да в тайге он обжился на удивление быстро. Матвей подозревал даже, что до своего появления Кот успел немало поскитаться. И ничуть не удивился, обнаружив полосатого у родника. Тот сидел на корневище кедра и умывался, щуря свои зеленые глазищи. Серко сунулся было обнюхаться приветливо, но Кот загудел низко, и у собаки тут же нашлись дела поважнее. Матвей только хмыкнул и принялся умываться.

Кот отправился к костру следом за ними, подняв хвост трубой и не обращая внимания на окружающих. Странно, но и другие собаки признавали за ним право вести себя по своему усмотрению. Котелок уже вовсю булькал, и Матвей забросил в него добрую жменю трав и Иван-чая. Над полянкой тут же разнесся густой аромат, и Матвей снял котелок с огня, поставив его рядом.

Со стороны большого костра послышались легкие шаги. Любава. Матвей поднял взгляд и встретился с ней глазами, улыбаясь помимо воли. Любава неуверенно улыбнулась в ответ:

– Привет, Матвей.

Она переминалась с ноги на ногу, и Матвей похлопал ладонью по лавке рядом с собой:

– И тебе доброго утра, Любава. Садись, что стоять.

Любава присела легко, уставилась в огонь. Кот тут же оказался рядом, обнюхал протянутую к нему ладонь и…. потерся о нее, громко, басовито заурчав.

– Вот так так, – Матвей не смог сдержать удивления, – что ж ты, братец, выбрал себе хозяйку?

Кот не ответил, просо уселся у ног гостьи и тоже уставился в огонь, урча от удовольствия, Любава чесала его за ухом и гладила по большой лобастой голове.

Матвей налил чаю в свою кружку и протянул ее Любаве, подумав, что пора уже посудой обзаводиться для гостей.

Любава приняла кружку и ойкнула, обжегшись. Матвей забрал кружку обратно, обернул ее в бересту, вернул Любаве. Девушка благодарно улыбнулась, и Матвей снова отметил, как она красива. Сделав пару глотков, она протянула чай Матвею:

– А ты сегодня в тайгу пойдешь?

Спросила таким равнодушным тоном, что Матвей понял – отчего-то она волнуется.

– Пойду. Орляк нужно посмотреть, а потом и до пасеки добраться, посмотреть.

Любава встрепенулась:

– А какой он, орляк? Что это вообще такое?

– Это папоротник, молодые побеги.

– А почему орляк?

– Лист у него похож на орлиное крыло, вот и прозвали орляком.

– А зачем он нужен?

Матвей улыбался, удивляясь неуемному любопытству Любавы:

– Очень он вкусный, если засолить. Можно так есть, а можно и пожарить с картошкой. Очень даже вкусно получается.

Любава не удивилась. Жареную колбу со сморчками она уже пробовала, и ей очень понравилось. Помолчала чуть, потом сказала, заглядывая в глаза:

– А меня с собой возьмешь?

Матвей смутился, но ответил твердо:

– Нет, Любава, не в этот раз.

Девушка сникла, спросила поникшим голосом:

– А почему? Я мешать буду, да?

Матвей помедлил, не зная, как объяснить, сказал:

– Идти далеко, весь день на ногах. Может, и заночевать в тайге придется. Одному мне проще.

Он поднялся, и Любава следом. Пошла по тропке к большому костру не оглядываясь, а Матвей не отрываясь смотрел ей вслед…

Деревня стояла пустая и тихая, не проснувшаяся. Некому в ней было просыпаться, кроме трех дозорных, внимательно следивших за дорогой.

Отец Матвея потянулся с хрустом, стоя на крыльце дома Варвары, Даренкиной тетки, где они провели эту ночь, приглядывая за дорогой. Пустые дома с не успевшей еще поблекнуть краской выглядели особенно непривычно и жутковато. Он никак не мог привыкнуть к этой тишине и виду неживой деревни.

День занялся ясный и солнечный, теплое весеннее солнце пригревало ласково.

План на день был прост: встретить женщин и присмотреть, чтоб не обидел никто, пока огородничать будут. Оставив Ваньку с Николой готовить завтрак да присматривать за дорогой, отправился встречать подводы. Вот-вот они должны приехать, Сенька уже часа три как ушел к старосте.

Выйдя на пригорок на окраине деревни, увидел пересекающий реку небольшой караван. Женщины соскочили с подвод и переходили реку вброд, высоко задирая юбки и громко охая от холодной воды. Он хмыкнул и пошел навстречу.

Завидев его, женщины наперебой загомонили, здороваясь и пересмеиваясь:

– Ой, Матвей, привет. Не одичал тут без догляду?

– А я смотрю, что это за мужчина такой красивый? А это всего-то Матвей.

Он только усмехался в бороду на беззлобные подначки:

– Привет и вам, девоньки! Хорошо ли добрались?

Таисья, статная, русоволосая жена деревенского кузнеца, отозвалась весело, уперев руки в боки:

– А чего это ты так разволновался? Аль за нас с огородами управляться станешь? А то пойдем, поогородничаем? – и рассмеялась звонко.

Смех ее подхватили остальные женщины, отжимавшие намокшие в реке подолы. Правивший одной из подвод Абросим, крепкий середняк, беззлобно пробурчал:

– От перепёлки, расщебетались.

И потянул повод своей лошадки, заставляя ее стронуть с места подводу. Женщины тут же подхватили подолы и устремились к подводам, идти в гору никому не хотелось. Отец Матвея тоже запрыгнул на одну из подвод, и вереница их втянулась в деревню.

У дома старосты подводы остановились, и женщины разошлись по своим огородам. Мужики похватали с подвод лопаты и двинулись следом, вскапывать огороды труд нелегкий. Отец Матвея тоже взял лопату и пошел к своему дому, его жена завтра приедет, когда оставшиеся женщины поедут в свои огороды.

…Матвей только собрался было уйти в тайгу, уже и винтовку на плечо закинул, как его окликнул знакомый хрипловатый голос:

– Матвей Матвеич, погодь-ка.

Он обернулся, улыбнулся:

– По здорову тебе, Влас Микитич.

Дед Влас кряхтя уселся на лавку у кострища, посмотрел на Матвея не по возрасту ясными глазами:

– И тебе по здорову, мил человек. Я с разговором к тебе. Как, есть время для старика?

– Конечно есть, Влас Микитич. Помочь чем?

Дед Влас пожевал губами, собираясь с мыслями, потом заговорил:

– Вот ты, Матвей Матвеич, уговорил меня с вами в тайгу перебраться. Про опыт мой говорил, а ведь и не надо никому, получается. Живу себе… ну вот как бурундук, к примеру. Проснусь, чаю попью, на солнышке посижу. И так цельный день. Да нет, у бурундука и то в жизни смысла больше получается. Он вон по тайге бегает, еду добывает. А я что?

Матвей смешался, не ожидал он такого разговора. По правде сказать, и не думал он про деда Власа эти дни. А теперь вот задумался и усовестился. Ведь прав старик, уговорил он его, а дальше и не подошел ни разу, словом не обмолвился.

Повернулся к собеседнику, глянул в глаза прямо:

– Ты меня прости, Влас Микитич, прав ты конечно. Не по совести я поступил.

Дед Влас перебил его, улыбнувшись:

– Перестань виниться, Матвей Матвеич. Я ведь не к тому, что ты со мной тетешкаться должон. Мысль у меня есть, так я посоветоваться с тобой хочу.

Матвей заинтересованно посмотрел на деда, а тот подмигнул заговорщицки и продолжил:

– Я вот смотрю, ребятня наша без дела по лесу слоняется. А что, если нам с тобой их к делу приставить?

– Это к какому же делу их приставить можно?

Дед Влас смотрел на него с хитрым прищуром:

– Не смекаешь, а?

Матвей честно признался:

– Неа, не возьму в толк.

Дед Влас хохотнул довольно:

– Эх, молодо-зелено… Вот ты чего лучше всего делать умеешь?

Матвей задумался. В общем, он много чего уже умел. Но лучше всего, пожалуй…

– По тайге ходить.

Дел Влас кивнул:

– А я?

Тут Матвей не сомневался:

– Рыбу ловить.

Дед Влас поднял вверх палец наставительно:

– Вооот. И ты умеешь тоже. А еще ты умеешь лесу сплести и муху связать, рыбу в реке чуешь. Я-то сослепу уже ни того, ни другого не смогу. Но вот рыбу найти и научить ее поймать могу. Так пусть ребятня рыбу на всех заготавливает! Что думаешь?

Матвей задумался, крепко задумался. Идея хорошая, ребятня при деле будет, да и рыбой деревню обеспечат мальцы. Но вот как за ними уследить на реке? Чарыш река своенравная, не так просто с ней сжиться. Понятно, что деревенская пацанва с малых лет на реке. Но одно дело купаться, а другое дело промышлять. Тут и сноровка нужна, и внимательность, и терпение. Матвей хорошо помнил своего первого хариуса и то, сколько сил ему пришлось приложить для его поимки.

– А ведь и вправду мысль хорошая, Влас Микитич. Надо с Петром Милованычем посоветоваться, да и народ поспрошать.

– Вот вечером и поспрошаем, когда соберутся все у костра.

С этими словами дед Влас поднялся кряхтя и побрел к основному зимовью. К слову сказать, за эти дни тут и там поднялись несколько срубов, да и сейчас работа кипела. Звенели топоры и визжали пилы, мужики ворочали бревна и распускали бревнышки похуже на плахи. Жизнь в стане шла своим чередом.

Матвей наконец собрался в тайгу, свистнул Серко и пошел неспешным размеренным шагом в сторону той полянки, где они с отцом по прошлому году корье с валежника обдирали. Шел и прислушивался к происходящему вокруг. Вспомнился ему вдруг штабс-капитан Ухов, который так удачно сбежал от них той ночью, когда они в доме деда Власа ночевали. Кто он все же такой и чего искал в деревне? Куда ушел и где теперь? Грозит ли им это чем-то и если грозит, то чем? Не производил Ухов впечатления отбившегося от отряда человека. Не было в нем растерянности и не искал он помощи. Взгляд у него такой… цепкий, внимательный. Да и манера держаться такая, будто это он их под ружьем держал, а не они его. И развязался уж очень просто, хотя отец узлы вязать не дурак. Нет, людей вязать ему было внове, тех находников мужики без него повязали и в сарае заперли. Но все же охотник, и в узлах разных толк знает. А тут гляди ж ты, развязался и ушел. Хотя, если отец толк знает, почему кто другой знать не должен?

Занятый раздумьями, Матвей едва не проглядел появление опасного хищника. Хорошо Серко предупредил. Да не так, как обычно. Он остановился вдруг и зарычал низко, но явно опасливо и не решаясь идти дальше. Смотрел он куда-то наверх. Странно. На соболя он не так реагирует, белок с бурундуками и вовсе не замечает, а тут…

Матвей проследил за его взглядом и поначалу ничего не увидел. А потом, приглядевшись, заметил на толстом кедровом суку прижавшуюся к нему рыжеватую большую кошку. Ух ты! Рысь! Матвей много слышал от отца рассказов о кровожадности и хитрости этой кошки, но видеть не доводилось. А тут вот она, прижалась к ветке и не сводит с Матвея настороженных янтарных глаз. Ощерилась, кисточки на ушах слегка подрагивают, короткий обрубок хвоста нервно дергается в разные стороны, из груди вырывается жуткий низкий хриплый рык.

Да, с такой не враз и совладаешь, доведись драться. Ну и что делать? Стрелять ее незачем, да и не за что. Обойти? Матвей хорошо помнил отцовский рассказ про Федьку-мукомола, который в лес по грибы пошел и не вернулся. Нашли его через день, окровавленного и изодранного страшно – лежал и тихо стонал под высоченной сосной. Рассказал он тогда, что шел себе спокойно, как вдруг на голову ему упало что-то тяжелое и начало рвать с диким рыком. Он ножом отмахивался, ткнул несколько раз во что-то мягкое, а после упал.

В тот раз шагах в ста от Федьки нашли и рысь, истекшую кровью – попал все же Федька по обидчице. Матвей спросил тогда у отца:

– Бать, а зачем рысь на человека нападает? Неужто съесть хочет? Она ж вон какая маленькая?

Отец посмотрел на него внимательно и принялся объяснять:

– Ты, сын, не гляди, что рысь небольшая. Весит она под сто фунтов и нападает на человека всегда сверху. Прыгает на голову с высоты саженей в пять-шесть и старается сразу затылок прокусить. Если ты такого не ожидаешь, быть тебе убитым.

Матвей заворожено слушал отца. Слушал, а поверить не мог. Как это так, взрослый мужик с ружьем не устоит против кошки? Да не может быть! Спросил:

– Так а нападает-то зачем? Она ведь не съест человека, шибко мала для такого.

– Иногда от голода нападает, иногда территорию защищает. А бывает, что и мстит. Рысь она ведь умная очень. Был в соседней деревне охотник один, Никодимом звали. Так он у рыси двух котят из логова утащил и в город продал. Рысь его выследила и убила. И нападала потом на всех без разбора, пока не застрелили. Вот так, сын.

Эти воспоминания вихрем пронеслись в голове Матвея, и он решил все же обойти зверя. Незачем зверя лишний раз тревожить. Свистнул Серко и отступил, не сводя взгляда с рыси, мало ли.

Отошел немного и подумал: а ведь совсем рядом со станом. И ребятня сюда по грибы ходит. Как бы беды не случилось. Решительно повернулся и пошел назад. К кедру выходил крадучись, стараясь не спугнуть осторожного зверя, но рыси уже не было. Ушла.

Матвей мысленно выругал себя за нерешительность и отправился дальше, сделав в памяти зарубку: предупредить деревенских об обретающемся рядом опасном хищнике. Сейчас искать ее было бесполезно, она намеренно укрылась от человека.

Шел по тайге, поглядывая по сторонам и стараясь подмечать все интересное. Вот два бурундука требушат прошлогоднюю кедровую шишку—падалицу, которая лежит на проталинке. Они гневно верещали, носились по деревьям, затевая драки, возвращались к шишке и снова уносились в погоню, пытаясь отогнать друг друга от лакомства.

А вот таежная красавица – голубая сойка, сидит на поваленном кедровом стволе и смотрит, не мигая, в одну точку где-то у себя под ногами. И даже приближение Матвея ее не обеспокоило, видно, понимала, что опасности нет.

Чуть дальше Матвей увидел сначала заячьи следы, а после и самого ушастого, с упоением обгрызавшего кору с осинового побега. Серко рванулся к нему, и почти уже перелинявший заяц задал стрекача, выбрасывая ноги далеко назад. Серко погнался было, да куда там, заяц скрылся в норе. Матвей рассмеялся, глядя на обескураженную морду пса, потрепал его по виновато опущенной голове и пошел дальше. Нужно присмотреть участки с орляком, а до них еще дойти нужно. Орляк любит светлые сосняки и обширные гари, и Матвей знал несколько подходящих мест неподалеку.

На обратном пути Матвей услышал хлесткий винтовочный выстрел, затем еще один, а сразу после многоголосый крик: кричали женщины. Он рванул со всех ног в ту сторону, лишь немного отставая от Серко. Высочив на поляну недалеко от стана, увидел нескольких женщин и деревенского кузнеца по прозвищу Коваль. Тот успокаивал шумевших женщин, не отпуская, впрочем, из рук винтовки.

– Что тут у вас? – Матвей перевел дыхание и уставился на Коваля вопросительно.

Женщины загомонили, пытаясь одновременно рассказать Матвею, что же тут произошло, но Коваль досадливо поморщился и гаркнул, подняв руку:

– Тихо, бабы! Разгалделись…

И повернувшись к Матвею, принялся рассказывать:

– Медведь вышел, пестун. Бабы тут колбу собирали, а я с ними для пригляду, значит. И тут выходит из-за дерева косолапый, да ведь тихо как вышел. Бабы его увидали и замерли, как зайцы. Ну я винтовку вскинул и пальнул. Он развернулся, и бежать, а я в угон ему еще разок. Тут уже и бабоньки наши опомнились, крик подняли. Да только я думаю, что если б они сразу заголосили, мне бы и стрелять не пришлось.

Матвей спросил взволнованно:

– А что за медведь был?

Коваль опешил:

– Да нешто я у него спрашивал, Матвей?! Медведь как медведь, большой да страшный. Некогда мне его разглядывать было, а и он не нападал. Вышел да стоит, разглядывает да обнюхивает. А нос этак из стороны в сторону.

Матвей уже не слушал, пошел к тому месту, где видели медведя, принялся осматривать землю. Следов крови не видно, и то хорошо. Он был уверен, что приходил Урсул.

Женщины тем временем вернулись к сбору колбы, а Коваль снова уселся с винтовкой наперевес на поваленную березу. Матвей же двинулся по следу медведя. Не то чтобы он хотел его увидеть, скорее, отогнать подальше от стана. Иначе беды не миновать, и сегодняшний случай лучшее тому подтверждение.

По следу он прошел около версты, Серко уверенно вел его за собой. Убедившись, что Урсула ему не догнать, он пару раз выстрелил в воздух, надеясь, что это заставит медведя уйти еще дальше.

В стан вернулся в разгар дня. Все уже успели поесть и занимались работой. Кто-то продолжал собирать сруб, кто-то чистил птичник, кто-то перебирал и правил инструменты.

Матвей направился к деду Власу. Тот сидел перед костром, а перед ним кружком прямо на траве расселась детвора, слушая его с раскрытыми ртами. Дед Влас рассказывал о рыбалке:

– ….и тут я подсекаю, а он как мотнет головой! Я чуть из лодки не вылетел. Ну, думаю, врешь, не уйдешь. Уперся ногами в борта, удочку держу изо всех сил. И давай таймень меня по реке катать. Ох и силища у него! Он меня и против течения таскал, и на перекат затягивал. Но я его умотал, выволок на берег.

Матвей присел на бревнышко и посмотрел на ребятню. Глазенки горят, вопросы вот-вот посыплются, интересно им! И Матвей понял, что придумка деда Власа упадет на благодатную почву. Теперь осталось дождаться конца разговора и пойти вместе к старосте.

А вопросы тем временем посыпались как из рога изобилия:

– А таймень какой большой вырастает?

– А хариус тоже большой?

– А кто сильней – таймень или сазан? А то мне батька про сазана говорил.

– А я смогу тайменя поймать?

Дед Влас отвечал обстоятельно, во всех подробностях рассказывая про разных рыб. Потом увидел Матвея и засобирался:

– Ну все, малята, про рыб я вам завтра расскажу. А сейчас пора мне, вон Матвей Матвеич ждет сидит.

Ребятишки заканючили недовольно, но дед Влас уже поднялся и пошел к Матвею. Староста встретил их у большого костра. Похлопал по лавке рядом с собой:

– По здорову вам, мужики. С делом каким?

Староста на любил ходить вокруг да около. Дед Влас крякнул довольно, сказал:

– Вот что, Петро, мы с Матвей Матвеичем придумали… – и он вкратце пересказал старосте свою задумку.

Петр Милованыч пожевал губами задумчиво, потом повернулся к Матвею:

– Ну а ты что думаешь, Матвей? Идея у вас вроде как общая.

Матвей глянул на старосту:

– Идея Влас Микитича, но я ее поддерживаю полностью. Ребятня при деле будет, да и интересно им. И навык для жизни полезный, и рыба в деревне, – он осекся, – в зимовье будет.

Староста кивнул понимающе – он так же оговаривался временами.

– Вот что, Влас Микитич – начал староста, – я думаю, что надо с людьми посоветоваться. Мне идея по душе.

До вечера Матвей помогал маме: она сначала ходила за птицами, потом занялась дойкой Пеструшки, потом…. В общем, дел хватало. Когда солнце коснулось вершин елок, в стан начали втягиваться подводы – это из деревни вернулись женщины. Часа за три до их возвращения в деревню отправилась дозорная смена: двое взрослых и двое старшаков.

С женщинами приехали и дозорные. Мама, увидев отца, засуетилась, потащила его к костру, кормить. Он со смехом отбивался, сначала нужно было старосте отчитаться, а уже потом и поесть можно.

Когда все собрались у костра, староста заговорил:

– Тут вот какое дело. Влас Микитич дело предложил. На мой взгляд, так шибко толковая затея. Ну да он сам расскажет.

Дед Влас, не вставая с места, сказал:

– Пусть Матвей Матвеич говорит, он с молодых глаз лучше идею видит.

Матвей заметно волновался, впервые перед всеми говорит все же. Встал, прокашлялся, собираясь с мыслями:

– Власа Микитича вы все знаете, он человек хороший. И рыбачить умеет.

Матвей сбился, но потом все же продолжил:

– Так вот. То, что Влас Микитич – первый на деревне рыбак, так то вы все знаете. Каждого он рыбой угощал. И придумал он научить мальцов наших рыбу ловить. Да не просто ловить, а всю деревню обеспечивать. Того же хариуса можно в кадках солить, а потом в город продавать…

Вечером они с отцом сидели перед костром, и Матвей рассказал ему про идею деда Власа, о найденных полянах с орляком и о рыси. Отец сказал:

– Стрелять надо было, сын. Натворить бед может много. Завтра вместе пойдем, выследим ее. Ну или пуганем хорошо. Плохо, если у нее здесь логово неподалеку. Хотя в прошлом году здесь ни одной рыси не было. Я так думаю, что она случайно здесь, проходом. Много людей и собак, шибко для нее беспокойно.

Матвей виновато опустил голову: и сам понимал, что зря пожалел хищницу, но она ведь пока не причинила никому зла. Но если причинит, поздно будет. Так что лучше ее спровадить как-то. Он надеялся на то, что большое количество людей и собак заставит ее уйти подальше. Историю про Урсула и стрелявшего в него Коваля отцу рассказала мама, с которой поделились ее подружки, собиравшие колбу. Отец только головой покачал огорченно, поглядывая на Матвея. Тот сказал:

– Бать, я за ним с версту прошел, а потом еще и пальнул в воздух пару раз. Может, уйдет?

Отец с сомнением посмотрел на него:

– Не знаю, сын. Но одно скажу точно. Придет к стану – стану стрелять. И ты станешь.

Матвей только голову опустил и ничего не сказал. Прав отец, но до чего ж не хочется стрелять в друга.

Утром они с отцом отправились на поиски рыси. Взяли винтовки, немного еды и пошли. Серко, как обычно, бежал впереди, а отец то и дело поглядывал на ветви деревьев. Все верно, рысь может быть где угодно, очень уж она коварный зверь, как и все кошки.

На поиски рыси они потратили весь день, но так и не увидели ее. Отец сказал, что наверняка она ушла дальше, но нужно быть настороже.

Вернувшись на стан, обнаружили там взволнованного вестового от дозора. Легконогий Сенька стал постоянным гонцом. Он возбужденно что-то рассказывал, размахивая руками. Матвей приблизился и услышал обрывок фразы:

– …покрутился еще по деревне и ускакал. Но завтра они точно приедут.

Петр Милованыч, увидев их с отцом, сказал обрадовано:

– Вовремя вы, Матвеи, – и улыбнулся.

Отец подсел к костру, спросил у Сеньки:

– Кто крутился и что сказал?

Сенька вздохнул обреченно и принялся наново пересказывать все то, что уже рассказал старосте:

– Прискакал утром в деревню чернявый такой парень. Ну мы ему дорогу заступили и порасспросили: кто да откуда, да чего в деревне ищет. Он сначала отказывался говорить, но потом рассказал, что к нам из Бийска целая делегация едет краснобаев разных. Будут, говорит, за новую власть агитировать. Все пытался вызнать, где все, да мы не сказали.

Сенька прервался, отпил горячего чаю, и продолжил:

– Ну и вот. Сказал, что староста нужен и вообще весь народ. Завтра, мол, уже доберутся – сегодня в соседней деревне заночевали. Всё.

Староста откашлялся гулко и спросил у отца:

– Что думаешь, Матвей?

Отец думать не стал, ответил сразу:

– А нечего тут думать. Надо идти. Но не всем, конечно. Ты, Петр Милованыч, старший у нас, тебе идти обязательно. Женщины завтра и так на огороды собрались, там будут. Мужиков с десяток да старшаков столько же. Мужиков в домах вокруг посадим с винтовками, на всякий случай. А так послушаем хоть, чего они хотят нам сказать.

Староста кивал согласно, глядя на отца. Матвей сидел рядом и думал о том, что мужики вряд ли смогут стрелять по людям. Он бы точно не смог. Не выдержал, спросил:

– Бать, а как думаешь, смогут мужики стрелять? Ну… по людям? Это же…

Отец очень серьезно на него посмотрел и ответил:

– Надо будет – смогут. Если эти – он показал большим пальцем куда-то за спину, – вдруг чего плохое задумали. Но я надеюсь, что не придется.

Староста прервал молчание:

– Так и поступим, Матвей.

Глава 4

Огнь в давно нетопленой печи разгораться не хотел. Печь дымила, и Петр Милованыч то и дело склонялся к поду, раздувая огонь. Матвей вспомнил о том, как в первую свою поездку точно так же пытался растопить печь в зимовье. А потом вынул из трубы старое бурундучье гнездышко, и печь загудела, разгораясь жарко. Заикнулся было об этом, но староста только хмыкнул в бороду и продолжил смешно надувать щеки, пытаясь заставить огонь разгореться наконец. Отец сидел за столом и поглядывал в окно. Забора у дома старосты не было, и небольшая площадь перед домом была как на ладони. Сейчас она была покрыта первой, едва проклюнувшейся ярко-изумрудной травой, и выглядела очень нарядно.

На лавках перед домом и на завалинке расположились старшаки. У кого в руках ружье, у кого винтовка, а кто и без оружия. Но вид старались создавать, а большего от них и не требовалось. Остальные мужики разошлись по огородам, помогать женщинам. Работы на земле всегда с лихвой хватает. Но как только в деревне покажутся делегаты, все быстро соберутся. Специально так решили, чтобы у пришлых не создавалось впечатления, что их тут ждут не дождутся. У всех свои дела, а старосте по рангу положено первым гостей встречать.

Огонь в печи наконец занялся ровно, смолистые дрова потрескивали, навевая на Матвея сон.

Этой ночью они почти не спали – пара мальчишек потерялись в лесу, а вмести с ними и Каюр, который обычно сопровождал ребятню в тайге. Когда к назначенному часу мальцы не вернулись, мать стала бить тревогу. Все сорвались было с места, но Матвеев отец остановил их окриком:

– А ну стой! Далёко собрались?

Мать потеряшек, Авдотья, крупная и румяная, вскинулась:

– Ну как куда, Матвей?! Сынов моих искать. Они ведь в тайге где-то, одни-одинешеньки….

В голосе явственно слышались слезы. Отец спросил как мог едко:

– А где именно ты их искать собралась? Куда они пошли, знаешь? Уйдете в другую совсем сторону, и что?

Авдотья села, прижав к некрасивому лицу крупные руки. Ее муж, хилый мужичонка Федька, встал с ней рядом и угрюмо спросил:

– А ты, Матвей, чего предлагаешь-то? Чего время-то мы теряем тут?

Отец спокойно глянул на него и ответил:

– Пара минут точно ничего не решат. А вот если уйдем не туда, то может быть худо.

На этих словах Авдотья не выдержала и завыла в голос. Отец рявкнул на нее:

– Ну-ка цыц! Не вой по ним раньше времени. Найдем пацанов твоих, никуда не денемся. Обвел взглядом всех собравшихся вокруг:

– Кто их видел и слышал с утра? Куда они собрались? Авдотья, что тебе сказали, когда ушли?

Авдотья промакивала глаза уголком передника и всхлипывала, ничего не говоря. Федька дернул ее за плечо:

– Ну! Чего молчишь?

Та дернула плечом:

– На речку собирались они. Удочку вон с собой взяли и пошли. Мы, говорит, сами научимся рыбу ловить. Будь она проклята, рыба эта. А вдруг они потонууули….

И она вновь завыла, заплакала. Так, ясно, от нее толку мало. Но главное он услышал – к реке собирались. И тут вперед вышел малец, в замызганной рубахе до колен, босой и весь какой-то измурзанный. Он робко глядел на взрослых и что-то тихо бубнил себе под нос. Отец сначала пытался расслышать, что он говорит, потом сказал громко:

– Тихо все!

Гул вокруг тут же стих, малец тоже аж присел от громкого окрика. Отец присел перед ним на корточки, взял за плечи и спросил тихо:

– Ну, чего ты? Сказывай, что хотел.

Малец приободрился и сказал уже чуть уверенней:

– Они на речку не пошли. Удочку за дом бросили, а сами на ток побежали, глухаря смотреть. Ванька так и сказал – не пойдем, мол, на речку. Ну их, харьюзов этих. Вот.

С этими словами он победно глянул вокруг. Отец потрепал его по вихрастой голове, поднялся:

– Вот что. Двое идут к току, двое к реке. Матвей – он повернулся к сыну – ты к реке. Берешь Игнашку, и идете. По пути осматриваете все кусты и кричите. Понял?

Матвей кивнул. Все понятно. Глянул на небо, махнул рукой Игнату и поспешил за винтовкой. Надвигалась ночь, и хотелось побыстрее отыскать мальцов. То, что с ними Каюр, заставляло волноваться чуть меньше. Этот пест скорее сам погибнет, чем даст их в обиду.

Отец же продолжал раздавать указания, и вскоре народ подхватился и рванул на поиски.

Матвей с Игнатом спешили к реке. Идти было далеко, часа три. И Матвей только диву давался: неужто и вправду братцы могли отправиться в этакую даль вдвоем?

Шли, заглядывая под каждый куст и временами покрикивая. Серко бежал впереди, настороженно принюхиваясь и иногда оглядываясь на Матвея.

До реки они не дошли. Когда вокруг было уже совсем темно, Серко вдруг рванулся в сторону, и вскоре оттуда донеслось его легкое повизгивание. Матвей с Игнатом не сговариваясь ринулись в ту сторону и… глазам их престала такая картина: на земле, свернувшись клубком, лежал Курай. Голову он положил на спину свернувшегося таким же клубком белобрысого мальчонки лет восьми. Тот лежал, неловко отставив правую ногу, распухшую и грязную. Второй мальчонка, лет пяти такой же белый и грязный, сидел за спиной пса и гладил его по голове. Увидев Серко, младший подхватился и принялся его наглаживать, приговаривая:

– Серко, хороший, славный….

А у самого из глаз катятся крупные слезы.

Старший же лежал все так же молча, явно боясь шевелиться и тревожить ногу.

Матвей подошел, присел перед ним, спросил, внимательно разглядывая ногу:

– Ну, Ванька, чего с тобой приключилось?

И тут старший разревелся. Заговорил, размазывая слезы грязным кулаком:

– Мы с Петькой… наперегонки… и Курай с нами….а потом… потом….

Матвей погладил его по голове, заговорил успокаивающе:

– Ну-ну, все хорошо уже. Мы тебя нашли, сейчас к мамке отнесем. Но сначала к деду Власу, он тебе ногу поправит.

При упоминании мамки оба мальца заревели в голос, выпуская страх. Пока никого рядом не было, держались, как два потерявшихся волчонка. А тут понятно, испуг их догнал. Темно, страшно, больно….

И тут заговорил Игнат:

– А Каюр-то каков молодец, а?

Он погладил пса, и тот благодарно зажмурился – затек лежать без движения.

Игнат же продолжил:

– Вы ему теперь косточки сахарные каждый день таскать должны. Он вас не бросил и Ваньке вон боль в ноге унял, а, Вань?

Ванька посветлевшими глазами поглядел на пса, погладил его, на миг забыв о болящей ноге. Матвей поднялся:

– Ладно, хватит рассиживаться. Мать уж извелась вся. Мечется по лесу, вас, оболтусов, ищет. Пошли.

Вручил Игнату винтовку, подхватил Ваньку на руки и пошел упругим шагом.

Когда они пришли к стану, у костра шла суета: отец готовился отряжать народ на ночные поиски. Все замолчали, увидев Матвея с Ванькой на руках. Авдотья кинулась к ним, попыталась схватить сына, прижать к груди… Матвей не дал:

– Погоди, теть Дотя. Нога у него повредилась. Ему к Влас Микитичу надо.

Дед Влас всем в деревне правил вывихи и переломы лечил. Вот и сейчас он принялся народ от костра отгонять:

– А ну разойдись! Разойдись, говорю! Мне свет нужен.

Все расступились, и Матвей уложил Ваньку на лавку у костра. Младший Петька уже держался за мамкину юбку, а та гладила его по вихрам и смотрела на деда Власа, с кряхтением суетившегося вокруг лежащего на лавке Ваньки. Мальчишка смотрел на деда испуганными глазами, но виду старался не подавать.

– Тааак – кряхтел дед, – это что ж тут у нас такое приключилось? Неужто поломал ногу-то?

Он аккуратно пробежался пальцами по стопе. Ванька испуганно зажмурился, готовясь к боли, но дед Влас уже убрал руку. Хмыкнул удовлетворенно:

– Нормально, жилу потянул. Повязку потуже с шерстью собачьей, да молока с медом на ночь. И через пару седьмиц побежит опять.

Авдотья выдохнула, Ванька тоже заметно повеселел…

И вот теперь Матвей сидел в тепле у печки и кивал носом, проваливаясь в дрему и выныривая из нее временами. Отец тронул его за плечо:

– Сын, ты давай, подреми пока на лавке вон. Как приедут делегаты – он покатал на языке непривычное слово, – я тебя толкну.

Матвей кивнул, перебрался на соседнюю лавку и улегся, блаженно потянувшись до хруста в спине. Пара минут, и он провалился в сон.

Проснулся резко, от звучащих за окном громких голосов. Кто-то высоким, немного надтреснутым голосом говорил:

– Мы к вам не сами по себе приехали! Мы – Советская власть!

Именно так, с заглавной буквы и сказал. Старшаки не пропускали в дом нескольких мужчин, столпившихся перед крыльцом. Матвей вскочил, глянул на отца вопросительно. Тот ответил:

– Погоди, сын. Посмотрим, как вести себя станут. Если вежливые, и мы с ними со всем уважением. Ну а ежели нет… Вот и посмотрим, что за власть такая.

На крыльце меж тем разгорался скандал. Вперед выступил широкоплечий усатый мужик в кожаной куртке и грязных сапогах. Глядя на старшаков исподлобья, он рыкнул густым басом:

– А ну пшел с дороги, пащенок. Кому путь заступил?!

Старшак, тот самый, давний Матвеев неприятель, не сдвинулся с места, глядя грозному чужаку прямо в глаза:

– А не отойду, так что?

Тот попытался было хватануть его за грудки, но старшак сбил его руки и рыкнул в ответ:

– А ну охолони.

Отец поднялся – пора было вмешиваться. Все уже было ясно.

Они со старостой вышли на крыльцо, Матвей следом. К дому старосты уже стягивались деревенские, из тех, кто приехал на свои огороды.

Никодим башней возвышался над всеми, плечи его плыли над макушками собравшихся. Он протолкался вперед, обошел стоящих перед крыльцом делегатов и поднялся на крыльцо, встав за спиной старосты.

Староста посмотрел на чужих:

– По здорову вам, люди добрые. Аль не добрые?

Писклявый, который первым требовал пропустить их в дом, отозвался:

– Ты чего ж нас на пороге держишь? Дело ли гостей в дом не пускать?

Заговорил отец:

– Так хороший гость первым здоровается и в дом без спросу не рвется.

Значительно так сказал, с намеком. Писклявый намека не понял:

– В дом пустишь, там и преставимся по всей форме.

Отец покачал головой отрицательно:

– Нет, мил человек, мы абы кого в дом не пускаем.

Но тот не сдавался:

– Мы не абы кто! Мы – советская власть! – голос его сорвался, и он закашлялся.

Усатый, в кожаной тужурке, оценивающе смотрел на отца, на Никодима, будто прикидывал – не придется ли им драться? Третий, невзрачный боец в шинели с винтовкой, молча глазел по сторонам. Он явно чувствовал себя неуютно.

Никодим смотрел на троицу поверх голов с плохо скрываемой насмешкой.

На тираду писклявого отец внимания обратил не больше, чем на лай собаки. А тот распалялся все больше:

– Да мы вас к ответу!…Да как можно….

Прервал его староста:

– Ты, мил человек, зачем приехал-то? Стращать нас, или сказать чего хотел?

Тот поперхнулся на полуслове, смешался, и тогда в разговор вновь вступил усатый. Однако в этот раз говорил он спокойно: явно не решался провоцировать стоящих напротив него мужиков. Это не молодняк голосом пугать, тут и ответить могут. Хотя и старшаки не из пугливых, это он в их глазах четко разглядел:

– Так мы это… делегаты. От советской власти, значит. Приехали власть и в вашей деревне устанавливать.

Староста сказал:

– Устанавливай. Как устанавливать-то станешь?

– Знамо дело как. Назначим старшего, население перепишем да скот, запас подсчитаем… Дел много, так что давайте и начнем.

Староста его перебил:

– А если есть уже старший? Как быть?

Усатый не смутился:

– Так посмотрим на него и решим, наш он человек аль нет. Если наш – назначим. А нет – другого выберем.

Народ за их спинами загудел, загомонил недовольно, послышались голоса:

– А не много на себе берете? При царе мы сами себе старших выбирали.

– Ты-то откуда знаешь, кому старшим быть?

Усатый повернулся к толпе:

– Тихо! Тихо! Нет больше царя и порядков старых нет! Теперь все по-другому будет!

– А нам оно надо – по-другому? – подал голос Никодим.

Усатый повернулся к нему и, зло ощерившись, выпалил:

– А вас никто не спрашивает. Вы не поняли, люди добрые. По всей стране власть сменилась. Наша власть везде.

Он ронял слова так, будто гвозди вбивал, и Матвей невольно поежился: столько в этих словах было злой решимости. Однако Никодим не впечатлился:

– И как ты меня заставишь?

Усатый усмехнулся нехорошо, достал из кобуры наган, показал его толпе:

– Не захотите добром – заставим силой. Как царских недобитков. А лучше все же добром. Ну что вам хорошего было от царя? Сколько вы налогу отдавали каждый год? А земля здесь чья?

Народ зашумел:

– Ты пистолем своим не маши! Не таких видали…

– Наша земля здесь!

Всем еще памятны были вывезенные в лес такие же находники. Помнится, старшего их, кудлатого и с наганом, из того же нагана в тайге и пристрелили как собаку. Так что пугать народ явно не стоило. Но усатый об этом не знал. Однако тон сменил:

– Красная власть – правильная! Все по справедливости будет.

Отец Матвея сказал громко:

– У нас и так все по справедливости. Нет обиженных в нашей деревне. Все при деле, все при хлебе.

И тут вмешался писклявый:

– Вот мы и посмотрим, сколько у вас хлеба. В других местах народ без хлеба сидит!

Отец перебил его:

– А кто им мешал тот хлеб вырастить?

Но писклявый, видно, взялся за излюбленную тему и вещал громко и уверенно:

– Надо делиться! Надо кормить рабочих на заводах! У них тоже семьи!

Тут не выдержал староста:

– Так ить они из-за вас голодают-то! Вы ж царя согнали и деньги его куда-то дели. А новых денег народу не дали. На что им хлеб покупать-то?!

Писклявый явно не нашелся что ответить, и в дело вновь вступил усатый. Хорошо поставленным басом он голосил на всю площадь:

– Так оно было или не так, а только людям помочь надо! Там ведь дети да бабы со стариками. О них подумайте!

Никодим сказал громко:

– То-то вы о них думали, когда все это учиняли.

Усатый снова ощерился зло:

– А вот это не твоего ума дело. Сказано – советская власть пришла, значит так и будет! Не хотите добром – встанем силой. Я все сказал.

Никодим прищурился недобро:

– Эй, говорильщик…. А отдачи не боишься? Мы ведь тут тоже не из мякиша катанные.

Усатый уставился Никодиму в глаза и спокойно, размеренно произнес:

– Ты не понял. За нами – армия. С армией ты ничего сделать не сможешь.

Староста, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, вышел чуть вперед, поднял руку:

– А ну тихо вы, оба. Сошлись, как два кочета… Ты толком скажи, что за власть такая да чего хочет?

…Усатый распинался перед ними битый час, рассказывая и увещевая, убеждая и угрожая. В конце концов, староста сказал громко, так, чтобы все слышали:

– Для нас тут ничего не меняется. Наверное. Какая там власть мы тут и при царе не особо знали. И тут так же будет, я думаю. Но пришедшие к нам люди говорят, что власть устанавливать будут не раньше, чем к осени. Как раз когда урожай поспеет. Так что время есть. А пока они просто перепишут дворы и уедут.

Делегаты уехали. В дом их так и не позвали, да и ночевать было негде. Дома пустыми стоят, но знать об этом им не обязательно. Хотя вряд ли от них укрылись пустые дворы…

…Первой, кого увидел Матвей на стане, была Любава. Она сидела у костра и помешивала большой деревянной ложкой какое-то варево в большом котле. Впрочем, пахло от котла так, что Матвей даже с шага сбился. Подошел ближе, глянул через Любавино плечо в котелок и невольно сглотнул слюну – там медленно булькали густые, наваристые щи. Любава вскинула глаза, увидела Матвея и улыбнулась ему сердечно:

– Здравствуй, Матвей. Оголодал?

– И тебе здравствуй, Любава. Есть немного.

– Немного? – она звонко рассмеялась, – видел бы ты свои голодные глаза! Ну ничего, скоро уже доварятся щи, поснедаем. А не то хочешь, каши дам? С обеда осталась, с луком.

Матвей вновь сглотнул слюну, но отказался:

– Ну нет, каша потом. Я щей хочу.

Сказал и пошел к родничку, умыться и напиться с дороги. Когда возвращался назад, встретил Анютку. Она обрадовалась ему:

– Привет, Матвейка! Как в деревне было, расскажешь?

Матвей тоже улыбнулся – он давно ее не видел и был искренне рад встрече:

– Привет, глазастая. А чего рассказывать? Вон староста вечером на сходе все и расскажет.

Анютка покраснела, опустила глаза и шмыгнула Матвею за спину, к родничку.

Дойдя до стана, Матвей остановился на краю костровой поляны и удивленно воззрился на открывшуюся его глазам картину: Игнат стоял, прижав ладонь к щеке, а напротив него стояла Любава. Глаза ее гневно сверкали, губы сжаты в тонкую линию, кулачки сжаты до побелевших костяшек. Она заговорила, цедя слова сквозь зубы от едва сдерживаемого гнева:

– Больше никогда… слышишь? Никогда не хватай меня… иначе… иначе….

Она отвернулась резко, порывисто и пошла прочь. А Игнат так и стоял, прижав руку к наливающейся краснотой щеке. Матвей подошел к нему, развернул к себе, положив руку на плечо:

– Чего это у вас?

Игнат убрал руку от щеки, опустил глаза и забубнил:

– Да хотел с ней пошутить, хвать ее за руку и в щеку чмокнул… а она вот, – он вскинул на Матвея глаза.

Матвей же, видя виноватые глаза друга, сказал:

– Ты ведь знаешь, как она без родителей осталась. Не надо ее хватать, Игнат.

Развернулся и пошел к своему кострищу. На тайгу тихо опускался вечер.

На лавке у костра он нашел крынку с молоком да краюху хлеба – плотного, тяжелого. Как мама ухитрялась выпекать хлеб в тайге, без печи? Оттого он и получался таким.

Матвей скинул с плеча винтовку, повесил ее на сук, присел на лавку, снял с крынки тряпицу, заботливо обвязанную веревочкой, обтер запотевшие бока и сделал пару добрых глотков, высоко задрав подбородок. Опустив голову, он увидел стоящую перед ним Любаву. Она смотрела на него испытующе:

– Щи поспели, Матвей. Пойдешь снедать?

– Присядь, Любава. Спросить тебя хочу…

Она нерешительно подошла и присела на краешек лавки, будто готова была убежать в любой момент.

Матвей глядел на нее: красивая все же. Очень красивая.

– А я знаю, о чем ты спросить хочешь, – тихо проговорила Любава.

Сказала и подняла на Матвея полные слез льдисто-синие глаза. Он смутился, опустил взгляд, но потом все же взглянул Любаве в глаза и спросил:

– За что ты Игната пощечиной наградила?

Любава покраснела густо, на длинных пушистых ресницах задрожали готовые сорваться слезы. Но ответила решительно:

– А чего он меня хватает, будто я девка дворовая?

Потом снова опустила глаза и продолжила едва слышно:

– Он меня когда схватил, я как будто в ту ночь провалилась… и….и ударила…

Слезы все же закапали, пятная вышитый подол. Матвей погладил ее по пепельным волосам, отметив про себя, какие они мягкие и шелковые:

– Не плачь, Любава. Ты ведь уже здесь, и никто тебя из наших обидеть не хочет. Не дело так сразу по мордам бить. Игнат – он хороший парень, добрый. И сам за тебя кого хочешь обидит.

Это была чистая правда. Деревенские друг за дружку горой стояли всегда. И если кто девчонку обидел, несдобровать тому было.

Любава вытерла глаза ладошками, встала, оправила подол и сказала повеселевшим голосом:

– Так снедать-то пойдешь? Стынут щи.

Щи оказались на диво вкусными, наваристыми и сытными. Мелко-мелко порезанная квашеная капуста, разварное мясо, укроп, чесночок, добрая жменя жгучего перца и ложка густой сметаны…. Матвей ел, обжигаясь и заедая хлебом, щедро намазанным горчицей и присыпанным крупной солью. Ел и никак не мог наесться, так было вкусно. Рядом так же усердно работали ложками несколько парней да малая ребятня. Ели да нахваливали Любаву, а та смотрела на них с улыбкой, подперев подбородок кулачком.

Со спины подошел отец, хлопнул Матвея по плечу:

– А ну, подвинься-ка, сын. Тоже хочу Любавиных щей отведать. А то едите так, что аж за ушами трещит, – он усмехнулся по-доброму и подмигнул Любаве, которая уже выставляла перед ним на стол из грубо оструганных досок парящую тарелку. Вынул из-за голенища ложку, обтер ее чистой тряпицей, да и зачерпнул щей со дна, погуще. Попробовал, крякнул довольно и принялся за еду. Ел он обстоятельно, без спешки, подолгу дуя на ложку и тщательно пережевывая. Один из старшаков, глядя на Матвея с отцом, щедро намазал краюху горчицей и впился в нее зубами. Подошедший Игнат хотел было предупредить, да не успел. Старшак покраснел вдруг, глаза его расширились. Он судорожно хватанул ложку горячих щей, еще одну… Лоб его покрылся бисеринками пота, ноздри раздувались так, будто он пробежал версту, никак не меньше.

Ребятня за столом аж есть перестала. Все смотрели на отчаянного старшака сначала с удивлением, а затем и со смехом – очень уж потешно он выглядел. Матвей же поглядывал с любопытством, не отрываясь, впрочем, от еды. А отцу, казалось, и вовсе дела не было.

Переведя дух, старшак сказал сдавленно, ни к кому не обращаясь:

– Это что ж за горчица такая… ядреная…. Дядь Матвей, ты чего в нее добавляешь такое?

Отец оторвался от щей, поднял на старшака ехидно блестящие глаза, и ответил с хитрецой:

– То секрет давний, таёжный. Не всякому его говорить можно. Так что ешь… помалу.

И снова принялся за еду. Игнат же из-за спины старшака сказал с усмешкой:

– Нешто ты дядь Матвееву горчицу не знаешь? Про нее ж вся деревня знает. Староста даже вон у него горчички просит к холодцу да пельменям. Эх ты…

Матвей поперхнулся, услышав такое заявление от Игната, который сам совсем недавно в их доме точно так же отведал горчицы и пару минут не мог вдохнуть. Но говорить ничего не стал. Поев, отец поднялся и поманил Матвея за собой:

– Пойдем, сын, к ночи дело уже. Надобно день завтрашний продумать.

Матвей поднялся и пошел следом, к их кострищу. Распалили костерок, подвесили котелок для чая, сели. Отец заговорил:

– Пасеку надо проверить, на участок подняться. Один пойдешь, мне здесь надо быть. Неспокойно что-то на душе…

Матвей посмотрел отцу в глаза:

– Что не так, бать?

Отец передвинул котелок чуть ниже, поворошил сучья в костре:

– Не знаю, сын. Знаешь, как у зверя чутье на опасность? Вот и у меня…. Вроде нормально все, а шерсть на загривке дыбом стоит. Неспокойно мне после этих… делегатов, – последнее слово он словно бы выплюнул.

Матвей молча смотрел в огонь: у него тоже что-то ворочалось в душе, какой-то ледяной комок. Надо, значит пойдет и один. Тайгу эту он хорошо знает, Серко с ним, винтовка с патронами да топор с собой, справится.

Глава 5

Планам их не суждено было сбыться: вечером на стан пришел чужак. Штабс-капитан Ухов. Тот самый, что так ловко распутал узлы и ушел от Матвея с отцом из дома деда Власа. Просто возник из темноты, не потревожив ни собак, ни дозорных. Подошел к костру, поздоровался, глядя на Матвея с отцом:

– Поздорову вам, добрые люди. Позволите к огню?

И, не дожидаясь ответа, свалил у костра охапку сушняка, присел на бревнышко и протянул к огню руки с тонкими пальцами. Староста глянул на него из-под насупленных сердито бровей:

– И тебе не хворать, человече. Таежный закон, вижу, знаешь, – староста кивнул на сваленные у костра дрова, – откуда ты такой ладный к нашему костру?

Матвей во все глаза глядел на Ухова. В этот раз он был без шинели. Хромовые сапоги, галифе и ладно пригнанный мышастый китель, туго подпоясанный широким ремнем. Головного убора не было, и соломенные курчавые волосы шапкой нависали над серо-стальными спокойными глазами. Лицо, однако, было изможденным, тугой ворот кителя расстегнут и в прореху видно крестик на простом шнурке. Ухов спокойно (это его спокойствие удивило Матвея еще в первую встречу) посмотрел на старосту и заговорил:

– Зовут меня Петр Ухов, я штабс-капитан… бывший. К вам оттуда, – он кивнул за спину, в сторону темнеющей тайги.

Отец Матвея заговорил:

– Это, Петр Милованыч, тот самый, который от меня убег, веревки распутавши.

И, обращаясь к Ухову, продолжил:

– То, что из тайги, понятно. Ты не крути, Ухов. Зачем припожаловал?

Тот усмехнулся:

– А помочь вам хочу. Да и себе заодно. Вот и пришел.

Староста закашлялся, но справился и спросил:

– Это чем же ты нам помочь вызвался, помощничек? Вроде со всем пока справляемся – он обвел рукой стан и сидящих вокруг костра взрослых да детей.

– Со всем, да не совсем, – Ухов усмехнулся горько. Потом спросил, глядя на Матвея:

– Не найдется ли поесть чего? Третьи сутки бегаю…

Матвей молча поднялся и ушел к своему костру: там на лавке все еще стояла крынка с молоком да лежала краюха хлеба. Анютка подхватилась, принесла Ухову чугунок с кашей. На время все занялись своими делами, давая гостю насытиться. Однако же любопытные взгляды то и дело скрещивались на его крепкой фигуре. Наконец пришлый доел, запил все молоком и обратился к старосте:

– Спрашивайте, а я отвечать стану.

К костру подсели Никодим с Ковалем и Кряжем, прислушиваясь к разговору. Петр Милованыч покряхтел по-стариковски, устраиваясь поудобнее, и задал первый вопрос:

– Кто ты есть, бывший штабс-капитан?

Ухов помолчал, явно обдумывая ответ:

– Теперь и не скажу даже. Пока офицером был, служил стране и народу. А сейчас… сейчас для новой власти враг. И для сослуживцев бывших тоже… не свой. Сам по себе остался.

Никодим пробасил глухо:

– А бегал от кого?

Ухов окинул могучую фигуру Никодима взглядом, зло сжал зубы, но сказал:

– От своих и бегал. Повадились они деревни грабить и обозы. Не по пути мне с ними оказалось.

– Как убег? – Никодим с любопытством смотрел на Ухова. Не производил тот впечатления опытного таежника.

– Разведка все ж – бросил Ухов и усмехнулся горько.

Слово вновь взял староста:

– И далеко ль от нас твои тати? – он выделил голосом «твои», и Ухов недовольно поморщился.

– Не мои они. Увижу – стрелять буду. Было б из чего… А не из чего стрелять будет, зубами буду грызть. Далеко ль они, не знаю. Три дня назад были верстах в двадцати отсюда и шли в сторону Уймона.

Отец спросил, глядя Ухову в глаза:

– Много вас было?

Он намеренно сказал «вас», не спеша отделять Ухова от его сослуживцев, разбойничающих сейчас где-то по глухим деревням.

Штабс-капитан скривился, словно от зубной боли, но все же ответил:

– Полных пять десятков, все строевые, при оружии и на конях.

Все взгляды устремились к отцу Матвея. Он пожевал губами задумчиво, потом сказал:

– Ну, на конях в тайгу особо не сунешься. Двигаться могут только по дорогам и тропинкам, что хорошо. Кто из них тайгу хорошо знает?

– Да никто. Я у них за провожатого был. Теперь точно только по тропинкам да дорогам будут идти.

Староста вновь взял слово:

– А к нам зачем пришел?

– Одному в тайге не выжить. А вам я могу быть полезным.

– Это чем же?

– Ну вот сейчас, например, я вам рассказал о том, что вокруг бродят остатки царской армии. И если они к вам придут – разграбят точно. Это польза?

– Польза, – староста кивнул степенно. Помолчал, обдумывая что-то, потом спросил:

– Жить здесь думаешь?

– Если не прогоните. Прогоните – дальше пойду. У меня теперь дорог много, да путь один.

– А умеешь что? Окромя как разбойников на деревни да обозы наводить?

Ухов вскинулся, глаза сверкнули бешенством, но взял себя в руки: имел староста право на такой вопрос. Помолчал немного, успокаиваясь после вспышки гнева, и заговорил все тем же спокойным размеренным голосом:

– Да все, что нужно умею. Работы не бегаю, стрелять обучен, по лесу ходить и выследить кого надо могу. А то и укрыться от кого ни то. Приставите к делу, пригожусь где-нибудь.

Отец хмыкнул и задал давно вертевшийся на языке вопрос:

– Ты в прошлый раз в деревне присматривал, нет ли чего пограбить?

Ухов покачал головой отрицательно:

– Нет. Отряд мимо прошел, а я за разведку. Должен знать, что в тылу остается. Деревня пустая очень меня удивила, вот и решил пройтись по домам.

Отец с сомнением смотрел на штабс-капитана, но тот безропотно выдержал его испытующий взгляд.

– Ну хорошо. А чего сбег тогда?

– А ты б на моем месте не сбежал?

Отец протянул с сомнением:

– Ну да, ну да… И все же не пойму – ты зачем пришел? Доверия к тебе нет, это ты должен понимать. Тогда на что надеешься-то?

И тут Ухов сказал такое, от чего у Матвея упало сердце:

– Попался отряду в тайге человек, Бирюком назвался, – сказал и уставился отцу в глаза.

Отец спросил:

– Ну и?

Ухов усмехнулся:

– Вот тебе и «и». Рассказал он, что в этих местах люди шибко душевные живут.

Отец нахмурился и спросил, глядя на Ухова недобро:

– И где теперь Бирюк?

– А кто его знает? Он от дедушки ушел, он от бабушки ушел… Посадили его под замок, а он возьми и уйди ночью.

Отец перебил:

– Где это было?

Ухов остро глянул на отца, будто иголкой ткнул:

– Далече отсюда, по пути на Уймон. На дневном переходе я его прихватил. Он шел параллельно с нами, но скрытно. Ну и на всякий случай…

– Не поломал ты его? Ломаному в тайге не выжить.

– Поломаешь такого, как же. Он только потому не ушел сразу, что я к нему со спины подошел и стволом за ухо ткнул. А так бы я с ним не совладал – шибко здоров.

Разговор с Уховым затянулся бы еще надолго, но у костра появилась Любава, до этого нянькавшаяся с самыми маленькими. Они очень любили ее пение, и каждый вечер просили спеть им колыбельные. Любава шагнула в круг света от костра, увидела Ухова и воскликнула:

– Петр Нифонтович! Вы?!

Она не верила своим глазам. Стояла, заломив руки, и смотрела над костром на сидевшего штабс-капитана. Тот посмотрел на нее, улыбнулся тепло, встал и шагнул к ней, протягивая руки:

– Любава! Как ты здесь? А где же батюшка твой с мамой?

Любава шагнула к нему, уткнулась носом в китель на его груди и горько расплакалась. Ухов гладил ее по голове и что-то негромко говорил. Матвей глядел на них, и в груди его разгоралась глухая злоба. Но в объятии Ухова не было ничего предосудительного, он обнимал Любаву по-отечески. Так обнимают дочку давних друзей после долгой разлуки.

Наконец пришлый отстранил Любаву, повернулся ко всем и сказал:

– Мы с отцом Любавы дружны были очень, с детства еще. А тут вон, видишь, как повернулось.

Любава успокоилась и присела на лавку рядом с Матвеевым отцом, не сводя глаз с Ухова. А тот повернулся к старосте и сказал:

– Спасибо, что приютили девочку. Еще бы извергов тех найти.

Никодим усмехнулся недобро:

– Не найдешь.

Ухов повернул к нему ставшее жестким лицо:

– Всех?

Никодим кивнул молча, но тут вмешалась Любава:

– Дядь Петь, тут знаете как было?! Они налетели на деревню. Петра Милованыча – она кивнула на старосту – избили, но тут дядя Никодим их главного по голове кулачищем треснул, они за оружие… Тут такое началось!

Глаза ее лихорадочно блестели, щеки раскраснелись, кулачки сжались…

– Тихо, тихо, тараторка! – Ухов усмехнулся, – давай по порядку.

Но тут заговорил Никодим:

– Нечего тут рассказывать. Были тати, да нету. Вышли все.

Собравшиеся у костра мужики молчали: всем были памятны эти события. Штабс-капитан кивнул понимающе и заговорил о другом:

– Где мне можно шалаш поставить?

Отец покачал головой:

– Нет. Свой шалаш не надо. Давай под общий навес к мужикам. Ты человек новый, побудешь на виду пока. Да и пообвыкнешься с нашими порядками. За скотиной походишь пока.

– Могу и за скотиной, без разницы мне…

…Жизнь текла по заведенному порядку. В деревне менялись дозоры, и Матвей уже пару раз в них побывал. Женщины так же выезжали на свои огороды, дед Влас с Матвеем обучали ребятню искусству ловли рыбы, и на солнечных местах тут и там висели вязанки вяленой рыбы. Заготовили орляка, и сейчас он солился под гнетом в больших кадках.

Матвей сегодня весь день провел на реке, с ребятней. Вчера они навязали разных мух, и сегодня отправились пробовать поймать на них хитрого хариуса. Мальцы старались, как могли, и общими усилиями поймали-таки к вечеру одного серебристого красавца. Сколько восторгов было у мальчишек, и с какой гордостью они несли его в стан, показывать старшим!

Зато отец вернулся из деревни мрачнее тучи: кто-то ночью прошелся по пустующим домам в поисках хоть чего-то, чем можно поживиться. Не найдя ничего, чужаки подпалили сарай на самой окраине деревни, и дозор тушил его полночи. К слову сказать, сами виноваты. Какой же это дозор, если не углядели лиходеев?

На общем сборе решили, что это какие-то мелкие воришки, коих сейчас развелось без числа. Серьезные грабители вроде того же отряда Ухова, вряд ли стали бы из чистой пакости поджигать сарай. Пришли тихо и так же тихо ушли. Но дозор нужно усиливать, иначе так завтра всю деревню сожгут.

Назавтра Матвей уходит в тайгу на три-четыре дня. Один. Отец вместе с Уховым будут налаживать дозоры, и Матвею с Серко придется одному пройти сначала до пасеки, а затем подняться на участок и уже от него дойти до стана. Так он осмотрит сразу большую территорию. Отец наказал ему посмотреть следы разных зверей, чтобы понять, с кем они соседствуют в этом году. Например, та рысь, с которой Матвей встретился совсем недавно, могла поселиться где-то неподалеку. Да и появление такого большого количества людей в тайге не могло не повлиять на таежную живность. Вот и нужно Матвею выяснить, рассчитывать ли им в этом году на богатую охоту, или придется за зверем забираться подальше?

…Вечером они сидели с мамой и отцом у костра. Сегодня они истопили баньку и знатно напарились. Не так конечно, как дома, но все равно хорошо. И сейчас, размякшие, распаренные, сидели на лавке. Прохладный вечерний воздух оглаживал разгоряченное тело, заставляя блаженно щуриться.

Мама была особенно ласкова сегодня. Трепала Матвея по непослушным вихрам, все норовила подлить чаю да уговорить съесть еще один пирожок с капустой. А он не мог уже есть, столько любимых пирожков проглотил.

– Ну мам, не могу уже, – он со смехом уворачивался от ласковых маминых рук.

Она смотрела на него как-то… печально? Или это только кажется?

– Мам, я в дорогу возьму лучше.

– Конечно возьмешь, а как же? Да только я ведь много нажарила, так что ешь давай.

Отец смотрел на них усталыми смеющимися глазами, отпивая из кружки горячий чай. Такой хороший вечер, как в деревне, в их доме. Мама присела вдруг перед Матвеем, повернула его лицо к себе, посмотрела в глаза внимательно и строго:

– Сынок, пообещай мне, что будешь осторожен. Неспокойно мне, сердечко что-то в груди трепещет. Будь внимателен, зверя берегись, под ноги смотри.

– Мам, да ты не переживай! Я ведь здесь все наизусть уже выучил, каждый куст знаю. Ну мам. – Матвей видел, что мама отчего-то сильно переживает. В уголках губ залегли горькие складки, в глазах плещется тревога.

Отец подсел к ней сзади, приобнял:

– Ну чего ты распереживалась, глупая? Сын у нас взрослый совсем, лесовик настоящий. Стрелять умеет, зверя бить тоже, да и тайга здесь правильная, наша тайга.

Он потерся щекой о ее плечо и подмигнул сыну. Мама вдруг обняла их обеими руками, притянула головы к себе, поцеловала в макушки. Из глаз ее катились слезы. Матвей вывернулся из-под руки:

– Мам. Ну чего ты плачешь-то, мам? Все ж хорошо, мам. Ну хочешь, я Игната с собой позову? Или еще кого, а?

Мама утерла слезы, махнула рукой:

– Да не обращай внимания, сынок. Бабье это, бывает такое. Накатило что-то вдруг… Пройдет…

Матвей обнял ее, чмокнул в мокрую щеку, погладил по волосам…

Так они просидели, пока не прогорел костер…

Едва забрезжил рассвет, и Матвей уже отвязывал застоявшегося за ночь жеребца-трехлетку, черного как смоль Орлика. Прозвал он его так за стать и быстроту. Высокие стройные ноги с тонкими бабками, поджарое блестящее тело, аккуратная голова на высокой шее. Он совсем не был похож на привычных в этих местах коней, массивных, круглобоких, с мощными ногами. Характер у Орлика был неуживчивый. Вечно он задирал других жеребцов и норовил хватануть кого-нибудь из них зубами. К людям тоже относился без особенного почтения: ржал зло, визгливо и привставал на задних ногах, грозя копытами. Матвея, однако, он сам выбрал в друзья.

В тот день Матвей по наущению отца вышел в поле, где пасся табун с малыми жеребятами. Ходил между пасущихся коней, бесстрашно оглаживая бока и отпихивая в сторону любопытно тянущиеся к нему лошадиные головы. И вдруг навстречу ему выскочил жеребенок, черный, быстрый и очень прыгучий. Он козлил да взбрыкивал перед Матвеем, будто в игру приглашал. Потом подошел, ткнулся носом в ладони, фыркнул тихонько и прикусил край рубахи… Возвращался Матвей с поля в сопровождении Орлика. Мамка его, пегая кобылица, ржала призывно, встревоженная, но Орлик упрямо дошел до края поля. Матвей развернулся, погладил его по шее, чмокнул в мягкий нос и хлопнул по боку. И только тогда Орлик развернулся и поскакал, подпрыгивая, к табуну. Так и подружились…

…Орлик приветливо фыркнул, принимая от Матвея загодя припасенную круто посоленную краюху, потерся щекой о его плечо, нетерпеливо переступая: не мог он долго стоять на месте. Мама, зная такой неспокойный норов жеребца, часто говорила Матвею:

– Уж ты с ним построже, сынок. Иначе сбросит он тебя с кручи, бедовый.

Но Матвей лишь усмехался в ответ. Он твердо знал, что Орлик ни за что ему не навредит.

Вот и сейчас Матвей споро оседлал Орлика, подтянул подпруги, закинул ему на спину повод и одним рывком вскочил в седло. Конь рванулся было с места, почуяв на спине знакомую тяжесть, но Матвей только цокнул тихо, и он степенно зашагал по стану. Серко бежал чуть впереди, и его свернутый колечком хвост то и дело исчезал за деревьями. Тайга просыпалась, потягиваясь в первых солнечных лучах. Тонко пищали первые комары, пробовали голос синички да кедровки, где-то застрекотала белка да раздался дробный стук дятла.

Стоявший в дозоре Иван, увидев Матвея, улыбнулся добродушно:

– Стой, кто идет.

Матвей чуть тронул поводья, и Орлик встал как вкопанный.

– Дааа, дисциплина у тебя, я погляжу, – Иван подошел, опасливо косясь на своенравного Орлика, но тот и глазом не повел. Седок ведь спокоен, так что…

Матвей улыбнулся в ответ:

– А ты все сторожишь?

– Сторожу, а как же? Далеко ты, Матвей?

Матвей собрался было ответить, но тут вдруг совсем рядом, за спиной, заголосил петух. Да так громко, что Орлик даже присел на задние ноги и дернулся в сторону. Но легкого движения колен Матвея хватило, чтобы жеребец снова замер. Иван только восхищенно цокнул языком. Матвей сказал:

– Поеду пасеку гляну да на отцов участок посмотрю. Надо избу проверить да зверей подметить. Будет ли охота в этот год?

Иван покивал важно, потом сказал:

– Ну бывай, Матвей Матвеич, – и подмигнул Матвею, широко улыбнувшись.

– И ты бывай, Вань, – Матвей тронул бока жеребца пятками, и тот сначала зашагал, а потом перешел на рысь. Похоже, утренние сумерки ему ничуть не мешали.

До пасеки Матвей добрался к обеду. Спешить было некуда, да и по сторонам он старался смотреть внимательно. Вчера, отведя его в сторону так, чтобы не слышала мама, отец сказал:

– Ты вот что, сын. По сторонам смотри внимательно, с опаской. Сам слышал, бродят вокруг… разные. Мало ли что. Если увидишь кого – беги, в разговоры не вяжись и схватить себя не дай. Орлик твой легконогий, вынесет. К нам скачи. Вместе уж всяко себя обороним, а и других тоже. Понял?

Матвей только кивнул. Виду он не подал, но в душе поселилась тревога. Вот и ехал сейчас неспешно, чутко слушая тайгу и поглядывая по сторонам да на бегущего рядом Серко. Друг точно даст знать, если кого чужого учует.

Уже перед самым зимовьем Серко остановился и зарычал низко, глядя куда-то вверх. Матвей уже знал, кого он там увидит. Поэтому рванул с плеча винтовку, зарядил быстро – сухо лязгнул затвор, загоняя патрон в ствол. Вскинул винтовку к плечу и принялся выглядывать рысь. Вот она. Здоровенная кошка с рыже-палевыми боками и черными кисточками на аккуратных ушах распласталась на ветке могучего кедра. Она так тесно прижалась к ветке, что Матвей не сразу ее разглядел. Из груди зверя вырывался жуткий низкий рык, и Матвей подивился – как в таком небольшом теле может поместиться такой страшный звук? Но дивиться дивился, а целиться не переставал.

Задержал дыхание, плавно нажал на спуск. Ббам! Приклад боднул в плечо, рысь словно хорошим пинком сбило с ветки и бросило на усыпанную хвоей и заросшую невысоким подростом землю. Матвей успел передернуть затвор и взял лежащую на земле хищницу на прицел, но та лежала неподвижно, бока не вздымались. Серко подлетел, обнюхал рысь и повернул к Матвею довольную морду. Знатная добыча.

Матвей спешился, привязал Орлика, вынул нож и подошел к поверженному зверю. Так и есть: глаза остекленели, приоткрытая пасть демонстрирует солидные клыки. Разделка много времени не заняла. Ободрал шкуру, пересыпал крупной солью (специально взял на такой случай), скатал в тугой рулон и спрятал в арчимак. Отхватил задок – на пасеке пожарит. Немного мяса бросил Серко, часть отрубил и забросил в арчимак – будет чем покормить друга вечером.

Мясо рыси – настоящее лакомство, об этом ему рассказывал еще дед, да и отец говорил. Быстро управившись, Матвей снова вскочил в седло и направил Орлика в сторону пасеки, думая о том, что теперь детвора может ходить по тайге без опаски. Всякий зверь норовит от человека спрятаться, но рысь может и напасть, если почувствует, что это безопасно…

На пасеке все было в порядке. Шалаш они подновили, еще когда привезли ульи, седмицу назад. Пчелы вовсю крутились над первыми травами и деловито сновали в летки.

Костер Матвей распалил быстро, накидав побольше сучьев: для запекания мяса ему нужны были угли. Затем сходил к озерцу, отмыл мясо, набрал воды в котелок, и вскоре тот уже весело булькал над костром. Матвей сорвал несколько крупных сочных лопухов, положил их на траву. Затем натер мясо солью, завернул в лопухи и отложил в тенек – пусть отмякнет пока, солью напитается. Пока прогорал костер, Матвей достал кусок солонины, отхватил от него ломоть и быстро нашинковал в мелкую кашицу. Мясо у рыси суховатое, и сало не помешает.

Наконец костер прогорел, чай запаривался в котелке, и Матвей взялся за готовку. Развернул мясо, натер его салом, снова тщательно завернул, добавив еще несколько лопухов, и закопал в угли. Теперь только ждать.

Пока ждал, почистил и напоил Орлика. Тот с благодарностью принимал ласку, и Матвей усердно скреб его бока жесткой щеткой, проверял копыта, вычесывал гриву гребнем. Нужды в этом особенной не было, вспотеть Орлик не успел, но Матвею нравилось ухаживать за жеребцом.

Когда солнце уже клонилось к закату, и над пасекой разнесся невероятный аромат, Матвей не выдержал, раскопал угли и извлек мясо, завернутое в черные и местами прогоревшие лопухи. Отложил в сторону, снова сгреб угли в костер и накидал сверху сушняка. Затем развернул лопухи….Мммммм! Какой запах! А вид! Мясо пропеклось, было подрумяненным и пахло просто одуряюще. Матвей, у которого с утра во рту не было ни крошки, с урчанием впился в него зубами. Мясо было белым и по вкусу чем-то напоминало зайчатину, разве что было погрубее. Но и вправду очень вкусно. Век живи век учись.

Поужинав и напившись чаю, Матвей лег перед шалашом, глядя на постепенно темнеющее небо. Серко улегся рядом, положив лобастую голову Матвею на ноги и щурясь блаженно – Матвей трепал его за ухом. Орлик хрупал молодой травкой и изредка пофыркивал, охлопывая себя по бокам расчесанным хвостом.

Поудобней подбив под голову свернутую в комок телогрейку, Матвей принялся вспоминать, кого из таежных обитателей он сегодня видел. Всякой лесной мелочи вроде бурундуков с белками без счету, несколько копалух спугнул да рябков. Видел след сохатого, его ни с чем не перепутаешь, оттиск медвежьей лапы, уже оплывший. Не похоже было, что люди как-то очень сильно повлияли на обычный звериный уклад. А вот соболя не встретил ни одного, но это и не удивительно. Соболь – зверек осторожный, на глаза старается не попадаться.

За этими размышлениями Матвей чуть не прозевал приход ночи. Поднялся, подбросил в костер сушняка да пару отсыревших бревешек. Они до утра будут просыхать и дадут хорошие угли. Все, теперь спать, завтра сложный подъем до участка.

Глава 6

….Туман легкой кисеей висел над небольшим озерком у пасеки, путался в ветках подроста, цеплялся за торчащие из травы тут и там сухие репейники. Матвей пошел было умыться, да не выдержал, быстро разделся и с разбегу бросился в студеную воду. Серко, глядя на такое безрассудство, тоже махнул в озеро и поплыл к Матвею, пытаясь прихватить его вершковыми зубами за плечо и выволочь на берег. Это была их давняя забава. Орлик лишь фыркал, поглядывая на плещущихся друзей, и помахивал хвостом. Затем тоже шагнул к воде, зашел немного и принялся шумно пить, низко склонив голову. Матвей подобрался к нему поближе и ударил по воде ладонью, высекая веер брызг коню в морду. Тот отшатнулся, недовольно фыркнул и попятился, выбираясь задом на поросший травой берег…

Наскоро позавтракав разогретым на костре мясом и запив его духмяным чаем, Матвей оседлал Орлика, приторочил арчимаки и отправился в путь. День предстоял насыщенный. Один подъем на участок чего стоил. Матвей хорошо помнил, как в прошлом году они с отцом поднимались в гору, толкая телегу и временами останавливаясь для отдыха, а потом прятались от бури под старой пихтой. Хорошо хоть сейчас нет телеги, будет полегче.

До начала подъема добрался не спеша, поглядывая по сторонам внимательно, стараясь подметить следы пребывания зверей. Но в этих местах отчего-то зверья было значительно меньше, будто спугнул кто. Вполне может быть. Матвей помнил о предупреждении отца и рассказах Ухова.

Подумав о возможных ненужных встречах, он заозирался с удвоенным вниманием, не выпуская из виду Серко. Пес сновал по окрестным кустам, не отрывая носа от земли и временами оглядываясь на Матвея. Вот остановился, задрал голову кверху, принюхиваясь к чему-то. Фыркнул, смешно мотнув головой, и потрусил дальше. Орлик тоже вел себя беспокойно: прядал ушами, фыркал и жевал удила, словно порывался бежать. Первый взлобок миновали легко, Матвей даже спешиваться не стал. Он поглядывал по сторонам, пытаясь уловить в воздухе хоть что-то, что так встревожило Серко и Орлика, но вокруг было спокойно. Тайга пела на разные голоса, шелестела легким ветерком и поглаживала по плечам солнечными лучами, успокаивающе гудели насекомые. Через какое-то время жеребец пошел ровнее, да и Серко перестал челночить и трусил чуть впереди, и Матвей успокоился. Уж очень хорош был занимавшийся день: теплый и ясный, безмятежный.

Вот и первый тягун (тягунами называли подъемы, подниматься в которые приходилось долго и трудно). Тут уж Матвей заранее спешился – незачем излишне трудить друга, ему и так нелегко с полными арчимаками да седлом на спине.

Где-то на середине подъема навстречу Матвею из кустов выскочила кабарга, он узнал ее по торчащим из-под верхней губы здоровенным клыкам. Выскочила, увидела Матвея и шарахнулась в сторону, поскакала вниз по почти отвесному склону. Орлик никак не отреагировал на ее появление. Еще бы, он был больше оленька раза в три. Выскочивший следом из кустов Серко только посмотрел ей вслед разочарованно, потом глянул на Матвея извиняющимся взглядом и пошел вверх по тропе.

Так, с короткими передышками, добрались до первого перевала. Привязав Орлика в теньке, Матвей направился вглубь леса. Там, как он помнил, должен быть небольшой родничок. Шаг, другой, и перед глазами Матвея открылась поляна, сплошь заросшая кандыками! Ярко-фиолетовые и снежно-белые цветы тянули свои бутоны к глубокому синему небу, и тонкий их запах кружил голову. Матвей обошел поляну по кругу, не хотелось ему топтать такую красоту. Напившись студеной воды и наполнив кожаную фляжку, он направился назад. И вдруг увидел метрах в тридцати небольшого медведя. Тот неспешно шел по склону, шумно обкусывая молодую травку. Серко стоял рядом с Матвеем, молча скаля зубы и поглядывая на друга, мол, что делать будем? Матвей скинул винтовку с плеча, загнал патрон в патронник. Медведь повернулся и посмотрел на них долгим взглядом. Затем развернулся и, сделал шаг в их сторону …еще один… Матвей вскинул винтовку к плечу, Серко рванулся навстречу зверю, и медведь отступил. Развернулся и, смешно косолапя, поспешил прочь вниз по склону. Матвей свистнул, отзывая Серко, и пошел к Орлику, пора было двигаться дальше.

Солнце уже давно перевалило за полдень, Матвей проголодался и принялся на ходу доставать из арчимака мясо и хлеб. Приметив у тропы несколько побегов черемши, спрыгнул с седла и быстро нащипал небольшой пучок. С мясом куда как вкусно!

Хороший кусок мяса перепал и Серко, и пес приотстал. Это чуть было не закончилось плачевно. Давешний медведь выскочил на дорогу метрах в пяти перед Орликом. Винтовка висела у Матвея на плече, руки были заняты едой. Орлик встал как вкопанный, гневно всхрапнув. Медведь стоял на тропе, опустив голову к земле и глядя на Матвея неотрывным, давящим взглядом. Матвей не нашел ничего лучше, как бросить в зверя недоеденным куском мяса. Медведь отшатнулся было, но потом учуял запах съестного и схватил мясо зубами. Матвей сорвал с плеча так и не разряженную винтовку, прицелился и выстрелил… в дерево рядом с медведем. Убивать зверя он не хотел. Мясо не взять, шкура тоже дрянь, да и возиться с ним не было никакого желания. В этот раз медведь решил не испытывать судьбу и сломя голову рванул в тайгу. Примчавшийся на выстрел Серко погнал его, азартно облаивая, но скоро вернулся. Матвей полез в арчимак за следующим куском мяса.

Подъем дался им нелегко. Второй тягун был крутым и длинным, солнце немилосердно пекло, и Матвей обливался потом. Все же не нужно было есть перед подъемом, и тем более, много пить. Но куда деваться теперь. Опыт – лучшая наука, как говорит отец.

Мысли Матвея переключились на родителей. Отчего мама была сама не своя перед его уходом? Да и отец хмурился и курил больше обычного. Что-то их тревожило, и тревога эта невольно передалась и Матвею. Он принялся вспоминать, что же было в последние дни такого, что могло так встревожить обычно спокойного и рассудительного отца. Разве только пакостники те, что сарайку пожгли? Ну и появление Ухова с его рассказом о разбойничающих отрядах. Да, было о чем волноваться. Ведь целая деревня в тайге, с женщинами и малыми детьми. Их защитить надо, но и деревню без присмотра не бросишь. Где на все сил набраться и людей? Да и не умеет отец правильную оборону организовать, не военный ведь. Просто действует по своему разумению. Благо, мужики в деревне всё же рукастые и стрелять умеют, тайга под боком.

За этими размышлениями Матвей забрался, наконец, на перевал. Орлик дышал шумно, поводя боками, но усталым не выглядел. Серко упал в теньке, вывалив язык и часто дыша. Матвей завел в тень и Орлика, сам прилег под кедром, прикрыл глаза. Он, похоже, устал сильнее всех из их небольшой компании. Ну да ничего, отлежится чуток, и пойдут они к тому самому родничку, где с отцом ночевали в прошлый раз. А завтра до избушки доберутся, подновят что нужно после зимы. Здесь, наверху, лето уже вступило в свои права: вовсю звенели насекомые, тенькали птицы, и жара стояла прямо-таки июльская. А на дворе меж тем начало мая. Отдышавшись, Матвей поднялся, сделал пару добрых глотков из фляжки, отвязал Орлика и направился в сторону полянки с родником…

Поужинали остатками мяса, завтра придется озаботиться обедом. Но это завтра, а пока Матвей сидел перед едва теплившимся костерком, и ни о чем не думал. Ему было просто хорошо. Серко уютно свернулся у ног, Орлик похрапывал совсем рядом, в котелке напревал чай…

Ночью пошел дождь. Мелкий, нудный, секущий мелкими каплями. Матвей проснулся от того, что Серко перебрался к нему поближе, стараясь обогреть. Костер потух, и капли, падая на угли, зло шипели. Матвей вскинулся, таращась в темноту. Какая-то жуть накатила на него, но быстро отступила, едва Серко ткнулся холодным носом ему в щеку.

Наломал в темноте сухого рыжего лапника, заготовленного с вечера, бросил на угли и принялся раздувать. Через пару минут первые язычки пламени заплясали на иголках, побежали в разные стороны, разгораясь. Пристроил нал огнем котелок и сидел, глядя в огонь и вслушиваясь в шорох капель по веткам. И показалось ему вдруг, что остался он один на всем белом свете. Нет вокруг людей, есть только он и тайга. Он зябко повел плечами, представив себя со стороны. Глухая ночь, тайга в горах. Темно хоть глаз коли. И где-то на самой границе видимости маленькой искоркой в ночи горит его костер. И у костра сидит он: невыспавшийся, немного промокший, молча смотрящий в огонь. Рядом верный друг Серко и надежный Орлик. И больше – никого. Бррррр…..

Он просидел у костра почти до утра. Лишь когда забрезжил рассвет, уснул тяжелым, беспокойным сном.

Утро началось с происшествия: Серко загнал на кедр, под которым спал Матвей, горностая, и тот злобно цвиркал, пытаясь напугать противника. Матвей с трудом разлепил глаза и сначала никак не мог сообразить, где находится. Сел, помотал тяжелой головой, протер глаза. Солнце поднялось над горами, и заливало все вокруг теплыми лучами. С тяжким вздохом он поднялся и пошел к родничку, умыться. Ледяная вода быстро привела его в чувство, и к кострищу он вернулся повеселевшим. Горностай все так же сидел на ветке, и зло сверкал на Серко черными бусинками глаз. Орлик поглядывал на обоих с явным неодобрением, меланхолично отгоняя хвостом одинокую муху. Матвей затеплил костерок, разделил на три части краюху хлеба. Долю Орлика густо обсыпал солью, и тот с радостью принял угощение. Подумав немного, отделил кусочек и для горностая – раз уж пришел в гости, надо накормить. Позавтракали и засобирались в путь. До избушки Матвей планировал дойти до темноты, так что нужно было поспешить. Предстояло пройти одну долину и подняться на перевал.

Горностай с любопытством посматривал то на них, то на кусочек хлеба, отложенный Матвеем на могучее корневище кедра. Дождавшись, когда вся компания тронется в путь, шустрый зверек слетел с кедра, обнюхал кусочек хлеба, схватил его и метнулся в сторону. Видно, понес угощение подруге.

До спуска в долину шли ходко. Матвей вел Орлика в поводу, в седле он точно клевал бы носом. В пути Серко часто облаивал соболей, их в этих местах очень много. Один зверек не успел взобраться на дерево и принялся обороняться от Серко, забравшись под валежину. Пес крутился вокруг, пытаясь достать соболя, но тот не давался, зло ворчал и щерил зубы. Матвей отозвал друга и направился дальше, обрадованный. Соболь был молодой, а это значит, что приплод в прошлом году был хороший, и охота по зиме будет знатная.

Спускаться предстояло по тропе, назвать которую тропой можно было с большой натяжкой. Узловатые корневища выпирали из земли тут и там, крутой уклон еще не просох после ночного дождя, и был скользким. Местами тропа делала резкие повороты, огибая промоины и большие валуны. Матвей немного волновался, все ж впервые придется спускаться самому и спускать коня самостоятельно, без мудрого отцовского совета и его надежных рук. Но деваться некуда, нужно идти. Сначала спуск, а после подъем на следующую горку, где стоит избушка.

Матвей сделал первый шаг. Нога предательски поехала на мокром корневище, но Орлик выгнул шею, натянув поводья, и Матвей удержался на ногах. Еще шаг, еще… Постепенно он приноровился и шел аккуратно, выбирая место для следующего шага. Орлик, тонко чувствуя волнение Матвея и его осторожность, тоже не спешил и шел следом, иногда помогая тому удержаться от падения. На особенно крутых участках Орлик присаживался на задние ноги и спускался, аккуратно перебирая ногами. Пройдя примерно две трети спуска, Матвей остановился. Ноги гудели от напряжения, а впереди очень сложный участок. Тропа здесь забирает круто влево, обходя обширную впадину, усыпанную валунами. Сорваться в таком месте на мокрой тропе проще простого, и Матвей решил немного передохнуть и осмотреть тропу – мало ли.

Предчувствие его не обмануло. В одном месте тропа была размыта текущей с вершины дождевой водой. Для того чтобы обойти это место, им пришлось бы вернуться назад, а развернуться здесь Орлик точно не смог бы. Матвей отправился искать обходной путь, и нашел вполне удобный склон справа от впадины. Осмотрел все еще раз, вернулся за Орликом, и они пошли. Осторожно ступая по выступающим из земли скользким камням и мокрым корневищам, они миновали впадину, и вышли к подошве горы. Глянув на небо, Матвей заторопился. Солнце уже стояло в зените, а они еще и половины пути не преодолели.

Перед ними расстилалась неширокая долина (на Алтае долины традиционно называют степями),ровная, как стол. Матвей вскочил в седло и ткнул Орлика в бока пятками. Верный конь, будто и не было утомительного спуска, сорвался с места и помчался по степи, набирая мощный разбег. Серко длинными прыжками стелился рядом, но неотвратимо отставал. А Матвей кричал что-то восторженное, привстав в стременах и держась за поводья одной рукой. Рубаха на его спине надулась пузырем, ветер трепал смоляные волосы и выбивал из глаз слезы, отбирал дыхание. Орлик летел стрелой, и Матвей отпустил повод и раскинул руки….он летел! Как птица летел! Мимо проносились редкие деревца и кустарники, напоенный запахом трав воздух распирал грудь, глухой стук копыт в землю заставлял сердце бежать быстрее…. Хорошо!

Стена кустарника на берегу текущей вдоль подножия горы речушки приближалась стремительно. Послушный Матвею, Орлик сбавил ход и вошел в стремительно несущуюся воду. Вода была ледяной, но едва доставала до стремян, так что Матвей даже ног не намочил. Серко с ходу ухнул в реку, перемахнул ее в три могучих прыжка и шумно встряхнулся, разбрасывая вокруг веер брызг.

Матвей спешился, похлопал Орлика по шее, чмокнул в мягкий нос. Затем нарвал травы и получившимся пучком обтер бока и шею коня. Перед подъемом нужно было дать Орлику немного походить, отойти от скачки, иначе может и не выдержать. Матвей отпустил его немного погулять вдоль речки, а сам разделся до пояса и с наслаждением обмылся ледяной до ломоты водой. Речушка брала начало в ледниках и питалась ключами, была чистой и звонкой. Раскрасневшийся будто от крутого кипятка Матвей раскинул руки и, набрав в грудь воздуха, закричал:

– Эге-ге-ге-гей!!!!

Его клич разнесся по степи, эхом отскакивая от гор и возвращаясь к нему. Серко удивленно посмотрел на друга, чего, мол, разоряешься, а Орлик заржал в ответ.

Подъем дался им проще. Подниматься всегда проще, чем спускаться. Поднявшись немного над степью, Матвей огляделся, и увидел внизу семью лосей: быка, корову и двух телят. Отец говорил ему, что два теленка у лосей – большая редкость, чаще по одному. То ли оттого, что двоих уберечь сложнее, то ли еще по какой причине. А тут два. Матвей улыбнулся своим мыслям и продолжил подъем.

Когда они забрались, наконец, на гору, солнце уже уверенно клонилось к закату. Горные переходы дело непростое. Да и любят горы обманывать. Матвей как-то попался в такую ловушку, когда они с отцом впервые пошли в горы. Отец остановился тогда, показал на виднеющуюся горушку, и спросил:

– Как думаешь, сын, далеко ли до нее?

Матвей подумал недолго, сказал уверенно:

– Да пара верст всего.

Отец хмыкнул в бороду:

– Это, стало быть, к обеду дойдем?

– А то!

К обеду они до той горы не дошли. Дошли, когда солнце клонилось к вечеру, и длинные густые тени от гор пролегли по долине. Матвей тогда спросил:

– Бать, а почему так? Вроде же близко гора, а дойти никак не получается.

– Это от того, сын, что гора большая, а ты маленький. И своим величием скрадывает она расстояние.

И когда утром отец показал Матвею на вздымающуюся перед ними гору и спросил: «За сколько, сын, мы на нее заберемся?», Матвей не спешил отвечать. Прикинул так и эдак, памятуя слова отца про величие горы, и сказал:

– Думаю, к обеду управимся.

Он почти не ошибся. Обедали они на вершине. Но солнце снова касалось вершин гор – в пути ведь обедать не станешь. Эти воспоминания заставили его улыбнуться: каким несмышленышем он был, как торопился обо всем судить…

До избушки им оставалось пройти около версты, и Матвей торопился. В горах темнеет сразу, как только солнце за гору спрячется, и ломать ноги по темноте ему не хотелось. С этой стороны он к избушке не ходил ни разу и здешнюю тайгу не знал. Она, конечно, не особенно отличалась от привычных ему окрестностей зимовья, но все же по темноте лучше не ходить. Дав Орлику короткий передых, он вспрыгнул в седло и толкнул пяткам теплые бока.

Плавно покачиваясь в седле, Матвей чутко прислушивался к тайге. Все вокруг было спокойно, птицы щебетали привычно, где-то дробно стучал дятел. А на душе все равно неспокойно. Какая-то неясная тревога угнетала Матвея, заставляла крутить головой по сторонам. Как говорит отец: «Шерсть на загривке дыбом». Теперь Матвей понимал, что это значит. Понимал, но поделать с этим ничего не мог. Орлик временами косил на него карим глазом и продолжал мерно вышагивать.

…Избушка показалась впереди уже в темноте. Матвей и разглядел-то ее только потому, что знал, куда смотреть. Спешился, отвязал арчимаки и расседлал Орлика. Протер его насухо пучком мягкого душистого сена, привязал у коновязи. Чуть позже он его напоит, а пока насыпал в торбу овса и подвесил ее жеребцу на шею, и тот с аппетитом захрупал угощением.

Открыл избушку, нашел и затеплил масленку, внутри сразу стало уютно. Матвей подумал невольно, как немного человеку нужно для уюта: стены с крышей да немного тепла и света. Затопил печурку, и скоро в ней загудел, забился огонь, с треском поглощая смолистые сучья. Сходил до родника, набрал воды для Орлика в мягкое кожаное ведро. Во второй заход и для похлебки и чая принес. Быстро настрогал солонины, пару картофелин, сухих грибов снял с веревочки тут же, и вскоре над полянкой поплыл умопомрачительный запах. Матвей невольно сглотнул слюну, с самого утра ведь ни крошки во рту не было…

Ужин получился славный. Густая наваристая похлебка показалась Матвею удивительно вкусной, и он наелся до отвала. Серко тоже получил свою порцию, и сейчас блаженно сопел, свернувшись клубком у двери. Матвей подбросил в печь дров и завалился на укрытые медвежьей шкурой нары. Завтра ему предстояло пешком пробежаться по участку, осмотреться, и к вечеру спуститься на пасеку, и уже послезавтра от пасеки вернуться на стан. Но для начала он с утра осмотрит и, если нужно, подновит избушку.

Глава 7

…Быстрый завтрак остатками сваренной вечером похлебки, перевязать Орлика на длинный повод, берданку на плечо и в дорогу. Предстояло обойти немаленький участок, вернуться к избушке за Орликом и отправляться на пасеку. Так что рассиживаться некогда, времени в обрез. Но перед этим он внимательно осмотрел избушку: за зиму без присмотра могла и крыша прохудиться, да мало ли что. Но все оказалось в порядке, отец всегда все делал основательно. Лабаз тоже был в целости и сохранности.

Серко нетерпеливо переминался у края поляны, всем своим видом показывая, что пора бы уже и в путь. И когда Матвей наконец направился в тайгу, радостно рванул вперед, едва не сбив его с ног. Отойдя от избушки совсем недалеко, в ближайшем распадке Матвей обнаружил останки какого-то копытного, скорее всего, марала. Кости были растащены по всему распадку – это пировали волки. До сих пор Матвей видел только одного волка, того самого, что приходил к нему уже трижды. Но тот волк был… или не был. А эти волки были самыми что ни на есть настоящими. И Матвей невольно напрягся. Но Серко был спокоен – деловито обнюхал кости и побежал дальше. Видимо, еще зимой волки загнали марала в заметенный снегом распадок и спокойно задавили.

Выбравшись из распадка, Матвей направился вдоль склона по самому верху, внимательно оглядываясь по сторонам и стараясь усмотреть следы пребывания соболя. Но его охотничьего опыта было явно недостаточно, и он пожалел про себя, что рядом нет отца. С другой стороны – а как еще учиться? И он принялся старательно вглядываться в кроны деревьев, искать следы на непросохших участках земли, прислушиваться и следить за Серко. Уж этот соболя точно не пропустит. Впереди еще один подъем, на самую вершину. Делать там Матвею было особенно нечего, соболь там точно не ходит, но очень уж хотелось подняться и охватить взглядом сразу всю тайгу, вдохнуть полной грудью родниковый воздух.

Он шел по самому гребню горы. Справа и слева вниз уходили поросшие тайгой склоны, и Матвей смотрел на острые верхушки высоченных елей и пышные кроны кедров, забираясь все выше и выше.

Наверх взбирался недолго, а взобравшись, остановился ошарашенно. В той стороне, где стоит их деревня, к небу поднимались столбы густого белесого дыма. Пожар! Матвей вглядывался вдаль, пытаясь хоть что-то разглядеть, но до деревни было далеко. И все же он не ошибался, деревня точно в той стороне, просто сейчас скрыта от него поросшим густой тайгой склоном горы.

Матвей развернулся и опрометью бросился назад, к избушке. Нужно спешить к своим, на зимовье, предупредить! Может, они и не знают там про пожар? Хотя дозорные же в деревне есть, должны вестового послать. А еще там отец, он наверняка остался с дозорными.

Внутри у Матвея все сжалось от предчувствия беды. В груди ворочался ледяной ком, и ноги несли его все быстрее. Он мчался как ветер, перепрыгивая через выпирающие из земли корневища и попадающиеся по пути валежины. Серко бежал рядом, весело подпрыгивая на ходу, он не разделял тревоги друга.

Матвей влетел на полянку, изрядно удивив Орлика, спокойно пожевывавшего молодую травку. Вытащил из избушки арчимаки, быстро оседлал и навьючил коня, подпер дверь в избушку бревнышком и устремился к зимовью.

Спуск был тяжелым, но Матвей подгонял себя, не давал подолгу думать над следующим шагом. Тревога гнала его вперед, глухая и тяжелая. Спустившись в долину, он сходу погнал Орлика. Тот, чувствуя тревогу седока, и сам грыз удила и рвался вперед.

Быстрей, быстрей… Подъем дался очень тяжело. Орлик оскальзывался и дважды едва не сорвался вниз. Матвей не дал, мертвой хваткой вцепившись в повод и вынуждая коня выравниваться. К концу подъема сил у них уже не оставалось, но ждать Матвей не мог.

И все же им пришлось остановиться, Орлику нужно было немного отстояться, хоть плачь. В запале Матвей совсем не подумал о воде для коня, и сейчас жалел об этом. Нужно быть внимательнее. Но внизу бежит небольшой ручеек, так что недолго осталось терпеть. Спустившись, остановились чуть в стороне от ручья. Сразу Орлика поить нельзя, ему нужно остыть немного. Минуты тянулись, капая тягучими раскаленными каплями, заставляя Матвея нервно кусать губы. Он не вытерпел, допустил Орлика до воды, а затем повел его в поводу. Пусть медленно, но идти, не стоять!

С каждым шагом в душе Матвея крепла уверенность: пришла беда. Он нутром чуял какую-то пропасть, в которую готово было сорваться его сердце, и такая накатывала жуть, что он скрипел зубами и все ускорял шаг.

На подходах к стану Серко остановился вдруг, замер. Шерсть на загривке поднялась дыбом, жуткий оскал растянул губы, из груди вырывался низкий вой. Матвей никогда его таким не видел. Орлик тоже беспокойно фыркал и упирался, будто не хотел идти дальше. Матвей присел перед Серко, взял его голову в руки:

– Серко, ну что ты? А?

Ему вдруг стало очень страшно. Внезапная догадка пронзила его. Тишина. Вокруг стояла абсолютная тишина. Не бежали навстречу собаки, не слышно было стука топоров и ставшего уже привычным станового шума. Ничего. Серко зарычал глухо, тоскливо…

Матвей поднялся и пошел вперед, сцепив зубы и сжав в руках берданку. Шаг, другой… За кустами он увидел на земле… Сначала он даже не поверил глазам. Нет, этого не может быть! Как же?!

На тропе, головой к нему, лежал мальчонка. Тот самый Петро, который потерялся с братом. Его русые волосы были густо испачканы в крови, поперек спины зияла страшная рубленая рана, скрюченные пальцы сгребли хвою… Матвей шагнул к нему… ноги ослабли… волной накатил даже не страх, а непередаваемый ужас. Ведь мальчонка мертв, не живут с такими ранами!

Подошел, присел рядом, тронул за руку и отдернул сразу. Холодная.

Встал и на негнущихся ногах пошел дальше. Он уже знал, что увидит там. Боялся и не хотел туда идти, и не идти не мог… В голове набатом билось одно слово: «Все… все… все»… Серко шел следом, поджав хвост и скуля низко, но Матвей его не замечал. Он вообще ничего не замечал. Все чувства замерли в нем, даже сердце, казалось, встало.

Еще одна мысль вдруг ошпарила: «Мама!».

Он рванулся вперед, влетел на стан… и едва не упал. Повсюду лежали тела. Мужики, старшаки, бабы с ребятней, они лежали кучами тряпья, неестественно изломанными куклами. Над поляной висел густой запах крови. Настолько густой, что у Матвея закружилась голова, на языке появился металлический привкус… и его вывернуло. Извергался он долго и мучительно, упав на колени и выплевывая желчь. Как же страшно…

Повернулся в сторону и уткнулся взглядом в мертвые глаза Авдотьи. Лицо ее было каким-то спокойным, но глаза… В них застыл ужас. Матвея вывернуло еще раз, и он упал на бок, не в силах больше даже сидеть. Над поляной висел низкий басовитый гул от сотен мух. Откуда они здесь взялись?! Ведь еще только начало мая!

Эта глупая, ненужная сейчас мысль билась в голове Матвея, не давая ему сорваться в пучину беспросветного ужаса. Серко осторожно ходил по поляне, обнюхивая тела. Шерсть на загривке стоит дыбом, уши прижаты к голове, хвост поджат. Он походил немного между разбросанными мертвыми, еще вчера весело смеявшимися и грустившими, сел, задрал морду к небу и завыл, низко и страшно. От этого воя Матвей и сам хотел завыть, закричать, но не мог. Смотрел на лежащих вокруг деревенских, и не мог издать ни звука.

Поднялся, подобрал винтовку и пошел к своему кострищу, стараясь не смотреть по сторонам. Мама… где мама?! Ведь не может быть, чтобы… А отец?

У их кострища никого не было. На столе стоял чугунок с кашей, лежал завернутый в чистую тряпицу хлеб. Матвей сунулся под навес… пусто. Сел на лавку, собираясь с духом. Надо идти туда, где… туда….Надо посмотреть…. А потом? А потом надо в деревню. Вдруг не там был пожар? Вдруг отец все еще там? Матвей пытался спрятаться за этими мыслями от ужаса всего произошедшего.

Вечно здесь не просидишь, надо идти…

Поднялся и пошел неверными шагами. Глаза отказывались смотреть, голова кружилась от запаха, ноги не хотели идти… Страх ледяной рукой сжал грудь, не давая дышать. Он шагнул на поляну и снова согнулся пополам… Подошел к Авдотье… под рукой ее лежал второй из братьев, уткнувшись лицом ей в грудь и обхватив ее шею ручонками.

Дальше… вот добродушный здоровяк Иван. Грудь залита кровью, рядом с рукой лежит окровавленный топор с прилипшим к лезвию пучком светлых волос. Видно, пытался отбиться.

Дальше… Матвей присел и провел ладонью над лицом Игнашки, закрывая его уставившиеся в небо глаза. Сердце царапнуло больно. Игнашка, ну как же так?!! Он осел на землю и завыл наконец, громко, в голос, выпуская из себя этот жуткий холод и страх.

Дальше… вот Андрейка и Павка рядом. Обоих порубили шашками. Дальше. А вот и Кряж. Рядом с ним чужак со свернутой шеей, в мышастой шинели и до блеска начищенных сапогах. Как на праздник собрался, сволочь… «Не просто он им дался», – с мрачной злостью подумал Матвей. Дальше…

…Маму он не нашел. Как не нашел и Любаву, и Анютку, и Дарёнку… Никого из девчат не было. Это что же, они их с собой увели?! А мама?? Где она? Если нет ее здесь, значит, жива. И значит Матвей ее отыщет. Отыщет! И этих отыщет… и убьет. Всех.

Серко ходил за Матвеем, тыкаясь иногда сухим теплым носом в ладонь и толкая боком. Словно напоминал, что Матвей не один.

«В деревню!» – ожгла его мысль, и он свистнул, подзывая Орлика. Но тот не хотел заходить на поляну, где так страшно пахло смертью. Матвей дошел до коня, вспрыгнул в седло и ударил его пятками, посылая вперед. Он рвался в деревню. А вдруг отец все-таки там? Он ведь не знает! А вместе им легче будет пережить…

Он скакал вперед, мечтая, чтобы пожар был не в деревне. Пусть это Лешачий луг сгорел! Только бы увидеть отца и рассказать ему обо всем, и потом вместе искать маму.

Выехав на опушку, он остановился. Деревни не было. Одно большое пепелище и торчащие там и тут закопчённые печные трубы. К небу тянулись дымы от тлеющих углей на месте домов и сараев. С этого края только дом деда Власа был целым: он стоял на отшибе, и до него пал не дошел. Горе, огромное горе накрыло Матвея. Только сейчас он почувствовал, что это конец. Нет больше ничего, что было ему дорого. Нет дома, друзей… ничего нет.

Он тронул Орлика вперед. Перешли реку и медленно поднялись на пригорок. Едкий смрад пожарища драл горло и разъедал глаза, вышибая слезы. Орлик медленно шел по улице между местами уцелевшими заборами. Матвей покачивался в седле, отрешенно глядя по сторонам. Боль в груди не давала дышать, хотелось выть, но он боялся нарушить эту мертвую тишину.

Три дома на дальней окраине деревни тоже уцелели. Те три дома, в которых был дозор. Надежда вспыхнула в его душе, Матвей хлопнул Орлика по крупу, заставляя сорваться на бег.

Ближе, ближе…

Матвей на ходу спрыгнул с седла, запутавшись в винтовочном ремне и едва не упав, влетел во двор ближнего к нему дома, в дом… никого.

Развернулся и рванулся к следующему. Во дворе, привалившись к стене, лежал отец. Рука прижата к окровавленному животу, голова безвольно свесилась на бок… Матвей упал рядом с ним на колени:

– Батя! Батя!

Он схватил отца за руку. Теплая! Живой! Отец медленно повернул голову: через все лицо наискось протянулся страшный кровавый рубец. Ничего не видя перед собой, он зашевелил беззвучно окровавленными губами. Серко сунулся было к нему, попытался облизнуть отцову руку, но Матвей оттолкнул пса.

– Батя! Как же?… – Матвей плакал, не замечая слез.

– Пить…., – еле слышно просипел отец. Матвей сорвал с пояса фляжку, поднес ее к губам отца. Тот сделал небольшой глоток, еще один – кадык судорожно дернулся. Заговорил, медленно, делая паузы:

– Где… мама?

Матвей, сбиваясь, начал рассказывать, но отец сжал его руку:

– Мама… где?

– Я не знаю, бать. Там всех убили, всех! – Матвей сорвался на тихий крик.

– Сын… под навесом… в углу….патроны прикопаны….заберешь…

Матвей вскинулся:

– А ты? Вместе заберем, бать….

– Нет, сын… я….все….

Матвей завыл от отчаянья:

– Нет! Батя, все будет хорошо, вот увидишь! Батя…

– Не… перебивай… берегись Ухова….это он их привел…

Отец замолчал, собираясь. Дышал он часто, лоб покрыла испарина, бескровные губы еле шевелились:

– Ухов… исчез вчера….а сегодня….видишь…

– Бать, а остальные где?

– В доУбеглиме они…..

Снова пауза, долгая. Потом еще тише отец заговорил:

– Маму найди, сын… обязательно найди… и еще…

Он вдруг задрожал мелко, выгнулся…

– Неееет! Батя!… – Матвей упал на грудь отца а заплакал так, как никогда не плакал…

Отца он похоронил тут же, во дворе. Твердая утоптанная земля подавалась с трудом, но он копал и копал, сбивая в кровь руки. Уложил отца в могилу, накрыл лицо рубахой…

Посидел немного у могилы. Слезы кончились. Пустота в груди и дикая, страшная ярость. Холодная и спокойная. Он знал, что найдет Ухова. И убьет. И всех его помощников убьет тоже. Но сначала… сначала надо похоронить всех там…. Иначе зверье растащит их по всей тайге, не по-людски это.

На тайгу опустился вечер. Матвей и не заметил, как пролетел этот страшный день. К зимовью он добрался в темноте. Распалил огромный костер и принялся стаскивать тела к большой яме. Мужики выкопали ее под новый омшаник, а вон как пригодилась…

Прикасаться к мертвым было жутко и почему-то противно. Но он пересилил себя, ведь это его друзья. С ними он еще пару дней назад шутил и хлебал щи из одного котла. Слезы душили его, когда он укладывал их в общую могилу, но по-другому никак.

Игнашку Матвей хоронил последним. Подошел, присел рядом, глядя на бескровное и какое-то чужое лицо друга. В голове звенела болезненная пустота, какая бывает после сильного удара. Встал на колени, подсунул руки под тело друга и рывком поднял его, прижал к груди. Какой тяжёлый… А ведь порой Матвей играючи подхватывал Игнашку и швырял в реку. Теперь вот совсем неподъемный стал. Когда опускал друга в могилу, из-под рубахи его выскользнули вдруг те самые серебряные часы, круглые, с узорчатой крышкой. Матвей нерешительно протянул руку: часы тяжело улеглись в ладонь, неприятно охладили кожу. Нажал шишечку на боку – крышка с тихим щелчком открылась. Стрелка бежала по кругу, отсчитывая секунды его совсем другой теперь жизни. Вот так. Люди умерли, а время живет. Осторожно стянул цепочку через голову Игнашки и перевесил часы на свою шею. Память о друге будет. Игнашка был бы не против, Матвей точно это знал.

Закончил он, когда над тайгой поднялось солнце. Бросил последнюю лопату земли и упал возле костра, подложив под голову свернутую телогрейку. Серко лег рядом, охраняя и согревая друга.

Проснулся за полдень. Вокруг стояла абсолютная, мертвая тишина. Противные мухи исчезли, лишившись поживы. Орлик стоял над Матвеем, временами тихонько пофыркивая, Серко лежал за спиной. Увидев, что Матвей открыл глаза, конь потянулся к нему, ткнулся мягкими губами в щеку, требуя ласки…

Очень хотелось пить. Он потянулся было к фляжке… нет ее, в деревне оставил. Поднялся и, пошатываясь, побрел к роднику. Долго и жадно пил, потом умылся. Ладони были сбиты до крови, и вода обжигала их как крутым кипятком. Ничего, заживет…

На стане находиться он больше не мог. Пора было уходить. Выкопал припасенные отцом патроны, забрал из зимовья фляжку, нож отцовский подвесил на пояс. Собрал все спички, взял соли. Потом присел на лавку, развернул тряпицу с хлебом… маминым хлебом. Волна отчаяния накатила с новой силой, согнула его пополам. Он глухо завыл, сжимая кулаки и кусая губы…

Хлеб уложил в заплечный мешок. Он знал, что не станет его есть. Просто заберет, ведь его мама пекла. Прошелся еще раз по стану. Подобрал топор, подвесил его к мешку за спиной. Все, готов. Делать здесь больше нечего. Он осмотрел место, так недолго и ненадежно послужившее им убежищем. Подошел к могиле, постоял немного, прощаясь. Вскочил в седло и отправился вслед за убийцами. Он знал, куда они шли. На Уймон…

Глава 8

Дорогу на Уймон Матвей не знал. Знал только направление со слов отца и по рассказам Ухова. Он заскрипел зубами, вспомнив спокойные стальные глаза штабс-капитана. И подумал вдруг, что справиться с ним будет куда как непросто. Плевать! Он его найдет и убьет. Но пока нужно найти хотя бы следы. Отряд у них немаленький плюс с ними девчата, которых они забрали с собой. И мама… Или мама убежала? Он остановился вдруг, пронзенный внезапной мыслью. А что, если мама сейчас где-то в тайге?! Матвей развернул Орлика и погнал его назад, к стану. Он решил прожить здесь еще пару дней. Ждать и искать. Если мама где-то здесь – она придет. Или он ее найдет.

Матвей только сейчас начал до конца осознавать то, что случилось. Он один. Вообще. Отец… отца нет. Мама… маму нужно искать. Анютка пропала, Любава тоже… Он помнил, как по-отечески Ухов прижимал к себе Любаву, и хотел верить, что ее он в обиду не даст. Но остальные девчата… Они в большой опасности. Мысли его вернулись к маме. Если она убежала в тайгу, то уже точно вернулась бы к стану, посмотреть и его дождаться. А если она ранена?

Над станом снова пели птицы, где-то гневно стрекотала сорока. Тайга словно бы и не заметила трагедии, разыгравшейся накануне. Матвей привязал Орлика на длинный повод, свистнул Серко и пошел. Для начала они обойдут стан по кругу, пытаясь найти мамин след. Серко тщательно обнюхал найденный Матвеем под навесом мамин платок и пошел вперед. Матвей очень надеялся на тонкое обоняние охотничьего пса.

Они проходили до самой темноты. Матвей до сипоты кричал, звал маму и подолгу прислушивался – не откликнется ли где? Не откликнулась. Уже стемнело, и Матвей решил возвращаться к стану. Вдруг мама вышла туда и ждет его?

На подходе к стану Серко вдруг встрепенулся и рванул вперед. Матвей побежал следом, в сердце его диким пожаром бушевала надежда. Издали он увидел огонек костра, и еще прибавил ходу!

У костра сидел Колька. Тот самый Колька, с которым они прошлым летом здесь заготавливали грибы. Он сидел, понуро опустив голову и ссутулившись, отчего широкие его плечи почти закрывали лицо. Увидев Серко, он встрепенулся, вскинул голову, встретился взглядом с Матвеем…. Губы его некрасиво искривились, и он заскулил, низко и хрипло, как побитый пес, своим гулким голосом:

– Матвейка… Они всех….Матвейка…

Матвей смотрел на него и не мог ему обрадоваться. Хотел, но не мог. Он так хотел, чтобы это была мама…

Подошел, сел рядом, уставился молча в огонь. Колька смотрел на него, подслеповато щуря глаза, вытирая катящиеся градом слезы большими костистыми кулаками:

– Матвей… ну ты чего, а? Матвей…

Он протянул было руку, но отдернул, словно обжегшись. Матвей сидел, нахохлившись и все так же глядя в огонь, на щеках гуляли желваки. Колька помолчал немного, потом сухим надтреснутым голосом начал рассказывать:

– Они пришли в обед. Вчера. Появились вдруг из-за деревьев и сразу….сразу начали рубить!

Он сорвался на крик, по лицу текли злые слезы, кулаки сжаты:

– Мы с Лешкой Кряжу помогали, когда эти… Кряж одного из них хватанул за голову и одним рывком ему шею свернул… как куренку, – Колька зябко передернул плечами, вспомнив влажный хруст и хрип чужака.

Матвей невидяще смотрел на пляшущие языки огня, стиснув зубы от невыносимого ужаса, а Колька продолжал:

– Они рубили всех, кого видели. Баб, детишек, мужиков… Ванька успел одного рубануть… А потом… Кряж меня и Лешку в лес толкнул. «Бегите!» – крикнул и пошел на этих, с голыми руками пошел….

Матвей рывком повернулся к нему всем телом:

– И вы побежали?! Оставили баб с детишками и побежали?!!

Он готов был ударить, но Колька был жалок, и у Матвея рука не поднялась. Здоровенный, широкоплечий, Колька плакал как ребенок:

– А что я мог? Что?!! Знаешь как было страшно? Тебя ведь не было здесь!

– Да, не было! Плохо, что не было! Я бы не побежал!

Он вскочил, заходил вдоль костра, сжимая и разжимая кулаки. Колька тоже встал, глянул на него угрюмо:

– От того, что я помер бы, теге бы легче было? А, Матвей?

Матвей вскинул на Кольку злые глаза….и не нашелся, что ответить. Сказал только:

– Тебе жить.

И пошел на родник за водой для похлебки, разговорами сыт не будешь.

Поужинали в молчании. Колька улегся у костра. Матвей смотрел на него через огонь и все не решался спросить, боясь услышать ответ. Но спросил все же:

– Ты маму мою… видел? Где она?

Колька сел, упершись подбородком в согнутые колени:

– Нет, Матвей, не видел.

Матвей вздохнул тяжело:

– А Лешка где? Вы ведь вместе побежали.

– Не знаю, Матвей. Он в одну сторону рванул, я в другую. Я ночь в ельнике хоронился. Эти все тут разграбили и ушли.

– Сколько их было, помнишь?

Колька отрицательно замотал головой:

– Нет, не помню… но много. Больше десятка точно.

Губы его задрожали, но он пересилил себя:

– А где… все?

Матвей прекрасно понял, о чем спросил Колька:

– Омшаник мужики копали….там лежат…

Колька выдохнул тяжко, поднял лицо к небу, долго смотрел на теснившиеся меж кедровых и сосновых крон звезды. Поднялся и молча ушел в темноту. Прощаться пошел. Матвей не пошел следом, незачем мешать.

Поднялся и принялся обустраивать лежанку. Перетащил из-под навеса лапник, бросил сверху телогрейку, устроился поудобнее, закинув руки за голову и глядя вверх.

Как жить дальше? Куда идти? Если не найдет за завтра маму, пойдет в Уймон. Будет по пути искать, присматриваться и прислушиваться. Это только кажется, что тайга дремучая и следов в ней не найти. Крупный отряд всегда следы оставляет. Объедки, кострища…. не денутся никуда. Их много, они быстро идти не могут. А он один, на Орлике легко их нагонит. А Колька? Куда его? Захочет – с Матвеем пойдет. Не захочет… ну что ж, неволить его Матвей не станет.

В темноте раздались неверные шаги, Серко вскочил настороженно… К костру вышел Лешка – невысокий, коренастый, с темно-русыми волосами, он никогда особо не выделялся среди ребят. Оборванный, грязный, отливающий чернотой синяк на пол-лица. Увидев Матвея, Лешка остановился, вглядываясь, а потом шагнул к нему:

– Матвей! Слава Богу, ты!

Матвей поднялся навстречу, ноЛешка вдруг подломился в коленях и начал оседать на землю. Матвей подхватил его, подтащил к костру, уложил на свою лежанку:

– Ну ты чего, Лешка? А?

Правая нога Лешки была в крови, холщовая штанина побурела и огрубела, присохнув к ране. Так, дальше… костяшки на правой руке сбиты в кровь, так, будто он со всего маху хватил по дереву. Или по чьей-то голове. Синяк на пол-лица и большущая шишка на скуле. В остальном вроде порядок.

Лешка вытянулся на лежанке, глядя на Матвея черными в неверном свете костра глазами:

– Матвей… они всех убили, Матвей…

Матвей перебил его:

– Я знаю… я их хоронил.

Лешка продолжил:

– Но батька твой в деревне был, он ушел туда вчера утром. Так что может еще живой он?

Матвей только головой покачал отрицательно. Лешка сник. Матвей спросил:

– А маму мою ты видел? Где она, а?

Он с надеждой смотрел на Лешку. Тот сморщился, неловко двинув ногой:

– Нет, Матвей. Тут как закрутилось, мы с Колькой Кряжу помогали…

Матвей снова его перебил:

– Я знаю, здесь Колька.

Лешка дернулся, глаза его радостно заблестели:

– Живой?!

Но Матвей не дал ему начать расспросы:

– Ты дальше рассказывай.

– Кряж нас в лес толкнул. Колька в одну сторону побежал, я в другую. Навстречу – один из этих. Я сходу ему в морду заехал, ну а он мне. А потом попытался рубануть меня, но я отскочил. Вот, ногу зацепил… – он посмотрел на свою ногу.

– Сейчас подлечим тебя. Но потерпеть придется.

Матвей поднялся, подошел к ближнему кедру, быстро наскреб мягкой живицы, первые прозрачные потеки которой выступили на солнечной стороне. Живицей кедр затягивает свои раны, значит, и Лешкины затянет.

Вернулся к костру, развернул хлеб. Чистую тряпицу отложил в сторону, посмотрел на Лешку:

– Погоди еще чуток. Сейчас Колька придет, и возьмемся.

Лешка обессилено кивнул, принимая от Матвея кружку с горячим чаем, котелок успел вскипеть…

Колька возник из темноты, увидел Лешку… Неуверенная улыбка появилась на губах. Шагнул к другу и замер, разглядев его измученное лицо и окровавленную ногу.

Матвей сказал ему:

– Держи его. Крепко.

Колька кивнул и прижал Лешку к лежанке.

Матвей продолжил, обращаясь уже к Лешке:

– А ты кушак развяжи и терпи. Будет больно.

Дождавшись, когда Лешка развяжет веревку, заменявшую ему кушак, Матвей взялся за его штаны и рывком сорвал их с него. Лешка выгнулся дугой, глухо зарычав от боли. Кровь заструилась по ноге. Матвей выхватил из костра головешку, поднес к ране, освещая:

– Нормально, чистая рана. Пусть кровь немного побежит, вымоет грязь, и перевяжем.

Отвернулся, взял дощечку с живицей. Посмотрел на рану, потом на живицу. Мало, всю рану не закрыть. Быстро набрал еще живицы с соседнего кедра, вернулся. Колька уже пережимал Лешкину ногу, задерживая кровь. Отлично. Матвей свел края раны пальцами и принялся наносить живицу не жалея. Потом, все так же удерживая края раны вместе, сверху уложил чистую тряпицу и примотал широкой полоской ткани. Ну все, теперь нормально будет. Но ходить Лешке нельзя несколько дней. Ну ничего, Колька поможет. А он пойдет дальше.

Ночь давно уже опустилась на тайгу. Матвей и Колька сделали себе по лежанке, накормили Лешку оставшейся похлебкой и устроились спать. Лешка скоро засопел ровно, но Матвей уснуть не мог. Как оказалось, Колька тоже:

– Матвей…, – послышался громкий шепот, – слышь, Матвей? Ты сердца не держи, не мог я ничего сделать…

Матвей вздохнул, глядя в звездное небо:

– Да не серчаю я… мне больно просто. Отца я похоронил, мама… непонятно где. Я ее найти должен.

Колька молча слушал, и Матвей продолжил:

– И всех остальных я похоронил тоже. Как же так, Колька? Почему?

– Ухов пропал через день после того, как ты в тайгу ушел. Твой батька забеспокоился….

Матвей только зубы сжал при упоминании отца, спросил:

– А дядька Никодим где? Его среди убитых не было.

Колька приподнялся на локте:

– Он вслед за Уховым в тайгу ушел. Взял винтовку и пошел его искать. Да так и не вернулся…

– А девчата где? Неужто эти….их с собой увели? Но зачем?!

Колька усмехнулся зло:

– Знамо дело зачем…

Матвей спросил его:

– А чего ты тогда следом не пошел?! Хотя бы выследить этих…

Колька вскинулся:

– А ты?! Ты чего не пошел?

Матвей, чувствуя, что разговор заходит не туда, сказал:

– Завтра еще маму поищем здесь, и я пойду.

– Пойдешь?! А я?

– А ты с Лешкой останешься. Нельзя ему ходить еще седмицу. Не бросишь ведь одного.

Колька помолчал, а потом спросил упавшим голосом:

– Как же нам дальше, Матвей?

Матвей ничего не ответил. Он и сам не знал, как ему дальше жить…

…Он шел и шел, временами громко окликая маму и подолгу прислушиваясь. Но тщетно, в тайге не было живых, кроме них с Серко да Лешки с Колькой. Зато были мертвые.

Никодима нашел Серко. Перед неглубоким балком, заросшим елками, пес вдруг ощетинился и пошел осторожно, а затем с рычанием рванулся вперед. Матвей вскинул к плечу винтовку (патрон он эти дни держал в патроннике), шагнул следом. Навстречу ему вывернулась лисица, следом за ней Серко. Матвей шагнул вперед… в нос ему ударил тяжелый смрад мертвечины. Зажав рот и нос рукавом, Матвей отодвинул в сторону ветки и увидел дядьку Никодима. Он лежал на животе, раскинув руки, одна рука была обглодана до костей. Тайга быстро прибирает следы…

По рубахе Никодима расплылось огромное темное пятно, винтовки рядом не было. Не было и ножа на поясе, и сапог на ногах. Убийца обобрал Никодима до нитки. Матвей со вздохом пошел к стану – нужна лопата, да и Кольку на подмогу позвать не мешает…

…Сидя у костра, Матвей отрешенно думал о том, что завтра нужно уходить. По-хорошему ему бы оставить Орлика парням. Лешка на нем до ближайшей деревни доберется, а там и к делу пристроится. Да и Колька приживется. Плохо, конечно, в пришлых жить, да все же лучше, чем в могиле лежать. С другой стороны, в тайге Орлика сложно будет уберечь. И где-то он будет его задерживать, тропы не везде есть. Решено. Орлика он оставит Лешке, а сам пойдет пешком. Ему одному в тайге легче ходить, чем большому отряду, да еще и с женщинами. Нагонит, точно нагонит.

С ребятами они почти не разговаривали. Все были придавлены общим горем, говорить о чем-то, кроме ближайших планов, не хотелось. А особенных планов ни у кого, кроме Матвея, не было.

Колька прокашлялся гулко и спросил у Матвея:

– Уходишь завтра?

– Ухожу – Матвей ответил односложно.

– Куда? – это уже Лешка.

– За ними – Матвей кивнул куда-то в темноту, подразумевая, что будет догонять Ухова с его бандой.

– И что дальше? Что станешь делать, когда догонишь?

Матвей пожал плечами:

– Мне маму найти надо. И девчат по возможности.

Лешка проговорил:

– Ты не справишься один. Их много. Если твоя мама у них, что ты будешь делать?

Матвей зажмурился, сцепив зубы. Он и сам об этом думал все время. Он не знал ответа.

Но отступать он не будет. Сначала нужно их найти, а дальше… дальше разберется.

– Орлика вам оставляю. Тебе, Лешка, он нужнее сейчас. Из оружия нет ничего только, это плохо…

Лешка перебил его:

– Есть. Я тут на стане припрятал винтовку. Патронов, правда, нет.

Матвей просиял:

– Патронами поделюсь. А чья винтовка?

Лешка замялся, но сказал:

– Да это… дед Влас мне из своих запасов выделил. У него, сам помнишь, много всего было. Но патроны я расстрелял давно, а винтовка лежала.

Матвей погрустнел. Деда Власа он нашел одним из последних. Горько было смотреть на него, прикрывшего собой Даренкину мать. Не уберег он ни себя, ни ее оборонить не смог.

Колька спросил:

– А как ты без коня? Как догонять их будешь? Они ведь уже три дня как ушли.

– Да как, ногами. Их много, они телеги с собой тянут. Значит, ищут проезжие пути. А я много где спрямить могу. Посмотрим, в общем. А вы-то куда?

Колька ответил сразу, он уже все обдумал:

– К соседям пойдем, Матвей. Попробуем устроиться. А нет, так до Бийска. Там точно найдется куда себя деть.

На том и порешили. Уснул Матвей сразу: последние два дня основательно его вымотали…

…Орлик ласково фыркал, тыкался мягкими губами в щеку, терся головой о плечо. Матвей скормил ему моченое яблоко из остатков в лабазе. Находники разгромили все и вывезли все припасы. Почти. Кое-что все же осталось.

Потрепал Орлика по шее, сказал:

– Служи Лешке верно, а и меня не забывай.

Развернулся было уйти, но Орлик прихватил его зубами за край рубахи и долго не отпускал. Не хотел расставаться. Но деваться некуда, пора уходить. Колька сунулся было к Орлику, но тот завизжал зло и попытался цапнуть парня за плечо. Колька ругнулся и отскочил в сторону. Матвей взял Орлика под уздцы и повел к лежащему на лежанке Лешке. Подвел, дал Лешке моченое яблоко: накорми, мол. Тот нерешительно протянул руку с яблоком к норовистому жеребцу. Орлик вращал глазами, фыркал и порывался уйти, но Матвей держал крепко, приговаривая успокаивающе:

– Ну же, Орлик… Вам дружить надо… ну давай.

И Орлик смирился. Вытянул губы и аккуратно взял с Лешкиной ладони яблоко. Захрумкал смачно, и приободрившийся Лешка потрепал коня по шее, погладил по морде…

Ну все, теперь можно идти. Матвей накинул на одно плечо заплечный мешок, на другое берданку, обнял по очереди парней и пошел, оставляя за спиной всю свою прошлую жизнь. Впереди – неизвестность.

Глава 9

До обеда он шел быстро, почти бежал. Его гнала вперед мысль о том, что где-то там, впереди, мама. И ей плохо. Он гнал и гнал себя вперед, не обращая внимания на тяжесть берданки и раннюю жару. На небе ни облачка, воздух напоен густым запахом тайги, какой бывает только поздней весной. Серко трусил рядом, не удаляясь от Матвея и сторожко поглядывая по сторонам. Вперед, вперед. Не останавливаться.

Когда солнце перевалило полуденную черту, Матвей остановился. Ноги налились тяжестью, плечи ломило от потяжелевших мешка и берданки, глаза заливал едкий пот, желудок требовательно урчал… Так он далеко не уйдет, свалится через пару дней.

Устроился на пригорке, с которого открывался вид на небольшую долину, за которой к небу вздымались покрытые тайгой горы. Где-то там, в тайге, идут сейчас те, кого Матвей не хотел бы видеть никогда в жизни, и кого он обязательно увидит.

Легкий ветерок приятно холодил разгоряченное тело и слегка оглаживал верхушки сосен, солнце щедро заливало лучами тайгу, растапливая остатки снега в глухих балках и вытягивая из земли последний холод. Где-то за спиной вдруг громко треснула ветка. Матвей рывком развернулся, вглядываясь в тайгу, рука сжала винтовку. Но Серко был спокоен, лишь глянул мельком в ту сторону, и принялся дальше вылизывать лапу. Матвей быстро соорудил небольшой костерок, подвесил над ним котелок, забросил добрую жменю Иван-чая. Его, как ни странно, грабители не тронули, и у Матвея в мешке был хороший запас. Он помнил, как отец рассказывал ему о монастырях, переживавших осады на Иван-чае и воде. Отец… Матвей сжал зубы, сдерживая рвущийся из груди глухой звериный вой. Ярость внутри пережигала боль на угли, сжигая заодно и все то радостное, что было в жизни.

Пока котелок набирал жар, Матвей достал из мешка узелок с сушеными ягодами (отец называл их заедками). Мама сушила их в печи с медом, и они были мягкими и сладкими. Но главное, они были сытными и легкими. Долго Матвей не рассиживался. Выпил чаю вприкуску с ягодой, залил костер его остатками, свистнул Серко и пошел.

Сейчас он шел ходко, но без спешки, берег силы. Направление он знал, шел пока по знакомым местам, и к вечеру хотел добраться до приметной полянки на берегу небольшого ручья. В том ручье они с отцом руками ловили хариуса, когда Матвей был мальцом. Он тогда очень удивился, когда отец присел у ручья, вглядываясь в воду, а затем опустил руку в воду и… выбросил на берег небольшого харьюзка. Как в таком маленьком ручье в шаг шириной живет хариус? Это ведь не река! Отец тогда рассказывал, что все реки и ручейки встречаются, и рыба может гулять по ним, как он сам по деревенским переулкам. Наловив руками с десяток некрупных рыбок, они жарили их над костром на рожнах, и вкуснее тех харьюзов Матвей не ел…

Шел и думал о том, как найдет маму. Догонит нападавших и…и что? Как отбить у них маму и девчат? Стрелять? Они не люди, Матвей это для себя решил сразу, но все равно… Как? Он один, а их много. И он прекрасно понимал, что шансов справиться со всеми у него нет. Нужны или помощники, или какая-то хитрость. Помощников ему взять неоткуда, он да Серко. Остается хитрость. Но какая? Отстреливать подлецов по одному? Они насторожатся после первого же пропавшего, все же военные. Устроить засаду? И что?

От всех этих мыслей у Матвея голова шла кругом, но он не находил решения. И тогда он решил сначала выяснить, сколько их там, как они живут, как лагерь обустраивают на ночь, охраняют ли пленниц, а после уже думать.

За этими мыслями Матвей отмахал порядочное расстояние. Солнце понемногу катилось к закату, с гор тянуло холодом, зазвенели комары. Матвей ускорил шаг: до заветной поляны оставалось не так и много идти, но в горах темнеет сразу, да и есть хотелось уже не на шутку.

К ручью Матвей вышел уже в легких сумерках. Вокруг тянулись к небу пышные кедры, и комаров не было, не любят они кедрач. Кедр – дерево особенное, его вся нечисть бежит. В кедраче всегда светло, как в храме. И здесь было тихо и очень спокойно.

Первым делом Матвей пошел к заветному перекатику, на котором они с отцом ловили рыбу. Опустился на колени и в свете заходящего солнца принялся вглядываться в воду. На дне пестрели мелкие камешки и тонкий светлый песок. Ни одной рыбки. Но Матвей точно знал, что разглядеть хариуса в воде очень сложно. Чуть наклонившись, он посмотрел в воду сбоку и вот они, стоят на течении, шевеля плавниками.

Поймав пяток рыбешек, он направился к облюбованному еще отцом местечку у подножия двух могучих кедров. Между корней толщиной в ногу взрослого мужчины накидал мягкого лапника, в головах пристроил свой мешок. Чуть дальше, на месте прошлого кострища, уже заросшего травой, снял дерн и соорудил новое. Затеплил костерок, выпотрошил рыбу и чуть присолил, выстрогал несколько тонких веточек и пристроил рыбу над огнем. Теперь надо только поворачивать. Рыбешки мелкие, поджарятся быстро. Котелок, чай… все как обычно.

Рыбешки и вправду поджарились почти сразу – сушняк горел жарко. Съел их Матвей еще быстрее, после целого ходового дня есть он хотел просто очень сильно. Но наедаться на ночь он не станет: утром снова в путь, и лучше уж утром плотно позавтракать. Сейчас же он сидел у костра, невидяще глядя в темноту и попивая обжигающий чай. Мысли его крутились вокруг всего произошедшего, и его с головой накрыл страх. Нет, не тот первый страх, который почти лишил его жизни в стане у тела друга, и даже не тот ужас, который подкосил его в деревне на могиле отца. Он начал осознавать необратимость этой страшной перемены. Он – один. И пока не найдет маму, так и будет один. И если… Нет, он ее найдет, обязательно. Иначе он навсегда так и останется один. В душе заворочался мерзлый ком, обдавая холодом и выгоняя холодный пот. Тоска, страх и одиночество. Матвей никогда не был один. Всегда рядом был отец. Даже когда уходил в тайгу на промысел, он был рядом. Можно было дойти до него на лыжах или доехать на Орлике, или добраться пешком. Теперь не дойдешь и не доедешь, не спросишь совета, не вдохнешь родной запах… Всегда рядом была мама. В редкие моменты хандры или обиды она утешала и успокаивала. Мама даже ругала его с любовью, безусловной и огромной, мягкой и теплой. Как хлеб. Всегда рядом были его друзья, да и все деревенские тоже были рядом. Они были частью его мира. А теперь их не стало. Всех разом. И никто из них никогда уже не вернется. Только маму и девчат он должен найти. Тогда он вернет себе свою жизнь, которую отобрали эти… эти…

Кулаки Матвея сжались до белых костяшек, по щекам загуляли желваки, из горла вырвался злой рык. Он ударил кулаками в землю, взметывая порыжевшие хвоинки. Жаркая волна ударила в голову, прогоняя и растапливая этот ледяной комок, выгоняя его злыми слезами. Он упал на спину и уставился в небо. Серко улегся рядом и положил голову другу на грудь, заглядывая в глаза и тихо порыкивая. Он не понимал, что творится с Матвеем, но знал, что ему плохо и хотел хоть чем-то помочь.

Ярость схлынула, оставив после себя ледяную пустоту, которую нужно было заполнить чем-то. И Матвей взмолился, истово, так, как никогда прежде не молился. Он просил Бога направить, указать путь и дать маме сил его дождаться. Он обязательно ее выручит, любой ценой!

Серко вдруг вскочил с глухим рыком и уставился в темноту: ночь, как и всегда, упала на горы сразу. Матвей подхватился, вскинул винтовку – по новой привычке он держал ее заряженной. Пес сделал пару шагов, вытянул морду, принюхиваясь… Вернулся к костру и улегся, ворча. Нервничал пес. Матвей посмотрел на него внимательно, спросил:

– Ты чего это, Серко?

Собственный голос звучал как-то чужеродно и показался ему непривычным. За весь сегодняшний день он не сказал ни слова. В общем, молчать для него привычное дело, в тайге говорить не с кем. Сейчас же говорить не хотелось вовсе. Матвей уселся к огню и уставился на рдеющие угли. Его всегда увлекала эта странная жизнь, смена пламени и пепла, тонкий звон прогорающих сучьев и едва уловимый дымок. Маленьким он удивлялся умению отца разводить такие костры, какие ему нужны. Бездымные и жаркие, наподобие этого, когда нужно было погреться и быстро приготовить еду. Или огромные и буйные, когда нужно было просушить одежду. Или маленькие и дымные, когда нужно было подкоптить рыбу или мясо. Ему подумалось вдруг, что костры, как и люди, обладают каждый своим характером. От некоторых случаются страшные пожары, а другие дарят тепло и уют. И еще ему подумалось, что не все костры можно потушить. Или разжечь.

Сон пришел незаметно. Еще минуту назад Матвей думал, что не уснет, так много всего теснилось в душе, и вот уже спит, свернувшись калачиком у костра и положив голову на теплый песий бок. Серко не возражал…

Утро началось с беличьего стрекота над головой. Матвей разлепил спекшиеся от тяжелого сна глаза и рывком сел. Было раннее-раннее утро, солнце едва позолотило верхушки сосен на самых высоких горах, а в тайге стояла еще кромешная темень. Что заставило белку так шуметь ни свет ни заря? Обычно они спят по ночам, а тут… Серко настороженно нюхал холодный воздух, вытянув морду вверх. Вскочил и вытянулся в струнку, чутко поводя ушами и ловя звуки просыпающейся тайги. Матвей зябко поежился, подбросил в прогоревший за ночь костер сушняка и принялся раздувать угли, опустившись на колени. Под слоем пепла мрачно багровели угольки, и приток свежего воздуха заставил их засветиться ярче, выхватывая из темноты вокруг темные силуэты кедров. Серко вдруг сорвался с места и стрелой рванулся в чащобу. Матвей спохватился, взял в руки винтовку и настороженно озирался, пытаясь услышать Серко. Но все было тихо, только белка продолжала стрекотать над головой. Матвей досадливо покосился вверх и занялся приготовлением завтрака. Впереди долгий день и трудный переход, следовало хорошенько позавтракать. Дошел до ручья, не выпуская, впрочем, винтовку из рук, набрал в котелки воды. Затем набрал еще немного сушняка в примеченном вчера участке разнолесья неподалеку. За Серко он не волновался – все же промысловый пес, сумеет себя оборонить или убежать. Вскоре в малом котелке уже вовсю булькала похлебка, а во втором, побольше, запаривался чай. Раньше все было наоборот, но куда ему теперь столько похлебки?

Серко бесшумно возник из темноты, подошел к Матвею, ткнулся холодным носом ему в ладонь и улегся рядом, положив голову на вытянутые к огню лапы. Так и сидели у костра, молча глядя в огонь в ожидании похлебки и солнца….

…Знакомая тайга закончилась, когда солнце перевалило за полдень, и Матвей пошел чуть медленнее, из простой осторожности. Те же сосны с елками, те же распадки, но все чужое. Так бывает, когда приходишь в дом давних друзей, в котором все тебе давно знакомо. Ты ходишь по дому, сам себе чай наливаешь, но нутром чуешь – не твое. Вот и Матвей нутром чуял, неуютно ему было. И он совсем не удивился, когда Серко вдруг заворчал глухо и встал как вкопанный, поводя носом. Матвей и сам почувствовал тонкий, еле уловимый запах костра. Положив ладонь на морду Серко, Матвей стал прислушиваться. Пес послушно затих, и только по телу его пробегала короткая дрожь – он нервничал. Вершковые клыки угрожающе сверкали, уши ловили каждый звук… И они услышали. Где-то впереди переговаривались мужские голоса. Они не таились особенно, словно были дома.

Неужели? Неужели это они? Сердце сбилось с ритма, а потом взяло бешеный разбег. Ладони вспотели, кулаки сжались, все чувства обострились до предела. Медленно, аккуратными шагами, вскинув винтовку к плечу и стараясь не хрустнуть ни одной веткой, Матвей двинулся вперед. Он словно скрадывал зверя. Да они и были зверями, дикими и опасными, подлежащими отстрелу… В этот момент он напрочь забыл свое решение сначала все разведать, а уж потом думать. Из головы словно ветром вымело все мысли о том, что он один и шансов у него немного. Он готов был стрелять. Вот сейчас… еще чуть-чуть… нужно только увидеть их, и тогда… Что тогда, додумать он не успел. Из кустов навстречу ему шагнул здоровенный мужик. Русые волосы вились тугим локоном, курчавая борода падала на широкую как дверь грудь, полотняная рубаха туго обтягивала бугрящиеся на руках мышцы. Мужик увидел Матвея и удивленно вскинул брови. А потом вдруг широко улыбнулся и бухнул с непритворным изумлением:

– Здорово ночевали. Это ты кто ж таков будешь такой суровый?

Матвей опешил. Он ждал всего, чего угодно, но только не этой простецкой добродушной улыбки. Винтовку он опускать не спешил, но ответил все же:

– Человек прохожий. А ты кто?

Здоровяк сурово сдвинул брови и сказал спокойно:

– Ты бердану-то опусти, не с татем говоришь.

– А мне почем знать? – голос Матвея звенел от напряжения, и мужик снова улыбнулся:

– Да ты не журись, не надо. Мы тут станом, две седьмицы уж.

– Кто это – мы?

Мужик хмыкнул и сказал, поворачиваясь спиной:

– А пойдем со мной, узнаешь.

И спокойно скрылся за кустами. Матвей в растерянности уставился ему вслед. А вдруг ловушка? Хотя не похож он на бандита, скорее на кузнеца их деревенского похож, Коваля. Не внешне, нет. Скорее своей спокойной уверенностью и могучей статью. А, чему быть…

И Матвей шагнул в кусты, не убирая винтовку из рук. Серко проскользнул мимо его ноги и устремился вперед. Если что – предупредит. Но ничего не произошло. Шагов через двадцать Матвей вышел на большую поляну, и сразу увидел давешнего здоровяка. Про себя он решил звать его Кузнец. Тот сидел у костра, помешивая большой деревянной ложкой какое-то варево в большом котле. В дальнем конце поляны был сооружен длинный навес. Рядом с ним шалаш наподобие того, что они с отцом соорудили на пасеке. Между шалашом и кострищем – длинный стол из грубых жердин да двумя скамьями по сторонам. Вот и все обустройство стана. Под навесом на пышной подстилке из лапника лежали два мужика. Они вяло переговаривались между собой. Увидев Матвея, уселись и уставились на него настороженно. Серко быстро обежал всю поляну по кругу, не приближаясь к людям, и вернулся к Матвею.

Кузнец, завидев его, снова улыбнулся в усы и сказал добродушно:

– Пришел? Ну проходи, раз так. Садись да рассказывай.

Матвей решительно шагнул к костру, уселся напротив Кузнеца, положив винтовку под рукой, скинул мешок к ногам:

– Что рассказывать? Давайте вы сначала.

Здоровяк хмыкнул недовольно:

– Так вроде ты к костру пришел, а с хозяев ответа просишь. Не по-людски как-то. Ну да ладно, вижу, что не просто так ты любопытничаешь.

Он поворошил сушняк в костре, снова помешал варево, огладил бороду:

– Беглые мы, ушли из деревни после того, как ее находники пожгли. Слыхал про такое?

Матвей дернулся, как от удара, лицо его одеревенело, и он с трудом вытолкнул из себя:

– Слыхал.

Помолчали. Матвей перевел дух и продолжил расспросы:

– А сколько вас?

– Да все здесь. Я – Иван, кузнецом был. А там – он указал под навес – Петро да Афонасий. Братья они, пасеку держали.

Матвей про себя подивился тому, как точно он определил Ивана, и сказал:

– А я Матвей. Нашу деревню тоже… пожгли.

Помимо воли из глаз его полились злые слезы. Кузнец посмотрел на него внимательно, потом молча налил из стоящего у костра котелка чаю и протянул Матвею:

– На-ка вот, выпей.

Матвей принял берестяную кружку и сделал пару небольших глотков. Справившись с собой, задал новый вопрос:

– А находники эти… с ними бабы были?

Иван кивнул каким-то своим мыслям и ответил:

– То я не знаю. Не было у нас времени баб выглядывать. Но обоз с ними шел, точно. А отчего спрашиваешь?

Матвей собрался с духом и выпалил на одном дыхании:

– Они мою деревню пожгли, всех убили, маму мою и девчат с собой увели. Я за ними иду.

Кузнец сокрушенно покачал головой, вздохнул тяжко:

– Вон оно что… Да, парень, страшное время настало…

К костру тем временем подошли давешние мужики. То, что они братья, было понятно сразу: они были как-то неуловимо похожи. Кто из них кто, Матвей пока не понял. Тот, что постарше, с небольшой плешкой в седых засаленных волосах, спросил сиплым голосом:

– А идешь за ними зачем?

Матвей удивленно вскинул глаза:

– Маму отбить с девчатами, зачем же еще?

Второй из братьев, с клочковатой бороденкой, протянул:

– Уууу, паря, мыслимое ли дело? Их ведь эвон сколько, а ты-то один! – он назидательно воздел костистый палец к небу, словно хотел усилить эффект сказанного.

Кузнец только дернул щекой досадливо, но ничего не сказал. Матвей же вскинулся:

– Так пойдем вместе? Поможете дело хорошее сделать. А?

Братья не нашлись что ответить, а Иван сказал:

– Ты не горячись, парень. Тебя как зовут?

– Матвей – буркнул Матвей и уставился в огонь. Разговаривать с этими людьми ему не хотелось. Они не то что помогать не хотят, они его еще и отговорить пытаются!

Иван меж тем заговорил, глядя на Матвея:

– А мы решили из тайги выходить. Тут недалеко деревенька есть, там у мужиков тетка живет. Вот думаем устроиться. Пойдем с нами?

Матвей вскинул на него глаза:

– Зачем?

– Тебе по пути, они ведь в Уймон идут. А от той деревеньки до Уймона тропа короткая есть. Одиночка пройдет, обоз – нет. А ты с винтовкой, с собакой… так всем лучше будет. У нас ведь оружия нет, едим что найдем. Сейчас вот сморчки с черемшой. А что завтра есть будем и не знаю.

Матвей задумался. В словах кузнеца ему чудился какой-то подвох, но какой? С другой стороны, если от той деревни тропа есть, он сможет опередить обоз и предупредить людей в Уймоне. И тогда они встретят негодяев оружием, и отобьют маму и девчат. Решено!

Матвей спросил:

– Когда идем?

Здоровяк просиял:

– Вот и славно! Может, подстрелим кого? Пузо к спине липнет.

Матвей молча поднялся, взял винтовку и пошел в тайгу. Мешок он оставил у костра. Был уверен, что кузнец сам не тронет и другим не даст.

…Афонасий сидя у костра щипал глухаря. По весеннему времени тот был тощим и жилистым, но мясо все же. Щипал он птицу неумело, ругался сквозь зубы и сплевывал прилипший к лицу пух. Матвей не выдержал, забрал у него птицу и в три движения содрал с нее кожу вместе с пером. Ободранную птицу протянул Ивану. Тот быстро порубил ее ножом на крупные куски и забросил их в котел. Туда же полетели сморчки, а Матвей добавил жменю пшена. Скоро над поляной разнесся дивный аромат, и все жадно принюхивались и сглатывали слюну. Ужин прошел в молчании. Матвей устал и его клонило в сон. Ему выделили место в шалаше, а Иван перебрался под навес. Между ними затеплили нодью. Ночью холодно, и без костра к утру можно совсем замерзнуть.

Матвей забрался в шалаш, Серко улегся с ним, прижавшись к спине. Уснул Матвей мгновенно. И так же мгновенно проснулся, когда Серко утробно зарычал. Открыв глаза, он увидел в неверном свете костра мелькнувшую тень. Сел, схватил винтовку и сунулся наружу. И увидел сидящего у костра Петро, того самого, с плешиной. Тот делал вид, что так и сидит, но по напряженной спине Матвей видел – не сидел он только что. Зачем он пытался пробраться в шалаш? Наверняка за винтовкой. Ну-ну… Потрепав Серко по загривку, Матвей лег спать.

Утром Матвей сделал вид, что ничего ночью не заметил, а Петро старался в его сторону не смотреть. Да он же боится! Матвей усмехнулся, допил остатки чая и поднялся:

– Ну что, когда выступаем?

Иван бодро ответил:

– Так сейчас и выступаем. Нам собирать особо нечего.

Матвей шел первым, Иван следом, братья плелись в хвосте, все больше отставая. Матвей оглядывался на них, но ничего не говорил. Захотят – догонят. Но Иван окликнул его где-то через час после выхода:

– Матвей! Отдохнуть бы. Куда ты гонишь?

Матвей повернулся к нему:

– Только же вышли, и уже отдыхать?

Иван пожал плечами:

– Да я-то чего, я сутки идти могу, но эти… – он снова пожал плечами.

Матвей кивнул согласно. Иван и впрямь мог идти долго, здоровья в нем было хоть отбавляй.

– А до деревни далеко?

Иван замялся:

– Да не так чтобы. Как ты идешь, можно за три дня дойти. А как мы…

Матвей сплюнул в сердцах – таежники… Но делать нечего, скорость отряда всегда по самым медленным измеряется. Сказал:

– Куда я гоню, то тебе ведомо. И почему гоню – тоже. Так слишком долго! Скажи, где деревня эта? Я вам подстрелю кого-нибудь, а сам вперед пойду. Некогда мне, понимаешь?

Иван покачал головой:

– Нет, давай все же вместе. Просто чуть медленнее, зато весь день. Так они смогут, я же дошел с ними.

– Хорошо. Тогда сейчас немного посидим, и в путь.

Братья дошли до них с Иваном и устало опустились на землю, подставляя грудь в распахнутых воротах легкому ветерку.

Путь до кордона занял у них четыре дня. К концу пути братья уже перестали жаловаться, и только кряхтели, собираясь утром в новый переход. Тайга вокруг неуловимо изменилась: стало больше елок и совсем исчезли кедры, вместо них появилась лиственница. А еще они неумолимо забирались все выше. Это чувствовалось по дневной прохладе, по ночам и вовсе примораживало. Деревня приютилась в небольшой долине, скорее даже распадке, притулившись к крутому боку поросшей тайгой невысокой горы. Там и сям виднелись коровы, а в отдалении паслись бараны. Но главное – через деревню проходила наезженная дорога, и убегала она из распадка куда-то вдаль. Домов здесь было не один десяток, а все три, и в центре, у самой дороги, расположился большой постоялый двор. Рядом с деревней бежала небольшая речушка, чуть в стороне, под другой горой, раскинулась пасека. В дальнем конце, у воды стояла кузница – оттуда разносился мерный звон. На отшибе стоял небольшой домишка, ничем не выделявшийся из всех остальных, добротно сопряженный из золотистых кедровых бревен, с широким крыльцом и покрытым шелковистой травой подворьем. Но на крыше его, в самой середине, уютно устроилась деревянная церковная маковка с крестом.

Матвей удивился сначала – деревенька совсем небольшая, а церковь есть. Но потом подумал, что так и должно быть. На торном пути людям тоже хочется к Богу прислониться и совета спросить да помощи в делах. Самое место здесь для церквушки.

Он устало опустился на землю, оглядывая сверху и кордон, и окружающие его горы. Дошли. Не раз за дорогу он порывался бросить своих нечаянных спутников и уйти вперед. Они, словно гири на ногах, держали его и не давали бежать. Но останавливало его что-то. Люди все же, не случайно в тайге встретились.

Иван неслышно подошел со спины, опустил широкую ладонь на плечо Матвея, отчего тот даже присел немного, сказал задумчиво:

– Вот вроде бы и дошли, а ощущение такое, будто в самом начале пути, а, Матвей?

Матвей глянул на него искоса и молча шагнул вперед, к деревне…

Глава 10

В деревню вошли засветло. Встречные с любопытством поглядывали на странную компанию, но ни о чем не спрашивали: прохожая все же деревня, к пришлым здесь давно привыкли. На постоялый двор не пошли. У Матвея не было денег, братья надеялись первое время у тетки пожить, осмотреться, ну а Иван уже присмотрел кузню и собирался к местному кузнецу в помощники устроиться. Тот и кров, и стол даст, и работой обеспечит. Матвей же решил осмотреться пока, а на ночлег устроиться на берегу, под развесистой пихтой.

Остановились у колодца, переглянулись. Первым молчание нарушил Иван:

– Ну что, соколики, расходимся пока? А то пойдем со мной, Матвей? Найдется поди место у кузнеца. Все не под небом спать, чай не зверь лесной?

Братья суетливо засобирались:

– Мы это… пойдем, ага. А то пока отыщем тетку-то, пока то да се… Пойдем, мы, ага… Ночь скоро.

Матвею пойти с собой они не предложили, и как будто бы даже с облегчением выдохнули, когда он молча кивнул им, словно отпуская. Глядя им вслед, Иван презрительно сплюнул в пыль, и сказал, обращаясь к Матвею:

– Ну так как, Матвей? Не надумал?

Матвей покачал головой:

– Нет, Иван, я уж лучше на бережку. Не люблю никому должным быть, а отплатить за постой мне нечем. Да и не привыкать мне.

– Ну как знаешь. Но если передумаешь – приходи.

Он хлопнул Матвея по плечу и пошел в сторону кузни. Матвей потрепал Серко по загривку, затем опустил в колодец стоявшее тут же ведро, поднял его скрипучим воротом… От студеной воды ломило зубы, но Матвей пил с наслаждением. Напившись, задумался – куда дальше? Сначала узнать бы ему, где та тропа короткая до Уймона. У кого спрашивать? Кинул взгляд вдоль улицы. Вдали виднелись нескладные фигуры спешно удаляющихся братьев, у забора стояли и судачили две тетки, время от времени поглядывая в его сторону, а больше никого и не было.

Пожав плечами, Матвей зашагал в сторону церквушки. Из-под ближайшего забора с бешеным лаем выкатился кудлатый пес, но, наткнувшись на вздыбившего загривок Серко, сбился с хода, а затем и вовсе метнулся обратно под забор, в безопасность. Матвей хмыкнул про себя и, не сбавляя шаг, пошел дальше. На каждую собаку внимание обращать…

…Поднялся по плотно пригнанным ступеням, перекрестился и шагнул внутрь, склонив голову перед низкой притолокой. Серко остался сторожить мешок да винтовку, которые Матвей оставил рядом с крыльцом. Не дело в дом Божий с оружием входить. Внутри было тихо, сонные пылинки медленно кружились в падающих из высоких окон солнечных лучах. Небольшой иконостас напротив входа, горящие у икон свечки и запах ладана. Все такое до боли родное… В такую же церквушку ездили они с отцом и мамой в соседнюю деревню. Воспоминания нахлынули на него с такой силой, что он скрипнул зубами, сдерживая рвущийся из груди стон. Из-за спины послышались тихие шаги. Матвей обернулся. Перед ним стоял батюшка в черном облачении. Невысокий, русоволосый, с ясными-ясными синими глазами и темно-рыжей бородой, совсем молодой, он смотрел на Матвея с участием.

– Благословите, батюшка – Матвей склонил голову и протянул вперед сложенные лодочкой ладони. Батюшка перекрестил его и положил руку Матвею на голову.

– Пойдем со мной – голос у батюшки оказался неожиданно глубоким – вижу, гложет тебя что-то.

Сказал так и пошел к стоящей у стены лавке. Сел сам, показал Матвею на место рядом с собой. Матвей подошел, но на лавку садиться не стал. Неожиданно даже для себя он опустился перед батюшкой на колени и заговорил. Говорил долго, взахлеб, стремясь рассказать все, всю боль выплеснуть, освободиться от жгущего душу огня. О том, как они с отцом в тайгу ходили, как на покосе жили, как первого хариуса поймал… Он говорил и говорил, сначала сбивчиво, потом все спокойнее. О том, как обнаружил мертвый стан, Матвей рассказывал ледяным голосом, и только при упоминании отца голос его предательски дрогнул. Страшные подробности того дня вновь вставали перед глазами, застили взор мутной пеленой слез, холодили спину. Закончил Матвей свой рассказ просто:

– Я не знаю, что мне делать.

Обессилено умолкнув, он склонил голову. Батюшка молча поднялся и скрылся за иконостасом. Вышел он оттуда с кружкой воды, протянул ее Матвею:

– Как зовут тебя? – голос его был полон сочувствия, теплая волна благодарности накрыла Матвея.

– Матвей.

– Матфей, значит – улыбнулся батюшка – а меня отцом Андрием зови. Да ты пей, пей – он улыбнулся вновь и задумался надолго.

Матвей осушил кружку в несколько глотков, после долгого рассказа в горле пересохло.

Заговорил батюшка неожиданно:

– Уж больно страшно то, что ты рассказал, Матфей. Одно могу сказать сразу – помолиться нам нужно за здравие матушки твоей и девочек, да и за упокой тех, кого не пощадили бандиты. А тебе нужно покаяться и причастие принять. Есть ли тебе где голову преклонить?

Матвей отрицательно покачал головой, но сказал:

– Я на бережку место хорошее присмотрел, затеплю костерок и переночую, не впервой.

Отец Андрий улыбнулся вновь:

– Зачем же на берегу, если есть место под крышей? Ты меня сильно не потеснишь, а все теплее будет. Заодно и поговорим с тобой о жизни твоей дальнейшей.

Матвей пожал плечами – ему было все равно. Выплеснув на отца Андрия свою боль, он чувствовал полное опустошение. Выйдя на крыльцо, подхватил свои небогатые пожитки и пошел вокруг церквушки: вход в жилую часть был с другой стороны. Обошел и невольно залюбовался открывшейся картиной. Задняя часть церкви выходила на небольшую полянку, на которой росли яблони и черемуха. Черемуха уже расцвела и наполняла воздух тонким ароматом. Под черемухой стоял небольшой аккуратный стол и пара лавок, а чуть дальше бежала речушка, на другом берегу которой тянулись к небу крутобокие горы. После церкви других домов в этой стороне уже не было, и с поляны открывался очень красивый вид на уходящие вдаль горы, реку, тянущуюся вдоль нее дорогу и обширное пастбище. По вечернему времени коров и баранов уже разогнали по хлевам да овчарням, и ничто не нарушало тишины. Тонкий туман кисеей висел над водой, закатное солнце расцвечивало его в пурпур и золото. Красиво.

Матвей бросил мешок на лавку, винтовку прислонил к столу и уселся, глядя на реку. В голове была полная тишина. Ледяной комок в груди словно бы стал меньше, не так больно было.

Сколько он так просидел, Матвей не знал. Небо потемнело, на восходе зажглись первые звезды, стало зябко, от воды потянуло холодной сыростью. Отец Андрий появился незаметно. Сошел с крыльца, подошел к Матвею:

– Пойдем в дом, холодно уже.

Матвей поднялся и пошел вслед за батюшкой. Серко остался лежать у стола, положив голову на вытянутые лапы и прищурив глаза.

В доме было тепло, в центре комнаты большая беленая печь, у окна стол, на котором пыхтел самовар. Ух ты! Матвей уже и забыл, каков он на вкус, чай из самовара. Тут же стояло блюдце с сушками, глубокая миска с медом, чугунок с парящей картошкой, миска с солеными огурцами и еще одна с грибами. Матвей невольно сглотнул слюну – с утра маковой росинки во рту не было, и он только сейчас понял, насколько голоден. Отец Андрий, заметив это, улыбнулся и пригласил Матвея к столу:

– Давай повечеряем чем Бог послал.

Уселся за стол, прикрыл глаза и принялся читать молитву. Матвей не знал, какую молитву нужно читать, поэтому прочел про себя «Отче наш». Ужинали в молчании. Отец Андрий ел неспешно, с доброй усмешкой поглядывая на жадно жующего Матвея. После ужина Матвей помог батюшке убрать со стола, сходил к речке и помыл посуду. Когда вернулся, батюшка затеплил несколько лучин в поставцах и разливал чай.

– Что мыслишь дальше, Матфей? – батюшка испытующе смотрел ему в глаза. В полумраке глаза его потемнели, притягивая к себе взгляд Матвея.

Матвей задумался. Он вроде бы все для себя решил, кроме самого главного – как освобождать маму будет? Сомнения снова захлестнули его с головой, и он принялся излагать батюшке свой план:

– Сначала их догнать надо. Я сюда пришел потому, что отсюда в Уймон дорога короткая ведет. Думал опередить обоз, предупредить людей в Уймоне, встретить их там и…

Батюшка покачал головой:

– А ведомо ли тебе, что в Уймоне старообрядцы живут? Они к чужакам с большой опаской относятся и вряд ли станут помогать тебе.

Матвей опешил:

– И что делать тогда? Я ведь один! А их много. Всех ведь не перебью.

– Твое сердце озлоблено, ты не ведаешь, что говоришь. Не нужно никому мстить, Матфей. Господь за этим проследит.

Матвей вскинулся:

– Но ведь не проследил же, когда они убивали. Они ведь всех, всех убили! И баб, и детишек, и даже деда Власа! А он совсем безобидный был.

Отец Андрий сурово сдвинул брови:

– А ты полагаешь, что господь в этом виноват? Разве не люди свершили это зло? Разве не они предались лукавому? Впрочем, – он чуть сбавил тон – это извечный вопрос.

Помолчали, отпивая терпкий вкусный чай. Матвей заговорил первым:

– Отец Андрий, но как же мне быть тогда? Ну выслежу я их, а дальше? Я ведь один…

Батюшка улыбнулся тепло и ответил:

– Ты не один, Матфей. Господь с тобой. А если Господь с тобой, то кто может быть против?

Матвей промолчал. А ведь и правда^ если Бог со мной, то кто может быть против? У кого достанет силы и глупости?

Отец Андрей с громким хрустом откусил сушку и запил ее чаем, разжевал тщательно и сказал:

– Ты не волен в человеческой жизни. Только Господь может решать, кому жить, а кому умереть. Не бери грех на душу. Молись, Матфей, и Господь поможет, вот увидишь. А теперь пора спать. Утро вечера мудренее…

Устроившись на лавке, Матвей все никак не мог уснуть, несмотря на усталость. Слова батюшки не шли у него из головы. Когда-то точно то же самое сказал ему отец: «Не волен ты в человеческой жизни! Только Господь решает, кому жить, а кому умереть». Он не был уверен, что сможет выстрелить в человека. Нет, если тот будет угрожать маме или девчатам, то тогда… А батюшка говорит, что не надо вообще ни в кого стрелять. А как тогда освободить маму? Просто поверь. Легко сказать… С этими мыслями Матвей провалился в сон.

– Матфей, вставай! – отец Андрий нещадно тряс его за плечо. Матвей с трудом разлепил глаза, сел на лавке, осоловело крутя головой по сторонам. В доме царила кромешная тьма, откуда-то с улицы разносились истошные крики.

– Что? Что случилось? – он уже вскочил и натягивал портки.

– Пожар – кратко ответил батюшка и опрометью бросился вон из дома. Матвей рванулся следом, на ходу натягивая телогрейку. Через три дома от церкви полыхал дом. Пламя гудело и ревело, свиваясь в тугие смерчи и выбрасывая в черное небо снопы щелкающих искр. Рядом метались люди, плескали воду из ведер. Две женщины держали третью, которая и голосила на всю улицу, пытаясь вырваться:

– Сыночки! Сыночки там! Ой, сгоряяяят!

Матвей подскочил к одному из мужиков с ведром воды, узнал в нем плешивого Петро.

– Лей на меня! – гаркнул он ему в лицо. Тот опешил, но послушно опрокинул ведро на голову Матвея.

– Еще!

Кто-то окатил его со спины. Матвей натянул мокрую телогрейку на голову, выставил перед глазами локоть и рванулся внутрь горящего дома. Из-за рева пламени внутри не было слышно ничего, черный дым разъедал легкие и выбивал из глаз слезы, страшный жар моментально высушил губы, лицо стянуло жуткой гримасой боли. Матвей метался по комнате, пытаясь разглядеть детей. Они нашлись под лавкой. Сидели молча и таращили испуганные глазенки на пламя и страшного дядьку. Дыхания не хватало, от жара трещали волосы на голове. Матвей скинул с себя телогрейку, завернул в нее обоих мальцов и рванулся на улицу. За спиной надсадно ухнул просевший потолок, вышибая в спину Матвея волну жара и углей. Он ногой выбилб дверь и кубарем выкатился на улицу, прижимая детей к груди. Его подхватили под руки, потащили от горящего дома:

– Отпусти, слышишь? Отпусти мальцов – кто-то говорил ему прямо в ухо, но он не сразу понял, чего от него хотят. Кое-как разжал руки, отпуская ревущих во весь голос мальчишек. Их мать подхватила их, прижала, потом бросилась целовать Матвея, но ее отстранили:

– Совсем он худой, не видишь что ли?…

Темнота.

…Сначала он услышал тихий разговор. Говорили две женщины, голоса их Матвею были незнакомы:

– Бедный, как обгорел. Вся спина.

– Да, рубаху с него срезать пришлось – вторила ее собеседница – уж третий день горячка. Да и мудрено ли, после такого-то?

Матвей осознал, что лежит на животе, накрытый легкой простынкой. Все тело затекло, во рту жутко пересохло и очень хотелось пить. Он шевельнулся и зашипел от неожиданной боли – по спине будто резанули ножом. Одна из женщин подхватилась, запричитала:

– Ты мой родненький, не шевелись, не надо тебе шевелиться пока. Пить хочешь?

Матвей попытался ответить, но из горла вырвался только сухой сип, еле слышный даже ему. Тогда он попытался кивнуть, что вызвало новый приступ боли. Болела вся спина сразу. Женщина поняла его, присела перед ним с большой кружкой воды и торчащей из нее трубкой. Матвей не стал думать, что это за трубка такая – просто приник к ней и принялся жадно пить. Пил долго, пока хватало дыхания, осушил почти всю кружку. Отдышался и снова припал к воде.

– Ишь как пьет, бедненький, знамо дело, такой жар перенести. Ничего, ты пей, пей…

Ее прервал знакомый голос отца Андрия:

– Много воды сразу не надо давать. Лучше через время бульону крепкого или хлеба в молоке моченого с медом.

Женщина поднялась, затараторила:

– Бульону это мы быстро, это мы мигом. Ты потерпи, Матвеюшка, мы мигом – и вышла из горницы.

Отец Андрий присел рядом с Матвеем, заговорил:

– Спасибо тебе, Матфей. Спас ты деток малых, за то тебе все в деревне благодарны. Но себя не уберег. Обгорел ты. Спина вся погорела. Но ничего, жить будешь. Тебе сейчас силы нужны, так что старайся покушать. Спину мы твою залечим. Сначала нам показалось, что до костей ты погорел, но Господь уберег. Только кожу тебе ошпарило, когда за спиной твоей крыша внутрь дома ухнула – батюшка покачал головой.

Матвей слушал его и не верил, что это все про него говорит батюшка. Он вроде бы вполне нормально себя чувствовал. Спина вот только болит да во рту сухость страшная. Отец Андрий меж тем продолжал:

– Молимся мы за тебя, Матфей, денно и нощно, да спину мажем жиром гусиным с живицей кедровой пополам. Скоро встанешь. А пока отдыхай.

…В следующий раз Матвей очнулся глубокой ночью. Сидевшая возле его изголовья молодая девушка спала, прислонившись к стене.

– Пить – сипло, но довольно громко произнес Матвей. Девушка встрепенулась, глянула на него спросонья непонимающе, потом ахнула, вскочила и через мгновенье вернулась с кружкой горячего бульона. Матвей досадливо дернул головой:

– Воды сначала.

Девушка смущенно покраснела, кивнула и перед носом Матвея появилась кружка с водой. Он попытался сделать глоток, шевельнулся неловко, зашипел рассерженным котом. Девушка хлопнула себя по лбу и протянула ему ту самую трубочку:

– Это горлышко утиное сухое – пояснила она, заметив в глазах Матвея немой вопрос.

Он не стал отвечать – молча осушил кружку. Откинулся устало на подушку. Это небольшое усилие выгнало испарину на лбу. Матвей чувствовал себя совсем разбитым, и вспоминая слова батюшки, грустно усмехнулся. Не верилось ему, что скоро он встанет. Желудок, получив вместо еды порцию воды, требовательно заурчал, да так громко, что девушка прыснула. Но потом вновь стала нарочито серьезной и спросила:

– Есть будешь?

– Буду – Матвей говорил с трудом.

Она улыбнулась и скрылась из поля зрения. Вернулась через пару минут, держа в руках ту самую кружку с бульоном, краюху хлеба и чашку с разварным мясом. Бульон был крепким, насыщенным и очень горячим, и пить его через утиное горлышко было сущим мучением. Но Матвей терпел – очень уж есть хотелось. Девушка меж тем ловко разрывала мясо на небольшие кусочки и скармливала их Матвею, перемежая с такими же небольшими кусочками хлеба. Наевшись, Матвей провалился в сон, не успев даже сказать спасибо, но успев подумать, что где-то он эту девушку уже видел…

…Яркое солнце било в глаза. Матвей сидел на крылечке и, щурясь, смотрел на речку и горы за ней. Серко лежал у его ног, положив голову ему на колени и счастливо скалясь. Спина нещадно чесалась, и Матвей иногда осторожно чесал ее о стену. Он сегодня впервые после той памятной ночи встал на ноги. Пройти удалось ровно до двери, а дальше накатила такая слабость, что он едва не упал. Но он все равно был счастлив. Он встал! Завтра он пройдет больше. А послезавтра еще больше. Его съедала мысль о том, что пока он тут отлеживается, мама… Он встал. Ноги дрожали, слабость накатила с новой силой. Ну нет! Он сделал шаг, потом еще, еще… Дойдя до столика под черемухой, сел на лавку. Дыхание сбилось, ноги трясутся… ну ничего, это не страшно.

Посидел немного, поднялся и пошел к углу дома. Там снова сел. Так за несколько присестов обошел церквушку, взошел на крыльцо, перекрестился и зашел внутрь. Отец Андрий встретил его обеспокоенным взглядом, но улыбнулся приветливо. Матвей перекрестился, прошел к стене и уселся на лавку. Тяжело. Посидев немного, он поднялся и пошел к выходу, нужно было полежать. Благо, теперь он и на спине мог лежать. Каждое новое движение уже не отдавалось болью, только спина сильно чесалась. Так всегда бывает, когда заживают раны.

…В доме хозяйничала та самая девушка, что кормила его бульоном. Он вошел в дом:

– По здорову тебе, красавица.

Она обернулась, лукаво глянула на него из-под пушистых черных ресниц озорными синими глазами:

– И тебе по здорову, Матвей.

Он прошел к лавке, сел, наблюдая, как ловко она орудует ухватом, вынимая из печи чугунок:

– Спасибо тебе за уход и ласку.

Она выставила чугунок на стол, отставила ухват, затеребила в руках передник, заговорила внезапно сбившимся голосом:

– Да ты… да я… за сыночков моих…

Она вдруг упала перед ним на колени и принялась целовать ему руки:

– Матвей, спасибо тебе! Ты ведь сыночков моих спас, себя не пожалел, да я по гроб тебе… все что хочешь… Матвей…

Он оторопело вырвал свои руки из ее ладоней, подхватил ее, поставил на ноги:

– Ну чего ты, дуреха? А?

Он прижал ее к себе и гладил по густым черным волосам, а она заплакала, сотрясаясь всем телом.

… -Ушел мой Прохор в тайгу, да так и не вернулся. И осталась я вдовая с сыночками. Спасибо брату, помогает. А теперь, когда дом сгорел, и вовсе приживалкой живу у матери Прохора. Пока еще новый поставим…

Матвей слушал историю Агафьи и думал о том, как много всякой несправедливости и обиды в мире. Разве справедливо, что молодая красивая девка осталась сначала без мужа, а теперь еще и без дома? Но отец говорил: «Если видишь несправедливость – исправь. Для того и есть люди, чтобы друг другу помогать». Он спросил:

– А кто дом ставить будет?

– Как кто? Всем миром и будем ставить.

– А кто брат у тебя?

Ответить Агафья не успела – за спиной скрипнула дверь, и густой бас произнес весело:

– Я брат!

Матвей обернулся и увидел стоящего в дверях здоровенного парня чуть старше его самого. Да такого, что дверь за ним видно не было.

Парень меж тем продолжил:

– Я Иван, кузнец здешний – он шагнул к столу, уселся напротив Матвея, разглядывая его с каким-то бесшабашным весельем:

– Как же ты так решился, Матвей? Я пока от кузни добежал, тебя уже на руках несут, Агашка с племяшами слезами уливается…

Матвей пожал плечами:

– Думать некогда было.

Иван рассмеялся гулко, хотел было хлопнуть Матвея по плечу, но вовремя передумал:

– Спасибо тебе, Матвей.

– Сделал что должно, хватит благодарить.

– Э нет, брат. Никто не сделал, а ты сделал. Не убоялся и себя не жалел. Не отказывайся от благодарности, мы ведь от чистого сердца. Теперь в этой деревне тебе в любом доме рады. Заходи и живи.

Матвей кивнул – хорошо, мол. Была бы охота об этом говорить. Иван меж тем продолжил:

– А и за помощника тебе спасибо. Добрый кузнец. Теперь два Ивана-кузнеца, в два раза больше работы можем делать. Ты ведь его привел?

Матвей опешил:

– Как же я? Он меня привел, я сюда и не собирался вовсе. У меня дело есть…

Иван кивнул, посерьезнев:

– Знаю про твое дело. Мы с Иваном тебе поможем чем сможем. А можем мы много! – он сжал пудовый кулачище и рассмеялся…

…Каждое утро Матвей выходил из дома и шел на реку, умываться. Агафья все порывалась ему помочь, но он лишь отмахивался. Тогда она принялась его уговаривать:

– Ну зачем до реки ходишь, трудишь себя? Нешто я тебе на дворе не полью?

Матвей молча шел к реке, сцепив зубы. Отец Андрий, наблюдая за суетой Агафьи, сказал ей:

– Ты ему не мешай, он в силу только входить начал. Ему сейчас любой труд на пользу, даже самый малый.

И Агафья отступилась, лишь наблюдала с крыльца, готовая броситься на помощь в любой момент. Но Матвей, преодолевая слабость, ходил и ходил, и каждый следующий переход давался ему все легче и легче. На третий день он вышел из дома и пошел вдоль улицы к месту, где стоял еще недавно дом Агафьи. Серко неспешно трусил рядом с ним, не отходя ни на шаг – вдруг кто обидеть надумает. У пожарища Матвей остановился и долго смотрел на гору углей, обгоревшие бревна и сиротливо торчащую из пожарища печную трубу. И вспомнилась ему его деревня и сгоревшие дома на окраине, вспомнился стан… Матвей скрипнул зубами и зашагал дальше – тело требовало движения. Из-под забора выкатился давешний пес, но лаять не стал, сел чинно и принялся наблюдать за Матвеем и Серко. Серко лишь глянул искоса и пошел дальше.

Редкие встречные женщины улыбались приветливо и зазывали в гости, поснедать и отдохнуть. Но Матвей молча качал головой и шел дальше. Куда? Зачем? Не было у него никакой особенной цели, просто шел. За ним увязалась стайка мальчишек, они шагали рядом с важным видом, с опаской косясь на страшного зубастого пса. Потом один, самый бойкий, спросил:

– Дядь, а дядь, а гореть страшно было?

Остальные зашикали на него, но Матвей улыбнулся и ответил:

– А как же, конечно страшно.

Малец не унимался:

– А что страшнее – гореть или тонуть?

Матвей даже остановился от такого вопроса. Пацаны с затаенным восторженным ужасом глядели на него, ожидая ответа. Матвей хмыкнул:

– И то, и то страшно по-своему.

Малец, не убоявшись даже Серко, шагнул ближе, заглядывая Матвею в глаза:

– А ты еще и тонуууул?

В голосе его слышались восхищение и страх. Серко подошел к нему, обнюхал осторожно и отступил на шаг.

Матвей кивнул:

– Тонул, было дело.

– А у нас тоже один утонул, пьяный был совсем.

Матвей недоверчиво глянул на мальчишку:

– Где ж тут у вас тонуть? Речка едва по колено.

Малец подбоченился и выдал:

– Мамка говорит, в стакане утонул!

И рассмеялся, довольный тем, как ловко взрослого дядьку надул. Матвей усмехнулся и зашагал дальше, в ту сторону, откуда слышались мерные звонкие удары. Иваны работали. Для удобства Матвей прозвал их для себя Старшим и Младшим. Старшим был брат Агафьи. Младший бил по заготовке небольшим молотком, обозначая место основного удара. И следом в это место увесистым молотом бил Старший. Могучие мышцы перекатывались на мощных руках, бугрились на широких спинах – ох и сильны кузнецы! Матвей присел на лавку, ноги ощутимо дрожали. Иван-младший работал лицом ко входу и первым заметил его, кивнул. Иван-старший опустил молот, повернулся к Матвею, улыбнулся широко:

– Встал-таки, братец? Это ты молодец.

Подошел, нависая горой, хлопнул Матвея по плечу широченной ладонью:

– Ну, как ты?

Матвей сморщился невольно – ощутимый хлопок по плечу отозвался в заживающей спине:

– Хожу и ладно.

Подошел второй Иван, присел рядом на лавку:

– Э нет, брат. Для твоего дела силы много надо. Когда идти думаешь?

– Завтра.

– Это как же завтра? Ты до кузни дошел и встать не можешь. А в тайге как будешь? Нет, тебе бы еще седмицу в людях побыть. Вот что – Иван-старший присел с другой стороны – перебирайся ко мне. Места много, баня хорошая. Жинка моя, Авдотья, быстро тебя молоком выпоит да хлебом выкормит. Она в этом деле мастерица. Станешь мне в кузне помогать, в силу и войдешь.

Матвей не успел ничего ответить, как заговорил Иван-младший:

– Соглашайся, Матвей. Тебе только в пользу, да и Ивана не обижай -он весело подмигнул кузнецу.

Матвей помолчал чуть, обдумывая, потом кивнул согласно:

– Добро, сейчас только за пожитками схожу…

Иван-старший просиял:

– Да не надо, сейчас моего старшего отправим, он все принесет…

Матвей отрицательно покачала головой:

– Нет, я сам. С отцом Андрием поговорю, да и винтовка там. Не дело мальцу с винтовкой по деревне ходить.

– И то верно. Ну как знаешь. К ужину ждем тебя.

Кузнецы вернулись к работе. Понаблюдав недолго за их слаженной работой, Матвей поднялся и зашагал к церкви.

У Ивана он прожил седмицу. Каждое утро начинал с пробежки до реки и обратно, потом плотно завтракал (жена Ивана оказалась на диво хлебосольной хозяйкой, и потчевала Матвея словно на убой) и шел в кузницу. Иван-старший поставил его на мехи, раздувать жар в горне, где калились заготовки для подков и серпов. Поначалу Матвей подумал, что особенного труда эта работа ему не доставит, но уже к обеду понял, как сильно он ошибался. После обеда Матвей помогал Ивану-старшему по хозяйству. Работа была насквозь привычная, и взялся за нее Матвей с большим удовольствием…

Так и пролетела седмица.

…Матвей собрался в дорогу. Спина зажила, дорогу на тропку в Уймон ему показали. Отец Андрий выспросил у него все про стан, про тех, кто там похоронен и благословил Матвея на поиск мамы и девчат. Сам же собрался идти на бывший стан, нужно было отпевать целую деревню. Два Ивана порывались идти с ним, но Матвей отказался: с ними он будет идти медленней, да и оставлять деревню без кузнецов не дело.

Агафья грустнела на глазах по мере приближения дня выхода. И вот как-то вечером она пришла в дом батюшки, вызвала Матвея на улицу. Долго мялась, потом заговорила:

– А тебе обязательно нужно идти?

Матвей хотел было ответить, но она перебила:

– Знаю, надо. Мама у тебя… а потом? Потом ты куда? Может, вернешься? – в голосе ее звучала такая надежда, что Матвей не нашелся что ответить.

Агафья продолжила, опустив глаза:

– Люб ты мне, Матвей. Знаю я, вдовая да с детьми, зачем я тебе?… – из глаз ее в пыль закапали слезы. Матвей взял ее лицо в ладони, вытер пальцами слезы:

– Ну что ты, Агафья? Ты очень хорошая! Но мне правда нужно идти, понимаешь? А куда потом? Да я не знаю, как там все выйдет, куда уж обещать что-то?

Она горько плакала, уткнувшись носом ему в плечо, а он не знал, что еще сказать.

Утром он поклонился отцу Андрию, поклонился дому, перекрестился и ушел. Как будет выручать маму, он все еще не знал…

Глава 11

…Путь его лежал через горную тайгу. Иван-старший подробно рассказал ему весь путь до Уймона, куда он ходил еще с отцом по кузнечным делам. Дорога предстояла трудная, о чем Иван его предупредил особо:

– Дорога, Матвей, многотрудная. С горы на гору идти нужно, в некоторых местах и на белки забираться придется. Можно обойти, но тогда уж проще по проезжей дороге. Времени столько же, а труда меньше. Так что, если хочешь обогнать этих, нужно потрудиться. Но оно ведь всегда так? – он хлопнул Матвея по спине. Матвей тогда только плечами пожал. Когда это в тайге легко было?

…Взобравшись на первую гору, Матвей уселся на взлобке отдохнуть. Подъем дался ему нелегко, и сейчас он с благодарностью вспоминал Ивана и работу в кузнице. Без этой работы он вряд ли сейчас взошел бы на гору, упал бы на середине подъема.

Он сидел под могучей пихтой, на узловатом корневище, и смотрел вдаль, в ту сторону, где была его деревня, где тек Чарыш, где была могила отца. Вернется ли? Кто знает.

Поднялся, вновь закинул на плечо туго набитый припасом заплечный мешок, взял в руку берданку и зашагал упруго по пружинящему под ногами ковру из рыжей хвои. Запах в тайге стоял чудный, на каждой полянке тянулись к солнцу цветы, теплый по-летнему день радовал птичьими трелями, но Матвей не обращал внимания ни на что вокруг. Каждый день пребывания в доме сначала отца Андрия, а затем и Ивана его не отпускала мысль о том, что он неумолимо опаздывает. И сейчас, оказавшись наконец в тайге, он вновь рвался вперед. Шел до самого вечера, останавливаясь изредка для краткого отдыха. Уже перед самым закатом наткнулся на верховое болото, и потратил немало времени на его преодоление. Чьи-то заботливые руки накидали слеги в самых трудных местах, так что работать топором почти не пришлось. На сухое Матвей выбрался уже в темноте. Выбрал местечко рядом с текущим откуда-то с вершины ручейком, быстро развел костер. Ужинал тем, что ему в дорогу собрала Авдотья.

…Провожать его вышла вся деревня. Он шел по улице, а люди выходили из домов и желали ему удачи. Вышел и отец Андрий.

– Уходишь, Матфей?

– Ухожу. Благословите, отец Андрий.

– Иди с Богом, Матфей. У тебя все получится. Помни: Бог с тобой, ты не один. Он поможет. А я помолюсь за тебя.

Матвей перекрестился, поклонился в пояс и зашагал через реку и дальше, в горы. Отец Андрий перекрестил его вслед…

Ночь выдалась беспокойной. Серко глухо рычал, иногда вскакивал, и тогда Матвей подбрасывал сушняка в костер, разгоняя ночную тьму. Видимо, какой-то хищник бродил вокруг, не решаясь приблизиться к живому огню. Смутное беспокойство не давало глубоко уснуть, и выспаться не удалось. Но молодой организм быстро восстанавливает силы, так что утро Матвей встретил бодрым и полным сил, несмотря на сильное желание спать.

Сегодня он решил идти быстрее, в душе крепла уверенность, что ему нужно спешить. Поэтому наскоро позавтракав, Матвей устремился вперед. Он летел, не чуя под собой ног, как тогда, в тот день. На отдых остановился только один раз, когда солнце стояло в зените и тайга сонно дремала в полуденной жаре. Напившись из родника, посидел немного, давая отдых натруженным ногам. Серко тоже устроился в тени, вывалив розовый язык и с интересом следя за кружащейся вокруг цветка пчелой. Съели на двоих краюху хлеба да пару яиц, запив родниковой водой, времени на чай Матвей себе не отмерил.

И снова переход, погоня за ускользающим временем. Матвей усердно карабкался в гору, стремясь как можно скорей увидеть следующую, скатывался в распадки и вновь упорно лез вверх.

Свежую могилку он нашел случайно. Прошел бы мимо, если бы не увидел краем глаза какое-то яркое пятно, увидеть которое в тайге совсем не ждешь. Он почти проскочил мимо, но какая-то неправильность в окружающем заставила его остановиться. Сделав несколько шагов назад, он увидел небольшой холмик, наскоро сделанный из двух прутьев крест, скрепленный цветастым платком. Шагнув ближе, Матвей отставил винтовку, сбросил с плеча мешок и присел на корточки у могилы. Он знал этот платок. В этом платке Даренка была на покосе, в нем же она работала на заготовке грибов. Она? Или кто-то другой? А если…. Нет, нет, нет! Матвей положил ладонь на теплую, прогретую солнцем землю. Могилка была свежей, земля еще не успела оплыть, на ней еще не было привычного таежного сора, хвои, чешуек коры. Он сделал в памяти еще одну зарубку. Матвей запомнил все могилы: отца, дядьки Никодима, общую в омшанике, теперь вот эта. За каждую могилку Ухов ответит. Кулаки Матвея сжались, в душе плеснулась волна ледяной ярости, в висках застучало.

Вперед. Быстрее. Догнать и убить. В этот момент он помнить не помнил наставления отца Андрия и свои ему обещания. В жилах вместо крови тек жидкий огонь вперемешку с порохом, и грозил разорвать его на части.

Спустя пару часов Серко насторожился вдруг и встал как вкопанный, уставившись вперед и принюхиваясь. Матвей остановился рядом, опустился на колено:

– Что, Серко? – спросил шепотом. Пес мелко дрожал всем телом, в груди его зарождался низкий рык.

Матвей осторожно снял с плеча мешок, отставил в сторону, проверил винтовку, взял в руку три патрона и пошел вперед. Медленно, крадучись, как учил отец, стараясь не наступить ни на одну ветку. Серко шел у самой ноги, чего обычно на охоте не делал. Как и всякий зверовой кобель, он всегда шел вперед. Значит, впереди не зверь…

Голоса он услышал через три десятка шагов. Переговаривались двое:

– Ну и где ее искать? Далась она Остальцу…

– Да поди померла уже где, а мы ходи здесь, ищи эту дуру. Куда ее черти понесли? Нешто плохо с нами было? – говоривший сплюнул досадливо.

Первый подхватил:

– И не говори. Ведь и не трогал никто ее, старую. Кому она нужна, когда девки такие сочные – они сально заржали, а Матвей продвинулся еще немного.

Один из двоих продолжил:

– Может, ну ее к свиням? Скажем Остальцу, что сорвалась она в обрыв, костей не собрать теперь. Жрать уж больно охота.

– Ты чего, а если она к людям выйдет? Нам же тогда Осталец головы поотрывает, ты его знаешь.

– Да брось, куда она выйдет? Тут же волки да медведи. Да и вообще, баба же!

– Ну знаешь, эти таежные бабы они ух какие! – они снова заржали.

Матвей уже подошел почти вплотную к бестолковым поимщикам.

Один из них вдруг спросил:

– Ничего не слышишь?

– Не, а чего?

– Да ничего, я тоже не слышу.

– Ну и чего тогда спрашиваешь, тетеря? Пойдем назад?

Матвей приготовился стрелять, все внутри напряглось, но второй сказал:

– Ты чего? Нет, ночуем здесь. А завтра уже вернемся, иначе Осталец решит, что мы и не искали толком. А так сутки поискали, но не нашли.

– Ну и голова у тебя, Петро. Не голова, а цельная дума – и они вновь жизнерадостно заржали.

– Ладно, надо место найти для ночевки к воде поближе. Сейчас подстрелим кого да зажарим.

Матвей развернулся и тихонько, стараясь не шуметь, вернулся за мешком. Идти за этими двумя он решил сразу. Нужно было выяснить, за кем они гонятся, и кто похоронен в той могиле. Странно, что они без собак вышли в тайгу искать беглянку, но оно и к лучшему. Ему проще будет их скрадывать.

Он шел в отдалении, ориентируясь по звуку, благо оба поимщика шумели в тайге так, словно были у себя в доме. Шел и напряженно думал, как ему с ними поступить? Их двое, как минимум один из них с оружием, просто так не справишься. Решил сначала понаблюдать за ними немного, и там уже решать.

…Двое оказались еще более бестолковыми, чем он решил сначала. На ночлег они решили расположиться в небольшом распадке у ручья, как раз там, где больше всего комарья крутилось. Матвей заночевал бы чуть выше, там было удобное место. И до воды недалеко, и ветерок сдувает комаров. Но хозяин – барин, как известно. Матвею же было очень удобно сверху следить за всеми передвижениями незадачливых бандитов. А в том, что это бандиты, он теперь не сомневался: у одного из них была телогрейка деда Власа, добротная, из белой овчины, шитая красным бисером, ее Матвей узнал бы из сотни похожих.

Бандиты тем временем разделились. Один из них, низенький, кругленький, с такой же, как у Матвея, винтовкой, отправился в тайгу, на охоту. Второй, коренастый, колченогий, даже на первый взгляд очень сильный, остался сооружать шалаш для ночевки.

Матвей задумался. Идти за первым или остаться здесь? Или дождаться возвращения первого и уже потом, сытых и разморенных, взять двоих разом?

Сомневался он недолго, поднялся и пошел следом за первым. Когда они отошли от стоянки и скрылись за склоном, Матвей стал нагонять бандита. Тот шел неторопливо, поглядывая по сторонам, держа винтовку в правой руке. Матвей подгадал момент и вышел из-за дерева за его спиной. Вскинул винтовку и тихо свистнул. Бандит недоуменно повернулся и уткнулся глазами в ствол винтовки, направленный ему в лицо. Матвей сказал спокойно:

– Винтовку брось.

Бандит осклабился:

– Ну ты чего, малец?

Винтовку он бросать не спешил. Матвей подшагнул чуть ближе, так, чтобы до бандита донесся запах сгоревшего пороха из ствола его винтовки.

– Брось – процедил он с плохо скрываемой яростью.

Бандит глянул ему в глаза, и улыбка сползла с его лица. Он испугался, это было видно. Винтовку бросил. С глухим стуком она упала в плотный мох, а бандит вдруг заговорил, спешно, путаясь в словах:

– Ну чего ты, а? Я ведь не один, нас много тут. Если выстрелишь, услышат и придут. Не стреляй, слышишь?

Матвей сказал:

– Серко, вперед.

Пес пошел на бандита, пригнув голову и оскалив жуткие клыки. Шерсть на спине встала дыбом, шея раздулась, глаза сверкали дико. Шел он нарочито медленно, и бандит не мог отвести от него взгляд. Серко подошел вплотную, его клыки оказались возле живота бандита. Низкий вибрирующий рык, исполненный ярости, рвался из горла пса. Бандит побледнел, на лбу выступил пот:

– Эй, парень, убери зверя – он шептал, говорить громко просто боялся.

Матвей, не отнимая винтовки от плеча, спросил:

– Кто ты и сколько вас?

– Я – Петро, Петро Свищ, из отряда Остальца. Слыхал про такой? – голос его предательски дрожал.

Матвей не стал отвечать. Спросил дальше:

– Сколько вас?

– Больше трех десятков.

– Где остальные?

Бандит судорожно сглотнул:

– Парень, ты если к нам в отряд хочешь, так скажи. Я тебя к Остальцу сведу, он наглых любит…

– Заткнись. Я не о том спросил.

Серко сделал еще один, совсем маленький, шаг и уткнулся носом бандиту в пах. Тот перестал дышать.

– Ну! – голос Матвея хлестнул его по нервам, и бандит заговорил, спеша рассказать все, что знал:

– Они все тут недалеко, большим станом стоят. Третий день уже стоим. Все там, и Осталец, и мужики, и бабы.

– Что за бабы?

Бандит вспотел еще больше, замялся:

– Ну… с нами шли…

– Отвечай как есть!

Серко лязгнул зубами, и бандит умоляюще посмотрел на Матвея.

– Что за бабы?!

– В одной деревне взяли.

Увидев сузившиеся глаза Матвея и напрягшийся на спусковом крючке палец, бандит снова зачастил:

– Да мы их позвали, они и пошли с нами, сами пошли. Никто не неволил, они сами, сами…

– Три шага назад сделай.

Бандит медленно, опасливо косясь на Серко, начал двигаться назад. Серко шагал за ним, так же медленно и неотвратимо, рык его стал громче и еще злее.

– Сядь.

Бандит медленно опустился на мох и с облегчением выдохнул. Но клыки Серко оказались прямо возле его лица, пес сверлил врага глазами, и тот спал с лица. Матвей подобрал его винтовку, сел напротив на поваленное дерево. Что теперь делать с бандитом? Убивать он его не станет, просто не сможет. Но и за спиной оставлять никак.

– Опиши баб, которые с вами идут.

Бандит принялся сбивчиво рассказывать, но все его описание сводилось к «титьки во!» и «чернявая». Тогда Матвей решил спросить иначе:

– Кто в могиле лежит, в дне пути отсюда?

Бандит сглотнул нервно:

– Молодая одна девка, прихворала шибко. Померла пару дней тому, бабы ее и закопали.

– Отчего прихворала? – Матвей недобро прищурился.

– Да кто ж знает, бабы от всякого болеют.

– Кого вы здесь ищете?

– Да сбегла одна, самая взрослая из них. Характерная шибко. Я Остальцу говорил, что не нужна она нам, вечно всех девок баламутит.

– Как выглядит? – Матвей подобрался внутренне.

Бандит задумался, глядя на Матвея. Потом сказал:

– Красивая. И глаза такие… у тебя ее глаза.

Матвей подался вперед, впился глазами в лицо бандита:

– Когда она ушла?

– Вчера ночью. Утром сегодня обнаружили и нас послали, вдруг с ней случится что.

Матвей нехорошо улыбнулся:

– Заботливые…

Поднялся, шагнул к бандиту и со всей силы ударил его прикладом в лоб. Тот упал навзничь, раскинув руки. Лоб его стремительно заплывал багровой шишкой. Матвей быстро обшарил врага, снял с пояса нож, забрал патроны. Больше ничего ценного у бандита не было. Тогда он быстро срезал ремень с его портков, подтащил бандита к дереву, усадил спиной и связал руки за деревом. Лоб бандита превратился в один большой кровоподтек, из носа сочилась кровь. Матвей брызнул ему в лицо водой из фляги – нет реакции. Ну и хорошо, теперь можно идти за вторым.

Со вторым все получилось еще проще. Когда Матвей подошел к их стоянке, второй бандит сидел у костра. Сидел спиной к Матвею. Из-за его спины Матвей не видел, что тот делает. Зато отчетливо видел его винтовку, прислоненную к дереву в пяти шагах от костра. Отлично.

Матвей неслышно подошел к бандиту со спины и, встав в двух шагах, произнес:

– Сиди спокойно.

Бандит дернулся было, но Матвей повторил:

– Спокойно. Иначе застрелю.

Коренастый спросил хриплым голосом:

– Повернуться могу?

– Можешь. Только руки на виду держи.

Бандит медленно повернулся всем телом, увидел Серко, Матвея с нацеленной на него винтовкой:

– Ты кто, парень?

Матвей проигнорировал его вопрос:

– Серко, вперед.

Серко и к этому бандиту подошел так же медленно и страшно. Но нервы у коренастого оказались покрепче:

– Добрый пес.

Матвей спросил:

– Кто ты и что здесь делаешь?

– Охотник я. Охочусь – коренастый смотрел спокойно, Матвей даже восхитился его выдержкой.

– А напарник твой где?

– Нет никого, один я – коренастый явно тянул время, надеялся на подмогу.

Матвей усмехнулся недобро:

– А ведь прав ты, нет у тебя напарника.

Взгляд коренастого остановился на второй винтовке, что висела на плече Матвея. Он все понял. Ощерился зло:

– Так какого рожна ты меня спрашиваешь? Раз знаешь все?

– Ложись. Лицом вниз. Руки под себя. Ну!

Коренастый спросил:

– А не боишься? Ох не одни мы тут. Смотри, как бы худо не вышло…

– Ложись – в голосе Матвея залязгал металл, он даже сам удивился.

Бандит хмыкнул и растянулся на земле, положив под себя руки. Матвей наотмашь ударил его по затылку, коренастый дернулся и обмяк. Быстро обыскав, Матвей и у этого отобрал нож. Подтащил к дереву и привязал так же, как первого. Никуда не сбежит. Позже он решит, что с ними делать. А сейчас надо искать маму, ведь она где-то здесь. Не могла далеко уйти.

Оружие он поднял туда же, где оставил свой мешок. Там он обе трофейные винтовки припрятал под густыми разлапистыми елками. Взял побольше патронов, свой мешок и пошел на поиски. Матвей решил идти по кругу, постепенно забирая все дальше. Так он наткнется на мамины следы и обязательно ее отыщет. Он бежал, почти летел, внимательно глядя по сторонам и примечая любую странность.

К ночи он удалился от пленников на добрых пять верст. Устал страшно. Но на костер сил хватило. Он твердо знал, что ночью в тайге костер видно. Риск, конечно, могут и бандиты выйти, но…. Да не важно это.

Он сидел у костра, глядя в огонь. Котелок с чаем уже давно напарился, ужин улегся в животе, и Матвея неудержимо клонило в сон. Он плавал на границе сна и яви, когда у костра кто-то появился. Он вскинул глаза… Мама! Мама!

Матвей вскочил, бросился к ней, обнял, прижал к груди, вдохнул родной запах. Какая она маленькая, беззащитная… Мама!

– Мама…

Он вдруг задохнулся, глядя в родные глаза. Мама целовала его нос, лоб, щеки, гладила по голове:

– Матвейка, сынок, живой…

Она расплакалась, горько, навзрыд, а Матвей все гладил и гладил ее по волосам, смотрел и не мог насмотреться. Серко крутился тут же, облизывал руки, пытался втиснуться между ними…

Матвей отстранил маму от себя:

– Мам, ты голодная же. Сейчас я…

Он принялся рыться в мешке, потом просто перевернул его, вываливая на землю все содержимое. В свете костра быстро почистил луковицу, наломал хлеба, порезал сала, налил маме чаю. Пока она перекусывала, принялся готовить похлебку. После долгого голода всухомятку есть нельзя.

Мама ела и рассказывала. О том, как ушел Ухов и как обеспокоился отец. Как Никодим ушел искать Ухова и пропал, как налетели бандиты и начали всех убивать, как они хватали девчат, как ее ударили по голове и тоже забросили в телегу, как она сбежала и ходила по тайге, как увидела его костер и пошла на свет, как не поверила глазам сначала… И только об одном она не рассказала: о том, что с ними делали бандиты все это время.

Похлебка поспела быстро. Матвей распалил костер пожарче, уселся напротив мамы и смотрел, как она ест. А мама раскраснелась, глаза блестели, то ли от счастья, то ли от слез.

– Мам… батя…

– Я знаю, сынок, я почувствовала…

Она снова горько заплакала. Из глаз Матвея тоже текли слезы, но он их не замечал. Обнял маму и смотрел в огонь. Словами эту боль не унять.

Он принялся рассказывать. Все. С того момента, как пришел на стан и до сегодняшнего дня. И в конце рассказа сказал:

– А знаешь, мам, ведь Бог и правда помог. Прав был отец Андрий, да?

Он повернул лицо к маме. Она мирно спала, уютно устроившись под его рукой…

Глава 12

Проснулся Матвей бодрым и отдохнувшим, хотя уснул за полночь, а сейчас солнце едва показалось над вершинами окружающих гор. Мама спала, подложив под голову тонкую изможденную руку. Матвей ночью укрыл ее своей телогрейкой, а сам улегся у огня. Серко по привычке улегся за его спиной, но Матвей прогнал его к маме, ей тепло нужнее. Серко подошел к ней, обнюхал осторожно, лизнул руку и улегся за ее спиной, укрывая от идущего из ночной тайги холода. Матвей еще какое-то время просто смотрел на мамино лицо. В свете костра она показалась ему такой молоденькой и… счастливой. Он поближе подтянул к себе винтовку и уснул…

Подбросив в костер сушняка, Матвей быстро умылся, подвесил над огнем котелок и уселся, глядя на маму. Ему все не верилось, что они вот так запросто встретились в огромной, бескрайней тайге. Вот она, рядом, он слышит ее тихое сопение, чувствует тепло ее руки… Серко так и лежал за маминой спиной, положив голову на ее бок и глядя на Матвея сквозь полуопущенные веки. Матвей протянул руку и потрепал пса по загривку. Мама открыла глаза, зашарила взглядом вокруг испуганно, увидела Матвея и потянулась к нему, прильнула, вжалась в его грудь:

– Сынок, сыночек, а я боялась, что все мне приснилось…

Она отстранилась, взяла его лицо в свои ладони, всматриваясь встревоженно в глаза:

– Сынок, там ведь девчата остались, сынок…

– Я знаю, мам. Мы с тобой сейчас в деревню пойдем, тут неподалеку. Там у меня подмога есть, выручим девчат.

Мама охнула:

– Сынок, много там их, извергов этих. Как же девчат выручать будешь? Опасно, сынок! Был бы отец, уж он бы…

Матвей сдвинул брови:

– Нету отца, мама. Теперь я за него, мне и думать. Выручим. Сколько бы этих нелюдей не было.

Мама вздохнула тяжко и принялась суетиться у костра. По какому-то молчаливому уговору они не говорили о том, что происходило в плену. Матвей видел, что мама боится этого вопроса, и не спрашивал. Живая, и слава Богу. И девчата живы…

– Мам, я на могилку наткнулся тут недалеко. Свежая совсем. И платок на кресте Даренкин…

Мама как раз снимала котелок с огня – спина ее дрогнула. Но ответила она ровным, слишком ровным голосом:

– Да, Матвей, там Даренка. Прихворала она сильно, не смогла я ей помочь.

И, глядя в наполненные болью мамины глаза, Матвей проглотил готовый сорваться с губ вопрос. Опустил взгляд и принялся помогать.

Позавтракали остатками похлебки и запили все напревшим чаем. Пора было выходить. За день нужно было пройти как можно большее расстояние.

– Мам, ты идти сможешь? Нам два дня пути до деревни.

– Смогу, сынок. Я теперь все смогу – она улыбнулась вымученно и шагнула вперед…

Идти быстро мама не могла, и Матвей не гнал. В некоторых местах он брал ее на руки и нес, поражаясь неожиданной ее легкости. Серко бежал впереди, разведывая дорогу. Шли молча, нужно было беречь дыхание. В полдень остановились на краткий отдых, и Матвей рассказал маме о двух поимщиках, которых он оставил связанными в лесу. Мама отреагировала спокойно:

– Помрут поди, без воды-то?

Матвей поглядел на маму внимательно:

– Не помрут за три дня. За ними из деревни ребята придут. Сведут к себе и суд над ними учинят.

Мама кивнула отрешенно и спросила неожиданное:

– Матвейка, а тебе кто больше люб – Анютка или Любава?

Матвей поперхнулся водой, закашлялся, ответил серьезно:

– Сначала выручу, потом думать стану.

Мама улыбнулась:

– Знаешь, они друг дружку сильно поддерживают, как сестренки. Когда маму Анюткину… в общем, Любава ей не дала руки на себя наложить. И там – она помялась чуть – в общем, они у меня о тебе обе спрашивали. Тайком друг от дружки.

Это было единственное, что мама рассказала о том, что делалось в плену. Матвей молча слушал, на скулах его гуляли желваки. Он догадывался, для чего бандиты увели с собой молодых красивых девчат, и это знание будило в нем звериную ярость. Такую, что начисто смывает все остальные чувства, успокоить которую можно только кровью. Мама, глядя на так страшно повзрослевшего сына, страдала, но старалась не показывать вида.

…К вечеру вышли к месту ночевки. Матвей шатался от усталости, о маме и говорить не приходилось. Под вечер Матвей просто взял ее на руки и нес, с горы на гору, из распадка в распадок. Свой мешок он приладил на спину Серко, и тот послушно нес непривычный груз, иногда укоризненно поглядывая на друга. Мама порывалась идти сама, но через короткое время вновь присаживалась для отдыха.

Добравшись до знакомой полянки, Матвей бережно опустил маму на плотную хвойную подстилку и принялся отвязывать мешок, нужно было готовить ужин.

Мама подхватилась:

– Сядь, сынок, я сама, сама…

– Да ну, мам, я быстро…

– Сядь, сказала – мама даже притопнула ногой для верности. Но, видя упрямо наклонившего голову Матвея, зачастила ласково:

– Матвейка, ты умаялся, тяжело было. А я наотдыхалась, пока ты меня нес. Ну давай, отдыхай – говорила, а сама уже ловко стянула мешок со спины Серко, распустила завязки и принялась собирать ужин. Но посидеть Матвею не удалось: взял топор и пошел за дровами. Ужин ведь и без огня не приготовишь…

Похлебку Матвей уплетал за обе щеки, дуя на ложку и заедая хлебом. Мама сидела напротив, оперев подбородок на руку и с улыбкой наблюдая за сыном:

– Как быстро ты вырос, сынок – сказала она грустно.

– Мам, а ты чего не ешь? – Матвей оторвался от еды и встревоженно смотрел на нее.

– Мне много ли надо, сынок? Пока готовила, наелась – она все же запустила ложку в котелок.

Матвею вдруг стало очень больно. То же самое говорила ему Анютка тогда, в тайге, когда к ним Урсул вышел. Где теперь тот Урсул? Да и Анютка…

Похлебка была такой же, какую он сам варил вчера для мамы. Но эта казалась ему необычайно вкусной. Мама ведь готовила. Как он мечтал о мамином хлебе, пирожках, огурчиках…

– Мам, а ты в деревне мне хлеба испечешь? И пирожков?

Мама улыбнулась грустно:

– Кто ж меня к своей печи пустит, сынок? Вот отстроим свой дом, тогда и испеку.

Матвей хмыкнул:

– Ну, с этим-то я что-нибудь придумаю. А дом… а где, мам? Где мы с тобой жить будем?

Вот и подошли они к самому главному. Матвей страшился этого разговора, но решать было нужно.

Мама вскинула на него враз повлажневшие глаза:

– Ох сынок, кабы я знала… Может, в нашу деревню вернемся?

Матвей отрицательно покачал головой:

– Там сгорело все, пара домов только… Что, вдвоем на всю деревню будем? – его даже передернуло от этой мысли. Он ясно вспомнил жуткую тишину пустой деревни.

Из маминых глаз хлынули слезы:

– А отец как же, сынок? Я ведь и на могиле его не была, не попрощалась.

Матвей подошел, присел рядом, прижал маму к себе:

– На могилу мы с тобой сходим, обязательно сходим. Но попозже. А жить все равно в другом месте придется.

Мама не ответила, только плечи ее вздрагивали. Матвею было невыносимо жалко ее, такую беспомощную сейчас. Но на то он и мужик, чтобы взять и все решить.

– Давай спать, мам. Завтра уже в деревне будем, там и решать станем.

Матвей уснул, едва его голова коснулась подушки из еловых лап. Он не видел, как мама подбрасывала в костер дрова, как она взяла в руки его берданку, повертела ее так и эдак, как сидела и смотрела на него, украдкой утирая слезы. Он спал. И снился ему покос, тот самый, где он Анютку от ужа спасал. Снилось, как они с отцом стояли под тугими струями теплого ливня, как отец трепал его по мокрым вихрам, как он подарил Анютке букетик из земляники, а она крепко поцеловала его в губы… Он улыбался во сне. И, видя это, сквозь слезы улыбалась его мама. Жизнь продолжается…

…В деревню они пришли почти ночью. Дорога была попроще, и большую часть пути мама шла. Она все порывалась отобрать у Матвея мешок, но он не дал, еще чего. В густых сумерках они перебрались через речку и вышли к церквушке. Отец Андрий был дома, в окне слабо теплился огонек свечи.

Собаки в деревне подняли лай, заслышав чужаков. Матвей поднялся на крыльцо, нарочито громко бухая сапогами в добротно пригнанные ступени. Отец Андрий открыл дверь, подслеповато щурясь в темноту, увидел Матвея:

– Здравствуй, Матфей. Проходи в дом – и развернулся, чтобы уйти.

Матвей остановил его:

– Отец Андрий, я не один.

Он посторонился, и из-за его спины вышагнула мама. Отец Андрий посмотрел на нее, на Матвея, и улыбнулся широко:

– Я ведь говорил тебе, что Бог поможет. Заходите.

Мама подступилась к нему:

– Благословите, батюшка.

Отец Андрий положил ладонь на ее голову, спросил:

– Тяжело пришлось?

– Нелегко – едва слышно ответила мама.

– Ну это потом, а пока давайте повечеряем. Вы как раз к ужину поспели…

Мама уже спала, устроившись на широкой лавке, той самой, на которой Матвею ожоги лечили, а они с отцом Андрием сидели у стола, и Матвей шепотом рассказывал ему свои приключения. Выслушав историю до конца, отец Андрий сказал:

– То, что стрелять в них не стал, очень правильно, Матфей. Но вот то, что оставил их в тайге связанными – нет. Там ведь зверья сколько, задерут!

Матвей набычился упрямо:

– Не задерут. А и задерут, так туда и дорога. Что мне с ними делать было?

– Вот что, завтра с утра поведешь туда мужиков. Надо в деревню их привести и передать с обозом в город. А там разберутся, что с молодцами этими делать.

Матвей посмотрел на батюшку вопросительно:

– А я думал, их здесь и суду предадут…

– НУ а дальше? Осудим мы их, а дальше что? Нет, Матфей, для этого власть существует, вот пусть и вершит закон. Не нашего то ума дело. А мы за их души заблудшие помолиться должны, чтобы Господь их на путь наставил.

Матвей не стал спорить. Один раз отец Андрий уже не ошибся.

С раннего утра в дом отца Андрия потянулись ходоки. На утренней службе он рассказал о том, что ночью Матвей вернулся, да не один, а с мамой, и деревня спешила разделить с Матвеем его радость. Несли молоко, яйца, Жена Ивана-старшего принесла гуся и пышный каравай, кто-то принес большущую чашку исходящих паром пельменей. Оба Ивана были тут же, дружески охлопывали Матвея по плечам. К обеду во дворе дома отца Андрия уже был накрыт большой стол. Пришла и Агафья, смущенно краснея и улыбаясь, он обняла поочередно Матвея и его маму, а затем принялась с остальными женщинами хлопотать по хозяйству. Оба мальца крутились тут же.

Мама удивленно смотрела на готовящийся праздник. Наконец не выдержала и спросила сына:

– Матвейка, а чего это они все? Ну вышли люди из тайги, так что, праздновать теперь?

Матвей молча пожал плечами и поспешил скрыться. И тут одна из суетившихся у стола женщин, та самая, что поила Матвея водой, сказала:

– Так ты и не знаешь ничего? Ох Матвейка, ох и скромник. – И наперебой принялась рассказывать о том, как Матвей мальцов из огня вынес. Каких? Да вот этих двух шалопаев, что пироги со стола тягают, только отвернись. Как выхаживали его, как он Ивану в кузне помогал да на выручку ей собирался. Так что они почитай всей деревней за нее волновались и молились за Матвейкину удачу.

Мама слушала, прижав ладонь ко рту и округлив глаза. Это ведь… ее Матвей… в огонь… да он же сгореть мог! Она заозиралась в поисках Матвея… вот он, стоит с двумя здоровенными ражими парнями, говорит о чем-то. Живой.

Потом та самая женщина, что первой заговорила с ней, спросила осторожно:

– А Матвей говорил, там еще девчата были… Живы ли?

Мама вздрогнула, но ответила:

– Когда я уходила, были живы. А сейчас… это такие звери, что не приведи Господи.

Женщина охнула и отошла. А мама Матвея задумалась крепко. Ведь он в деревне этой подмогу хотел взять. Отпустят ли женщины своих мужей? Это ведь какой риск. Но она знала точно, что он и один пойдет. Ох, Матвейка, как же ты похож на отца. Тот тоже был в решениях тверд, никаким воротом не свернешь.

Матвей меж тем вернулся к столу, ведя за собой крупную пышнотелую женщину:

– Мам, это Авдотья, Ивана жена. Сказала, что к печи тебя пустит, как захочешь испечь чего вкусного.

Авдотья приветливо улыбнулась и обняла ее:

– Авдотья я.

Мама улыбнулась в ответ:

– А я Аксинья. Сынок вот хлеба моего хочет да пирогов…

Авдотья сказала:

– А ведь и справим, отчего не справить? Вы у нас пока останавливайтесь, пока со своим домом не определитесь. А, Вань? – она обернулась и посмотрела на мужа.

Тот по-медвежьи облапил ее со спины и рыкнул шутливо:

– Ну уж нет, моя печка, никому не дам.

И они дружно рассмеялись. Только Матвей с мамой оставались серьезными. Их не отпускала мысль о девчатах. Заметив это, Иван сказал:

– Один день погоды не сделает. А лучше все же готовыми идти, а не впопыхах.

Авдотья вскинула на мужа глаза:

– Это куда это ты собрался, Вань?

В голосе ее было столько беспокойства, что Матвей уже почти решил идти один. Но Иван сказал легко:

– Да на охоту, тут недалеко. Мы и Ваньку с собой возьмем…

– Так его Варька и отпустила. Ой, так ты ж не знаешь – Авдотья повернула румяное лицо к Матвею – Ванька-то твой охомутался! Варвара его в такой оборот взяла – не вырвется.

Из-за спины раздался задорный девичий голос:

– Это еще кто кого взял. Он вон какой большой, попробуй охомутай.

Матвей развернулся: перед ним стояла невысокая, ему чуть выше плеча, худенькая девушка, почти девочка. Льняные волосы, серые глаза, опушенные черными ресницами и конопатый нос, ямочки на щеках и звонкий голос. Рядом с Иваном, который был на две головы выше Матвея, она выглядела ребенком.

Иван-младший прогудел:

– Ну так как, Варюша, отпустишь на охоту? – и подмигнул Матвею весело.

– А не пущу, так и не пойдешь? – Варвара махнула рукой, втиснулась подмышку Ивана и оттуда озирала стол и суетящийся народ.

Наконец отец Андрий зычно (сказывалась привычка к молитве и пению) призвал всех к столу. Загомонили, задвигались, усаживаясь. Прочли молитву. Отец Андрий сказал:

– Вот и дождались мы Матфея с его мамой, о которой так много молились. Господь наши молитвы услышал и помог им встретиться. Но в плену у негодяев остались девочки, коих удерживают силой. И в наших силах им помочь. Помочь молитвой и делом.

Он сел и принялся за еду. Все, словно только этого и ждали, тоже потянулись кто за чем…

После обеда, когда отец Андрий вернулся в церковь, а народ постепенно разошелся по домам, Матвей сидел на берегу речушки, опустив ступни в холодную воду. Солнце ласково пригревало спину и затылок, рядом над цветами крутились шмели, накупавшийся Серко лежал на траве, вывалив розовый язык.

За спиной послышались чьи-то легкие шаги. Агафья. Подошла, присела рядом, окунула ноги в воду, но тут же выдернула их обратно:

– Ух, Матвей, как ты не замерзаешь? Вода ведь ледяная.

– Может, и ледяная – он хмуро глянул на нее. Несмотря на хороший день, настроение у него было плохим. Пока он тут радуется жизни, девчата там….

Он скрипнул зубами, спросил извиняющимся тоном:

– Ты чего пришла?

Спросил и понял, что опять не то сказал. Агафья посмотрела на него беспомощно, покраснела:

– Да я…я…куда ты дальше? – выпалила и замерла.

– Известно куда. Девчат выручать.

Агафья закусила губу:

– А там… ну девчата эти… ты кого-то из них любишь, да?

Матвей сжал зубы. Ну чего все лезут к нему с этим «любишь»? Да не знает он. И при чем тут это вообще? Он ведь не из-за любви идет их выручать, а просто потому, что надо. Потому что иначе никак. Потому что если не пойти, то лучше утопиться тогда.

Он ничего не ответил. Агафья молча сидела рядом. Она тоже опустила ноги в воду и мужественно терпела. Поняв, что она делает это из-за него, Матвей встал:

– Пойдем, чаю попьем что ли.

Агафья поднялась и босиком пошла к столу. Яблони второй день как расцвели, и белоснежным облаком накрыли полянку. На столе пыхтел самовар, рядом стояли мед и малиновое варенье да на чистом рушнике высилась горка пирожков. Матвей потянул носом… с капустой! И еще с мясом и с вареньем. И куда подевалась его сытость? Ведь недавно совсем обед закончился. Мама с улыбкой смотрела за тем, как он с аппетитом уплетает пирожки, вкусно швыркая горячим чаем. Агафья сидела рядом и тоже пила чай, поглядывая на Матвея. Она вдруг почувствовала себя очень лишней. Быстро допила чай и ушла, как-то скомкано попрощавшись.

К вечеру ближе пришли оба Ивана. Они сразу заполнили собой весь дом отца Андрия. Иван-младший спросил Матвея, глядя тому прямо в глаза:

– Что надумал, Матвей?

Матвей ответил сразу, он уже все решил:

– Завтра мы с вами выходим в ту сторону, где эти станом стоят. Забираете две винтовки, обоих негодяев, и идете назад в деревню. А я один иду к стану, буду за ними наблюдать.

Иван-старший взялся было возражать, но Матвей перебил:

– Погоди, Иван. Вы здесь этих двоих расспросите как следует: сколько людей, где стоят, у кого какие привычки, как охраняют стан, девчат как сторожат. А я в это время за ними буду наблюдать. И когда вы придете, я уже буду знать это все. А вы придете уже с подмогой, иначе ведь не справимся. Один не полезу, слово даю.

Они еще недолго поговорили, уточняя детали, и разошлись. Подъем ранний, дорога долгая, нужно собраться…

Утром оба Ивана ждали Матвея за столом под яблонями. Стараясь не шуметь, быстрым шагом направились через реку и дальше в горы. Туда, где привязанными сидят двое бандитов.

До места добрались только к следующему обеду. И очень вовремя. Издали они услышали громкий сиплый крик. Так кричат те, кто уже не верит в спасение, кричат просто от отчаяния. Рывком взобравшись на взлобок, под которым бандиты устроили свой стан, Матвей увидел медведя, который медленно двигался к привязанному пленнику. Думать было некогда. Матвей упал на колено, вскинул винтовку… Плавно потянул спуск… выстрел! Приклад боднул в плечо, гильза выскочила в сторону. Пуля ударила в землю перед мордой медведя. Тот отскочил и задрал голову, озираясь и принюхиваясь. Матвей передернул затвор и выстрелил еще раз. И медведь побежал, стремительно скрываясь за деревьями.

Оба Ивана, уже забравшие винтовки, следом за Матвеем скатились в распадок, к пленному. Тот обессиленно уронил голову на грудь, плечи его тряслись, лицо некрасиво кривилось, слезы исчезали в бороде. Он бормотал бессвязно:

– Я ведь уже все… помирать собрался… три дня… без воды

Поднял голову и уставился на Матвея мутным взглядом:

– Сволочь! – выкрикнул он – сволочь! Убил бы лучше, зачем так мучить?

И Матвей взорвался:

– Тварь! – он хотел ударить, но не стал. Бить связанного это как в дерьмо окунуться. – Ты баб да мальцов сильно жалел там, в тайге?! Когда вы наш стан громили?! Ты деда Власа убил?! А Никодима?! Ты?! – он подступал к бандиту все ближе. Лицо стянула жуткая гримаса боли и ненависти, пальцы скрючились, его била крупная дрожь.

Иван-старший подошел со спины, взял Матвея за плечи, уводя в сторону:

– Тише, брат, тише. Мы их всех найдем, каждого. Они не будут жить…

Приговаривая так, он усадил Матвея под дерево, вручил ему фляжку с водой, затем повернулся и подошел к пленнику. Остановился над ним, разглядывая с нехорошим интересом:

– Убил бы, говоришь?

Пленник затрясся, пытаясь отползти. Иван присел рядом с ним на корточки:

– Э нет, мил человек. Мы с тобой ко мне в гости пойдем, в кузницу. Там я тебя буду спрашивать, а ты мне все станешь рассказывать. Ведь станешь? – говорил он спокойно, даже добродушно.

Бандит закивал головой, понимая только одно – прямо сейчас его не убьют.

Матвей успокоился, поднялся и подошел к ним. Бандит, увидев его, вновь попытался убраться за дерево, но веревки не пускали. Матвей посмотрел ему в глаза:

– Ты был в моем стане? – он говорил спокойно, и эта разница с предыдущей вспышкой напугала бандита окончательно. Он залепетал:

– Н-нет, н-нет, я в тайге ждал, если вдруг кто убежит… я не резал…

Глаза Матвея сверкнули бешенством, Иван выругался сквозь зубы. Иван-младший сказал:

– Давай его прямо здесь выспросим и голову свернем, как куренку. Эту мразь еще и в деревню тащить?

Иван-старший мотнул головой отрицательно:

– Нет. Делаем, как решили. Пойдем, второго заберем и сюда притащим.

Иван-младший остался с пленным, а Матвей и Иван-старший отправились за вторым. Тот сидел без движения, по лицу его ползали муравьи, путаясь в колючей бороде.

Иван сказал:

– Этот отошел кажись…

Матвей вздохнул:

– Собаке… сам знаешь.

Пленный, услышав голоса, зашевелился вдруг. Иван обрадованно крякнул:

– Ты гляди, живой. Ну и ладненько.

Он ловко отвязал пленного и погнал его перед собой, награждая крепкими затрещинами.

Иван-младший уже развел костер и заваривал чай, набрав воды в ручье, сбегавшем по склону. Увидев идущих, хмыкнул мрачно и сказал:

– Тут этот воды просит. Поить?

Матвей кивнул:

– Поить конечно. Иначе они до деревни не дойдут. Даже кормить надо будет.

– Ну поить так поить.

Отвязав пленника, Иван довел его до ручья:

– Сам попьешь.

Со вторым церемонились не больше. Оба пленника двигались еле-еле – сказывалось трехдневное сидение связанными без воды и еды. Ну ничего, до деревни дойдут.

Когда пленники напились, их усадили спина к спине и связали им ноги. Матвей принялся выспрашивать: где стан, сколько человек, как сторожат, есть ли собаки, кто главный, есть ли там Ухов?

И очень обрадовался, когда узнал, что Ухов и Осталец – один и тот же человек. Пленные рассказали, что Любаву в стане никто не трогал – Осталец запретил. Про остальных они такого не сказали…

…Иваны забрали пленных и ушли. Матвей и Серко остались вдвоем. Теперь можно и идти. Отсюда да стана бандитов день пути. Судя по тому, что двоих задержавшихся в тайге бандитов не хватились, уходить в ближайшие дни банда не собиралась. Значит, можно подготовиться и постараться обойти стан, осмотреться и только после этого устроиться где-нибудь и начать наблюдать. Времени до вечера еще оставалось предостаточно, Матвей решил двигаться до самой темноты.

Он шел по уже по-летнему буйной тайге, поглядывая по сторонам и прислушиваясь. Серко носился где-то впереди, и Матвей был спокоен. Все его мысли были сосредоточены на бандитах. Как к ним подобраться? Как быть незаметным?

Вчера он спросил у мамы, как она не побоялась бежать? Ведь в тайге полно зверя. Мама горько усмехнулась и сказала:

– Страшнее человека зверя нет, сынок. Разве ты еще не понял?

Он все время возвращался мысленно к этим словам. А сколько раз он сам чуть не стал зверем? Да вот сегодня он едва не убил голыми руками этого бандита. А тогда, когда решал, стрелять или нет? Он чуял в себе зверя, когда думал о девчатах и о том, что с ними делают эти… Вот они – звери. А он? Надо ли и ему становиться таким же зверем? Он не был уверен, что сможет удержать в себе это страшное нутро, когда наступит время.

…Страшный удар в спину швырнул его лицом в шелковистую траву, и тут же кто-то впился зубами в его плечо. «Рысь!» – вспыхнуло в мозгу. Матвей попытался подняться, но зверь с утробным рычанием принялся кромсать его тело, когти рвали спину и ноги, клыки драли плечо, пытаясь добраться до шеи. «Если доберется до шеи – конец» – подумал Матвей. Огромным усилием он поднялся на четвереньки и потянулся за ножом, левой рукой пытаясь сорвать с себя хищницу. Ее короткая шерсть выскальзывала из пальцев, намокших от крови, его крови. И вдруг мимо его лица с диким рычанием пролетела серая молния. Серко! Он грудь в грудь сшибся с рысью, пытаясь схватить ее за горло. Кошка извернулась и отскочила в сторону, припав к земле. Ее желтые глаза неотрывно следили за каждым движением врага, и в глазах этих была смерть. Серко маленькими осторожными шажками шел на рысь, из глотки его рвался низкий вибрирующий рык. Он внимательно следил за дикой кошкой, готовый к атаке в любую секунду. Рысь молча бросилась на Серко. Пес в тот же миг рванулся навстречу, подмял ее под себя…

Матвей услышал злой визг Серко, и тут же его бешеный рык. Он с трудом поднялся и пошел к дерущимся зверям, пошатываясь. Серко прижал рысь к земле и сжимал зубами ее затылок, а ты пыталась вывернуться и дико рычала. Матвей упал рядом на колени и вонзил нож рыси в бок. Она дернулась и вытянулась на земле. Серко, прихрамывая, подошел к Матвею, ткнулся ему в ладони горячим сухим носом и заскулил. Матвей сидел, не соображая ничего. В голове билась мысль: «А как же мама?». И еще одна мысль вспыхнула вдруг: «Кто теперь девчат выручит?»…

Темнота.

Глава 13

…Дикая, невыносимая боль в едва зажившей от ожога спине заставила его выгнуться дугой и хрипло заорать, срывая голос.

– Тише, тише – незнакомый голос пришептывал негромко где-то над головой.

Матвей часто дышал, пот градом катился по лицу, слюна во рту стала вязкой и отчего-то горькой. Тот, за спиной, заговорил снова:

– Сейчас будет больно, так ты терпи. Кричи, но терпи…

«Куда же больнее?» – успел подумать Матвей, и новая вспышка боли швырнула его в беспамятство. Высокий, широкоплечий, массивный как медведь дед продолжал колдовать над спиной лежащего перед ним на лавке Матвея. Растягивая края страшных ран на спине и плечах парня, он тщательно прочищал их от попавших внутрь мелких соринок, шерстинок и ниток от изорванной в клочья рубахи. Прочистив рану, дед промывал ее теплой водой и принимался за следующую. Ран было много, и Матвей приходил в себя от боли, рычал и вырывался, а затем снова впадал в забытье. Дед не останавливался и продолжал кропотливо трудиться. Солнце успело закатиться, и на дворе стояла глубокая ночь, а он все работал и работал. Нельзя такие раны оставлять на потом, нужно сразу обработать. Матвей бился в горячке, нижняя челюсть прыгала от бившего все тело озноба. Дед спешил. Закончив промывать раны на спине, он принялся обрабатывать их живицей, после плотно обернул Матвея чистой простыней и взялся за раны на плечах…

«Как же больно!» – Матвею хотелось кричать, но он мог только хрипло выть – голос давно сорван. Теперь страшная боль терзала шею и плечи, голова гудела, жажда высушила горло. Все тот же голос продолжал приговаривать: «Тише, сынок, терпи. Теперь уже не страшно. Вон сколько вытерпел».

«Да не могу я терпеть!» – хотел крикнуть Матвей. Но не мог. Неизвестный мучитель продолжал терзать его плечи, втыкая в них раскаленные спицы и крючья, выкручивал их и тянул в стороны. «Я встану. И оторву тебе руки» – так думал Матвей, пока был в сознании. Но спасительное забытье не позволяло ему долго строить планы страшной мести неизвестному мучителю…

…«Жарко. Как же жарко! Мне дышать нечем… где я?…Почему так жарко… Ой!» – Матвей попытался перевернуться на спину, и тут же все тело скрутило дикой судорогой боли, заставляя его скорчиться на лавке и снова тихо завыть… Завыть. «Серко! Где Серко?» – эта мысль обожгла его крутым кипятком, заставив даже забыть о боли. Послышались легкие шаги, и в поле зрения Матвея появились чьи-то ноги в теплых даже на вид шерстяных носках. А затем тот же голос откуда-то сверху произнес:

– Очнулся, значит. Это хорошо. Но ты пока не шевелись, нельзя тебе. Только-только раны взялись. Шевельнешься – разбередишь.

Матвей попытался извернуться, чтобы кинуть взгляд наверх, увидеть лицо говорившего. Широкая, словно лопата, ладонь аккуратно легла на его спину и прижала к лавке.

– Тише, не шевелись, говорю же – прогудел он с досадой, а затем легко опустился на пол.

Матвей впился глазами в его лицо. Крупная голова, белоснежные волосы и такая же белая борода, окладистая и аккуратная. Ярко-синие, пронзительные глаза с доброй усмешкой глядели на Матвея из-под кустистых бровей. Широченные, массивные, похожие на речные валуны плечи выдавали огромную силу. Рядом с этим человеком Матвей вдруг почувствовал себя совсем маленьким и беззащитным.

– Где Серко? – прохрипел он.

Брови деда приподнялись удивленно, потом он кивнул, будто соглашаясь с чем-то, и ответил:

– Серко? Так, значит, друга твоего зовут. Порвала его кошка, серьезно порвала…

Матвей дернулся, и дед сказал:

– Да ты не переживай так, живой он. Раны свои зализывает, да моя лайка ему в том помогает.

Помолчал немного, и продолжил:

– Если бы не твой Серко, лежал бы ты не здесь, а в тайге под соснами. Досталось вам крепко, но мясо молодое, зарастет быстро.

Матвей обессиленно опустил голову на лавку, снова разболелись спина и плечи, пить хотелось больше, чем дышать.

Дед так же легко поднялся и неслышно пошел куда-то в сторону двери. Матвей принялся оглядывать дом, насколько мог. Светлые бревенчатые стены, два небольших окна, в углу пристроилась небольшая печь, между окнами – основательный стол. Возле печки умывался большой полосатый кот, так похожий на их Кота. Больше Матвей не мог разглядеть ничего. Меж тем дед вернулся, неся в руках небольшой резной ковшик:

– На-ка, испей, травы здесь добрые.

И, глядя на то, как Матвей жадно припал к отвару, усмехнулся:

– Серко твой сегодня поел. Впервые за седмицу.

Матвей удивленно уставился на деда:

– Седмицу? А…

Дед кивнул:

– И ты седмицу в забытье был. Потому как травами я тебя поил, для сна нужными. Иначе бы ты от боли рассудком повредился.

Матвей снова припал к ковшу. Отвар был горячий, но пить хотелось очень, и Матвей выпил все. Потом вдруг подумал о том, что всю седмицу не вставал с лавки. Это же… это значит, он… Матвей мучительно покраснел. Дед, заметив это, усмехнулся по-доброму:

– Хворому стыдиться нечего. Тебе еще седмицу лежать.

Матвей вскинулся – как еще седмицу лежать? Он же…

– Лежи спокойно, а не то так все лето заживать будешь. Отдыхай пока.

Дед поднялся, повернулся к Матвею:

– Дедом Савелием меня зови.

И вышел из дома. Матвей потрясенно думал о том, что прошла уже целая седмица. Мама там места себе не находит. Ведь он ушел и пропал. А девчата? Иваны пришли и не нашли его. Смогли ли они девчат освободить? И что с бандитами теперь?

От всех этих мыслей голова шла кругом, хотелось вскочить и бежать скорее в деревню. А он лежит. Матвей скрипнул зубами, стиснул кулаки. Седмицу лежать…

…Проснулся Матвей от негромкого скрипа – скрипнула дверь, послышались тихие шаги деда Савелия. Как же тихо он ходит! Такой большой, а неслышно его. Совсем как медведь. Тот тоже по тайге пройдет и ни веточки не потревожит.

– Дед Савелий – Матвей окликнул хозяина.

Тот с негромким стуком свалил у печки дрова и подошел к Матвею:

– Проснулся? Болит спина?

Он поднял простыню, которой был укрыт Матвей, и разглядывал его спину и плечи.

– Ну ничего, ничего. Подживает понемногу. Лихоманка тебя обошла, а остальное заживет. Чего звал?

Матвей прокашлялся и сказал негромко:

– Меня Матвеем звать.

– Хорошее имя, доброе. А отца как зовут?

– Звали – Матвей ответил глухо – Матвеем. Матвей Матвеич я.

Дед сходил к печи, вернулся с кружкой, в которой был крепкий мясной бульон. В другой руке он держал краюху грубого хлеба. Ни вкуса, ни запаха Матвей не чувствовал.

– На-ка вот, поешь, Матвей Матвеич. Одними отварами сыт не будешь. Ты у меня три раза за седмицу всего и поел. Бульону. Силы тебе нужны.

Глаза Матвея защипало, Матвеем Матвеичем его звал дед Влас. Травник принес оструганный пенек и уселся на него напротив Матвея.

– Сказывай, сынок.

И Матвей, глотая бульон и заедая его хлебом, в который уже раз стал рассказывать. Все, от самого начала. С того самого дня, как впервые в деревне появились бандиты, которых они потом в тайгу вывезли.

Дед Савелий слушал, не перебивая, лишь изредка сокрушенно качал головой. Закончил Матвей решительно:

– Никак мне нельзя седмицу лежать. Мне девчат выручать. Да и мам там одна.

– Ну это ты хватил – нельзя. Сказано тебе – седмица, так и не спорь – дед сурово сдвинул брови, однако глаза его лукаво поблескивали.

– Но ведь девчата…

– Знаю я ту деревню, где мамка твоя обретается. Схожу. Может, и девчата твои там уже. Я Ивана-коваля вот с таких годов знаю – он показал ладонью высоту чуть ниже пенька, на котором сидел. – Он мужик серьезный.

– А когда пойдешь? – Матвей с надеждой посмотрел на деда Савелия.

– Вот как встанешь, так и пойду. Некому тут за тобой ходить, кроме меня.

– Но это же седмица!

Дед Савелий поднялся, пятерней прихватил пенек:

– Седмица. Иначе никак.

Сказал так и вышел из дома, оставив чурбак у стола. Матвей допил бульон и доел хлеб, и его неудержимо потянуло в сон.

Ближе к вечеру, когда Матвей проснулся, дед Савелий сидел у печи и мастерил что-то. Матвей шевельнулся неловко и зашипел от боли сквозь зубы. Дед Савелий, не оборачиваясь и продолжая мастерить что-то, спросил:

– А какого роду ты, Матвей Матвеич?

– Святогор.

Дед Савелий повернулся к нему всем телом. Огонь в печи горел ярко и освещал травника со спины, так что лица его видно не было, но по голосу было слышно, что он улыбается:

– Знавал я одного Матвея Святогора. Знатный охотник был. Сын, выходит…

Они помолчали. У Матвея перехватило дыхание, а дед думал о чем-то своем. Наконец он заговорил:

– Вижу, елозишь ты по лавке от нетерпения. Батьку твоего я встретил давно – в тот год ему было ли, как тебе сейчас, не знаю. А уже тогда он был добрым охотником. Помог он мне тогда шибко. Медведица меня порвала. Выкатился малой под ноги, а мамка его следом. Ну и закрутилось… Отцу твоему случилось мимо идти, как уж так вышло, то мне неведомо. Но он с полсотни шагов ту медведицу в ухо свалил. А после ходил за мной, как вот я сейчас за тобой хожу.

Он снова замолчал, задумчиво глядя куда-то в пространство. Матвей слушал, затаив дыхание: этой истории он не знал, отец не рассказывал никогда. Эх, батя, как же рано ты ушел…

– Вот как, выходит, отблагодарить довелось – дед Савелий улыбнулся Матвею. Поднялся. Подошел к его лавке, опустил широченную ладонь на голову:

– Горячка спала. Пошел на поправку, сынок. Сейчас снедать будем.

Он наклонился, легко подхватил Матвея, усадил его, подложив под спину пышную подушку. У Матвея закружилась голова, во рту моментально пересохло, в глазах потемнело. Он зажмурился, переводя дух. Спину будто обдали кипятком, на простыне проступили темные пятна.

Дед Савелий вернулся, неся большой чугунок, исходящий ароматным паром. Щи! Настоящие щи из кислой капусты, их запах Матвей ни с чем не спутает! Рот моментально наполнился слюной, боль в спине и шее отступила. Дед Савелий поставил чугунок на чурбак, вручил Матвею деревянную ложку, его ложку. Затем стянул с него укрывавшую его простыню, осмотрел спину, хмыкнул в бороду:

– Может, и меньше седмицы…

Затем сходил на ледник и принес промороженную маралью печень.

– Первое дело при малокровии, Матвей. Крови ты много потерял, оттого и сил нет совсем. Вот на этот случай печень маралья полезнее всего. Марал ведь травки целебные кушает, оттого и кровь у него полезная. Так что строгай и ешь со щами вприкуску. И чем больше съешь, тем лучше.

Пока Матвей, обжигаясь, хлебал щи вприкуску с печенью, заедая хлебом и стараясь зачерпнуть со дна гущины, дед протирал ему спину тряпицей, смоченной в травяном отваре. Щи оказались на диво вкусными, с кислинкой, с разварным мясом, и Матвей наслаждался каждой ложкой. Его бросило в пот, с каждым глотком голод только усиливался. Дед Савелий, глядя на то, как он уплетает парящие щи, только усмехался:

– Ешь, ешь, Матвей. Наголодался, как же. Ишь как ложкой работаешь. Ешь потей, работай мерзни, а? – он потрепал Матвея по вихрам и продолжил обрабатывать его раны. А Матвей отложил ложку в сторону и застыл, уставившись в одну точку. Дед оглянулся через плечо, отложил тряпицу и присел перед Матвеем, заглядывая ему в лицо:

– Ну ты чего, Матвейша? – прогудел он.

Матвей, все так же глядя перед собой, заговорил:

– Зачем? Зачем люди убивают друг друга? Неужели нельзя было просто попросить? Зачем нужно было их всех убивать? – он взглянул в глаза деда Савелия, и тот вздрогнул – столько боли было в этих глазах. А Матвей продолжал, словно бы для себя:

– Зачем человеку становиться зверем? Бабы, дети, старики – всех зарубили! Никого не оставили, ни одного. Двое сбежали всего, два парня. И все. А остальные там остались, в омшанике – он опустил голову. Дед Савелий молчал, слова сейчас были не нужны. Бывают такие вопросы, на которые нельзя отвечать.

Матвей обратился к нему:

– Дед Савелий, вот скажи мне, неужели для того, чтобы защитить своих от зверя, нужно и самому стать зверем? Нужно? Неужели нужно начать убивать таких вот нелюдей? А как их распознать заранее, а?! И если начать их убивать, то чем тогда будешь от них отличаться? Откуда в людях столько жестокости?! – кулаки его сжались, глаза сверкали злыми слезами, желваки гуляли по скулам.

Дед Савелий осторожно, стараясь не причинить боли, положил ладонь на плечо Матвея:

– На твои вопросы никто не знает ответа, Матвей. Только ты можешь на них ответить. Сам для себя.

Но Матвей словно бы и не слышал его:

– Мама сказала мне, что страшнее человека зверя нет. А отец сказал, что никто, кроме Бога, не волен решать о человеке. Тогда кто те, кто решает? Те, кто убивает – кто они? Все еще люди? Или не были ими никогда? Скажи мне, дед Савелий…

Матвей склонил голову, плечи его тяжело вздымались.

– Ты ложись пока, ложись – голос деда Савелия был глух.

Но Матвей заупрямился:

– Нет, ты скажи. Как быть с этим всем теперь? Как поступить с этими нелюдями? Найти и каждого расстрелять? Или как? И если нет, то как жить дальше?!

Дед Савелий вздохнул тяжко, сказал:

– Но ты ложись все же. Тебе сейчас спину нельзя трудить. А что до твоих вопросов… реши для себя – готов ли ты стать зверем? Только не забудь, когда решать станешь, что из человека в зверя перекинуться просто, а вот обратно – никак. Совсем. Это как клеймо каленым железом на душу положить. Спи пока – он поднялся неслышно, уселся у печки и вновь взялся мастерить что-то.

Матвей лежал опустошенный и глядел в темноту. Слова деда жгли его огнем, не давая сомкнуть глаз. Отблески бьющегося в печи огня заставляли тени плясать на стенах, теплый смолистый запах и тихий треск прогорающий поленьев наполняли тело покоем, на ноги вспрыгнул кот, свернулся уютно и громко басовито заурчал…

– Дед Савелий – позвал Матвей.

Тот прекратил работу, но оборачиваться не стал.

– Спасибо…

Дед не ответил, руки его вновь задвигались.

Проснулся Матвей затемно. Дед Савелий спал, негромко посапывая, котяра устроился у деда в головах. Матвей сел, стараясь не тревожить тут же напомнившую о себе спину, опустил ноги на гладко оструганный пол – он был теплым. Ему нужно было выйти из дома, по надобности. Он не был уверен, что сможет, но попытаться стоило. Поднялся, сделал шаг, другой, спина и плечи заболели так, словно его исхлестали кнутом. Сжав зубы, он дошел до двери. Кот поднял голову, чутко насторожив уши. Протянул руку, толкнул дверь и тут же ощутил, как по спине заструилась липкая горячая кровь. Дверь скрипнула, разбудив деда. Он открыл глаза, сел:

– Ты куда это собрался, Матвейша? Неужто силу в себе почуял?

– До ветру надо.

– До ветру ему загорелось – дед заворчал, поднимаясь – а разбудить не догадался поди?

Матвей хотел пожать плечами, но вовремя спохватился – не стоило еще больше бередить раны. Просто молча шагнул за дверь, спустился по ступеням на покрытую травой небольшую полянку перед домом, остановился. Тут же под ноги ему выкатилась некрупная лайка, остроухая, на высоких ногах. Обнюхала его осторожно, ткнулась лбом в колено. Следом за лайкой из-за угла дома прихрамывая на все лапы вышел Серко. Он брел, виновато опустив голову и негромко поскуливая. Забыв про свою спину, Матвей бухнулся перед другом на колени, обхватил его шею руками, зарылся носом в густую шерсть, и принялся гладить его, приговаривая:

– Живы, Серко, уже хорошо. А это все пройдет, я точно знаю.

Серко облизывал ему руки и лицо, легонько прикусывал пальцы. Дед Савелий улыбался, наблюдая за ними с крыльца. Подал голос, глядя как на спине и плечах Матвея набухают кровавые пятна:

– Матвей, шел бы ты в дом. Раны вон опять пооткрывались.

Матвей поднялся и ушел за угол…

В доме уже вовсю горела печь, там запаривался чугунок с отваром из каких-то трав да напревал чай. Дед Савелий, сидя за столом, размешивал в небольшом березовом туеске живицу с медом, это Матвей по запаху определил сразу.

– Будем раны твои умащивать живым медом, так они вернее зарастут, и после шрамы движений стеснять не станут – пояснил дед Савелий – Мед хороший, горный, из Уймона. Там мед белый, как снег. Видел такой?

Матвей отрицательно покачал головой и прошел к своей лавке, силы его совсем оставили.

Дед Савелий поднялся, подхватил из печи чугунок с отваром и присел рядом с Матвеем:

– Ложись-ка на живот.

Матвей послушно улегся, приготовился к новой боли… Но боли не было. Дед смочил чистую тряпицу в отваре, дал ей немного остыть и принялся стирать кровь со спины Матвея. Закончив, удовлетворенно сказал:

– Совсем хорошо, Матвей. Раны подживают. Сейчас умастим и туго тебя спеленаем, чтобы ты ходить мог, себя не тревожа.

Он аккуратно намазывал раны живым медом, стараясь не попадать внутрь. Спина и плечи Матвея окутались мягким теплом, расслабляясь. Дед Савелий плотно обернул его чистым полотнищем, натянул сверху просторную небеленую рубаху:

– Вот так и ходи. Вечером сменим.

Матвей вытянулся на лавке, погружаясь в блаженную дрему…

– Твоя удача, Матвейша – сказал дед Савелий, входя в дом. Следом за ним вошла невысокая хрупкая девушка, чем-то неуловимо похожая на деда.

Дед прошел к столу, опустился на лавку:

– Знакомься, это внучка моя, Алёнка. Сегодня в деревню пойду.

Матвей сел, свесив ноги на пол, и радостно улыбнулся:

– Это очень, очень хорошо.

Затем посмотрел на Алёнку, глазевшую на него с нескрываемым любопытством:

– Здравствуй, Алёна.

Она потупилась вдруг, поздоровалась смущенно:

– И тебе не хворать, Матвей.

Голос у нее был мягкий, мелодичный, будто ручеек лесной по камешкам перекатывается.

Дед Савелий прихлопнул ладонью по столу, отчего тот загудел:

– Вот что, вы пока тут знакомьтесь, а мне собираться надо, путь неблизкий.

С этими словами он поднялся и вышел из дома, аккуратно притворив за собой дверь…

…Алёнка быстро шагнула к печи, вынула чугунок, в котором, судя по запаху, напрела каша, выставила его на стол. Так же быстро достала три глубокие миски, ложки, хлеб. Затем спустилась в подпол и вернулась оттуда с полной миской соленых огурцов и помидоров. Затем открыла дверь и звонко крикнула:

– Деда, обед поспел!

Дед Савелий прогудел в ответ:

– Иду уж, а вы снедайте, меня не ждите.

Но Алёнка заупрямилась, даже ногой притопнула для убедительности:

– Без хозяина за стол садиться не моги, и мы не станем.

Дед рассмеялся в ответ:

– Иду, иду, как тут ослушаться.

Она развернулась к Матвею, улыбнулась с хитрецой:

– А тебе, небось, особое приглашение надо?

Матвей поднялся, но тут же опустился обратно: портков на нем не было. Алёнка прыснула в кулачок, отвернулась, спросила через плечо:

– А портки где оставил?

Матвей не нашелся что ответить. Ситуацию спас дед Савелий. Войдя, он сразу понял причину Алёнкиного веселья, шутливо пригрозил ей пальцем:

– Вот ведь егоза. Нет бы парню портки выдать, она насмешничает.

Открыв незамеченный ранее Матвеем большой деревянный ларь, он поворошил там немного и протянул Матвею штаны:

– Твои кошка подрала, нету их больше.

Алёнка тут же пристала с расспросами:

– А что за кошка? Рысь, да? А больно было? А страшно? А…

– Да уймись ты, трандычиха, дай парню одеться – со смехом прервал ее дед и шлепком пониже спины направил к столу – давай-ка лучше накладывай. Наговоришься еще, пока я ходить буду.

Матвей мысленно вздохнул. Похоже, ему предстояли насыщенные деньки.

Обедали в молчании, хотя Матвей видел, что Алёнку просто разрывает от любопытства. После обеда дед ушел, сказав на прощанье:

– Вернусь через четыре дня.

Матвей удивился – как это дед так быстро обернется? Тут в одну сторону не меньше трех дней идти. Заметив его недоумение, дед подмигнул:

– Кто с тайгой дружен, тот тайге нужен. У меня свои тропки, Матвейша.

Сказал так и широким уверенным шагом пошел в тайгу. Алёнка помахала ему рукой вслед, а потом развернулась к Матвею и улыбнулась:

– Расскажешь про рысь?

Глава 14

По дороге, нимало не заботясь о том, увидит ли его кто или нет, шел здоровенный дед. Шагал он мерно, неся за плечом объемистый мешок. В правой руке могучий дед держал… наверное, можно было назвать это посохом, хотя размером он был с добрую оглоблю, под стать ходоку. Широкоплечий, высокий, статный, путник в свои годы не выглядел стариком. Ясные синие глаза взирали на мир со спокойной усмешкой, шаг был легким и неслышным, неожиданным при его-то богатырской стати. Он то и дело крутил головой, поглядывая на окрестные горы да на текущую по левую руку небольшую речку.

Дорога тянулась между невысоких горушек, сплошь поросших тайгой. Была она наезженной, но по весеннему времени разбитой тележными колесами. Дни стояли погожие, и грязь засохла колеями, изредка заставляя деда легко перепрыгивать неглубокие лужицы и колдобины. Дорога сделала очередной поворот, и путник увидел невдалеке деревню. Было раннее утро, и деревня только-только проснулась. Над плавающими в легком тумане крышами курились дымки, громко мычали коровы, лениво брехали собаки да где-то звенел подойник. Навстречу деду неспешно тянулось стадо. Коровы шагали по привычке неспешно, на ходу с громким хрупанием пережевывая жвачку. Пастушок, парнишка лет десяти, в грубых холщовых штанах и такой же рубахе, с сумой на плече гордо восседал на молодом гнедом жеребце. Седла под мальчишкой не было, но он словно бы и не замечал этого, правил конем легкими движениями ног.

Увидев деда, пастушок направил коня к нему:

– Здрасьте! – голос у него был звонкий. Дед усмехнулся и прогудел в бороду:

– Тише, чего шумишь так? Совсем оглушил. И тебе здравствовать. Как звать тебя?

– Аська – уже чуть тише, но все так же задорно ответил мальчонка. Жеребец под ним приплясывал – застоялся за ночь, рвался пуститься вскачь.

– Аська? Это Афонасий что ли?

– Ага – малец кивнул важно и шмыгнул носом.

Дед подошел ближе, протянул к жеребцу руку. Паренек опасливо сказал:

– Вы аккуратней, он злой, кусачий…

Дед усмехнулся и потрепал коня по шее. Тот ткнулся бархатными губами ему в ладонь, прося угощения. Дед скинул с плеча мешок, выудил краюху хлеба и протянул жеребцу. Тот осторожно взял угощение с ладони и принялся жевать. Малец только рот от удивления раскрыл:

– А как же…

Дед снова потрепал жеребца по шее:

– Животина, Афонасий, недоброго человека завсегда чует. И доброго тоже.

Дед зашагал дальше, а пастушок ткнул жеребца пятками, посылая его вдогон за уже скрывшимся за поворотом стадом…

Впереди раздался звон, который путник никогда ни с чем другим не перепутает – звон кузнечного молота. Поправив мешок на плече, он размашисто зашагал прямо к кузнице.

Войдя во двор кузни, дед сразу увидел девушку, лившую воду из кувшина на шею и спину склонившегося перед ней ражего мужика, шириной плеч никак не уступавшему деду. Девушка была очень красивой. Тонкие брови, чуть вздернутый нос, сочные губы, большие ярко-синие глаза и крупные русые локоны. Она вскинула испуганные глаза, руки ее дрогнули и вода полилась на голову хозяина двора. Он распрямился, встряхивая головой, увидел деда… секундная пауза, а затем он шагнул навстречу гостю, облапил его, гулко хлопая по спине:

– Дед Савелий, здравия тебе!

В голосе его звучала неподдельная радость, и девушка успокоилась, улыбнулась неуверенно. Дед Савелий отстранил его от себя, положив руки на плечи и оглядывая с улыбкой:

– Здравствуй, Иван. Ты все крепнешь, скоро уж шире меня станешь – и они рассмеялись оба. На шум из дома вышел второй Иван, и в просторном вроде бы дворе сразу же стало тесно. Девушка невольно залюбовалась могучими мужами, рядом с которыми сразу ощутила себя маленькой девочкой. И стало ей как-то очень спокойно, нахлынувшая было тревога улеглась. Она развернулась и пошла в дом.

Иван-старший хлопнул младшего по плечу:

– Знакомься, Савелий Микитич, это Иван. Его к нам в деревню человек хороший привел…

Дед хмыкнул:

– А человека того Матвеем кличут, не иначе.

Иваны переглянулись, посерьезнев мигом. Старший сказал:

– Так и есть. Только вот…

– У меня ваш Матвей.

Младший просиял:

– Живой?

– Живой.

Старший развернулся к дому и гаркнул на весь двор:

– Любава, тетку Аксинью зови да Анютку, живо!

Девушка выглянула, кивнула и поспешно скрылась за дверью.

Через мгновение все они стояли возле деда и обоих Иванов. Анютка – черненькая, хорошенькая, с пушистыми черными ресницами и зелеными глазами, держала под руку невысокую женщину. Та шла словно на казнь, в глазах застыла горечь. Они смотрели на гостя с ожиданием и страхом. Иван-старший улыбнулся:

– Жив наш Матвей.

Лица девчат вспыхнули радостью, а женщина тут же начала оседать. Иван-младший легко подхватил ее на руки, отнес к крыльцу, усадил. Девчата устремились следом, захлопотали вокруг. Из дома на крыльцо шагнула полнотелая девушка, вряд ли шибко старше девчат, опустилась рядом, заглянула в заплаканное лицо:

– Аксиньюшка, что не так? Матвей?

Дед шагнул к крыльцу:

– Здравствуй, Авдотья. Жив ваш Матвей, у меня он. Рысь его порвала…

И принялся рассказывать, как нашел Матвея в тайге, как Серко сначала не хотел подпускать к нему деда, но так обессилел, что только рычал, как он перенес обоих в свой дом, как выхаживал… Аксинья жадно слушала, уставив на деда мокрые от слез глаза и как-то мелко теребя угол платка, а когда он закончил, подхватилась вдруг и скрылась в доме. Девчата проводили ее взглядами и подступились к деду с расспросами. Он отвечал обстоятельно и подробно, с интересом разглядывая обеих.

Аксинья вышла на крыльцо, подступилась к деду:

– Пойдем.

– Далеко ли? – он удивленно посмотрел на стоящую перед ним женщину, решительную и собранную.

– К Матвею – уверенно ответила Аксинья.

Дед усмехнулся:

– Что, даже чаю с дороги не нальете?

Аксинья смутилась, и дед продолжил:

– Да ты не спеши, дочка. Все хорошо у него, ходит за ним внучка моя, Алёнка. А у меня еще дела тут есть. Завтра пойдем.

Аксинья жалобно на него посмотрела, но дед был непреклонен:

– Я пока все, что мне надобно, сделаю, вечер наступит. Куда нам в ночь в тайгу? Переночуем и поутру спокойно отправимся.

Девчата тут же загомонили наперебой:

– И мы, и мы с вами!

Дед замахал руками:

– Куда я с собой вас всех потащу? Нечего. Придет ваш Матвей через седмицу, подождете.

Оба Ивана поддержали его, а Авдотья так и вовсе сказала:

– Куда ж вы собрались, перепёлки? Придет ваш Матвей, никуда не денется. А у нас с вами и тут дел до неба. Или передумали? А пока заходите все в дом, сейчас обедать будем.

Сказала так и ушла в дом. Дед развернулся к Анютке:

– А полей-ка мне, дочка, припылился в дороге.

Он стянул через голову грубую холщовую рубаху, и стали видны жуткие шрамы на груди и спине, синими жгутами перетянувшие торс. Иван-старший хохотнул, глядя на могучие мышцы:

– А ты, Савелий Микитич, годам не сдаешься, еще и меня в кузне погоняешь.

Дед, отфыркиваясь и растирая лицо широкими ладонями, ответил:

– Коли к молоту допустишь, так и погоняю, чего ж…

Распрямился, расправил плечи, и сказал Анютке, глядя на нее сверху:

– Спасибо тебе, славница.

Анютка залилась краской и порскнула в дом.

Дед же присел на крылечко, прихлопнул ладонью по ступени:

– А ты, Иван, седай рядом да сказывай. Это ведь Матвеевы девчата, так?

Дождавшись утвердительного кивка, спросил:

– Как вы их вызволяли? Матвей шибко переживает, что подвел вас.

Иван послушно уселся рядом с дедом – вдвоем они окончательно перекрыли проход – и заговорил неспешно:

– А чего тут особо сказывать? Варнаков двоих, которых Матвейка в тайге один повязал, мы сюда довели да и спросили хорошенько. Они и запираться не стали, соловьями сразу запели. Особливо когда Ваня кочергу калить начал.

Дед хмыкнул неопределенно:

– И чего, стали бы их той кочергой-то?

Иван отмахнулся:

– Да нет, нешто мы звери. Так, попугали маленько, они и сквасились. Герои, с бабами да детьми воевать – он сплюнул зло. – Вот они нам и рассказали, где они стануют да сколько их там, кто старшой да как девчат охраняют.

Он помолчал немного, потом заговорил чуть севшим голосом, стараясь говорить потише:

– С девчатами они там… нехорошо – на щеках его загуляли желваки, пудовые кулаки гневно сжались. – В общем, мы с Иваном этих двоих в город отправили с обозом. Купчина добрый, Афонасий Стременной, должно знаешь его, обещал доставить в лучшем виде. Мы ему вкратце обсказали, что за варнаков ему вручили, так он их мало что не удавил. Довезет.

Иван почесал переносицу, усмехнулся недобро:

– А не довезет, так туда и дорога.

Дед Савелий проворчал:

– Таких волкам только скармливать, нелюди. Ловок Матвей, что один двоих взял.

Иван кивнул:

– Мы и сами подивились. Молодой совсем, но духом крепкий.

– Отца его я знал, добрый таежник был. Святогорова косточка… Ну-ну, а дальше-то что?

Иван спохватился:

– Ну вот, все у них выспросили и давай думать, как девчат отбивать. Мысль была в город послать за подмогой, да ведь уйти могут, пока та подмога придет. Обоз большой, больше трех десятков, почти все оружные, просто так и не подступишься. Мы спервоначалу думали, что военные там, ан нет. Из военных там только вожак их, Осталец, остальные – отребье беглое. Но и нас не шибко много, деревенька-то сам знаешь. Думали и так, и эдак. Собралось нас десяток оружных да еще пяток кто с чем. Порешили окружить стан и бандитов по одному-двое хватать и связывать. А под утро, когда спать все будут, налететь да и забрать девчат.

Из дома выглянула Авдотья:

– Обед на столе, стынет все.

Иван отмахнулся:

– Да идем, погоди. Ну и вот, дошли, окружили стан. Порядку у них никакого, шум, гам, никто на подступах не стоит и за тайгой не смотрит. А нам оно только на руку. Троих схватили за день, кто в тайгу пошел. Остальные пьют да в карты играют. Вожак их, Осталец этот, рявкает на них, а им хоть бы хны. Но он из стана ни ногой, все время кто-то рядом с ним. Досидели до ночи, никто нас и не заметил. А уж как ночь пришла, они почти все пьяные по шалашам расползлись да под навесы. Девчата под отдельным навесом, в центре самом. Ну, думаю, надо как-то так, чтобы их-то не задеть, если вдруг пальба. Сижу, а у самого поджилки трясутся – люди все же…

Дед проворчал снова:

– Да какие люди, варнаки, волчья сыть…

Иван кивнул согласно:

– Так-то оно так, а все одно страшно. Стемнело совсем, и тут один из этих сволочей к девчатам под навес сунулся, схватил Анютку за руку и тащит. Она упирается, а он все равно. Потом развернулся и затрещину ей влепил. Ну и не выдержали мы, рванулись. Орем погромче, в воздух даже стреляем, чтобы страху нагнать. Ох что там началось! Сброд этот по стану носится, про ружья позабыв, шум, крик, кто-то в костер упал, кто-то котел с варевом опрокинул и ошпарился. Ну а мы, не будь дураки, девчат из-под навеса похватали и в тайгу их. С ними троих оставили, а сами назад, бандитов вязать. Они так про ружья и не вспомнили, половина так и не проснулись спьяну. Один только успел стрельнуть разок, но кому-то из своих в ногу зарядил. В общем, почти всех повязали. Мы с Ваней глушили – он усмехнулся и показал кулачище – а мужики вязали. Но Осталец с еще тремя сбежал, как вода сквозь пальцы утек – Иван вздохнул.

Дед покачал головой:

– Лихо. Но это вам шибко повезло. Были бы они не такими дурнями, мало ли как могло повернуться. Девчат всех забрали?

– Всех. Часть уже в город ушла, с тем же обозом, тут только Анютка да Любава остались. Они как от нас про Матвея услышали, так чуть не вперед всех в деревню бежали. А уж Аксинью когда увидели, так слез было – Иван прихлопнул себя по колену и поднялся. – Пойдем в дом, Савелий Микитич, не то Авдотья меня из дома погонит. Почто, скажет, гостя дорогого на крыльце держишь.

Обед прошел в радостном возбуждении. Девчата болтали без умолку, выспрашивая про Матвея и рассказывая про себя, Аксинья улыбалась и хлопотала, помогая Авдотье. Когда уже пили чай, в дом вошла Агафья.

– Савелий Микитич, здравствуйте! Как ваше здоровье?

Дед расхохотался:

– Чего это ты, Агафьюшка, про здоровье меня спрашиваешь? Мне семь десятков всего, рано о здоровье думать! – он гулко хлопнул себя по богатырской груди, поднялся, подхватил девушку легко и закружил по дому.

– Деда Сава – застрожилась Агафья – а ну поставь!

Но не выдержала, рассмеялась. Отсмеявшись, спросила:

– Вы давно пришли? Надобность какая или…

Заговорил Иван:

– Сестренка, Матвей нашелся. У деда Савелия гостит.

Агафья обрадовано вспыхнула, кинув взгляд на девчат, затараторила:

– А чего ж сам не пришел? А когда придет? Или пришел?

Дед Савелий рассмеялся снова:

– Все такая же тараторка. Как ответить-то тебе, Агафьюшка, коли ты слова сказать не даешь?

Агафья примолкла, и девчата принялись ей пересказывать все, что поведал дед Савелий. Мужчины поднялись из-за стола, и вышли на двор.

– Вот что, Иваны, куда вы подевали тех, кого повязали?

– Здесь пока, в деревне, обоза ждут. Афонасий в городе обскажет все, и за ними сюда пришлют урядников. Да и поимщики наверняка придут, Остальца ловить.

– Потолковать мне с ними надо.

Иван-старший кивнул:

– Пойдем, рядом тут.

…Большой сенник, по началу лета пустой, стоял за деревней, под самым склоном горы. Ворота были открыты, внутри виднелись люди. Перед воротами курился небольшой костерок, возле которого сидели двое парней.

– Здорово ночевали! – поприветствовал парней Иван.

– Здорово-здорово – ответил один из них, коренастый, с вихрами цвета соломы и выдающимся носом. В зубах он держал самокрутку, и запах самосада перебивал даже легкий дымок от костра.

Второй, весь какой-то длинный и нескладный, мрачно зыркнул из-под насупленных бровей и здороваться не стал.

– А ты, Петро, чего смурной? – Иван присел у костра и потянулся за стоящим у огня котелком.

Длинный все так же сумрачно посмотрел на Ивана, затем на деда Савелия, и ответил нехотя:

– А чему радоваться-то? Сиди здесь, гадов этих сторожи. Свезли бы в город, и всех делов.

Иван удивился:

– Так ведь и до города их тоже сторожить надо, дурья твоя голова. А потом возвертаться. Нет, лучше здесь посторожить.

– Ну так и посторожи.

– Да запросто. А ты вместо меня в кузне на молот встанешь. Как раз староста наказал скобы да гвозди готовить на торг.

Дед Савелий с сомнением поглядел на тощего Петро, хмыкнул в усы и заговорил:

– Не кручинься, Петро, скоро заберут их. Скажи лучше, спокойно ли сидят?

Вместо Петро ответил первый, звавшийся Макеем:

– Сидят, чего им доспеется. На оправку только выводим, а так сидят. Первый день все пытались уговорить, а после угомонились. Отец Андрий к ним приходил, разговаривал с ними, так один даже слезу пустил. Ну да поздно плакать. За то, что они сотворили, их бы утопить всех.

Дед поднялся и вошел в ворота. В сумраке после яркого солнечного света он не сразу разглядел сидящих внутри. Его могучая фигура в воротах заставила ближних ко входу опасливо отодвинутся, насколько позволяла цепь. Дед Савелий про себя присвистнул удивленно: все сидящие были прикованы к одной длинной цепи, закрепленной за мощное бревно, подпиравшее крышу. Запах в сеннике, несмотря на открытые ворота, стоял тяжелый. Немытые, косматые, от многих несет сивушным духом. Дед брезгливо дернул щекой и шагнул внутрь:

– Который тут из вас смелый? – его гулкий голос громко прозвучал в наступившей тишине.

После небольшой паузы кто-то спросил странным сипло-визгливым голосом:

– А нас поить вообще будут?

Дед Савелий повернул голову в ту сторону:

– Кто сказал?

Все притихли. Дед решительно направился в ту сторону, не особенно глядя под ноги и без жалости наступая на руки и ноги тех, кто не успел убрать. Невольники заворчали недовольно, но больше для порядка, могучий дед их откровенно пугал своим спокойствием и уверенностью.

Дойдя наконец до говорившего, дед поднял его за загривок словно шелудивого пса и рыкнул ему в лицо:

– Поить, говоришь? Могу и напоить – он повернулся к воротам и крикнул:

– Петро, можешь мне одного расковать? Поить его буду.

Бандит затрепыхался, заголосил все тем же визгливым голосом:

– А чего я сразу? Вон Жакана бери, он старший! – и ткнул пальцем в неприметного мужика, сидящего у самого входа. Тот, услышав свое имя, сплюнул зло:

– Молчи, паскуда.

Дед швырнул говорившего на землю, и тот, зазвенев цепью, отполз в сторонку. Петро заглянул в сарай:

– Которого?

Дед подошел к тому, кого назвали Жаканом, рывком поднял его с земли:

– А вот этого.

Тот, нагло ухмыляясь, бросил:

– А я вроде пить не просил.

Дед в тон ему ответил:

– А я тебя и не спросил.

Петро привычно уже отстегнул Жакана, отшагнул назад и направил на него винтовку:

– Шагай.

Жакан хмыкнул и пошел на выход. Дед держал его за руку повыше локтя, и Жакан не пытался вырваться, из такой хватки не так просто вывернуться. Да и дед смотрел так, что было ясно – голову открутит, дай только повод. Жакан повода решил не давать.

Иван и парни, сидящие у костра, смотрели на идущих от сарая деда и Жакана с любопытством. Жакан шел первым, ссутулившись и держа руки за спиной, словно под конвоем. Казалось, что дед вот сейчас возьмет бандита за глотку, поднимет и грянет оземь, такой у него был взгляд. Подошли. Дед выпустил Жакана:

– Сядь.

Тот молча повиновался, поглядывая на сидящих вокруг костра исподлобья.

Дед уселся напротив:

– Говори, куда мог пойти Осталец.

Жакан смотрел спокойно, холодные волчьи глаза внимательно изучали сидящего напротив. Помолчал немного, потом ответил как можно спокойнее:

– А мне почем знать? Он там, я тут.

Иван ощерился недобро, но промолчал. Жакан зыркал по сторонам, словно ожидая, что кто-то из парней сейчас поднимется и ударит его, и от этого еще больше походил на волка. Дед смотрел на бандита задумчиво, словно прикидывая в уме что-то. Затем заговорил:

– Вас ведь в этом сарае много сидит. Не быстро вы закончитесь, если я вас по одному топить начну, как думаешь?

Жакан хмыкнул и протянул этак с ленцой:

– К костру привел, а чай не наливаешь.

Иван тут же отвесил ему крепкую затрещину, дотянувшись, отчего Жакан ткнулся носом в собственные колени и сквозь зубы зашипел:

– Чего творите?! Не по-людски это…

Договорить он не успел. Иван не выдержал, вскочил, схватил Жакана пятерней за волосы, заломил его голову назад и зарычал в лицо:

– Не по-людски?! Да вас, нелюдей, в куски порвать за то, что вы сотворили!

Дед аккуратно сжал запястье Ивана своей лапищей:

– Отпусти, Ваня, не надо. Он нам все скажет. Не скажет он – скажет другой. Их там три десятка душ, не все крепкие.

Иван нехотя разжал пальцы, выпуская Жакана, но все так же глядя тому в глаза бешеным взглядом. Жакан уставился в землю, заскрипел зубами.

– Куда ушел Осталец?

Жакан заговорил, зло выплевывая слова:

– Я не знаю, куда он пошел. У беглого одна дорога, а у погони – сто. Вот и ищи, коли надо.

Иван повернулся и посмотрел на деда. Губы его побелели, глаза превратились в две щелки:

– Дай я его поспрашиваю, Савелий Микитич. Я знаю, как.

– Я тоже знаю, как. Но очень не хочется руки в крови марать, Ваня. Но если придется…

Дед долгим взглядом посмотрел на Жакана, а затем бросил:

– Петро, железо кали.

Петро кивнул и сунул в огонь кочергу, что лежала тут же. Жакан нервно сглотнул:

– Вы чего удумали?! Я не знаю, где Осталец! Он в тайге же, откуда мне знать?

Дед протянул руку, сгреб рубаху на груди побледневшего бандита и рявкнул в его лицо как рявкает разъяренный медведь

– Где Осталец?!

И бандит сдался. Он понял, что дед его не пощадит, удавит голыми руками:

– Он в Уймон идет. На случай если вдруг нарвемся на кого, порешили разбегаться, и встречаться в небольшой деревеньке, на полпути к Уймону в самой глуши. Ждать три недели и уходить. И потом уже в Уймоне встречаться. Все, больше не знаю ничего.

– Что за деревенька? Ну?!

Через некоторое время дед отвел Жакана в сарай, где Петро снова пристегнул его к цепи. В деревню они с Иваном вернулись в молчании. День клонился к закату, и пастушок уже пригнал стадо. Сейчас коровы расходились по домам, натужно мыча и требуя дойки. Авдотья свою Буренку уже подоила, и дед Савелий с наслаждением выпил полную крынку парного молока. Крякнул довольно, утер усы и засобирался. Иван спросил удивленно:

– Савелий Микитич, это куда ж ты на ночь глядя? Или у меня для тебя места не найдется?

Дед подмигнул ему заговорщицки:

– Утром за Аксиньей зайду, скажи. А ты собери мне пока припасу какого с собой.

Сказал так и ушел. Иван пожал плечами и пошел в кузню – посмотреть, что там Иван-младший без него наработал.

Аксинья пойти не смогла: ночью ее бросило в жар и начала бить крупная дрожь, и к утру она чувствовала себя совсем разбитой. Дед сказал ей, присев рядом на лавку и положив на лоб бугристую ладонь:

– Не переживай, Матвей через седмицу здесь будет. А ты пока поправляйся, ты ему ой как нужна.

Аксинья улыбнулась слабо и кивнула:

– Главное, что живой. Я подожду…

Глава 15

…Шаг, еще шаг, и еще один. Матвей бежал по едва заметной тропинке, с трудом переставляя ноги. Спина нещадно чесалась, а при резких движениях простреливала острой болью, колени грозили подломиться при каждом шаге, шея почти не поворачивалась, но он бежал и бежал вперед. Медленно, маленькими шажками, останавливаясь иногда для отдыха, но бежал.

…Отец как-то сказал Матвею: «Кончились силы – делай шаг. И еще один». Тогда Матвею было семь лет, и они с отцом возвращались домой из тайги. Шли пешком, ведя лошадь в поводу: она подвернула ногу на спуске и тяжко хромала. Моросил мелкий дождь, и дорогу развезло. Одежда промокла насквозь и тяжело давила на плечи, заставляя Матвея мелко дрожать, грязь влажно чавкала под ногами, налипая на растоптанные сапоги. От злости и обиды по щекам катились слезы, хотелось сесть в седло и хоть немного проехать на лошади. Но стоило ему посмотреть на едва хромающую кобылицу, и он стискивал зубы и шел дальше. Отец наблюдал за сыном исподволь, отмечая и его усталость, и угрюмый взгляд, но ничего не говорил. Не хотел обидеть сомнением в способности дойти. Они едва преодолели очередной подъем, когда Матвей споткнулся о торчащее из земли корневище и растянулся в луже. Серко подскочил к другу, обнюхал, боднул головой, вставай, мол, чего лежишь? Отец шагнул к нему, протянул руку, но Матвей упрямо дернул головой и встал сам. Жирная грязь отваливалась с него целыми пластами, смываемая льющейся с неба водой, на лице белели только глаза. Отец не выдержал и рассмеялся, глядя на насупленного Матвея. Тот сопел, бесполезно размазывая по одежде грязь и стараясь не глядеть на хохочущего отца, а потом тоже рассмеялся. Но смех смехом, а сил идти дальше у Матвея уже почти не было. Отец спросил с легкой подначкой:

– Отдохнул, сыне? Пойдем дальше или здесь заночуем?

Он, конечно, шутил, но Матвей ответил:

– Я бы заночевал.

И посмотрел на отца серьезно. Тот подошел, присел перед ним, взял за плечи:

– Устал, сынок?

Матвей кивнул угрюмо.

– А идти надо. Хочешь не хочешь, а домой сегодня дойти позарез. Да и недалече уже, сам ведь знаешь.

– Знаю – буркнул Матвей – да только ноги не идут.

Отец поднялся, прижал Матвея к себе, потрепал по мокрым вихрам:

– Запомни, сынок: если кончились силы – делай шаг. А потом еще. И еще. И силы придут. Всегда так бывает. Главное не сдаваться, сын…

В тот раз домой они пришли ночью. Матвей всю дорогу прошел сам. Прошел под навес у летней кухни и там разделся, скомкав грязную одежду, и пошел в жарко натопленную баню…

Тропинка взбиралась вверх по самому урезу крутого склона. Слева вниз обрывался крутой склон, сплошь покрытый изумрудной и шелковистой даже на вид травой. А дальше – горы, бесконечным холмистым ковром уходящие к горизонту. Справа тянулся прозрачный кедрач, легкий и светлый, постепенно карабкающийся в гору. Матвей остановился, переводя дух и дожидаясь медленно бредущего за ним Серко. За эту седмицу пес сильно отощал, но страшная рана на боку уже затянулась, и двигался он свободно. Пес подошел и опустился на землю рядом с Матвеем, положив голову на его босую ступню. Матвей присел на корточки и принялся гладить лобастую голову, от чего Серко блаженно щурился.

– Ну что, Серко, тяжело тебе?

Пес поднял глаза на друга и вывалил розовый язык, словно бы соглашаясь. Матвей вздохнул:

– И мне тяжело. Но лежать еще тяжелее. Так что хватит ночевать, пошли.

Матвей поднялся и снова потрусил по тропинке, не оборачиваясь. Он точно знал, что друг пойдет за ним даже через силу. Он бежал и вспоминал, как не хотела его отпускать Алёнка. Она очень серьезно отнеслась к наказу деда Савелия присматривать за Матвеем, и со всем пылом принялась им командовать, чего Матвей на дух не переносил. Первым делом, едва дед Савелий скрылся в тайге, Алёнка усадила Матвея напротив себя и требовательно сказала:

– Давай, рассказывай!

Она подперла щеку кулачком, глазищи выжидательно сверкают из-под чернющих ресниц, весь облик выражает крайнюю степень любопытства. Матвей хмыкнул и ничего не ответил. Он знал, что последует за этим, и не ошибся. Выражение лица Алёнки начало меняться с радостно-выжидательного сначала на удивленное, затем проступила обида, а после и вовсе глаза сверкнули, как у кошки, и она открыла было рот, но Матвей ее опередил:

– А нечего особенно рассказывать. Шел себе, да вот… рысь набросилась. Пришлось нам с Серко от нее отбиваться. Еле совладали, такая она сильная оказалась.

Сказал и замолчал. Он никогда особенным болтуном не был, но и в бирюках не ходил. Просто за время своих блужданий по тайге отвык от общения, да и Алёнки пока немного стеснялся. Она передумала обрушивать на него гневную речь, уже готовую было сорваться с языка, и спросила:

– А страшно было?

Матвей подумал про себя: «Что ж всем так интересно, страшно ли умирать?», но ответил другое:

– Не знаю, некогда было бояться сначала. А потом и совсем не до того стало.

– А больно было? – глаза Алёнки расширились, она зажала рот ладошкой и приготовилась пугаться и сочувствовать.

Но Матвей молчал. От одного воспоминания о той боли его передернуло, и накатила жаркая волна стыда перед дедом Савелием за то, что хотелось его покалечить. Это, конечно, не вышло бы даже и у полностью здорового Матвея, но дело ведь не в том. Но рассказывать об этом? Вот еще.

Алёнка поняв, что ничего от Матвея не добьется, прихлопнула ладошкой по столу и поднялась:

– Не хочешь рассказывать – так и скажи. А то надулся, как мышь под веником, и ни слова. Иди вон на завалинку, на солнышке погрейся. А я пока по хозяйству.

Матвей молча поднялся и вышел из дома. Серко лежал у крыльца, завалившись на бок и подставив порванные бок и шею солнечным лучам. Рядом с ним крутилась небольшая лайка: рыжеватые бока и белый живот, хвост колечком и стоящие торчком треугольные уши. Увидев Матвея, Белка (так звали лайку) подскочила к нему и заплясала у ног, требуя ласки. Матвей потрепал ее по холке и присел рядом с Серко. Тот повернул к нему голову, потянулся, уткнулся горячим сухим носом в ладонь.

За спиной скрипнула дверь – на крыльцо вышла Алёнка. Мельком глянув на Матвея, она прошла к дровянику. Тот был устроен на небольшой полянке, рядом с ним стояла солидная колода из целого кедрового пня. Подойдя к колоде, Алёнка некоторое время удивленно ее осматривала: уж очень та была основательной. Затем водрузила на колоду большой чурбак и взялась за тяжелый колун. Дед Савелий орудовал им играючи, легко удерживая одной рукой. Алёнка же еле подняла его и неловко тюкнула по чурбаку, сбив тот с колоды. Колун вырвался у нее из рук и с глухим стуком упал на утоптанную землю. Матвей поднялся и пошел к дровянику. Алёнка за это время успела еще дважды тюкнуть по чурбаку, но так и не смогла его расколоть. Матвей подошел и молча протянул руку к колуну. Алёнка фыркнула и вновь взгромоздила чурбан на колоду. Затем поплевала на ладони, подхватила колун и с размаху вогнала его в чурбак. Победно посмотрела на Матвея, сдула упавшую на лоб прядку и пошла к дому, задрав нос. Матвей пожал плечами и принялся колоть дрова. Спина сначала неприятно зудела, а после начала ощутимо болеть. Он распрямился, повел плечами, чувствуя, как с болью в мышцы возвращается сила.

Алёнка с крыльца крикнула ему:

– Ну куда ты столько наколол? Чуть-чуть же нужно было. Нельзя тебе пока себя трудить, беречься надо!

Она легко сбежала с крыльца, быстро набрала охапку дров и устремилась обратно в дом, Матвей же снова взялся за колун. Беречься? Зачем? Так он никогда отсюда не уйдет.

Вечером, сидя за столом, Алёнка снова взялась за расспросы, и разговорила-таки Матвея. Он просто не смог молчать, видя ее живой неподдельный интерес и искреннее сочувствие. Она всплескивала руками, охала и зажимала рот ладошкой, слушая его немудреный рассказ. Когда Матвей замолчал, сделав добрый глоток ядреного кваса, она сказала решительно:

– Снимай рубаху, будем твои рубцы умащивать.

Матвей подчинился без возражений. Смущения он не испытывал, да и чувствовал, что после работы едва затянувшиеся раны вновь заболели, засочились сукровицей. Взглянув на его спину, Алёнка всплеснула руками:

– Ой, Матвейка, лежать тебе завтра целый день.

…Утром, наскоро умывшись, Матвей собрался в тайгу. Алёнка, завидев это, напустилась на него:

– Нельзя тебе в тайгу, Матвей. А вдруг свалишься, где я тебя искать стану?

– Не свалюсь – Матвей натянул рубаху и направился к тропинке, что начиналась сразу за дровяником. Алёнка обогнала его, преградила путь, уперев руки в бока, и притопнула ногой:

– Не моги идти, говорю!

Матвей улыбнулся ей обезоруживающе, обошел и двинулся дальше. Серко шел следом, с трудом переставляя лапы. Алёнка развернулась им вслед и крикнула в спину уходящему Матвею:

– Собаку хоть пожалей, коли у самого ума нет!

Потом махнула рукой и пошла в дом, что-то бормоча себе под нос.

…Шаг, еще шаг, и еще один. Взобравшись на самую вершину горушки, Матвей опустился на траву, лег, вытянулся, всем телом впитывая идущее от земли тепло. Хорошо…

Дед Савелий размашисто шагал по уходящей в горы тропе. Тропа была старая, давно нехоженая, но удобная. Явные кручи она обходила стороной, пробираясь все больше по светлым еланям. Деревня давно уже осталась за спиной. Когда он уходил, деревня гудела растревоженным ульем: ночью сбежал Жакан. Умно ушел, до росы, найти следы будет тяжело. Как он ухитрился освободиться от цепей, никто так и не понял, но утром Петро обнаружил его пропажу и сразу поднял тревогу. По следу Жакана пошли двое охотников с собаками. Звучали предложения спровадить бандитов как можно скорее, иначе могут бед натворить. Звучали и другие предложения: перестрелять их, и дело с концом. Дед не стал участвовать в спорах, путь ему предстоял неблизкий, да и не дети малые. Сами решат. Он закинул на плечо туго набитый мешок, попрощался с Иванами и их домочадцами и ушел. В правой руке посох, мешок на левом плече. День едва занялся, и дед шагал по росной траве, сбивая босыми ступнями холодные капли. Горы синели в полумраке, солнце едва золотило их верхушки, над уходящей за гору речушкой висела плотная полоса тумана

.С гор тянуло ночным холодом, но дед словно бы и не замечал зябкого воздуха, проникающего под рубаху. Подъемы давались ему легко, он наслаждался дорогой. Наслаждался, но по сторонам поглядывать не забывал, вдруг да и заметит где Жакана? В том, что бандит спешит на встречу с Остальцом, дед не сомневался. Но прав был Жакан, когда сказал, что у беглеца одна дорога, а у погони сотня. Какой дорогой пойдет Жакан дед знать не мог, и потому внимание удвоил. Человека случайного в тайге заметить легко, а Жакан на таежника похож не был. Не было в нем этой основательности и сметки, но было что-то неуловимо опасное, волчье. Впрочем, дед пяток таких Жаканов голыми руками удавить может, так что особенно он не переживал. Шагал легко и неутомимо, спрямляя путь, без опаски забираясь в глухие балки и выходя на открытые места.

День перевалил за полуденный рубеж и понемногу катился к вечеру, но дед все так же шел, поглядывая по сторонам и привычно примечая то одно, то другое. Вот на ветке стоящей у тропы черемухи трепыхается на легком ветерке клочок шерсти. Дед потер его в пальцах, посмотрел на свет – косуля здесь прошла. А вот разворошенный муравейник, и в самой его середине – большущий медвежий след. Муравьи уже вовсю собирали муравейник обратно, и дед в очередной раз подивился их трудолюбию.

…Стемнело, как всегда в горах бывает, сразу. Дед уже в потемках набрал сушняка для костра да обустроил ночлег, натаскав лапника и сложив его у костра. Место он выбрал на берегу ручья, так что недостатка в воде не испытывал. Быстро соорудил себе ужин из припасов, что выдала ему Авдотья, поел и устроился спать. Костер он притушил, чтобы не привлекать в ночи ненужного внимания. Просто спящего человека в тайге пойди найди, а вот если он у костра спит, то и искать особенно не нужно. Спал дед чутко, просыпаясь иногда и чутко прислушиваясь к ночной тайге. Но никто его так и не побеспокоил. Утром он быстро позавтракал и отправился в путь, до вечера он хотел дойти до своего дома.

…Шаг. Еще шаг. И еще один. Сегодня подъем давался Матвею легче, чем вчера. Серко все так же хромал на все лапы сразу, но упорно шел за Матвеем, не желая оставлять одного в тайге, не то снова на рысь напорется или еще в какую неприятность попадет. Так и шли вверх по тропе, к приглянувшейся вчера полянке на самой вершине. Матвей сосредоточился на том, чтобы делать новый шаг, и раздавшийся где-то неподалеку одиночный выстрел стал для него полной неожиданностью. Он остановился и посмотрел в ту сторону. Серко стоял рядом, насторожив уши и принюхиваясь. Бегущего ниже по склону человека Матвей увидел неожиданно. Тот бежал среди деревьев, и именно это движение заметил Матвей. Человек бежал из последних сил, это было видно по его шатающейся походке, по широко разлетающимся в стороны при беге рукам, по склоненной вперед фигуре. И бежал он мимо Матвея, изредка оглядываясь через плечо. Матвей окликнул бегущего:

– Эй, постой! От кого бежишь?

Бегущий затравленно огляделся, заметил Матвея и… рванул вниз по склону, стараясь скрыться и от Матвея тоже. Чуть дальше из-за деревьев показался еще один человек. В руках он держал винтовку и бежал тоже на одной гордости, как говорил отец. Увидев Матвея, он остановился и, переведя дух, крикнул запаленно:

– Куда он побежал?

Матвей узнал его. Это был Митрофан, охотник из той деревни, где ждет его мама. Он быстро стал спускаться к охотнику, спрашивая на ходу:

– Митрофан, кого ловишь?

– Матвей? – удивился тот, а потом зачастил – дак это… это один из бандитов, убег вчера, гоним вот. Он собаку мою убил, голыми руками.

Матвей подобрался:

– Пошли скорей, он туда побежал, ниже.

Все расспросы он решил оставить на потом. И они устремились в погоню. Странная это была погоня. И беглец, и поимщики не могли бежать, но бежали. Спотыкаясь, едва не падая, но бежали. Серко уверенно вел их по следу бандита, уходящего все ниже и ниже.

…Дед Савелий неспешно шел в гору, как вдруг услышал где-то впереди выстрел. Стреляли из винтовки, это он определил сразу. Кто это здесь задумал охотиться да в такое неурочное время? Он ускорил шаг.

…Жакан бежал из чистого упрямства. Силы закончились уже давно. Так давно, что он и не помнил уже, когда открылось и закончилось второе дыхание. За спиной раздался выстрел, но свиста пули Жакан не услышал. «От отчаянья стреляет!» – возликовал Жакан и попытался хоть немного ускориться. И тут его окликнули откуда-то справа:

– Эй, постой, от кого бежишь?

Он резко повернул голову и увидел стоящего чуть выше чернявого широкоплечего парня. Рядом с ним стоял здоровенный серый пес. «Еще одна собака!» – со злостью подумал Жакан и резко свернул влево. Откуда взялись силы, он не знал. Бежал, сжигая последнее дыхание. И когда ему уже начало казаться, что он ушел, из-за сосны прямо перед ним шагнул на тропу… тот самый здоровенный дед, что допрашивал его у костра. «Да что за…?!» Больше Жакан ничего подумать не успел. Мелькнул кулак размером с его голову, и наступила темнота.

…Дед Савелий заприметил бегущего сверху ему навстречу загодя, и вышел ему навстречу. Тот вскинул удивленные глаза, в них промелькнула ярость и узнавание. Дед Савелий, недолго думая, двинул Жакана кулаком по голове, и тот кулем повалился на землю. Буквально через минуту из подлеска вынырнул Серко, а за ним и Матвей с Митрофаном.

Остановились, глядя на оглушенного Жакана и довольно улыбающегося деда.

– По здорову ли тебе, Матвей? – дед Савелий внимательно оглядел Матвея.

– Все хорошо – Матвей прокашлялся.

– Ну раз хорошо, снимай рубаху, смотреть будем – с этими словами дед развернул Матвея спиной к себе.

Осмотрев спину и шею, дед довольно крякнул, сказал:

– Садись, живицей сейчас замажем, тогда и хорошо будет.

Матвей послушно уселся, а дед быстро набрал живицы со стоящего рядом могучего кедра, и осторожно замазал ей рубцы. Митрфан все это время стоял над лежащим Жаканом. Тот пока так и не очнулся.

– Крепко ты его, Савелий Микитич. Ох и рука у тебя. Бьешь так, что из человека и дух вон. – заговорил Митрофан – Что делать с ним будем?

Дед усмехнулся:

– А ты за ним для чего бегал?

– Как для чего? – Митрофан от удивления даже рот открыл – знамо дело, чтобы поймать.

– Ну а дальше? Поймал ты его, и что?

– Да как что-то?! – Митрофан от души возмутился – в деревню его сволочь да на цепь. А там уже в обоз и в город.

– Ну так и волоки тогда – дед улыбнулся добродушно и хлопнул Митрофана по плечу, отчего тот аж присел.

– Волоки – проворчал тот себе под нос – а как я его один поволоку-то? Он ведь не заяц, на себе не унесешь.

– Зачем его нести, дурья твоя голова? – дед расхохотался – А винтовка тебе для чего? Неужто шишку бить? Сам побежит, куда денется. Руки только связать ему надо хорошо да к твоему поясу на длинную веревку его увязать. И не денется никуда. Да ведь и не один ты должен быть-то. Где второй, как его?

– Петруха…

– Точно, Митроха да Петруха. Ну так и где он?

– Кабы я знал еще. Разделились мы с ним, чтобы этого – Митрофан пнул ногой бесчувственного Жакана – не упустить.

– Да здесь я – раздался голос из-за кустов, и на полянку вышел низкорослый кряжистый мужик с копной нечесаных соломенных кудрей и острым взглядом серых глаз.

– О, Петруха, хорошо, что объявился – Митрофан обрадовано улыбнулся другу и хлопнул его по плечу.

– А я, знамо дело, иду себе скоренько, и вдруг слышу – Митроха стреляет. Я его бой завсегда знаю. Ну я и побежал следом, а вы уже вон, словили татя – он покосился на Жакана. Тот заворочался на земле, с трудом разлепив глаза. Разглядев стоящих над ним, рванулся было в сторону, но на пути у него возник Серко. Пес страшно зарычал, и Жакан осел на землю.

Митрофан с затаенной завистью посмотрел на Серко, потом на Матвея:

– Добрый пес.

Потом пнул легонько Жакана в бок:

– Что, Жакан, такого пса голыми руками не удавишь, а?

Дед удивился:

– Неужто и правда голыми руками собаку задавил? А по виду и не скажешь, что в силе… Надо вам, ребятки, с этим волком поосторожнее быть.

Жакан затравленно оглядывался по сторонам. Дед заметил это, наклонился к нему и, глядя в глаза, спросил:

– Ты никак опять в побег задумал? Могу ведь и добавить – он поднес огромный кулачище к самому носу бандита, и тот опасливо дернулся. Дед распрямился, потянулся с хрустом:

– Так что ты не дури. Здесь тебя жалеть никто не будет.

И обернувшись к Матвею, сказал:

– Он ведь из тех, кто твой стан зорил.

Матвей непонимающе уставился на деда:

– А здесь он откуда?

Дед хлопнул себя по лбу:

– Ну точно, ты ж не знаешь ничего. Девчат твоих освободили, банду разогнали. Почти всех поймали и в деревне в сарае держат. С ближайшим обозом в город отправят под суд. А этот убег вчера.

Матвей ошарашено посмотрел на деда и выдавил из себя:

– Девчат спасли? Слава Богу! – лицо его озарилось широкой улыбкой, впервые за долгое, долгое время.

– Ну да, в деревне, с мамкой твоей. Но Осталец и еще двое сбежали. Где-то в тайге.

Матвей ощерился зло:

– В тайге, говоришь? В тайге не спрячется. В тайге я его завсегда найду.

И такая холодная ярость прозвучала в этих словах, что Жакан поежился, а дед согласно кивнул головой и сказал:

– Зарасти сначала, поимщик. Да и к мамке тебе надо, извелась она вся. И девчата… ждут они тебя.

Матвей улыбнулся вновь, посмотрел деду в глаза:

– Ну так пошли тогда?

Глава 16

Первым делом дед Савелий погнал Матвея на родник за водой для бани, а сам занялся растопкой. Это дело он не доверял никому. Говорил всегда: «Баню правильно натопить – дело особое, тут с душой надо. Баню она ведь живая, ее чувствовать надо да понимать. Перетопишь, и замкнется, дышать не будет. Пар тогда будет тяжелый, горячий. А вот ежели правильно все сделаешь, то и без большого жару пропаришься, и здоровьем тело напитаешь».

Матвей с двумя кожаными ведрами сновал от родника до бани и обратно. Наполнял ведра ледяной ключевой водой и нес их в гору, до крепко сколоченной основательной бани, где выливал воду в огромную дубовую бадью. Спина зудилась, но уже не болела так сильно, как еще пару дней назад. Дед колдовал в бане, подбрасывая дрова по одному ему известному правилу, Алёнка затеялась наготовить разных вкусностей, соскучилась по деду и возвращению его радовалась как маленькая. Тем более что дед ей и подарок из деревни привез: красивую тужурку без рукавов из белой овчины. И, несмотря на жару, Алёнка щеголяла в обновке, то и дело выскакивая на крыльцо будто бы за какой-то надобностью и кидая на Матвея хитрые взгляды. Но Матвей этих взглядов будто бы не замечал, очень уж ему нравилось смотреть на то, как Алёнка злится. Но Алёнка твердо вознамерилась добиться от него восхищения свой обновкой, и когда Матвей в очередной раз проходил мимо, окликнула его:

– Матвей, спину-то не надорвал? Сколько воды уже натаскал.

Матвей, не поворачивая головы, буркнул:

– Надорвал, а то как же. Того и гляди ноги откажут.

Но Алёнка не сдавалась:

– Матвей, а Матвей, а скажи мне, что за бандита вы с дедом поймали?

Матвей дошел до бани, опустошил ведра, и только после этого ответил, повернувшись к Алёнке:

– Так дед поймал, его и спрашивай.

Алёнка торжествующе улыбалась, убедившись в том, что Матвей увидел предмет ее гордости, повернулась в одну сторону, в другую… Матвей подхватил ведра и пошел к роднику, подчеркнуто глядя себе под ноги. Алёнка топнула ногой с досады и ушла в дом.

Баня у деда Савелия была добрая, просторная и светлая. Перед банькой стоял небольшой навес, под которым удобно пристроился широкий струганный стол с парой лавок. Тут же было устроено кострище с таганом, висели веники и пучки трав. Но травы тут были особенные, для банных напаров. Дед выбрал несколько из них и сложил в небольшую кадушку, залил горячей водой и занес в баню, накрыв веником: пусть настаиваются и жара набираются. Затем они с Матвеем сходили в лес за лапником. Выбирали молодой кедровый подрост, у него иголки длинные и мягкие, ходить по ним будет вольготно. Несколько лап дед Савелий быстро связал в веники и запихал их в бадью с горячей водой, что стояла в уже нагревающейся парной. Туда же положил и пару дубовых и березовых веников. Матвей следил за всеми этими приготовлениями с нетерпением, он очень соскучился по хорошей баньке. В тайге мыться приходилось в ручьях с талой водой, да и вениками тело повеселить очень хотелось. Невольно вспомнилась ему их банька и то, как парил его отец.

Матвей вздохнул: «Вот видишь, батя, теперь без тебя в парную… А как бы хорошо с тобой…». От деда не укрылась перемена в настроении Матвея. Он подошел, присел рядом на лавку:

– Что грустишь, Матвей Матвеич?

– Батю вспомнил. Он меня всегда парил – он вздохнул, глядя перед собой.

Дед положил руку ему на плечо:

– Ничего уже не поделаешь, Матвей. Надо дальше жить – он говорил строго, даже жестко.

Матвей вскинул на него глаза:

– Да понимаю я все. Головой понимаю, а сердцем нет. Зачем?

Дед Савелий поднялся:

– То, Матвей, нам знать не дано. Да только отец бы хотел, чтобы ты был сильным. Ты главный в семье теперь, за мать в ответе.

– Ну да, и за девчат.

Дед внимательно и очень серьезно посмотрел на Матвея и сказал:

– Да, Матвей, и за девчат тоже. Но ты можешь им только помогать. Помогать означает поддерживать в том, что человек делает сам. Не ты за него делать, а он делает, а ты помогаешь. Плечо подставляешь в трудную минуту, на защиту встаешь.

Дед помолчал, глядя на Матвея, затем спросил:

– Кто они тебе, Матвей?

Матвей посмотрел на деда и… промолчал.

– То-то и оно, сынок – дед присел рядом. – Ты сначала в себе разберись, а потом и за чужую судьбу ответственность бери. Иначе ни тебе жизни не будет, ни им.

– Как тут разберешься? – глухо проворчал Матвей. – Анютка… мы с детства с ней вместе, с уличанскими вместе, в тайгу вместе, на покос вместе, отцы наши дружат… дружили. Она как часть меня, понимаешь? А Любава… Любаву я из полыньи вынул. У нее бандиты родителей убили, а она убежала. И… в общем, я на нее наткнулся, когда она уже тонуть собралась. Вытащил, домой привел, мать выходила. И она… она красивая очень. Такая красивая, что дух захватывает. И добрая. Они обе очень хорошие.

Дед слушал, не перебивая, и Матвей говорил и говорил, словно бы сам себе:

– Я думал, что Анютка… я как-то ей земляники набрал букетик, так она меня поцеловала – голос его посветлел, и дед улыбнулся, слушая эту исповедь. – Я тогда весь день как на крыльях… И как-то так думалось мне… а потом появилась Любава, и я запутался совсем. А потом всех убили. И девчат увели. И надо было их спасти. А теперь вот они уже в деревне, ждут меня. И… я не знаю, какие мы теперь, понимаешь?

– Не дури, Матвей. Те же. Все те же твои девчата, понял? – голос деда был сухим, словно наждачный круг.

Матвей сплюнул зло:

– Тьфу ты! Да не об этом же я. Во мне словно сгорело все, в пепел. Я не знаю, как теперь к ним отношусь.

Взгляд деда потеплел, он сказал уже мягче:

– Вот увидишь и все на места встанет. Незачем попусту себя изводить.

Пока Матвей предавался грустным размышлениям, дед Савелий запарил в большом котелке чай, занес в парную небольшой туес с живицей и наказал Алёнке нащипать маральего корня и красного корня, первые побеги которых уже покрыли солнечные склоны. Алёнка кивнула и бегом метнулась по тропе в горку, туда, где за кедрачом начинался большой луг. Вернулась скоро, неся пару жменек травы. Дед тут же забрал их у нее, забросил в чугунную ступку и принялся перетирать, приговаривая:

– Вот тебе, Матвей Матвеич, и припарка…

Чуть погодя добавил к травам мед, хорошенько перемешал и занес в парную.

– Ну все, теперь банька пусть жар набирает, а мы пока почаевничаем.

После бани они сидели под навесом, попивая чай и лениво охлопывая комаров. Парил дед Савелий не жалея ни веников, ни Матвеевой спины. Поначалу Матвей даже опасался, что раны вновь откроются. Дед Савелий, услышав это, рассмеялся гулко и принялся хлопать вениками с удвоенной силой. Потом он долго разминал спину Матвея с медом и живицей, а затем загнал на полок и вновь парил, в этот раз дубовыми вениками.

– Ну как, Матвей Матвеич, спина? – дед Савелий глядел на Матвея из-под кустистых бровей, хитро усмехаясь в бороду.

Матвей повел плечами, потянулся, улыбнулся широко, открыто:

– Хорошо очень. Шрамов и не чувствую вовсе!

– Вот и добро. Тебе сейчас поспать бы надо, а завтра в путь. Пора, Матвей.

Матвей обрадовано кивнул и пошел собираться. Впервые за все это время почистил и смазал винтовку, наново уложил мешок, как смог отмыл от засохшей крови свои сапоги. Подошел к Серко, присел рядом на траву. Пес тут же уселся, положив голову Матвею на плечо.

– Пора нам, Серко – Матвей перебирал пальцами густую шерсть на загривке пса, а тот пытался прихватить зубами пальцы друга. С детства любимая игра.

Алёнка вышла из дома, подошла, присела рядом, опасливо косясь на Серко. Тот хоть и не обижал ее, но и гладить себя не давал, щерил молча страшенные клыки в палец длиной. Матвей покосился на Алёнку и промолчал. Тогда она заговорила сама:

– Уходишь завтра?

– Ухожу. Мама ждет.

Помолчали немного, потом Алёнка сказала:

– С вами пойду. Мне в деревню надо, а одной страшно идти. С вами не страшно. Твой Серко вон даже рысь не забоялся.

Матвей пожал плечами – пошли, мол. Алёнка спросила:

– Слушай, а если медведя встретим, он забоится?

– Раньше не боялся.

Глаза Алёнки вспыхнули любопытством:

– А вы уже видели медведя? Нет, правда? А расскажи!

Матвей улыбнулся. Он уже успел привыкнуть к Алёнкиному неуемному любопытству и рассказывал ей по вечерам разные таежные истории. Вот и сейчас сказал:

– У нас даже свой медведь был, Урсул. Нашел я его медвежонком в тайге, лето он прожил у нас. А потом в тайгу увезли да отпустили.

Алёнка всплеснула руками:

– Как это отпустили? Он же маленький! А если его съест кто-нибудь?

– Не съест. Он ведь медведь все же, не косуля какая. Да и встречались мы с ним потом.

– Встречаааались? – глаза Алёнки распахнулись еще больше. – И он тебя узнал?

– Конечно. Играть взялся. Но я прогнал его.

– Как прогнал? – Алёнка смотрела на него с выражением такой детской обиды, что Матвей рассмеялся.

– А что ты смеешься? Как можно было прогнать? – Алёнка напустилась на него со всем пылом оскорбленного в лучших чувствах человека. – Он к тебе с открытой душой, а ты прогнал!

Дед Савелий, неслышно подошедший со спины, ответил вместо Матвея:

– Все верно сделал Матвей Матвеич. Плохо, если зверь к человеку идет. Он может и дурного ничего в голове не держит, но не все ведь это знают. Могут и застрелить от испуга. Да и зверь он, его место в тайге.

Алёнка сопела возмущенно – никак она не могла с этим согласиться. Матвей добавил:

– Мы ведь не раз встречались с ним. Он долго крутился еще… возле стана.

– Только мужик может вот так бездушно с маленьким. Он ведь все равно ребенок, хоть и медвежий! А ты его гнать. И что, он вот так прямо взял и ушел?

– Конечно, я ведь выстрелил, чтобы пугнуть его.

– Выстрелил?! – глаза Алёнки уже метали молнии. – Ты в него выстрелил?! Как можно?! Он же друг тебе!

– Да не в него, в небо – Матвей с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться в голос.

– Все равно! Нельзя было стрелять. Он ведь испугался!

– Конечно испугался. И впредь человека бояться будет, чего я и добивался.

Алёнка не нашлась что ответить и просто показала Матвею язык…

Проснулся Матвей рано. Тихо встал, вышел на двор. Ночь катилась к рассвету, звезды уже потускнели, в распадке распустил бахрому туман. В тайге – тишина. Ночные птицы уже угомонились, а дневные пока не проснулись. И в этой тишине Матвей услышал далекий тоскливый волчий вой. Услышал и удивился: лето уже, с чего вдруг? В том, что выл именно волк, Матвей не сомневался. Всякий, кто хоть раз слышал волка, никогда не спутает его с собакой. Скрипнула дверь и на крыльцо вышел дед Савелий:

– Ишь, разоряется… Ты чего так рано поднялся?

– А ты?

– Я… – дед покряхтел по-стариковски, что совсем не вязалось с его могучей фигурой. – Я вас проводить должон. Вот и провожу… до деревни.

– Зачем? – Матвей совсем не был против компании деда Савелия, к которому успел привязаться, как и к взбалмошной Алёнке, но не понимал, зачем деду с ними идти.

– Пошел бы ты один, так я и не переживал бы. Один ты где угодно пройдешь, это я уже точно знаю. Но внучка с тобой идет, а Осталец этот клятый где-то в тайге. Присмотрю.

Сборы много времени не заняли. Матвей с вечера собрался, дед, как выяснилось, тоже. Ну а Алёнке с собой и брать-то было нечего. Дед достал откуда-то такую же, как у Матвея, винтовку, сноровисто забросил на плечо, на другое – туго набитый мешок с гостинцами для деревенских, в правую руку свой посох… все, пора.

Собаки бежали впереди. Дедова Белка легко, Серко пока еще прихрамывая, с остановками. Алёнка без умолку болтала о чем-то, временами дергая Матвея за рукав, а они с дедом шли, внимательно прислушиваясь и поглядывая по сторонам, а заодно и на собак. Насторожится собака – рядом чужой или зверь. Бежит спокойно – и переживать нечего. Хотя рысь Серко пропустил как-то.

На ночевку расположились в хорошем месте. Небольшая впадина меж двух вершин одной горушки. За спиной стена леса, впереди обширная долина, по дну которой бежит речушка. Дед запалил жаркий большой костер и Алёнка быстро соорудила похлебку. Поужинали молча. Даже Алёнка не болтала по обыкновению, утомилась за день. Когда пили чай, дед сказал, глядя на Матвея через огонь:

– Вот что, Матвей Матвеич, будем караулить. По очереди.

Алёнка хихикнула:

– Все бы вам караулить. От кого здесь хорониться-то?

Матвей посмотрел на деда серьезно:

– Хорошо. Я могу под утро, люблю ночь.

– Добро, Матвей Матвеич. Ложись спать тогда, я тебя разбужу. Завтра к закату уже в деревне будем…

Дед тронул его за плечо, и Матвей тут же проснулся. Он чутко спал в последнее время. Сел, протер глаза спросонья, посмотрел на деда.

– Тихо все – прошептал тот. – Чай вон в котелке свежий, попей.

Сказал и пошел укладываться, а Матвей поднялся, прошелся немного, размялся и уселся чуть в стороне от едва теплившегося костра. Так в темноте лучше видно, когда свет от костра глаза не застит. В тайге было неспокойно. Где-то скрипела ветка. Отчего она скрипит, ветра ведь нет? Но вот скрипит же. Из-за границы света костра разносились какие-то шорохи, где-то внизу, в долине, кричала выпь. Откуда она здесь? Нет ведь болот рядом, а эта птица в болотах живет. За спиной в сосняке резко затрещал козодой, заставив Матвея вздрогнуть, очень уж неожиданно получилось. Потер лицо ладонями, налил в кружку немного чая и сделал глоток – хорошо…

Сидел, глядя в темноту перед собой, и думал. Думал о том, как завтра встретится с мамой и с девчатами. Ему было страшно. Страшно услышать то, что они могли рассказать. Страшно не успеть остановить своего зверя и натворить такого, от чего потом только топиться. Конечно, он не будет их ни о чем расспрашивать.

Утро пришло как-то вдруг. Оглушительно запели птицы, солнце брызнуло в глаза из-за горы, что возвышалась над лежащей под ногами долиной, заворочался дед Савелий… Матвей встряхнулся, подбросил сушняка в костер и пошел к родничку, умыться и воды для чая набрать. Алёнка тоже проснулась, села, потянулась:

– Деда, смотри, как красиво!

Посмотреть и правда было на что. Солнце, едва-едва поднявшись над горой, заливало теплыми лучами только часть долины и висящий над рекой тонкой кисеей туман. Ярко-синее небо и сочная зелень покрывавшей горы тайги, звонкое пение птиц и искрящаяся вода реки в прозрачном утреннем воздухе… Дух захватывает!

Быстро позавтракали и отправились в путь. Матвею не терпелось поскорее обнять маму. А вот девчата… он побаивался этой встречи. Побаивался и в то же время ждал ее, очень ждал. Поэтому шагал широко, почти срываясь на бег, и через короткое время Алёнка воззвала к деду Савелию:

– Деда, куда мы так бежим-то? Нешто на пожар? Еще немного, и понесете меня.

Дед Савелий крякнул, почесал в затылке и пробасил:

– И правда, Матвей, куда гонишь? Ладно я, но Алёнка-то…

Матвей кивнул согласно и сбавил ход.

Деревня показалась впереди в самый разгар дня. Солнце не так давно перевалило полуденную черту и ощутимо калило плечи. Над пасущимся невдалеке стадом вились слепни, и их гул был слышен даже здесь. Пастушок приветственно махнул им рукой, а два паса с лаем рванули в их сторону. Алёнка пискнула и спряталась за широкую дедову спину, Белка настороженно смотрела на несущихся на них псов, но тут вперед шагнул Серко. Широко расставив лапы, он встал на пути собак, и те как-то разом сбавили ход, и приблизились, уже вполне дружелюбно помахивая кончиками хвостов. Осторожно обнюхали молча щерившегося Серко и стоящую рядом с ним Белку, а затем так же быстро вернулись к стаду. Дед Савелий хмыкнул и ничего не сказал.

Маму Матвей увидел первым. Она шла по улице, неся на плечах коромысло с двумя полными ведрами. Красивая, статная, она шагала легко, почти невесомо, словно и не было на плечах ощутимой тяжести. Увидела Матвея, сбросила коромысло и рванулась ему навстречу. Ведра, зазвенев, покатались в пыль, расплескивая воду и распугивая спрятавшихся в тени забора гусей. Матвей шагнул навстречу, обнял маму, прижал ее к себе крепко. Она целовала его щеки и лоб сухими губами, ощупывала плечи и заглядывала в глаза:

– Сыночек, слава Богу, живой!

Матвей с улыбкой чмокнул маму в щеку:

– Пойдем за водой теперь.

Дед Савелий с Алёнкой поздоровались с ней и зашагали к дому Ивана. Из кузни, как всегда, раздавался звонкий стук молота.

Матвей с коромыслом на одном плече и винтовкой на другом шагал от колодца к кузне. Мама шагала рядом, прижимая его мешок к груди двумя руками и счастливо улыбаясь. Навстречу им из ворот вышел Иван-старший, забрал у Матвея коромысло, поставил ведра на землю и облапил друга, прижал к могучей груди, гулко хлопая по едва зажившей спине. Матвей зашипел от боли, и Иван смущенно забасил:

– Забыл я про твою спину, Матвейша. Что-то она у тебя страдает постоянно, а?

Матвей не успел ничего ответить, из ворот вышли девчата. Мгновение они смотрели друг на друга, а потом… потом обе бросились ему на шею. Слезы, счастливые улыбки, и Матвей забыл все свои переживания. Он был счастлив сейчас, счастлив от того, что рядом мама и девчата вот они, живые и невредимые, утирают слезы и смеются одновременно, не выпуская его рук из своих. Он смотрел на Анютку, на Любаву: они и правда ни капельки не поменялись. Анютка такая же зеленоглазая, те же ямочки на щеках. Любава все такая же красивая и неприступная даже сейчас. Они обе что-то наперебой рассказывали Матвею, а он слушал их и вообще ничего не понимал…

Иван-младший растопил баню и зарезал гуся, девчата затеялись ужин праздничный готовить. Матвей тем временем собрался к отцу Андрию, ему хотелось поговорить, спросить совета.

Церквушка встретила его тишиной. Горели свечи и пахло ладаном, где-то под самым потолком летала муха. Отец Андрий вышел навстречу, улыбнулся Матвею.

– Благословите, батюшка.

Отец Андрий положил руку Матвею на голову, прошептал молитву.

– Рассказывай, Матфей.

И Матвей рассказал, все без утайки. Закончил вопросом:

– Получается, что и вправду Господь помог, отец Андрий? И мама здесь, и девчата, и бандитов поймали. Только вот Осталец еще с двоими где-то в тайге.

– По-другому и быть не могло, Матфей. Господь тем помогает, кто и сам что-то делает. А Осталец… И его Господь к ответу призовет, не сомневайся.

Матвей помолчал, раздумывая, спрашивать ли?

– Отец Андрий, я его найти хочу. Найти и в город привести, сдать власти. Пусть судят.

Отец Андрий ответил не сразу:

– А уверен ли ты в силах своих, Матфей? Не о том спрашиваю, справишься ли ты с ним. А вот с собой ты справишься ли?

Матвей твердо поглядел батюшке в глаза:

– Справлюсь. Теперь уже справлюсь.

– А еще двое? Как с ними быть? Всех троих ты никак не сможешь в полон взять.

Матвей упрямо набычился:

– Двоих же взял как-то… и этих возьму.

– Знаешь, Матфей, не спеши. Подумай, с мужиками посоветуйся, а потом и приходи еще раз.

Он поднялся с лавки, на которой они сидели:

– Мне пора службу готовить, а ты иди… Приходите на вечернюю с мамой и девчатами.

Матвей кивнул, поднялся и вышел, перекрестившись. Отец Андрий перекрестил его вслед…

Вечером они сидели за большим столом и праздновали. Каждый праздновал свое. Матвей встречу с мамой и девчатами, девчата свободу, дед Савелий и Иваны – обретение друзей, Аксинья – хоть какую-то часть их прошлой жизни, а Авдотья просто радовалась за них, и от этого то и дело роняла слезы.

Завтра нужно будет решать, что делать дальше. Завтра Матвею предстояло объясниться с девчатами. Завтра жизнь опять начнется. Но это завтра. А сегодня они празднуют. И Матвей впервые за последнее время просто радовался тому, что они все – есть. И он с ними есть тоже. И жизнь снова начинает наполняться смыслом.

Глава 17

Ночь давно уже накрыла горы темным пологом, рассыпала по небу крупные сочные звезды. Тонкий полумесяц висел над горами, заливая все вокруг серебристым светом. Тишина вокруг. Слышно, как шумит на камнях речушка, где-то лениво брехает пес.

Матвей ночевал в большом сеннике, где с зимы осталось немало душистого мягкого сена. Он с детства любил спать на сене, бросив на него тулуп или еще что-нибудь. Запах стоял чудесный, здесь было сухо, и сено за зиму не спрело. Он лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел верх. Над головой сходились оструганные плахи крыши, на распорных балках висели банные веники и пучки трав. Не спалось. Вчерашние волнения, радость от встречи с девчатами, необходимость решать, что делать дальше, не давали уснуть. Он вслушивался в ночь и думал, думал…

Легкий скрип воротины сенника заставил его сесть и уставиться в темноту, едва подсвечиваемую лунным светом, пробивающимся сквозь щель между створок. Глаза уловили едва заметное шевеление, и рука сама потянулась к лежащему рядом ножу…

– Матвейка, ты где? – раздался тихий шепот, и он поспешно отдернул руку от ножа.

– Здесь – он ответил тоже почему-то шепотом. Хотя от кого им таиться?

– Ну дай руку, я же не вижу ничего – Анютка улыбнулась в темноте. Матвей не видел, но слышал это по ее голосу. Протянул руку, и Анюткины тонкие пальцы с силой вцепились в его ладонь. Он рывком подтянул ее к себе, и она, не удержавшись, упала в сено. Села, подтянула колени к подбородку, обхватила ноги руками и уставилась в темноту перед собой. Матвей смотрел на нее сбоку: лунный свет отражался в ее глазах, высвечивал тонкие черты лица.

– Анют… ты чего не спишь? Ночь ведь.

Глаза ее как-то сразу наполнились слезами, две мокрые дорожки протянулись по щекам, губы задрожали. Он протянул руку, хотел погладить ее по голове, но она сжалась, дернулась в сторону и заплакала пуще прежнего:

– Матвей… ведь они… мы… я… Матвей… – она уткнулась лицом в колени, плечи ее мелко затряслись. Матвей схватил Анютку, прижал к себе, уткнулся носом в ее вкусно пахнущие травами пышные мягкие черные волосы, зашептал:

– Анют, ну что ты, перестань… Все хорошо, вы здесь, все плохое кончилось…

Она вывернулась из рук Матвея, посмотрела ему в глаза. В глазах ее плескались такие боль и страх, что Матвею стало страшно.

– Все плохое кончилось?! Матвей? Да как же кончилось? Как жить теперь, Матвей? Кому я теперь нужна такая?! – Анютка почти кричала, слезы катились градом.

– Анюта, перестань – он говорил строго, почти жестко – мне нужна, маме моей нужна, Иванам вон да Авдотье. Жизнь не кончилась, понимаешь?

Анюта замолчала, глядя на него широко распахнутыми глазами:

– Нужна… тебе?…

Она, похоже, только это и услышала.

– Прости меня… за то, что не было меня рядом…

Она перебила его:

– А что бы ты смог? Погибнуть со всеми вместе?

– Я не знаю… просто не знаю… но ты прости меня…

Анютка словно и не слышала его, говорила взахлеб, спеша выговориться:

– Любаву Ухов этот трогать запретил, она отдельно от нас всех жила. Но все равно все время с нами была. В обиду нас не давала, заступалась, дралась даже с этими… Мы тоже дрались, но разве справишься… – она зарыдала в голос.

Матвей слушал Анютку молча. Что сказать он не знал. Его полнила бешеная, дикая ярость, дыхание кончилось вдруг. А ведь они в деревне, дед Савелий сказал ему! Они сидят там, на берегу, в сарае. Сидят и ждут обоза, чтобы предстать перед правосудием.

Матвей вскочил, схватил нож и рванулся к выходу из сенника. Анютка метнулась следом:

– Матвейка, куда?! Стой, дурак!

Он не слышал ее, он вообще ничего не слышал и не видел. Его несла вперед ярость, он шел убивать. Он почти успел пересечь двор, но дорогу ему заступил дед Савелий:

– Охолони, Матвей – голос деда был глух. – Охолони, не то натворишь бед. Как жить потом станешь?

Матвей, не слушая деда, попытался обойти его стороной. За спиной из сенника выскочила Анютка, догнала Матвея, схватила его за плечи, уткнулась лицом ему в спину, чувствуя, как он дрожит. Дед шагнул к Матвею и молча забрал у него нож, сунул в сапог:

– Пойдем вместе, Матвей. Пока идем – думай. Хочешь ли ты сделать то, зачем шел? Если захочешь, я отдам тебе нож. Но помогать не стану, уж не серчай.

Анюта смотрела на деда Савелия из-за спины Матвея:

– Деда… как же?? Он же… Да вы что?! – голос ее кипел от возмущения, слезы высохли, она готова была броситься на защиту Матвея.

Матвей вздохнул глубоко, поднял лицо к небу, ловя ртом капли легкого, внезапно налетевшего дождика… Потом молча развернулся и пошел в сенник. Дед Савелий окликнул его:

– Матвей… – и когда Матвей обернулся, протянул ему нож.– Никогда не делай ничего сгоряча.

Матвей все так же молча кивнул, сунул нож за пояс и ушел. Анютка потерянно стояла посреди двора, глядя Матвею вслед. Дед подошел к ней, приобнял, прогудел добродушно:

– Иди спать, девонька. Ему одному побыть надобно, подумать.

На шум из дома на крыльцо вышел заспанный Иван-младший, потянулся, поскреб могучую грудь и спросил, подавив зевоту:

– Вы чего расшумелись-то? Ночь на дворе.

Дед хохотнул:

– Да Анютке вон страшное что-то приснилось, а тут я рядом случился.

Он подтолкнул Анютку к Ивану, и та шагнула послушно, зябко кутаясь в платок. Иван протянул ей руку, помогая взойти по ступеням, и повел в дом, что-то приговаривая. Дед улыбнулся, глядя им вслед.

Проснулся Матвей от громкого призывного мычания Буренки. Корова требовала дойки и шумно терлась боком о бревенчатую стенку сарая. Авдотья уже бряцала подойником, направляясь в сарай. Звонко прокричал петух, Иван называл его кочетом: статный, с ярким разноцветным хвостом и гордо топорщащимся гребнем, он выхаживал по двору, строго поглядывая вокруг. Рядом квохтали куры, разгребая лапами солому и выискивая чем бы поживиться. Матвей потянулся, легко соскочил вниз и толкнул створку ворот, выходя на двор. Серко радостно ткнулся носом ему в ладонь, боднул головой в бедро, приветствуя. Наскоро обмывшись по пояс холодной водой из стоящей у стены большой бадьи, Матвей растерся докрасна грубым полотенцем, что висело тут же на вбитом в стену гвозде, и пошел в кузню, откуда уже разносились голоса Иванов да деда Савелия.

Дед Савелий испытующе глянул на Матвея, одобрительно крякнул и заговорил:

– Задумали мы, Матвей Матвеич, топор тебе добрый сладить. А то ты по тайге с плотницким ходишь, не дело, большой шибко.

Матвей только плечами пожал, ему его топор нравился. Да, великоват немного, но уж очень ухватистый. Но если решили, пусть ладят. От добрых подарков отказываться нельзя. Дед Савелий между тем продолжил:

– Ну-ка дай сюда руку свою.

Матвей протянул ему руку, и дед принялся ее рассматривать, измерять пальцами. Попросил сжать и разжать кулак, потом попросил взять в руки топор и рубануть по стоящей тут же колоде. Удовлетворенно кивнул и пояснил удивленному Матвею:

– Топорище надо под руку ладить, чтоб хваткое было и удобное. Ну а уж сам топор Иваны сладят как надо.

Матвей спросил:

– Помочь чем-то надо?

Иван-старший хохотнул:

– А то как же. В стойле прибрать надобно.

…Работа привычная насквозь мыслей Матвея не занимала. Сгрести с пола мусор пополам с соломой, нагрузить его в два больших ведра да вынести за двор, где под горой устроена была яма. И так раз за разом, пока все не вычистишь. Потом свежей соломы на пол набросать и корма поросятам задать.

Матвей как раз разбрасывал солому, когда свет в дверном проеме заслонила чья-то тень. Он бросил последнюю охапку на пол и развернулся. В дверях стояла Любава. Стояла и молча смотрела на него, прямо в глаза. Матвей про себя в который уже раз отметил ее яркую, гордую красоту. Она была такой же, как и тогда, на реке. Вот только глаза… глаза ее не были больше глазами молодой девушки. На него смотрела взрослая женщина.

– Здравствуй, Матвей – проговорила она низким грудным голосом, от которого у Матвея по спине побежали мурашки.

– Здравствуй, Любава – голос его отчего-то сел.

Любава прошла внутрь, подошла к нему вплотную, все так же глядя в глаза. Постояла мгновение, выжидательно вглядываясь в его лицо, а затем опустила глаза и спросила тихо:

– Ты ведь уже все знаешь?

– Знаю.

Любава посмотрела на него исподлобья:

– И что ты теперь думаешь… обо мне?

– Мне очень стыдно… и больно… от того, что меня не было рядом.

Любава зажала ему рот ладонью:

– Молчи! Что ты мог бы там сделать? Никто не смог, Матвейка, никто… – она заплакала – Они ведь никого не жалели, никого! Они ведь когда убивали, они радовались, хохотали как сумасшедшие, понимаешь? Они не люди, Матвей.

Матвей молчал. Ему нечего было сказать.

– Знаешь, я ведь хотела его зарезать. Когда поняла, какой он зверь, я хотела его убить. Но он не подпускал к себе никого. Запретил всем меня трогать, но и сам со мной не общался. И всегда при нем двое его ближников были. А я даже нож припрятала… – она всхлипнула – А девчата… девчат эти изверги насиловали, понимаешь? Меня не трогали, а девчат… Они ведь нас оглушили тогда, на телеги покидали и с собой забрали. Я когда в себя пришла, ничего понять не могла: вокруг какие-то чужие люди, я связана, рядом девчата такие же лежат. А потом вспомнила все и так мне страшно стало…

Матвей слушал Любаву, и перед глазами его вновь вставали мертвые лица его друзей, ребятни, деда Власа, отца… Он скрипнул зубами, и Любава осеклась, вскинула на него полные слез глаза:

– Они ведь здесь, Матвей. Они здесь, в деревне, понимаешь? – глаза ее лихорадочно блестели – Они сидят на цепи, как псы, и ждут наказания. Если бы ты знал, как сильно я хочу пойти туда и… Если бы ты знал, как сильно боится их Анютка… Если бы ты только знал… – Любава горько вздохнула и спросила – Так что, Матвей? Что ты теперь обо мне думаешь?

– Не мне судить, Любава… Я хотел бы сейчас пойти туда, на берег, и вынести им свой приговор, очень бы хотел. Но я не волен в человеческой жизни. Мне очень больно от того, что вам пришлось через все это пройти.

– А я, Матвей? Что ты думаешь обо мне? Про этих… и так все ясно… Ты прямо скажи – люба я тебе? – Любава впилась требовательным взглядом в его лицо.

Матвей молчал. Долго. Смотрел в полные отчаяния глаза Любавы и молчал. А затем, словно в ледяной омут бросившись, ответил:

– Ты как сестра мне, Любава. И всегда как сестра была.

Любава посмотрела ему в глаза мучительно долгим взглядом, развернулась и вышла, гордо подняв голову. Матвей молча смотрел ей вслед, и на душе было пусто…

Обедали все вместе под навесом во дворе, у реки. Авдотья суетилась, выставляя на стол судки и горшочки с парящей картошкой и щавелевым супом. Очень Матвей любил суп из щавеля, с кислинкой и плавающими в бульоне ниточками яичного белка. Мама сварила его на крепком курином бульоне, и Матвей с удовольствием умял большую порцию. За столом не смолкали разговоры. Авдотья делилась свежими деревенскими новостями, девчата жадно слушали, временами задавая какие-то вопросы. Мужики ели степенно, не тратя времени на болтовню. Дед Савелий в конце обеда сказал:

– Обоз придет через два дня, заберут этих – он неопределенно мотнул головой, но все и так поняли, о ком речь.

Девчата примолкли, мама кинула на Матвея быстрый взгляд, дед рассказал ей про ночное происшествие, но Матвей ограничился кивком. Иваны же словно и не услышали, их больше занимали текущие дела, чем судьба бандитов.

После обеда, когда посуда уже была перемыта, Матвей сидел на берегу, задумчиво глядя на воду. Он думал. Думал о том, что делать дальше. Дом нужно ставить, не дело в приживалках жить. Хоть Иван с Авдотьей и предлагают оставаться, но свой дом лучше. Нужно на могилку отца съездить, нужно припасом на зиму озаботиться… много всего нужно сделать. Как все успеть? Легкие шаги за спиной. Мама. Подошла, чмокнула Матвея в макушку, присела рядом, прислонилась плечом к его плечу. Посидела рядом молча, потом заговорила:

– Сынок, надо бы к отцу съездить…

– Да, мам, я уже думал. Завтра поедем. Пока доберемся, времени пройдет… Лошадь у старосты попрошу с телегой, да и поедем. Я уже примерно прикинул, седмицу нам добираться или чуть больше.

Мама перебила его:

– Сынок, так может лучше с обозом? Попутно ведь получается, потом просто свернуть и пару дней самим. А с обозом все поспокойнее будет. Они через два дня здесь будут, день им на дела разные, да и в путь. Нам эти два дня не особо ведь и важны.

Матвей кивнул согласно, и впрямь так лучше будет. А он за эти два дня постарается со старостой насчет леса договориться да лошади с телегой.

Дом старосты находился в центре деревни, на пригорке. Фасад его выходил прямо на улицу, двор был с задней стороны. Матвей поднялся по ступеням и потянул на себя дверь. Та отворилась без малейшего скрипа на хорошо смазанных петлях, и Матвей оказался в сенях. Навстречу ему метнулась трехцветная кошка, протиснулась мимо ноги и скрылась за порогом. Матвей стянул сапоги и шагнул в горницу. У печи суетилась дородная хозяйка, жена старосты, Ефросинья Никитична или тетя Фрося, как звали ее все без исключения. Сам староста сидел за столом, положив на него большие костистые руки. Был он невысоким и кряжистым, и чем-то напоминал Коваля из деревни Матвея. Большая голова, курчавый жесткий даже на вид русый волос, правую щеку уродует узловатый синий шрам, протянувшийся от глаза вниз и прятавшийся в густой бороде. Несмотря на устрашающую внешность, Силантий слыл человеком добрым, отзывчивым и справедливым. Он поднял на вошедшего Матвея глаза удивительно яркого синего цвета.

– По здорову вам, хозяева – Матвей улыбнулся.

Силантий хллпнул широкой ладонью по лавке – садись, мол. Тетя Фрося тут же выставила на стол чашку дымящихся щей. Матвей замахал было руками, только что ведь отобедал, но тетя Фрося и слушать не стала, положила перед ним большую деревянную ложку и выставила крынку с густой сметаной. Щи оказались такими вкусными, что Матвей и не заметил, как чашка опустела. Силантий усмехнулся:

– Добрый работник, вон как споро ешь. С чем пожаловал, Матвей?

– Ох и спасибо, вкусные щи, теть Фрося. А пожаловал я с делом, Силантий Петрович.

– С делом? – протянул Силантий с улыбкой – Ну хорошо. Только для начала перестань меня Петровичем навеличивать, добро?

– Добро – Матвей улыбнулся снова. – А дело вот какое: надумали мы с мамой у вас осесть. Не против?

Силантий изучающее посмотрел на него:

– Это не мне решать, Матвей. Это у нас на сходе решается. Но люди вы добрые, думаю, никто не оспорит. Тебе, получается, лес строевой нужен и помощники. Помощников целая деревня, никто не откажет. Да и больше десятка не нужно, за седмицу поставим. Лес тоже есть, сухой уже. Земли у нас много, как раз рядом с Иваном – кузнецом можно ставиться. Не пугает шум кузнечный?

– Нет, мы привычные – Матвей не мог поверить, что так быстро все решается.

Силантий заметил его удивление:

– Добро всегда добром возвращается, Матвей.

– Спасибо тебе, Силантий.

Просить лошадь с телегой Матвей уже не стал, и так очень много получил. Что-то придумает.

– Когда ставиться думаешь, Матвей?

– Я бы не стал тянуть. Но мне сначала нужно маму на могилу отца свозить. Не была она там, да и могилу обиходить нужно, время прошло.

– Вон оно что. – Протянул Силантий – Добро. Отправляться вам лучше с обозом, спокойнее будет. Лошадь с телегой дам, припас в дорогу тоже. Не спорь – заметив, что Матвей вскинулся, Силантий строго посмотрел ему в глаза – где ты сам все это возьмешь? Или ты с мамой пешком по тайге собрался ноги бить? Не дури, Матвей. Вернешься – поставим дом. Все, решили.

Матвей молча встал, поклонился Силантию и вышел. Он шел по улице, радостно раскланиваясь со встречными. Увидев у колодца старую Марию-травницу, он помог ей набрать воды и донести ведра до дома. Она ухватила его за шею, притянула голову к себе и чмокнула сухими губами в лоб:

– Спасибо, сынок. Ты девчат своих ко мне пришли, пусть приходят сегодня.

– Хорошо, баба Маша, скажу, чтоб зашли – он вышел, притворив за собой калитку.

Анютка с Любавой стирали на реке. Подоткнув повыше юбки, они стояли по колено в холодной воде, и полоскали белье, переговариваясь о чем-то. Завидев Матвея, обе выпрямились и вышли на берег.

– Ты чего это сияешь, как медяк начищенный? – Любава заговорила первой.

Матвей вкратце пересказал им разговор с Силантием и в конце сказал:

– Баба Маша-травница вас зайти просила. Зачем, не знаю.

Девчата переглянулись и обрадовано загомонили:

– Ух ты, здорово! Свой дом! Это же… это же… очень хорошо!

– Хорошо, но радоваться пока рано, дом еще поставить надо. Не забудьте про бабу Машу.

Мама копалась в огороде, помогая Авдотье, Иваны работали в кузнице. Дед Савелий сидел на завалинке и что-то строгал. Увидев Матвея, подозвал:

– Подойди-ка, Матвей Матвеич, разговор есть.

Матвей подошел, присел рядом:

– Что строгаешь, дед Савелий?

– Да свистульку режу для соседского мальца. Папки нету у него… Скажи мне, что дальше делать думаешь?

– Сначала с мамой к отцу на могилку поедем. А потом сюда, дом ставить – ничуть не удивившись вопросу, ответил он деду.

Дед помолчал, заканчивая работу, покрутил свистульку, похожую на медведя, в руках, отложил и взялся за следующую:

– Ты вот что, Матвей… Дом поставишь, маме жизнь здесь наладишь и приходи ко мне. Тебе многое дано, я вижу. А и я многое знаю, да передать некому. А тебе передам. Придешь?

Матвей задумался. Не сказать, что он очень уж удивился этому, дед Савелий уже начал его исподволь обучать разным ухваткам. Ему и самому было интересно, но снова оставлять маму одну он не хотел.

– Я подумаю, дед Савелий. И с мамой поговорю.

– Поговори, конечно, она женщина мудрая. А пока смотри вот, как свистульки резать надо…

Вечером девчата вернулись от Марии-травницы радостными, за ужином о чем-то перешептывались. Мама, узнав про дом, расплакалась, уткнувшись Матвею в грудь, а Иваны принялись планировать строительство: кого в помощники брать, сколько леса на дом и баньку понадобится, сколько народу. Матвей слушал их открыв рот. Сам он дома не ставил и ничего об этом не знал. Иваны все ему подробно рассказывали и объясняли, и посиделки затянулись далеко за полночь. Напоследок Иван-старший сказал:

– Главное в доме – матицу обсеять. Тогда дом стоять будет.

– Матицу?

– Матица – это коренная балка, на нее потолок ложится, она всю крышу на себе держит.

– А что значит «обсеять»?

– Придет время – узнаешь.

Два дня до прихода обоза пролетели в привычных делах. Вечером второго дня староста позвал к себе Матвея.

– Вот что, Матвей. Лошадь с телегой во дворе видел?

Матвей кивнул утвердительно.

– Заберешь. На ней завтра и поедете. Припас уже в телеге. Патроны есть у тебя?

Патроны у Матвея были, и он снова кивнул.

– Отлично. Все остальное у тебя тоже, знаю, имеется. Ну а лошадь вам в хозяйстве и дальше пригодится. Владей – он хлопнул Матвея по плечу, давая понять, что разговор окончен.

Выйдя на двор, Матвей подошел к запряженной в телегу лошади. Крепкая, невысокая, каурой масти, лошадь не производила впечатления скакуна, да от нее это и не требовалось. Такие вот лошади безропотно тянут любой груз по любой дороге. Завидев Матвея, лошадь потянулась к нему, прихватила губами за рукав, требуя угощения. Матвей протянул ей прихваченную из дома горбушку, присыпанную крупной солью. Лошадь аккуратно взяла угощение и с аппетитом принялась пережевывать. Матвей потрепал ее по шее:

– Как же звать-то тебя, милая?

Лошадь косилась на него большим глазом. За спиной скрипнуло, Силантий вышел на крыльцо:

– Пчелка ее зовут… почему – не знаю, даже не спрашивай.

– Ну Пчелка так Пчелка – Матвей запрыгнул на телегу, подобрал вожжи и легонько хлопнул им Пчелку по крупу. – Спасибо еще раз, Силантий. Я добро не забываю.

Телега стронулась с места и затряслась на ухабах.

– Зло тоже забывать не след – пробормотал Силантий, глядя вслед удаляющемуся Матвею – Не забывать. И наказывать.

Собирали их в дорогу так, словно они уезжали на год. В телегу пытались напихать столько припаса, что Матвей взмолился:

– Хватит, пожалуйста. Куда нам столько? Мы ведь на три седмицы идем всего, вдвоем.

Иван-старший прогудел:

– Мало ли что, Матвей, сам ведь знаешь.

– Знаю. Потому и говорю – хватит. Лишний груз нам зачем? Да и винтовка с собой, всегда еды добуду.

Иваны поворчали немного, но смирились Осмотрели телегу, что-то там подстучали, укрепили. А потом вынесли из кузни топор. Что это был за топор! У Матвея загорелись глаза, руки сами потянулись к топорищу. В локоть длиной, нижняя часть ощутимо выдается вперед. Сам топор скруглен, в нижней части от пятки до бородки сделана глубокая выемка – так и топор легче, и на поясе носить удобнее. Топорище легло в руку удобно, ухватисто. Матвей щелкнул по топору ногтем, и по двору поплыл чистый звон. Тогда он попробовал ногтем остроту и легко срезал кусочек. Он принялся сбивчиво благодарить Иванов, а те только довольно щурились, им приятна была похвала друга. Девчата заикнулись было о том, что хотели бы поехать с Матвеем.

– Незачем вам с нами, девчата. Мы ведь с обозом, а в обозе этих повезут. Зачем?

Анютка сникла, а Любава сказала, глядя Матвею в глаза прямо и уверенно:

– А я против них свидетельствовать стану. А потом в городе останусь. Я же городская, здесь мне жизни нет, Матвей. Теперь нет… – закончила она уже почти шепотом.

Матвей не нашелся что ответить, и Любава ушла собираться в дорогу. Анютка посмотрела на Матвея как-то странно и тоже ушла в дом. Мама вздохнула, посмотрела Матвею в глаза, взяв его лицо в ладони:

– Что же ты будешь делать, сынок?

Он молча обнял маму, поцеловал в лоб. Если бы он знал…

Глава 18

Пчелка терпеливо переминалась с ноги на ногу, пока Матвей прилаживал хомут и прочую сбрую. Иваны взялись было помогать, но Матвей остановил:

– А в пути мне кто помогать станет? Нет уж, лучше сразу самому.

Дед Савелий помог Любаве вынести из дома большой баул. Авдотья снабдила ее в дорогу одежкой да прочими женскими мелочами. Анютка стояла, прислонившись плечом к воротному столбу, и молча наблюдала за сборами. Аксинья суетилась, перепроверяя все в телеге, подтыкая тюки. Иван-старший принес большую охапку сена и бросил в телегу, для мягкости. Вот и все вроде, пора выезжать.

– Давайте-ка присядем на дорожку – прогудел дед Савелий. Все послушно опустились кто куда, посидели немного молча. Поднялись, обнялись. Авдотья с Анюткой тайком утирали слезы. Анютка крепко обняла Любаву:

– Любавушка… может и свидимся когда. Не забывай только. По сердцу ты мне, как сестра названная.

– Не грусти, сестренка – Любава улыбнулась, погладила Анютку по волосам – Живы будем – свидимся.

Когда Матвей подкатил к месту сбора обоза на приречном лугу, там уже кипела привычная для обозников суета: запрягали коней, загружали тюки. Пленников грузили на три отдельные подводы. Четверо дюжих мужиков тычками гнали перед собой скованных цепью бандитов. Те пытались огрызаться, но быстро замолкали, натыкаясь на крепкие затрещины, жалеть их никто не собирался. Увидев бандитов, Любава закаменела, глаза превратились в узкие щелочки. Последним из сарая вывели Жакана. Тот шел неспешно, не реагируя на тычки. Увидев Любаву, а затем и Аксинью, он присвистнул:

– Вот вы где сыскались…

– А ты не шибко-то скалься, сволочь – Любава выплевывала слова, глядя Жакану в глаза. – Я против вас говорить стану. Жить вам недолго, зверье.

Остальные бандиты зашумели, переговариваясь, а визгливый спросил:

– А остальных где потеряли? Шибко они…

Договорить он не успел – шедший рядом с ним здоровенный рыжий детина схватил его за волосы и грянул оземь:

– Заткнись, мразь! Не доедешь ты у меня.

Визгливый сжался на земле, но рыжий пнул его в ребра:

– Встать!

Тот поспешно поднялся, скривившись от боли, и опустив голову, поспешил к подводе. Любава повернулась к Матвею: в глазах слезы, кулачки сжаты:

– Матвей… не могу… такая злоба… как их земля носит?

Жакан смотрел на Матвея, не сводя своих волчьих глаз. Нехорошо так смотрел. Матвей ощерился зло, глядя через плечо Любавы. Та заметила изменившееся выражение его глаз, развернулась резко, шагнула к Жакану, встала прямо перед ним, глядя в глаза с вызовом.

– Думаешь, сбежать сумеешь? – прошипела она ему в лицо. – Нееет, мразь, не сумеешь. Я тебя сама стеречь стану. И если ты только дернешься – прирежу. Как… как… как падальщика.

Жакан слушал ее молча, очень серьезно глядя в бешеные глаза стоящей перед ним девушки.

– Эй, Матвей! – окликнули их из-за спины. Он развернулся – от головной телеги им махал рукой кругленький бородатый мужичок в простой домотканой рубахе, расшитой по вороту красными петушками и подпоясанный широким шелковым кушаком. Это был Афонасий Стременной, глава обоза. Матвей взял Любаву под руку и пошел к Афонасию, оставив маму присматривать за телегой.

Афонасий оказался мужиком дельным. Матвея с его телегой быстро пристроил в хвост обоза, Любаву с Аксиньей тут же приставил к походной кухне, на весь обоз кашеварить. Так и сказал:

– Вам, хозяюшки, самое дело кашеварить. Помощников себе сами возьмете кого надо: дров там натаскать да котлы тяжелые ворочать. У нас за котловую работу плата предусмотрена, так что не обижу. Кухонный скарб в конце обоза будет идти, сразу за вами, разберетесь.

Мама с Любавой только кивнули согласно и пошли знакомиться с хозяйством. Афонасий же испытующе уставился на Матвея:

– Ну скажись, голубь, что умеешь? Зачем с нами идешь?

– А Силантий разве не говорил? – Матвей удивленно посмотрел на купца.

Афонасий хмыкнул:

– Мало ли что мне Силантий говорил. Ты-то что скажешь? Не он со мной идет, ты. Я тебе доверять должен.

Матвей кивнул согласно. Не поспоришь, прав Афонасий.

– Умею по тайге ходить, стрелять умею, следы читать умею немного, ну и работу любую тоже могу. А с вами иду потому, что спокойнее. Но не до конца, уйдем от вас примерно через седмицу. Любава вот с вами до города пойдет, против варнаков этих говорить будет в суде.

Афонасий закивал согласно, поджав губы и нахмурив брови:

– Да, слыхал я про это все… Вот же нелюди… Ну ничего, довезем. У меня охрана видал какая? Медведя голыми руками заломают.

– Видал, здоровые мужики. Есть среди этих один, шибко ловкий. Умудрился отсюда убежать, да мы его поймали и вернули. Но догляд за ним особый нужен.

– Это который? – Афонасий повернулся в сторону сидящих на телегах бандитов.

– А вон тот, на ближней телеге развалился, а остальные сидят.

– А ну пошли – Афонасий решительно зашагал к указанной телеге. Подошел, кнутовищем ударил Жакана по голени, да так, что то зашипел от боли.

– А ну сядь, морда.

Жакан сел и уставился на купца.

– Ты что ли бегать любишь?

Жакан не ответил.

– Ну-ну. Смотри, могу ведь и жилу на ноге подрезать, шибко не побегаешь.

Затем, повернувшись к стоявшему тут же тому самому рыжему детине, сказал:

– Вот что, Григорий, ты за этим приглядывай. И если что не так тебе покажется, прострели ему колено.

Жакан ощерился и хотел было что-то сказать, но посмотрел на молчаливого Григория и передумал.

Афонасий же повернулся к Матвею и сказал:

– Этих охранять надо, так что готовься, тоже заступать будешь по ночам. Из твоих кто править умеет?

– Умеют обе, справятся.

– Добро – Афонасий кивнул и ушел, дел перед выходом еще много, за всем проследить надо. Через короткое время к Матвею подошел молодой паренек, он принес большую холстину:

– Афонасий передал, сказал телегу накрыть.

– Зачем? – Матвей принял у него сверток, но накрывать не спешил.

– Там увидишь – паренек хмыкнул и ушел.

Незадолго до полудня обоз был готов к выдвижению. К реке пришел отец Андрий. Он прочел молитву и благословил отбывающих, а затем подошел к Матвею. Внимательно осмотрел их всех, особо задержав взгляд на Любаве, а затем заговорил:

– Я вижу, что сердца ваши ожесточены. Вам предстоит большое испытание: вы будете видеть тех, кто принес вам столько боли. Видеть их, делить с ними хлеб, беречь их от опасностей. Вам будет очень тяжело, но помните – Господь всегда карает виноватого, всегда. И их тоже ждет божий суд, как и вас. Все зависит от того, что вы сможете сказать на этом последнем суде. Помните об этом и идите с Богом.

Он перекрестил их, развернулся и отошел. Афонасий гаркнул зычно: «Трогай!» и первым хлопнул вожжами по бокам запряженную в телегу лошадь. Обоз тронулся…

Обозники были народом бывалым. Телеги тянулись по дороге, поднимая клубы пыли, выстроившись длинной вереницей, но никакой суеты и путаницы не было. Каждый знал свое место, никто не спешил и не отставал. По бокам от обоза бежали обозные псы: поджарые, крепкие. Серко они приняли не сразу, пришлось показать зубы. Теперь он привычно бежал рядом с телегой Матвея, и никто из обозных не пытался оспорить это его право. Вообще обозные псы отличаются от всех других. У них очень развита работа в своре. Как бы ни увеличивался или уменьшался обоз, они самостоятельно распределяли между собой места и всегда охраняли его со всех сторон. Матвей отметил это сразу и очень удивился их сообразительности.

Через некоторое время, отплевываясь от висящей в воздухе тонкой пыли, Матвей добрым словом вспоминал Афонасия, передавшего полотнище. Сейчас хотя бы припас да вещи не будут забиты пылью. Ствол винтовки Матвей предусмотрительно закрыл промасленной тряпицей, и можно было не переживать.

Обоз тянулся по дороге, вьющейся между покрытыми лесом горами. Справа бежала по камням говорливая речка, слева вдоль подножия гор тянулись покосы. Яркое солнце заливало светом все вокруг и ощутимо нагревало голову и плечи. Пчелка мерно вышагивала по дороге, покачивая головой и отмахиваясь хвостом от назойливой мошкары. Впереди кто-то затянул «Черный вооорон, что ж ты вьеееешься над моееееею головой…», песню подхватили, и вот уже весь обоз негромко тянул песню. Странно было Матвею от всего этого. Затерянный в горах обоз тянется и тянется по дороге, а над ним летит грустная песня. На него накатило вдруг такое одиночество, что он невольно обернулся, встретился глазами с мамой и подмигнул ей. Мама улыбнулась ему как-то неуверенно и продолжила вязать. Она специально в дорогу взяла у Авдотьи пряжу, и теперь вязала варежки деревенской детворе. Матвей посмотрел на Любаву, но та отстраненно смотрела куда-то вдаль, явно погруженная в какие-то свои мысли.

Матвей глазел по сторонам, запоминая дорогу, обратно ему одному возвращаться, без обоза. Подмечал приметные скалы или деревья, запоминал повороты. Бандиты ехали в двух подводах прямо перед ними, их специально поместили не в самом хвосте обоза, чтобы удобнее было следить. И сейчас они то и дело поглядывали на Любаву, тихонько переговариваясь о чем-то. Жакан все так же лежал в телеге, не глядя по сторонам, и похоже, дремал. Матвей видел взгляды бандитов и тихо злился, но сделать ничего не мог. Мама, заметив его напряжение, проследила за его взглядом и сплюнула на дорогу. Любава ни на что не обращала внимания.

Обоз шел до самого вечера. Когда солнце уже коснулось нижним краем вершины горы, обоз выкатился на обширную поляну. Видно было, что здесь часто останавливается проезжий люд. В разных местах из речных окатышей были устроены кострища, возле них поставлены большие, крытые лапником, навесы, чуть в стороне сделаны длинные коновязи. У каждого костра были навалены большие охапки сушняка.

Телега с кухонным скарбом сразу же ушла к центру стойбища, и мама с Любавой направились туда же. Часть обозников принялась распрягать и обихаживать лошадей, вторая половина, взяв топоры, отправилась за сушняком. Бандитов сгрузили с телег и сковали цепью, усадив в две шеренги спинами друг к другу. С ними остался один охраняющий. Афонасий распоряжался, приставляя всех к делу. Кто костры разжигает, кто за водой к реке идет, кто помогает Аксинье с Любавой, ворочает мешки с крупой да мясо нарезает. Есть хотелось всем, поэтому никто не чинился. Да и вообще, как Матвей успел заметить, люди Афонасия работы не чураются и не пытаются на кого-то ее переложить. Все просто делают общее дело. Вот и он быстро распряг Пчелку, отвел ее на коновязь и пошел за дровами.

В тайге уже висели густые сумерки, но темнота Матвею никогда помехой не была. Он быстро нашел звонкую сухую сосенку, стоявшую без хвои, в три удара срубил ее, порадовавшись отменному удобству и остроте топора. Подхватив лесину, он потянул ее к стойбищу, где быстро разделал на дрова и сложил в уже лежащую здесь кучу. Отец накрепко вбил ему в голову правило: «К чужому костру всегда со своими дровами ходят». Пошел к Афонасию.

– Афонасий, где ночевать нам?

Тот, не отвлекаясь от перекладывания тюков в своей телеге, ответил:

– Бабы твои под навес пусть идут спать, возле большого кострища, там все обустроено. Ну а мужики кто где. Я в телеге сплю, благо сено мягкое.

Матвей кивнул согласно и пошел к большому кострищу, где нал огнем уже висел большой котел и хозяйничали мама с Любавой и пара обозников.

Над кострищем, у которого сидели скованные бандиты, тоже висел большой закопченный котел, и двое бандитов кашеварили. Готовить себе они должны были сами. Афонасий выделил им мешок пшена, вот и пусть варят. Один из них, плюгавый мужичонка с куцей бородой, обратился к сидевшему рядом Григорию:

– Пусть хоть луковицу дадут, невозможно же жрать гольную пшенку!

Остальные бандиты одобрительно загудели, поддерживая. Григорий поднялся, подошел, нависнув над плюгавым, и буквально прорычал ему в лицо:

– Не нравится – будешь сапоги свои жрать.

Плюгавый вжал голову в плечи и вернулся к котлу…

Мама с Любавой сварили сытную похлебку с кусочками вяленого мяса и травами. Афонасий первым запустил ложку в котел, зачерпнул похлебки, подул и с громким швырканьем втянул ее в рот. Пожевал, подняв глаза к небу, одобрительно крякнул и сказал:

– Добрая еда.

Все оживленно загомонили, протягивая руки с котелками, куда Любава большим половником не жалея наливала похлебку. Обозники с аппетитом ели и нахваливали стряпух, а те довольно улыбались. После ужина к их костру пришел Афонасий. Присел к огню, подбросил пару веток, отчего в небо поднялся сноп быстро прогоревших искр, посмотрел на Матвея, на Любаву, на вязавшую Аксинью.

– Завтра будем место опасное проходить, Теснину. Там с давних пор лихие люди любят обозы грабить. Не было такого уж лет десять, но… мы всегда настороже. Да и сердце недоброе чует. Все знают, а вам вот решил сказать, готовиться надо. Пойдешь со мной, щиты дам. Когда к Теснине подойдем, накроетесь – это он сказал испуганно глядевшим на него Любаве и Аксинье. – Ну а ты будь готов гнать что есть мочи. Проскочим Теснину – уцелеем, в чистом поле нас не взять. Будь готов стрелять, если услышишь выстрелы. Но лучше бы нам без этого обойтись.

Афонасий поднялся, и Матвей пошел следом. Щиты оказались неподъемными грубо сколоченными из толстых, в три пальца, плах. Матвей по очереди дотащил их до телеги и пристроил на ней. Что-то завтра будет?…

Поднялись в темноте, быстро позавтракали, залили костры и тронулись в путь. Через пару часов хода по обозу пронеслось предупреждение. Впереди Теснина. Матвей загнал маму и Любаву под щиты, пристроил рядом с собой заряженную винтовку, мешочек с патронами кинул рядом. Ну все, пора. Телега Афонасия, шедшая первой, тронулась с места, остальные потянулись следом. Теснина открылась неожиданно. Дорога свернула направо, за выдающийся далеко вперед каменистый утес, и сразу за поворотом открылся вид на узкое ущелье между двух уходящих ввысь отвесных серых скал. Первые телеги уже втянулись в теснину, укрытые щитами. Бандиты на двух идущих перед Матвеем телегах нервно озирались, от них не укрылись приготовления остальных обозников, но для них щиты никто не приготовил. И чем ближе они подъезжали к Теснине, тем больше нервничали. В конце концов, кто-то из них не выдержал и заорал в голос:

– Эй, там! Вы чего удумали? А нам щиты?

Но их никто не слушал. Возничие нахлестывали лошадей, и телеги набирали ход, грохоча колесами по камням. Телега Матвея ворвалась в ущелье, мама с Любавой за спиной тихонько ойкали, когда тележное колесо ударялось в очередной камень. Матвей смотрел вперед и не видел конца Теснины, она растянулась почти на версту, и телеги неслись впереди, выбрасывая камни из-под колес. Бандитов бросало из стороны в сторону, они матерились в голос и требовали что-то, Матвей не слышал, что именно…

Они почти прорвались. Первые телеги уже вырвались из ущелья и теперь неслись по раздавшейся далеко в стороны поляне. Матвею до выхода из ущелья оставалось не так много, когда справа и слева на телеги полетели большие валуны. Они с грохотом бились о скалу, раскалывались и летели вниз, с гулким стуком били в щиты и падали на дорогу, пугая лошадей. Лошади шарахались в стороны, но возничие каким-то чудом умудрялись не перевернуть телеги. Один валун упал прямо в центр первой телеги с бандитами, перевернув ее. Живые и мертвые бандиты вперемешку посыпались на дорогу, скованные цепью. Они лежали под остатками телеги, лошадь билась, пытаясь освободиться от обломков хомута, но постромки и уцелевший гуж держали крепко. Пчелка шарахнулась в сторону, едва не перевернув телегу, но Матвей сумел ее удержать, нахлестывая перепуганную лошадь по бокам и погоняя криком. Серко бежал впереди, легко уклоняясь от падающих сверху камней и поглядывая за спину. Они объехали остатки телеги. Уцелевшие бандиты стонали и просили о помощи, но останавливаться Матвей не стал. За его спиной дрожали от страха мама и Любава, их спасать надо. Мелкие камни продолжали барабанить по щитам, пара камней прилетела Матвею по спине, отскочив от Любавиного щита. Любава, видя это, попыталась поднять свой щит и накрыть им Матвея, но телегу тряхнуло, и она с отчаянным криком упала на дно телеги.

– Не двигайся! – рявкнул Матвей и подстегнул Пчелку.

Когда они уже почти вырвались из ущелья, навстречу им с гиканьем пронеслась на лошадях охрана обоза. Спешившись, охранники принялись стрелять куда-то вверх, и камнепад тут же прекратился. Весь обоз стоял в полуверсте от ущелья. Остановившись возле обоза, Матвей спрыгнул с телеги и метнулся назад, туда, где под щитами лежали скрючившись мама и Любава. Рывком сбросил тяжеленные щиты на дорогу.

– Целы?!

– Цел?!

Вопросы прозвучали одновременно, мама с тревогой осматривала его, ощупывала. Любава подступилась:

– А ну снимай рубаху.

– Да нормально все, нечего там смотреть.

– Тебя не спросили. Говорят, снимай – значит снимай – из-за спины раздался голос Афонасия, и Матвей подчинился. Досталось ему крепко, вдыхать глубоко было больно, но переломов вроде не было. Просто синячище на пол-спины и содранная кожа на пояснице.

– Ну, это мелочи – Афонасий улыбнулся радостно, но потом посерьезнел и спросил – А телега с бандитами где?

– Разбило ее валуном, часть поубивало, по-моему, но часть выжила точно. Я когда мимо летел, они о помощи просили. Останавливаться я не стал, уж не обессудьте. Да только думаю, надо идти туда и уцелевших забирать.

– Охрана уже там, видел ведь.

– Одной охраны не хватит. Нужна телега со щитами и кузнец. Пока кузнец их расковывает, мы его щитами прикрываем. Потом кидаем их на телегу и уходим, так?

– Так – Афонасий кивнул и, обернувшись к обозу, крикнул – Ну кто смелый с нами? И коваля позовите…

К ущелью они подошли как раз в тот момент, когда выстрелы затихли. Они осторожно двинулись вперед, внимательно глядя наверх и готовясь стрелять, однако все было тихо. Охрану обоза они увидели у лежавших на земле бандитов. Григорий и четыре его товарища стояли над бандитами и спорили:

– Да пристрелить, и дело с концом. Туда и дорога псам этим – рубанул воздух крепкий белобрысый парень чуть старше Матвея.

– Не дело нам их стрелять. На то в городе власть есть, вот пусть они и решают – пробасил стоящий рядом с ним взрослый мужик.

– Так ведь их до города довезти надо. А как ты их повезешь? Вместе с этими? – еще один белобрысый крепыш, точная копия первого, пнул по ноге лежавшего бандита с разбитой головой.

Григорий молчал. Услышав стук тележных колес, он обернулся и сказал:

– Вот сейчас и решим.

Расковали бандитов быстро. Из полутора десятков ехавших в телеге уцелело шестеро. Пятерых убило сразу, еще четверо отошли за время, пока их расковывали.

– Что с мертвыми делать будем? – Григорий посмотрел на Афонасия.

– Похоронить надо бы. Не дело вот так бросать, не звери все же.

– Они-то не звери? – белобрысый удивленно посмотрел на голову обоза.

– Мы не звери – Афонасий выделил голосом слово «мы», и на этом спор завершился. Всех погрузили в телегу и двинулись к выходу из ущелья.

Вечером, когда обоз остановился на ночлег на очередном стойбище, Афонасий вновь пришел к костру Матвея. Так же, как и вчера, присел, подбросил пару веток, молча принял протянутую кружку с чаем и сделал добрый глоток.

– А ты молодец, Матвей, не из пугливых.

Матвей усмехнулся грустно:

– Кабы не из пугливых, а то поджилки до сих пор трясутся, как вспомню эти каменюки.

– Поводья не бросил, да и назад пошел, за бандитами. Нет, точно говорю, добрая кровь в тебе. Кто твой отец?

Мама, наливавшая чай, вздрогнула и плеснула его в огонь, угли зло зашипели.

– Мой отец – Матвей Святогор, был промысловиком – Матвей говорил глухо, и Афонасий смешался.

– Извини, Матвей… Матвей Матвеич стало быть… Что дальше делать думаешь?

Сделав глоток чая, Матвей посмотрел на Афонасия:

– Сейчас на могилу отца едем, а там… Вернемся, дом надо ставить, обживаться.

Афонасий кивнул, соглашаясь, что да, мол, дело важное.

– Я тебе предложить хочу – как будешь готов, присоединяйся к обозу. Нам неробкие и мастеровитые нужны. По оплате не обижу.

– Так ведь власть нынче поменялась, не дадут тебе обозы водить, как думаешь?

– Торговля, Матвей, любой власти нужна. И с этой властью договоримся. Подумай.

– Добро, подумаю…

Следующие дни были похожи один на другой. Единственное отличие заключалось в том, что дорога пошла в гору, стало меньше пыли и по ночам стало холоднее. Все втянулись в походный ритм. Бандиты после теснины совсем присмирели и вели себя незаметно. Ничего не требовали и безропотно выполняли все распоряжения. Могилу для своих они рыли сами. Каменистая земля давалась им с трудом, но…

Завтрашний день должен был стать последним для Матвея в обозе, и с вечера они еще раз проверили телегу, припас, кузнец в походной кузне перековал Пчелку.

Вечером сидели у костра втроем. Мама суетилась, подливала чай и все норовила подсунуть Любаве что-нибудь вкусненькое. Завтра они расстанутся, и кто знает, увидятся ли? Матвей пил чай, молча глядя в огонь, Любава с мамой о чем-то шептались. Потом мама ушла спать, сославшись на усталость, и они остались вдвоем.

Ночь выдалась темная, безлунная, только свет костра вырывал из темноты то тележное колесо, то всхрапывающую Пчелку. Любава смотрела в огонь, и он отражался в ее широко распахнутых глазах.

– Ты точно решила уходить? – Матвей старался говорить безразлично, но у него не очень получилось.

– Да, Матвейка, мне нужно рассказать в городе, как все было. Некому больше. А я расскажу. И буду требовать для них смерти.

Она сказала это так обыденно и спокойно, что Матвей передумал спорить, а Любава продолжила:

– Да и потом, в Барнауле про меня никто ничего не знает. Получу документы и начну новую жизнь. В которой не будет места всем этим Уховым. Я, между прочим, с самого детства хотела петь в театре. Ты ведь знаешь, как я умею петь…

Пела Любава и правда очень красиво. Еще там, в прошлой жизни, на стане по вечерам Любава пела. И когда она пела, все умолкали и слушали, как ее низкий грудной голос льется над тайгой.

Она помолчала немного, а потом запела. Сначала тихо, но голос набирал силу, и скоро ее песня летела над ночным стойбищем. К их костру начали подтягиваться обозники Они подходили и молча садились кто поближе к огню, кто в темноте за их спинами. Скоро весь обоз сидел вокруг, и даже бандиты уселись у своего костра и тянули шеи, вслушиваясь. А Любава пела и пела, закрыв глаза и словно бы забыв обо всем. Одна песня сменяла другую, а она и не думала останавливаться…

Время перевалило за полночь, когда Любава вдруг замолчала, открыла глаза и удивленно уставилась на собравшихся вокруг людей. А те молча смотрели на нее, особенно красивую сейчас. Мама подошла к ней, обняла ее крепко.

Афонасий крякнул и заговорил:

– Чудно поешь, Любава, что твой соловей. Какое богатство тебе господь дал, а ты его от людей прячешь. И статью красива, и лицом, и голосом дивно хороша. Тебе петь надо, девонька, петь для людей…

Обоз тронулся позже, чем вчера, проспали чуть дольше обычного. Но Афонасий не ругался: времени до следующего стойбища было с запасом. Любава с утра была молчалива, только поглядывала иногда на Матвея. До развилки добрались за полдень, когда жара висела в воздухе, разбавляемая лишь редкими дуновениями ветра. Звенела назойливая мошкара, заставляя лошадей фыркать и непрерывно обмахиваться хвостами. Афонасий натянул вожжи:

– Стооой!

Обоз встал. Матвей легко соскочил с телеги, помог спуститься маме и Любаве, принялся таскать Любавины пожитки в телегу Афонасия. Обозники принялись помогать – задерживаться никто не хотел. Любава шагнула к Матвею, обняла и крепко поцеловала в щеку:

– Прощай, Матвейка. Или до свидания? – она смотрела в его глаза, словно пыталась насмотреться.

– Конечно, до свидания, Любава – отчего-то Матвей был уверен, что они встретятся.

– Береги маму, Матвейка.

Любава улыбнулась и обняла Аксинью:

– Спасибо тебе, тетя Аксинья. Матвейка говорит, что мы еще встретимся.

Аксинья улыбнулась ей в ответ:

– Ну раз Матвейка говорит… Езжай, дочка, и нам пора.

Афонасий подошел, хлопнул Матвея по плечу:

– Удачи тебе, Матвей. И помни о моем предложении.

– Довези Любаву, Афонасий. И этих тоже довези.

– Довезу, будь уверен.

Обоз тронулся с места, и вскоре последняя телега скрылась за поворотом. Аксинья подошла к сыну, неотрывно глядящему вслед обозу:

– Пора, сынок.

– Да, мам, пора. Отец ждет…

Глава 19

Телега тряско катилась по ухабистой, давно не езженой дороге. Как только обоз скрылся за поворотом, Матвей помог маме забраться в телегу и тряхнул вожжи, заставляя Пчелку стронуть телегу с места. Лошадка нехотя шагала по заросшей травой дорожной колее, изредка всхрапывая и мерно качая головой в такт шагам.

Аксинья отложила в сторону вязание и сидела, напряженно вглядываясь вперед и судорожно тиская в руках платок и время от времени прикладывая его к глазам. Она очень боялась. Пока не увидела могилу мужа, в ней все еще теплилась какая-то глупая надежда, а теперь вот совсем скоро… уже вот-вот…

– Стой! – вскрик этот почти помимо воли сорвался с губ Аксиньи и повис в застоявшемся жарком воздухе. Матвей резко натянул вожжи и обернулся назад, взглянул на маму. Она смотрела на него полными муки глазами, закусив губу и прижав к груди сжатые кулачки.

Он метнулся к ней, обнял, прижал к груди:

– Ну что ты, мам?

Аксинья рыдала в голос, цепляясь за его плечи, как утопающий цепляется за протянутую ему руку.

– Сынок, он ведь умер, сынок… как же мы теперь? Ведь не пожил совсем…

Она плакала, словно выпуская наружу всю скопившуюся боль. Матвей гладил ее по волосам и думал о том, как много горя и слез он видел за этот год, как много боли пришлось вынести его такой хрупкой маме.

С трудом сглотнув вязкий комок в горле, он отстранил от себя маму и внимательно посмотрел ей в глаза:

– Но мы живы, мам. Отец был бы рад, понимаешь? Он все для этого сделал.

– Как же ты на него похож – она снова расплакалась, прижав его голову к груди. Потом оттолкнула легонько:

– Пора, сынок – голос ее был сух и безжизнен.

– К вечеру доберемся, мам, солнце еще не сядет – он хлопнул Пчелку по крупу, и телега с легким скрипом стронулась с места…

Дорога петляла по тайге, ныряя в глубокие увалы и выкатываясь на залитые солнцем поляны. Они ехали молча. Мама вязала, Матвей правил Пчёлкой да поглядывал за Серко, привычно челночившим где-то впереди. По мере приближения к реке волнение Матвея нарастало все сильнее. Он, конечно, старался не подавать виду, но маму не обманешь. Когда он в очередной раз оглянулся проверить, все ли в порядке, мама ободряюще улыбнулась, хотя и ее глаза выдавали такую боль, что Матвею стало стыдно. Ладно мама, но он-то? Мужик же, а туда же, вот-вот с телеги соскочит и бегом побежит. Вот только куда? Вперед, к отцовой могиле, или же подальше от своего страха? Поэтому он продолжал молча править, сцепив зубы и временами без нужды похлопывая Пчелку вожжами по крупу.

Вот и знакомый поворот, совсем рядом их пасека. Матвей с трудом подавил желание свернуть с дороги, проверить, как там улики, посидеть в их с батей шалаше. Но солнце уже давно перевалило полуденную черту и готовилось упасть в тайгу, так что стоило поторопиться. Они с мамой еще перед выездом решили, что ночевать станут в доме, во дворе которого похоронен отец: все равно в деревне им придется пробыть пару дней. Ну а если сложилось так, что и этого дома уже нет или он кем-то занят, то и на берегу спокойно переночуют, благо мама уже пообвыклась с походным бытом.

Они выехали из тайги, и Матвей натянул вожжи. Солнце из-за их спин заливало пустошь, бывшую когда-то их деревней, розовым светом. Дом деда Власа так и стоял на косогоре над рекой, глядя на них слепыми бельмами окон. Пустой дом сразу видно. Он стоит одинокий, как брошенный старик, ссутулившись и немного скособочась, и уже не ждет иной судьбы. А за ним – выжженная черная пустошь с торчащими печными трубами. В дальнем конце деревни виднелись три дома, те самые. Матвей зацепился взглядом за средний из них и уже не отпускал его. Мама сидела в телеге, прижав ладонь ко рту и с ужасом глядя на представшую ее глазам картину. Матвей, конечно, рассказал ей о пожаре, но увидеть это своими глазами… Да и Матвею было не по себе. В тот день он увидел слишком много страшного, и вид сгоревшей деревни слился со всеми остальными ужасами того дня. Сейчас останки мертвой деревни лежали перед ним чужеродной деталью пейзажа, серым пятном, мертвенно спокойным и тихим. Не брехали собаки, не мычали коровы, не галдели птицы. Только шумливый говор реки наполнял эту тишину.

– Трогай – голос его был глух и почти не слышен, но Пчелка безропотно шагнула в реку. Матвей спрыгнул в воду и уперся в телегу, помогая лошади преодолеть течение. Выбрались на косогор и направились по тому, что когда-то было главной улицей их деревеньки, в сторону тех трех домов. Полная, безоговорочная тишина. Колеса выбивали на ухабах облачка серо-черной пыли, гулко бухая в ямы и временами пронзительно поскрипывая. Звуки эти тоскливо бились о закопченные печные трубы и растворялись в тишине. Мама все так же молча смотрела вокруг и уже не плакала, только сгорбилась и сжала кулаки до белых костяшек. Матвей подстегнул Пчелку, желая быстрее миновать пепелище.

Вот и знакомый двор. Матвей оглянулся на маму: та смотрела на него как-то растерянно, беспомощно.

– Пойдем, мам…

Аксинья неловко слезла с телеги, оправила юбку, одернула рубаху, поправила выбившийся из-под косынки локон… Она к мужу приехала. Сжала губы и решительно шагнула во двор, толкнув скрипучую калитку. Увидела могилу, и вся решимость испарилась вмиг. Колени ослабли, и она упала бы, но вошедший следом Матвей подхватил ее под руки.

– Не пойду, сынок, не могу… – слезы лились из ее глаз, она не отрывала взгляда от оплывшего могильного холмика, изо всех сил сжимая руку сына. Матвей только кивнул и усадил маму на стоящую у стены дома лавку, а сам принялся прибирать могилу. За это время холмик просел, нанесло разного сора, да и наспех сколоченный тогда крест покосился.

Странно это, могила во дворе, но тогда он не мог по-другому, а теперь уже поздно что-то менять. В сарае Матвей нашел запас сухой древесины: брус, неотесанные плахи и с десяток ровных, выглаженных рубанком досок. Самое то нормальный крест сладить. Инструмент он привез с собой, и сейчас каким-то даже упоением принялся за работу. Маму он решил не беспокоить, ей надо побыть одной…

Он уже заканчивал работу, когда в проеме ворот возникла невысокая фигурка и по усыпанному соломой и стружкой полу пролегла длинная густая тень. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, подступала ночь. Матвей и не заметил, как минул остаток дня.

– Пойдем, сынок – мама подошла к нему со спины и смотрела на лежащий на полу крест – Пойдем. Я поснедать собрала, да и о ночлеге подумать надо.

Матвей в последний раз ударил молотком по шляпке гвоздя, вгоняя его в белесую древесину, выпрямился и прижал маму к себе:

– Пойдем, мам. Крест… завтра поставим – голос его предательски сорвался.

– Ну что ты, сынок, ну что ты… – мама прижала его голову к плечу и гладила его до неприличия отросшие кудри. Она шептала монотонно, как в детстве, когда хотела утешить, а он беззвучно плакал, до крови закусив губу, чтобы не взвыть в голос…

Выйдя из сарая, Матвей удивленно воззрился на стоящую во дворе телегу и привязанную рядом Пчелку, мерно жующую сено. Как же он не заметил, как мама открывала и закрывала ворота? Под сохранившимся рядом с сараем навесом была устроена небольшая кирпичная печь, и стоял стол с лавками. На столе была разложена нехитрая еда, на печи закипал их походный котелок. Мама молча легонько толкнула его в плечо, направляя к стоящей у угла дома большой кадке, заполненной дождевой водой. С наслаждением умывшись, Матвей уселся за стол и принялся за еду. Мама сидела напротив и смотрела на него, подперев щеку кулаком и грустно улыбаясь.

– Мам, ты чего не ешь? – Матвей отложил ложку и посмотрел на маму.

– Да я не хочу, сыночка. Кусок в горло не идет.

– Тогда и я не стану – он решительно отодвинул тарелку с похлебкой.

– Еще чего! А ну ешь давай, тебе силы нужны – Аксинья даже притопнула ногой.

– А тебе не нужны? – он не собирался просто так отступать – поешь, мам. Ну пожалуйста, немножко поешь?

– Сынок, не могу я есть.

– Я тогда тоже не могу. Хочу очень, но не могу.

– Ох отцова кровь, не переупрямишь тебя – она улыбнулась, и Матвей просветлел. Вскочил, быстро налил похлебку в тарелку и поставил перед мамой, отломил горбушку хлеба и положил рядом с тарелкой. А затем уселся напротив и принялся смотреть, как она ест, смешно вытягивая губы трубочкой и аккуратно хватая губами горячую пищу.

– А ты теперь чего не ешь, я же ем? – мама глянула на него с хитринкой, и он взялся за ложку…

Пока ужинали, окончательно стемнело. Матвей засветил масленку, и неяркий свет выхватил из темноты угол сарая, подпорку навеса и исходящую жаром печь. Ночь принесла с собой легкую прохладу и неумолчный писк комаров. Серко мирно дремал у забора, Пчелка устроилась на земле, изредка всхрапывая. Больше ничто не нарушало тишины.

Странная это была ночь. Сначала они молчали, думая каждый о своем. Матвей вслушивался в тишину, тщетно пытаясь уловить хоть какие-то звуки, Аксинья смотрела в темноту, туда, где была могила. Заговорили они одновременно. Заговорили и сразу замолчали, словно боясь спугнуть тишину. А потом Матвей сказал:

– Мам, а расскажи об отце?

В голосе его она услышала того, совсем еще маленького Матвея, который жадно слушал рассказы папки и спрашивал, спрашивал, спрашивал…

– Он у нас настоящий, сынок. – Она вздохнула – Был настоящим. Всегда. В любой ситуации был надежным. Я с ним совсем разучилась бояться. Раньше всего на свете трусила: темноты, собак чужих, людей чужих… а с ним перестала. Он был… ну как стена, понимаешь? Он всегда был у меня за спиной, даже если я дома, а он в тайге. Я кому угодно могла отпор дать, потому что знала – он оборонит. Вот вроде и небольшой он был против того же Никодима, а все мужики его уважали. Сильный-то ладно, он духом был крепкий. Я ведь совсем еще девчонка была, когда его заприметила. Все девчата наши на него заглядывались! Кудрявый, синеглазый, первый охотник, да и в забавах никому не уступал! И не боялся никого. Был у нас в деревне один, мельника сын. Здоровый боров, никто ему не указ был, Михеем звали. Парней колотил всех почти, разве что к Никодиму подходить боялся да к отцу. Однажды тот Михей решил за мной приударить, проходу мне не давал. Где ни увидит, так обязательно шуточку сальную отпустит или зажать норовит. Я сначала брату пожаловалась, так он брата побил. Тогда мой отец к мельнику сходил. О чем у них разговор был, не знаю, но Михей отстал. А потом на покосе напился бражки и полез ко мне. А отец твой рядом оказался. Так он Михея этого одним ударом с ног сбил, а потом взял за шиворот и в реку бросил. Как и сил хватило, не знаю. Михей все грозился ноги ему переломать, но из реки так и не вылез, пока отец не ушел.

Матвей слушал, и перед глазами его стоял отец – сильный, спокойный, надежный.

– А однажды, уже мы семьей стали, повез он меня в тайгу, за ягодой. Год тогда выдался урожайный, вся деревня пахла малиновым вареньем. Ну и мы поехали, да заодно и на пасеку заехали. Пес у нас тогда был, Заграем звали. И вот едем мы, отец твой правит, я на тулупах валяюсь и в небо гляжу. Болтали о чем-то, не помню. Вообще он особенно болтать не любил, но в тайге как будто менялся. И вот едем, болтаем, а винтовка рядом со мной в соломе лежит. И вдруг впереди где-то сначала лай бешеный, а потом визг такой страшный! Я напугалась, уселась, а отец твой этак не глядя винтовку рукой нашаривает. Я ему ее ногой подтолкнула, а сама вдохнуть боюсь: Заграй-то молчит, ни звука. Да и отец весь как-то напрягся, как струна, волком по сторонам смотрит, винтовку у плеча держит. Ох и страшно мне стало. Но спросить боюсь, не помешать бы. И вдруг прямо за спиной у меня треск! Я оборачиваюсь и вижу медведя, страшенный, несется прямо к нам. Я закричать, а не могу, воздуха нет. И тут твой отец спокойно так говорит:

– Ложись.

Я к нему повернуться хочу, а он уже рядом, ладонью голову мою вниз пригибает и прям над головой у меня стреляет. Раз, другой! Я наконец вдохнуть смогла и только хочу закричать, а он улыбается и говорит:

– А ты молодчина, не испугалась даже…

Говорит, а сам винтовку заряжает. Я смотрю – медведь лежит, а Заграя нет. И тут отец с телеги спрыгивает и к медведю. Я ему:

– Стой! Куда?!

А он винтовку вскинул и еще пару шагов к медведю. А тот вдруг подскакивает, и к отцу. Я думала, все, порвет его, а потом меня. Глаза зажмурила, уши зажала и закричала громко-громко! И тут выстрел… и тишина. Глаза открыла, отец твой стоит, а у самых его ног медведь лежит, голова набок, лапищи под себя подобрал. Ведь не испугался же, не дрогнул даже! Один выстрел, и все. Я в слезы, а он меня утешает и посмеивается: чего, мол, ревешь белугой, все ж хорошо. А мне так его треснуть хотелось, ты бы знал!

– Мам, а за что треснуть-то?

Аксинья только рукой махнула…

Помолчала немного и вновь заговорила:

– По первости все букетики мне носил. Придет, положит на крылечко и уходит. Выхожу утром – букетик лежит. – Она смотрела в темноту перед собой и улыбалась. – Мама все смеялась, что так и проходит всю жизнь с букетиками. Как-то раз выхожу утром, а нет ни цветочка. Я сначала обиделась жутко. Ну все, думаю, другой какой букет понес…

– Чего сразу другой-то? А если заболел или еще чего? – возмутился Матвей.

Мама улыбнулась и продолжила:

– Полдня дулась. А потом вот тоже подумала: а вдруг случилось чего? А как узнать? Ведь не пойдешь же к нему, засмеют. Мама-то не слепая, видит, что вся я извелась. Собралась и пошла, вроде как по делу, а сама про Матвея узнать. Ух как я ее ждала, ты бы знал, сынок! И вот наконец пришла мама, но ничего не говорит. Начала делами домашними заниматься, а я вокруг нее увиваюсь. С одного боку подступлюсь, с другого, а она как будто и не видит. Я тогда и говорю:

– Мам, ну как там Матвей? Видела поди?

– Видела. Лежит твой Матвей с горячкой, совсем ему худо…

Я рванулась было к нему, да мама остановила.

– Куда это ты собралась, оглашенная? Без тебя справятся. Вот вылечится и придет, а пока нечего. Иди вон лучше на реку со стиркой…

Матвей силился представить отца влюбленным, и не мог. Он в его памяти всегда был собранным, строгим, неулыбчивым. А оказывается вон оно как…

– Запомни, сын, твой отец был самым лучшим. Он был моей жизнью, все было связано с ним. Наш дом, пасека, даже рубашка эта – она прихватила пальцами рукав своей рубахи – все. И ты его продолжение. Ты очень на него похож – Аксинья погладила его по щеке – такой же упрямый, такой же сильный… И душа в тебе отцова, сынок. Помни про то, всегда помни. И когда делаешь что-то, подумай сначала: а как бы отец поступил? Он был честным человеком и никогда не предавал. Как мы теперь? Как я теперь? – она вздохнула тяжко и утерла слезу.

– Все будет хорошо, мам. Я обещаю…

– Ох, сынок, не обещай. Не от тебя и не от меня это зависит.

– А от кого же? Мам, да как можно на кого-то рассчитывать, кроме себя? Никак не можно.

– От Господа все зависит, сын. Как он решит, так все и будет.

– Он уже решил – буркнул Матвей.

– Да, сынок, решил. За какие грехи, не знаю. Но нам теперь с этим жить.

Матвей вскинул голову:

– А я не хочу так! Не хочу чтоб за меня решали. Я сам хочу решать, сам! На то я и человек, чтобы своим разумением жить.

Аксинья слушала его и кивала, соглашаясь:

– Конечно сам, сынок. Конечно сам. Ты вырос совсем и пора из гнезда вылетать. Да только сожгли гнездо – плечи ее вновь мелко затряслись, и Матвей тут же остыл, обнял ее.

– Сынок, а расскажи мне об отце?

Сказать, что Матвей удивился, это ничего не сказать.

– Мам, а что я могу тебе рассказать о нем? Чего ты не знаешь, что я знаю?

– Он с тобой был совсем не таким, как со мной – она ответила после недолгой паузы – и я хочу знать, каким он был? Мне очень это нужно, сынок…

Матвей помолчал, собираясь с мыслями. А правда, каким был отец для него? Он никогда об этом не думал. Отец просто был, и этого было достаточно. Ведь люди не думают о том, какое для них солнце? Или небо? Оно просто есть и все. А сейчас ему вдруг стало очень важно понять, каким же был для него отец? И каким он был для отца?

– Он был сильным. И всегда все знал, ответ на любой вопрос, что бы я ни спросил. Я однажды спросил его, где живет Бог. Знаешь, что он сказал? – Матвей посмотрел на маму. Она улыбнулась и ответила:

– Знаю. Вот здесь – она прижала руку к груди.

– Да. И я тогда пристал к нему с вопросами. А почему Бог живет здесь? А как он туда помещается? А он большой? А зачем он там живет? И отец рассказывал и рассказывал, объяснял и удивлялся моей непонятливости… А еще он был… он никогда не сдавался. Я помню, как расшибся тогда зимой в овраге, и отец всю дорогу от зимовья прошел пешком, в буран, ведя коня в поводу. Можно было заночевать в тайге, переждать ночь, но он сказал, что осталось еще немного… и шел дальше. Я не знаю, чего он не смог бы сделать.

Аксинья слушала, уютно пристроив голову на плече у сына, а он все говорил и говорил:

– Он умел все. Топором мог сделать что угодно, хоть ложку выстрогать, хоть дом поставить. Он меня все время учил. Как огонь разводить и шалаш ставить, рыбу ловить и зверя бить, как не замерзнуть в снегу и не утонуть… Батя только летать не умел… я думаю, что если бы захотел, он бы научился. И еще он был очень смелым, ничего не боялся. Не медведя, ни волка, ни дурного человека. Я не такой, мне бывает страшно…

– Глупенький, всем бывает страшно. И отец твой боялся. Смелость ведь не в том, чтобы не бояться. Смелость – это посмотреть в глаза своему страху и преодолеть его. Совсем бесстрашных не бывает, сынок. Смелость – это крепость твоего духа. Когда ты не отступаешь несмотря на страх. И тогда отступает страх. Твой отец умел не отступать ни перед кем. За это его и уважали все вокруг. Он был надежным и честным, а это главное, сын.

– Я очень хочу быть как отец.

Аксинья взяла его за плечи и посмотрела в глаза, щурясь в неярком свете масленки:

– Ты и так сын своего отца. Он дал тебе все, что успел. Просто не растеряй, сынок, просто не растеряй…

Неверный утренний свет разогнал ночную темноту и принес с собой прохладу. Странно, восходящее солнце всегда сначала приносит свежесть. Матвей поежился и посмотрел на маму. Она наблюдала за ним из-под полуприкрытых век, облокотясь спиной на подпорку навеса.

Он поднялся, сходил за водой, пора было готовить завтрак. Мама принялась за готовку, а Матвей подошел к могиле, встал возле креста…

«Вот мы и пришли, батя… Маму я нашел, девчат добрые люди вызволили, ну да ты наве рное видишь все… Как нам теперь без тебя?! Как жить? Что делать дальше? Я не знаю, батя… но как-то будем. Но ты знай, я за мамой присмотрю. Все будет правильно, я обещаю. А ты спи спокойно. Придет время и встретимся…».

Матвей поднатужился и вытянул из земли скособоченный, наскоро сделанный крест, положил его в стороне. Затем пошел в сарай. Остановился на пороге, вглядываясь в его сумрачное нутро, где на полу неясно белел сделанный вчера крест. Шагнул внутрь, примерился, поднял – ох и тяжелый. Поднатужившись потянул его к выходу. Мама шагнула навстречу:

– Да что ж ты делаешь, бедовый, сорвешь спину! – и подхватила крест с другой стороны…

Матвей лопатой выбрал немного земли из ямы от прошлого креста, вдвоем с мамой поднял новый и установил. Потом мама придерживала крест, а он подсыпал и утрамбовывал землю, и так раз за разом. Наконец крест утвердился на положенном месте, и Матвей подсыпал и подровнял холмик. Мама опустилась у могилы на колени и замерла надолго…

Полдень они встретил у реки. Пчелка привычно шагнула в ледяную чуть белесую на перекате воду, Матвей уперся в телегу плечом, не давая течению ее опрокинуть… Выбрались на берег. Ступни свело от ледяной воды, но Матвей не обращал на это внимания: он смотрел в тайгу. Она привычно шумела молодой зеленью, манила и дурманила запахами и звуками. Теперь это его тайга. И ему пора становиться ее частью, вместо отца.

Привычно проверил винтовку и зашагал рядом со скрипучей телегой. Сначала они заедут на пасеку. Конечно, там все уже давно захирело, но не заехать он не мог. Мама задремала, пригревшись на солнышке, бессонная ночь давала знать о себе. Да и Матвей чувствовал, что очень хочет спать. Но спать он будет ночью, а пока надо идти.

Тайга кружила голову. Запахи свежей листвы и трав, прелой хвои и цветов нахлынули, заполнили мир вокруг, и он ощутил, как в груди разливается приятное тепло, как распускается комок, в который была скомкана душа… Надо жить!

Пасека заросла высоченной травой, и он не сразу разглядел ульи. Некоторые из них стояли, часть лежала на земле, разломанная в щепу. Медведь шалил, не иначе. И ни одной пчелы. Но это и не удивительно – пасека сама по себе не бывает. А вот шалаш так и стоял. Единственное, лапник частично снесло снегом и ветрами, но внутри все было так же. Матвей собрал уцелевшие ульи и загрузил их в телегу. На новом месте пасеку всегда можно устроить или отдать ульи кому ни то. Остатки разломанных ульев собрал тоже, пригодятся на растопку. Больше здесь делать было нечего, и они тронулись в путь. Мама дремала, подложив под голову его мешок с припасом, Серко лежал с ней рядом, в кои-то веки решив полежать в телеге, а не бежать впереди.

Матвей напряженно думал сейчас только об одном – как они будут преодолевать теснину? Щиты так и остались в телеге, маму он укроет. Но если там снова засели бандиты, прорваться одному ему будет невозможно. Остановиться поодаль и подождать обоз? Спрятать телегу в тайге и сходить на разведку? Думай, Матвей, думай, целее будешь…

Вот как бы отец поступил? Кабы знать… Но до теснины еще далеко, а пока надо добраться до места ночлега. Вот и знакомая развилка, где расстались они с обозом. Время уже к вечеру, надо бы поспешить, чтобы успеть до темноты добраться до стоянки.

Успели. Солнце коснулось вершины горы, когда их телега вкатилась на стоянку. На удивление, здесь горели несколько костров и деловито сновали люди. Матвей направился к самому большому костру, там он увидел нескольких женщин и решил, что так будет спокойнее. Подошел к огню, оглядел сидящих.

Главным, несомненно, был дед: сухой седой, как зима, с выцветшими глазами и жиденькой бородкой. Он сидел, странно поджав ноги и прихлебывая из котелка. Справа от него сидел похожий на него мужик, широкоплечий и даже с виду очень сильный. Дальше рядком сидели три парня чуть постарше Матвея, две смешливые девчонки чуть помладше братьев. С другой стороны сидела почтенная матрона, явно жена широкоплечего и мать парней и девчонок.

– Здравия вам, добрые люди – поздоровался Матвей.

– И тебе здравствуй – голос у деда был низким и гулким, совсем неожиданным при его сухопарой фигуре.

– Найдется ли место у вашего костра?

– Отчего ж не найдется, устраивайся.

Матвей кивнул, принес от телеги обломки ульев, ссыпал у костра. Мама принесла мешок с припасом и котелок, поздоровалась и принялась за ужин. Он же пока распряг и напоил Пчелку, быстро соорудил спальное место под телегой и вернулся к огню.

Там уже лилась неспешная беседа. Говорили дед и мама, а остальные слушали, не забывая окунать ложки в большой котел.

– … Вот теперь идем назад – мама помешивала в котелке походную похлебку и рассказывала об их путешествии. Матвей вклинился в разговор:

– А вы из города или в город?

– В город – дед смотрел выжидательно.

– Что там в теснине? Лютуют?

Дед усмехнулся:

– Нет, сынок, нету никого. Говорят, там седмицу тому большой обоз много бандитов побил, но и сами вроде как потеряли людей. Могилки сразу за тесниной свежие я видел, а уж как там оно было…

Матвей кивнул:

– Ясно.

Распространяться о том, кто именно разогнал засевших в теснине бандитов, он не стал – незачем. Но про себя подумал, что в одиночку в теснину теперь точно не сунется. Хоть и не хотелось, но уж лучше потерять пару-тройку дней в ожидании, чем рисковать мамой. Да и самому совсем не хотелось подвигов. Желание сейчас было одно – добраться до деревни и как можно скорее идти в тайгу, на поиски Ухова. Матвей физически чувствовал, как утекает сквозь пальцы время. Он очень боялся того, что Ухов уйдет дальше и он не найдет его следов. Тайга на Алтае дремучая, дорог много. И у беглеца всегда дорога одна, а вот у погони их тысяча. И он надеялся на то, что Ухов со своими подельниками некоторое время побудет в той самой небольшой деревеньке, где договорился встретиться с Жаканом и его приспешниками, надеялся и истово просил Бога задержать их до его, Матвея, прихода. А там… Там он разберется, что и как с ними делать.

Наскоро поужинав, они легли спать. Серко привычно охранял их сон, и Матвей уснул, едва голова коснулась свернутого тулупа…

Глава 20

Серко под боком глухо заворчал, и Матвей резко открыл глаза. В свете полной луны поляна с тлеющими костровищами была хорошо видна. Матвей положил руку на загривок пса, и тот послушно притих, но был готов к броску. Мышцы под жесткой шкурой закаменели, готовясь выбросить поджарое тело из-под телеги навстречу… кому? Матвей вглядывался в ночь, пытаясь уловить движение. Этой хитрости его отец научил. В тайге и в темноте хорошо видно именно движение. И Матвей скользил особенным «рассеянным» взглядом, пытаясь заметить хоть что-то отличное от ночного пейзажа.

Серко снова глухо заворчал. Матвей осторожно, стараясь не потревожить маму, подтянул винтовку и выбрался из-под телеги, присел за колесом и посмотрел в сторону тайги. По ночной дороге шел человек. Шел со стороны теснины, пошатываясь и припадая поочередно на обе ноги. Матвей пару минут наблюдал за ним, раздумывая – выйти навстречу или просто окликнуть? Люди вокруг спали, благо время такое, предрассветное, самый крепкий сон в эту пору, и он решил не шуметь. Просто подошел к их костру, подбросил пару сушин и принялся раздувать угли. Огонь вспыхнул сразу, жадно набросившись на сухое дерево и осветив изрядный участок поляны, одновременно погружая в непроглядную тьму все, что была чуть дальше. Матвей отошел в сторону и посмотрел на человека. Тот заметил костер и сразу свернул к нему, пошел не разбирая дороги. Не дойдя до Матвея с пару десятков шагов, он споткнулся обо что-то в темноте и упал с тяжким стоном. Матвей шагнул к нему, подхватил и подтащил поближе к огню. Усадил, оперев спиной на тележное колесо, всмотрелся. Вопреки ожиданиям ночной гость оказался молодым парнем, едва ли старше самого Матвея. Длинные спутанные волосы, костистое скуластое лицо с глубоко посаженными глазами и сросшимися на переносице густыми бровями, волевой подбородок. Незнакомец был крайне изможден. Глаза горят лихорадочным блеском, с губ срывается какое-то бессвязное бормотание… Серко обнюхал его, чихнул, смешно сморщив нос, и отошел в сторону. Чужак явно не мог причинить вреда никому, кроме себя самого.

Матвей еще раз взглянул в лицо пришельца и пошел к своей телеге доставать мешок с припасом, парня нужно было срочно покормить. Тот, пригревшись, безучастно смотрел в темноту своими кажущимися в ночи угольно черными глазами. Мама проснулась, заслышав возню:

– Сынок, что такое – вскинулась заполошенно, прижав рукой сбившийся во сне платок.

– Да ты спи, мам, все хорошо.

– А чего тогда ты не спишь? – голос уже не сонный, собранный.

– Человек к огню вышел, худо ему – он достал наконец мешок и понес к костру.

– Что за человек-то? – мама решительно выбралась из-под телеги и поспешила следом за ним к огню. Подошла, посмотрела на парня и молча принялась за готовку. Уже скоро над поляной потянулся вкусный запах сытной похлебки. Матвей пока налил парню немного оставшегося с вечера чая, протянул кружку:

– Попей пока чаю, сейчас поешь.

Тот никак не отреагировал, и, казалось, спал с открытыми глазами. Матвей осторожно тронул его за плечо, и парень дернулся вдруг, сжался в комок, лицо его некрасиво скривилось, руки вскинулись, готовясь ударить…

– Паря, ты чего, успокойся – Матвей отдернул руку и заговорил успокаивающе-монотонно. – Все хорошо, все свои, никто тебя не обидит. Все, все, на вот, чаю тебе…

Чужак внимательно слушал и смотрел на него немигающим взглядом, а затем нерешительно протянул руку за кружкой, зажал ее обеими ладонями и сделал судорожный глоток…

Допив чай, парень успокоился и смотрел на Матвея хоть и настороженно, но уже без страха. Батя говорил Матвею: хочешь человека успокоить, дай ему напиться. Человек когда пьет, отвлекается от всего остального.

– Тебя как зовут? – Матвей сидел напротив парня. Костерок потрескивал и время от времени стрелял в ночь искрами, мама в их разговор не вмешивалась, признавая за Матвеем право главного вести беседу.

– Петро – голос у него оказался сиплый, будто надорванный. Ответил и замолчал, глядя уже не на Матвея, а в огонь.

– А меня Матвеем кличут, знакомы будем – Матвей улыбнулся широко, открыто, и парень нерешительно улыбнулся в ответ. – Откуда идешь, Петро?

Петро ответил не сразу, заворожено глядя в костер и крутя в руках пустую кружку.

– Оттуда – он махнул рукой куда-то себе за спину – деревенька там у нас… ну как деревенька – кордон…

При этих словах Матвей подобрался, впился в лицо парня взглядом, а тот продолжал все тем же бесцветным сиплым голосом:

– Десяток домов, почти бабы сплошь. Из мужиков я да еще двое парней. Остальные мужики кто помер, кто в город на заработки подался…

Мама сняла с огня котелок с похлебкой и поставила его перед парнями, достала из мешка остатки хлеба и солонины. Петро смущенно посмотрел на Матвея:

– У меня это… ложки нету…

Матвей хмыкнул – в тайге без всего парень неспроста оказался. Протянул ему свою ложку.

– А ты как же? – Петро не спешил принимать протянутую ложку.

– У меня еще есть – Матвей принял от мамы ложку и принялся за похлебку. Есть он особенно не хотел, но спать теперь все равно не ляжешь, а так они раньше выйти смогут, если не станут тратить время на завтрак после того, как солнце покажется из-за гор. До теснины им еще четыре дня пути, так что три из них они пройдут не дожидаясь попутчиков. А там уже затаборятся и подождут.

Петро тоже взялся за еду, обжигаясь и поначалу торопясь. Через время щеки его разрумянились, и он ел степенно. Когда ложки заскребли по дну котелка, Петро отстранился и сказал окрепшим голосом:

– Спасибо вам. Я уж думал не дойду, но теперь…

– А куда идешь? И почему… такой? – спросил его Матвей, имя ввиду и то, что пришел он к их костру обессиленный, без припаса и даже без ножа.

– В Уймон иду… А почему такой?… – он замялся, но потом сказал все же – К нам в деревню бандиты нагрянули. Пару седьмиц тому. Немного их, трое всего, но уж больно лютые! А нас трое парней всего, что мы можем? – он зачастил, словно бы оправдываясь.

Матвей не перебивал его, слушая очень внимательно и внутренне ликуя – вот оно! Это точно Ухов со своими головорезами, некому больше. А Петро все частил, словно спеша выплеснуть на Матвея все:

– Старший у них… не помню, как зовут, самый страшный. Когда Ванька их на двор не пустил, он ему прикладом винтовки зубы вышиб. А сам спокойный такой, ничего на лице не дернулось. Те двое с ним Ваньку попинали немного и собаку пристрелили. Так и заселились они в Ванькин дом, мамку его с малыми в сенник выселили. Мы с парнями думали им козню какую учинить, да только у нас кроме вил нет ничего. Как с вилами на винтовку? И я пошел в Уймон за подмогой, там дядька живет – Петро умолк, выжидательно глядя на Матвея.

– А как он выглядит, старший этот? – Матвей внутренне сжался – вот сейчас, вот прямо сейчас…

– Да такой… не знаю даже. Аккуратный какой-то, подтянутый, и взгляд такой… холодный. Посмотрит и будто снега за шиворот сыпанет – Петро даже плечами передернул.

Над поляной повисла тишина. Матвей лихорадочно обдумывал что делать дальше. Отправить маму с попутным обозом в деревню, а самому взять Петро и в ту деревеньку? Довести маму до деревни самому и потом за Уховым? В том, что Петро рассказал именно про Ухова, Матвей не сомневался. Каким-то внутренним звериным чутьем он знал, что это точно он, его кровник. И упускать его в планы Матвея не входило…

– Слушай, Петро, а они как, надолго там у вас?

– Да нешто я знаю? – удивился парень. – Я не знаю. Но в доме он основательно заселились и вроде как не спешат никуда. Те двое, которые Ваньку пинали, между собой перешучивались, мол, хорошее место, глухое, можно осесть… Но что там у них в головах?

Мама подошла, присела рядом, уставилась в костер, помолчала. А затем спросила Матвея, все так же глядя в огонь:

– Ты что это задумал, сынок? – голос ее не предвещал ничего хорошего. – Знаю я, что. Посчитаться с ними хочешь, да?! – она повернулась к нему и уставилась в глаза взыскующим взглядом.

Матвей не выдержал, отвел взгляд, но потом вскинулся упрямо, посмотрел маме в глаза:

– Да, посчитаться. И посчитаюсь. Мам, да ведь они… нельзя их безнаказанными оставить, никак нельзя. Батя не простил бы, и я не прощу.

Над костром повисла напряженная тишина, Петро смотрел на них непонимающим взглядом.

– Ты знаешь, сын, если я еще и тебя потеряю… я не переживу. Незачем станет. Пусть ими власть новая занимается, но не ты. Ты не сможешь! Они оружные, им человека убить раз плюнуть. Не пущу!

– Мам, да как ты не поймешь?! Их надо найти и наказать – он голосом выделил слово «надо». – Нельзя им по земле ходить. Я жить спокойно не смогу, пока они живые будут ходить. Я не один пойду, я с собой ребят возьму, Иванов…

– Больно твои Иваны воевать умеют? Кузнецы оба, им с медведями бороться, а не супротив бандитов.

– Ну девчат же как-то отбили, а бандитов там поболее было…

– Однако Остальца упустили, не смогли взять. Не пущу – она сказала это таким тоном, что Матвей не стал спорить. Что совсем не означало, что он отказался от своих планов. Просто теперь это будет еще сложнее.

И тут подал голос Петро:

– Так а вы их знаете что ли? – удивлению его не было предела.

– Знаем – Матвей теперь был спокоен.

– А откуда? – Петро не унимался.

Матвей досадливо поморщился и обрубил:

– Спать пора тебе. Ложись, вон глаза уже соловые.

Петро и вправду клонило в сон. Видно было, что он измотан до предела, а тут сытная еда да тепло костра… Он просто кивнул и свернулся тут же на земле у костра. Мама подхватилась, принесла от телеги тулуп:

– На-ка, подстели себе, нечего на земле спать. Земля она все тепло из человека вытягивает, так что…

Петро послушно постелил тулуп, улегся и укрылся второй его половиной. Через мгновенье он уже спал.

– Сын, ты меня понял? – мам смотрела Матвею в глаза строго, прямо.

Матвей не отвел глаз и ничего не ответил. Все было понятно.

– Сын. Пообещай мне, что не пойдешь за Уховым. Пообещай – они требовала от него, именно требовала.

– Нет, мам, я не стану тебе этого обещать – Матвей отрицательно покачал головой. – Их нужно наказать. Мы их схватим и отдадим под суд, в город.

– А как стрелять начнут?! – голос ее задрожал, она упала ему на грудь – Сынок! Не ходи, сынок. Заклинаю тебя сынок, не ходи… Сгинешь, и я тогда сгину. Мы папку уже потеряли, сынок… Он не для этого там остался, он хотел, чтобы мы оба жили, понимаешь? – она вскинула на него мокрые глаза.

Матвей смотрел на маму очень серьезно, и она поняла – не отступится.

– Мам… проснется Петро, все у него вызнаю, уговорю с нами остаться. Он нас к своей деревне выведет осторожно, а там мы справимся, точно справимся. Не получится живьем взять… ну тогда как с волками – он сказал это спокойно, уверенно, хотя внутри вовсе не был уверен в том, что сможет хладнокровно застрелить человека.

Мама кивнула горько и молча ушла под телегу. Матвей остался у костра, до рассвета осталось совсем недолго…

Утром глава приютившего их небольшого обоза удивленно посмотрел на спящего у костра Петро:

– Откуда взялся-то?

– Ясно откуда – из тайги. Вышел ночью к огню – Матвей налил деду и себе чай и сейчас пил маленькими глотками, сдувая в сторону налетевший мелкий сор.

Дед хмыкнул неопределенно и гаркнул во всю мочь своих легких:

– А ну подъем, лежебоки! Солнце к обеду скоро покатит, а вам все спать.

От этого крика проснулись, наверное, даже белки в лесу. Во всяком случае все дедовы домочадцы тут же заворочались, а Петро так и вовсе подскочил и уселся, ошалело крутя головой и глядя по сторонам ничего не понимающими глазами.

Дед развеселился, глядя на парня:

– Эй, малой, выспался?

Петро наконец сосредоточил взгляд на ухмыляющемся старике и отрицательно мотнул головой. Матвей молча протянул парню исходящую паром кружку:

– Пей, собираться пора.

Парень благодарно принял кружку, сжав ее ладонями, и сделал осторожный глоток. Потом глянул на Матвея вопросительно поверх кружки:

– Куда собираться?

Дед с интересом прислушивался к их разговору, явно не торопясь уходить.

– Ты вроде в Уймон собирался? Так вот, шел ты не в ту сторону совсем.

Петро нахмурился и ничего не сказал. Да и что тут скажешь?

– А мы как раз в ту сторону идем – Матвей продолжал, словно не заметив его помрачневшего взгляда. – Вместе оно всяко сподручнее, да и безопаснее.

– Дело говоришь, вместе лучше – дед вмешался в разговор – Лютуют нынче на дорогах-то.

На этих словах Петро совсем помрачнел, уткнулся носом в кружку и сделал вид, что очень увлечен чаем. Но молчал недолго. Допил чай, отставил в сторону кружку и заговорил:

– Я вчера может что не так сказал… Я не сбежал, понял? – он вперил в Матвея ставший колючим взгляд.

– Понял, как не понять – Матвей поворошил палкой угли в костре. – Да только мне не важно, сбежал ты или нет. Живой и ладно.

Но Петро перебил его:

– Это тебе не важно. А мне важно. Там мамка с сестренкой у меня, мне их выручать надо.

Матвей все ворошил угли и думал о том, что теперь, наверное, много кому родных надо выручать. Время такое настало, дикое, все друг другу враги.

– Выручим – он кинул быстрый взгляд в сторону мамы – слышит ли? Но мама, похоже, не услышала, продолжала что-то искать в телеге. – Ты вот что, Петро – Матвей посмотрел парню в глаза – возьмешь меня с собой в свою деревню?

Дед при этих словах поднялся кряхтя и зашагал к своей телеге, там уже вовсю суетились его родовичи. Петро сплел в замок узловатые пальцы, опер на них подбородок и спросил:

– А тебе зачем это?

– Счеты у меня к этим… гостям захожим.

Петро кивнул и замолчал окончательно. Сегодня он совсем не походил на того изможденного отчаявшегося парня, еле вышедшего к костру. Сейчас он был собран, возле губ пролегла жесткая складка, брови сошлись на переносице. Взглянешь и не подумаешь, что вчера он шел только на характере.

Собрались быстро, попрощались с расположившимся на завтрак семейством с дедом во главе и тронулись в путь. Петро мерно шагал рядом с телегой, и на предложение сесть в телегу только отрицательно покачал головой. Матвей пожал плечами и хлопнул Пчелку вожжами по крупу.

…Телега бухала колесами в намытые дождями ямы, заставляя ульи сухо стукаться бортами и рассыпать эхо по окрестным горам. Утро выдалось ясное и безветренное, наполненное запахом росных трав и тишиной. Где-то в тайге закуковала кукушка, и ее звонкий клич далеко разносился по горам. Матвей все крутил в голове мысли об Остальце и его сообщниках. Как их взять? Пойдет ли Петро проводником? Хотят тут ясно – пойдет конечно. Ему своих выручать надо. Матвей повернулся к шагающему рядом с телегой парню. Тот шел, придерживаясь рукой за борт, и напряженно о чем-то думал.

– Петро, а парни, которые в деревне остались, они как – надежные?

Петро отвлекся от раздумий, глянул на Матвея искоса:

– А это смотря для какого дела.

Матвей оглянулся на маму – она дремала, свернувшись калачиком и подложив под голову свернутый тулуп – и заговорил, понизив голос:

– Бандитов тех, к примеру, взять.

Петро оглядел Матвея с сомнением:

– Как ты их брать будешь? Там мужики взрослые, с оружием и без страха.

Матвей хмыкнул:

– Всем бывает страшно, Петро. Они ведь не от хорошей жизни в крепь забились, прячутся. А раз прячутся, значит боятся. И брать их просто, брал уже таких.

Сомнений во взгляде Петро прибавилось, но он ничего не сказал. Матвей же продолжил:

– И брать мы будем их вместе. Доберемся до нашей деревни, подмогу возьмем и пойдем. Ты нам все про свою деревеньку обскажешь да про бандитов этих: как себя ведут, осторожничают ли, ходят ли на охоту… А мы и подумаем, как их половчее брать.

Петро глянул уже с интересом:

– А как стрелять начнут, тогда что?

– Тогда и мы начнем – Матвей сказал это жестко, без малейших сомнений, и Петро поверил – так и будет. – Но не хотелось бы, они должны до суда дожить.

Помолчали немного. Петро все так же мерно шагал, вновь погрузившись в свои мысли, Матвей правил Пчелкой, не забывая поглядывать по сторонам.

– Матвей – Петро замялся, не решаясь спросить, но потом все же задал вопрос – что за счеты у тебя к этим бандитам?

Матвей ответил не сразу, силясь придумать, как всю свою ненависть уместить в один ответ, потом сказал глухо:

– Они всю деревню мою убили. Всех. Баб, детей, стариков… Никого не пожалели…

Петро смотрел на него расширившимися от ужаса глазами:

– Так это значит… они и моих могут… так же…

Матвей жестко посмотрел парню в глаза и сказал:

– Могут. И, скорее всего, убьют. А потом уйдут дальше. Они – звери, для них человеческая жизнь ничто.

Петро сцепил зубы, глаза сузились, на щеках заходили желваки:

– Так чего мы тогда тут… тележимся? А ну поворачивай!

– Куда поворачивай-то? С ума ты сошел, не иначе. Вдвоем мы там много навоюем? А мама моя? Ее тоже прикажешь с собой тащить туда?

Петро ничего не ответил, только сопел зло.

– Нет, Петро, ты и так шел в Уймон, а до него далеко и когда бы ты еще до него добрался… особенно учитывая, что шел в другую сторону – Матвей не собирался жалеть парня, тот на эмоциях мог наделать глупостей.

Петро залился краской:

– Но хоть идти быстрее мы можем?

– Ты – можешь. Иди. Я телегу не брошу, а с телегой вскачь не погонишь, сам понимать должен.

– А что я там один делать буду?

Матвей посмотрел на Петро с удивлением:

– Как что? Народ поднимать. Пока мы доберемся, ты уже всех соберешь и навстречу нам выйдешь.

– Нет, я не смогу – Петро замотал головой.

– Как тебя за подмогой-то отправили? – Матвей не на шутку разозлился.

Петро ничего не сказал, просто отстал и шел теперь позади, глотая поднимаемую телегой пыль.

Мама за его спиной уселась, потянулась, поправила выбившиеся из-под косынки волосы и перебралась к нему поближе:

– Зря ты так, сынок. Пошто парня обидел?

Матвей нахмурился:

– Так взрослый уже вроде мужик, а туда же: что я один делать буду да не смогу, тьфу – он сплюнул зло.

Мама потрепала его по волосам:

– Как же ты на отца похож. Тот тоже ничью слабость признать не мог. А люди разные, сынок. Сильные и слабые, смелые и нет, злые и добрые… разные. Нельзя всех одним аршином мерить.

Матвей не ответил. Он подумал о том, что на месте Петро уж точно не ушел бы из деревни, оставив мать и сестренку с бандитами. Однажды его уже не было в деревне, когда туда пришли эти звери. Но с другой стороны, если бы Петро не вышел к ним, он бы не знал, где именно искать Остальца, так что…

– Петро – окликнул он парня – ты это… не серчай.

Парень просиял и, в несколько шагов догнав телегу, запрыгнул на борт, свесив ноги.

– Матвей, а ты откуда так уверен, что это твои бандиты?

– А некому больше. Да и похож их главный на Остальца.

…Шли до самого вечера, лишь несколько раз остановившись размяться. От долгого сидения в тряской телеге у Матвея затекла спина. Он с большим уважением подумал о купеческих возницах, которые всю жизнь проводили в дороге. Тяжелая у них работа.

Первую остановку сделали в очень красивом месте недалеко от дороги. Небольшая окруженная кедрами и залитая солнцем полянка под скальным выступом, поросшим поверху можжевельником. Со скалы на камни падал небольшой водопад с ледяной до ломоты в зубах водой. Вся поляна была усыпана разноцветными цветами, и к шуму воды примешивался неумолчный гул пчел. Матвей не удержался, обмылся в водопаде до пояса, ухая от восторга, а затем вытянулся на теплой шелковистой траве, глядя на плывущие в ярко-синем небе легкие облака. Мама быстро собрала обед – запеченную с вечера картошку и солонину – и сейчас с грустной улыбкой смотрела на сына. А он с интересом наблюдал за большим пушистым шмелем, что с басовитым гудением пытался устроиться на цветке, но тот не выдерживал его тяжести. Матвей протянул к шмелю руку, и тот с готовностью опустился на его ладонь. Пополз по руке, оставляя на коже след из пыльцы и деловито ощупывая все вокруг усиками. Матвей погладил его кончиком пальца, ощущая шелковистую шерстку. Шмель недовольно загудел и улетел, сделав на прощание круг возле лица Матвея.

Петро наблюдал за этой картиной с мрачноватой улыбкой. Ярко-синие глаза под сумрачно сведенными бровями улыбались, но в глубине угадывалось беспокойство, оно гнало его вперед, не давало спокойно сидеть на месте.

Пообедали быстро и тронулись дальше, до места ночевки еще долгий перегон. Солнце в безоблачном небе висело раскаленным белым шаром, сгущая воздух и заставляя все живое искать спасительную тень. Но им спрятаться было негде, и они спасались как могли, покрывая голову мокрыми рубашками. Пауты липли к потным спинам и донимали несчастную Пчелку, мелкая мошкара висела плотными облаками в тени деревьев и над водой. Дорога повернула и пошла в тени вдоль скального прижима. Пчелка приободрилась и зашагала веселее, а они задышали полной грудью, наслаждаясь краткой передышкой. Дважды Серко поднимал копалух, а один раз под копыта Пчелки выкатился серый зайчишка, заставив лошадь испуганно всхрапнуть и шарахнуться в сторону.

К месту стоянки они вышли уже в полной темноте. Матвей думал было выбрать место для ночевки и остановиться, когда увидел впереди отблеск костра. Добрались.

У костра спиной к ним сидел молодой парень. Что-то в нем показалось Матвею знакомым, но в неверном свете, да еще и со спины ошибиться проще простого. Серко привычно подбежал познакомиться… и вдруг закрутил хвостом, обернувшись к Матвею и будто говоря: «Смотри, кого я нашел!». Парень воскликнул радостно:

– Серко! – и стремительно обернулся. Глаза его встретились с глазами Матвея, улыбка озарила осунувшееся лицо с едва пробившейся щетиной.

– Лешка! – Матвей соскочил с телеги и облапил друга – ты как здесь? А Колька где?…

Глава 21

Лешка увидел Аксинью и радостно осклабился:

– Нашел-таки! Слава Богу…

Подошел к ней и вдруг опустился перед ней на колени:

– Прости нас, тетя Аксинья…

Она подхватила его под руки, поднимая:

– Ты чего это удумал, Лешка?! А ну перестань сей же час!

А Лешка все бормотал, уткнувшись лицом ей в плечо:

– Не уберегли, никого не уберегли… а сами выжили… не могу так…

– Ну что ты, дурачок… – Аксинья говорила ласково, приглаживая непокорные вихры парня. – Живой, и слава Богу.

Матвей шагнул в темноту, туда, где у коновязи стоял его Орлик.

Тот его узнал, заржал призывно, потянулся к нему, прихватил губами за рукав и уже не отпускал. Потом уткнулся лбом в плечо и тихо пофыркивал, слушая ласковый шепот друга. Матвей вдруг понял, как сильно ему не хватает верного Орлика, его легкой уверенной поступи, его напора, его скорости.

Петро молча вытащил из телеги мешок с припасами и принялся обустраивать ночлег для Аксиньи. Сами они и у костра поспят. Лешка кинулся помогать, а Аксинья взялась за ужин. Когда Матвей вернулся к костру, Лешка уже сидел у огня и расспрашивал Аксинью о том, как Матвей ее нашел, что с девчатами… да обо всем. Она обстоятельно ему отвечала, не забывая помешивать густую похлебку. Петро сидел с другой стороны костра и в разговоре не участвовал. Увидев Матвея, подвинулся чуть, давая ему место у огня.

– Так где Колька? – Матвей смотрел на Лешку и как-то ему не верилось, что тот и правда сидит напротив.

– К своей родне в Бийск подался – зло ответил Лешка – Бросил меня в тайге и ушел.

– Что значит – бросил? – щека Матвея предательски дернулась.

– А то и значит. Как ты ушел, я еще седмицу примерно лежал, пока нога не заросла. Потом потихоньку вставать начал, двигаться. Колька все это время помогал, ничего не скажу, но видно было, что в тягость ему. А на третий день как я встал он вечером сказал, что уходит…

… – Лешка, ты уже встаешь, нога зажила у тебя – Колька помялся, не зная как продолжить – В общем, пора мне. Когда я еще до Бийска доберусь, обустраиваться надо как-то.

Лешка смотрел на друга неверяще: неужто он и вправду все это сейчас говорит? А Колька продолжал:

– Коня опять же Матвей тебе оставил, все подмога. А я пешком по тайге, долго получится – Колька говорил лихорадочно, словно сам себя убеждая. – Ты в город же все равно не собирался, а мне как-то устроиться.

Он еще что-то говорил, все повторяя про свое обустройство, а Лешка думал о том, что ему бы тоже как-то устроиться. Как? Где? Волна глухой злобы на Кольку и на всю эту жизнь поднималась внутри, заставляя кровь стучать в висках.

– И еще, Леш… Конь твой, тут вопросов нет, но винтовку я заберу тогда, все честно.

Лешка с трудом расцепил зубы:

– А как я тут буду, ты не подумал? Без винтовки я чем питаться буду?

– Тайга прокормит, сам же знаешь.

– Тайга никого просто так не кормит! – голос Лешки срывался от сдерживаемой злости – Да и тебя она тогда прокормит без винтовки. Зачем тебе винтовка?

– Как это зачем? – Колькиному удивлению не было предела – Мне в городе начинать с чего-то надо? Винтовку продам, и нормально будет.

Лешка с трудом сдерживал себя, такой подлости от Кольки он никак не ожидал. А Колька, выговорившись, улегся спиной к костру и сделал вид, что спит…

– Просыпаюсь утром, а Кольки уже и нет. Ушел специально пока я спал. Вот так, Матвей.

Матвей только головой покачал, вспомнив мамины слова про разных людей. Кто бы мог подумать, что Колька ради спасения своей шкуры бросит товарища без оружия, раненого в тайге.

– И как ты дальше?

– Просто. Сел на Орлика и поехал к ближайшей деревне. Ох и норовистый он. Вроде и подпустил меня, да только не принял. Чуть что не по нему, сразу взбрыкивает и цапнуть норовит. Четыре дня ехали. Ел ягоду прошлогоднюю да падалицу лущил. Думал, до деревни доберусь, там разживусь едой и дальше пойду – Лешка помолчал немного – Да только нет больше той деревни. Точнее, деревня есть, а людей в ней нет. Как и мы ушли все. А куда и почему – не спрашивай, не знаю. Повезло мне, нашел в паре амбаров немного зерна да полмешка гороха, тем и прожил. За те четыре дня ногу разбередил, болела хоть волком вой. В общем, застрял я там на седмицу. А потом дальше двинулся. Шел через тайгу напрямую и заплутал. Ходил долго, уже и дням счет потерял, когда на меня дед вышел. Знатный дед, я тебе скажу, здоровенный как медведь. Вышел к костру вечером, а наутро на дорогу меня вывел. Не вывел, точнее, указал куда идти. Я и пошел. Так и иду с той поры.

Матвей уже догадывался, про какого деда речь, и сказал полуутвердительно:

– А деда того Савелием звали.

– Точно! Встречался с ним?

Матвей почесал спину и кивнул:

– Встречался.

И принялся за свой рассказ. Говорил он долго. Они уже и поесть успели, а он все рассказывал Лешке о своих злоключениях. Лешка временами удивленно или сочувствующе качал головой, а Петро просто слушал, уставясь на Матвея во все глаза. И когда тот закончил свой рассказ, Петро сказал:

– Это, Матвей… ты пойдешь ведь со мной, не передумал?

– Куда? – Лешка вопросительно посмотрел на друга.

– Ухов этот с двумя своими головорезами в его деревне. Надо бы с ними переведаться.

Лешка вздрогнул:

– Как переведаться? Ты их…?

– Нет. Они должны дожить до суда. И доживут. Ухов точно. Нам бы только до деревни добраться и подмогу взять… Ты с нами? – Матвей прямо посмотрел Лешке в глаза. Тот взгляда не отвел:

– Конечно.

Матвей улыбнулся обрадовано:

– Вот и славно. Давайте спать, завтра долгий переход.

Несмотря на усталость, уснул Матвей не сразу. Он лежал, глядя в бездонное ночное небо с мириадами крупных ярких звезд, и думал. О том, что очень рад Лешке, что теперь станет чуть проще. Завтра он отправит его в деревню поднимать народ, и Лешка точно справится, приведет подмогу.

– Бабушка говорила, что звезды – это души хороших людей – неожиданно заговорил Лешка – Где-то там все наши… Как думаешь, Матвей, у Игнашки большая звезда?

– Ты думаешь, чем шире душа, тем больше звезда?

– Не знаю. Но мне хочется так думать.

– Тогда там – он кивнул на небо – должно быть много больших звезд.

Смолистые сучья в костре прогорали и осыпались рдеющими углями, выбрасывая в ночное небо снопы искр. Искры, кружась, поднимались к звездам и то ли растворялись в темноте, то ли смешивались с ними. Матвей следил за их игрой и не заметил, как уснул…

Утром зарядил дождь, мелкий и затяжной. Капли барабанили по растянутому над телегой полотнищу, которым до того спасались от дорожной пыли. Костерок никак не хотел разгораться и только дымил, Петро все не мог справиться. Матвей быстро наломал мелкого сушняка, сложил шалашиком, подсунул бересту… и через пару минут костерок уже весело полыхал, с шипением высушивая подкладываемые ветки. Они сидели у костра, попивая чай, и решали, что делать дальше. Уже сегодня к вечеру они доберутся до места, от которого до Теснины всего один дневной переход. Можно пробовать прорваться самостоятельно или ждать обоз, отправив вперед Лешку. Если Лешка успешно доберется до деревни, он сможет быстро привести подмогу. Если они будут ждать все вместе, то неизвестно, сколько времени потеряют. Если попробуют прорваться, то мало ли что может случиться. Вот об этом они и спорили уже битый час.

– Да нельзя здесь сидеть, как вы не понимаете? – Петро сорвался на крик.

Лешка вскинулся, засопел недовольно:

– Да никто и не хочет тут сидеть. Но как идти-то? А если там опять бандиты засели? Как ты с ними справляться думаешь?

– Ну если вы такие трусы, я сам пойду! – Петро вскочил, глаза сверкают гневно.

Матвей наблюдал за спорщиками— оба так горячились, доказывая друг другу одно и то же. При этом Петро еще вчера опасался идти в деревню один, а сегодня гляди-ка.

– Петро, не горячись – Матвей подбросил в костер пару сушин, и огонь жадно накинулся на сухое дерево – Нет здесь трусов. Но и головой думать надо. Если в Теснине снова засели бандиты, сами мы не пройдем, нечего и думать. Я там был, я знаю.

– Но Матвей, пока мы тут, там в деревне мои… – возмутился Петро.

– А здесь – мои – отрезал Матвей – И рисковать ими я не буду, хочешь ты этого или нет. Сделаем так – он обвел всех тяжелым взглядом – Завтра к ночи доберемся до стоянки, где и затаборимся. Мы с Петро в ночь уйдем к Теснине, разведать, что там и как. Лешка, ты останешься с мамой. Как все разведаем, отправлю к вам Петро. Если все свободно – выдвигаетесь как можно скорее. Если же там бандиты, тогда будем ждать обоз.

Петро улыбнулся, ему любое движение вперед было сейчас в радость. Лешка окончательно насупился и уставился в огонь: ему очень не хотелось оставаться позади, пока парни пойдут вперед. Но ему Матвей доверять мог, а вот Петро он не знает, так что и спорить не о чем.

До самого вечера ничего интересного не случилось. Дождь все так же монотонно стучал по полотнищу, Матвей ехал верхом на Орлике, Лешка правил Пчелкой, Петро с мамой дремали в телеге. Перед выездом Лешка подошел к Матвею:

– Знаешь, Матвей, я хочу вернуть тебе Орлика – и, заметив, что Матвей готовится спорить, продолжил – Он – твой. Твой друг. Я для него совсем чужой, он меня терпит. А вот мне его терпеть очень сложно. Каждую минуту я не знаю чего от него ждать. Так что я лучше себе другого коня найду.

Матвей улыбнулся радостно, хлопнул друга по плечу и пошел седлать коня.

Орлик мерно рысил по каменистой дороге, выбивая копытами брызги из неглубоких лужиц, отражавших в себе серое небо. Жеребец то и дело порывался сорваться в галоп, но Матвей придерживал его, не желая удаляться от телеги, на душе отчего-то было неспокойно. Жизнерадостная болтовня Лешки, который разглагольствовал о том, как они справятся с Остальцом, его непоколебимая уверенность в том, что уж Матвей-то точно сумеет все правильно организовать и мрачное молчание Петро заставляли Матвея снова и снова возвращаться к их утреннему разговору. Он-то как раз не был уверен в том, что у них все получится. Насчет Теснины он не переживал – доедут до места и решат, как поступить. Его волновало другое: пойдут ли с ними мужики из деревни. Зачем им рисковать? Осталец со своими бандитами – грозные противники, стреляют не задумываясь, и чужая беда, как ни крути, чужая. Поэтому придумывать все надо так, словно никаких помощников у них нет, а есть только они трое и двое друзей Петро. Матвей поравнялся с телегой и окликнул Петро:

– Петро, расскажи про вашу деревню.

– Что рассказать? – Петро спросонья потер кулаками глаза.

– Что вокруг есть, как дома стоят, в каком доме Осталец, что за люди живут.

Петро задумался ненадолго, собираясь с мыслями, потом заговорил:

– Деревенька маленькая совсем, десяток домов. Стоит в распадке между двумя горушками, через деревню ручей бежит. Со всех сторон тайга, дорога одна, в деревне и заканчивается, дальше некуда ехать. Подойти незаметно можно с любой стороны, если ты об этом спросил. Дома стоят вдоль ручья, есть большой овин в стороне. Чуть поодаль пасека и большая кошара, там вся деревня баранов держит. Раньше жило десятка четыре народу, сейчас мужики на заработки подались, остались только бабы с детьми и старики. Ну и мы с парнями втроем, больше никого нет.

Матвей внимательно слушал, что-то прикидывая в уме.

– А есть там рядом место, откуда видно всю деревню?

– Есть – Петро улыбнулся, что-то вспомнив. – Я туда маленьким любил убегать по вечерам и провожать день. Оттуда вид и на весь распадок и еще дальше, до самого горизонта. Вечером – голос его сделался мечтательным – горы становятся такими… словно складки, светлые и темные. На закате солнце заливает их теплым светом, и складки становятся такими четкими, и кажется, что ты летишь…

Петро тряхнул головой, отгоняя воспоминания:

– Сестренку вот водил туда недавно… – он помрачнел.

Матвей толкнул пятками бока Орлика, посылая того вперед. Дождь наконец прекратился и выглянуло солнце. Мир вокруг заискрился, заиграл красками, засиял умытой тайгой и каплями воды на траве! Орлик мчал по дороге во весь опор, и Матвей ловил тугой поток встречного ветра, полный запахами трав и тайги, дышал и не мог надышаться. Его вдруг охватило счастье и уверенность в том, что все будет хорошо. И он не стал сдерживать Орлика, бросил поводья, привстал в стременах… Серко мчался рядом, силясь не отстать, его могучие лапы посылали тело вперед в стелющихся прыжках… За спиной раздался азартный свист, Лешка встал во весь рост и настегивал Пчелку, а та летела вперед закусив удила и вывернув голову набок. Ульи в телеге колотились друг о друга, Петро одной рукой держал их, другой придерживал Аксинью, которая вцепилась руками в борт, боясь вылететь. Но дорога была ровной, без ям и больших камней, так что обошлось.

Дорога повернула, и их глазам открылась большая поляна, заросшая цветами и залитая солнцем. И в самом центре этой поляны бродил большой медведь. Он как корова обкусывал шелковистую траву, время от времени поднимая голову и прислушиваясь. И когда из-за поворота вылетел Матвей на Орлике, а следом за ним на поляну ворвалась громыхающая колесами и ульями телега, медведь уже успел отбежать к подножию горы и теперь стоял там, задрав нос кверху и настороженно вглядываясь в остановившихся людей. Серко сходу рванул к медведю, но Матвей свистом отозвал его назад, и сейчас с интересом наблюдал за зверем. Тот, видя, что нападать никто не собирается, развернулся и спокойно продолжил ощипывать траву.

– А чего он не убегает? – громким свистящим шепотом спросил Петро.

– Медведи никого не боятся – таким же шепотом авторитетно заявил Лешка. Матвей, услышав их разговор, улыбнулся и громко, во всю грудь, крикнул:

– Эге-ге-ге-гей!

Орлик под ним прижал уши и заплясал, медведь же даже не повернул головы в их сторону и так же неспешно шел вдоль подножия горы.

– Вот наглец – с каким-то даже восхищением проговорил Матвей и послал Орлика шагом вперед. Тот явно не хотел приближаться к медведю, но и ослушаться не мог. Впервые Матвей видел буквально на цыпочках идущего коня, Серко так же медленно шел рядом. Когда до медведя осталось пара десятков метров, тот резко развернулся в их сторону и уставился на Матвея злыми немигающими глазами. Серко заворчал и сделал шаг вперед, вставая между другом и зверем. Медведь склонил голову к земле и низко зарычал, широко открыв пасть. Серко зарычал в ответ, низко и страшно. Матвей сбросил с плеча винтовку и выстрелил в воздух. Он не хотел увидеть, как преданность доведет Серко до беды.

Медведь рявкнул зло и ринулся в тайгу, оглядываясь через плечо на сорвавшегося за ним с места Серко. Петро засвистел громко, Лешка заулюлюкал, Аксинья с улыбкой покачала головой, глядя на веселящихся парней. Они рано повзрослели, но остались все теми же мальчишками…

Жаркий костер пылал в ночи, разбрасывая искры и освещая большой участок стоянки. Под вечер снова пошел дождь, и они промокли и продрогли, и сейчас наслаждались идущим от пламени теплом. Перед тем как уходить на разведку в Теснину, нужно было обсохнуть, поужинать и приготовить припас с собой, поэтому Аксинья кашеварила, а парни развешали вокруг костра свои рубахи и сейчас сидели, вытянув ноги к огню.

Петро тихонько напевал что-то. Голос у него оказался сильным и глубоким, и парни примолкли, вслушиваясь в его пение. Матвей вдруг вспомнил, как вечерами на стане пела Любава. И они вот так же молчали, глядя в огонь и думая о своем.

– С Любавой бы они спелись – Лешка словно услышал мысли Матвея.

– Наверное – Матвей поднялся, проверил рубаху и натянул ее на себя, блаженно щурясь – Но Любава далеко, и на песни нет времени.

Петро оборвал пение, принимая от Аксиньи глубокую чашку с похлебкой… Вскоре все они дружно работали ложками, уплетая сытное варево. Матвей со своей порцией справился быстро, он хотел выйти пораньше, чтобы дойти до Теснины в темноте, не дав возможности бандитам их заметить. Вскоре мешок с припасом был упакован, запас патронов собран… пора выходить.

– Мам, нас не будет два дня. Придем либо вместе, либо, если путь свободен, пришлю Петро. И вы тогда сразу трогаетесь с места и как можно скорее идете к Теснине – Матвей еще раз рассказал всем план действий – Лешка, ты на утро второго дня запрягаешь телегу, седлаешь Пчелку, в общем, все должно быть готово к немедленному выходу. Не подведи.

Лешка кивнул, Аксинья поцеловала Матвея в лоб и перекрестила их вслед…

Шли ходко. Ночной воздух холодил тело, забираясь под рубаху и заставляя зябко ежиться. Петро, казалось, был неутомим. После дневного перехода он все так же размеренно шагал, неся на плече увесистый мешок с припасом. Они чутко вслушивались в темноту: луна скрылась за тучами, и не видно было почти ничего, только дорога светлой полосой выделялась в ночи. Матвей шел и думал о том, что отец в темноте видел прекрасно. Интересно, это всегда так было или он этому научился? И можно ли и ему научиться? Сейчас такое умение очень бы пригодилось. Серко остался на стоянке. Кто-то должен был охранять маму, они с Лешкой ведь без оружия остались, нож и топор не в счет.

Теснина показалась впереди, когда восток заалел рассветом и над долиной протянулись полоски стылого тумана. Они углубились в растущий у подножия левой скалы лес, найти место для дневки. Им нужно хотя бы немного поспать, иначе никакого прока от них не будет. Забравшись в глухой подлесок, выбрали место посуше и рухнули на землю, моментально погрузившись в сон.

Солнечный луч, пробившийся сквозь плотный шатер листвы над их стоянкой, заставил Матвея проснуться. Он сел и прислушался: вокруг царила тишина, только листва тихонько шелестела под легким ветерком и сопел Петро, который спал, подложив под голову костистый кулак. Судя по положению солнца день совсем недавно перевалил за половину. Матвей бесшумно поднялся и спустился в низинку, где должен был течь ручей, умыться и набрать воды для чая. Когда вернулся, Петро уже проснулся и собирал сушняк для костра. Оба старались не шуметь, на всякий случай, мало ли. Матвей осмотрел набранный Петро сушняк, и часть сразу отложил в сторону.

– Что не так? – Петро заинтересованно следил за Матвеем.

– Смотри – Матвей взял в руки отложенную в сторону ветку – Вот она вроде и сухая, но не иссушенная, будет дымить, а нам это сейчас не надо. А вот эта – он вертел в руках серую от времени ветку – лежит не первый год и за это время потеряла всю влагу, дыма не даст, только жар.

Петро хмыкнул и отправился искать подходящие ветки. Матвей тем временем быстро развел бездымный костерок. Тонкий почти незаметный синий дымок поднимался вверх и почти сразу растворялся в жарком полуденном воздухе.

– Слушай, мы когда в прошлый раз шли через Теснину, бандиты сверху сбрасывали на нас здоровенные валуны. Смекаешь, к чему я?

– К тому, что они хитрые?

– Не только. Еще и к тому, что есть какая-то тропа, по которой они наверх забираются. И нам эту тропу надо найти.

Они пробирались сквозь густой подрост, обходя подножие скалы в поисках тропы наверх. Шли уже больше часа, обливаясь потом и отмахиваясь от мелкой мошкары, густым облаком висевшей в тени. Теснина протянулась почти на версту, скала и того больше. С этой стороны она до середины была покрыта редким лесом, а выше протянулся пояс можжевельника. Вершина скалы была каменистой и покрыта жесткой низкорослой травкой. В разных местах лежали валуны размером с баню, и за одним из них они обнаружили, наконец, тропу.

Матвей, шедший впереди, вдруг поднял руку – стой. Петро замер, пытаясь из-за его плеча разглядеть, что там впереди.

– Тропа – одними губами прошептал Матвей.

Они постояли некоторое время, прислушиваясь.

– Давай сначала вниз по тропе пройдем, посмотрим, куда она ведет, а потом уже и наверх.

Тропа тянулась по подлеску, пересекала ручей и терялась в тайге, покрывавшей уходившие вдаль холмы. Матвей знал такие тропы, они распадались на десятки отдельных тропинок, ведущих в разные стороны. Вот и здесь они дошли до первой развилки. Левая тропа уходила в тайге, а правая тянулась воль подножия и исчезала все в том же подлеске.

– Пора возвращаться.

– А эта тропа? – Петро кивнул на правую тропку. – Куда она ведет? А если тоже наверх?

– Скорее всего. Но сначала разведаем что там. Да и поверху всегда сможем до нее дойти, заодно вершину осмотрим.

Петро пожал плечами и сделал шаг назад…

– Б-бах! – где-то выше них по склону треснул винтовочный выстрел.

Они задрали головы вверх, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь листву, но тщетно. Матвей сорвался с места, устремившись назад по тропе, забиравшей все круче вверх.

– Куда? – Петро легко нагнал его.

– Поближе посмотреть, кто стрелял.

– А если бандиты? Под пулю и выскочим…

Матвей замедлил шаг – Петро был прав. Но не похоже, что бандиты, больше похоже на охоту. Так обычно зверя бьют. Но лучше осторожнее, конечно.

По тропе поднимались с оглядкой, останавливаясь и прислушиваясь, но пока ничего не слышали, и Матвей ломал голову над тем, кто же стрелял и, главное, в кого. Долго гадать не пришлось. Сначала они услышали, как шуршат осыпающиеся мелкие камешки, затем тихое всхрапывание лошади. Прижались к большому валуну, который огибала тропа, замерли. Шуршание камешков прекратилось, и сверху донесся странный гортанный окрик:

– Эй, кто там есть? Выходи давай, знаю, что ты там, эй!

Парни переглянулись – такого говора они еще не слышали. А тот сверху продолжал:

– Эй, не выйдешь – стрелять стану тебя. Я хорошо стреляю, метко. Марала застрелил и тебя застрелю.

Матвей решился:

– Не стреляй, я выхожу – и, повернувшись к Петро, протянул зашептал – Я пока с ним говорю, ты стороной обойди и на прицел его возьми. И если что, стреляй коню под ноги.

С этими словами Матвей вышагнул из-за валуна и уставился на говорившего. В паре десятков шагов выше него по склону верхом на невысоком коньке сидел… ну, наверное, парень. Широкоскулое лицо с раскосыми темными глазами, прямые черные как смоль волосы увязаны в хвост, грубая темная рубаха, подпоясанная широким поясом, кожаные штаны и мягкие сапоги. По лицу парня очень сложно было определить возраст. В руках всадник держал такую же, как у Матвея берданку, из сапога торчала костяная рукоять ножа. Алтаец. Отец ему рассказывал про этот народ. Говорил, что лучших охотников и стрелков он не видел.

Увидев Матвея, парень настороженно осмотрелся по сторонам:

– А где второй, а? – спросил с вызовом, и Матвей снова подивился странному говору.

Матвей не стал юлить:

– Стороной пошел, на всякий случай. Ты стрелял?

– Марала убил – парень пожал плечами – А зачем стороной? Почему со мной не говорит?

От такого прямого вопроса Матвей опешил. А правда, зачем? Точнее, он знает зачем, но как это сказать? Мол, я тебе не доверяю и на всякий случай… Или как?

– Тут плохие люди бывают, и мы…

– Я не плохой человек, хороший – парень улыбнулся белозубо и легко соскочил с коня, скрипнув подошвами сапог на мелких камешках, шагнул к Матвею. – Плохих тут нет. Никого нет, мы только.

Матвей тоже шагнул парню навстречу:

– Я – Матвей.

– Ма-та-вей – парень с трудом выговорил его имя и снова улыбнулся – Что значит?

– Что значит? – Матвей удивился – Да ничего не значит. Просто имя.

Алтаец расхохотался, да так задорно, что Матвей невольно улыбнулся. Отсмеявшись, парень сказал:

– Странный ты. Как так – просто имя, ничего не значит? Все что-то значит.

– А тебя как зовут?

– Аржан.

– И что значит?

– Родник.

Матвей задумался. Прав Аржан, все что-то значит.

– Как по-вашему будет «здравствуй»?

– Эзен – улыбка Аржана стала еще шире.

– Эзен, Аржан – Матвей протянул парню руку.

– Эзен, Матавей – Аржан руку жать не стал, положил крепкую ладонь на плечо Матвею.

Матвей повернулся в ту сторону, куда ушел Петро, крикнул:

– Петро, давай к нам!

– Петро? – Аржан смешно наморщил лоб – Тоже… не значит?

– Тоже – Матвей рассмеялся.

– Урусы? – Аржан ткнул пальцем в Матвея.

– Русские, да. А ты?

– Мен алтай кижи – Аржан прижал ладонь к груди – Алтайский человек.

Петро, шумно отдуваясь, скатился сверху по склону, держа в руках винтовку и с любопытством глядя на алтайца.

– Там ниже марал битый лежит. Я поглядел – хорошо попал, за ухо.

Аржан довольно улыбнулся:

– Я же говорил, что хорошо стреляю. Эзен, Петро – и хлопнул парня по плечу. Тот вопросительно посмотрел на Матвея, и он поспешил объяснить:

– Это по-алтайски «здравствуй». Его зовут Аржан.

Петро кивнул и присел на тропу, быстрый подъем и такой же спуск нелегко ему дались.

Аржан подошел к своему коньку, все это время спокойно стоявшему на месте, легко запрыгнул на него и толкнул пятками в бока, посылая вниз по тропе:

– Я марала заберу и приду. Будем мясо варить – объехал парней и отправился вниз по тропе.

Матвей пожал плечами, забрал у Петро винтовку и зашагал вверх по тропе. Им еще костер разводить.

Устроились в удобном месте на вершине под большим валуном, который прикрывал огонь от гулявшего на вершине свежего ветра. Все вокруг было покрыто невысокими кустиками чабреца, и в знойном воздухе витал его чудный запах. Неподалеку из-под такого же почти камня бил ключ, тонким ручейком стекавший вниз по склону. Дров на вершине не было совсем. Да и откуда им тут взяться, если вся пригодная для костра растительность заканчивалась гораздо ниже по склону? Матвей вздохнул и пошел вниз…

К моменту, когда Аржан появился на тропе, костер уже вовсю пылал, и рядом был сложен хороший запас дров.

Аржан спешился, позвал Матвея:

– Матавей, помогай – он потянул со спины конька тяжеленные арчимаки, полные мяса.

Совсем скоро над огнем булькал полный котел мяса, распространяя вокруг головокружительный запах.

– Аржан, ты как здесь оказался? Ваши земли ведь дальше.

Аржан остро глянул на Матвея, поворошил в костре и ответил, обведя рукой все вокруг:

– Здесь везде наши земли. Алтай.

Петро лежал на спине, глядя в небо и как будто не прислушивался к разговору.

– А отсюда далеко до твоего дома? – Матвею было очень интересно узнать побольше об алтайцах.

– Тут везде мой дом – Аржан улыбнулся – Каждая гора – моя гора, вода в каждой речке моя. Только Кадын-Бажи не моя, она вообще ничья.

Матвей встрепенулся, услышав знакомое название:

– Кадын-Бажи? Белуха, да? Катунь с нее начинается, да?

Аржан удивленно посмотрел на Матвея:

– Откуда знаешь про Кадын и Кадын-Бажи? Был?

Матвей погрустнел:

– Нет, не бывал… отец рассказывал. Он бывал…

– Хороший человек значит. Кадын-Бажи плохих не пускает.

Петро перевернулся на бок:

– Аржан, а чужих не видел здесь?

– Вы чужие – парень пожал плечами и ткнул ножом в кусок мяса, проверяя готовность. Удовлетворившись результатом, потянул из котла большую кость с добрым куском мяса и принялся с аппетитом уплетать, срезая ножом тонкие пластики. Парни себя упрашивать не заставили и тоже принялись за еду. Сказать, что кусок маральего мяса, сваренный даже без соли, был вкусным – ничего не сказать. Голод ли тому причиной или еще что, но Матвей давно не ел такого вкусного мяса. Петро потянулся было к фляге, но Аржан придержал его руку, покачал головой:

– Ты что, нельзя так. Живот болеть будет, нельзя после дикого мяса воду пить. Бульон пей, вкусно.

После сытного обеда, выпив еще и горячего чая, они расположились в тени от камня. Легкий ветерок приятно обдувал разгоряченное едой тело, жужжали шмели над цветами, высоко над головой выписывал круги коршун, и его тоскливый клич далеко разносился над горами.

– Аржан, а теперь ты куда?

– С вами побуду – алтаец лежал на животе, положив подбородок на скрещенные руки, и с хитрецой наблюдал за Матвеем.

– С нами? А ты не торопишься домой?

– Зачем торопиться? Торопиться опасно, голову можно свернуть.

– А как же марал? Его ведь домой надо отвезти.

Аржан усмехнулся:

– У нас тут стоянка недалеко. Жара кончится – пойду. А вы куда идете?

Матвей рассказал Аржану про маму с Лешкой, ждущих их возвращения, про Петро и его деревню, про бандитов… Аржан слушал и удивленно качал головой. Когда Матвей закончил рассказ, сказал:

– Петро, иди сейчас. К ночи дойдешь, а к завтрашнему вечеру тут будете все. А мы с Матавеем походим, поглядим. Может, и встретим кого.

– А мясо как же? Пропадет ведь.

– Матавей пока отдыхает, я уже вернусь. Помогай давай – Аржан выудил из арчимака добрый кусок мяса, бросил на траву в тени, остальное принялся торочить к седлу.

Петро ушел, Аржан тоже, Матвей остался один. Поднялся, подошел к самому краю, сел, свесив ноги вниз. Вид отсюда на Теснину открывался замечательный. Видно было все как на ладони, и Матвей подумал, что лучшего места для нападения на обозы и придумать сложно. Как они тогда прорвались, он теперь и представить не мог. Будь бандиты чуть толковее, и обоз бы разбили. Но им повезло, и они сумели пройти…

Петро пойдет быстро и к ночи будет на стоянке. Завтра рано утром они тронутся в путь и ближе к вечеру будут здесь. А ему теперь остается только ждать.

Глава 22

Шаг, еще один и еще… аккуратно, стараясь не хрустнуть случайно веткой, не задеть в темноте камешек…

– Зачем крадешься? – с хитринкой спросил Аржан и поворошил угли в костре, даже не повернув головы к вышедшему из темноты Матвею. Матвей с легкой досадой хмыкнул и шагнул в круг света.

– Как услышал?

Аржан улыбнулся белозубо:

– Кто умеет слушать, тот слышит. Я умею.

Матвей не отступал:

– Но я тихо шел, ни веточкой не хрустнул…

– Ты думаешь громко – ни тени улыбки на лице охотника.

– Это как? – изумился Матвей. – Разве можно слышать, как кто-то думает?

Аржан пожал плечами и спросил совсем о другом:

– Видел?

– Что видел?

– Эээх – Аржан махнул рукой. – Если спрашиваешь, значит не видел. Ты где ходил?

– Да все тут обошел. По вершине до края Теснины дошел, потом спустился ниже и по тропе вдоль склона. А что? – Матвей не на шутку заинтересовался.

– И не видел? – Аржан смотрел на него с усмешкой, в черных глазах плясали отблески костра.

– Да чего не видел-то?

– Алмыс – сказал Аржан и замолчал, словно одним этим непонятным словом сразу все объяснил. Поняв, что объяснений не дождется, Матвей подступился с расспросами:

– Алмыс? Это что значит?

Аржан посмотрел на него как взрослые смотрят на сказавшего глупость ребенка и покачал головой:

– А еще в тайге ходишь… ай-ай… как не потеряли тебя?

– Кто не потерял? – Матвей окончательно перестал что-либо понимать и начинал понемногу злиться.

– Алмыс – Аржан дотянулся и снял с прутика, наклонно воткнутого в землю у огня тонкий пластик мяса. Надкусил, прожевал, кивнул удовлетворенно и принялся снимать с прутика остальные куски. Таких прутиков, к слову, у костра было больше десятка, так что голодными они не останутся. Матвей тоже принялся жевать подкопченное и подвяленное мясо, выжидательно поглядывая на алтайца, но тот не обращал на это никакого внимания, всецело занятый едой. Поужинали в молчании, и сейчас пили обжигающий чай.

– Так вот – продолжая утихший было разговор, заговорил Матвей – обошел тут все. Нашел несколько костровищ, как раз над тем местом, где нас камнями пытались забросать. Все костровища старые, уже даже дымом не пахнут. Похоже, не было тут с тех пор никого кроме нас.

Аржан молча кивал, делая маленькие аккуратные глотки, и по лицу его было непонятно, как он относится к услышанному. Матвей продолжал:

– Завтра мои сюда доберутся, мы ходом пройдем Теснину и дальше в деревню, народ поднимать…

– Зачем народ поднимать? – не понял Аржан.

– Как зачем? – в свою очередь удивился Матвей. – Остальца схватить.

– Зачем? – алтаец меланхолично жевал длинную травинку, внимательно глядя на Матвея.

– В город увезти под суд отдать, я же рассказывал тебе…

– В город зачем? Давай здесь застрелим – взгляд у Аржана сделался острым, будто смотрел он сейчас через прицел.

– Нельзя здесь, суд нужен.

– Суд? Кто это такой? – Аржан непонимающе смотрел на Матвея.

– Ну… я сам не видел, но отец рассказывал, что суд – это когда люди собираются и решают, виноват человек или нет. И если виноват, решают, как наказать.

– Ааа, ясно… А ты разве не знаешь, что он виноват?

– Знаю, потому и хочу, чтобы его судили.

– Зачем? Ты ведь знаешь, что он виноват.

– Знаю, конечно, но я же не могу сам его застрелить…

– Почему?

– Потому что я не суд – Матвей и сам уже не понимал, почему он не может сам застрелить Остальца. Тем более что именно этого ему очень хочется. И он не был уверен, что сможет удержаться.

– Но он виноват? Он убил?

– Убил.

– И ты убей тогда.

– Нет, Аржан. Я не могу.

– Я могу, если хочешь.

– Нет. Я отвезу его в город.

Аржан пожал плечами, всем видом показывая, что он не понимает Матвея:

– Странный вы народ… расскажи, как вы живете? – он резко сменил тему.

– Да как и вы.

– Тоже в аилах? И по стоянкам кочуете? – удивлению Аржана не было предела.

– Нееет – пришла очередь Матвея потешаться над собеседником – В деревнях живем. Коров держим, баранов, коней… У меня хороший конь, сильный. Завтра увидишь.

Аржан ничего не ответил, только улыбнулся своей загадочной улыбкой и протянул Матвею кружку. Матвей, державший в руках точно такую же кружку с чаем, мгновение помедлил, затем отставил ее, принял кружку из рук Аржана, и, сделав пару глотков, вернул. Аржан так же молча сжал горячую кружку в ладонях и уставился в огонь, прищурив глаза…

Над горами плыла тихая ночь, крупные сочные звезды и молодая луна светили так ярко, что света хватило бы для того, чтобы шить. В Теснине царило безветрие, и тонкий дымок от костра вертикально поднимался к небу. В ночной тишине слышен был только треск костра, легкий шорох осыпающихся прогоревших углей и комариный звон. Матвей устроился на земле, подложив под голову изрядно похудевший мешок, и прикрыл глаза, вслушиваясь в ночь. Винтовка лежала под рукой, и он сквозь рубаху ощущал идущий от ствола холод.

– Я с тобой пойду, Матавей – неожиданно произнес Аржан.

– Куда? – Матвей скосил глаза на алтайца.

– За бандитом – он подбросил в костер несколько сучьев, выбросив небо сноп искр. Костер загудел, затрещал на все лады, вгрызаясь в сухое дерево.

Матвей повернулся на бок, опершись щекой на ладонь и внимательно глядя на Аржана:

– Зачем это тебе?

– Он плохой, не надо ему по моей земле ходить.

– Я не дам тебе стрелять, Аржан – Матвей спокойно встретил взгляд охотника.

Тот хмыкнул неопределенно и спросил:

– Ты его теперь защищаешь?

– Я не знаю, как тебе объяснить, но он должен дожить до суда.

Матвей для себя все решил, хотя и засомневался было после слов Аржана о том, что Ухова следует застрелить.

– А если я его сам встречу, первый?

– Это не твой враг, Аржан, не тебе его и судить – он сказал это так уверенно, что Аржан не стал спорить, но сказал, глядя в огонь:

– Я с тобой пойду, а то закружит тебя алмыс, пропадешь совсем.

– Да кто такой этот твой алмыс?

– Далеко отсюда, в Улагане, жил молодой охотник, и была у него жена. Очень красивая. Они хорошо жили, но вот охота у него редко бывала. Чаще он приходил из тайги с пустыми руками. Но каждый раз жена выставляла на стол мясо и хлеб. Запереживал охотник и решил проверить жену. Сказал ей, что идет в тайгу, а сам остался и в разгар дня вернулся домой. И увидел, что его жена отрезает от себя кусочки мяса и кладет их в котел, где они превращаются в большие куски. А из волос получался хлеб. Испугался охотник, побежал к старшим в роду. Те и сказали, что это злой дух, алмыс. Вернулся охотник и хотел жену убить, но она превратилась в козу и скрылась в пещере. С тех пор в эту пещеру никто не ходит – Аржан говорил немного нараспев, глядя в темноту, и Матвей невольно заслушался. Эта история была непохожа ни на что из того, что он слышал раньше.

Он прочистил горло и спросил:

– Так она и есть этот алмыс?

– Э нет, алмысов много. Здесь есть свой алмыс, на другой горе – другой. Если человек хороший, поводят и отпустят. А если плохой – себе заберут, алмысом сделают… Лучше с ними не встречаться. Они по ночам на земле хозяева, поэтому ночью спать надо, ходить не надо. Давай спать.

Сказал так и улегся, свернувшись калачиком и подставив идущему от костра теплу спину…

… – Матавей, проснись – Аржан легонько тронул спящего Матвея за плечо, и, увидев, что тот открыл глаза, приложил палец к губам. – Не шуми, люди идут.

Матвей рывком сел, подхватил винтовку. Вокруг царил предутренний сумрак, костер прогорел и только угли рдели под слоем золы. Аржан уже накинул на морду своего конька куртку, чтобы тот не заржал, и стоял у самой тропы, внимательно прислушиваясь к доносящимся снизу звукам. Поначалу Матвей ничего не слышал, как ни старался, и даже подумал было, что в этот раз алтайский охотник ошибся, но вскоре расслышал доносившийся с тропы ниже по склону шорох мелких камешков и чье-то тяжелое сопение. Оглянувшись на него, Аржан поднял вверх два пальца – двое. Теперь Матвей и сам хорошо слышал шаги двух человек и пары коней. Неизвестные вполголоса переругивались между собой:

– Говорил я тебе – давай утра подождем. Нееет, надо было в ночь в гору лезть. Иди теперь, ноги бей. Того и гляди шею себе свернешь…

– Замучил ты, Степан, ноешь и ноешь, как баба. Мог бы остаться со всеми, я бы лучше с Петрухой пошел.

– Ну нет! Дрова таскай, воду таскай, шалаши ставь… Эх, то ли дело было в той деревеньке – голос его сделался мечтательным. – Спали на мягких перинах, бабы под боком, банька, еды от пуза…

– Чудак, а сейчас ты чем занимаешься? Не дрова разве тащишь?

– Сейчас их коняга везет.

– Так все равно пока наши не придут, будем таскать. Так что ничего ты не выгадал.

– Вот я и говорю, в деревеньке надо было оставаться. И чего ушли?

– А то ты не знаешь – проворчал второй, и они замолчали.

Сопение делалось все громче, Аржан вскинул винтовку и наставил ее в сторону тропы. Матвей спрятался за большим валуном и тоже взял подъем на прицел.

Первым появился заросший бородой до самых глаз, толстый, рыхлый мужик, ведущий в поводу навьюченного дровами коня. Мужик шел, глядя себе под ноги, силясь в густых сумерках разглядеть хоть что-то, и Аржана заметил только когда почти уткнулся носом в срез дула винтовки. Поднял глаза, ошалело уставившись в черное отверстие, нервно сглотнул:

– А… ва… ва… – он пытался что-то сказать, но не мог. Его напарник, шедший следом, остановился и вытягивал шею, пытаясь из-за широкой спины товарища разглядеть причину остановки. Был он невысоким и очень худым, засаленные светлые волосы патлами торчали во все стороны, жидкая бороденка. Не выдержал, ткнул того в поясницу, от чего Степан наконец опомнился:

– Ну ты чего встал-то? Иди давай.

– Тут это… – толстяк вытянул руку в сторону вооруженного алтайца и засопел – Вот.

Второй вышел наконец из-за его спины, ведя в поводу навьюченного дровами коня, и уставился на Аржана. Не сводя глаз с винтовки, потянул с плеча точно такую же, но остановился, когда Аржан лязгнул затвором и сказал:

– Не надо тебе, тихо стой.

Матвей вышел из-за валуна, оказавшись за спинами чужаков:

– Давай винтовку – и требовательно протянул руку.

Чужаку ничего не оставалось, как отдать Матвею оружие.

– Пошли теперь – Матвей повесил его винтовку на плечо и шагнул к костру.

Толстяк с облегчением плюхнулся было на землю, но Матвей не дал ему долго отдыхать:

– К чужому костру добрые люди дрова несут.

Второй, имени которого они пока так и не узнали, процедил сквозь зубы:

– А мы недобрые.

Матвей хмыкнул:

– Так и мне с вами детей не крестить. Но дровишек все же принеси – он многозначительно глянул на Аржана, что уже подбросил сушняка и сидел, удобно пристроив винтовку на коленях.

Худой сплюнул зло и принялся распутывать веревки, державшие дрова на спине его лошади. Толстый суетился рядом, больше мешая, и напарник ощерился:

– Не мельтеши.

Толстый громким свистящим шепотом, который слышно было, наверное, в другом конце Теснины, спросил:

– Чего делать будем? Их двое всего, да и пацаны оба совсем.

– Не мельтеши, сказал – худой распутал, наконец, узлы, и дрова с сухим стуком посыпались на траву. Толстый подхватил несколько лесин покрупнее и с кряхтеньем потащил к костру, бормоча что-то под нос. Худой пришел следом, уселся рядом со Степаном и с вызовом посмотрел на Матвея:

– Ну и чего надо?

Аржан улыбнулся недобро, поглаживая винтовку и всем своим видом показывая, что ему нужен только повод. Толстяк пихнул напарника локтем в бок, но тот не обратил внимания, не сводя глаз с Матвея. А тот спокойно налил в котелок воды и пристроил на тагане над жарко разгоревшимся огнем, уселся напротив чужаков:

– Вы кто такие и чего тут делаете?

– А кто ты такой и по какому праву вопросы задаешь? – худой и не собирался отступаться.

– Я спрашиваю – Матвей сделал ударение на «я» – а ты отвечаешь.

– А если не стану отвечать? – вызов в голосе худого становился все явственнее.

– Я тогда больше не спрошу. Он спросит – Матвей кивнул на Аржана, и тот осклабился еще шире.

Толстяк задрожал всем телом, судорожно сглотнул, глянул искоса на напарника и заговорил:

– Мы это… нам сказали табор ставить, мы и пришли… Дрова там привезти, лапника, шалаши сделать…

– А для кого?

Худой уже откровенно рявкнул Матвею в лицо:

– Да не твое это дело! Что ты заладил – кто да что?

Но толстяк его перебил:

– Помолчи уже, Никола. Не хочешь – не говори, я скажу, мне не трудно – видно было, что загадочный алтаец с винтовкой и зловещей улыбкой пугает его мало что не до икоты. – Для наших, для кого ж еще.

Вода в котелке забулькала, Матвей забросил хорошую жменю трав:

– А ваши – это кто?

Толстяк замялся:

– Ну… наши, с кем мы вместе это… ну…

Худой вскочил и попытался схватить стоящую рядом с Матвеем винтовку, за что тут же поплатился. Аржан вскочил следом и со всей силы ударил его прикладом между лопаток, сбивая с ног. Матвей тут же оказался у него на спине, вжал лицом в камни и, приблизив губы к уху, зло зашипел:

– А вот теперь поговорим… кто вы, сколько вас, зачем идете в Теснину? Ну?!

Толстяк сжался в комок, что было удивительно при его габаритах, прикрыл голову руками и истово молился, закрыв глаза. Худой напрягся было, но обмяк, поняв, что вырваться не удастся.

– Пусти – прохрипел он враз севшим голосом.

Матвей поднялся и одним рывком поставил чужака на ноги:

– Не шали.

Тот ничего не ответил и уселся на прежнее место, покосившись на вставшего за его спиной Аржана.

Матвей уселся напротив:

– Мне еще раз спросить?

– Не надо.

– Как зовут? Вот он – Матвей кивнул на толстяка – Степан. А ты?

– А я Никола.

– Кто вы, Никола?

– Люди. Разные. Без семьи, без дома.

– И много вас?

– Хватает – Никола смотрел в землю.

Аржан пошевелился, и Никола продолжил, опасливо глянув назад:

– Всего три десятка с небольшим.

– Оружие есть?

– Так, пара винтовок да ножи с топорами.

– И зачем вы в ватагу сбились? – тон Матвея не предвещал ничего хорошего.

– Вместе оно легче. Ходим по деревням, работу разную делаем.

– А что, в деревнях некому работать стало? – Матвей не верил пока ни единому его слову.

– В каких есть, а в каких бабы одни. Вот и ходим, работаем.

– Сдается мне, брешешь ты, Никола. Эй, Степан – Матвей повернулся к толстяку. – А ты что скажешь?

– А я чего, я и говорю – работаем, да.

– А сюда зачем? Зачем вам здесь стан ладить?

Никола перевел дух, подумал видно, что поверили ему, и заговорил уже куда веселее:

– Так место больно хорошее. Комаров нет, видать далеко, вода опять же.

Матвей задумчиво проговорил:

– Угу… хорошее место. Такое хорошее, что дрова везти надо. Правду скажешь? – он остро глянул Николе в глаза, и тот отвел взгляд.

– Смекаю я, Никола, что вы задумали тут пограбить кого ни то. Для того и стан ладите. Когда ваши сюда должны прийти?

Толстый, услышав слова Матвея, снова затрясся и запричитал:

– Ой, Никола, пропала головушка моя. Ведь не хотел же идти, ну зачем…

– Да заткнись ты – Никола брезгливо сплюнул и сказал Матвею:

– Никого мы грабить не собирались, это все выдумки твои.

– Когда ваши должны сюда прийти? – сквозь зубы процедил Матвей.

– Три дня.

– Все сразу?

– Да, все. Смысла делиться никакого нет.

– Вы должны к ним вернуться?

Тут бы Николе соврать, что да, мол, должны, но не сообразил:

– Нет, зачем? Наше дело стан подготовить.

Матвей глянул на Аржана:

– Что делать с ними?

Алтаец красноречиво покосился на винтовку, но Матвей качнул головой отрицательно.

– Матавей, давай я их к своим на стоянку увезу. К обеду уже здесь буду. Кони моим пригодятся.

Никола вскинулся:

– На какую стоянку? Не поедем мы никуда!

– А кто вас спрашивал? – Матвей усмехнулся. – Да, Аржан, давай так и сделаем.

Они сноровисто связали теперь уже пленникам руки за спиной, увязали их между собой. Коней Аржан тоже увязал на одну веревку.

– Доведешь? – Матвей намекал на то, что Аржан один, а чужаков двое да три коня.

– Доведу, Матавей. Жди к обеду – Аржан цокнул языком, и его коник зашагал, увлекая за собой остальных коней. Пленников Аржан пустил перед собой, а сам пошел следом, держа заряженную винтовку в руках…

Над тайгой занималось уро. Теснина плавала в густом белом тумане. Матвей подошел к краю и посмотрел вниз. Туман клубился в Теснине и растекался по большой поляне у выхода, скрадывая очертания деревьев и скрывая дорогу. Солнце, поднявшись над дальними вершинами, залило Теснину теплым утренним светом, заставив туман словно бы вспыхнуть, засветиться изнутри золотистым сиянием. Красиво. И тревожно. Матвей смотрел в ту сторону, откуда должны были появиться мама с парнями. Они, наверное, уже тронулись в путь.

Он вернулся к костру и устроился на земле, свернувшись калачиком – следовало хоть немного поспать, день обещал быть долгим…

Глава 23

Под утро посыпал мелкий дождик. Он падал с затянутого легкими облаками ночного неба, тихо шуршал листвой и зло шипел, попадая на рдеющие угли прогоревшего костра. Поднявшееся солнце осветило умытые горы и заискрилось в каплях росы. Матвей зябко поежился, подбросил в костер сушняка и принялся раздувать совсем было угасший огонь.

Ждать Аржана здесь не имеет смысла, нужно спускаться вниз. Они условились об этом ночью, перед тем, как алтаец повел пленников на стоянку к своей родне. Интересно было бы посмотреть на эту стоянку, что это вообще такое? Как живут алтайцы? Чем там занимаются? Но все это позже, сейчас главное – встретить маму и довезти ее до деревни. А там уже спешным порядком брать подмогу и идти за Остальцом. При мысли о том, что совсем скоро он увидит этого… этого… у Матвея сжимались кулаки, а на скулах начинали гулять желваки.

Мама с парнями будут здесь к обеду, и он должен встретить их внизу и вместе с ними быстро пройти Теснину. К вечеру они должны быть на стойбище, а к следующему – в деревне. И сразу, не задерживаясь, назад, за Остальцом. А еще надо предупредить о новой ватаге, что готовится оседлать Теснину. Староста в деревне мужик серьезный, долго раздумывать вряд ли станет. Ему каждая такая ватага хуже кости в горле, ведь ходящие туда и обратно караваны помогают и товарами обмениваться, и новости из города привозят. И даже то, что новостям тем не по одной неделе, не делает их менее важными. Да и подарки для близких старшему каравана каждый закажет, и письмецо родне передаст. Нет, терпеть точно не станут, соберутся миром и выбьют лихих людей.

За этими размышлениями Матвей быстро заварил чай, зажарил остатки мяса и плотно позавтракал. Все, пора вниз.

Подхватил винтовку, мешок закинул на плечо – широкая мягкая лямка привычно уместилась на плече – и пружинистым легким шагом зашагал к спуску, кинув последний взгляд на теснину и уходящую вдаль дорогу.

Спуск по каменистой тропе давался нелегко. Ноги то и дело оскальзывались на мелкой осыпи острых камешков, норовя сбросить вниз с кручи, и Матвей диву давался, как Аржан ночью с двумя пленниками и тремя лошадьми смог спуститься по узкой крутой тропе. Но спустился все же, и Матвей спустится.

Внизу царила тишина, ни ветерка. Только мелкие птахи суетились в ветвях обильно разросшегося здесь орешника, своим гомоном наполняя жизнью мрачноватый подлесок.

Матвей отчего-то спешил оказаться поскорее на дороге, хотя и понимал, что мама никак не раньше обеда появится на горизонте. Но какое-то волнение гнало его вперед, и он неслышной тенью скользил по тропе, чутко прислушиваясь и внимательно оглядываясь.

И вдруг навстречу ему вышагнул Серко, махнул скупо хвостом, ткнулся холодным мокрым носом в ладонь и уселся посреди тропы, показывая в широкой улыбке набор устрашающих зубов. Матвей присел пред другом, обнял за шею, зарылся носом в густую шерсть:

– Ты чего же это, брат, маму бросил? Как она без нас, а?

Пес вскочил с места и скрылся в подлеске, на самом краю оглянувшись на Матвея. Ты идешь, мол? Матвей рванул следом и нос к носу столкнулся с Петро, шедшим по тропе, уставившись в землю, словно что-то там выглядывая. Увидел Матвея, улыбнулся радостно:

– А мы это… тут уже. Не стали утра ждать, в ночь вышли. Луна же, видно хорошо.

Матвей торопливо облапил Николу и шагнул в сторону дороги, к маме. Никола уже в спину ему сказал:

– Нету их еще, я вперед пошел, на всякий случай. Они следом идут, скоро уж будут.

Матвей, не замедляя шага, кивнул. Как ждать, когда знаешь, что мама уже рядом? Он вдруг очень четко понял, как сильно соскучился. Отчего вдруг? Два дня всего не виделись, а смотри ж ты.

Он устроился на самой обочине в тени высокой развесистой березы, прислонившись спиной к теплому белому стволу и прикрыв глаза. Солнечный луч, путаясь в еле колышущейся листве, теплой мягкой лапой скользил по лицу, Серко улегся рядом, положил лобастую голову на колени Матвею и блаженно щурился. Ждать… Сколько за последние месяцы он потратил времени на ожидание? Очень, непозволительно много.

Он даже успел немного придремать, убаюканный тихим шелестом листвы над головой и легким ветерком, и проснулся от того, что рядом кто-то был. Он не понял, как это понял. Просто вдруг ощутил чье-то присутствие. Серко все так же лежал рядом, сторожко наблюдая за Аржаном и Петро, игравшими в ножички. Петро явно проигрывал и хмурился, поглядывая на невозмутимого Аржана, в уголках глаз которого притаились хитрые смешинки. Очередной бросок ножа, и Петро с разочарованным вздохом подставил сопернику лоб. Тот, заговорщицки подмигнув Матвею, приложил ладонь к голове зажмурившегося Петро, оттянул средний палец и с громким хеканьем влепил ему чилим. Петро зашипел сквозь зубы – стук от чилима был такой, словно палкой по тыкве ударили. Матвей ухмыльнулся – ей-ей как дети малые, а ведь взрослые парни уже…

Скрип тележных колес первым услышал, конечно же, Серко. Насторожил уши, вскочил и метнулся на пыльную дорогу, Матвей следом. Лешка, верный Матвеевой науке, правил телегой осторожно, не спешил. Мама, увидев Матвея, по-девчоночьи легко соскочила на дорогу и метнулась к нему, прижалась, обняла крепко:

– Сыночек…

– Мам, ну ты чего? – он старался говорить сурово, но лицо помимо воли расплывалось в улыбке до ушей.

Из-за спины вышел Аржан, чуть склонился, прижав правую руку к сердцу:

– Здравствуйте.

Мама глядела на Аржана во все глаза – впервые видела алтайца, хотя муж много о них рассказывал.

– И тебе здравствовать. Как твое имя?

– Аржан – парень разулыбался смущенно – Это источник по-вашему.

– А я Аксинья – она хитро глянула на сына – Чужестранка по-вашему. Ну или гостья.

Матвей изумленно уставился на маму:

– Мам…

– А твое имя значит «данный Богом» – она чмокнула сына в лоб.

– Уууу, хорошее имя, Матавей! – Аржан покачал головой, причмокнув губами.

– Имя как имя – Матвей пожал плечами и шагнул к Лешке, который тоже спрыгнул с телеги. Обнялись.

– Ну как? – Матвей испытующе смотрел на друга.

– Да как, нормально. Там – он кивнул за спину – никто не появился. Дождались Петро да и выдвинулись. Ночь светлая, звездная, Серко с нами, так что нормально дошли.

– Тогда поехали дальше, Теснину нужно пройти быстро.

Не слушая маминых возражений, Матвей загнал ее под массивный деревянный щит, удобно устроив его на ульях и усадив маму между ними. Петро со вторым щитом устроился прямо за его спиной, готовый в любой момент прикрыть Матвея. Мало ли…

Звонкий хлопок вожжами, и Пчелка стронулась с места. С полной телегой не больно-то поспешишь, но и медлить Матвей не собирался. Аржан чуть приотстал и ехал следом, зорко оглядывая вершины скал по сторонам. На дорогу он не смотрел вовсе, привык доверять коню. Винтовку он держал в руках, готовый стрелять в любую секунду. Сначала Матвей хотел отправить Аржана вперед, но тот быстро его разубедил:

– Матавей, как вверх смотреть я буду? А стрелять как? Сзади если буду, сразу замечу и сбить смогу.

Подумав немного, Матвей согласился. Вот ведь, сам охотник, а не додумался. Век живи…

Лешка на Орлике двигался рядом с Аржаном, держа в руках винтовку, которую вчера Матвей отобрал у бандитов.

Таким порядком они и двигались. Матвей настегивал Пчелку, и та постепенно набирала ход. Громыхали колеса по каменистой дороге, громыхали ульи в телеге, стукаясь бортами, громыхали щиты, подпрыгивая на ульях, грохот стоял на всю теснину. Матвей сосредоточился на дороге, не дай Бог налетит телега колесом на крупный камень или в совсем уж глубокую яму попадет.

Аржан вдруг свистнул коротко, привлекая внимание Матвея и указывая рукой на вершину левой скалы на самом выходе из Теснины, что уже показался впереди. Над ней поднимался дым. То ли сигнальный костер кто развел, то ли горит что. А с чего бы там чему-то гореть? Поджег кто-то если только. Сцепив зубы, Матвей рявкнул, не оборачиваясь:

– Щиты крепко держим! – и резко хлопнул лошадь вожжами, заставляя рвануть вперед —Держитесь!

Аржан привстал в стременах, вскинул винтовку к плечу и взял скалу на прицел. Как и держится? Край Теснины все ближе, Пчелка косит назад диким глазом, но продолжает бежать, увлекая за собой грохочущую телегу. Аксинья временами сдавленно ойкает, Петро бранится сквозь зубы, пытаясь одной рукой удерживать ульи, чтобы те не били по ней, а второй рукой – щит над головой. Лешка попытался повторить за Аржаном и привстал в стременах, но умения не хватило, и он едва не вылетел из седла. Куда там целиться, тут бы винтовку не потерять.

Скала совсем рядом, Аржан уже целится почти вертикально, напряжение в груди Матвея грозит разорвать его пополам… Ну! Ну же!

Телега с диким грохотом вынеслась из Теснины за миг до того, как сверху полетел булыжник. Аржан за спиной выкрикнул что-то по-алтайски и выстрелил, затем еще раз. Или это Лешка? На полном ходу Матвей оглянулся через плечо, пытаясь разглядеть, что там с друзьями.

– В порядке они! – крикнула Аксинья и в очередной раз ойкнула, ударившись об острый угол улья. Как ни страшно ей, а понимает, что сыну тяжело, помогает как может. Оба всадника выметнулись следом, припав к гривам разгоряченных скачкой коней. Орлик шел ровно и мощно, легко обогнав низкорослого собрата и поравнявшись с телегой.

– Что там?! – крикнул Матвей, глянув на сжавшего губы и побледневшего Лешку.

– Не знаю! Аржан увидел что-то, выстрелил, ну и я следом на всякий случай – Лешка рассмеялся. Напряжение отпустило его, бояться больше нечего.

Телега сбавила ход. Спешить не нужно, Теснина позади. До места ночевки они доберутся ближе к вечеру, а пока надо дать отдых несчастной Пчелке. Сразу останавливаться нельзя, иначе запаленная лошадь может просто не выдержать.

– Мам, ты как?

– Все хорошо, сынок. А вот Петро побило по-моему – Аксинья взволнованно смотрела на парня.

– Ерунда все, мелочи – тот старался говорить бодро.

– До стоянки потерпишь? – Матвей обеспокоенно вглядывался в Николу.

– Говорю же, все хорошо. Ехай давай – парень улыбнулся и уставился на окружающие их покрытые тайгой горы. Матвей хмыкнул одобрительно, подмигнул маме и уставился на дорогу.

Не спеша они двигались по долине, временами оглядываясь назад. Аржан поравнялся с телегой, на лице его играла легкая улыбка.

– Что там было, Аржан?

– Не знаю, Матавей. Но когда камень большой полетел, я решил стрелять. Если его кто-то бросил – напугаю, если сам упал – хорошо. Алёша молодец, тоже стрелял.

Лешка, услышав нежданную похвалу, расцвел, приосанился в седле. И в этот самый момент Орлик вдруг встал как вкопанный. Лешка, не ожидавший ничего подобного, качнулся вперед, ударившись о крепкую конскую шею. Аржан рассмеялся, но тут же оказался рядом. Он точно знает, что конь просто так сам не остановится. На дороге, прямо на их пути, лежала толстенная, в руку толщиной, гадюка. Она смотрела на стоявших перед ней холодными черными глазами и не шевелилась. Гадюка – змея очень опасная, она не испытывает почтения ни перед кем, будь то человек или зверь. Лежит себе на тропе или дороге. Хочешь – обходи, хочешь – попробуй прогнать, испытай судьбу.

Аржан спешился, осторожно шагнул, присел перед гадюкой, следя за каждым ее движением. Все замерли, наблюдая за ним.

– Аржан, осторожнее – Матвей понимал, что алтаец точно знает, что делает, но решил все же предупредить. Тот не стал отвечать. Просто протянул руку каким-то неуловимым движением и взял змею сразу за головой. Именно взял, а не схватил. Попроси кто Матвея объяснить, описать или тем более повторить это, он бы не взялся. Смотрел на Аржана и просто не верил своим глазам. Тот стал вдруг каким-то другим, каким-то… как эта гадюка. Он держал ее, глядя в черные бесстрастные глаза и шептал что-то, а змея обвила блестящим черным телом его руку и даже не пыталась вырваться. Пара мгновений, и Аржан опустил руку вниз, к дороге. Змея легко соскользнула в траву и тут же исчезла. Аржан, как ни в чем не бывало, поднялся, вскочил в седло и тронул бока своего коня пятками. Тот все это время так и простоял, поражая Матвея взаимопониманием со своим… наездником? Да нет, точно больше чем наездником.

– Аржан, как ты не забоялся? – Лешка на миг опередил с вопросом Матвея.

– Как можно бояться? – Аржан пожал плечами.

– Как можно не бояться? – Лешка даже подпрыгнул в седле.

– Зачем бояться? Я ей не желаю зла, а она мне. Я ей не нужен – Аржан силился донести до них то, что чувствовал, знал нутром. – Ее не любит никто, все хотят убить. А она всегда защищается, понимаешь?

– За что любить-то ее? Она же змея, ядовитая! – недоумению Лешки не было предела.

– Вот его конь – Аржан кивнул в сторону Матвея – остановился перед ней. Не стал бить ее копытом, а ведь он сильней и больше, понимаешь?

– Просто напугался, все кони змей боятся – Лешка фыркнул громко.

– Если бы напугался, убежал бы – Аржан был невозмутим. Лешка снова фыркнул и ничего не ответил. Телега скрипела разболтанными за дорогу колесами, все молчали, думая о чем-то своем.

– А вот тебя за что любить? – Апжан поравнялся с Лешкой.

Лешка опешил, не зная что ответить на этот вопрос, а Аржан продолжил:

– Вот ты сказал, что она змея и ее не за что любить. А ты? Почему надо любить тебя?

– Ну ты сравнил, Аржан – наконец, нашелся Лешка. – Я ведь не змея, я человек.

– И тебя поэтому надо любить, да? – алтаец оставался невозмутим.

Матвей с интересом прислушивался к разговору, Петро явно поддерживал Алешку, то и дело порываясь что-то сказать, Аксинья просто улыбалась, наблюдая за мальчишками. Прямо сейчас они искали и находили новые ориентиры. Она видела, что в Аржане говорит мудрость его народа, веками живущего в мире с каждым существом в этих горах, а в Лешке бурлит энергия юности, неспособность согласиться с чем-то, что не вписывается в его представления о жизни.

– Ну… – Лешка смутился… – а разве нельзя за это любить?

– Можно – кивнул Аржан.

– Вот видишь!… – обрадовался Лешка, но Аржан продолжил тем же ровным голосом:

– Но тогда и змею можно за то, что она змея.

Лешка ошарашено замолчал, глядя на расплывшегося в широкой улыбке Аржана.

– Но… Матвей, а ты чего думаешь? – похоже, Лешкина вера в Матвея простиралась гораздо дальше, чем он предполагал.

Матвей крепко задумался над сказанным Аржаном и не спешил отвечать.

– Тенгри создал ее зачем-то. Мы все живем здесь, каждый свою жизнь – Аржан ни к кому не обращался, говорил словно бы сам с собой. – Горы сделали так, что мы встретились. Духи смотрят на нас, как мы встретились. Нельзя обижать просто так. Обидишь ты – обидят тебя.

– А если горы сделают так, что мы встретимся с медведем? – Матвей заинтересованно посмотрел на алтайца.

– Если это будет просто встреча – нельзя обижать.

– А если нападет? – Лешка смотрел на Аржана с вызовом.

– Буду стрелять. Потому что так горы нас испытывают. Но возможно, ты кого-то обидел.

– И если я обидел кого-то, мне что, дать себя порвать? – Лешка только что ладони не потирал.

– Нет, просто сражаться за себя. Но духи отвернутся. И если ты обидишь еще, ты не сможешь себя защитить. Рано или поздно.

Давным-давно, когда они вдвоем поднимались в горы на участок, отец сказал ему:

– Мы ведь с тобой здесь хозяева, понимаешь? Но не такие хозяева, как ты у ружья хозяин. У ружья ведь как? Оно твое и все. А с тайгой все наоборот. Тут ты ей принадлежишь и поэтому хозяин. И должен беречь ее как свой дом бережешь. Не чинить разору самому и другим не давать. Каждая былинка здесь как волосок на голове твоей. И если зазря ты ее рвешь, тайге плохо. Помни об этом, сын. Всегда помни.

Это очень перекликалось с тем, что говорил сейчас Аржан. Все же мудрость – она одна на всех.

Разговор затих сам собой. Лешка поменялся с Матвеем и правил Пчелкой, переговариваясь о чем-то с Петро. Матвей оседлал Орлика и теперь неспешно двигался рядом с Аржаном, изредка поглядывая на загадочного алтайца. Тот размышлял о чем-то, как всегда загадочно улыбаясь.

– Аржан, а сколько зверя ты добываешь? – Матвея разбирало любопытство, хотелось как можно больше узнать об алтайцах.

Аржан помолчал, покачиваясь в седле, словно обдумывал ответ, а потом спросил:

– Ты на охоту зачем ходишь?

– Мясо добыть хожу. А отец у меня соболя промышлял. А что?

– И я за мясом хожу. Мне больше одного марала и не надо. Или архара. Или буна.

– Буна?

– Козел горный, бооольшой! Рога большие, если распрямить – по грудь тебе будут.

Матвей представил себе эти рога и присвистнул.

– То есть больше одного за раз не берешь.

– А зачем, Матавей? У меня один рот, больше чем могу я не съем.

– И у вас все так?

– Конечно – Аржан удивленно уставился на Матвея. – А как иначе? По-другому… зачем?

– Ну на зиму там мяса заготовить… – Матвей прекрасно понимал, что говорит ерунду, но ему было интересно услышать, что скажет Аржан.

– Ха! – Аржан хлопнул себя по бокам. – Если у тебя нет сил добыть мясо, то ты или старый, или слабый. И тогда для тебя его добудут другие, сильные – он выпятил грудь, показывая, кто именно сильный. – А если сильный, то тебе незачем запасать мясо, всегда зверя возьмешь.

Вот и весь сказ. И ведь не поспоришь. «Никогда не бери больше, чем тебе нужно».

– Если все сильные начнут без счета зверя бить, горы быстро опустеют. И придется кочевать, искать новое место. Наш дом здесь – Аржан обвел рукой горы вокруг.

– Мой дом тоже здесь, Аржан. В этих горах.

– Тогда скажи мне, Матавей, ты ведь дома все мясо в свою тарелку не складываешь, о других думаешь? Или всю муку в лепешки за раз не переводишь же?

Отвечать Матвей не стал – и так все было ясно.

…На горы опускалась ночь. Небо на востоке налилось густой синевой, последние лучи заходящего солнца залили золотом вершины самых высоких гор, смолкли птицы, и на долину упала тишина. Когда впереди показался костер, Матвей выдохнул. Дошли наконец. Долгий дневной переход вымотал всех, даже кони шли будто бы из последних сил. Но завидев огонь и учуяв запах дыма, они приободрились. Орлик так и вовсе рванул вперед, ровно и мощно, как умел только он. Сидевшие у костра мужчины вскочили, когда из темноты на становище ворвался всадник на черном как смоль жеребце. Матвей натянул поводья, и Орлик заплясал, заходил под ним.

– Доброй ночи – Матвей поздоровался первым.

– И тебе – отозвался один из мужчин, высокий и стройный, со щегольскими усиками. – Ты откуда такой бравый?

Компания эта Матвею не понравилась. Трое взрослых мужчин, все крепкие, уверенные, взгляды цепкие и настороженные. Точно не крестьяне. Пока Усатый расспрашивал Матвея, второй мужик, широкоплечий и курчавый, вглядывался и вслушивался в темноту, откуда уже доносился скрип тележных колес и глухое буханье лошадиных копыт. Третий вернулся к костру принялся помешивать какое-то варево большом котле.

– Оттуда – Матвей кивнул за спину. – А вы?

– Оттуда – в тон ему ответил усатый и кивнул в противоположную сторону.

Матвей осмотрел стоянку. Чуть поодаль, ближе к реке, виднелся еще один костерок, у которого сидели люди, тоже одни мужчины.

– Мы тут рядом встанем – Матвей кивнул усатому и тронул Орлика.

Усатый проводил его внимательным взглядом…

Пока притащили дрова, развели костер, организовали ночлег, ночь окончательно вступила в свои права: небо усыпало крупными звездами, с реки потянуло сырым холодом. Люди у дальнего костра улеглись спать. Матвей тоже уже валился с ног от усталости, но спать еще не время, ужин вот-вот будет готов.

Аксинья кашеварила, Матвей с Аржаном отправились в лес за очередной порцией сушняка, встретившись по пути с Лешкой и Петро, которые тащили свою порцию дров. В лесу темно хоть глаз коли, но Аржан двигается уверенно, будто видит в темноте.

– Аржан, а ты в темноте видишь? – Матвей с сопением корчевал сухую корягу.

– Вижу конечно. А ты не видишь разве? – по голосу Аржана невозможно было понять, всерьез он говорит или шутит.

– Вижу конечно – Матвей решил подыграть.

– Лови! – Аржан окликнул его, и в тот же миг в плечо Матвея угодил увесистый сук.

Услышав, как Матвей сдавленно зашипел сквозь зубы, Аржан рассмеялся тихонько…

Вернувшись к костру, Матвей увидел там Усатого. Тот сидел у огня и пытался заговорить с Аксиньей:

– Хороший сегодня вечер, хозяюшка.

– Наверное – Асинья говорила сухо, явно не желая разговаривать. Но усатый не смутился, продолжил, масляно поблескивая глазами в свете костра:

– Да не журись, я ж с добром. Ты баба справная, мужика при тебе я не вижу. Куда делся-то?

Матвей с грохотом бросил дрова под ноги усатому. Волна бешеной, удушающей ярости вдруг накатила с такой силой, что у него кровь зазвенела в висках. С трудом расцепив зубы, Матвей бросил:

– Не твоего ума дело. Тебя к костру не звали.

Аксинья всполошилась, подскочила к нему, встала за плечом, ухватила за локоть:

– Сынок, да ты чего, ничего ведь плохого не сказал. Ну спросил человек, что в том плохого?

Усатый спокойно смотрел на взбешенного парня и, похоже, уходить не собирался. Глядя на мужчину сузившимися глазами, Матвей процедил:

– Он уже не интересуется. Уходит. Спать ему пора.

Усатый хмыкнул, поднялся и молча пошел к своему костру. Уже почти скрывшись в темноте, обернулся и бросил Матвею:

– Зря ты так с людьми.

Отвечать Матвей не стал. Ярость клокотала внутри, стянув кожу на скулах и разгоняя кровь в жилах. Вернулся к огню, без аппетита съел приготовленную мамой похлебку. Аржан подсел рядом, спросил негромко:

– Сторожить будем ночью?

– Будем. Кто первый?

– Давай Лешка? Потом Петро, потом ты. А под утро я. Успею выспаться как раз.

Матвей хмуро кивнул и пошел к парням…

Забравшись под телегу, Матвей моментально уснул. Сквозь сон он слышал, как ворочался Аржан, как устраивалась спать мама, как потрескивал костер.

– Матвей, вставай – Петро тряс его за плечо.

Матвей подхватился, уселся, потер глаза.

– Тихо?

– Тихо – Петро уже устраивался на его месте, и буквально через минуту задышал ровно и спокойно.

Ночь раскинула над долиной богатое звездное покрывало. Тайга за спиной дышала, шептала, похрустывала веточками, тревожно шелестела кронами. Серко поднялся и исчез в темноте.

От соседнего костра не доносилось ни звука, похоже, все спят. Мысли Матвея переключились на усатого. Он ему очень не нравился. Какими наглыми масляными глазами он смотрел на маму, каким развязным тоном говорил. Матвей подтянул винтовку поближе, подбросил в огонь пару веток…

Аржан проснулся сам, бесшумно появился у костра:

– Ложись спать, Матавей.

– Нет, Аржан, не усну.

Алтаец пожал плечами и потрепал по загривку подошедшего к нему Серко. Тот стерпел, но зубы оскалил, не любил он вольностей в своем отношении. Но Аржан, нимало не смутившись, хлопнул пса по спине и подложил в костер бревнышко, вызвав целый рой искр.

– Аржан, как по-алтайски «отец»?

– Ада. А мама эне – Аржан улыбнулся.

Помолчали немного, глядя в костер.

– Какой у тебя отец, Аржан?

– Сильный как медведь, быстрый как марал, хитрый как соболь… хороший. Самый лучший.

– Мой тоже такой был – Матвей вздохнул. – Думаешь, они могли бы подружиться?

– Я не знаю – Аржан пожал плечами. – Если мы подружимся, и они бы смогли, я так думаю.

Матвей посмотрел на алтайца. Тот глядел в костер, и язычки пламени плясали в его непроглядно черных глазах. Может ли Аржан стать его другом? Конечно.

– Подружимся – уверенно произнес Матвей.

Аржан внимательно посмотрел на него:

– Мы живем на одной земле, Матавей. У нас общие горы. Мы пьем воду из одних рек. Мы верим в разных богов и говорим на разных языках. Нам незачем ссориться.

– Не ссориться еще не значит подружиться.

– Но это уже очень много.

Вот как хочешь, так и понимай. То ли дружить отказывается, то ли еще что…

– Дружбу надо заслужить?

– Если дружбу надо заслужить, это не дружба. Вот он – Аржан кивнул на Серко – друг тебе?

– Друг.

– Он ведь просто так тебе друг?

– Просто так.

– А если бы ему надо было заслужить дружбу, то как? Что ему надо сделать?

Матвей крепко задумался. Как можно заслужить тепло в душе? Оно либо есть, либо его нет. Аржан между тем продолжал:

– А зачем ему что-то для тебя делать, если ты ему еще не друг? Что такого может дать ему твоя дружба?

– Друг не ждет ничего взамен. Он просто рядом. Радуется с тобой и горюет тоже вместе. Так?

– Так. Но ты как друг, наверное, тоже не ждешь ничего взамен? Это и есть дружба. Это нельзя заслужить.

Над поляной повисла тишина. Матвей думал о словах Аржана, а тот улегся на спину и смотрел в звездное небо. Матвей понемногу погружался в легкую дрему, когда Аржан вдруг заговорил:

– Я был маленький, когда отец привез с охоты старика, уруса. Он был совсем плохой, дышать не мог. Моя дяэне, бабушка, поила его бульоном и чаем с талканом, и скоро он начал ходить. Мне было очень интересно узнать, откуда он взялся, но я не мог его понять. И тогда мы с братом стали учить его нашему языку. К зиме он научился. И рассказал, что он странник и идет в Тибет. Конь сбросил его с кручи, он сильно побился и умер бы, если бы не отец.

– Тибет? Что это такое?

– О, Матавей, Тибет – это страна в высоких горах, выше, чем наши горы, намного выше. Там живут духи…

– А зачем он туда шел?

Аржан пожал плечами:

– Не знаю. Матавей. Я бы не пошел, далеко очень.

Помолчали.

– Это он научил тебя нашему языку?

– Да, Матавей. Он все говорил, что скоро пойдет в Тибет, что ему очень надо. Но зимой по горам не пойдешь так далеко, и он остался ждать весны. Всю зиму учил нас с братом. А весной нашлись еще дела… Я думаю, он просто полюбил наши горы и не захотел уходить. Но все равно ушел. Через две зимы. Сел на большой камень под горой и ушел. Ходит где-то теперь. Он был моим другом, Матавей.

До самого утра они больше не проронили ни слова…

Глава 24

Утро началось с Усатого. Матвей наскоро умылся, прогоняя остатки сонливости, и уже собрался вернуться к костру, как на берег вышел вчерашний щеголь. Хмуро глянув на Матвея, он стянул рубаху и принялся умываться. Матвей с изумлением рассмотрел на его спине шрам от пулевого ранения и неровный длинный поперечный шрам, словно бы от удара саблей. Усатый, заметив его взгляд, спросил в грубоватой манере:

– Что смотришь?

– Да ничего – Матвей развернулся было, чтобы уйти, как усатый сказал:

– Ты не журись, парень, что я так… она ведь мамка твоя, так?

– Может, и так. Тебе-то что?

– По нраву она мне, вот и интересуюсь – нимало не смутившись, ответил тот и широко улыбнулся.

– А ты мне не по нраву – буркнул Матвей и пошел к костру, про себя поражаясь такой наглости.

Усатый зло поглядел ему вслед и продолжил умываться.

– Не нравится он мне, Матавей – Аржан уже оживил костер и пристроил над ним котелок.

– И мне не нравится – Матвей вздохнул.

– А чего? Нормальный мужик вроде – Петро потянулся с хрустом.

– Тебе-то почем знать? – это Лешка вылез из-под телеги, где беспробудно проспал всю ночь.

– А тебе? – Петро не упускал возможности подртрунить над Лешкой, но тот пропустил вопрос мимо ушей и принялся помогать Аксинье.

Быстрый завтрак и в путь. Два дня им идти до деревни, а хотелось бы уложиться в один. Досидит Осталец в той деревне или снимется? И где его потом искать?

Когда Матвей седлал Орлика, со спины подошел напарник Усатого, тот, что вчера все в темноту вглядывался:

– Хороший конь у тебя – он задумчиво глядел на Орлика.

– Кому хороший, а кому и нет – Матвей подтянул подпругу, и тут над его плечом протянулась рука курчавого. Матвей открыл было рот предупредить, но сразу передумал. Орлик и сам предупредит. Отшагнул чуть в сторону будто бы за чем-то нужным, и в этот момент жеребец заржал зло и хватанул мужика зубами за руку, да так крепко, что тот взвыл и вознамерился было ударить Орлика. Во всяком случае, замахнулся. Матвей тут же встал перед ним, молча глядя в глаза. Рядом тут же оказался Серко, по обыкновению молча ощеривший клыки. Орлик за спиной Матвея переступал с ноги на ногу, гневно всхрапывая. Курчавый оглядел троицу, сплюнул зло под ноги и пошел к своим, процедив сквозь зубы:

– Ничего, и не таких ломали…

Матвей хмыкнул, вскочил на Орлика и легонько ткнул его в бока пятками, посылая вперед, догонять маму с парнями. Они отправились чуть раньше, Аржан тоже ушел с ними, и Матвей остался один. Усатый проводил его взглядом, сказал что-то курчавому, и они тоже принялись собираться.

Миновал полдень, когда из-за спины раздался дробный перестук копыт. Оглянувшись, Матвей стиснул зубы: их догоняла троица во главе с Усатым. Поравнявшись с Матвеем, щеголь сбавил ход и пристроился рядом. Два его товарища проскакали чуть вперед и расположились по бокам от телеги. За спинами у них висело по винтовке, на поясах ножи. Матвей подобрался, переместил винтовку на колени и послал Орлика вперед. Поравнялся с телегой, оттеснив курчавого. Аржан повторил его маневр, устроившись с другой стороны телеги.

И вроде бы ничего не случилось, а в воздухе повисла угроза. Лешка непроизвольно начал погонять безропотную Пчёлку, а Петро подтянул к себе поближе винтовку и принялся снаряжать. Усатый снова догнал Матвея, пристроился рядом и заговорил:

– А далеко ль вы путь держите?

Он держал в зубах травинку и глядел на Матвея с каким-то дерзким весельем. Хорош, такие девкам нравятся. Ну да Матвей не девка.

– А зачем тебе?

– Так может компанию составить хочу?

– Так может я не хочу? – Матвей глянул на усатого остро, предостерегающе, но тот только усмехнулся, сплюнул травинку и послал коня вперед.

Всадники давно уже умчались вперед, а на душе у Матвея было неспокойно. Недобрые взгляды бросали они и на маму, и на телегу, будто приценивались. На парней они внимания не обращали вовсе. Что могут мальчишки против троих взрослых вооруженных мужиков? Пусть даже они тоже с оружием? Только на Аржана все трое поглядывали внимательно. В нем, несмотря на возраст, угадывался опытный стрелок.

– Не будет от них добра, Матавей – Аржан уже давно ехал рядом, но заговорил только сейчас.

– Не будет – вздохнул Матвей – А чего делать-то?

– Вставать надо.

– Где тут вставать-то? – Матвей обвел взглядом местность. – Да и толку вставать?

– Место найдем, в тайгу зайдем – Аржан был невозмутим.

– Ну найдем место, а дальше? Дорога одна, куда мы делись?

Аржан усмехнулся с хитрецой:

– А мы хорошее место найдем, крепкое.

– Так не хочется время терять.

– Лучше один день потерять, чем все дни – глубокомысленно изрек алтаец.

Матвей с сожалением пожал плечами, но принялся с удвоенным вниманием смотреть по сторонам, выискивая удобный заход в тайгу. Нашел его, конечно, Аржан. Свистнул, привлекая внимание Матвея, и указал рукой на еле приметный прогал в плотно стоящих пихтах, который прятался за огромным, покрытым черно-зеленым мхом, валуном.

– Постойте пока, я схожу, посмотрю – Аржан послал своего конька вперед.

– Матвейка, а зачем встали? – Аксинья встревожено смотрела вслед Аржану. – И куда это он?

Матвей успокаивающе улыбнулся маме:

– Решили пораньше затабориться, место присматриваем.

– А зачем? Из-за этих? – она мотнула головой в сторону, куда ускакали Усатый с подручными.

Матвей молча кивнул.

– А может, обошлось бы?

– Нет, теть Аксинья, не обошлось бы. Они как волки, как этот ваш… Осталец. Так же смотрят – Петро тискал в руках винтовку.

Аксинья как-то беспомощно посмотрела на сына, горько вздохнула и потянула мешок с припасами.

Аржан вернулся, сияя довольной улыбкой.

– Хорошее место нашел, Матавей, пойдем.

Место и впрямь оказалось замечательным. Обширная светлая поляна, чуть ниже по склону бежит ручеек. Если отойти в строну, можно выйти на мощный скальный выход, с которого открывается вид на уходящую вдаль дорогу.

Аржан развел бездымный костерок в неглубокой яме. Пока Аксинья занималась готовкой, Матвей с Аржаном, стараясь не шуметь, пробрались на самую верхушку скального выхода и устроились в тени растущей на самом краю березы.

– Аржан, а дальше что?

– Ждем – Аржан был невозмутим.

– Чего ждем-то?

– Друга твоего. С усами – Аржан, улыбаясь, глядел на дорогу.

– Ну дождемся его, а потом? – Матвей начал злиться.

– Матавей, как думаешь, что он делать станет, когда нас не дождется?

– Понятно что – нас искать. И тут нас найти легче легкого.

– А мы не тут будем, мы там будем – Аржан махнул рукой вперед, туда, где их сейчас ждал Усатый.

– Ну и толку? Догонят ведь. У нас телега, а у них кони легкие на ногу, сам ведь видел.

– Матавей, совсем ты глупый? То они нас ждут, а то мы их будем ждать.

– Зачем?

– А они нас зачем? – Аржан остро посмотрел на Матвея, в упор, в глаза.

– И что? Стрелять их теперь?!

– Зачем стрелять? Патроны беречь надо. – Аржан улыбался.

Пообедали, шумно хватая с ложек парящую кашу, торопились подменить Лешку и Петро, которые сейчас вместо них присматривали за дорогой.

– Мам, как поедим, начинайте собираться. Надо быть готовыми тронуться в любой момент.

Аксинья только покачала головой и ничего не ответила. Солнце свалилось почти к самым вершинам гор, когда из-за поворота, на который они смотрели, раздался топот копыт, и спустя пару мгновений показались два всадника, Усатый и второй, курчавый. За спинами их стволами вверх висели винтовки

– Третьего там оставили… – нехорошо прищурился Аржан – Ну один нам не помеха.

Всадники неслись во весь опор, низко пригнувшись к конским гривам и нахлестывая коней камчи – плетеными из бычьей кожи кнутами. Промчались мимо тропки, ведущей к их убежищу, и скрылись за поворотом.

– Не жалеют коней, спешат очень – Аржан гибко, одним движением поднялся на ноги – Пойдем, Матавей, нам тоже спешить надо.

Мама уже сидела в телеге, Петро забрасывал костер землей, Лешка сидел на передке, держа в руках вожжи. Глянул на Матвея коротко и хлопнул Пчелку вожжами по крупу. Матвей и Аржан взлетели в седла и поспешили вслед. Аржан на своем конике обошел телегу по крутому склону и устремился вперед, к дороге, проверить, не возвращаются ли всадники. На дороге было тихо и пустынно, и стук тележных колес далеко разносился над дорогой.

– Матавей, давай первыми доберемся до их стоянки, где они нас ждали. Только очень быстро поедем, и телега за нами очень быстро поедет. Как может быстро – Аржан поравнялся с Матвеем.

– И что?

– Увидишь.

Матвей крикнул Лешке:

– Лешка, гони за нами следом! – и ткнул Орлика пятками в бока.

Орлик, чувствовавший нетерпение Матвея, сорвался с места и помчался могучими скачками, легко нагоняя умчавшегося вперед Аржана. Они вылетели из-за поворота одновременно, увидев впереди, на небольшой полянке справа от дороги, нагромождение булыжников, каждый размером с дом. За булыжниками горел костер, рядом пасся стреноженный конь. На шум из-за камня вышел мужик, удивленно глядя в их сторону. Поняв, что это не его товарищи, он рванулся было за камень за стоявшее там винтовкой, но не успел – конь Аржана сбил его с ног, ударив грудь в грудь. Мужик с глухим вскриком отлетел, ударившись спиной о камни. Аржан резко осадил коня, спрыгнул на камни, забросив поводья ему на спину, и склонился над тяжко застонавшим мужиком.

– Зачем здесь сидишь?

Мужик дышал тяжело, с всхлипами, лицо застыло жутковатой маской боли. Матвей не стал дожидаться его ответа, развернул Орлика и поскакал навстречу маме и парням. Телега только-только подбиралась к последнему повороту, хотя Лешка и настегивал лошадь. Грохот стоял на все окрестности: били в камни колеса, бились друг о друга ульи, запалено хрипела Пчелка…

Матвей махнул рукой, давай Лешке знак, что спешить уже не нужно, и телега тут же замедлила ход, перестав грохотать. К моменту, когда они добрались до стоянки, Аржан уже связал мужика и спокойно пил заваренный им чай.

– Эк ты… лихо – Лешка оглядел стоянку, затем посмотрел в глаза Матвею – А дальше что?

– Дальше? Дальше будем ждать.

Аржан протянул Лешке кружку с чаем, но тот отрицательно помотал головой, и сказал:

– Не волнуйся, Леша. Мы их встретим и прогоним.

Петро помог Аксинье выбраться из телеги и подошел к парням:

– Прогоним? А как ты их так прогонишь, чтобы они за нами следом не пошли? Они ведь оружные все, не забыл? И усатый этот… он думать не будет, он стрелять начнет.

Матвей выжидательно уставился на невозмутимого Аржана. Тот спокойно выдержал испытующий взгляд, допил чай и ответил:

– Матавей, послушай, что он говорит. Потом решать станем.

Матвей хмыкнул, присел рядом со связанным мужиком. Тот все так же тяжело хрипел и смотрел на Матвея со странной смесью страха и ярости.

– Ну – Матвей боднул пленника взглядом. Тот было отвернулся, но Аржан покачал головой расстроено и потянулся к костру. Там на углях калился шомпол. Разглядев его, Матвей сжал зубы. Пленный испугался окончательно и заговорил глухим сиплым голосом:

– Каленый как бабу увидел, так голову и потерял. Глянулась она ему.

– Каленый это с усами который?

– Он.

– А ты кто?

– Ильей кличут.

– А третий, курчавый который.

– А того Битюгом зовут.

– Кто вы вообще?

– Люди – пленный смотрел исподлобья, явно не желая говорить.

– Ты не крути. Что за люди? Чем живете?

– Так это… по деревням ходим, работаем…

Эту историю Матвей уже слышал. Те двое, которых Аржан к своим увез, про себя так же рассказывали.

– Ну-ну… и куда Каленый с Битюгом так спешили?

– Так это… вас искать. Мы ж вас тут ждали. Думали дальше вместе идти, а вы где-то отстали. Ну мы и запереживали. Каленый-то на мамку твою глаз положил – пленный мерзко ухмыльнулся.

Матвей нахмурился. В разговор вмешался Аржан:

– Мне другое говорил. Кому наврал? Мне или Матавею?

Пленный буркнул что-то невразумительное и отвернулся.

– Они нас тут ждали, как я и говорил. В засаде были. Хотели нас пулями с коней посшибать и все наше себе забрать. И маму твою тоже. А нас здесь бросить, на берегу. Но не дождались и поехали навстречу, а его здесь оставили на всякий случай, вдруг бы разминулись. Так вот он – кивок в сторону скрежетнувшего зубами пленника – должен был нас припугнуть и их дожидаться.

– Ну-ну …пугальщик – Матвей сплюнул.

Аксинья тихо охнула, зажав рот ладонью, Петро ругнулся сквозь зубы, а Лешка потянулся за винтовкой, вопросительно глянув на Матвея.

– Когда они должны вернуться?

– Да скоро совсем – Илья ухмыльнулся злорадно – Там и потолкуем.

Аржан недобро посмотрел на него и принялся снимать упряжь со своего коня.

– Что смотрите, снимайте с Орлика тоже и с Пчелки. Увяжем вместе, поперек протянем.

Матвей сразу понял задумку Аржана и бросился к Орлику…

Через короткое время они с Аржаном выбрали место, где недалеко от дороги стояла могучая сосна. Пленного связали и уложили лицом вниз за большим валуном. Матвей обмотал сосну веревкой из связанных вместе вожжей, которую они протянули поперек дороги и слегка присыпали мелкими камнями. Уселись за большим камнем, сжимая конец веревки в руках, и принялись ждать. Пчелку с телегой загнали в небольшую рощицу у воды, Лешка с винтовкой забрался на самый большой нагретый солнцем валун, Петро сидел рядом с Аржаном, готовый помогать тянуть веревку. Серко залег рядом с Матвеем, положив голову на лапы и внимательно следя за происходящим. Конечно, он первым услышал топот приближающихся коней: насторожился, уставившись в сторону приближающегося звука. Аржан напрягся, приготовившись…

Всадники показались из-за поворота. Они спешили и вот-вот должны были поравняться с их убежищем.

– Сейчас… сейчас… давай! – они рванули веревку на себя. Кони на полном ходу запутались в ней ногами и с громким ржанием кубарем полетели на землю. Каленый успел вытащить ногу из стремени и вылетел из седла, со всего маху грянувшись о камни. Битюгу повезло меньше, конь подмял его под себя. Парни вихрем вылетели из засады и рванулись к Каленому. Тот лежал, неловко подмяв под себя руку, на лбу кровоточащая ссадина, вся левая сторона лица ободрана.

Матвей присел рядом с ним на корточки, толкнул в плечо. Каленый слабо застонал и открыл глаза. Взгляд его прояснился, он улыбнулся широко, открыто:

– А ты хитер… малец… – он закашлялся.

– Вяжите его – Матвей развернулся и пошел к месту, где лежал Битюг. Его конь уже поднялся и стоял чуть в стороне, мелко дрожа всем телом. Аржан что-то шептал ему на ухо, успокаивающе поглаживая его морду. Битюг был без сознания, правая нога вывернута под неестественным углом, голова разбита.

– Не боец – неслышно подошедший Аржан довольно осклабился. – Я же говорил – стрелять не придется…

Ночь тянулась спокойно, только Битюг, так и не пришедший в себя, сипло стонал. Аржан вправил ему ногу, но она сильно распухла и при малейшем движении вызывала вспышку боли. Над головой раскинулось усыпанное крупными звездами небо, негромко шумела на перекатах река, потрескивал костер, выбрасывая в небо снопы искр. От воды тянуло холодной сыростью, над травой тонкой полосой протянулся туман. Каленый и Илья задремали, привалясь к камню. Все спали, только Матвей сторожил пленных. Совсем скоро его сменит Лешка, а того – Аржан. Завтра к ночи им нужно добраться до деревни, и это будет непросто, придется спешить.

…Телега снова катилась по дороге, и Битюг, лежавший сбоку, глухо матерился, когда колесо налетало на камень или попадало в выбоину. Каленый и Илья ехали на своих конях, руки их были связаны за спиной, кони увязаны между собой и привязаны к телеге, в которой лежало все их небогатое имущество, включая винтовки и ножи. Аржан ехал сзади, присматривая за всеми одновременно, Матвей на Орлике двигался рядом с телегой, иногда переговариваясь с мамой. Солнце висело высоко в небе, обливая плечи раскаленными лучами, заставляя рубахи коробиться от соли. В воздухе висело предчувствие грозы, полная тишина, даже птицы от жары попрятались в лесу и молчат. Совсем недавно они миновали последнюю перед деревней стоянку, и Матвей приободрился – скоро, скоро они доберутся до деревни.

– Эй, Матвей – из-за спины раздался голос Каленого – А куда ты нас везешь?

– Увидишь.

– А почему вы на нас напали, Матвей? Мы ведь ничего дурного вам не сделали – Каленый явно был настроен поговорить.

– Но собирались.

– Собираться не значит сделать, Матвей – Каленый усмехался. – Да и с чего ты взял, что мы собирались вам что-то дурное сделать?

– У соседа своего спроси – буркнул Матвей.

– У Илюхи-то? – хохотнул Каленый – Так он соврет не дорого возьмет, он брехун известный. Так что давай развязывай нас по добру, и разойдемся.

– Обойдешься. До места доберемся, там и решим.

– А ведь не по закону это, Матвей, подумай.

Отвечать Матвей не стал. Ночь застала их на дороге недалеко от деревни. Все уже валились с ног от усталости, труднее всего, конечно, пришлось связанным, они раскачивались из стороны в сторону, пытаясь удержаться в седлах. Их небольшой караван втянулся в деревню и совсем скоро остановился у кузницы. Спешившись, Матвей бухнул кулаком в ворота. Тонко залаял за забором маленький щенок и через мгновение в открытой калитке показался Иван. Узнав Матвея, он радостно улыбнулся, облапил его, хлопнул по спине:

– Целый табор за собой привел. Что за люди?

– Под замок тех людей.

– Ясно – Иван посерьезнел – Под замок так под замок.

– А Ванька где?

– Так отселился он. И то верно, сколько можно гостевать, своим умом любой мужик жить хочет.

Говоря это, Иван открыл ворота, и Лешка направил Пчелку во двор. Аржан спешился и привязал коня к коновязи, что была устроена перед воротами, и подошел к Матвею.

– Знакомься, Иван, это Аржан, мой друг.

Аржан оценивающе посмотрел на Ивана:

– Богатур настоящий, батыр – и улыбнулся широко.

Иван улыбнулся в ответ и повернулся к Лешке и Петро:

– А это кто? Их тоже под замок?

– Не, этих под замок не надо, это свои. Вон тех троих надо. Им еще и помочь надо бы – побились они.

– Расскажешь?

– Завтра все, не могу, устали мы очень.

На шум голосов из дома выглянула Анютка. В неверном свете узнала Матвея, слетела с крыльца, бросилась ему на шею, зарылась носом в рубаху… Отстранилась, вглядываясь в его усталое лицо, улыбнулась и принялась помогать Аксинье.

– Ах я дурень! – Иван хлопнул себя по лбу – что ж вас на пороге-то держу. Пошли, пошли…

– Давай сначала этих на ночь устроим – Матвей кивнул в сторону Каленого.

– Нет, Матвей, негде мне их так устроить, чтобы не ушли. Давай к Силантию свезем, он определит, куда их.

– Так ночь ведь, спит Силантий.

– Проснется – Иван решительно направился к дому, взлетел на крыльцо и скрылся внутри.

Матвей пожал плечами и сказал Каленому:

– Давайте в телегу.

Каленый с Илюхой кряхтя кое-как сползли с седел и принялись неловко забираться в телегу. Каленый повернул к Матвею злое лицо:

– Руки развяжи, мочи нет терпеть.

– Потерпишь, недолго осталось – Матвей запрыгнул на телегу рядом с Каленым. Битюг глухо охнул – Матвей нечаянно задел его ногу. Иван вышел из дома, устроился на скрипнувшей под его весом телеге. Аржан запрыгнул на своего коника и направил его следом. Телега катилась по мягкой деревенской дороге почти бесшумно, но дворовые псы все равно начинали лаять.

– Всю деревню перебудим – вздохнул Матвей.

К дому Силантия подъехали в кромешной темноте. Иван спрыгнул на землю и шагнул на крыльцо. Дверь открылась, на пороге появился Силантий с масленкой в руке:

– Вань, ты чего полуночничаешь?

– Гостей привел.

– Каких гостей посреди ночи? – Силантий подслеповато вглядывался в темноту. Разглядел Матвея, улыбнулся:

– По здорову тебе, Матвей. Что такое спешное у тебя приключилось, что и до утра не подождать?

– Да вот встретились на дороге лихие люди… Правду сказать, дурного нам они ничего не сделали. Но собирались.

– Не собирались – в разговор включился Каленый.

Силантий спустился с крыльца, подошел к телеге, внимательно вгляделся в лицо вдруг резко побледневшего Каленого. Усмехнулся недобро и повернулся к Матвею:

– А ведь ты подарок мне привез, Матвей, такой подарок…

Аржан радостно осклабился:

– Я говорил, Матавей, а ты не слушал.

– А ты кто таков? – Силантий повернулся к блеснувшему в темноте белками глаз Аржану.

– Это Аржан, мой друг.

– Ну раз друг, тогда добро пожаловать – Силантий кивнул Аржану и повернулся к Каленому.

Каленый рванулся с телеги, упал, попытался подняться… Иван подхватил его одной рукой:

– Куда собрался, голубь?

Силантий тем временем поднес лампу поближе к лицу лежащего на сене Битюга, затем к Илье, улыбнулся зло:

– Спасибо тебе, Матвей Матвеич, век не забуду. Давай-ка, Ваня, этих в подклет, там поночуют.

– Силантий, мы ульи тебе привезли…

– Завтра все, Матвей. Приходи поутру в гости, потолкуем – он хлопнул Матвея по плечу и пошел вслед за Иваном, который вел всех троих пленников куда-то в глубину двора…

Дождавшись Ивана, они неспешно направились назад. Когда они закрыли за собой большие ворота, Лешка с Петро уже десятый сон видели, наскоро поужинав и устроившись на сеновале. Матвей с Аржаном ужинать не стали, сил хватило только на то, чтобы умыться. Уже проваливаясь в сон, Матвей вдруг понял, как давно он не чувствовал себя в полной безопасности…

Глава 25

Пылинки неспешно крутились в луче теплого утреннего света, пробивающегося в щель между неплотно задернутых занавесок. С улицы доносился звон молотков – в кузне уже вовсю кипела работа. Старая трехцветная кошка Мурка, задумчиво следившая за игрой пылинок, муркнула негромко и прыгнула на постель, заметив, что Матвей открыл глаза. Она с первого дня его появления в этом доме выбрала его своим другом, и всячески свое расположение демонстрировала. Вот и сейчас она боднула его головой в подставленную ладонь, свернулась уютным калачиком, положила голову на ногу Матвея и громко заурчала, не сводя с него немигающего взгляда зеленых глаз. Матвей почесал ее за ухом, погладил и улыбнулся. И только сейчас заметил сидящую у стола Анютку. Она смотрела на него с улыбкой, подперев подбородок кулаком.

– Доброе утро, Матвейка.

– И тебе доброго утра. А ты чего здесь?

– Да пришла тебя будить – Силантий на дворе тебя дожидается.

Матвей вскочил, заставив Анютку хихикнуть, схватил штаны и принялся спешно одеваться.

– А Аржан где?

– На дворе твой Аржан, он уже давно проснулся, коня своего обихаживает.

– А что ж меня не разбудил?

Анютка пожала плечами и поднялась с лавки:

– Пойдем полью тебе…

– Доброе утро, Силантий! – сказал, выйдя на двор и направляясь к большой кадке на углу дома – Сейчас вот умоюсь только.

– Да ты не спеши, пожара-то нет поди – Силантий усмехнулся в усы. Аржан приветственно махнул Матвею рукой и пошел со двора, ведя коня в поводу.

– Далеко ты, Аржан?

– Так на реку, Матавей. Салкын пить будет – он хлопнул коня по шее и пошел дальше. Аржан впервые назвал своего коня по имени, и Матвей сделал зарубку в памяти – узнать, что означает это имя.

Анютка быстро собрала на стол: парящий чугунок с кашей, запотевшая крынка с молоком, теплый еще хлеб…

Рот Матвея моментально наполнился слюной, вчера ведь голодным спать улегся. Они с Силантием устроились на улице под навесом. Матвей оторвал краюху ароматного хлеба и впился в него зубами, довольно заурчав.

– Мама пекла – не спросил, а скорее утвердил он. Мамин хлеб он из любых других хлебов узнает.

– Мама – Анютка кивнула. – А кашу я – и рассмеялась.

– А где мама?

– Они с Авдотьей на службе, придут скоро, мальчишки спят еще.

– Силантий, а ты чего не ешь?

– Так ведь из дома. Иль ты думаешь, что меня жена из дому голодным отпустит? – он с хитрецой глянул на Матвея.

Матвей ничего не ответил, только принялся усерднее жевать.

Быстро расправившись с завтраком, Матвей поглядел на Силантия, и тот заговорил:

– Тут ведь вот какое дело, Матвей Матвеич… Интересных гостей ты мне вчера привез, очень интересных. Усатый который – это Каленый, первый разбойник. Пару лет назад нас с ним дорога свела в глухой тайге. С ним и вот этими двумя. Мы шишковали тогда, пару подвод наколотили и домой уж собирались, когда они ночью к нашему костру вышли. Оборванные, бородищами по самые глаза заросшие, босые… Сказались беглыми, дескать, деревню их разорили какие-то лихие люди, они только и спаслись. Ну мы, ясное дело, накормили их, они с нами попросились до деревни добраться. А ночью и ушли, с нашими ружьями и всем припасом. Тяжело мы выбирались, но ничего, справились. Орехи жевали и шли. А когда до деревни дошли, узнали, что Каленый этот со своими прихвостнями обоз в Теснине разбили, из наших винтовок, значит… Мы их искали, но уж больно ловкие они, уходили за день до нашего появления, словно бесы их водили. В тот раз из всего обоза в живых только девчушка одна осталась, должно знаешь ее, Дашка, на пригорке дом у них. Так вот она его узнала. Я ее позвал сегодня, а она как увидела его, затряслась вся… В общем, опять мы в долгу перед тобой.

Матвей махнул рукой:

– Какие меж нами долги, Силантий? Это я тебе по гроб обязан…

– А ты старшего не перебивай! – Силантий прихлопнул широкой ладонью по столу. – Сказал – в долгу, значит, так тому и быть. Да только ведь мне есть чем отдариться, есть, но о том позже. А пока ты мне обскажи, что дальше делать думаешь?

Матвей остро глянул на Силантия:

– Ухожу сегодня. С ребятами мы уходим.

– Куда опять? И с какими ребятами?

– А вот с этими – Матвей кивнул на вышедших из сенника Лешку и Петро. Те потягивались и щурились спросонья.

– От так так – Силантий поднялся и шагнул к парням – Петро, ты как здесь?

– Дядь Сила! – Петро стиснул старосту в объятиях – а я к тебе…

Парни завтракали, и Петро сбивчиво рассказывал про свою деревню все больше и больше мрачневшему Силантию. Дослушав, тот поднялся, по обыкновению прихлопнув по столу:

– Вот что, вы пока ешьте да собирайтесь. Как позавтракаете, к дому моему приходите, а я пока народ соберу. Решать надо.

Сказал и ушел, заглянув по пути в кузницу. Стук молотков стих, и через время на пороге появились оба Ивана, огромные, словно медведи. Старший направился к ребятам, на ходу утирая ладони ветошью:

– Чем это ты так Силантия сгоношил? – Иван присел рядом с Матвеем.

Но вместо Матвея ответил Петро:

– Матвеевы кровники мою деревню заняли, живут там. А у нас бабы одни с детьми да мы с парнями. Что мы втроем можем?

Иван выслушал, брови сошлись на переносице:

– А мы подсобим… крепко подсобим, да, Вань?

Младший, тоже слушавший Петро, улыбнулся и кивнул:

– А то как же, обязательно. В хорошем деле грех не подсобить.

Перед домом Силантия волновалась и шумела толпа. Народ побросал работу и собрался здесь по первому зову старосты, крепко его уважали в деревне. Женщины обеспокоенно переглядывались и перешептывались, мужики ждали молча. Увидев подходящих Матвея с ребятами, Силантий взошел на крыльцо и поднял руку. Над улицей повисла тишина, и Силантий заговорил:

– Все вы знаете Матвея, много хорошего он сделал. Вчера он привез с собой трех бандитов, которые обоз разбили пару лет тому. Теперь их предадут суду. Но еще Матвей привез моего племянника, Петро… Петро, выходи сюда. Сам расскажи людям то, что мне рассказал.

Петро протолкался к крыльцу, поднялся и растерянно оглянулся на Силантия.

– Да не журись, говори как есть! – крикнул кто-то из толпы, и Петро заговорил. Сначала неуверенно и сбивчиво, но потом все больше и больше распаляясь. Народ молчал. Закончил Петро в гробовой тишине. Слово вновь взял Силантий:

– Что делать будем? Подмоги ждать – уйдут ироды.

– А если уже ушли? – спросил кто-то из мужиков – Догонять пойдем? А как тут все без догляда оставить?

– Если ушли, никого за собой не зову. Но сам пойду.

– И мы пойдем – шагнули вперед оба Ивана.

– Нет – Силантий поднял руку, останавливая вскинувшегося Младшего – Не дело деревню без кузнеца оставлять. Один из вас останется, а уж кто – решайте сами. А пока давайте решим, кто еще пойдет? Нельзя не идти.

Женщины молчали подавлено. Все ведь вроде понятно, что идти надо, но ведь… а вдруг убьют? Мужики один за одним выходили к крыльцу, и скоро все они стояли перед старостой. У Матвея предательски защипало в носу, Петро радостно скалился.

– Нет, так дело не пойдет! – Силантий вновь поднял руку, призывая к тишине – Это что ж, мне решать?

– Ты староста, ты и решай – спокойно ответил крепкий мужик с соломенного цвета волосами – Только я точно пойду.

Матвей уже знал его. Макар, первый охотник-промысловик на деревне. Староста кивнул согласно и сказал:

– Большим числом идти не надо, хватит полного десятка, их ведь трое всего. Справимся. Так что еще трое нужны, и лучше бы это были охотники.

Мама крепко обняла Матвея:

– Сынок….береги себя, сынок. Помни, что я тебя жду.

Отговаривать она и не пыталась – знала, что не выйдет. Да и как можно уговаривать не ходить, когда другие как один шагнули вперед?

Сборы были не долгими. Иваны мало что не подрались, решая, кому из них идти. Спор разрешился просто. Младший сказал:

– Меня сюда Матвей привел, мне с ним и идти. Да и семьи у меня нет… пока.

Скоро они собрались у дома Силантия, где их уже дожидались Макар и еще двое мужиков, Игнат и Колька. Они курили в теньке, негромко переговариваясь. Силантий вышел на крыльцо, и Матвей сказал ему:

– Пусть кто-нибудь ульи заберет, они во дворе в телеге так и стоят.

– А тебе чего ж, не пригодятся?

– Не, я пасеку держать не буду. – Матвей покачал головой. – А в деревне ведь держит кто-то пасеку, отдашь.

– Вот сам и отдашь. Павка! – Силантий крикнул, повернувшись к открытой двери, и оттуда тотчас выскочил босоногий мальчонка в одних штанах.

– Беги к деду Власу, пусть сюда поспешает.

Матвей вздрогнул, услышав имя «Влас», и Силантий понимающе вздохнул – он помнил рассказ Матвея.

Павка мотнул вихрастой головой и со всех ног бросился по улице, взбивая пятками сухую пыль и перепрыгивая на ходу через лежащих в теньке свиней и нерасторопных кур, убегающих от него с заполошными криками.

– Вот шалопай! – Силантий, глядя сыну вслед, с улыбкой покачал головой, и, посерьезнев, повернулся к Матвею. – Как брать их будем, думал?

Мужики подобрались, подошли ближе, стали прислушиваться к их разговору.

– Думал. Петро нам на привале расскажет все про деревню и про Остальца. Там место есть, всю деревню как на ладони видать. Вот туда заберемся и понаблюдаем. А ночью, когда будут спать, и повяжем. Пока ничего другого не придумал.

– А если кто из них караулит? – подал голос Колька, невысокий и худой мужик.

– Голову сверну, и все – гулко бухнул Младший. – Не пикнет.

При желании Иван мог и медведю шею свернуть, так что никто не возразил.

– Но вряд ли кто караулит. Не те люди – продолжил Иван. – Таким лишь бы самогон был да бабы.

Петро понуро опустил голову, и Иван сочувственно хлопнул его по плечу, едва не заставив ткнуться носом в землю.

В конце улицы показался торопливо шагающий дед Влас, а следом за ним и Павка. Дойдя до столпившихся мужиков, он перевел дух и спросил:

– Чего стряслось, Силантий? Павка прибег и как загорланит на всю улицу: «Дед Влас, давай скорей. Батька тебя шибко зовет!».

Силантий сурово глянул на сына, и тот юркнул за широкую спину кузнеца.

– Тут такое дело, Влас Иваныч… Матвей ульи привез, тебе отдать хочет.

Дел Влас вскинул на Матвея подслеповатые глаза:

– А тебе что же, не нужны, получается?

– Получается. – Матвей улыбнулся. – Некогда мне пасеку ставить, да и не умею толком, батя пчеловодничал.

– Ну раз так – протянул дед Влас – то заберу.

– У Ивана на дворе, в телеге. Пошли кого из сынов, пусть перевезут.

– Добро – заторопился дед. – Пойду, скажу. А ты, сынок, за медом приходи.

Глядя в спину торопливо уходящему деду, Матвей сказал:

– У хорошего хозяина и мед хороший.

Силантий оглядел собравшихся:

– Готовы? Пора, время уходит. – И вскочил на коня, подавая пример остальным.

Небольшая кавалькада неспешно двигалась по деревне, провожаемая взглядами вышедших к заборам женщин. У кузницы, у самой дороги стояли Аксинья, Анютка и Старший с Авдотьей. Матвей подал Орлика вправо, соскочил на землю, шагнул к маме. Она обняла его, притянула к себе его голову, прошлась губами по лбу и щекам:

– Береги себя, сынок. Помни, я тебя жду.

Серко ткнулся лбом ему в бедро и качнул хвостом. Пес оставался дома. Коротко обняв маму, Матвей вскочил на Орлика и пустил его галопом, нагоняя ушедших вперед мужиков.

Они ждали его на повороте, спешившись и о чем-то переговариваясь.

– А чего ждете, я б догнал?

– А ты спешься и с нами постой немного – Силантий был серьезен.

Пожав плечами, Матвей спрыгнул на землю, и Силантий тут же приобнял его за плечи и развернул лицом к дороге:

– Погляди-ка на нашу деревню, Матвей. Красивая деревня?

Не понимая, куда клонит староста, Матвей кивнул согласно – красивая, мол.

– Хочешь здесь жить? Решил?

– Решил. А что?

– Ничего не замечаешь?

Матвей всматривался в деревню и никак не мог понять – что он должен заметить?

– Эх ты! А еще охотник – рассмеялся Младший. – Кузню видишь? Левее смотри, левее, к реке….

За кузней, ближе к реке, виднелась белеющая свежеостругаными плахами крыша.

– Понял теперь? – глаза Силантия смеялись. – Дом вам поставили!

Матвей задохнулся от нежданного счастья, сердце рванулось куда-то ввысь…

– Спасибо, мужики!

Силантий хлопнул его по плечу:

– Ну все, теперь можно ехать. Есть куда возвращаться.

Они сорвались с места и понеслись по дороге, стараясь успеть пройти как можно больше.

Когда вершины гор загорелись золотом, отряд остановился. Наскоро перекусили, не сходя с дороги, и Силантий подступил с расспросами к Аржану:

– Ты ведь тут все горы знаешь?

Аржан молча кивнул.

– Тропу короткую к его деревне знаешь? – кивок в сторону Петро.

– Найдем.

– Как найдем?

– Горы скажут.

– Горы скажут? – удивлению Силантия не было предела.

– Горы – утвердительно кивнул Аржан. – Пойдем?

– Куда? – Силантий оглянулся на невозмутимо жующего Матвея.

– Сюда – Аржан направил коня в примыкающий к дороге сосняк, и остальные последовали за ним. К всеобщему удивлению сразу за придорожными кустами начиналась звериная тропа. Теперь отряд возглавлял Аржан, замыкающим шел Макар. Тропа взбиралась все выше, становясь все круче, но конек Аржана легко преодолевал подъем, чего нельзя было сказать об остальных. Даже Орлик несколько раз оскальзывался на выступающих из земли камнях, а однажды недовольно захрапел, отказываясь идти вперед. Матвей спешился, погладил коня по шее и пошел вперед, ведя его в поводу, подавая остальным пример. Когда они, наконец, забрались на перевал, Аржан отыскал удобную поляну, достаточно большую для того, чтобы вместить их всех. Недалеко от поляны обнаружилось небольшое озерцо, избавив их от поисков воды. Костровым сегодня был Иван Младший, но без дела не сидел никто. Почистить и напоить коней, натаскать дров, соорудить лежаки… да мало ли дел в походе?

Ужинали в полной темноте, из которой костер вырывал куски. Поужинав, Силантий принялся за расспросы. Петро как на духу выложил ему свою историю, заставив крепко задуматься. Остальные, выслушав рассказ, только головами покачали. Да и что тут скажешь?

– Сколько отсюда ходу примерно? – спросил Силантий у Аржана. Тот пожал плечами:

– Не знаю. Но не думаю, что долго. Горы нас короткой дорогой ведут.

– Вот что, Аржан, ты нас не путай. Как так – горы ведут? Сами ведь идем, тропы ищем.

– Но тропы ведь в горах. Я горы слушаю и тропу выбираю. Быстро дойдем.

– Но идем-то мы сами, нету знаков там каких-нибудь или еще чего такого. Как горы ведут-то?

– Знаков много, просто их видеть надо. Я горы слышу, а ты нет.

Силантий махнул рукой, отчаявшись разобраться в алтайских премудростях:

– Ладно, пусть так. Главное, чтобы не закрутили нас горы.

– Алмыс только плохого человека водить станет и с тропы сбивать. А хорошему человеку бояться нечего.

– Это что еще за чудо такое – алмыс? – Иван Младший заинтересованно смотрел на алтайца.

Слушать ответ Матвей не стал, не успел еще забыть рассказ Аржана про алтайского охотника и его жену. Устроился поудобнее на лежаке из лапника, бросив на него сверху овчинку, и закрыл глаза. Спать после сытного горячего ужина хотелось отчаянно, и Матвей уже проваливался в сон, когда к нему подсел Аржан.

– Матавей, ты решил, что делать с бандитами этими?

Матвей открыл глаза и серьезно глянул на алтайца. Тот смотрел на него выжидательно, но глаза были безмятежны. Что ни решит Матвей, ему все будет ладно.

– В город повезем. Повяжем и повезем. Там Любава, она против них на суде говорить станет.

– А если они драться будут? Они ведь с оружием все.

– Тогда и мы станем. Жалеть их никто не будет.

– Как их брать хочешь?

– Не знаю пока, на месте решим. А ты что думаешь?

В черных глазах Аржана отражались язычки пламени, тени гуляли по лицу, придавая ему мрачноватое выражение.

– Я думаю, их стрелять надо.

– Все бы тебе стрелять… Не можем мы их стрелять. Не мы жизнь давали, не нам ее и забирать.

– А они разве об этом думали, Матавей?

– Я – не они – отрезал Матвей.

Аржан пожал плечами, поднялся и ушел в темноту. Он по привычке спал рядом с конем, положив голову на седло. Совсем скоро лагерь затих, костер прогорел, угли рдели в темноте, отбрасывая красноватые отсветы на спящих вокруг людей. Матвей поднялся, уложил в костер пару бревнышек потолще и пошел к Орлику, привязанному чуть поодаль, на покрытой сочной травой полянке.

Конь всхрапнул, услышав шаги в темноте, узнал Матвея и потянулся к нему с тихим ржанием. Матвей обнял друга, потрепал по шее и уселся в траву, привалившись спиной к теплому сосновому стволу. Сон улетучился куда-то, словно и не слипались недавно глаза. Над горами поднялась луна, заливая тайгу холодным светом и вырисовывая на земле причудливые тени. В ночной тишине то и дело слышались какие-то шорохи и скрипы, где-то в отдалении ухнул филин. Прозрачный сосняк в лунном свете казался сказочным, красные днем стволы сейчас светились серебром и сами будто бы светились изнутри. Красиво. Матвей улыбнулся. На душе у него впервые за долгое время было легко, ведь ему есть теперь куда возвращаться. Снова есть. На дворе почти макушка лета, времени для обустройства впереди еще много. Мужики поставили для них с мамой дом, их дом. Жаль только, не довелось Матвею самому бревна поворочать, укладывая их поудобнее. Он очень хотел сам поставить свой дом. Но дареному коню… а мужики от души постарались, так что грех ему жаловаться. Но уж баню-то он сам поставит, да и сарайки для скота, сенник, летнюю кухню… на своем дворе всех дел вовек не переделать.

– Матавей, вставай, идти пора – Аржан бесцеремонно тряс его за плечо. Матвей открыл глаза. Солнце еще даже не вышло из-за гор, по тайге молоком разлились предутренние сумерки, по земле белой кисеей стелился туман. Поежившись от прохлады, Матвей поднялся и проковылял к озерцу. Выспаться он не успел. ю и в глаза будто песка насыпали, но делать нечего, времени у них немного.

Силантий протянул вернувшемуся к костру Матвею кружку с чаем и кусок лепешки, изрядную стопку которых им в дорогу напекла Авдотья.

– Сегодня нам много нужно пройти, на Аржана вся надежда.

Алтаец, услышав свое имя, кивнул и продолжил сосредоточенно жевать, мужики, тихо переговариваясь, седлали коней. Петро, тоже жевавший лепешку, присел рядом с Матвееи.

– Как думаешь, там они? – в голосе его звучала тревога.

– Не знаю, Петро. Но хорошо бы, чтобы там. Иначе где же их ловить?

– Только бы худого не сделали. А так… пусть уходят.

Матвей дернулся словно от пощечины и уже открыл было рот для отповеди, но передумал. Возразить ему было нечего, и на месте Петро он желал бы того же самого. А Петро продолжил, будто не замечая реакции Матвея:

– Но если они… я жизнь положу, но их изведу. Веришь? – он твердо смотрел в глаза Матвея, и тот кивнул:

– Верю. Мне ли не верить…

Ближе к обеду они перевалили заросший лиственницей гребень и начали тяжелый спуск. Тропа петляла между затянутых белесым мхом стволов, иногда ныряя в неглубокие лога или обходя небольшие заболоченные участки. Там и тут из каменистой земли выпирали могучие корневища и гладкие окатыши, заставляя коней оскальзываться. Да и спешившиеся всадники тоже смотрели под ноги внимательно. Примерно на середине спуска они вышли на небольшую поляну, с которой открывался вид на следующий хребет. Аржан, шедший первым, остановился и сказал идущему за ним следом Силантию, указывая рукой вперед:

– Вон тот хребет перевалим, за ним еще один, и мы на месте.

– Так? – Силантий повернулся к Петро.

Тот с сомнением пожал плечами:

– Не знаю, но вроде так…. Я в этой стороне не был ни разу.

– Ясно. Долго будем идти?

– Завтра к вечеру придем. Последний хребет низкий, троп много, быстро пройдем.

– Откуда знаешь?

– Не я знаю, горы говорят.

Хмыкнув, Силантий вскочил в седло:

– Ну веди… коли горы говорят.

К ночи они забрались на вершину второго хребта. Непривычный к таким переходам Петро сполз с коня и обессилено растянулся на земле.

– Спина сейчас на части развалится – простонал он.

Матвей его вполне понимал, но виду старался не показывать. Обиходив Орлика, принялся помогать Лешке, которому сегодня выпало кашеварить на весь отряд. Поужинав в кромешной темноте, они устроились спать. В этот раз Матвей уснул, не донеся голову до свернутой овчинки, заменявшей ему подушку.

Следующий день ничем не отличался от предыдущего: до обеда они спускались, после обеда упорно карабкались вверх. Аржан не обманул, третий хребет и впрямь был гораздо ниже того, с которого они спускались, и когда солнце только коснулось вершин самых высоких елей, они уже были на его вершине.

Глаза Петро лихорадочно блестели, его временами била крупная дрожь.

– Воооон туда нам пройти немного, и за поворотом деревня будет – парень дрожащей рукой указывал направление. Все подобрались, между бровей Силантия залегла суровая складка.

– Аржан, как пойдем?

– Верхом, вниз не надо идти. По хребту пройдем и там уже спустимся.

– Да, да – Петро отчаянно закивал. – Там как раз скала, с которой всю деревню видно.

– Тогда давайте поторопимся. До темноты времени мало совсем.

– Силантий, я мыслю, ночью их надо брать. Сейчас сколько успеем понаблюдаем, а под утро, когда они разоспятся… – Матвей вопросительно глянул на старосту.

Силантий просто кивнул и направил коня вслед за Аржаном, который без лишних рассуждений тронулся в путь.

Скала, о которой говорил Петро, нависала над деревней, и обзор с нее и вправду открывался отличный. Прильнув к нагретому за день камню, Петро, Силантий, Аржан и Матвей наблюдали за залитой закатным солнцем деревней. Призывно мыча на все лады прошло небольшое стадо из десятка коров, брехали собаки да не ко времени заголосил вдруг петух, забравшийся на сваленные кучей дрова. Бандитов видно не было. Увидев невысокую женщину в пестрой косынке, Петро дернулся:

– Мамка!

В голосе его слышалось и облегчение, и тревога, и нетерпение.

– Не суетись – Силантий придавил парня к земле широченной ладонью. – Лучше скажи, в каком доме Осталец этот прижился?

Петро сцепил зубы, но спорить не стал.

– Вон в том, с новыми наличниками, под самым лесом который.

– Под самым лесом это плохо – задумчиво пробормотал Силантий.

– Если в том лесу посадить кого-нибудь с винтовкой, то и неплохо вовсе – Аржан похлопал по своей винтовке.

– Так и решим – Силантий дернул себя за ус. – Знать бы еще, что гады эти здесь.

– А давай я схожу да спрошу? – Петро приподнялся на локтях, будто готов был сорваться с места.

– Не ты – покачал головой Силантий. – Матвей пойдет.

Петро вскинулся было возражать, но Силантий прервал его:

– Тебя ведь он знают. И когда ты пропал, наверняка мамку твою пытали, куда ты делся. Вот и прикинь, что они подумают, когда тебя в деревне увидят. А Матвей просто человек прохожий, к тому же безоружный.

– Как без оружия туда идти, там же эти! – изумлению Петро не было предела.

– У мамки твоей ружье есть? – принялся терпеливо объяснять Силантий. – Нету. Но ведь не съели же ее. А вот если Матвей туда с винтовкой придет, они эту винтовку отобрать захотят. Так что не мельтеши. Матвей, иди открыто, иначе почуют неладное.

И только он это сказал, как на крыльце того самого дома появился цыганистый мужик в расхристанной рубахе. Он цепко оглядел двор и прилегающую улицу и поспешил в нужник.

– Он?

– Один из них, они его Цыганом зовут.

– Ну, значит, на месте гости дорогие – Матвей оскалился зло. Сердце в груди бухало так громко, что он боялся, что его и в деревне слышно, кожу на скулах стянуло, зубы сцепились мертвой хваткой.

– Матавей, не спеши только – почему-то шепотом сказал Аржан. – Надо все правильно сделать, иначе уйдут.

Матвея накрыла волна бешеной, удушающей ярости. Вот они, перед ним, и совсем скоро они ответят! Его ладонь стиснула карабин, пальцы побелели, глаза следили за каждым шагом вновь показавшегося на дворе Цыгана. Как же он хотел сейчас сорваться вниз, вломиться в дом и…

– А может, не ждать? Давайте прямо сейчас просто ворвемся в дом? – безумная мысль билась в голове, порождая такую же безумную надежду.

– Матвей-Матвей – Силантий покачал головой. – Они ведь оружные, ты помнишь? И стрелять будут без раздумий. Ждем ночи.

Стремительно темнело, и вскоре из дома донеслись пьяные выкрики и нестройное пение. Вот дверь отворилась, на крыльце показался Осталец с лампой в руках. Оправился прямо с крыльца и с видимым наслаждением закурил.

Матвей сдавленно зарычал и схватил винтовку, но Силантий прижал его руку к земле:

– Если хочешь убить – давай. Но если хочешь его под суд, терпи.

Аржан смотрел на Матвея, и в глазах его застыл вопрос: убьешь или нет?

Осталец не торопился, дымил, стоя на крыльце и поглядывая по сторонам.

– Матавей, не попадешь, темно. Никто не попадет, даже я.

Наваждение схлынуло, оставив в груди тянущую пустоту, и Матвей отложил винтовку.

– Чего ждем? – зло спросил он. – Пошли готовиться. Петро пусть здесь пока, за этими следит, а мы потихоньку спустимся.

– Погодь, Матвей – Силантий придвинулся к нему. – Как думаешь все сделать?

– Думаю, надо кого-то в лесу за домом посадить, например, Макара. Кто-то должен в конце улицы встать и смотреть, чтоб туда не побежал никто. Ты, я, Иван, Аржан и остальные идем к дому. Двое под окнами встают, чтобы не сиганули оттуда, а мы в дом вламываемся и вяжем их.

Силантий внимательно выслушал, что-то прикидывая про себя, кивнул согласно:

– Ну тогда пошли…

Глава 26

Ночь накрыла деревеньку непроглядной темнотой, даже луна спряталась за вдруг набежавшими облаками. Отряд спускался к деревне, и в этот раз первым шел Петро. Лучше него местные тропы не знал никто. Шли тихо, стараясь не шуметь. Коней оставили наверху с Колькой, строго наказав спускаться с ними только после того, как поднимется солнце. Матвей шагал следом за Макаром и мысленно поторапливал Петро. Ему вдруг стало казаться, что Осталец знает об их приближении и уже ушел, растворился в ночной тайге. В груди медленно стыла ярость, такая, что даже самому стало страшно. Вспомнились вдруг мертвые глаза Авдотьи и холодные руки Игнашки, изломанными куклами лежащие тут и там люди и полное ощущение конца. Да когда они наконец?!

Шедший перед ним Макар внезапно остановился и, полуобернувшись, прошептал:

– Вышел кто-то из дома.

Матвей глянул через плечо охотника, пытаясь разглядеть дом и стоящего на крыльце. Это оказался Цыган. Он настороженно прислушивался к чему-то, попыхивая самокруткой, и ее огонек выхватывал из темноты резкие черты его лица. Неужели почуял что-то? Они перестали дышать, напряженно вглядываясь в темноту, Матвей стиснул зубы. Он готов был рвануть вперед, голыми руками задавить каждого из сидящих в доме бандитов… Дверь скрипнула – Цыган вернулся в дом. Не зря говорят, битая ворона куста боится. А эти были не просто битыми воронами, они были травлеными волками и опасность чуяли хребтом. Петро двинулся дальше, бесшумно ступая по едва видимой тропе, остальные шли за ним, стараясь ступать след в след. Макар шел по-особенному, как ходят только охотники, плавно перемещаясь вперед. Лешка и Игнат сошли с тропы и скрылись в темноте: они должны караулить под окнами. Макар ушел к концу улицы, откуда хорошо видно дом. Если кто-то побежит в его сторону, он не даст скрыться.

Уже когда они спустились с горы и крались по опушке, Петро не заметил сухую ветку и наступил на нее. Ветка сломалась с предательски громким хрустом, в деревне громко залаял пес, его лай подхватили другие. Петро чертыхнулся и рухнул на землю, вжимаясь в хвою. Остальные попадали кто куда, и только Матвей с Макаром присели за деревьями, приготовив винтовки. Дверь дома скрипнула, на пороге показались двое – Цыган и еще один, крепко сбитый невысокий мужик. Лица его в темноте разглядеть было невозможно. Они о чем-то негромко переговаривались, собачий лай мешал расслышать. До дома было всего с десяток шагов, и Матвей боялся, что их заметят. Цыган шагнул было с крыльца в их сторону. Если пойдет, наткнется на Петро! Низкорослый прихватил Цыгана за рукав и что-то сказал ему. Видя, что тот не спешит возвращаться, сплюнул зло и шагнул в дом, со стуком прикрыв за собой дверь. Цыган замер. Собачий перебрех постепенно стих, слышно было только, как в каком-то дворе пес гремит цепью. Начал накрапывать мелкий дождик, и Цыган ушел в дом, напоследок остановившись на крыльце и внимательно прислушавшись. Когда дверь за ним закрылась, Матвей выдохнул и крадущимся шагом пошел вперед. Иван Младший скользнул за ним, и Матвей поразился, как этот здоровяк может так бесшумно и легко передвигаться. Силантий и Аржан не отставали.

Крыльцо скрипнуло под немалым Ивановым весом, и он рванулся вперед, понимая, что медлить нельзя. Рванул на себя дверь. Заперто! Взревев разъяренным медведем, Иван всем телом обрушился на преграду, и она не выдержала, рухнув внутрь вместе с державшими ее косяками. Силантий прыгнул следом, перешагивая через лежащего на полу кузнеца, и из темноты тут же раздался выстрел. Силантий всхлипнул странно и упал назад, отброшенный ударом пули. Иван молча прыгнул в темноту, оттуда раздался сдавленный вопль, жутковатый влажный хруст и еще один выстрел. Матвей зарычал и ворвался в дом, перепрыгнув слабо хрипевшего Силантия. На столе горела лампа, и в ее свете было видно валяющееся бесформенной кучей тряпья тело Цыгана и сидящего у стены Ивана. Он зажимал ладонью простреленную выше локтя руку. Больше никого в доме не было. Окно, смотрящее на лес, было распахнуто. С улицы донесся вскрик, глухой удар, чей-то сдавленный стон и еще один выстрел. Осталец!

Матвей, не раздумывая, прыгнул в окно, Аржан следом за ним. Огляделся. У стены под окном лежит Лешка, чуть поодаль лежит товарищ Цыгана, рядом с ним Игнат, по рубахе которого стремительно расплывается темное пятно. Остальца не было! Ушел!

– Матавей, он туда пошел – Аржан указывал рукой на тайгу. – Пошли за ним.

Скрываться смысла уже не было, и Матвей заорал во всю силу легких:

– Макар! Давай сюда, мужиков побили! Людей поднимай!

Все, больше медлить нельзя. Перехватив винтовку поудобнее, Матвей устремился в тайгу. Аржан бежал следом, и его дыхания почти не было слышно. Дождь усиливался, и Матвей едва не взвыл от отчаяния. Где искать Остальца? Куда он в тайге пошел? Как в темноте найти?

– Аржан! Куда?

– Давай расходиться, Матавей. Иди и внимательно слушай. Когда посветлеет, след или я найду, или ты. Если я… я его в город не поведу, Матавей.

Кивнув другу, Матвей развернулся и побежал в ночь. Шум дождя и собственное дыхание не давали ему ничего услышать. Утешало только одно – Осталец его тоже не услышит. Как же они его упустили?! Бежать было трудно, еловые лапы норовили выбить глаза, под ноги подворачивались корни и пни, но останавливаться было нельзя, никак нельзя…

Когда дождь стал проливным, Матвей остановился. Погоня теряла всякий смысл. Как ни горько ему было это признавать, но он ошибся. Нужно вернуться к дому и, как только рассветет, идти по следам бандита. Иначе он его никогда не найдет. Матвей развернулся и пошел назад, к деревне…

В доме было суетно. Поднятые с постелей женщины ухаживали за ранеными. Сильнее всех досталось Силантию. Винтовочная пуля угодила ему в левый бок, пройдя насквозь и вырвав из спины порядочный кусок, но ничего важного, похоже, не задела. Сейчас он лежал на лавке, туго перебинтованный, с бескровным лицом и покрытым испариной лбом. Его била мелкая дрожь, глаза были закрыты. Лешка отделался огромной шишкой, подручный Остальца успел ударить его прикладом винтовки. Ивану Цыган прострелил руку, но Иван его не пощадил, одним могучим рывком свернул голову. Игнату коренастый успел полоснуть по животу, но Игнат перед тем, как упасть, сумел вышибить из него дух одним ударом. Одновременно с Матвеем к дому вышел Аржан.

– Не найдем так, Матавей. Света ждать надо.

Матвей кивнул молча. Усталость брала свое. До рассвета еще пара часов, нужно поспать. Макар мрачно поглядел на них:

– Я с вами. Втроем мы его точно изловим.

– И я! – вскинулся Лешка.

– И я тоже – Петро сидел рядом с Силантием.

– Нет, парни, мы пойдем втроем. Тебе, Петро, дядьку живым надо довезти. А из тебя, Лешка, ходок по тайге неважный.

Иван Младший зло сплюнул:

– А про меня забыли? Я с вами. Я этого гада голыми руками задавлю.

– Куда ты собрался? Тебе в тайге делать нечего – отрезал Макар. – Ты в горячке валяться должен, после ранения-то. Нет, Ваня. Дорога тебе домой. Да и мужикам в дороге кто помогать будет? И этого – кивок в сторону коренастого – кто-то сторожить должен. На пацана все оставим?

На это Ивану возразить было нечего, и он зло выругался. Матвей упал на брошенные в углу тулуп и подушку и мгновенно провалился в сон.

– Матавей, поднимайся – Аржан был собран и готов к выходу. – Идем, светло стало.

Матвей рывком сел, с трудом продрал глаза, поднялся и вышел на двор. Подойдя к кадке с водой, он окунул голову в холодную воду, пытаясь проснуться окончательно. Двор залит серым светом, небо затянуто низкими тучами, вот-вот снова пойдет дождь. На крыльце появился Макар, хмурый и сосредоточенный. На одном плече у него висели три туго набитых походных мешка, на другом винтовка.

– Вот, припасу нам на три дня собрали. Но если не жировать, на седьмицу хватит – он протянул Матвею мешок.

– Погоди, сейчас – Матвей заскочил в дом и через мгновение вышел с винтовкой и своим мешком.

– Патронов у тебя в достатке?

Макар кивнул.

– Добро. Давай мешок.

Быстро переложив припас себе, Матвей шагнул за дом. Там Аржан ползал на четвереньках, приглядываясь и, похоже, даже принюхиваясь к земле.

– Натоптали вчера тут немало – Макар присел с ним рядом. – В лесу смотреть надо.

Не сразу они смогли отличить следы Остальца от следов Матвея и Аржана, но справились.

– Пойдем – Аржан первым шагнул в сырую тайгу…

Еле различимый след поначалу петлял, то уходя в осиновый подрост, то скатываясь в глухие овраги, а временами и вовсе пропадая. Когда солнце поднялось выше, хлынул дождь. Аржан заторопился еще сильнее, опасаясь, что ливень окончательно смоет следы. Ближе к обеду он остановился и бессильно развел руками:

– Я его потерял, Матавей.

– Как потерял?!

– Дождь, Матвей – проронил Макар. – Немудрено потерять.

– Расходимся! – Матвей подхватился с места и устремился вперед. – Встретимся в деревне.

Дождь моросил и моросил, и Матвей давно уже вымок насквозь. Ствол винтовки он давно уже заткнул промасленной тряпице: добра не будет, если вода попадет. Он шагал и шагал, внимательно вглядываясь в землю, пытаясь найти хоть малейший след, и чувствовал, как с каждой минутой Осталец уходит все дальше и дальше. Как бы сейчас помог Серко! Матвей остановился, пытаясь прислушаться к тайге, но шум дождя скрадывал все звуки. Ему вспомнились слова отца:

– Тайгу надо слушать, сын, она все расскажет. Если же тайгу не услышишь, дождь, например, или ветер сильный – себя слушай. Сердце охотничье тебе всегда подскажет.

Он закрыл глаза и постарался отрешиться от всего, но шум дождя очень мешал. Как можно что-то услышать, когда капли звонко бьют по листьям? Только если попробовать самому стать дождем, стать тайгой…

Откуда пришла уверенность в том, что он точно знает, куда ушел Осталец, Матвей не знал. Он просто повернулся в сторону заката и сделал первый шаг, затем еще и еще. И с каждым шагом его уверенность крепла, он пошел быстрее, затем побежал…

Он бежал до тех пор, пока вокруг не стемнело. Нетерпение жгло изнутри, разгоняя кровь, он не замечал сырости и холода… но проклятая темнота заставила его остановиться. Страх того, что Осталец уйдет, накатил с новой силой. Но ведь бандит тоже не может идти в полной темноте. Или может? Нееет, отдыхать ему тоже надо. Он убегал в спешке, ничего с собой кроме винтовки не взял, припасов у него при себе нет. Рано или поздно Осталец ослабеет и не сможет идти. Рано или поздно…

Дождь, наконец, закончился. Разведя костер, Матвей развешал одежду для просушки и наскоро поужинал. Сырость пробирала до костей, и он никак не мог согреться. Не вытерпев, быстро развел второй костер и устроился между ними. Сразу стало теплее. Его клонило в сон, но нужно было досушить одежду и соорудить сухое место для сна. Нарубив соснового подроста, Матвей перенес первый костер ко второму и тщательно вымел хорошо прогретую землю, убирая угольки. Затем сложил на месте костра тонкий лежак из пушистых сосновых лап – пусть прогревается. Одежда парила, быстро теряя влагу, и он подбросил в костер тонкие сосновые стволы, чтобы горело пожарче.

Какое же это наслаждение – натянуть горячую сухую одежду на продрогшее до дрожи тело. Он уснул сразу, как только устроился на теплом лапнике. На сооружение шалаша сил уже не осталось, и если ночью пойдет дождь…

Дождь не пошел. С первыми лучами солнца Матвей вскочил, быстро позавтракал, затушил костер и устремился в погоню. Отчего-то он был уверен, что с каждым шагом сокращает расстояние между собой и Остальцом. К моменту, когда солнце поднялось над горами и залило теплым светом тайгу и склоны гор, он успел пройти порядочное расстояние. Следы Остальца ему пока не встретились, и он вновь заволновался. А что, если идет не туда? Удушливая волна прокатилась по телу, его бросило в пот.

Остановившись, он принялся осматриваться. Просторная поляна, поросшая по краям молодым осинником, постепенно переходила в склон глубокого, заросшего дремучим ельником, оврага, по дну которого бежал быстрый звонкий ручей. Сразу за оврагом тянули свои вершины к небу могучие кедры, и солнечный свет пронизывал кедрач насквозь, заставляя деревья светиться золотом. От открывшейся красоты у Матвея перехватило дыхание, и он позволил себе несколько мгновений просто любоваться.

Спуск на дно оврага много времени не занял, этот склон был пологим. Матвей остановился у ручья и оценивающе посмотрел на предстоящий подъем. Придется попотеть, противоположный склон был крутым и сплошь покрыты пышными кустами смородины.

Матвей опустился на корточки, собираясь попить… и разом забыл о жажде. На мягкой влажной земле отчетливо отпечатался след сапога. След был совсем свежим, еще не оплывшим. Сердце дало сбой, а затем забилось, запело в груди. Догнал! Теперь не уйдет! Думать о том, что след мог оставить и другой таежник, Матвей не хотел.

Сняв с плеча винтовку, он осторожно пошел вверх, чутко прислушиваясь и неотрывно глядя вверх. Он поднимался бы еще долго, но ветер донес до него звук выстрела, затем еще один! Матвей рванулся вперед. Догнать! Он совсем рядом!

Выбравшись из оврага, он устремился в ту сторону, откуда раздались выстрелы. Его вдруг охватило ледяное спокойствие. Он твердо знал, Осталец от него не уйдет, просто не сумеет. К чему тогда волноваться? Мягкой стелющейся походкой он шел вперед, держа винтовку у плеча. Тяжело, конечно, но иначе никак. Миновал кедрач и вышел на небольшую полянку. Остановился, прислушиваясь, и в этот момент раздался выстрел, пуля звонко щелкнула в ствол кедра за его спиной, вырвав белую щепу, и ушла куда-то в сторону. Матвей как подкошенный рухнул на землю и быстро отполз за дерево. Сердце бухало в груди, ладони вспотели. Откуда стреляли, он заметить не успел. Что теперь? Высунешься, и первый же выстрел твой. «Думай, Матвей, думай!».

Придумал. Низко пригнувшись, он рванулся в сторону оврага, стараясь, чтобы ствол кедра его прикрывал. Еще один выстрел, и снова пуля звонко бьет в ствол рядом с его головой. Матвей щучкой нырнул в овраг и замер, прижавшись к склону и пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Прислушался. Тишина, ни звука, даже испуганные птахи притихли. Отдышавшись, поднялся и побежал вдоль оврага, стараясь, чтобы голова не поднималась над краем. Добравшись до конца оврага, осторожно выглянул. Отлично, здесь тоже все заросло смородиной, и можно было не опасаться, что Осталец его увидит. Выбрался наверх и пошел в обход кустарника, напряженно вслушиваясь в легкий шелест листьев. Ну где же ты, сволочь?! Может быть, получится тебя обойти и выйти за спиной или хотя бы сбоку?

Долго гадать не пришлось.

– Матвей! Давай поговорим? – донесся крик с той стороны, откуда он только что пришел. Вот ведь гад! Осталец не стал дожидаться Матвея на месте и пошел за ним следом, надеясь увидеть его в овраге. И когда понял, что обхитрить парня не вышло, решил выманить его на разговор.

Матвей быстро переместился правее, к краю кустарника. Винтовка оттягивала руки, но он скорее бросится головой вниз в овраг, чем опустит ее. Осталец ведь не шутит, он всерьез старается его убить. Осознав это, Матвей поежился, неприятный холодок поселился между лопатками. И что делать?

– Матвей, я знаю, ты меня слышишь! Выходи, поговорим!

«Поговорим?! Да голыми руками тебя… в клочья…». Матвей выдохнул и постарался успокоиться. Еще в детстве во время драк с чужаками, он понял, что злость – плохой помощник. Он слышал голос своего врага, и ярость ошпаривала его крутым кипятком, стягивала кожу на лице, рождала в груди звериный рык. Но нельзя, нельзя поддаваться, Осталец только этого и ждет.

– Матвей, посмотри, я без оружия! Давай поговорим – голос бандита раздавался все ближе. Значит, он идет по его следам?

Матвей метнулся к дальнему краю малинника и залег там, взяв на прицел пространство между двумя кедрами. Осталец замолчал. Над тайгой повисла тишина, натянутая, словно струна, готовая лопнуть в любое мгновение. Матвей старался успокоить дыхание, как тогда, когда стрелял марала, но получалось плохо. Сердце рвалось из груди, на лбу выступила испарина, пальцы судорожно сжимали винтовку.

– Ну! Где ты?! – Осталец явно терял терпение. Теперь его голос разносился с другой стороны оврага. Матвей задумался. Что делать? Как подстрелить бандита и не попасть под выстрел самому?

– Как знаешь! Я ухожу, некогда мне с тобой в прятки играть.

Угу, так я тебе и поверил, жди…

Матвей, низко пригнувшись, перебежал за большой кедр, узловатые корневища которого высоко выпирали из земли. Плашмя упал на устилавшую землю ковром рыжую хвою и пристроил винтовку на корневище. Минуты тянулись томительно, заставляя его нервничать все больше и больше? Неужели и вправду ушел? Или караулит его, держа этот склон на прицеле? Или крадется к нему, стараясь не хрустнуть ни веточкой? Что делать?!

Над оврагом снова повисла тишина. Сердце Матвея билось так гулко, словно хотело вырваться на волю из груди. «Тише, тише… Он тебя не видит».

Осталец внезапно появился из-за кустов, и тут же юркнул обратно. Выманивает? Точно, выманивает. Но не на того напал. Палец на спусковом крюке закаменел, Матвей боялся моргнуть, чтобы не пропустить появление Остальца, по виску скатилась капелька пота…

Осталец так и не появился. Ушел? Снова ушел?! Прождав больше часа, Матвей решился перебраться поближе к оврагу. Ничего, тишина. Тогда он развернулся и побежал в ту сторону, где овраг заканчивался. Обошел его и сразу метнулся в густые кусты, присел, перевел дыхание. Выглянул осторожно. Никого. Ушел. Но это и к лучшему. Теперь Матвей точно знает, что бандит здесь, и будет идти по его следам, пока тот не свалится от усталости. Стрелял он, скорее всего, в птицу, чтобы хоть что-то съесть. Есть ее сырой он не станет, будет жарить. Здесь-то Матвей его и прихватит. А пока нужно найти следы…

Теперь Осталец шел, не заботясь о том, чтобы не оставлять следов, и Матвею было легко за ним идти. Он старался не приближаться, часто останавливался и стоял, подолгу вслушиваясь в тайгу. Бандит ведь мог и сойти со своих следов и устроить засаду. Раненый медведь так делает, и немало охотников поплатилось за свою беспечность.

День шел к завершению. Желудок требовательно урчал, ноги гудели от постоянного напряжения, но останавливаться нельзя. Небо вновь затянули тучи, и зарядил мелкий дождь.

Матвей шел до самой темноты. И в темноте тоже шел, надеясь увидеть свет костра и подойти на верный выстрел. Он гнал от себя мысли о том, что же станет делать, когда догонит Остальца. Догонит, тогда и решит. Тайга тревожно шумела, шелестела мокрой листвой, скрипела раскачиваемыми ветром березами. Мокрый до нитки, Матвей отчаянно замерзал, но разводить огонь сейчас было все равно, что выйти навстречу Остальцу и сказать: «Вот он я, стреляй».

После наступления темноты Матвей еще пару часов бродил по тайге в надежде увидеть отсвет костра. Тщетно. Бандит не стал разжигать огня, понимал, что Матвей идет следом. Ну что ж, придется ночевать. А с первыми лучами солнца вновь вставать на след и гнать Остальца как зверя. Да он и есть зверь, дикий и страшный.

Место для ночлега Матвей выбрал знатное: сухая яма под огромным выворотнем с торчащими во все стороны корнями. Забравшись в яму и подложив под спину мокрый мешок, Матвей заснул в обнимку с винтовкой. Последняя мысль перед сном была «Только бы он меня искать не пошел».

Большая капля, повисшая на самом кончике отломанного корня, сорвалась вниз и с громким шлепком разбилась о лоб Матвея. Открыв глаза, он спросонья долго не мог понять, где находится. Затем разом вспомнил вчерашний день и тут же окончательно проснулся. Осторожно сел и, держа винтовку наготове, выглянул из ямы. Никого. Серый предутренний свет придавал очертаниям деревьев таинственный и немного пугающий вид. За ночь Матвей сильно замерз, но согреться он мог только одним способом – бегом. Быстро съев кусок лепешки с солониной, Матвей выбрался из ямы и принялся искать следы Остальца. Нашел он их быстро, и, стараясь не шуметь, пошел чуть в стороне от их неровной цепочки. Спит? Или ужу ушел?

Место ночлега бандита он обнаружил легко: примятая трава под большой елью и останки рябчика. Осталец съел его сырым. Наскоро напившись из большой лужи, Матвей пошел дальше. Отчетливо видимая цепочка следов уводила в сторону широкого пологого склона, покрытого сосняком. Осторожно подойдя к самому краю, Матвей увидел далеко внизу мелькнувшую фигуру. Вот он!

Упал на землю, вдавил приклад винтовки в плечо, задержал дыхание и, поймав Остальца в прицел, плавно потянул спуск. Выстрел! Приклад тяжко боднул в плечо, и Осталец метнулся в сторону, скрываясь за деревьями. Матвей перекатился в сторону, и вовремя! Бандит выстрелил, и в землю в том месте, где он только что лежал, угодила пуля, взметнув фонтанчик мелкой каменной крошки. Не дожидаясь ответного выстрела, Осталец бросился бежать, петляя между деревьями. Матвей снова вскинул винтовку и прицелился. Он напрочь забыл о том, что хотел отдать бандита под суд. Сейчас он сам был судом! Какая-то злая радость полнила его, заставляя губы ощериться в хищной ухмылке. Сейчас, сейчас… Выстрел! Снова мимо. Осталец споткнулся, перекатился через голову, и не вставая на ноги, бросился под защиту поваленной сосны, перебирая руками и ногами.

Все, теперь не уйдет. Матвей поднялся в полный рост и сделал шаг вниз… Выстрел! Пуля чиркнула его по уху, и Матвей рухнул навзничь. Тишина.

– Матвей, давай поговорим! – голос Остальца уже не был таким напористым, как вчера. Показалось, или в нем мелькнули просительные нотки?

Направив винтовку на дерево, за которым прятался бандит, Матвей перевел дыхание. Ухо горело огнем, пальцы дрожали. Нет, это не дело, нужно успокоиться, иначе до беды недалеко.

– Матвей, зачем я тебе? Тебе мало всех остальных? Я ведь знаю, что это все ты! Уходи, я не стану стрелять.

Матвей молчал. Холодная ярость сменилась жгучей злостью. Он его убьет. Никакого суда, решено. Он возьмет его жизнь сам.

– Что тебе во мне, Матвей? Я уговаривал их не трогать ваш стан, но они не послушали!

Матвей зарычал, до боли сцепив зубы. Умирающий отец, мамины слезы, мертвые дети…

– Выходи – не своим голосом крикнул он. – Выходи сам, и тогда я тебя не убью!

Осталец лишь рассмеялся в ответ:

– Матвей, Матвей, что ж ты… Я тебе не верю!

– Мне плевать, веришь ты мне или нет! Если ты не выйдешь, я тебя убью. Догоню и убью, как пса. Выходи!

Осталец поднялся и снова бросился вниз по склону. «Ну же, Матвей! Не подведи!» – твердил Матвей про себя, ведя прицел следом за все уменьшающейся фигуркой. Выстрел! Осталец кубарем полетел вниз по склону, ударился об дерево и замер. Попал? Попал! Матвей вскочил и бегом бросился вниз, на ходу перезаряжая винтовку. Осталец вскинул руку…

«Конец» – успела мелькнуть в сознании Матвея удивительно спокойная мысль, а затем он на всем ходу упал на землю, пробороздив в хвое широкий след. Выстрела не последовало. Подняв глаза, Матвей не увидел Остальца. Тот успел скрыться!

Зарычав в бессильной ярости, Матвей вскочил и бросился вниз, наплевав на все. Внизу начиналось болото. Сухие березы торчали из высокой травы как скрюченные пальцы, и между ними мелькал силуэт Остальца. Он брел по болоту, расхристанный и грязный. От молодцеватого щеголя не осталось и следа.

– Стой! – закричал Матвей. – Или убью! Стой!

Осталец лишь затравленно оглянулся и побрел дальше, проваливаясь по грудь и с трудом выбираясь на кочки. Матвей упал на колено, вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Пуля шлепнула в воду рядом с ногой Остальца. Тот остановился и развернулся к Матвею лицом.

– Ну! – рявкнул он. – Стреляй! Стреляй, гаденыш! Жаль, что тебя не было там, на стане – Осталец сипло захохотал.

Его аккуратная бородка превратилась в нечесаную бороду, китель порван в нескольких местах, из носа течет кровь, повиснув двумя красными вожжами.

– Стреляй, паскуда!

Матвей вскинул винтовку к плечу, прицелился, задержал дыхание и плавно потянул спуск…

Конец второй книги.

Content

Говорящий с травами
Книга вторая. Звери
Денис Соболев

Говорящий с травами Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26