Дженнифер Смит

Билет на удачу

Посвящается Эндрю, моему талисману.

Вы, кто читает эти строки, отложите на минуту книгу и подумайте о той длинной цепи из железа или золота, из терниев или цветов, которая не обвила бы вас, если бы первое звено ее не было выковано в какой-то один, навсегда памятный для вас день.

Чарльз Диккенс, «Большие надежды» (Пер. с англ. М. Лорие)

Внезапный куш (англ. windfall) – полученная по счастливой случайности крупная сумма денег.

Jennifer E. Smith

Windfall

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2017 by Jennifer E. Smith Inc.

© Павлива Н., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Часть 1

Январь

1

Когда мужчина за стойкой спрашивает мое счастливое число, я медлю с ответом.

– Должно же быть хотя бы одно, – удивляется он, и стержень его ручки зависает над бланком с рядами кружков. – У всех есть.

Проблема вот в чем: я не верю в удачу. Меня она как-то обходит стороной.

– Тогда это может быть любое число. – Мужчина облокачивается на стойку. – Мне нужно пять чисел. Только есть одна хитрость. И это большой секрет. Готова его услышать?

Я киваю с таким видом, словно не в первый раз покупаю лотерейный билет, словно постоянно делаю это, словно восемнадцать мне исполнилось не две недели назад.

– Они должны быть действительно значимыми для тебя.

– Поняла, – отвечаю с улыбкой, поражаясь тому, что подыгрываю ему. Вообще-то я планировала, чтобы за меня все решил компьютер, хотела положиться на числа, выпавшие наугад.

Одно число само собой всплывает в памяти, и я произношу его, не подумав:

– Как насчет тридцати одного?

День рождения Тедди.

– Тридцать один, – повторяет за мной мужчина, зачеркивая кружок с соответствующим числом. – Звучит весьма многообещающе.

– И восемь, – говорю я.

Мой день рождения.

За мной уже выстроилась очередь из людей, желающих купить себе лотерейные билеты, и я кожей чувствую их всеобщее нетерпение. Бросив взгляд на электронное табло над стойкой, вижу три цифры, горящие красным светом.

– Триста два, – указываю на табло. – Миллиона?

Мужчина кивает, и у меня потрясенно отваливается челюсть.

– Столько можно выиграть?

– Ты ничего не сможешь выиграть, пока не выберешь остальные числа, – замечает он.

– Точно, – киваю я. – Тогда двадцать четыре.

Игровой номер Тедди в баскетбольной команде.

– И одиннадцать.

Номер его квартиры.

– И девять.

Столько лет мы с ним дружим.

– Прекрасно, – говорит мужчина. – А число «Пауэрбола»?[1]

– Что?

– Ты должна выбрать число «Пауэрбола».

– До этого вы говорили о пяти числах, – хмуро напоминаю я.

– Верно. Пять – для белых шаров и одно – для красного.

На табло над стойкой меняются цифры: «триста три». Немыслимо, невероятно огромная сумма.

Глубоко вздохнув, я прокручиваю в голове разные числа. Одно из них, как по волшебству, вновь и вновь всплывает поверх других.

– Тринадцать, – произношу я, почти ожидая: сейчас произойдет что-то ужасное. Это слово для меня подобно ослепительному электрическому разряду. Странно, но, произнесенное вслух, оно ничем не отличается от любого другого.

Мужчина смотрит на меня с сомнением:

– Точно? Оно ведь несчастливое.

– Обычное число, – отвечаю я, зная, что это неправда, ни на секунду не веря своим собственным словам. Числа – ненадежная штука. Они редко рассказывают историю целиком.

И все же когда мужчина протягивает мне клочок бумаги – маленький квадратик с набором чисел, выбранных наобум, но, возможно, сулящих удачу, – я бережно складываю его и засовываю поглубже в карман пальто.

На всякий случай.

2

На улице меня ждет Лео. Пошел снег, и влажные, пушистые снежинки густо покрыли его темные волосы и плечи куртки.

– Дело сделано? – спрашивает он, направляясь к автобусной остановке.

Я спешу за ним, чуть оскальзываясь на свежем снегу.

– Ты в курсе, сколько этот билет может принести?

Громадная сумма никак не укладывается у меня в голове.

– Миллион? – приподнимает бровь Лео.

– Не-а.

– Два?

– Триста три миллиона, – сообщаю я и на всякий случай добавляю: – Долларов.

– Это если ты выиграешь, – улыбается Лео. – Большинство людей ничего не получают за этот листок.

Я щупаю лежащий в кармане билет.

– И все же, как по мне, – замечаю я, когда мы подходим к огороженной с трех сторон остановке, – так это просто безумие.

Мы садимся на скамейку. Дыхание вырывается изо рта облачками пара, на секунду повисающими в воздухе. Снег покалывает кожу, с озера дует резкий ледяной ветер. Мы с Лео жмемся друг к другу, чтобы согреться. Лео – мой двоюродный брат, но для меня он как родной. Я живу в его семье с девяти лет: столько мне было, когда мои родители умерли друг за другом с разницей в один год.

После смерти родителей я была как в бреду. Ужасное время. Меня выдернули из Сан-Франциско – единственного дома, который я знала, – и, перекинув через полстраны, поселили в доме дяди и тети, в Чикаго. Лео меня буквально спас.

Я приехала к ним все еще не в себе, потрясенная чудовищной несправедливостью мира, с бессердечной пунктуальностью забравшего моих родителей одного за другим. Но Лео решил, что заботиться обо мне – его обязанность, и исполнял ее со всей серьезностью даже в свои девять лет.

Мы оба пошли в своих мам и представляли собой странную парочку. Я – тонкая и бледная, с настолько светлыми волосами, что при определенном освещении они приобретают розоватый оттенок. И Лео – кареглазый, с темной копной волос. Он был забавным, добрым и бесконечно терпеливым, в то время как я была тихой, подавленной и замкнутой.

Но мы с самого начала стали единой командой: Лео и Элис.

И, конечно же, Тедди. Эти двое – с малых лет неразлучные – сразу взяли меня под свое крыло. С тех пор мы стали трио.

Подъезжает автобус, тускло светя фарами в вихре снежинок, и мы забираемся внутрь. Я сажусь у окна, Лео опускается на сиденье рядом со мной и вытягивает длинные ноги в пустой проход. Под его ботинками быстро образовывается лужица. Я достаю из сумки купленную для Тедди поздравительную открытку и протягиваю Лео ладонь. Он без вопросов вручает мне тяжелую авторучку, которую всегда носит с собой.

– А я украл твою идею, – говорит брат, вынимая из кармана куртки пачку сигарет. Он вращает ее между пальцами, явно довольный собой. – Еще одно преимущество восемнадцатилетия. Знаю, что Тедди не курит, но это все же лучше, чем расписка «я тебе должен» за его обнимашки.

– Он подарил тебе обнимашки? Меня он ими наградил за якобы бесплатное мороженое, которое мне потом пришлось оплатить.

– Очень на него похоже, – смеется Лео.

Я прижимаю открытку к спинке стоящего передо мной сиденья и пытаюсь удержать ее ровно – автобус постоянно подпрыгивает. С гулко бьющимся сердцем смотрю на чистое поле для слов. Заметив мои колебания, Лео отворачивается к проходу, чтобы меня не смущать. Секунду глазею на его спину: он из вежливости это сделал или наконец разгадал мой секрет? Мои щеки заливает румянец.

Вот уже три года, как я влюблена в Тедди Макэвоя.

Я остро сознаю, что, скорее всего, плохо это скрываю, но из чувства самосохранения стараюсь об этом не думать. Утешает одно – Тедди моих чувств точно не замечает. Он обладает массой чудесных качеств, но наблюдательностью, мягко говоря, не отличается. Что мне в данной ситуации только на руку.

Влюбленность в Тедди застигла меня врасплох. Много лет он был моим лучшим другом: забавным, очаровательным, бесенячим и зачастую придурковатым лучшим другом. А потом вдруг раз! – и все изменилось.

Мы обходили закусочные в северной части Чикаго, участвуя в акции хот-дог-крол[2]. Тедди наметил пройтись по самым лучшим местечкам. С утра было прохладно, но с течением дня становилось все теплее, поэтому я сняла толстовку и завязала ее на поясе. И только в четвертой закусочной – сидя за столиком и с трудом запихивая в себя очередной хот-дог – я обнаружила, что где-то по дороге потеряла толстовку.

– Это же кофта твоей мамы? – потрясенно спросил Лео, и я кивнула.

Толстовка была старой, с протертыми до дыр манжетами, с надписью «Стэнфорд». Но она принадлежала моей маме и потому была бесценной.

– Мы найдем ее, – пообещал Тедди, когда мы двинулись по нашему маршруту назад.

Я в этом очень сомневалась, и сердце ныло при мысли о том, что я потеряла мамину вещь.

К тому времени как пошел дождь, мы осилили лишь полпути, и скоро стало понятно: кофту нам не отыскать. Оставалось лишь бросить это безнадежное дело.

Позже тем вечером на моем мобильном высветилось сообщение от Тедди: «Я у твоего дома». Не переодеваясь, я прямо в пижаме тихонько спустилась по лестнице вниз и открыла входную дверь. Тедди стоял на пороге под дождем, насквозь промокший. Зажав под мышкой мамину толстовку на манер футбольного мяча. Он нашел ее! Я не могла в это поверить. Не могла поверить в то, что он вернулся ее искать.

Тедди ни слова не успел сказать: я обхватила его руками и крепко-крепко обняла. В этот миг и пришло озарение. Как будто сердце было радио, которому годами мешали помехи, а тут они вдруг разом исчезли. Может, я давно уже любила Тедди. Может, я просто не осознавала этого, пока не открыла ему дверь в тот вечер. А может, я и должна была влюбиться в него именно так: в стоящего на крыльце дрожащего парня, зажавшего под мышкой мою мокрую кофту, и это было столь же неизбежно, как смена дня и ночи.

Чувства к Тедди давались непросто. Любовь к нему засела в сердце занозой и мучила меня безустанно и неумолимо, точно зубная боль. Вот только от нее нельзя было излечиться. Три года я продолжала дружить с ним и смотреть на то, как он влюбляется в других девчонок. И все это время боялась признаться ему в своих чувствах.

Я гляжу на открытку перед собой, затем перевожу взгляд на ручку. Вечер за окном укрыт белой пеленой снега, автобус все дальше уносит нас из центра города. Темнота за стеклом и летящие в него снежинки создают ощущение нереальности происходящего, отчего я на мгновение обретаю смелость.

Глубоко вздохнув, вывожу на открытке: «Дорогой Тедди».

И, чтобы не передумать, продолжаю стремительно писать, без оглядки изливая чувства на бумагу, – столь беспечно, столь храбро, столь невероятно глупо, что в ушах оглушительно стучит кровь.

Подписав открытку, тянусь к конверту.

– Не забудь вложить туда билет, – напоминает Лео.

Достаю лотерейный билет из кармана – помятый и порвавшийся в уголке. Изо всех сил пытаюсь разгладить его на ноге. Лео наклоняется рассмотреть билет, и от смущения у меня снова вспыхивают щеки.

– День рождения Тедди? – спрашивает он, вглядываясь в числа. В тепле салона стекла его очков запотели. – Слишком очевидно…

– И в подобном случае – подходяще.

– Твой день рождения. Игровой номер Тедди. – Лео несколько секунд молчит. – Одиннадцать? Что это?

– Нечетное число.

– Очень смешно. – В его глазах вспыхивает догадка. – О, понял! Номер его квартиры. А девять?

– Столько лет…

– …вы с ним дружите, – заканчивает за меня Лео и переводит взгляд на последнее число – жутковатое, бросающееся в глаза. Тринадцать. Увидев его, Лео вскидывает голову, темные глаза полны тревоги и беспокойства.

– Оно ничего не значит, – поспешно говорю я, переворачиваю билет и прижимаю к ноге ладонью. – Мне нужно было быстро придумать какое-то число. И я…

– Ты не обязана ничего объяснять.

– Знаю, – пожимаю плечами.

– Я понимаю, – заверяет меня Лео, и я знаю, что он действительно все понимает. Это самое лучшее в нем.

Он долгую секунду смотрит на меня, словно убеждаясь, что я в порядке, а потом откидывается на спинку сиденья. Мы оба устремляем взгляды вперед, прямо перед собой. Автобус мчится сквозь снег, и окно напоминает экран телевизора со статическими помехами. Минуту спустя Лео накрывает мою ладонь своею, и, придвинувшись, я кладу голову ему на плечо. Так мы и едем остаток пути.

3

В квартире Тедди почти как в парилке, в маленьком пространстве слишком много людей и слишком много шума. У двери гудит и потрескивает старенький обогреватель, от оглушительно играющей в спальне музыки подрагивают на стенах школьные фотографии. Единственное окно в кухне-столовой запотело, и кто-то написал на нем: «Тедди Макэвой – …» Последнее слово стерто, поэтому, какой же именно Тедди Макэвой, останется тайной.

– Не вижу его, – говорю я, сняв пальто и кинув его поверх неряшливой кучи брошенной на полу одежды.

Лео связывает рукава моего пальто и своей куртки так, что кажется, будто они держатся за руки.

– И как он решился на это? – отвечает он вопросом. – Мама его убьет.

Однако дело не только в маме. Тедди никого не приглашает к себе домой, даже когда она работает в ночные смены медсестрой. Причина в размерах квартиры. В ней всего две комнаты, ну, или три, если считать ванную. Кухонька представляет собой крохотное, облицованное кафелем пространство в углу. И спальня есть только у Тедди. Его мама спит на раздвижном диване, пока он учится в школе, – деталь, бросающаяся в глаза и демонстрирующая, что с деньгами в семье Тедди довольно туго в отличие от большинства его одноклассников.

Но мне всегда здесь нравилось. Отец бросил Тедди и его маму, и им пришлось оставить просторные двуспальные апартаменты в Линкольн-Парке. Теперь они могут позволить себе только такую квартиру. Кэтрин Макэвой сделала все, чтобы тут стало по-домашнему уютно. Ванную она покрасила в жизнерадостный розовый цвет, а гостиную в ярко-голубой – так и чудится, будто ты в бассейне. В спальне Тедди стены разного оттенка: красного, желтого, зеленого и синего – как внутри парашюта.

Из-за собравшейся толпы сегодня здесь неуютно. Мимо проходит стайка одиннадцатиклассниц, и я слышу слова одной из них:

– Тут всего одна спальня?

– Невероятно, да? – округляет глаза другая. – Где спит его мама?

– Я, конечно, знала, что он не богат, но даже подумать не могла, что он нищ.

Лео рядом сразу ощетинивается.

Именно поэтому Тедди сюда никого, кроме нас, не приглашает. И поэтому же мне так странно видеть здесь сегодня десятки наших одноклассников, занявших каждый дюйм свободного пространства. На диван втиснулось аж пять девчонок. Как они, интересно, будут разлепляться, чтобы встать? А ведущий в спальню Тедди коридор забит лучшей частью его баскетбольной команды. Один из игроков проносится мимо нас на кухню, пробивая себе путь локтями и высоко подняв чашку, из которой на его футболку выплескивается жидкость.

– Братан! Братан! Братан! – кричит он.

– «Братан», – передразнивает его Лео, вызывая у меня смех.

Не имеет значения, какой сейчас сезон, играют ли в футбол, баскетбол или бейсбол, рядом с товарищами по команде Тедди мы всегда чувствуем себя слегка не в своей тарелке. Тедди словно ведет две разные жизни. В одной он пятничными вечерами делает победные броски на глазах у всей школы, а в другой субботними вечерами смотрит дурацкие киношки со мной и Лео. Мы всегда ходим на игры Тедди поболеть за него и всегда заглядываем на вечеринки после них, потому что Тедди – наш лучший друг. Но я люблю, когда мы остаемся втроем.

– Вон он, – говорит Лео, углядев Тедди.

Я на секунду прикрываю глаза, думая о лежащей в сумке открытке с секретом. В ней теплится надежда на возможный расцвет ответного чувства.

«Это всего лишь Тедди», – напоминаю я себе и разворачиваюсь. Он машет нам рукой, улыбаясь от уха до уха.

Что примечательно, в его внешности нет чего-то экстраординарного. Мне даже трудно подобрать слова для ее точного описания. Тедди среднего роста: на несколько дюймов выше меня и на несколько дюймов ниже Лео. Волосы у него обычного каштанового цвета и подстрижены совершенно обычно. Уши как уши, нормального размера, глаза карие, ничем не выдающийся нос. Но если не разглядывать отдельные черты, а воспринимать их целиком, то Тедди очень красив.

– Привет, – радостно встречает нас он, когда мы протискиваемся сквозь гурьбу девчонок, столпившихся у кухни. – Поздновато вы.

Я открываю рот для ответа, но Тедди не ждет его, а сграбастывает меня в свои медвежьи объятия. Мои ноги отрываются от линолеума, а сердце подскакивает к горлу. Через секунду Тедди опускает меня на пол, и я заторможенно моргаю, глядя на него.

– Ну и где же мои поздравления с днем рождения? – поигрывает он бровями. Его поддразнивание приводит меня в чувство.

– А тебе все мало? – ухмыляюсь я. – Уже сто раз тебя сегодня поздравила.

– Да, но это было в школе, а не на моей вечеринке.

– Ну тогда с днем рождения, – закатываю я глаза. – Давно пора нас нагнать.

Тедди без предупреждения по-дружески берет мою шею в захват:

– Даже если тебе восемнадцать уже целую вечность…

– Пару недель, – поправляю я его, пытаясь высвободиться.

– …то совсем не обязательно делать вид, что ты намного старше и умнее меня.

– Я не делаю вид, это так и есть, – смеюсь я, и Тедди отпускает меня.

– Как же трудно быть самым мелким, – наигранно вздыхает он. – Особенно когда я настолько зрелее вас…

– Ну да, ну да, – качаю я головой.

Лео запускает руку в вазу с конфетами «Эм-энд-Эмс», стоящую на кухонной стойке.

– Я думал, вечеринка будет проходить у Марти.

– Рейс его родителей отменили из-за снегопада, – объясняет Тедди. – Других вариантов не было, поэтому я устроил ее тут.

Он сопровождает слова улыбкой, но я знаю, что она напускная. Даже шесть лет спустя Тедди все еще стыдится обветшалого здания, односпальной квартиры и своей неполной семьи.

– Итак, – хлопает он в ладоши. – Раз никто из вас поутру не встретил меня воздушными шарами – кстати, это реальное упущение с вашей стороны, – и из моего школьного шкафчика не высыпалось конфетти, значит, вы точно приготовили для меня подарки.

– А нашего присутствия тебе уже недостаточно? – подкалывает его Лео.

– Ну правда, что я получу? – спрашивает Тедди, переводя взгляд с меня на Лео и обратно. – Нет, подождите. Дайте угадаю. Лео наверняка подарит мне что-то компьютерированное…

– Такого слова нет в природе.

– Может, мульт о приключениях Тедди Макэвоя? Или пиксельный портрет? Или мой собственный веб-сайт?

– Угадал, – кивает Лео. – Найдешь его по адресу www.Teddy-Idiot.com.

– А ты, Эл, – поворачивается Тедди ко мне, – готов побиться об заклад, купила мне что-нибудь потрясающее, а потом не моргнув глазом отдала подарок тому, кто нуждался в нем больше меня.

– Знаешь, – ухмыляется Лео, – а она ведь и впрямь ходила сегодня в бесплатную столовую.

– И наверняка заглянула в дом престарелых.

– И убирала в парке мусор.

– И выгуливала приютских собак. – Тедди смеется. – Она стопудово отдала мой подарок какому-нибудь псу. Надеюсь, классному? Доберману или бассет-хаунду? Пожалуйста, скажи мне, что ты не отдала его пуделю или чихуа-хуа!

Я возвожу глаза к потолку:

– Шуточки у вас дурацкие, парни.

– Держи. – Лео вынимает из заднего кармана пачку сигарет и протягивает ее Тедди.

Тот несколько секунд таращится на нее.

– Зачем мне это?

– Тебе восемнадцать. Сигареты – одна из привилегий совершеннолетия.

– И что, никакого «Плейбоя»? – шутит Тедди, выгнув бровь.

– Думаю, подобного добра у тебя хватает и без меня.

Тедди отвечает на это смехом.

– Какой еще подарок меня ждет? – обращается он ко мне.

На холодильнике за спиной Тедди висят его детские фотографии. На одной из них он улыбается, демонстрируя выпавший зуб, на другой зарылся в кучу опавших листьев. Я пытаюсь вспомнить, каково было смотреть на Тедди, не испытывая к нему чувств, не любя его так отчаянно. Мне почти удается уловить приятное ощущение былой беззаботности и душевного спокойствия, но когда я встречаюсь с выжидающим взглядом Тедди, опять возвращается нервозность.

Все изменилось. И назад пути нет.

Достаю из сумки открытку и, заметив, что рука дрожит, вдруг осознаю: я не смогу вручить ее Тедди. С чего я вообще взяла, что смогу это сделать?

Этот конверт – маленький тонкий прямоугольник сложенной бумаги – полон надежды. Я вложила в него все свое сердце. У меня не хватит духу смотреть на то, как Тедди его открывает. Только не здесь. Не сейчас. А может, и никогда.

Тедди не дает мне выдумать подходящего оправдания и сунуть конверт обратно в сумку, выхватив его из моей руки.

– Это мне? – ласково спрашивает он. – Спасибо, Эл!

Он один меня так называет и всегда называл, и сейчас это подстегивает мою нервозность. Охваченная паникой, я готова наброситься на Тедди, чтобы вернуть себе конверт.

– Нет, – сдавленно отвечаю я, потянувшись за конвертом.

Тедди высоко задирает руку, не замечая выражения моего лица. Слава богу, Лео быстро соображает, что к чему.

– По-моему, это не тебе, – указывает он на конверт.

Тедди озадаченно опускает руку.

– Но на нем мое имя. – Он проводит пальцем под сделанной моей рукой крохотной надписи. – Видишь? Мишка Тедди.

Прозвище, которое я дала Тедди в детстве, но много лет не использовала. Я смотрю на его палец под надписью, и мне становится нехорошо.

– Я забыла подписать открытку, – говорю, стараясь скрыть панику в голосе.

Однако Тедди, не слушая меня, возится с конвертом.

Бросаю взгляд на Лео – он беспомощно пожимает плечами, – затем на открывающего открытку Тедди. От волнения я напрочь забыла о лотерейном билете, вложенном в открытку поверх моих слов – ужасных, смехотворных, унизительных слов.

– Эй, гляньте-ка, – улыбается Тедди, взяв билет. – Я скоро разбогатею.

– Разбогатеешь – не то слово. Будешь купаться в деньгах, – бросает в ответ один из баскетболистов – здоровяк с нелепой, а может, и не такой уж нелепой бабочкой на шее, проталкиваясь мимо нас за выпивкой. – Об этой лотерее в новостях говорили. Там охрененный джекпот.

Расчищая себе локтями путь к самодельному бару, здоровяк умудряется пихнуть Лео, который в свою очередь толкает Тедди, а Тедди роняет открытку. Время застывает, и я, словно в замедленной съемке, вижу, как открытка выпадает из руки Тедди, медленно планирует на пол и с плавной грациозностью бумажного самолетика ускользает под холодильник. Мы все таращимся туда, куда она улетела.

– Хорошее попадание, – приподнимает брови Лео.

– Звиняйте, – бросает здоровяк, задним ходом убираясь с места происшествия.

– Упс. – Тедди опускается на колени.

Я заторможенно наблюдаю за тем, как он ползает по полу, шаря ладонью под холодильником.

– Принесите мне вилку, – просит он, не вставая с карачек.

– Вилку? – переспрашивает Лео. – Ты там есть собрался?

– Нет, хочу ею…

– Не надо, – касаюсь я рукой спины Тедди. – Ничего важного там нет.

Тедди поднимается на ноги.

– Уверена? – обеспокоенно спрашивает он.

– Да. – Я стараюсь не выдать голосом своего облегчения.

Вытерев ладони о джинсы, Тедди наклоняется за лотерейным билетом, лежащим на полу у моей ноги.

– Хорошо, туда открытка улетела, а не билет.

– Да уж, – смеется Лео. – Уверен, что тогда между джекпотом и тобой стоял бы только один холодильник.

4

Тедди всегда был центром всеобщего внимания, так что сегодня, в его день рождения, провести с ним время практически нереально. Он постоянно окружен друзьями, плюс море приятелей толпятся в сторонке, ожидая очереди поздороваться с ним или обняться.

Я наблюдаю с другого конца комнаты, как Тедди опускает голову, чтобы сказать что-то Лиле, своей бывшей подружке. Они расстались всего несколько недель назад, провстречавшись почти целых три месяца – на более длительные отношения Тедди не хватает. С девушками он действует по одной безумной схеме: завоевывает их, короткое время с ними встречается, затем охладевает и начинает вести себя настолько отстраненно, раздражающе недоступно и эгоистично, что вынуждает их разорвать отношения с ним.

– Ты ужасен, – констатировала я в рождественские каникулы, когда он рассказал мне о том, что Лила наконец-то сдалась.

– Или гениален, – сверкнул он своей фирменной улыбкой.

Я не похожа ни на одну из вереницы увивающихся за ним бойких и дерзких девчонок. И должна была влюбиться в кого-то такого, как Нейт, который ходит вместе со мной на урок продвинутой математики и в следующем году собирается поступать в Массачусетский технологический институт, или как Дэвид, который работает вместе со мной волонтером в доме престарелых, или как Джексон, который пишет такие красивые стихи, что мое сердце заходится, когда он читает их вслух на уроке литературы. Честно говоря, Тедди Макэвой совсем не в моем вкусе. Для меня он какой-то уж слишком лощеный, слишком самоуверенный, слишком самодовольный. Слишком… весь из себя.

И тем не менее вот она я, несчастно смотрю на то, как Лила, встав на цыпочки, шепчет что-то ему на ухо, и он, откинув голову, хохочет.

– Знаешь, – прослеживает за моим взглядом Лео, – традиционный способ убить время на подобных мероприятиях – завести с кем-то разговор.

Я открываю рот, но он поднимает руку, останавливая меня:

– С кем-то, кроме меня.

– Ты прав, – отвечаю я, отрывая взгляд от Тедди. – Прости. Не знаю, что со мной такое. Постараюсь стать повеселее.

– Пообещай что-нибудь более реалистичное. К примеру, стать поразговорчивей или хотя бы сделать менее отсутствующий вид. Улыбку окружающим подари!

– О каких подарках речь? – подходит к нам сзади Тедди. Слышал звон, да не знает, где он.

Я закатываю глаза.

– Хочу на снег посмотреть, – говорит Тедди. – Идете со мной?

– Слишком холодно, – отвечает Лео, и я благодарна ему за это.

Небрежно пожав плечами, поворачиваюсь к Тедди, и он протягивает мне руку:

– Пойдем?

Мы выходим из квартиры, покидая вечеринку. Музыка доносится до нас приглушенной, словно издалека. В конце тускло освещенного коридора Тедди толкает тяжелую дверь на пожарную лестницу, и лицо обжигает порыв ледяного ветра. На улице по-прежнему идет снег, ветер кружит снежинки, точно конфетти. Я натягиваю на ладони рукава свитера и прохожу к перилам.

Смотреть здесь особо не на что – лишь на окна окружающих зданий, темные в это время суток. Внизу отпечаталась цепочка одиноких шагов, уже заметенная снежком. До полуночи осталось всего ничего, и мир затих.

Тедди приседает и, подхватив ладонями снег, лениво лепит идеально круглый шарик. Затем поднимается, принимает стойку питчера[3] перед броском и смотрит на улицу, готовясь метнуть снежок поверх перил. Но в последнюю секунду разворачивается и кидает его в меня.

– Эй! – Я смахиваю с кофты снег, сверля его притворно злым взглядом.

– Без этого никак, – улыбается он, подходя ко мне. – Такова традиция.

Мне трудно сдержать улыбку. Лицо жалит холод, руки замерзли, и я прячу их в карманы джинсов, чтобы скрыть это. Потому что последнее, чего мне сейчас хочется, – вернуться в квартиру, покинув снежную и темную тишину. Внизу под нами открывается и закрывается входная дверь, на улицу вываливаются несколько человек, нам слышен их тихий гомон. В луче света уличного фонаря размеренно падает снег.

Тедди поворачивает ко мне лицо, и улыбка сходит с его губ.

– Он не позвонил.

Я качаю головой:

– Клянусь…

– Не злись.

– Я и не злюсь. Я в бешенстве. И ты бы тоже должен быть.

– Но ты же знаешь его.

– В том-то и дело, – отвечаю я. – Знаю. Сколько лет он уже поступает так с тобой! Достало! Хочет испариться на триста шестьдесят четыре дня в году? Черт с ним. Но в день рождения своего собственного сына он мог хотя бы…

– Эл.

Я раздраженно передергиваю плечами:

– Да это я так, бурчу.

– Знаю. – Тедди еле сдерживает улыбку. – И благодарен тебе за участие.

– Но он точно думает сегодня о тебе, где бы ни был.

– А то! – горько смеется Тедди. – Между партиями в покер.

– Ты не можешь знать этого наверняка, – замечаю я.

– Давай не будем обманываться, – серьезно смотрит на меня Тедди. – Скорее всего, он вспомнит о моем дне рождении через неделю, пришлет мне что-нибудь, чтобы не чувствовать себя виноватым, а потом попросит вернуть, когда проиграется в пух и прах и ему придется покрывать карточный долг. Не впервой, сама знаешь.

– Тогда это хороший знак, – пытаюсь подбодрить я Тедди. Мне невыносимо видеть его таким удрученным. – Помнишь, в прошлом году он прислал тебе медовую буженину?

– Угу, – хмуро отвечает он. – А в позапрошлом – набор ножей.

– Точно. Он присылает тебе подарки, только когда ему крупно везет в игре.

В детстве Чарли Макэвой вваливался в дом с пакетами, полными подарков для Тедди. Наличие денег на них он объяснял Кэтрин оплатой за сверхурочную работу электрика. Потом оказалось, что большую часть времени он торчал на ипподроме.

– Может, он наконец перестал играть. Может, он излечивается от этой зависимости.

Тедди в мои слова слабо верится, как и мне самой. Шесть лет назад Чарли за трехдневный игровой марафон в Лас-Вегасе спустил в карты все семейные сбережения. С тех пор его и след простыл.

– И все же это ужасно несправедливо, – качаю я головой.

– Я к этому привык, – пожимает плечами Тедди.

– Тедди. – Я поворачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза. Мне нужно, чтобы он понимал, действительно понимал: это нормально – расстраиваться и огорчаться, не нужно постоянно притворяться, будто все хорошо. – Это не делает ситуацию лучше.

– Знаю, – тихо отвечает он.

Кружащие вокруг снежинки и размытый свет фонарей за его спиной придают Тедди какую-то волшебную ауру. Его глаза ярко сверкают, волосы припорошены снегом, взгляд тих и спокоен. Я вдруг осознаю, как близко мы стоим друг от друга. По телу пробегает дрожь, и вызвал ее не холод, а будоражащее, лихорадочное желание рассказать Тедди об открытке, о моих чувствах к нему, о том, насколько они сильны и серьезны.

Но тут дверь позади открывается, и, залитые светом из коридора, появляются хихикающие десятиклассницы. В стильных пальто и модных сапожках.

– Привет, Тедди, – воркует одна из них, выходя к нам. – Можно к вам присоединиться?

Помешкав мгновение, он отрывает взгляд от моего лица, и чары рушатся.

– Конечно, – отвечает Тедди, улыбнувшись девушкам.

Я громко прокашливаюсь, не давая сказать ему что-то еще, не давая дальше терзать мое сердце.

– Пойду найду Лео.

Но его внимание уже переключилось, уже обратилось в другом направлении. Как всегда было…

И будет.

5

В поисках Лео я спотыкаюсь возле кухни о пакет с мусором. Машинально подхватываю его, продираюсь с ним сквозь толпу и выхожу из квартиры в пустой коридор. Некоторое время просто стою там, оглядывая грязный линолеум на полу и мигающие лампы на потолке. Слева квартира под номером 13. Покореженные медные цифры на ее двери, кажется, неизменно наблюдают за мной. Справа – выход на пожарную лестницу, где до сих пор прохлаждается с девчонками Тедди.

Нужно было сказать ему об открытке до того, как нас прервали. Нужно было каким-то образом заставить его увидеть меня, настоящую меня, чтобы он опомнился и осознал свои чувства ко мне. Иногда чудится, что если я очень сильно этого пожелаю, то мое желание сбудется. Но так не бывает. Жизнь не подчиняется чьей-то воле. И не раздает кредиты. Если мир лишил меня чего-то, это не значит, что он мне что-то задолжал. И если на меня свалилась гора неудач, это не значит, что дальше мне светит что-то хорошее.

И все же, неужели я так много прошу? Чтобы парень, которого я люблю, ответил мне взаимностью.

Вздохнув, кидаю пакет в мусоропровод и слушаю, как он, громыхая, летит вниз. Вернувшись в квартиру, нахожу Лео. Он сидит в старом кожаном кресле в углу спальни Тедди, склонив голову над мобильным. Лео снял с себя зеленый свитер, оставшись в футболке с эмблемой Супермена, которую я подарила ему на Рождество. Правда, в своих очках с толстенными стеклами он больше смахивает на взъерошенного Кларка Кента[4].

– Макс? – киваю на мобильный.

Лео качает головой, но на его лице появляется улыбка – та самая, какую вызывает любое упоминание о его бойфренде. В конце прошлого лета Макс уехал учиться в Мичиганский университет. До его отъезда они встречались всего полгода, однако довольно быстро перескочили со стадии «ты мне вроде как нравишься» на «кажется, у нас с тобой все серьезно» и, наконец, до «я безумно тебя люблю». За это время я и сама успела прикипеть к Максу – невозможно не проникнуться к тому, кто у тебя на глазах раскрывает чудеснейшие стороны человека, который по-настоящему дорог тебе.

– Нет, – поднимает на меня глаза Лео. – Мама.

– Дай угадаю. Она паникует из-за снегопада?

Тетя София так и не свыклась с чикагскими зимами. Ее детство прошло в Буэнос-Айресе. Тете было восемь, когда ее семья переехала во Флориду. Холодная погода, наверное, единственное, что ее унимает, вводя в режим спячки.

– Она беспокоится из-за дорог, – объясняет Лео. – Советует нам заночевать здесь.

Давненько мы не оставались у Тедди на ночь. Раньше-то постоянно ночевали тут втроем. Когда мы были помладше, за Тедди в ночные смены его мамы приглядывала пожилая соседка миссис Донахью. Мы убедили ее пускать на ночь и нас. Она храпела на диване, а мы с Лео устраивались в спальных мешках на полу. Тедди свешивал к нам голову с края постели, и мы болтали, пока веки не смежались и разговоры не смолкали сами собой.

– Я не могу сказать ей, что остальные гости уйдут, – с робкой улыбкой признается Лео, – поскольку она думает, что мы и так тут одни. Выходит…

Оглядываю сваленную на полу одежду, загроможденный книгами комод и одинокий носок, торчащий из-под односпальной кровати.

Кровати Тедди. В которой он спит каждую ночь.

Тяжело сглатываю.

– Выходит, мы остаемся, – заканчиваю за брата.

Несколько часов спустя мы возвращаемся назад в прошлое.

Я отказываюсь от предложения Тедди лечь на его кровать, и вот мы снова – после стольких лет – устраиваемся, как в старые добрые времена: мы с Лео на полу в гнездышке из одеял, а Тедди, опершись подбородком на руки, смотрит на нас с края постели.

– Ребятки, – со смехом в голосе тянет Тедди. – Ребятки, ребятки, ребятки…

Это слово не сходило с губ двенадцатилетнего Тедди, и от нахлынувшей ностальгии у меня даже кружится голова.

Лео отвечает ему в своем обычном, слегка настороженном тоне:

– Да, Теодор?

– Помнишь, как мы уболтали тебя расписать стену? – Тедди ударяет кулаком о прикроватную стену, когда-то белую, – прекрасный холст, посчитали мы в одиннадцать лет, – но ставшую темно-синей. – Я тебе еще леденцами заплатил.

– Лучший заказ в моей жизни, – отвечает Лео. – Даже несмотря на то, что на следующий день нам пришлось закрашивать мой рисунок по новой.

– В углу до сих пор видны очертания пингвинов, – улыбаюсь я. – И рыбы на двери.

Тедди ненадолго замолкает, а потом снова заговаривает, нарушая темноту несвойственным ему робким голосом.

– Как по-вашему, вечеринка нормально прошла?

– Отлично она прошла, – с зевком отзывается Лео. – Ты, наверное, мировой рекорд установил по количеству людей на квадратный дюйм пространства.

– Да, тесновато было, – соглашается Тедди. – Как думаете, кто-нибудь обратил внимание на то, что здесь всего одна спальня?

– Нет, – твердо заявляю я. – Все веселились, им было не до этого.

– Кто-то разбил мамину вазу, – продолжает Тедди. – Надеюсь, она этого не заметит. Я не смогу купить новую, пока не устроюсь летом на работу.

– Мы сбросимся, чтобы ты купил вазу сейчас, – говорю я и, не давая ему возразить, добавляю: – Вернешь нам деньги потом.

– Скинешь их мне на «Визу», «Мастеркард» или отдашь леденцами, – шутит Лео.

– Спасибо, – смеется Тедди. – Вы, ребятки, самые классные!

Лео опять зевает, в этот раз громче, и мы погружаемся в молчание.

Я таращусь в потолок, словно пытаюсь разглядеть на нем знакомые созвездия. Из окон падает слабый, голубоватый свет. Снаружи все еще идет снег. В дыхании Лео вскоре становятся слышны тихие присвисты. Я тянусь к нему в темноте, осторожно снимаю с его лица очки и кладу их на пол между нами. За мной сверху наблюдает Тедди.

– Эй, а помнишь… – начинает он.

Я прикладываю палец к губам:

– Не буди его.

– Тогда забирайся ко мне, чтобы мы могли поболтать, – предлагает он и, шурша бельем, сдвигается в дальний край кровати. – У меня день рождения как-никак. И я спать совсем не хочу.

– Зато я хочу, – отвечаю я, хотя это неправда. Мое сознание ясно, как никогда.

– Иди сюда, – похлопывает Тедди по постели рядом с собой, но я словно приросла к полу.

Что за глупые колебания? Тедди всего лишь хочет поговорить со своей лучшей подружкой, как раньше в детстве.

Осторожно встаю, чтобы не потревожить Лео, и забираюсь на постель к Тедди. Узкая кровать уж точно не предназначена для двоих, поэтому, чтобы уместиться на ней вдвоем, мы ложимся на бок, лицом друг к другу.

– Привет, – улыбается мне Тедди в темноте.

– Привет, – отвечаю я, и сердце трепещет.

Дыхание Тедди отдает мятным ароматом зубной пасты. Он так близко лежит, что я вижу не все его лицо целиком, а отдельные черты: нос, рот или глаза. Останавливаю взгляд на глазах, поскольку в них отражается удивление.

– Ты чего это? – спрашивает он.

– Ничего, – качаю я головой.

– Я так сильно изменился, едва мне стукнуло восемнадцать?

– Похоже на то. – Усиленно пытаюсь придумать остроумный ответ, которыми мы с Тедди обычно обмениваемся, но на ум ничего не идет. От близости к нему разбегаются мысли. Грудь теснит чувство посильнее любви, похлеще надежды.

«Тедди», – мысленно говорю я, глядя на него, и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не произнести вслух имя так, как оно звучит в моей голове: вздохом, вопросом или мольбой.

– Ты сегодня повеселилась? – спрашивает Тедди.

Я киваю, и мои волосы электризуются на его подушке.

– По-моему, неплохая вышла вечеринка. Конечно, вечеринка в честь моего шестнадцатилетия была позабористей, но кто теперь такую выдержит?

– Старичок, – с мягкой насмешкой отзываюсь я, и Тедди смеется.

– Я и правда чувствую себя старше, – признает он. – Восемнадцатилетним. Мужчиной.

– Представляешь, мы знаем друг друга половину нашей жизни.

– Чудно так. Хотя нет, – Тедди качает головой. – Чуднее вспоминать то время, когда мы не дружили.

Я ничего не отвечаю. Мне еще слишком больно вспоминать о том времени, той половине жизни, когда я жила с родителями в Сан-Франциско: о наших совместных завтраках, прогулках в парке и сказках на ночь, как в любой нормальной семье. Думать об этом – все равно что долго смотреть на солнце. Воспоминания раскаленными вспышками мелькают перед глазами и мучительно обжигают даже полжизни спустя.

Тедди накрывает ладонью мою руку. На мне его толстовка, но я чувствую жар его прикосновения даже сквозь ткань.

– Прости, – извиняется он. – Я не хотел…

– Все хорошо, – отвечаю я, переведя дыхание. – Я не о том думала.

Тедди награждает меня недоверчивым взглядом.

– Ты можешь поговорить со мной об этом, знаешь же.

– Знаю, – машинально отвечаю я.

Он качает головой. Смотрит на меня расширенными глазами, не мигая, и, пошевелившись, задевает мою ногу своей.

– Так, как говоришь с Лео. Ты обсуждаешь подобное с ним, но можешь и со мной поговорить.

Я закусываю губу:

– Тедди…

– Знаю, это очень болезненная для тебя тема, – торопливо продолжает он. – И я не собираюсь на тебя давить. Просто ты думаешь, что я способен только дурака валять. Что я слишком легкомысленный и со мной невозможно говорить на серьезные темы. Но это не так.

– С чего тебе пришли в голову такие мысли?

– С того, что так было всегда. Ты идешь к Лео, когда тебе хочется вспоминать, и идешь ко мне, когда тебе хочется забыть.

Я смотрю на Тедди с перехваченным от чувств горлом. Он прав, просто я никогда не задумывалась над этим.

– В общем, я это к тому, что тоже могу выслушать и поддержать тебя, если ты мне это позволишь.

– Знаю.

– Я тоже могут быть хорошим парнем.

– Ты и так хороший парень.

– Пока – нет. Но я хочу им быть. Ради тебя.

Слова повисают в темноте, и я крепко зажмуриваюсь, желая поделиться с ним хоть чем-нибудь. Как жаль, что открыться ему так непросто. Тедди находит мою руку и сжимает ладонь.

– Иногда, – спустя несколько секунд признаюсь я, – мне кажется, будто я потихоньку забываю родителей.

– Это невозможно, – шепотом отвечает Тедди.

– Вспоминая о них, я словно смотрю какой-то фильм про счастливую семью. Все кажется таким нереальным.

– Дело в том, что ты вспоминаешь общую картинку, целиком, – замечает Тедди. – И тебя это каждый раз выбивает из колеи. Разбери воспоминания на фрагменты. – Он ненадолго умолкает. – Вот, к примеру, мой отец рисовал мне зубной пастой смайлики на зеркале в ванной.

– Правда?

Тедди кивает.

– Или писал короткие фразы, вроде «Настал тот самый день!» и «Берегись, мир. Я иду!».

Он говорит это с такой печалью, грустью и тоской, словно его отца тоже больше нет. Тедди потерял его, но не так, как я своего. И все же наши переживания в чем-то схожи. Мы будто делимся чем-то неведомым остальному миру, и это невероятно сближает. Я ободряюще сжимаю ладонь Тедди.

– Он делал это только по утрам, когда не завтракал в каком-нибудь вшивом казино на теплоходе, – горько продолжает Тедди. – Иногда я вспоминаю об этом.

Глубоко вздыхаю, готовясь поделиться с ним своим воспоминанием.

– Мой папа по воскресеньям готовил оладушки в форме сердца, – наконец произношу я, и сердце сжимается. – Они у него всегда подгорали, но я их обожала. А мама… – Медлю, закусив губу. – Мама всегда пела во время мытья посуды. Певица из нее была никудышная.

– Видишь? – Тедди смотрит мне прямо в глаза. – Маленькие фрагменты.

Наши головы рядом, ладони соединены, стопы соприкасаются. Мы так близки, что я ощущаю на своем лице теплое дыхание Тедди. Мы несколько долгих секунд лежим неподвижно, глядя друг другу в глаза. Сознание не вполне понимает происходящее, мысли путаются. Тедди – просто друг. Он хороший парень. Он просто поддерживает меня. И только.

Затем он придвигается ко мне, и меня перемыкает. Я безумно хочу, чтобы он меня поцеловал, но в то же время ужасно боюсь последствий. Боюсь, что все изменится, и боюсь, что ничего не изменится. Боюсь, что наутро, при свете дня, мы не сможем смотреть друг другу в глаза. Боюсь, что поцелуй будет чудовищной ошибкой и разрушит нашу девятилетнюю дружбу.

Тедди наклоняет голову, задевая мой нос своим. В моем поле зрения теперь только он, весь остальной мир размыт. Здесь и сейчас есть только мы одни. Он и я. Снегопад на улице утихает, подоконники за окном припорошил снежок, снаружи стоит безмятежная тишина. А в комнате, в нашем личном и́глу, тепло и уютно.

Наши носы снова соприкасаются. Мое сердце рвется навстречу Тедди в преддверии поцелуя, и я всей душой желаю последовать за ним. Мой мир вот-вот перевернется. Но за миг до того, как наши губы встречаются, раздается громкий треск, а за ним – хруст. Мы с Тедди подскакиваем и смотрим вниз. Там взъерошенный и полусонный Лео шарит рукой по полу в поисках своих разбитых очков.

6

Открыв глаза поутру, я первым делом натыкаюсь взглядом на завал красных пластиковых стаканчиков. За ними сквозь морозный узор на окне в комнату пытается пробиться встающее солнце. Гостиная еще погружена в голубоватый сумрак. Я недоуменно моргаю, соображая, где нахожусь и почему оказалась на диване. Затем с зевком сажусь.

Мгновение спустя обрушиваются воспоминания.

Лицо Тедди в близости от моего. Соприкосновение наших носов. Громкий звук двух стучащих в унисон сердец.

А потом потирающий глаза Лео, спрашивающий, сколько сейчас времени; я, спрыгивающая с постели; и Тедди, смахивающий на внезапно разбуженного лунатика.

Я зажмуриваюсь.

Ничего не случилось. Ничего особенного. Но в последовавшее за этим мгновение, ошеломленная и смятенная, я видела взгляд Тедди, устремленный на меня в темноте через комнату. Он явно думал, что чуть не попал впросак, и чувствовал облегчение. И правильно делал. Поскольку я хотела не только поцелуя. Я хотела гораздо большего. Хотела, чтобы он влюбился в меня. А с Тедди это невозможно.

За спиной открывается дверь в спальню, и я делаю глубокий вдох, внутренне готовясь встретиться лицом к лицу с Тедди. Однако это Лео.

– Доброе утро, – говорит он.

Без очков брат выглядит намного юнее, но щурится и шаркает ногами, как старичок. В руке у него болтаются зажатые ботинки. Он бросает их на пол рядом с диваном и жестом показывает мне подвинуться.

Я убираю ноги под себя и жду, когда Лео заведет разговор о прошедшей ночи, но он, зевнув, наклоняется завязать шнурки.

– Ты уходишь? – спрашиваю я, и брат кивает.

– Нужно купить новые очки. Или хотя бы найти старые. Да и дел по горло.

– Будешь рисовать?

Лео качает головой:

– Заполнять заявления.

– В какой университет?

– Мичиганский, – избегая моего взгляда, отвечает он. – Я должен заполнить все документы до понедельника.

У нас это больная тема. Лео мечтал о поступлении в Чикагский институт искусств с тех пор, как стал переносить свои рисунки из блокнотов в компьютер. Однако сейчас, когда Макс учится в Мичигане, его намерения, видимо, изменились.

– Что ж… – Мой голос звучит на пару октав выше обычного. – Думаю, это здорово.

Я стараюсь держать мысли и чувства по этому поводу при себе, так как решение относительно того, где ему учиться, Лео должен, естественно, принять сам. Но мы слишком хорошо знаем друг друга, поэтому, несмотря на мои усилия скрыть свое неодобрение, брат его все равно ощущает.

– Нет, не думаешь, – отвечает он. – Это ничего. Я ведь еще не принял окончательного решения.

– Я знаю.

– И я все еще хочу поступить…

– Я знаю.

– Просто я так сильно скучаю…

– И это я тоже знаю, – улыбаюсь я.

Мы на секунду умолкаем.

– Ладненько. – Лео поднимается. – Останешься тут?

Оглядываю замусоренную гостиную. Везде разбросаны пластиковые стаканчики и полупустые пакеты с чипсами, из перевернутой на стойке бутылки капает газировка. Все поверхности заляпаны липкими круглыми отпечатками, вокруг переполненной мусорки валяются смятые жестяные банки и скомканные бумажные полотенца.

– Надо помочь Тедди прибраться тут до прихода его мамы. – Бросаю взгляд на часы: уже почти восемь утра, а значит, она скоро вернется. – Ну, знаешь, чтобы он дожил до своего девятнадцатилетия.

– Не волнуйся, – раздается голос Тедди из коридора за моей спиной.

Я поворачиваюсь посмотреть на него и тут же отвожу взгляд, вспомнив вчерашнее. Тедди стоит в одних серых спортивных штанах, перебросив зеленую футболку через плечо. Мне и так сегодня утром несладко, и вид его обнаженного торса – это уже перебор.

– Только что мама звонила. Она остается на утреннюю смену. Похоже, дороги завалены снегом.

– Лучший подарок на день рождения, какой ты только мог получить, – замечает Лео, взяв куртку.

Натянув футболку, Тедди неторопливо подходит к кухонной стойке и снимает фольгу с торта, приготовленного для него мамой. Они отпраздновали его день рождения перед ее уходом на работу. Остатки торта смели во время вечеринки, и Тедди слизывает с пальца подцепленную с блюда глазурь. Затем подходит к дивану и плюхается рядом со мной.

Набравшись храбрости, я кошусь на него. Как же мне хочется знать, о чем он думает! Но тут Лео кладет ладонь на дверную ручку, и при мысли о том, что я останусь с Тедди наедине, меня охватывает паника. Может, лучше и не знать, о чем он думает.

– Ты точно не хочешь задержаться ненадолго? – спрашиваю я брата натянутым голосом. – Дороги заснежены, а ты еще и без очков.

– Справлюсь. – Лео разворачивается, натыкается на вешалку, хватается за нее, чтобы не упасть, и щурится, изображая растерянность: – Тедди?

– Очень смешно, – ворчу я.

Брат отвечает легким поклоном, машет нам на прощание рукой, открывает дверь и выходит в коридор.

Мы с Тедди остаемся одни.

7

Мы убираемся в кухне, бросая стаканчики в мусорный мешок. О вчерашнем никто из нас не заикается, однако в воздухе между нами ощущается напряжение.

Наклоняюсь за упавшим на пол бумажным полотенцем, но Тедди опережает меня: подхватывает его и кидает в мешок.

– Держи, – заботливо улыбается он.

– Спасибо, – бормочу я и перевожу взгляд в другой угол кухни, но Тедди все время маячит рядом, следует за мной по пятам и помогает даже с какой-то ерундой. В общем, слишком старается.

И этим только усугубляет ситуацию.

В то время как ничего особенного не случилось, что-то все-таки изменилось.

Обычно мы ведем себя друг с другом совершенно иначе. Тедди сам на себя не похож. Не похож на парня, который по-дружески поддразнивал меня из-за моих добрых поступков, бросался в меня снежками и никогда не утруждал себя помощью в уборке. Обнимаясь со мной, он всегда отрывал меня от земли, так что мои ноги болтались в воздухе. И иногда рисовал мне маленьких аллигаторов в честь моего детского прозвища: «Эл-лигатор».

Тедди никогда не деликатничал со мной. А я никогда не церемонилась с ним.

До этой минуты.

И меня это вымораживает.

– Да что с тобой такое! – не выдерживаю я, устав тесниться с Тедди в маленькой кухонке. Мы с ним никак не можем разминуться, шагая одновременно в ту или иную сторону, словно тени друг друга.

Он выглядит удивленным.

– Я просто хочу помочь…

– Тогда иди убирайся в гостиной, а тут я справлюсь сама.

– Хорошо, – пожимает плечами Тедди.

Но мне тесно с ним и во всей квартире. Из неотгороженной кухни я вижу, как он плюхается на диван с пультом в руке.

– Это ты мне так помогаешь? – спрашиваю я, и Тедди посылает мне ухмылку:

– Я совмещаю приятное с полезным. С теликом я уберусь быстрее и лучше.

– Ну да, как же, – закатываю я глаза.

Тедди щелкает по кнопками пульта, перескакивая с канала на канал, а я навожу порядок в кухне, споласкиваю стаканы и вытираю стойку. Время от времени прерываюсь и устремляю взгляд на затылок Тедди, молча призывая: повернись, скажи что-нибудь, посмотри мне в глаза. Но он, естественно, не слышит меня. Воздух практически гудит от переполняющей комнату неловкости. На глаза наворачиваются слезы, и я почти жалею о чуть было не случившемся вчера.

Почти.

Тедди в комнате смотрит местные новости. Показывают машины, которые вынесло с дорог на обочины, и сугробы высотой с репортеров.

– Ты глянь на это, – показывает он на экран. – Сугробы в полтора фута. Идем после уборки на санках кататься?

– Мне надо домой.

– Но это же мой день рождения, – обижается Тедди.

– Уже нет.

– Ну тогда мой деньрожденный уик-энд!

Я качаю головой:

– У меня есть домашка.

– Мы учимся в выпускном классе.

– И заявления для университета нужно заполнить.

– Да тебя стопроцентно примут.

– Не примут, если я не подам документы.

– И правда, – смеется Тедди.

На экране телевизора появляется ведущая новостей. Она говорит, что после рекламы будут объявлены результаты проведенной вчера вечером лотереи. Я возвращаюсь к уборке, а Тедди наблюдает за мной, склонив голову набок.

– Не хочешь посмотреть? Мы можем разбогатеть.

– Ты можешь разбогатеть.

– Да, но если билет выигрышный…

– То?..

– Надеюсь, я его найду.

– Ты его уже потерял? Быстровато даже для тебя.

– Ну, он точно где-то здесь, – машет рукой Тедди, и я обвожу взглядом квартиру: убранные и вытертые столы и стойку, чистые полы, выставленные в ряд у двери мусорные пакеты.

– Да ладно, – пожимаю я плечами. С билетом или нет, шансы выиграть ничтожны. – Ты в курсе, какова, по статистике, вероятность выигрыша в лотерею?

Тедди мотает головой.

– И я без понятия. Но как-то читала, что гораздо больше шансов получить удар молнией, быть атакованным акулой и даже, не поверишь, стать президентом.

– Такое бывает, да, – смеется Тедди.

– Даже на то, чтобы умереть, придавленным упавшим торговым автоматом, и то больше шансов.

– А вот это уже более вероятно.

На экран возвращается ведущая программы новостей, темноволосая молодая женщина с короткой стрижкой.

– Организаторы лотереи подтвердили информацию о трех выигрышных билетах в лотерее «Пауэрбол» с джекпотом в четыреста двадцать четыре миллиона долларов, – начинает она. Это глупо, но я иду в гостиную, чтобы лучше слышать. – Вы можете быть победителем, если купили свой билет во Флориде, Орегоне или здесь, в Чикаго. – Показывают маленький лоток с красным навесом. – Местный счастливчик еще не известен, но выигрышный билет был продан в Линкольн-Парке в магазине «У Смита».

У меня отваливается челюсть.

– Они про магазин, который рядом с твоим домом? – спрашивает Тедди, обернувшись, и вытаращивается, увидев выражение моего лица. – Погодь, ты там купила билет? Ничего себе! Может, мы реально уже миллионеры.

Демонстрируется короткая видеозапись с мужчиной, помогавшим мне вчера вечером заполнить лотерейный билет, а потом снова появляется ведущая:

– Владелец выигрышного билета, проданного в Орегоне, решил сохранить анонимность, а держатель третьего билета из Флориды должен вот-вот подъехать. Вчера разыгрывался седьмой по счету самый большой джекпот в истории «Пауэрбола» с баснословной суммой в четыреста двадцать четыре миллиона долларов. Победители разделят выигрыш на троих. Каждый получит сто сорок один миллион триста тысяч долларов без учета налогов. Всей суммой разом или ежегодными выплатами.

Тедди стоит, весь обращенный во внимание.

– Мы ведь не выиграем?

– Не-а, – мотаю я головой.

– Я правда не знаю, куда подевал билет. – У него вырывается нервный смешок.

На экране двое ведущих – новостей и прогноза погоды – подшучивают друг над другом, сетуя на то, что не купили лотерейный билет.

– Ты помнишь цифры? – спрашивает меня Тедди.

Я молчу, приклеившись взглядом к экрану телевизора. Было бы проще сказать, что я выбрала случайные, ничего не значащие числа. Все равно Тедди узнает их только при выигрыше. Если выиграет. А шансы на это практически равны нулю.

Но с меня хватит притворства.

– Да, – кивнув, тихо отвечаю я.

Ведущая новостей снова поворачивается лицом к камере.

– Итак, выигрышные числа… – произносит она. – Двадцать четыре…

– Мой игровой номер, – удивленно поднимает брови Тедди.

– Восемь…

– Твой день рождения.

– Тридцать один…

– И мой. – Тедди слегка бледнеет.

– Девять…

Я отвечаю прежде, чем он спрашивает:

– Столько лет мы дружим.

– Одиннадцать…

Тедди задумчиво хмурится.

– Номер твоей квартиры, – шепчу я. В груди бешено колотится сердце.

– И числом «Пауэрбола», – весело заявляет ведущая, – выпало обычно несчастливое число тринадцать.

Тут Тедди не нужны объяснения. Мы оба знаем, что значит для меня это число. Я опускаю голову, не в силах взглянуть на него.

Тринадцать месяцев разделяют смерть моих родителей.

Тринадцатого июля умерла моя мама после короткой и неравной битвы с раком груди.

Тринадцатого августа погиб мой папа год спустя.

Тринадцать.

Тринадцать.

Тринадцать.

Конечно же, это число многими считается несчастливым.

Но считаться и стать им – разные вещи. Для меня оно все равно что растяжка от мины, чека на гранате, обрыв.

А теперь, быть может, и что-то еще.

Ребенком я выиграла в самой ужасной из всевозможных лотерей жизни. Шансы на выигрыш в ней были так же ничтожны, как сейчас; победа так же маловероятна.

Я стою, уставившись на выбранные мной числа, выведенные внизу экрана в одну линию. Они похожи на математический пример, который мне никак не решить.

– Тринадцать? – не мигая глядит на меня Тедди.

– Тринадцать, – оцепенело повторяю я. В горле так пересохло, что трудно говорить. Я несколько секунд молча смотрю на него, затем насколько возможно спокойным голосом спрашиваю: – Ты ведь сможешь найти билет?

Тедди огибает диван и идет ко мне, но не обычным своим гордым шагом с самодовольным видом, а как-то робко и несмело. И я только сейчас замечаю на его футболке принт: изображение трилистника с надписью «Счастливчик», напечатанной под ним блеклыми белыми буквами.

– Ты хочешь сказать…

– Нет, – поспешно отвечаю я.

Тедди шумно выдыхает, почти с облегчением на лице:

– Нет?

– То есть… да.

– Черт, Эл! Так «да» или «нет»?

Я тяжело сглатываю.

– Мне нужно убедиться. Не хочу… Не хочу зазря обнадеживать тебя. Но…

– Но?..

– Мне кажется…

– Ну?

– Похоже, мы… – Сердце бьется как сумасшедшее. – Похоже, ты выиграл.

Тедди с секунду ошалело таращится на меня, осмысливая услышанное, затем его глаза округляются.

– Да! – громко кричит он, победно выбросив вверх кулак и крутанувшись на месте юлой. – Ты это серьезно? – Он снова бьет воздух кулаком. – Мы выиграли?

– Мне кажется…

Тедди не дает мне закончить – обхватывает меня руками, отрывает от земли и кружит. Мы оба смеемся. Обняв его за шею, я прижимаюсь лицом к «счастливой» зеленой футболке, пахнущей пóтом и стиральным порошком, и не обращаю внимание на головокружение.

Когда Тедди опускает меня, его глаза сияют так же, как вчерашней ночью.

– Мы правда выиграли? – тихо спрашивает он.

– С днем рождения, – улыбаюсь я.

И прежде чем я успеваю осознать происходящее, прежде чем успеваю подготовиться и запомнить выражение лица Тедди и форму его губ – то, о чем бы мне хотелось вспоминать позже, проигрывая случившееся в голове, – он наклоняется и целует меня. И все ошеломительное, свершившееся до этого: лицо Тедди рядом с моим; выигрышные числа на экране телевизора; пошатнувшийся мир при произнесенном ведущей слове «тринадцать»; размытые краски комнаты при кружении в руках Тедди, – все это ничто в сравнении с нашим поцелуем.

Мое сердце заходится, ухает вниз и взлетает вверх – так действует на него Тедди. Я и не знала, что оно может вознестись в такую высь. Даже представить этого не могла, множество раз воображая наш поцелуй.

Тедди чуть не искрит от возбуждения – он точно воздушный шарик, готовый лопнуть, или газировка, готовая пролиться пеной, – я ощущаю это в его поцелуе, в том, как он впивается в мои губы и крепко прижимает меня к себе.

Затем столь же внезапно, как поцеловал, он меня отпускает.

Все еще ошеломленная, я делаю шаг назад. Меня пошатывает.

– Это безумие, – выдыхает Тедди и принимается скакать по квартире. Вприпрыжку несется на кухню, затем галопом возвращается к телевизору и нервно запускает пальцы в волосы. Те встают торчком, будто их кто-то наэлектризовал.

До меня не сразу доходит, что он имеет в виду не поцелуй, а лотерею.

Я молча наблюдаю за мечущимся по квартире Тедди.

В мыслях только одно: «Он только что меня поцеловал». В них нет места даже для чего-то столь значимого, как выигрыш миллионов долларов.

Тедди Макэвой только что меня поцеловал.

Возможно, ночное происшествие не было ошибкой. Не было случайностью.

Возможно, оно было началом.

По телу бежит восторженная дрожь.

– Что в таком случае нужно делать? – спрашивает Тедди и, когда я в ответ лишь недоуменно моргаю, нетерпеливо восклицает: – Эл! Сосредоточься! Что нам нужно сделать? Позвонить адвокату? Спрятать билет? Я вроде слышал, его следует держать в сейфе. Где нам его взять? Вместо сейфа использовать банку для печенья? Может, погуглим, как быть?

– Думаю, для начала, – реагирую я, наконец взяв себя в руки, – нужно этот самый билет найти.

– Точно. – Тедди резко останавливается. – Точно!

И продолжает стоять, будто ожидая дальнейших инструкций.

– Проверь, нет ли его в твоих карманах, – советую я. Сердце никак не унимается и гулко бьется в груди.

Тедди исчезает в своей комнате и появляется через несколько секунд. В его глазах плещется отчаяние.

– Там его нет, – говорит он с посеревшим лицом, обхватывает голову руками и сдавленно стонет: – Я не знаю где… Понятия не имею, куда его дел. Я – идиот. Идиотище.

– Успокойся. Билет должен быть где-то здесь. Не испарился же он.

Мы лихорадочно обыскиваем всю квартиру – комнату за комнатой, наводя беспорядок там, где только что убрались, – будто оголтелые игроки в «Охоту на мусор». Роемся в ящиках и заглядываем под кровать, распахиваем дверцы шкафов и перетряхиваем всю одежду. Перебираем в ванной комнате мусорную корзину и обшариваем все кухонные полки. Мы даже перелопачиваем мусорные пакеты у двери, хотя я сама их собрала и уверена – билета в них нет. Просто что еще нам остается делать?

Перемещаясь по квартире, мы с Тедди то и дело задеваем друг друга, и в моем мозгу снова и снова проносится мысль: «Тедди Макэвой меня поцеловал». Мне безумно хочется притянуть его к себе, встать на цыпочки и накрыть его губы своими.

Однако, когда Тедди начинает искать билет под холодильником, я бросаюсь к нему и, отпихнув его в сторону, предлагаю сделать это самой.

– У меня руки тоньше, – объясняю я, прижимаясь пылающим от смущения лицом к холодной плитке пола и шаря ладонью под холодильником. Билета там нет, и я встаю с пустыми руками.

Тедди хмурится:

– Пойду в душе посмотрю.

– В душе? – Я иду за ним в ванную. – Ты вчера его не принимал.

– Знаю. Но мы уже все обыскали. – Он отдергивает занавеску и забирается в ванну. Нагибается, чтобы вытащить из сливного отверстия пробку.

Видя в глазах Тедди панику, я кладу ладонь на его плечо:

– Тедди. Сомневаюсь…

– Речь о миллионах, Эл. – Он выпрямляется с перекошенным от волнения лицом. – Что, если я его выбросил?

В голове словно что-то щелкает, и я тихо стучусь лбом о косяк.

– Ты чего? – Тедди переступает бортик ванны.

– Я знаю, где билет, – простанываю я. – Мы только там его не искали.

– Где?

– Надевай куртку.

– Что?

– Куртку, говорю, надевай, – повторяю я, направившись к входной двери. – Нам придется изрядно покопаться.

8

Мы стоим на улице, уставившись на синий мусорный бак. Тонкий слой снега покрывает сложенные в нем горкой полиэтиленовые пакеты, точно сахарная пудра – бесформенный десерт. Сам бак грязный, скользкий и мокрый, в каких-то коричневых пятнах и лужицах. Мы таращимся на него, еще не готовые нырнуть в его нутро. Сверху раздается резкий и громкий звук, затем что-то с грохотом летит вниз по мусоропроводу. Мгновением позже на пакеты с глухим шлепком сваливается коробка пиццы.

Тедди подходит ближе.

– Не в тот бак, кретин! – кричит он, сложив ладони рупором возле рта. Потом переводит взгляд на меня и пожимает плечами: – Такой мусор подлежит вторичной переработке.

Рассмеявшись, я киваю на бак:

– Готов?

– А почему я?

– Потому что это твой билет.

– Но ты же его купила. И это ты его выбросила.

– Я вынесла мусор, – возражаю я, подмечая, как быстро и безотчетно мы вернулись к нашим обычным взаимоотношениям. – А билет выбросил ты. И, найдя его, богатым станешь тоже ты.

Тедди демонстративно вздыхает, и из его рта в морозный воздух вылетает облачко пара. Этим утром небо ясное – ночью снегопад прекратился, но аллею за зданием еще не очистили от снега, и сугробы здесь доходят до самых колен.

Глядя на бак, Тедди вытирает нос рукавом куртки.

– Как этот пакет выглядит? – спрашивает он.

– Это мусорный мешок. Как он, по-твоему, выглядит?

– Ну да, точно. Но он черный или белый? Бумажный или полиэтиленовый?

– Белый. Полиэтиленовый. – Я подхожу к баку и заглядываю в него, поднявшись на цыпочки. Под снегом свалены десятки однотипных полиэтиленовых мешков.

– Зашибись, – ворчит Тедди за моей спиной. – Радует одно – белый мешок будет не сложно отыскать.

– Помочь? – спрашиваю я, но он уже перемахнул через борт мусорного бака.

Держась за кромку и бряцая по металлу ботинками, он висит на нем как обезьянка. Освободив одну руку, выуживает из бака два белых мешка и перекидывает через борт. Я еле успеваю отскочить, чтобы один из них не попал в меня, а Тедди уже спрыгивает на землю, взметая снег.

Мы торопливо развязываем мешки, открываем их и заглядываем внутрь. Наверху первого лежит яичная скорлупа, огрызок от яблока и вскрытые конверты для Эй. Дж. Линка. Естественно, дальше мы не лезем. Второй забит мелко порванной бумагой: старыми счетами, банковскими выписками и конвертами.

– Это тоже подлежит вторичной переработке, – ворчит Тедди, кидая мешок в соседний бак. Вытирает ладони о джинсы и смотрит на меня: – А мы-то что ищем?

– Без понятия. Не я собирала этот мешок. Он просто стоял в квартире, и я кинула его в мусоропровод. Но я уверена, что это был единственный выброшенный мешок.

Тедди встает руки в боки:

– Ты подшутила надо мной так, да? Чтобы я в мусорке покопался?

– Что? – У меня вырывается смешок. – Нет!

– Там точно числа совпали?

– Полезай в бак! – велю я, указывая на него пальцем.

Отсалютовав мне, Тедди снова забирается в мусорный бак. Только в этот раз он сначала перекидывает через борт одну ногу, потом – другую, а затем с недовольным кряхтением прыгает внутрь, исчезая из виду.

Секунду стоит тишина. Я подхожу к баку и поднимаюсь на цыпочки, но он слишком высокий и мне виден лишь заляпанный синий металл. Вблизи воняет сгнившими фруктами, влажной кофейной гущей и чем-то кислым. Я морщу нос.

– Тедди?

В ответ раздается шуршание.

Вытягиваю шею, пытаясь увидеть, что там внизу. Не поранился ли Тедди, неудачно свалившись? Только я собираюсь его позвать, как появляется рука и я получаю по голове снежком. Среагировать не успеваю, и снег падает с шапки, забиваясь под ворот пальто.

– Фу! – вскрикиваю я, передернувшись, и со смехом вытираю лицо. – Мусорный снежок.

– Для тебя все только самое лучшее, – весело отзывается Тедди и опять исчезает.

– Эй! – зову я несколько минут спустя, потирая для согрева ладони. – Помнишь, как нас поймали на краже лотерейных билетов?

– Это были дурацкие билеты с защитным слоем, – доносится до меня из бака приглушенный голос Тедди. – И из магазина, между прочим, нас вышвырнули из-за тебя. У тебя же на лице все написано.

– Да ладно тебе. Я нервничала. Это была моя первая кража.

– Первая и последняя. Ты никогда не умела делать постное лицо. Даже в двенадцать лет.

– Особенно в двенадцать лет.

Тедди кидает мне мусорный мешок. Роясь в нем, я вспоминаю ту нашу плохо спланированную «операцию». Мы пошли на нее сразу после ухода из семьи отца Тедди, после того как тот проиграл все их сбережения. Тедди тогда зациклился на деньгах. «Что бы вы сделали, если бы у вас был миллион долларов?» – постоянно донимал он нас с таким видом, будто это пустячный вопрос, праздная мысль, будто он сам вовсе не думает о том, как такие деньги могли бы помочь их семье, когда над ними повисли отцовские долги, когда мама днями и ночами работает в больнице, а сам он возвращается из школы в пустую квартиру. При мысли об этом у меня всегда болезненно сжималось сердце.

– Итак, – начинаю я, подбрасывая ногой снег. – Что бы ты сделал, если бы у тебя был миллион долларов?

Над краем металлического борта появляется голова Тедди. Он с прищуром смотрит на меня, явно ощущая себя не в своей тарелке.

– Не могу думать об этом, пока не нашел билет.

– Я помню твой обычный ответ на этот вопрос.

– Какой? – Голос Тедди выдает, что он его и сам прекрасно помнит.

– Ты хотел вернуть себе ваши апартаменты. Ради мамы.

Он безотчетно улыбается, вспоминая о данной нам серьезной клятве, и на секунду становится похожим на себя двенадцатилетнего – мальчишку, мечтающего стать несказанно богатым.

– И купить автомат для игры в пинбол.

– А также бильярдный стол, насколько я помню.

– Ну, это все же лучше, чем желание Лео. Он хотел щенка.

– Боксера, – напоминаю я. – Потому что ему нравился бокс. О, и еще он хотел тысячу цветных карандашей.

– Так себе желаньица для миллиона долларов, – смеется Тедди.

– Лео всегда был невзыскательным пареньком.

Тедди смотрит на меня сверху вниз, облокотившись на борт мусорного бака.

– А ты… ты никогда не говорила нам, чего хочешь.

Он прав. Я никогда не подыгрывала предававшимся мечтам ребятам. То, чего я желала больше всего в жизни, нельзя было купить за деньги. Хотя… была одна вещь. Стоя здесь, в снегу, я думаю о фотографии на моем комоде: о снимке моих родителей, сделанном в Кении, где они встретились в Корпусе мира. Мама с папой глядят друг на друга, за их спинами садится солнце, саванна купается в золотых красках, и в отдалении виднеется силуэт одинокого жирафа.

Вот она – моя мечта. Отправиться туда в путешествие.

Но даже столько лет спустя я все еще не в силах озвучить ее.

– Да я и так всегда знал, чего ты хочешь, – говорит Тедди, и я удивленно вскидываю на него взгляд:

– Правда?

Он кивает.

– Все очень логично. Если бы у тебя был миллион долларов и ты могла бы купить что угодно, то я абсолютно уверен: ты стопудово купила бы себе своего собственного… страуса.

Это настолько внезапно и настолько нелепо, что я закатываюсь смехом.

– Что купила?

– Страуса, – повторяет Тедди таким тоном, будто это совершенно очевидно, будто это я, а не он, несу ерунду. – Ну, знаешь, большую птицу.

– С чего ты взял, что я купила бы себе страуса?

– С того, что хорошо тебя знаю, – припечатывает он с невозмутимым видом. – Я, наверное, единственный человек на планете, который понимает: ты не будешь счастлива, пока не заполучишь в свои руки огроменную бескрылую птицу.

Я качаю головой, все еще смеясь:

– Ты до ужаса странный.

– Потому ты меня и любишь, – шутит Тедди.

Его слова сразу отрезвляют меня. Улыбка тает, щеки начинают пылать, и я еле сдерживаюсь, чтобы не коснуться губ, которые он меньше часа назад целовал. Тедди ничего не замечает. Ухмыляется, довольный собой, и снова пропадает в мусорном баке.

После этого мы некоторое время разбираем мусор молча: Тедди кидает мне мешки по одному, а я осматриваю каждый из них в поисках того, который мог бы быть из его квартиры, пока наконец не нахожу нужный.

– Тедди! – зову я.

После короткого глухого удара появляется голова Тедди.

Я смотрю на конверт, адресованный Кэтрин Макэвой. Достала его из-под завала пластиковых стаканчиков со вчерашней вечеринки.

– Похоже, мы его нашли.

– Билет? – слегка запыхавшись, спрашивает Тедди. Перекидывает ноги через борт бака, плавно соскальзывает по нему вниз и приземляется в сугроб.

– Нет, мешок. – Я протягиваю ему конверт. – Пойдем с ним к тебе?

На лице Тедди отражаются противоречивые чувства. Я его понимаю. С одной стороны, мне хочется накинуться на мусорный мешок, порвать его, вывалить на снег содержимое и перерыть, несмотря на холод, влагу и ветер. Но, с другой, я осознаю – сейчас может произойти нечто очень важное; возможно, весь наш мир перевернется и затрещит по швам – и я не уверена, готова ли к этому.

Тедди дышит на свои ладони и отбивает дробь ногами, ожидая от меня дальнейших инструкций. Я смотрю на него из-под своей вязаной шапочки и, когда наши взгляды встречаются, внезапно цепенею внутри.

– Идем к тебе, – решаю я, что мы и делаем.

9

Мы сидим на кухонном полу лицом к лицу. Щеки все еще пылают с мороза, пальцы все еще немеют от холода, но мы торжественно смотрим друг на друга, скинув верхнюю одежду и ботинки. Между нами мусорный мешок: необычный и невероятный вершитель нашей судьбы.

– Сама смотри, – кивает мне Тедди.

– Но ты и так уже мусором провонял, – возражаю я, пихая к нему мешок.

Тедди вскрывает его сверху и встает.

– Ну, поехали, – говорит он и вываливает весь мусор на пол. Я еле успеваю вскочить на ноги и избежать мусорного оползня.

Мы пару секунд глазеем на грязные салфетки, пустые пакеты из-под чипсов и отсыревшие куски пиццы, завалившие чистый до этого пол. Тедди, сев на корточки, первым зарывается в эту кучу. Он похож на малыша, играющего на пляже. Только просеивает он не песок, а бумаги. Я откидываю ногой ворох запятнанных салфеток и брезгливо шарю в мусоре носком стопы.

В гостиной работает телевизор, нам слышен резкий смех из какого-то комедийного сериала. Из-за запотевших окон с улицы доносятся голоса кувыркающихся в снегу детей. Но на меня давит стоящая в кухне тишина: лишь Тедди шелестит мусором и тихо гудит холодильник, стойко хранящий мою открытку с признанием.

Я смотрю на кучу мусора на полу, и меня вдруг охватывает острое желание схватить Тедди за руку и не дать отыскать клочок бумаги, который изменит все.

Ну сколько раз чья-то жизнь может быть поделена на «до» и «после»?!

Мне хочется сказать: «Я пошутила. Наши поиски ни к чему не приведут».

Но омрачить его радость не хватает духу. Для Тедди выигрыш – не просто деньги. Это безопасность и защищенность, возможности и перспективы. Из-за одного билета его жизнь изменится до неузнаваемости.

Благодаря мне.

Несмотря на сказанные вчера Тедди слова, в каком-то смысле он понимает меня лучше Лео – так, как Лео никогда не понять. У Лео два любящих родителя и дом с гостевыми комнатами. Они ездят отдыхать всей семьей, ужинают в дорогих ресторанах, и ради новой одежды им не приходится жертвовать чем-то другим. Они добрые и щедрые, мои тетя с дядей, и я всей душой благодарна им за то, что они приняли меня.

Однако этим-то мы и отличаемся с Лео. Это ему повезло. Это у него всегда под ногами твердая почва.

Мы же с Тедди выросли на зыбучих песках. И хотя мы очутились там по разным причинам и редко об этом говорим, это крепко связывает нас.

Поэтому я наблюдаю за его отчаянными поисками билета со все возрастающим, холодящим сердце страхом, идущим из самых темных и эгоистичных уголков моей души. И никак не могу его побороть. Во мне уже зарождается чувство потери.

Потому что Тедди выглядит так, словно вот-вот станет совершенно другим человеком. Словно к его берегу вот-вот причалит долгожданный корабль.

Словно он самый счастливый человек на земле.

Тедди вдруг замирает на несколько ударов сердца, а потом поднимает на меня глаза. Мне нет нужды спрашивать. Я и так все понимаю по его взгляду.

Долгое время никто из нас не произносит ни слова. Потом Тедди поднимает билет – бережно, осторожно, словно тот может разбиться. Сев на пятки, он неверяще смотрит на него расширившимися глазами.

Я прочищаю горло раз, второй, но не знаю, что сказать. Происходящее слишком значимо, слишком ошеломительно. У меня не находится для этого подходящих слов.

Тедди опускает билет и шокированно глядит на меня.

А потом ни с того ни с сего начинает смеяться. Сначала тихо, но затем все громче и громче, так что даже плечи трясутся. Его смех заразителен, и я тоже закатываюсь. Потому что эта внезапная, безумная, невероятная удача, свалившаяся на наши головы и ворвавшаяся в наши донельзя обычные жизни, уморительна до слез. И потому что мы с Тедди искали билет в куче мусора, словно золотоискатели – золотой песок в грязной реке.

Но больше всего потому, что мы его все-таки нашли.

Тедди от хохота валится на бок и лежит, схватившись одной рукой за живот, в другой зажав лотерейный билет, а я задыхаюсь от смеха, прислонившись спиной к шкафчику. У меня слегка кружится голова. Наш смех заполняет крохотную кухню, эхом отскакивает от стен и буфета, отчего становится теплее и светлее.

Тедди снова принимает сидячее положение, в его глазах блестят слезы, и он вытирает их, переводя дыхание. Я качаю головой, все еще улыбаясь, но улыбка сходит с моих губ, когда Тедди опускает взгляд на лежащий в его раскрытой ладони билет.

– Ну вот, – смотрит он на меня, враз посерьезнев. – Что теперь?

Часть 2

Февраль

10

Лотерейные сайты едины в том, что нужно делать в случае выигрыша. Все без исключения советуют сразу звонить адвокату.

Мы вместо этого звоним Лео.

– Привет, – радостно говорит Тедди в трубку, изо всех сил сдерживая смех. Новость бурлит внутри него, готовая в любую секунду перелиться через край.

Я сижу рядом за стойкой на барном стуле. Наши колени соприкасаются, и сосредоточить свое внимание на чем-то другом практически нереально. Во всяком случае, мне. Тедди явно ничего не замечает. Подмигнув, он сдвигает мобильный ближе к уху.

– Слушай, тут такое дело… придется тебе вернуться к нам. Нужна твоя помощь.

За этим следует долгая пауза – Лео наверняка ворчит, что только-только доехал до дома.

– Кое-что случилось, – наконец признается Тедди. – Нет, ничего такого, – качает он головой. – Да нет же, что-то хорошее. Клянусь. Да, она здесь. С ней все в порядке. Нет, слушай, ты можешь просто…

Он кладет мобильный на стойку между нами и нажимает на кнопку громкой связи. Кухню заполняет голос Лео и тихие потрескивания.

– …и ты хоть представляешь, как на улице холодно? – спрашивает брат. – Там настоящий север. И дороги занесены. К тому же у меня куча дел, которые я не смогу сделать, пока не найду свои старые очки.

– Друг. – Тедди наклоняется вперед. На его губах блуждает странноватая улыбка – безмятежная и шальная одновременно. Никогда у него подобной не видела. Его взгляд прикован к банке для печенья, стоящей на стойке между нами: керамической, синей, сделанной в форме очень тучного бегемотика. Чтобы достать из нее сладкое, нужно бедное создание обезглавить.

Я пододвигаю банку к себе и, наверное, в тысячный раз за последние несколько минут заглядываю внутрь.

На дне лежит лотерейный билет и несколько темных крошек, оставшихся от печенья, которое мы вывалили из банки (а потом, конечно же, съели), чтобы ее освободить. Во всех интернет-статьях говорится, что победитель должен подписать билет с обратной стороны. Дважды перепроверив числа, Тедди поспешно намалевал на билете свое имя и кинул его в банку. Я крепко закрутила на ней крышку и некоторое время держала ладонь на голове бегемотика. Казалось, я закрыла в банке джинна или какую-то непостижимую и неизвестную миру магию. В каком-то роде так оно и было.

– Поверь мне, – убеждает Тедди Лео, замолчавшего на другом конце трубки. – Ты хочешь быть сейчас с нами.

– А просто нельзя сказать, в чем дело? – устало спрашивает Лео. – Я до вас вечность добираться буду.

– Лео, – вклиниваюсь в разговор я, наклонившись к мобильному, – возвращайся, ладно?

Он медлит с ответом, и я точно знаю: брат вернется.

– Ехать к вам, да?

– Да.

Тедди посылает мне благодарную улыбку.

– Хорошо, – наконец вздыхает Лео. – Тогда я… поспешу к вам. Но вы мне крупно задолжаете.

– Я дам тебе миллион баксов, – смеется Тедди.

– А как насчет плотного завтрака? – предлагает Лео. – Я голодный как волк.

– Мы будем ждать тебя в «Фонаре», – говорит Тедди, нажимает отбой и поворачивается ко мне: – Присмотришь за нашим малышом, пока я оденусь?

До меня не сразу доходит, что он говорит о банке-бегемотике.

– Конечно. – Не рановато ли он начал параноить из-за свалившегося на его голову богатства? Но когда Тедди возвращается, одетый в джинсы и полосатый свитер, с влажными и зачесанными назад волосами, я и сама с большим трудом отвожу взгляд от банки.

– Смена караула, – шучу я, поднявшись и сдвинув бегемотика по стойке в сторону Тедди.

Я, естественно, понимаю: с билетом вряд ли что-то случится за шесть минут, которые уйдут у меня на чистку зубов и переодевание. Но этот билет – практически купюра в сто сорок миллионов долларов. Целое состояние на крошечном листочке бумаги! А Тедди у нас вечно все теряет. Поэтому, вернувшись в кухню и обнаружив, что Тедди глядит в мобильный, держа ладонь на голове бегемотика, я чувствую облегчение.

– Тут пишут, что надо вызвать такси, – сообщает он мне, не поднимая глаз. – И консультанта по финансовым вопросам.

– Кто пишет?

– Без понятия, – пожимает Тедди плечами. – Кто-то в Интернете.

– Уверен, что не хочешь позвонить маме?

Он поднимает голову и смотрит мне в глаза.

– Хочу, но мне бы для начала самому все это осмыслить. И потом, я лучше расскажу ей об этом при встрече. Представляешь, какое у нее будет лицо?

Я с улыбкой вспоминаю выражение лица Тедди в тот момент, когда он поднял найденный в куче мусора билет.

– Представляю.

– Мама уже через пару часов будет дома. Давай встретимся с Лео и покумекаем вместе, что делать дальше. – Он встает, словно в трансе, хватает банку-бегемотика и сует себе под мышку. – Готова?

Я оторопело гляжу на него.

– Ты же не потащишь его в кафе?

– Билет?

– Бегемота.

Тедди опускает взгляд на банку и смотрит на нее так, словно понятия не имеет, как она оказалась у него под рукой.

– А что же нам с ним делать?

– Не знаю, но мне кажется, он навевает подозрительные мысли.

– Думаешь, увидев меня с этой банкой, кто-то решит, что в ней лежит лотерейный билет?

– Все возможно, – отвечаю я, сделав бесстрастную мину.

Тедди снимает с банки крышку и осторожно, двумя пальцами, достает билет. Тот кажется невероятно тонким и чрезвычайно хрупким.

– Куда предлагаешь его деть? – спрашивает меня Тедди.

– Положить в бумажник?

– Ну, не знаю… Липучка на нем поизносилась и…

– По-моему, проблема в том, – смеюсь я, – что у твоего бумажника вообще есть липучка.

– Сейчас не об этом речь.

– Как скажешь. – Я перевожу взгляд на билет. – Может, нам лучше оставить его здесь?

– А если кто влезет в квартиру?

– Какова вероятность того, что первый взлом за целых шесть лет случится именно в это утро?

Тедди посылает мне многозначительный взгляд:

– А какова у нас была вероятность выиграть в лотерею?

– Хороший аргумент. – Я подхожу к шкафчику, на котором стоит микроволновка, и достаю из ящика пакет для сэндвича. Забираю у Тедди билет и аккуратно засовываю его в пакет. – Вот. Так он не промокнет от снега.

– Мы же не будем нести его у всех на виду? – напрягается Тедди.

– Я положу его в свою сумку.

Тедди устремляет настороженный взгляд на мою брезентовую черную плечевую сумку.

– Там хоть есть карман?

– Есть. И даже на молнии.

– Ладно, – соглашается Тедди. – Но ты же понимаешь, что я с тебя глаз не спущу?

Мы снимаем теплую одежду с вешалки у двери. Я с улыбкой обуваюсь в резиновые сапоги.

– Нет, я серьезно, – не унимается Тедди. – Я буду твоей тенью. Ты не избавишься от меня, как бы ни пыталась.

– Поверь мне, – поддразниваю я, – уже пыталась.

Он пихает меня локтем, и сердце делает маленький кульбит. Я в долгу не остаюсь – сразу пихаю Тедди в ответ, и он со смехом отступает. Между нами ничего не изменилось, словно поцелуй произошел в каком-то иллюзорном сне, и я не знаю, что чувствовать – облегчение или разочарование.

Одевшись и надежно спрятав упакованный в пакет билет в карман на молнии, Тедди направляется к двери, но не открывает ее, а разворачивается ко мне. Уголок его губ приподнят, будто он пытается сдержать улыбку.

– Эл?

– Да?

– Мы только что выиграли в чертовой лотерее.

Его голос пронизан благоговением и изумлением, и я смеюсь, поскольку случившееся действительно невероятно и фантастично. Каким-то образом я угадала не пару-тройку чисел, а все. Шансы на это были мизерными. Но мы выиграли!

Тедди наблюдает за мной сияющими глазами, и я улыбаюсь ему в ответ.

– Ты только что выиграл в чертовой лотерее.

Он кладет ладонь на дверную ручку, но затем выпускает ее.

– Эл?

– Да?

– Спасибо.

Тедди разворачивается и обнимает меня, и от чего-то – то ли от изумленного волнения в его голосе, то ли от стука его сердца, ощущаемого даже через куртку, то ли от того, как его подбородок лег на мою макушку, – в горле у меня встает ком.

Заснеженная улица залита ярким солнцем, мир ослепляет белизной и сиянием. Тротуары еще не очищены от снега, но люди уже проложили цепочку глубоких следов до самого «Фонаря», нашего любимого кафе. Я иду впереди Тедди, крепко сжимая рукой в митенке лямку сумки.

Пробираясь по снегу, осматриваюсь и пытаюсь понять: видится ли этим утром окружающий мир другим? Взрослые очищают дорожки у своих домов, детишки бегают с пластиковыми санками, собаки скачут через гороподобные сугробы, оставленные снегоуборочной техникой. Сегодня первое февраля, утро после метели, суббота. Обычный день в Чикаго, ничем не отличающийся от остальных.

Если не считать билета, спрятанного в кармане моей сумки. Кажется, он может прожечь ее, точно горящий уголек.

Я слышу за спиной неровное дыхание Тедди и похрустывание снега под его ботинками.

– В следующий раз, – бурчит он, – мы сможем позволить себе такси.

– До кафе всего три квартала, – отвечаю я, но Тедди, конечно же, прав.

В следующий раз нам не придется пробираться сквозь снег или ждать автобус на ледяном ветру. Теперь такси нам будет по карману. Во всяком случае, оно будет по карману Тедди.

Глупо, но сердце щемит от чувства потери.

Во-первых, разбогатевшие люди, скорее всего, не ездят на такси. Они сразу пересаживаются на лимузины или даже вертолеты. Но пусть такси довольно жалкая фантазия для тех, кто выиграл в лотерею, для нас оно всегда было непозволительной роскошью, о которой мы мечтали в такие вот деньки.

Ну а во-вторых, это первый маленький звоночек: вскоре все изменится.

Приблизившись к кафе, я вижу Лео. Он сидит за нашим любимым столиком у окна, склонив голову над меню. Тедди толкает стеклянную дверь, раздается знакомый звон колокольчика, и нас встречает уютное тепло и сладкий аромат вафель.

Мы проходим к столику. Лео опускает меню и, щурясь, смотрит на нас из-за старых очков.

– Надеюсь, это стоило того, – ворчит он, и Тедди в ответ улыбается.

11

Выслушав нашу историю, Лео некоторое время просто молча смотрит на нас.

– Почему, черт возьми, – наконец отмирает он, – ты рассказываешь все это мне?

Тедди недоуменно моргает:

– М-м-м… потому что ты мой лучший друг, и я подумал…

– Да нет же, – шепчет Лео тоном подозрительного типчика из фильма про ограбление. – Почему ты не говоришь прямо сейчас с адвокатом или кем там еще?

– Ой. Я подумал, ты подскажешь, что мне делать.

После этого Лео даже не дает нам сделать заказ. Он сразу ведет нас к выходу из кафе.

– Простите, – извиняется Тедди перед озадаченной официанткой, когда мы покидаем столик. – Обещаю, в следующий раз я оставлю вам огромные чаевые.

Она закатывает глаза. Ничего удивительного – обычно Тедди оставляет ей лишь горсть затертых монет. Выражение ее лица вызывает у него смех.

Вернувшись в квартиру Тедди, мы по-быстрому скидываем верхнюю одежду и разуваемся. Затем, усевшись втроем на диван, пялимся на полиэтиленовый пакет с билетом в ожидании мамы Тедди и родителей Лео, которым парни позвонили на обратном заснеженном пути из кафе. Мы ждем, когда взрослые придут и возьмут все в свои руки.

У Кэтрин Макэвой закончилась дополнительная смена в больнице, а тетя София и дядя Джейк пообещали приехать сразу, как только откопают из-под снега свою машину. Никто из них понятия не имеет, для чего их позвали, так как Тедди намерен сообщить всем грандиозную новость лично, при встрече.

Пока мы их ждем, мне впервые приходит в голову, что у нас троих – Тедди, Лео и меня – ровно столько же взрослых. Трое родителей. Трое детей. Две слепленных судьбой версии семьи.

– Это безумие, – время от времени нарушает молчание Лео, благоговейно уставившись на билет. – Полное безумие.

– Точно, – немного ошалело поддакивает Тедди.

– Безумие, – в легком оцепенении соглашаюсь я.

– Ты выиграл в лотерею, – говорит Лео Тедди так, будто тот мог об этом позабыть. Роняет голову в ладони, взъерошивает свои темные волосы и поворачивается ко мне: – А ты купила билет. Наверное, ничего безумнее этого не случалось. Никогда.

К приходу Кэтрин Макэвой мы уже взвинчены до предела и не можем спокойно сидеть на месте. Тедди мечется по квартире, я готовлю кофе, Лео читает в мобильном, что делать при выигрыше в лотерею. Услышав звук открывающейся входной двери, мы все замираем. Кэтрин входит в расстегнутом пальто, под которым надета больничная униформа. Уставшая и сонная после двух смен, она возится с ключами, опустив голову. Короткие светлые волосы падают ей на глаза.

Увидев нас троих, уставившихся на нее, она застывает у двери.

– Привет всем, – произносит Кэтрин таким тоном, что становится ясно: наша попытка выглядеть обычно с треском провалилась. – Что случилось-то? – выгибает она бровь.

Тедди делает шаг вперед. Он походит на ребенка, которого распирает от удивительнейшего секрета. Его лицо сияет как медный таз.

– Привет, мам. – Он небрежно облокачивается на стойку в тщетной попытке казаться беспечным. – Нам тут это… нужно тебе кое-что сказать.

Я вижу, как она напрягается и сжимает челюсти, готовясь к плохим новостям. Тедди тоже это видит и поспешно качает головой.

– Все хорошо, – бросается он к матери, хватает ее за руку и практически тащит к зеленому креслу возле дивана. – У нас хорошая новость.

– Тедди, – устало произносит Кэтрин, – у меня была тяжелая ночь.

– Знаю, но поверь мне, ты хочешь это услышать. Помнишь, как мы однажды пытались украсть… не важно. Помнишь, как ты всегда повторяла мне: никогда…

– Тедди. – Я опускаю на стойку чашку с кофе. – Просто скажи ей.

– Да, пожалуйста, просто скажи мне.

Лео поднимает пакет с билетом и отдает его Тедди. Тот осторожно достает билет двумя пальцами и с гордым видом протягивает маме.

– Вот, – говорит он, не в силах больше сдерживать улыбку.

Кэтрин несколько секунд хмурится, ничего не понимая, а потом на ее лице появляется досада.

– Ты ведь знаешь, – наконец произносит она, – что лотерея ничем не лучше азартных игр?

– Мам, – стонет Тедди. – Не начинай. Это вовсе не одно и то же.

Но Кэтрин уже завелась и возбужденно наклоняется вперед:

– Конечно, одно и то же! Лотерея – это социально приемлемая форма азартной игры. И куча людей, которым азартные игры не по карману, выбрасывают деньги на игру, шансы выигрыша в которой…

– Билет мне подарила Элис, – перебивает маму Тедди, указывая в мою сторону.

Лео прыскает со смеху.

– Всем известно, как плохо Элис влияет на людей, – прикалывается он.

Я возвожу глаза к потолку.

– Это был подарок на его день рождения, – объясняю я Кэтрин, присоединяясь к ним в гостиной. – Я подарила билет в шутку. В честь восемнадцатилетия.

Я чуть не добавляю, что Лео купил Тедди сигареты, но передумываю: это сейчас ни к чему.

– В любом случае, все это сейчас не важно, – говорит Тедди, наклонившись над креслом так, чтобы их с мамой глаза оказались на одном уровне. – И это не имеет никакого отношения к отцу. Дело в том… – У него вырывается смешок. – Дело в том… что мы выиграли.

Кэтрин непонимающе глядит на него:

– Выиграли?..

– В лотерею. Мы выиграли в лотерею.

– То есть…

– То есть мы сорвали джекпот! Крупный джекпот!

Глаза Кэтрин изумленно расширяются:

– Насколько крупный?

– На сто сорок один миллион триста тысяч долларов, – называет сумму Лео, бросив взгляд на мобильный, чтобы не ошибиться. – Было бы больше, если бы не еще два победителя. После выплаты налогов останется где-то пятьдесят три миллиона. Можно взять сразу весь выигрыш, а можно получать ежегодные выплаты в размере двух миллионов восьмисот тысяч. Хотя кто захочет получать такие деньги в разбивку? Нельзя захватить мир, живя на пособия!

На него никто не обращает внимания. Кэтрин все еще не сводит глаз с Тедди, ее лицо приняло сероватый оттенок, что столь же странно, как и все случившееся сегодня. Она потрясена до глубины души.

– Ты это серьезно, – произносит она без вопросительной интонации.

– Да, – кивает Тедди.

– Это не шутка? Я страшно устала, и если это одна из твоих…

– Мам. – Тедди успокаивающе накрывает ее руку ладонью. – Это не шутка. Клянусь. Мы выиграли в лотерею. Элис выбрала выигрышные числа. Она выиграла для нас миллионы.

Удивительно видеть, как на лице Кэтрин сменяются эмоции: настороженность, недоверие, шок и, наконец, – радость, которая давно уже не светилась в ее глазах.

– Миллионы? – повторяет она, качая головой.

Лео передает ей свой мобильный. На экране открыт веб-сайт лотереи, и выигрышные числа полностью совпадают с числами из билета в ее руке.

Мама Тедди открывает рот, собираясь что-то сказать, затем, видимо, передумывает. Она встает и, минуя сына, подходит ко мне. Кэтрин ниже меня на несколько дюймов, но она так крепко сжимает мои плечи ладонями, что я вынуждена слегка наклониться. Ее пронзительный, горячий взгляд почти обжигает.

– Элис, – шепчет она. – Спасибо.

– Не за что, – машинально отвечаю я, ведь так оно и есть. Я потратила на покупку билета всего пять минут в магазине. Так же просто и легко я могла бы приобрести пачку жвачки или тюбик зубной пасты. Если подумать, то это был подарок-розыгрыш, своеобразный символ восемнадцатилетия. Обычный подарок на день рождения, притом довольно стремноватый.

Но Кэтрин так крепко стискивает меня в объятиях, что даже трудно дышать.

– Еще как есть за что! – отвечает она.

12

Когда звонит домофон, отвечать бежит Лео.

– Пароль: «джекпот», – сообщает он в трубку.

После долгой паузы, заполненной тихим потрескиванием помех, раздается голос тети Софии:

– Лео?

– Привет, мам. – Он жмет на кнопку. – Заходи.

Тедди поворачивается к еще не отошедшей от потрясения Кэтрин.

– Мы подумали, что нам нужен адвокат, – объясняет он. – Поэтому попросили приехать Софию.

– И дядю Джейка, – с улыбкой добавляю я. – На случай, если нам понадобится продавец канцелярских товаров. Все может быть!

Кэтрин смеется:

– Чудные дела творятся сегодня.

Пока тетя с дядей поднимаются по лестнице, мы с Лео ждем их у открытой входной двери.

– Не торопитесь! – кричит брат, заслышав их шаги. – Спешить, конечно же, некуда.

– Эй, – отзывается дядя Джейк, – нам все-таки не восемнадцать.

Поднявшись, он в притворном изнеможении заваливается на перила и вытирает лоб рукавом фланелевой рубашки.

– Ну вот я и добрался, – говорит он с усмешкой, которая после стольких лет по-прежнему напоминает мне отцовскую.

Меня до сих пор поражает их схожесть: рыжеватые волосы, синие глаза, одинаковый раскатистый смех. Дядя Джейк был старше моего папы на несколько лет, и каждый его день рождения меня удручает мысль, что папе столько лет уже никогда не исполнится.

– Я преодолел, наверное, не меньше шести миллионов ступенек, – продолжает дядя Джейк. – И пропустил игру «Чикаго Буллз». И мне пришлось проехать три мили по заснеженной ледяной дороге с самой большой трусишкой на свете. Так что будет здорово, ребята, если вы просветите нас, из-за чего весь этот сыр-бор?

– Я все слышу, – замечает поднявшаяся наверх тетя София, направляется прямиком ко мне с Лео и обнимает сразу обоих. Она практически светится от облегчения. – В следующий раз будьте поосторожнее с такими словами, как «чрезвычайная ситуация».

Лео поднимает мобильный:

– Я сказал, что у нас все хорошо.

Тетя София лишь качает головой. Она одета в джинсы и толстовку больше ее на пару размеров. Темные длинные волосы стянуты в низкий хвостик. Тетя выглядит моложе обычного, но ее лицо искажено волнением.

– Не помешало бы уточнить, в чем дело, – корит она нас, но строгие нотки уходят из ее голоса. – И сейчас не помешает.

– Простите… – начинаю я, собираясь объясниться, но тут из-за двери высовывает голову Тедди.

– На самом деле это я виноват, – заявляет он с широченной улыбкой. – Так вышло, что мне нужен совет адвоката.

– Это было лишь делом времени, – театрально громким голосом шепчет мне дядя Джейк, и я смеюсь, поскольку в его словах есть доля правды.

Мне вдруг ужасно хочется, чтобы они поскорее узнали настоящую причину своего прихода сюда, услышали невероятные и немыслимые новости.

– Что случилось? – хмурится тетя София, глядя на Тедди.

– Давайте поговорим внутри, – предлагает он, впуская нас и закрывая за нами дверь.

Кэтрин сразу же заключает мою тетю в объятия. Затем чмокает моего дядю в щеку и дрожащими руками подает им кофе. К тому времени как мы все устраиваемся в гостиной, Тедди уже чуть не лопается от желания поделиться новостью. Мы занимаем диван и кресла, а он стоит перед кофейным столиком, точно судья, готовый вершить суд.

– Что происходит? – снова спрашивает тетя Софи. – Чем я могу помочь?

Тедди задумчиво потирает подбородок, пытаясь придать лицу серьезный вид.

– Как я уже сказал, так вышло, что мне очень нужен совет адвоката, а я знаю, что вы – прекрасный адвокат…

– Адвокат по экологическому праву, – напоминает ему тетя София. – Так что если тебе утром не повстречался полярный мишка в беде, то я, скорее всего, мало чем смогу тебе помочь.

– Знаю, – кивает Тедди. – Но вы можете помочь нам со всей этой юридической терминологией и, возможно, знаете кого-то в вашей конторе, кто…

Тетя София снова встревоживается:

– Так что же случилось?

– Не волнуйтесь, – вмешиваюсь я. – Клянусь, банк мы не грабили.

– А как будто ограбили, – фыркает Лео.

– Давайте без шуток, – с ноткой нетерпения заговаривает дядя Джейк. – Что происходит?

– Не знаю, видели ли вы утренние новости о розыгрыше огромного джекпота, – сверкает улыбкой Тедди, – но, в общем… я выиграл.

– Ты выиграл? – изумленно смотрит на него дядя Джейк.

– В лотерею? – ошеломленно спрашивает тетя София.

Я смеюсь, потому что мы уже в третий раз ведем этот разговор, и реакция на него каждый раз одна и та же.

– Он выиграл миллионы, – сообщаю я. – Миллионы и миллионы. – И после секундной паузы добавляю: – И миллионы.

– И все благодаря Элис, – улыбается мне Тедди, и от того, что он произнес мое имя – мое полное имя, – по телу пробегает приятная дрожь. – Она выбрала числа.

Дядя бросает на меня восхищенный взгляд.

– Так держать, крошка! – хвалит он меня и подмигивает Кэтрин. – Это я ее всему научил.

– Ничего себе, – выдыхает тетя София, осмысливая услышанное. Она внезапно встает, пересекает комнату и обнимает Тедди:

– Это потрясающе, Тедди. Поздравляю тебя!

– Мы за тебя очень рады, – присоединяется к ним дядя Джейк. Он пожимает Тедди руку, по-отечески хлопает по плечу и притягивает для объятия. – Лучшего парня для такого выигрыша не найти.

– И мы поможем, чем сможем, – уверяет тетя София Кэтрин. – Найдем юристов, специалистов по финансовому планированию – всех, кого надо. Только дайте знать.

Кэтрин, слушавшая весь разговор с задумчивым выражением лица, подается вперед.

– Тебе исполнилось восемнадцать, – обращается она к Тедди, который отвечает на ее слова улыбкой. Со всей этой приятной суматохой кажется, что вечеринка в честь его дня рождения прошла бог знает когда. – И это означает, что все решения в отношении этих денег будешь принимать ты. Я лишь надеюсь…

– Мам, я только утром о выигрыше узнал, – смеется Тедди. – Давай пока без нотаций, а?

– Я просто хотела сказать, что деньги как пришли, так и уйдут, – продолжает Кэтрин, и всем очевидно: она сейчас думает об отце Тедди. – Тебе захочется тратить их на разные развлечения, и это нормально, ты и должен радоваться жизни. Но я надеюсь, это будет в пределах разумного.

– Да, – нетерпеливо кивает Тедди.

– И думаю, первое, что нам следует сделать, – добавляет Кэтрин, – отложить деньги на университет.

Тедди медлит с ответом, и я выпрямляюсь, внимательно наблюдая за ним. Он был категорически против поступления в университет сразу после школы. Я надеялась, что он изменит свое мнение по этому поводу, но также понимала его мотивы. Тедди много лет видел, как его мама пытается расплатиться с долгами отца, и ни в коем случае не хотел брать кредит на обучение. Но как только Кэтрин подняла этот вопрос, я поняла: она права. Вот он, его шанс.

– Мам. – Тедди качает головой. – Ты же знаешь, я планировал…

– Знаю, – резким голосом обрывает его Кэтрин. – Поработать год-два, а потом подать документы в муниципальный колледж. Но боюсь, ты всю свою жизнь так и проработаешь помощником менеджера.

– Заместителем менеджера, – поправляет ее Тедди, смущенный тем, что видит в этом какую-то разницу. Последние три года он летом подрабатывал в ближайшем спортивном магазине, и там ему пообещали после окончания школы повышение.

– В том-то и дело, – еще сильнее подается вперед Кэтрин, – что теперь это не имеет никакого значения. У тебя есть деньги на университет. С прекрасным преподавательским составом и хорошей учебной программой. Теперь тебе нет нужды ждать.

– Я не уверен, что… – начинает Тедди и замолкает. – Мои оценки, возможно, не позволят мне… Все это как снег на голову, и я еще не думал об этом…

– Ничего страшного, – перестает давить на него Кэтрин. – Мы поговорим об этом позже. Но перво-наперво мы отложим деньги на твое обучение в университете. – Она переводит взгляд на меня: – И на обучение Элис.

Наступает короткая тишина. Я чувствую, как мое лицо идет пятнами.

– Что? – моргаю я, глядя на Кэтрин. – Нет, вы не обязаны…

– Элис, – улыбается Кэтрин. – Это ты купила билет. И все это случилось только благодаря тебе.

Тедди в другом конце комнаты стоит столбом, побледнев и опустив руки. С него разом слетел торжествующий вид, с каким он проходил полдня.

– Не могу поверить, что я даже не… – начинает он, умолкает и качает головой. – Мне ужасно стыдно. Просто сегодня такая круговерть, и я совсем не подумал…

– Все хорошо, – поспешно прерываю я его. – Правда.

Тедди подходит и садится напротив меня на кофейный столик, задевая мои колени своими. Вид у него серьезный донельзя.

– Ты купила билет, – тихо говорит он. – И ты выбрала числа. Прости меня. Я должен был сразу подумать об этом.

Взгляд его карих глаз пронзителен и настойчив. Мне даже становится не по себе. Глубоко вздохнув, Тедди протягивает руку. Я мгновение молча смотрю на нее. Этот жест как-то странно официален, и мне снова вспоминается наш утренний поцелуй – как Тедди крепко обнимал меня, как наши прижимавшиеся друг к другу тела идеально подходили друг другу.

– Половина выигрыша – твоя, – произносит Тедди, все еще вытянув руку, и я слышу, как ахает моя тетя. Рядом со мной на диване напрягается Лео. – Так будет честно.

– Тедди… – Как ему это сказать?

Его рука повисает, и он тараторит, спеша выговориться, как делает всегда при сильном волнении и возбуждении:

– Ты выбрала счастливые числа. Ты подарила нам выигрыш.

– Я просто…

– Это все благодаря тебе, – настаивает Тедди. – И ты должна взять себе часть денег. Как тебе это? Ты и я, – усмехается он, – парочка миллионеров!

Я мотаю головой, не отрывая глаз от его раскрытой ладони.

– Не могу, – отвечаю тихо. – Это был подарок.

– Почему? – Тедди вскакивает, и мне приходится поднять на него взгляд. Его лицо ожесточается. – Нельзя упускать такую возможность, Эл. Такое бывает раз в жизни!

Все остальные смотрят на нас, я ощущаю на себе взгляды. Но мы с Тедди не обращаем никакого внимания на других, словно находимся в комнате одни. Стиснув зубы, мы сверлим друг друга глазами.

– Тедди, – отвечаю я, – билет – твой. Как и выигрыш. Я это серьезно. Спасибо за предложение, но…

Он хмурится:

– Спасибо за предложение? Я тебе не жвачку предлагаю, Эл.

– Знаю.

– Тогда в чем проблема?

– Ни в чем. – Я вздергиваю подбородок, пытаясь выглядеть спокойной, в то время как внутри растет паника. – Мне это не нужно. Прости.

– Тебе не за что просить прощения, – насупливается Тедди. – Это ты упускаешь потрясающую возможность. Ну кто еще способен отказаться от двадцати миллионов баксов?

– Вообще-то от двадцати шести с половиной миллионов, если взять все деньги сразу, – вмешивается Лео, и мы оба поворачиваемся и прожигаем его взглядами. Он поднимает руки: – Это я так, к слову.

Я потираю глаза, чувствуя себя страшно усталой.

– Пожалуйста, давай больше не будем продолжать этот разговор?

– Нет, – возражает Тедди. – Ты заслуживаешь выигрыш никак не меньше меня, и по-моему, я не так уж и безрассуден в своем желании…

– Тедди, – прерываю я его. Он умолкает, и я делаю глубокий вдох. – Ты не безрассуден. Ты щедр. Но мне эти деньги не нужны.

– Но почему? – непонимающе глядит он на меня. – Почему?

– Мои родители, – начинаю я, но во рту вдруг пересыхает. – Мои родители…

– Ее родители застраховали свою жизнь, – приходит на помощь мне тетя София, и я с благодарностью смотрю на нее. Она не сводит с меня взгляда, и ее глаза полны теплоты. – Бо́льшая часть суммы со страховки пойдет на оплату обучения в университете, но кое-что и останется. Остаток денег она получит в двадцать один год.

Тедди опускает глаза, и на секунду мне кажется, что он сдался. Но потом он снова вскидывает на меня взгляд.

– Я рад, что они позаботились о тебе, – говорит он, и, несмотря на некоторое раздражение к нему, мое сердце сжимается от нежности. – Но я говорю совершенно о другом. Неужели тебе не хочется финансовой безопасности? После всего, что с тобой случилось? Неужели не хочется пожизненной обеспеченности? Гарантии того, что ты никогда и ни в чем не будешь нуждаться, что бы ни произошло?

Уверенности у меня поубавляется. На миг возникает желание поддаться уговорам Тедди, сказать «да», согласиться со всеми его доводами и стремлениями. Но что-то сдерживает меня.

– Я не могу, – отвечаю я.

Тедди хмурится еще больше.

– То, что родители не оставили тебя без денег, – пылко продолжает он, пытаясь до меня достучаться, – замечательно. Но это… это всего лишь небольшой сугроб. Я же предлагаю тебе целый айсберг!

– Тедди… – устало начинаю я, но он еще не закончил:

– Я не понимаю. НЕ понимаю тебя. С тобой столько всего ужасного произошло. А тут наконец случилось что-то хорошее. Что-то невероятное. А ты отмахиваешься от этого?

Глаза жжет от навернувшихся слез, в комнате становится слишком тесно. Я качаю головой, не в силах смотреть Тедди в глаза, отчаянно желая закончить этот разговор.

– Речь идет о миллионах долларов, – говорит Тедди таким тоном, словно я не вполне осознаю размера суммы. – Тебе больше никогда не придется ни о чем волноваться. Такие деньги все изменят. Все.

Его последние слова ошеломляют меня. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох. Слышно ли другим, как громко стучит мое сердце? Я пытаюсь подавить готовый вырваться из горла всхлип, но приглушенный и плаксивый голос выдает, что я уже готова расплакаться.

– Прошу тебя, Тедди, не надо.

Его глаза слегка расширяются, но с лица не сходит выражение недоумения и непонимания.

Долгое молчание прерывает, прокашлявшись, тетя София.

– Думаю, достаточно разговоров об этом, – решительно заявляет она.

Я поднимаю взгляд и вижу, что все: тетя, дядя, Лео и Кэтрин – смотрят на меня несколько ошеломленно.

На несколько секунд в комнате снова воцаряется тишина.

– Это очень мило с твоей стороны, Тедди, – снова заговаривает тетя София, оглядывая присутствующих. – Но нам еще предстоит много чего обсудить, так что, может, пока сменим тему?

Недовольно фыркнув, Тедди садится в кресло, стоящее на противоположной стороне комнаты, и скрещивает руки на груди, всем своим видом демонстрируя несогласие и раздражение. Больше никто не двигается.

Спустя какое-то время резко выпрямляется в кресле дядя Джейк.

– Еда! – восклицает он настолько внезапно, что Лео подпрыгивает. – Мне кажется, нам не помешает поесть. Кто-нибудь еще проголодался? Может, Элис с Лео сходят за пиццей?

– Отличная мысль! – Лео косится на меня. – Я – за.

Дядя Джейк лезет за бумажником, но Тедди опережает его:

– Я оплачу. – Он идет в кухню и достает из ящика, где всегда лежат деньги на непредвиденные и неотложные расходы, несколько банкнот. Перегнувшись через стойку, чтобы отдать их Лео, Тедди избегает моего взгляда. – Нужно же на что-то потратить все эти деньги.

13

Мы не успеваем пройти и двух кварталов, как Лео, потрясенно округлив глаза под красной вязаной шапочкой, задает мучивший его вопрос:

– О чем ты думала? Как ты могла просто взять и отказаться от двадцати шести миллионов долларов? – Он щелкает пальцами и морщится.

У меня нет ответа на этот вопрос. В голове только начинает укладываться важность того, что произошло. Мой отказ был скорым и машинальным, чисто рефлекторной реакцией. Лишь сейчас до меня доходит, что я вежливо отказалась от в буквальном смысле целого состояния.

– Не знаю. – Я дышу на ладони, чтобы их согреть. – Наверное, предложение Тедди было слишком неожиданным для меня…

– Да ладно, – усмехается Лео. – Вы нашли билет часов пять назад. Неужели за это время у тебя ни разу не мелькнула мысль, что Тедди предложит тебе часть выигрыша?

– Ни разу, – задумчиво отвечаю я. – Это его билет. Не мой.

– Да, но это ты его купила.

– В подарок, – раздражаюсь я. – Почему никто не хочет этого понять?

В обращенных на меня глазах Лео читается радостное удивление.

– Потому что мало кто сможет такое понять.

– Как это?

Он пожимает плечами:

– Большинство людей сразу бы размечтались о том, что они смогут купить на эти деньги, или задумались о нестабильной экономической ситуации в стране и о том, что им не придется в будущем беспокоиться о работе. Большинство людей сразу бы бросились обустраивать и улучшать свою жизнь.

– Чем, по-твоему, следует заняться и мне, – бесстрастно замечаю я. – Так как в дальнейшем я могу полагаться только на себя. У меня ведь никого нет.

– Что? – Лео, нахмурившись, поворачивается ко мне. – Нет. Я не это имел в виду.

– Тедди о том же говорил. Что мне нужна финансовая безопасность. – Я смотрю вперед, чтобы не смотреть на Лео. – Поскольку в этой жизни я сама по себе.

– Это не так. – Брат хочет успокоить меня, но в его голосе отчетливо слышна досада. – У тебя есть я. И мои родители. Ты же знаешь это.

– Я все это вижу не так, как ты. Пойми, мне уже восемнадцать, и твои родители формально больше не ответственны за меня. – Лео собирается меня перебить, и я спешу продолжить: – Я знаю, что всегда могу положиться на них и что они всегда мне помогут. Правда, знаю. Но я словно отдельный островок в океане.

Лео останавливается и разворачивается ко мне:

– Значит, вот что ты думаешь?

Я переступаю с ноги на ногу. Мы стоим в размокшем снегу, и даже несмотря на толстую подошву сапог, пальцы мерзнут все сильнее.

– Ты не одна. – На лице Лео написана обида. – У тебя есть мы. И всегда будем.

«И всегда будем». Я на секунду прикрываю веки.

Какое хрупкое обещание!

– Ты живешь с нами девять лет, – говорит Лео. – Это сколько семейных ужинов? Тысячи? Но почему-то по-прежнему считаешь своим домом Сан-Франциско. Ты не отдельный островок, Элис. Ты лишь ведешь себя так, будто являешься им. И никто не сможет изменить этого, кроме тебя самой.

Я низко опускаю голову и смотрю на свои сапоги. Тяжко вздохнув, выпускаю облачко пара в морозный воздух. Правда, как говорится, колет глаза.

– Знаю, – отвечаю очень тихо.

Лео одобрительно кивает, словно это и хотел от меня услышать. А потом возобновляет шаг, осторожно обходя лужи.

– К тому же, – бросает он через плечо, – если уж сравнивать, то ты скорее полуостров, чем остров.

– Как Флорида? – уточняю я, и Лео смеется:

– Типа того.

Пригнув голову от ветра, мы молча минуем еще один квартал и останавливаемся на перекрестке.

– Тедди в чем-то прав, – признаюсь я, бросив взгляд на Лео. – Была бы я поумнее, взяла бы деньги. Но у меня ощущение, что я не имею на это право. Они не мои.

– Да, но…

– Билет принадлежит Тедди. А значит, деньги принадлежат ему. Вот и все.

– Верно, но…

– Лео, – вздыхаю я. – Так будет правильно, понимаешь?

Он награждает меня взглядом, который мне очень хорошо знаком. В котором читается: «Ты не говоришь мне всей правды».

Загорается зеленый свет, и мы пересекаем ледяную дорогу. Лео идет, устремив взгляд вперед и сунув руки в карманы. Посторонним может показаться, что он погружен в свои мысли или игнорирует меня, однако он просто дает мне время признаться в истинной причине отказа от денег.

– Ладно, – наконец сдаюсь я. – Может, дело еще и в том, что меня эти деньги пугают.

– Почему?

Я пожимаю плечами:

– Ты же сам слышал, что сказал Тедди. Такие деньги способны все изменить.

– А-а-а, – понимающе протягивает Лео.

– В моей жизни однажды уже все менялось, – произношу я по возможности спокойным голосом. – И больше мне этого не хочется.

Лео снова останавливается и разворачивается ко мне, но в этот раз его карие глаза ясны и блестят.

– Понимаю. Ты потеряла родителей, твоя жизнь перевернулась вверх дном, и теперь тебе хочется одного – чтобы все шло своим чередом.

– Вроде того.

– А еще ты получила с этого деньги, – продолжает Лео. – Которые бы вмиг отдала за то, чтобы чуть больше времени провести с родителями. Я прав?

– Прав, – осторожно отвечаю я, не понимая, куда он клонит.

– Поэтому последнее, что тебе сейчас нужно, – еще одна сумма денег, – заканчивает Лео таким тоном, словно разгадал какую-то тайну. – Особенно настолько крупная.

– Лео, – хмурюсь я, – прекращай подвергать меня психоанализу.

Засмеявшись, он снова идет вперед.

– Я просто пытаюсь тебя понять. И понимаю. В какой-то мере. Но все равно считаю сумасшествием отказываться от денег.

– Может, так оно и есть. Просто у меня ощущение… Не знаю, как объяснить. Для меня это как-то слишком. Я счастлива за Тедди и Кэтрин, поскольку знаю, как сильно они нуждаются в деньгах. Но если бы у тебя был выбор, то, скажи честно, ты бы хотел вот так, с бухты-барахты, получить миллионы долларов?

– Да! – с жаром восклицает Лео, и мы оба покатываемся со смеху. – Думаю, что если бы ты задала этот вопрос сотне людей, то получила бы один и тот же ответ. И кстати, в твоем случае они бы все ожидали получить часть выигрыша. Что было бы совершенно справедливо.

– Разве недостаточно просто радоваться за Тедди?

– Может, и достаточно, – голос Лео теплеет, – но Вселенная задолжала тебе не меньше, чем ему. А возможно, и гораздо больше.

– В мироздании не так все устроено, – качаю я головой.

– Это только ты так думаешь, – возражает Лео, пристально глядя на меня. – Потому что никогда не верила этому самому мирозданию. Понятное дело, ведь оно не раз тебя ужасно подводило. Но что, если эти деньги как раз и есть выплата тебе долга? Что, если они должны были уравновесить все хорошее и плохое в твоей жизни?

– Лео, – раздражаюсь я, – перестань. Ты же знаешь, на это не хватит никаких денег в мире. И потом, не всегда все происходит по какой-то причине. Вселенная не провернула никакого грандиозного плана. Я всего лишь купила билет. Даже не для себя. Выигрыш – счастливая случайность.

– Пусть так, – настойчиво продолжает Лео, – но раз она подвернулась, отмахиваться от нее – безумие, особенно если ты это делаешь из чистого упрямства.

– Я не упрямлюсь.

– Упрямо говорит она.

– Лео, – вздыхаю я. – Хватит.

– Ладно. – Он поднимает руки. – Если ты действительно этого хочешь… то, думаю, я это переживу.

– Спасибо, – ворчу я. Уже видна пиццерия с чуть просевшим от тяжести снега навесом и затуманенными паром окнами. – Твое великодушие не знает границ.

– А знаешь, было бы весело, – прыгая по ступенькам крыльца, забавляется Лео. – Кучи денег! Отдых на Карибах с перелетами на частных самолетах. ВИП-ложи на стадионе «Ригли Филд». Дорогущие машины. Большая дурацкая яхта. Личный верблюд.

Я смеюсь, вспоминая предположение Тедди о моем желании обзавестись страусом.

– Так ведь заведено у богачей? – спрашивает Лео. – Приобретать прикольных животных.

– Дядя Джейк тебе бы и собаку не разрешил привести.

Пожав плечами, Лео открывает дверь.

– У него аллергия на собак. Уверен, от верблюда он бы пришел в восторг. Газон больше не надо косить.

Лео ждет, когда я зайду внутрь, но я застываю как вкопанная от пришедшей в голову мысли. Стоило произнести имя дяди Джейка, как прибило осознание: мне меньше часа назад предложили миллионы долларов, и, в спешке отказавшись от них, я почему-то забыла о двух людях, которые уже столько лет совершенно бескорыстно принимают меня в своем доме.

– Ты идешь? – хмурится Лео.

Из пиццерии тянет теплом и ароматом чеснока. Но я не вхожу, внезапно занервничав.

– Вообще-то я хотела заскочить в соседний магазин купить жвачки.

– Хорошо, – пожимает плечами Лео.

– Тебе чего-нибудь взять?

– А то! – Уголок его губ изгибается в улыбке. – Лотерейный билет.

– Не смешно, – испепеляю я его взглядом.

Всю дорогу до магазина, расположенного в конце квартала, у меня ноет сердце и подводит живот. Я пытаюсь вспомнить, какое лицо было у тети Софии после моего отказа от денег, пытаюсь вспомнить, не выглядел ли дядя Джейк разозленным. После девяти лет опеки надо мной – после всех завтраков, обедов и ужинов, пляжного отдыха, летних лагерей и лыжных походов, оплаты школьных взносов, приемов у врачей и телефонных счетов, книг, компьютеров и музыки – они не могут быть не заинтересованы в части выигрышных денег. И почему мне не пришло в голову спросить об этом у них?

Лео совершенно прав. Если я – остров, то никто в этом не виноват, кроме меня самой.

Дядя с тетей все сделали для того, чтобы я чувствовала себя частью их семьи. Но сколько бы я ни пыталась, никак не могла полностью впустить их в свое сердце. По моему печальному опыту семья – довольно хрупкая вещь. И быть частью чего-то – настоящей его частью – означает: у тебя есть что забрать, тебе есть что терять. А я и так слишком много потеряла.

Может, я и правда сейчас больше смахиваю на полуостров – примыкающий к материку и в то же время обособленный. И от того не менее одинокий. Я не хочу быть обособленной. Я хочу быть поглощенной их маленьким континентом. Хочу перестать думать об ужасах, которые могут случиться, если это произойдет. Хочу быть больше дочерью, чем племянницей.

Хочу быть частью их семьи.

Но это значит, что мне нужно морально потрудиться. Впустить их в свое сердце, открыться им и не забывать о них, когда речь идет о чем-то серьезном и важном, – например, об отказе от десятков миллионов долларов. Возможно, то, что я не подумала о них, – знак. Возможно, я отдалилась от их материка гораздо дальше, чем предполагала.

Однажды после переезда в Чикаго я услышала, как Лео спросил у своей мамы, сирота ли я. Они читали перед сном «Гарри Поттера», что делали каждый вечер. Тетя София предложила начать читать с самого начала, чтобы я знала сюжет и героев, но я отказалась, назвав эту историю глупой. Правда в том, что я уже прочитала три первых тома вместе с папой и не представляла, как буду слушать знакомые страницы без него.

– Родители Гарри погибли, – сказал Лео тем вечером, – и он стал сиротой…

Я услышала это, проходя мимо его спальни в ванную, чтобы почистить зубы.

– Да, – отрывисто ответила тетя София. – Но это совсем другое дело. У Элис есть мы.

– У Гарри тоже есть тетя и дядя, – напомнил ей Лео. – Правда, он им не нужен.

– А Элис нам нужна. Очень, очень сильно нужна.

– Значит, она не сирота?

Последовала короткая пауза.

– Скажи мне вот что, – прервала ее тетя София. – При мысли о Гарри какое первое слово приходит тебе на ум?

– Волшебник, – сразу выпалил Лео.

– Точно. То есть он сирота и волшебник. И то и другое верно, да?

– Да.

– Так же и со всеми нами. Нас можно описать разными словами. Но мы сами выбираем, какие из них важнее других.

Лео помолчал, раздумывая над ее словами.

– Значит, Элис тоже может быть волшебницей?

– Не исключено, – тихо рассмеялась тетя София. – А возможно, ей подойдет совершенно иное слово, о котором мы пока просто не знаем.

– Какое?

– А это уже зависит от Элис.

14

В понедельник после третьего урока я натыкаюсь возле школьных шкафчиков на Лео – наши шкафчики расположены рядом.

– Ты его видела? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я, доставая учебники с верхней полки, – но он мне отправил сообщение. Похоже, он разочарован, что все ограничилось оформлением бумаг. Он ожидал встречу с фанфарами.

– С воздушными шарами и конфетти?

– Наверное, – смеюсь я.

– Значит, все уже закреплено официально? – Лео говорит тихо, хотя никому вокруг совершенно неинтересен наш разговор.

– Думаю, да. Билет предъявлен. Деньги он получит через шесть-восемь недель. И знаешь что? Оказалось, что он самый юный победитель за всю историю лотереи.

У Лео за очками округляются глаза:

– Правда?

– Ну, он выиграл спустя двенадцать часов после своего восемнадцатилетия, – поясняю я так, словно в этом нет ничего необычного, хотя сама еще до сих пор не отошла от потрясения.

Остаток выходных в перерывах между звонками и сообщениями от Тедди я витала в облаках, представляя, сколько всего замечательного он может сделать, имея такие деньги, сколько дверей перед ним откроется, скольким людям появится возможность помочь. Вчера вечером Тедди все-таки решил взять всю сумму целиком и вскоре получит чек на пятьдесят три миллиона долларов с небольшим.

Пятьдесят три миллиона долларов.

Население Чикаго составляет всего два миллиона семьсот тысяч. То есть Тедди способен дать каждому человеку в городе – каждому почтовому работнику, пожарному и медсестре, каждому водителю автобуса, интерну и пенсионеру – двадцатидолларовую купюру. Не помню, когда у Тедди в последний раз была лишняя двадцатка. И вот тебе на.

Лео качает головой, слегка ошеломленный.

– Он уже рассказал кому-нибудь о выигрыше?

– Не знаю. – Я оборачиваюсь посмотреть на школьный коридор, заполненный голосами и смехом, хлопаньем дверец шкафчиков и громкими разговорами о прошедших выходных. – Похоже, еще нет. Жду не дождусь увидеть выражение их лиц, когда он об этом расскажет. Представляешь, какое оно будет?

– Вряд ли нам придется ждать долго. Тедди всегда все выбалтывает.

Мои щеки заливает краска. Тедди так ни разу и не упомянул о том нашем утреннем поцелуе. Он забыл о нем? Неужели такое возможно? Как же мне хочется знать, значит ли для него что-нибудь этот поцелуй! Пока это невозможно понять.

На задней стороне дверцы шкафчика Лео висит черно-белая фотография с прошлого лета. На ней Макс с Лео смеются, почти соприкасаясь головами.

– Ты сказал о выигрыше Максу? – киваю я на фото.

– Ждал, когда все будет официально подтверждено. – Лео наклоняется расстегнуть рюкзак. – Что, видимо, уже сделано.

– Но это же Макс. Я думала…

– Знаю. Боялся сглазить.

– Тедди выиграл. Как его можно было сглазить? – поражаюсь я. – Ты чересчур суеверен.

– Ничего подобного, – ворчит Лео и, когда я выгибаю бровь, передергивает плечами: – Я же не боюсь черных кошек, разбитых зеркал и числа «тринадцать»… – Он резко замолкает, осознав, что только что брякнул. – Прости, я не…

– Не извиняйся. Не стоило дразнить тебя, раз я сама в какой-то мере суеверна.

Лео сочувственно улыбается:

– Твое суеверие оправданно.

Я отворачиваюсь к своему шкафчику и смотрю на висящий в нем стэнфордский флажок: напоминание о маме, купившей мне его сразу, как только ее приняли в аспирантуру, в которой поучиться у нее не вышло, так как она умерла тринадцатого июля.

Звенит звонок, и наши одноклассники расходятся по аудиториям.

– Может быть, это число больше не будет приносить тебе несчастья, – с надеждой говорит Лео. – Оно ведь принесло выигрыш.

– Может быть, – выдавливаю я улыбку, закрывая дверцу шкафчика. – Однако я в этом не уверена.

Слухи о Тедди начинают разлетаться по школе лишь после шестого урока, а значит, он пришел на занятия.

Прямо перед звонком на урок меня похлопывает по плечу Джек Карч:

– Реально, ты купила этот билет?

Я не успеваю ответить – ко мне разворачивается сидящая впереди Кейт Макмахон:

– Он правда собирается бросить школу?

– Что? – громко восклицаю я.

Входящая в класс учительница литературы, миссис Олкотт, бросает на меня хмурый взгляд.

– Я слышала, он хочет на год отправиться в кругосветное плавание, – тихо продолжает Кейт. – На огромной яхте.

– Капитан Макэвой, – смеется Джек. – Аж страшно становится.

Рядом подается вперед Ян Каржевски:

– А я слышал, что все это розыгрыш. Что он выиграл всего двадцать баксов, купив билет со стирающейся полоской.

Они все поворачиваются ко мне, ожидая ответов и пищи для сплетен, поэтому я вздыхаю от облегчения, когда миссис Олкотт начинает урок, зачитывая первые строки стихотворения.

После урока я поспешно собираю учебники, выхожу из класса и буквально кожей ощущаю изменившуюся атмосферу: поток энергии, волнения и возбуждения течет по коридору вместе со стремглав летящей новостью, передающейся от одного ученика другому.

– Эй, Элис! – зовет меня мистер Тавани, мой учитель по математике, когда я прохожу мимо него. – Слышал, ты удачно выбрала числа. Наверное, пошли на пользу математические задачки, а?

Неловко машу ему в ответ, торопясь найти Тедди, но у его шкафчика нахожу Лео. Он стоит, растерянно уставившись на кучу открыток и воздушных шаров, прикрепленных к зеленой дверце. Нет ничего необычного в подобных украшениях в дни спортивных матчей, поэтому до меня не сразу доходит, что сегодня они налеплены по другому случаю.

– Ничего себе, – обалдеваю я, читая на одной из открыток: «Мы любим тебя, Тедди!» На другой, чуть ниже, написано: «Ты всегда был для нас победителем!» – Когда это они успели?

Лео потрясенно качает головой:

– Прям метеоры какие-то.

– Безграмотные метеоры, – указываю я на подпись: «Поздравляем толстосумы!». – Запятую пропустили.

– Небось все открытки в Чикаго скупили, – усмехается Лео. – Ради того, чтобы залезть в карман к Тедди.

Бросаю взгляд на часы – вот-вот начнется седьмой урок. У меня физика, единственный совместный с Тедди урок, и обычно он заранее подходит к шкафчику поменять учебники. А сейчас его не видать.

– Мне пора на урок, – говорю я, но тут замечаю в конце коридора Тедди. Он идет в сопровождении нашего директора, мистера Эндрюса. Сердечно похлопав Тедди по спине, директор сворачивает к лестнице.

– Что это было? – удивляется Лео, когда Тедди подходит к нам.

– Он хотел поздравить меня от имени администрации школы, – сияет Тедди. – И напомнить, что актовый зал нуждается в ремонте.

– Ну, тут он явно ошибся адресом, – смеется Лео. – Ты ни один спектакль до конца не высидел.

– Да, но, понимаешь ли, теперь я человек состоятельный, – отзывается Тедди с сомнительным английским акцентом, вздернув подбородок и взирая на нас в манере, едва ли напоминающей аристократическую. – Не исключено, что я стану покровителем искусств.

– Как прошло утро? – спрашиваю я, не в силах подавить охватившее меня радостное волнение. – Они были взбудоражены? Чувствуешь себя теперь по-другому?

– Мы в основном заполняли и подписывали бумаги, – признается Тедди. – Но это были самые офигенные бумаги в моей жизни.

– Не сомневаюсь.

Из своего класса выглядывает учительница французского, мисс Херши, и прикладывает палец к губам. Тедди подмигивает ей, и она с улыбкой качает головой. Даже учителя поддаются его обаянию.

– Нам пора на урок, – тяну я за руку Тедди.

Свободной рукой он взмахивает на прощание Лео, и мы расходимся в противоположных направлениях.

– Скоро увидимся, толстосумы, – кричит нам Лео.

Тедди хохочет. На лице у него мечтательное выражение.

– Сегодня самый лучший день на свете, – говорит он. – Я пришел на занятия всего пару часов назад, а вся школа уже в курсе. О, и я всем рассказываю, что обязан выигрышу тебе. Теперь каждый хочет всучить тебе деньги на лотерейный билет.

– Молния дважды не бьет в одно место, – смеюсь я.

– Вот и хорошо. – Тедди притягивает меня к себе, обвив за плечи рукой. Его дыхание щекочет мои волосы. – Меня греет мысль, что ты мой личный счастливый талисман.

Я улыбаюсь ему в грудь, слушая громкий стук его сердца.

– По-моему, меня впервые назвали «счастливой».

Тедди останавливается и поворачивается ко мне, его рука соскальзывает с моих плеч.

– Ты принесла мне счастье, Эл, – с серьезным лицом искренно говорит он. – Ты – самое лучшее, что случилось в моей жизни. Ты ведь это понимаешь?

Меня обдает волной тепла, тело наполняется приятной легкостью. Мне хочется встать на цыпочки и накрыть губы Тедди поцелуем.

– Тедди… – начинаю я, не зная, что скажу дальше.

Это оказывается не важно, поскольку за спиной раздается голос:

– Привет, Тедди. – Девятиклассница. В окружении хихикающих подружек. – Слышала новости. Поздравляю!

Как только Тедди переводит взгляд на них, момент упущен.

– Спасибо, – изгибает он губы в улыбке.

Девушки идут дальше, а я качаю головой:

– Похоже, ты обзавелся фан-клубом.

– У меня он всегда был, – шутит Тедди.

Сузив глаза, я насколько возможно строгим голосом произношу:

– Лучше бы тебе не терять голову из-за всего этого, Тедди Макэвой.

Но он улыбается мне, и я улыбаюсь ему в ответ. Сложно относиться к происходящему слишком серьезно, хотя я прекрасно понимаю: это только начало.

Мы не успеем оглянуться, как дело примет крутой поворот. Новость быстро разлетится: о ней напишут в газетах, покажут по телевизору, расскажут в Интернете. Выигрыш станет достоянием общественности, фактом. А это значит, что скоро наше с Тедди общение сократится. И мне это будет невыносимо.

– Давай заключим сделку? – протягивает мне руку Тедди.

Я автоматически протягиваю ему свою и киваю, не зная даже, что он собирается предложить. Вот почему я не доверяю себе, когда он рядом.

– Какую?

– Я пообещаю постараться не потерять голову из-за выигрыша, – сжимает Тедди мою ладонь. – А ты пообещаешь прочистить мне мозги, если это все-таки случится.

– Ты ведь знаешь, что я и без сделки тебе их прочищу, – смеюсь я.

– Знаю, – с нежностью смотрит он на меня. – И рассчитываю на это.

– Ладно. – Я удерживаю его взгляд. – Договорились.

Дойдя наконец до класса мистера Дилла, мы заглядываем внутрь через стеклянное квадратное окошко. Будь я одна, тихонько бы повернула ручку, надеясь, что та не заскрипит, и мышкой шмыгнула к парте, жалея, что нельзя стать невидимой. Но Тедди скромностью не отличается. От силы, с которой он распахивает дверь, та хлопает по стене и летит обратно к нему. Тедди ловит ее ладонью и широкой улыбкой встречает повернувшиеся в нашу сторону двадцать два лица.

– Приветики! – заявляет он.

Стоящий у доски мистер Дилл – с перекошенными очками и растрепанными волосами – тяжко вздыхает.

– Мистер Макэвой, – устало отзывается он. – Спасибо, что присоединились к нам.

– Простите, – извиняюсь я, входя в класс вслед за Тедди.

– И мисс Чапман тоже. Мы польщены оказанной нам честью.

Тедди салютует ему, но дальше в класс не проходит, и я осознаю: он ждет, когда мистер Дилл скажет ему что-нибудь про лотерею. Одноклассники, внимательно и напряженно наблюдающие за ними, ждут того же.

Однако то ли мистер Дилл понятия не имеет о выигрыше, то ли ему на это плевать. В эту секунду я его обожаю.

– Может, присядете? – интересуется он у Тедди, глядя на него поверх очков. – Или желаете стоять на галерке?

– Нет, – сокрушенно качает головой тот. – Мы сядем.

Мы проходим к нашим партам. Подождав, когда мы усядемся, мистер Дилл снова поворачивается к доске, выводит на ней мелом «Выпускной проект по физике» и трижды подчеркивает надпись.

– Это самый важный проект, – говорит он. – Тот, который вы все так ждали…

– Лодки, – шепчет кто-то за моей спиной.

– Двенадцатая ежегодная картонная лодочная регата! – восклицает мистер Дилл, демонстративно подхватив со своего стола увесистую пачку бумаг. – Мы применим все изученные ранее законы физики: поверхностное натяжение, плавучесть, плотность и прочее. Вашими материалами будут картон и скотч, но этого должно быть достаточно, чтобы вы переплыли на своей лодке школьный бассейн. Надеюсь, вы готовы к подобному вызову!

Тедди поворачивается ко мне и вопросительно поднимает брови.

– Партнеры? – спрашивает он, хотя в этом нет необходимости – над такими проектами мы всегда работаем вместе.

– Конечно, – отвечаю я, уже с нетерпением ожидая тех часов, которые мы проведем в командной работе, строя лодку с нуля.

Тедди отворачивается, показав мне большой палец, и только тогда я замечаю, что красотка Жаклин – ученица по обмену из Франции – хмуро глядит на меня, а Лила – бывшая девушка Тедди – устремила на него расстроенный взгляд. Я боюсь обернуться и увидеть лица остальных девчонок, надеявшихся стать напарницами Тедди в проекте. С тяжелым сердцем понимаю, что сегодня их гораздо больше, чем на прошлой неделе.

15

День становится похож на обычный лишь ближе к вечеру, когда я вхожу в бесплатную столовую при церкви, где помогаю после школы. С минуту стою в дверях, наблюдая привычную картину: нарезка, сортировка, загрузка в кастрюли… суматоха, спешка, шум. На часах только полчетвертого, но все помещение уже пропахло помидорами и чесноком.

Находясь здесь, я всегда вспоминаю о родителях. В Сан-Франциско, недалеко от нашего дома, тоже была бесплатная столовая, и мы втроем часто ходили туда с сумками, полными фруктов, овощей и буханок хрустящего хлеба.

Другие дети росли, играя в футбол и видеоигры. Но не я. Выходные я всюду следовала за родителями, занимавшимися благотворительной и волонтерской деятельностью: топталась в резиновых сапогах в грязных ручьях, пока мама собирала мусор на берегу; продавала воду у магазинов, чтобы собрать деньги для исследования болезни Альцгеймера; отдавала собранные на Хеллоуин сладости в приют для бездомных; ухаживала за пони в оздоровительном центре верховой езды, где работал волонтером папа.

Я знаю, их бы порадовало, что я продолжаю семейную традицию. Но не знаю – и никогда не узнаю, – достаточно ли делаю.

– Элис. – Хозяйка столовой, жизнерадостная и энергичная Мэри, которой уже за шестьдесят, толкает по столу в мою сторону коробку консервов. – Поможешь Сойеру с соусом? Он его всегда пересаливает.

– Конечно.

Смотрю на большую плиту, стоя у которой высокий парень с растрепанными светлыми волосами и в зеленом фартуке помешивает что-то в громадной кастрюле.

– Сойер? – спрашиваю я, пристраивая коробку.

Он улыбается, подняв на меня взгляд:

– Привет.

– Я – Элис.

– Знаю.

– О. – До меня доходит, что мы, должно быть, уже работали вместе. Я помогаю в этой столовой два раза в неделю с двенадцати лет, и после множества смен и людей все лица смешались. – Прости, мы…

– Мы учимся в одной школе.

Оглядываю его повнимательнее. Высокий, худощавый, с ярко-синими глазами и большеватыми ушами.

– Ты учишься в Саут-Лейке?

– Да, в одиннадцатом классе.

– А-а-а…

Нашу школу не назвать огромной, но она достаточно большая для того, чтобы я не знала всех школьников своей параллели и уж тем более классом ниже.

– И у нас совместный урок изо.

– Серьезно? – моргаю я.

– Серьезно. – Он наклоняется уменьшить жар конфорки. – Это я вылепил тот феноменальный замок на прошлой неделе.

– Замок? – недоуменно таращусь я на него.

– Ага. Коричневый. Со шпилями. И башнями. Помнишь такой?

– Так это был замок? – наконец вспоминаю я. – Он больше смахивал на дикобраза. У тебя, видимо, сейчас период абстракционизма.

– Что-то вроде того, – ухмыляется Сойер, помешивая соус. – Скульптор из меня не ахти.

– Не переживай. Уверена, где-нибудь в мире существует замок в форме дикобраза.

Он смеется.

– Я очень много знаю о замках, и подобный мне ни разу не попадался.

– Правда? – Вынимаю консервные банки из коробки. – Может, ты у нас принц какой-нибудь крохотной страны, притворяющийся американским школьником из соображений безопасности?

– А то! – со смехом отвечает Сойер. – Но не волнуйся, ко мне не обязательно обращаться «принц Сойер». Вполне сойдет «ваше королевское величество».

– Ну ты даешь!

– Я помешан на истории, – немного смущенно признается он. – Нашел семейные корни в шотландском замке и теперь коплю деньги, чтобы поехать в Шотландию после окончания школы.

– Если ты пытаешься скопить деньги, то не лучше ли найти работу, за которую платят?

Сойер роняет ложку и поворачивается ко мне с притворным ужасом на лице:

– Так здесь что, не платят?! – Он начинает развязывать фартук. – У меня просто слов нет!

Я со смехом подхватываю ложку, медленно погружающуюся в бурлящий соус.

– Зато здесь есть другие преимущества.

– Это какие? – Сойер заново завязывает фартук.

– Ну… – Бросаю взгляд поверх его плеча на приближающуюся Мэри. – О лучшем руководителе и мечтать нельзя.

– Она была бы гораздо лучше, если бы доверяла мне с приготовлением соуса, – отвечает Сойер, и, к моему удивлению, Мэри, награждает его за это увесистым шлепком по плечу.

– Прости, – подмигивает она мне. – Нужно держать внучка в узде.

Сойер добродушно закатывает глаза и дает Мэри ложку с соусом.

– Как тебе?

– Наконец-то не пересолено. – Она с улыбкой смотрит на меня. – Он, наверное, на тебя отвлекался.

– Мы просто разговаривали, – выпаливает Сойер, но его лицо заливается пунцовой краской. Он явно чувствует облегчение, когда Мэри отходит проверить приготовление макарон.

Открывая консервы, я ощущаю на себе его взгляд. Но он еще несколько минут набирается духу, чтобы снова со мной заговорить.

– Я нашел еще одно, – прочистив горло, произносит он.

– Что? – не понимаю я.

– Преимущество.

– Да? – Я поднимаю на него глаза. От его взгляда трепещет сердце.

– Да, – улыбается Сойер. – Приятная компания.

16

Позже, когда еда подана, а кухня вычищена, Сойер предлагает нам выпить по чашечке кофе. И только я собираюсь ответить отказом, как с удивлением понимаю: мне хочется сказать «да». Что я и делаю.

Весь вечер мы вели приятный и легкий разговор, но, надевая в задней части церкви шапки и варежки, внезапно мы оба примолкли.

Сойер смотрит на меня с робкой улыбкой:

– Мне, наверное, стоит кое в чем признаться тебе.

– В чем? – спрашиваю я, обматывая шею шарфом.

– Я вообще-то не любитель кофе. Ты не против, если я возьму себе какао?

– Нет, конечно, – смеюсь я.

Сойер толкает дверь, и нас тут же обдает порывом ледяного воздуха. Мы оба морщимся. На улице темно, в свете уличных фонарей посверкивает снег, бетонные ступени обледенели. Я настолько сосредоточена на том, чтобы не поскользнуться, что не замечаю человека, стоящего в тени в нескольких футах от нас. И только когда Сойер рядом со мной резко останавливается, поднимаю взгляд и вижу Тедди.

– Хей, – изумляюсь я. – Что ты здесь делаешь?

Похоже, Тедди довольно долго простоял на холоде: ладони спрятаны в карманы куртки, лицо бледное, и он заметно дрожит. Тедди переводит взгляд с меня на Сойера и обратно.

– Хотел узнать, поужинаешь ли ты со мной.

Мое первое инстинктивное желание – поискать взглядом Лео. Но потом я осознаю, что он хочет поужинать со мной вдвоем, и в груди радостно подпрыгивает сердце.

Прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, Сойер спускается со ступеней и протягивает руку:

– Привет. Меня зовут Сойер.

Тедди с наисерьезнейшим видом пожимает его ладонь.

– Тедди, – представляется он. – Ты тоже здесь работаешь?

– Ну, как оказалось, за эту работу не платят, – шутит Сойер. – Но да, иногда я волонтерствую.

– То есть суп подаешь? – подкалывает его Тедди.

– И это тоже, – невозмутимо отвечает Сойер. – Мы разным занимаемся. Готовим школьные обеды для детей, организуем группы поддержки, собираем в дар туалетные принадлежности и…

– Он в курсе, – прерываю я его, награждая Тедди многозначительным взглядом. – Я ему уже тысячу раз все это говорила.

Тедди на мои слова никак не реагирует.

– Так ты идешь ужинать? – спрашивает он.

Я колеблюсь, глядя то на одного, то на другого.

– Если вам нужно… – начинает Сойер. – Мы можем сделать это и в другой раз.

– Сделать что? – спрашивает Тедди с помрачневшим лицом и тяжелым взглядом.

Меня тянет рассмеяться. Забавно, насколько Тедди, принявший угрожающий и нагоняющий страха вид, не похож сам на себя.

Но я также осознаю, что означает такой его вид: он, должно быть, ревнует. Эта мысль вызывает восторженную дрожь.

– Выпить кофе, – поспешно отвечает Сойер. – Но нам необязательно…

– Подожди, – прерываю я его и поворачиваюсь к Тедди: – Давай завтра поужинаем?

Его лицо меняется, в глазах появляется умоляющее выражение.

– Эл, я же все заранее подготовил… – Он умолкает. – Ну, пожалуйста.

– Все хорошо. – Сойер отступает. – Правда. Выпьем кофе в другой раз. Договорились?

– Какао, – напоминаю я ему, и он улыбается:

– Какао.

Он машет нам на прощание, и я провожаю взглядом худую фигуру, растворяющуюся во тьме. Потом поворачиваюсь к Тедди:

– Не нужно было вести себя как придурок.

Удивленный, он вскидывает руки:

– Я не специально. Просто… Я так много всего запланировал на этот вечер и не ожидал…

– Чего ты там запланировал?

Тедди с улыбкой предлагает мне руку:

– Увидишь.

По пути у Тедди улучшается настроение. Я теснее прижимаюсь к нему, когда мы сворачиваем на Линкольн-авеню. Звук нашего дыхания заглушают скрип снега под ногами и доносящаяся от ближайшего бара музыка – быстрая и ритмичная, бьющая в такт моему сердцу.

Я понятия не имею, куда мы идем, – с Тедди частенько так, и мне это нравится. Может, мы будем кататься на санках в ближайшем парке, а может, будем играть в боулинг в сомнительном местечке через квартал или гулять по покрытой льдом гавани. Никогда не знаешь, где окажешься с Тедди.

Поэтому, когда он останавливается у дорогого французского ресторана, я недоуменно смотрю на него:

– Мы сюда шли?

– Сюда, – кивает Тедди, гордо указав на вывеску, надпись на которой выведена настолько замысловатым курсивом, что ее сложно прочитать.

Заглядываю в окно ресторана. Внутри сидят парочки средних лет: женщины – в жемчугах, мужчины – в костюмах и при галстуках. Обстановка чопорная, на накрытых белыми скатертями столах стоят тонкие свечи. Перевожу взгляд на меню, размещенное в рамке возле двери.

– Тут даже цены не указаны, – замечаю я. – Значит, все дорого. Так дорого, что им неловко выставлять цены на всеобщее обозрение.

Тедди остается безмятежен. Он даже улыбается.

– Знаю.

– Но ты же еще не получил деньги.

– Я оформил несколько кредитных карт, – пожимает он плечами. – Когда придет время выплачивать кредиты, у меня уже будут на руках деньги.

– Тедди… – кажется, я начинаю понимать, зачем он это делает, – не нужно.

Его глаза ярко блестят в льющемся из окна ресторана свете.

– Я хочу тебя отблагодарить.

– Ты не должен меня благодарить, – говорю я, положив ладони ему на плечи – привычный жест сейчас кажется слишком интимным. – Особенно так.

– Как «так»?

Убрав руки с его плеч, я показываю на меню:

– В ресторане, в котором подают кролика, утку и сквоба. Что это вообще за «сквоб» такой?

– Голубь, – отвечает Тедди. – Я посмотрел в инете.

– Ты хочешь пойти в дорогущий ресторан поесть голубя?

– Ну, ты можешь взять себе стейк или лобстера, – ухмыляется он. – И да, я хочу пойти в дорогущий ресторан. Мы только что выиграли в лотерею. По-моему, самое меньшее, что мы можем сделать, – побаловать себя вкусной едой. Разве нет?

– Да, но…

– Идем. – Тедди хватает меня за руку и тянет к двери. – Давай будем спорить об этом, лакомясь каким-нибудь голубем.

17

Нас провожают к столику на двоих, расположенному в глубине ресторана. На нем расставлены тарелки с золотой отделкой, салфетки сложены в форме лебедей. Большинство посетителей в почтенном возрасте и седовласы, они снисходительно улыбаются, когда мы проходим мимо них в кроссовках и джинсах.

– Ох, всегда сложно выбирать между костным мозгом и черной икрой. – Я открываю меню, стараясь сохранить невозмутимый вид. – Прямо решить не могу.

Тедди задумчиво потирает подбородок.

– Ты же знаешь: я питаю слабость к трюфелям.

– Знаю. Слышала, здесь они просто дивные.

– Кстати, тут и улиток подают. О, я тебе рассказывал анекдот про змею? – спрашивает он, однако ответа не ждет: – В общем, змею ограбила черепаха. В полиции ее просят описать преступника, и та заявляет: «Ну, понимаете, все случилось так быстро…»

Хочется на это фыркнуть или закатить глаза, но мне так весело, что я смеюсь.

– Ты сегодня в ударе.

– Я всегда в ударе, – усмехается Тедди.

Когда к нам подходит принять заказ официант в смокинге, Тедди закрывает меню и откидывается на спинку стула.

– Мы возьмем всего по чуть-чуть.

– Что, простите? – переспрашивает мужчина, дернув усами.

Тедди подмигивает мне.

– Мы хотим попробовать всего. Особенно сквоба.

Ручка официанта зависает над блокнотом.

– Возможно, вам подойдет дегустация меню, сэр?

– Прекрасно подойдет, – благодушно отзывается Тедди. Официант уходит, и он разворачивается ко мне: – У меня уже живот от голода подвело.

– Тедди, – тихо говорю я, наклонившись, и от моего дыхания колеблется огонек свечи между нами. – Ты видел, сколько это стоит?

– Дегустация меню?

– Двести долларов с носа. Плюс чаевые.

Его лицо слегка бледнеет.

– Ничего страшного. Уверен, у меня достаточно…

Он тоже наклоняется вперед, вытаскивает из заднего кармана стопку кредитных карт и веером раскладывает перед собой. У пары за соседним столиком удивленно ползут вверх брови. Тедди этого не замечает.

– У этой вроде лимит в триста баксов, но я не помню, сколько на ней осталось, – поднимает он синюю карту. – У этой вроде на двести, но, кажется, я уже что-то потратил, поэтому…

Он умолкает, так как к нашему столику подходит администратор – низенький мужчина с блестящей лысиной и в очках с толстыми стеклами.

– Доброго вечера вам, – говорит он с английским акцентом. Его взгляд падает на кредитки, разложенные на столе наподобие игральных карт. – Я просто хотел убедиться, что сегодняшний вечер…

– Мы платежеспособны, – прерывает его Тедди, быстрым движением собрав кредитки. – Если вы именно это хотели узнать. У нас достаточно денег.

– Конечно же нет, сэр, – ошарашенно отвечает администратор. – Я бы никогда не позволил себе…

– Вообще-то я только что выиграл в лотерею. Деньги еще не получил, но нам хотелось отпраздновать выигрыш, для того и все эти кредитки, – выпаливает объяснение Тедди. – Мы все оплатим.

Я слушаю и морщусь. Мне есть от чего поморщиться: тон Тедди, словно он оправдывается, выступившая у него на лбу испарина, смущенное лицо администратора и повисшая за ближайшими столиками тишина. Посетители вытягивают шеи в нашем направлении, и я вдруг вижу нас их глазами: двое подростков, невесть как оказавшихся в шикарном ресторане, с размахом заказали всего по чуть-чуть и при этом путано бормочут что-то про лотерейный выигрыш.

Однако самое ужасное – видеть, что то же самое осознает Тедди. Он резко закрывает рот и бросает на меня удрученный взгляд. Затем выдавливает слабую улыбку:

– Простите, я просто не хотел, чтобы вы думали… Я хотел, чтобы вы знали: мы не доставим вам проблем.

– Конечно, сэр, – коротко кивает администратор. – И пожалуйста, дайте мне знать, если мы можем чем-то еще скрасить вам ужин.

Как только он отходит, мы с Тедди смотрим друг другу в глаза.

– Не переживай, – спешу я его успокоить. – Это ерунда.

Он оглядывает ближайшие столики. Сидящие за ними люди снова принялись ужинать и лишь изредка бросают на нас короткие взгляды.

– Да, но…

– Они завидуют.

– Чему? – хмурится Тедди.

– Тому, что у тебя куча кредиток, – усмехаюсь я.

Тедди смеется, но уже через секунду его улыбка тает.

– Не надо было всего этого говорить. Я занервничал.

– Ты привыкнешь к подобному, – замечаю я, хотя вовсе не хочу, чтобы он привык к дорогим ресторанам и жизни на широкую ногу, полной деликатесов, поблажек и особых привилегий. К жизни, которая столь разительно отличается от привычной нам.

– Наверное, стоило подождать получения денег. Все будет гораздо проще, когда новость предадут огласке и обо мне услышат. Тогда мне не придется ничего доказывать. – Тедди тасует в руке кредитки. – Мама хотела, чтобы я сохранил анонимность. Я тебе говорил?

– Я думала, это невозможно.

– В некоторых штатах – возможно. Чем и воспользовался тот, кто выиграл в Орегоне.

– Но не у нас?

– Не у нас. Мама уговаривала меня загородить на пресс-конференции лицо билетом. Я сказал, что это не сработает. Люди все равно узнают, кто выиграл. Да и какая мне от этого радость?

– Кстати, неплохая мысль. Деньги ты по-любому получишь, но тебе не придется иметь дело с…

– Знаю, знаю. Со всеми этими стервятниками, которые полезут изо всех щелей с просьбами о пожертвованиях, инвестициях и всяких подаяниях. Мне мама этим уже уши прожужжала. И твоя тетя лекцию прочитала. Пофиг. Я не собираюсь прятаться за куском картона и пропускать все веселье.

Появляется наш официант и, не глядя на нас, ставит на стол маленькую тарелку.

– Булочки бриош с крем-фрешем и черной икрой.

Он уходит, и Тедди улыбается. При виде еды у него сразу поднимается настроение. Мы начинаем лакомиться икрой.

В полумраке зала ярко горят свечи. Где-то на заднем фоне тихо играет классическая музыка. Поблизости метрдотель открывает бутылку шампанского. Тедди улыбается мне, и от этого всего веет такой романтикой, что, когда он наклоняется вперед и говорит: «У меня к тебе предложение», у меня на миг останавливается сердце.

– Какое?

Он смеется, видя выражение моего лица.

– Не такое, о каком ты подумала.

– Конечно, нет, – говорю я дрогнувшим голосом. – Так какое?

– Ну, я хотел узнать, не передумала ли ты насчет денег.

– Ясно. – Грудь теснит от понимания, что Тедди пригласил меня сюда не из чувства благодарности. Он пригласил меня сюда, потому что по-прежнему считает себя обязанным мне. – Я уже сказала тебе…

– И я тебя услышал. Но как насчет небольшой части денег? Хотя бы миллиона? Этого хватит на…

– Тедди.

– Что? – У него расширяются глаза. – Я не понимаю тебя! Что плохого в том, чтобы о тебе позаботились? Почему бы не получить с этого хоть что-нибудь?

Я опускаю взгляд, снова вспомнив о тете Софии и дяде Джейке. Они ведь наверняка хотят «получить с этого хоть что-нибудь». Эгоистично не спросить их мнения. Я это осознаю. Но что, если они столько лет заботились обо мне лишь в надежде на то, что Вселенная как-то отплатит им за это? Я этого не переживу.

Судорожно вздохнув, заставляю себя посмотреть на Тедди:

– Спасибо за предложение. Это очень мило с твоей стороны. И я знаю, что ты делаешь его от всей души. Но мой ответ остается прежним. Мне не нужны эти деньги.

Он качает головой.

– Не понимаю. Как они могут быть не нужны тебе? Почему ты отказываешься от них?

«Потому, – хочется ответить ему, – что эти деньги превратят нашу жизнь в стеклянный снежный шар, перевернутый вверх тормашками. Они изменят все. А для меня нет ничего страшнее».

Но я не могу сказать этого Тедди. Не сейчас, когда он взлетел к облакам с той самой минуты, как мы нашли лотерейный билет. Мне не хочется быть той, кто вернет его назад на землю.

– Просто не нужны, и все, – на этот раз намного тверже повторяю я.

Поняв по моему тону, что дальнейшие уговоры бесполезны, Тедди со вздохом откидывается на спинку стула.

– Хорошо, – говорит он и тянется за последней булочкой. – Но я тебя честно предупреждаю: если ты не поторопишься изменить своего мнения, я, возможно, потрачу твою часть денег на икру.

– Это твоя часть денег, а не моя, – слегка улыбаюсь я. – И скорее всего, ты потратишь ее на что-то более экзотичное.

– Как ты догадалась? – поднимает брови Тедди.

– Это же очевидно. Сквоб!

– И правда, очевидно, – ухмыляется он. – Возможно, я открою целый сквоб-ресторан. Или еще лучше: сеть ресторанов. Я принесу сквобов в массы!

– Уверена, только сквобов массам и не хватает.

– Мы назовем сеть «МакСквоб». Это стопудово будет хит. Я стану великим ресторанным заправилой, открою огромный офис в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе и буду летать на частном самолете из Токио в Сидней, из Сиднея в Пекин, из… – Тедди умолкает, видя мое вытянутое лицо. – Что?

– Ничего, – качаю я головой. Я знаю, что он шутит. Конечно, шутит. И все равно такое ощущение, будто он уже готовится отсюда улететь.

– Эй, – он наклоняется и берет меня за руку. – Все будет хорошо, ты же знаешь.

– Знаю, – машинально отвечаю я.

– Ничего не изменится, – обещает он. – Правда.

И я, как дурочка, ему верю.

Часть 3

Март

18

Деньги приходят в дождливый день в середине марта. Последние семь недель Тедди отчаянно косит под участника телевизионных шоу, в которых всех, включив таймер, запускают в магазин с горой налички. С его растущим ассортиментом кредиток он ухитрился влезть в такие долги, что у доджекпотового Тедди давно бы уже случился инфаркт.

Сегодня колоссальный выигрыш должен наконец-то официально приплыть к нему в руки, и мы с Лео прогуливаем восьмой урок ради присутствия на пресс-конференции в офисе лотереи. Мама Тедди, разумеется, тоже тут, и мы стоим вместе с ней в конце зала позади репортеров с их микрофонами и эфирных бригад с их громоздким оборудованием, наблюдая за тем, как Тедди принимает здоровенный чек с не менее здоровенной улыбкой.

– Тедди, – заговаривает репортер, когда наступает время вопросов. – Что ты планируешь делать с такой суммой денег?

– Еще не знаю, – отвечает Тедди, окруженный вспышками фотокамер.

Лео закатывает глаза. Мы оба знаем, что Тедди слегка кривит душой. Он уже вовсю расстарался, чтобы проделать в этой сумме маленькую брешь.

– Пока я лишь привыкаю к мысли, что разбогател.

– Ты – самый юный победитель за всю историю лотереи, – замечает другой журналист. – Старшеклассник. Для тебя этот выигрыш что-то меняет?

– Помимо моих отметок по математике? – шутит Тедди, и зал взрывается смехом.

Я вижу, как блестят его глаза, какое удовольствие ему доставляет расположение толпы. Не важно, кто рядом с ним – стайка репортеров или группка школьников: Тедди знает, как завоевать сердца людей, и для него происходящее на пресс-конференции – лишь следующая ступень и больший вызов.

Тедди поднимает громадный картонный чек выше, и одна рука соскальзывает. Менеджер тянется помочь ему, но Тедди, недобро покосившись на него, отступает, прижимая чек к себе и обводя собравшихся преувеличенно обеспокоенным взглядом.

– Ни за что на свете не выпущу эту штуку из рук, – заявляет он.

Толпа смеется, и мои губы тоже растягиваются в улыбке. Тедди такой привлекательный в своей застегнутой наглухо рубашке, тщательно причесанный – особенно на затылке, где волосы всегда встают ежиком. Он полон мальчишеского задора и едва сдерживает радость. Даже если бы я не была в него по уши влюблена, все равно бы нашла его сейчас привлекательным до невозможности.

– Известно, что лотерейный билет вам подарила подруга. Вы можете это как-то прокомментировать?

Щеки обдает жаром. Кэтрин берет меня за руку и слегка сжимает ладонь. Стоящий на возвышении Тедди подмигивает мне – настолько молниеносно, что если не ждать этого, то и не заметишь. Я ждала.

– Так и есть, – отвечает он аудитории. – И это лишь доказывает, что я самый везучий парень на земле не только в отношении выигрыша.

Я неосознанно прижимаю руку к груди, и Тедди улыбается мне.

После конференции он подходит к нам и спрашивает, улыбаясь от уха до уха:

– Ну как я справился?

Судя по его улыбке, ответ ему и так уже известен.

– Когда это ты успел стать в этом профи? – светится от радости Кэтрин.

– По-моему, я был для этого рожден, – смеется Тедди.

– Ты поосторожней, а то твоя раздутая голова станет больше, чем чек, – поддразнивает его Лео.

– Ты замечательно справился, – отвечаю я, прекрасно сознавая, что не могу отвести от него глаз. Может, дело в свете, или вспышках камер, или в том, что он отвечал на вопросы журналистов так, будто всю жизнь только тем и занимался, но я вижу его сейчас другими глазами.

– Спасибо, Эл. И спасибо за то, что пришла.

– Да уж это стоит благодарности. Ради абы кого я бы не прогуляла уроки.

– Я это очень ценю, – улыбается Тедди.

Его зовет к себе жестом один из организаторов лотереи. Извиняюще пожав плечами, Тедди спешит к нему. Ему предстоит дать множество интервью, переговорить с множеством людей, пожать множество рук. Кэтрин остается дожидаться его, а мы с Лео, попрощавшись, уходим.

На улице идет дождь. Мы стоим под навесом над входом в здание. Воздух пахнет весной и ожиданием, когда же она вступит в свои права.

– М-да, – говорит Лео, косясь на меня.

– М-да, – смеюсь я.

– Это было… нечто.

Прохожие пытаются совладать с зонтиками. Мы вглядываемся в небеса: набухшие, с низко нависшими тучами, свинцового цвета – под стать зданиям вокруг.

– Ты домой? – спрашивает Лео, накидывая капюшон.

Я отрицательно качаю головой.

– В дом престарелых.

– Ну да. Ты ведь ни за что не пропустишь карточную игру.

– Нужно ловить момент, пока фортуна улыбается, – усмехаюсь я. – А ты сейчас куда?

– Заявление дописывать.

– В Мичиганский университет?

Лео мотает головой, глядя на дождь:

– Нет, в Институт искусств. В Мичиганский уже все подготовил.

Его голос дрогнул, но я сделала вид, что не заметила этого. Покрутила в руке зонт, слушая мерный стук дождя и шелест мчащих по мокрой дороге шин.

– Думаешь, Тедди станет теперь куда-то поступать? – смотрит на меня Лео.

– Конечно.

На лице брата читается сомнение.

– Он всегда хотел в конечном счете поступить в университет. Вопрос был только в том – когда?

– Нет, – возражает Лео. – Вопрос был только в деньгах.

– Что теперь не является проблемой.

– Поскольку он стал миллионером.

– И? Не будет же он целыми днями купаться в деньгах. Он хочет быть тренером – университетским тренером, – а для этого надо закончить университет. Я уже распечатала для него кипу заявлений, и он обещал их посмотреть. В большинство выбранных мной вузов документы на поступление можно подать в любое время. Он поступит. Я уверена в этом.

– Как скажешь, – отвечает явно неубежденный Лео. – А ты? Решила, что будешь делать, если…

– Не поступлю в Стэнфорд? – выдавливаю я улыбку. – Еще нет.

– Но что, если…

– Я не знаю. Я должна поступить, и все тут.

Документы я подала еще осенью, но решение по моему заявлению было отложено. Это лучше, чем отказ, но я все равно страшно расстроилась. С тех пор я по настоянию тети Софии отправила кучу заявлений и в другие вузы – всего в восемь – так сказать, для подстраховки. Но для меня запасного плана просто не существует. С самого детства моей единственной целью был Стэнфорд.

Помню тот день, когда мама узнала о том, что ее приняли на программу обучения руководителей некоммерческих организаций. Мы с папой испекли ей торт, и он даже позволил мне нарисовать на нем дрожащей рукой нечто напоминающее эмблему Стэнфорда – печать с изображением секвойи. Мама смеялась, когда разрезала торт и увидела, что мы испекли «Красный бархат» в честь фирменных цветов университета: красного и белого[5].

– Гордишься университетом? – спросила она, и папа наклонился поцеловать ее через стол.

– Горжусь тобой, – ответил он с сияющими глазами.

Однако маме не удалось отучиться. Несколько месяцев спустя она узнала о своей болезни, и моя жизнь пошла наперекосяк.

Теперь у меня есть возможность сделать то, что не получилось у нее. Пойти по ее стопам. Вернуться на Западное побережье. Найти путь домой.

– Я должна поступить, – повторяю я уже более спокойным тоном.

– Поступишь, – кивает Лео. – Жаль только, что Стэнфорд настолько далеко от нас.

– Ну не настолько уж. И потом, возможно, ты будешь учиться в Мичигане.

– Тоже не ближний свет.

– Едва ли.

Лео хмыкает.

– Когда там учится твой парень, кажется, что вас разделяют миллионы миль.

– К счастью, ты увидишь его меньше чем через неделю.

Брат улыбается:

– До сих пор не верится, что родители отпустили меня…

– Провести весенние каникулы с дружком-студентом? – усмехаюсь я. – А мне верится. Они любят Макса. И доверяют тебе. К тому же вскоре ты и так будешь сам по себе. Может, даже поступишь в Мичиганский университет.

– Может быть, – слегка мрачнеет он.

– Ты замечательно проведешь время, – уверяю я брата насколько возможно радостным голосом, хотя нелегко радоваться каникулам, когда и Тедди, и Лео оставляют меня одну.

Несколько месяцев назад Тедди пообещал, что мы в каникулы оторвемся по полной, так как он тоже никуда не уезжает.

– Мы с тобой, – пообещал он, – встряхнем этот город!

– Поставим на уши?

– Что?

– Ну, так говорится: «Поставить на уши».

– Почему на уши? Почему не на нос?

– Если хочешь, поставим и на нос.

– Отлично, – кивнул он. – Решено! Мы поставим этот город на нос.

Но потом он выиграл в лотерею. И планы изменились. Теперь он везет всю баскетбольную команду в Мексику, где снял пляжное бунгало в шикарном отеле. За свои деньги, конечно же. А я остаюсь здесь, и город на уши никто не поставит.

– Не заставляй меня чувствовать себя виноватым за то, что я уезжаю, – улыбается Лео, видя выражение моего лица. – Ты ведь могла поехать в Мексику.

– О да, – одаряю я его красноречивым взглядом. – Я, Тедди и вся баскетбольная команда. Просто мечта, а не каникулы.

Лео смеется.

– А мне даже немного завидно. Там и джакузи есть, и частный бассейн. С водной горкой.

– Ну а то, – отвечаю я, ни капельки не удивившись.

Чек Тедди получил только сегодня, но вот что он уже успел прикупить (и это только самые последние из его отнюдь не дешевых покупок): новый мобильный, новый компьютер, новые кроссовки и новую куртку с кучей молний, ховерборд, на котором он не умеет кататься, и настолько дорогущие часы, что у него хватило духу надеть их лишь через неделю после покупки. И на все это раскошелился парень, который раньше изводился вопросом, заплатить ли ему за соус гуакамоле к буррито.

Несколько недель назад в классе мисс Магуайер прямо посреди просмотра фильма о Второй мировой войне сломался телевизор, и Тедди, к восторгу учительницы, тут же заказал другой, еще лучше. А на прошлой неделе он залез на стоящий в центре столовой стол и помахал толстенным манильским конвертом.

– Билеты на этот сезон! – закричал он. – Кто хочет смотреть со мной игры Каббиз?

Остаток обеденного перерыва к Тедди тянулась вереница ребят, которым он с великодушной улыбкой раздавал билеты.

На следующий день он угостил пиццей всех присутствующих в столовой. А днем позже возле школы остановилась кофейня на колесах, и каждый мог бесплатно выпить чашечку кофе.

– Тедди Макэвоя в президенты! – крикнула одна девчонка, уходя с дымящимся макиато. В эти дни ее бы единодушно поддержали все школьники.

– Он только что выиграл в лотерею, – говорит Лео, словно мне требуется напоминание. – Нельзя его винить в том, что он живет на полную катушку.

– Я и не виню. Просто…

– Ты считаешь, что он перебарщивает, – заканчивает за меня брат, глядя на моросящий дождь.

– А ты так не считаешь?

– Честно? Я думаю, это только начало.

Я киваю, уставившись на свои мокрые сапоги.

– Запомни вот что, – загадочно начинает Лео. – Если ты дала тигру кекс, не злись на то, что он его съел.

– Зачем давать тигру кекс? – смеюсь я.

– Ну а почему нет? – пожимает плечами он.

Проблема вот в чем: я не злюсь на Тедди за то, что он ест этот «кекс».

Я злюсь на себя – за то, что дала его ему.

19

На следующее утро по дороге в школу в нескольких кварталах от нее я слышу автомобильный гудок. Оборачиваюсь и оторопело смотрю на лениво скользящую за мной ярко-красную спортивную машину – такую можно увидеть в старомодных фильмах восьмидесятых годов.

Осознав, что за ее рулем сидит Тедди, я разражаюсь смехом.

Он с улыбкой выглядывает в открытое окно:

– Ну, что думаешь?

– Думаю, – не отказываю я себе в желании поддразнить его, – что у тебя, похоже, кризис среднего возраста.

– Если и так, то советую присоединиться ко мне. Это весело!

– Не уверена, что во время моего кризиса среднего возраста у меня будут спортивные автомобили, – отвечаю я, обходя машину и забираясь на пассажирское сиденье.

– Нам этого не узнать, так как ты отказалась от денег. Но если ты передумаешь, то я видел красотку синего цвета, которая тебе точно понравится.

– Искуситель, – закатываю я глаза.

– Да ладно тебе, Эл, должна же ты чего-то хотеть.

– Как насчет помощи с проектом по физике? – спрашиваю я, награждая его многозначительным взглядом. – От него зависят итоговые баллы, а мы еще даже не…

– Я помню, – нетерпеливо перебивает меня Тедди, барабаня пальцами по рулю. – Просто у меня сейчас дел по горло и…

– Таких, как покупка машины?

Хорошо хоть у него хватает совести смутиться.

– Мы сделаем этот проект. Обещаю.

– Когда? – спрашиваю я. – Его сдавать сразу после весенних каникул.

– Скоро. – Типичный для него ответ в подобных случаях. Всегда пылая энтузиазмом в начале, Тедди не любит доводить дело до конца.

Он одаряет меня одной из своих фирменных улыбок.

– А как тебе такое предложение: я помогу тебе построить лодку, если ты позволишь мне купить тебе машину?

– Тебе в любом случае придется помогать мне с лодкой, – замечаю я. – Но спасибо за предложение.

– Попытка не пытка, – отзывается он, надевая солнцезащитные очки, хотя в этом нет необходимости. – Ну правда, что думаешь по поводу машины?

Вдыхаю запах новехонького автомобиля, провожу ладонью по кожаной торпеде. Если честно, это не машина, а клише на колесах. Но я вижу, как счастлив Тедди, и одобрительно киваю.

– Школьный автобус и рядом не стоял. – И это ведь правда.

Когда мы заезжаем на стоянку за школой, все застывают и таращатся на паркующегося Тедди. Стоит ему выйти из машины, как его тут же окружает толпа обожателей. О выигрыше в лотерею все давно уже знают, но прошедшая пресс-конференция и новые колеса, видимо, подняли новую волну ажиотажа.

– Видел тебя вчера в вечерних новостях, – полуобнимает Тедди Грег Берн. – Ты был крут.

– Моя мама утром прочла о тебе в газете, – подхватывает Кэйти Симпсон. – Она никак не могла поверить, что мы с тобой знакомы.

Несколько парней, проходя мимо, дают Тедди «пять», девятиклассница просит сфоткаться с ней. А Тедди и рад стараться – улыбается на камеру, показывая «знак мира».

– Я пойду, – говорю я, и он отвлеченно машет, занятый восторженными фанатами.

Пересекая пешеходную дорожку, ведущую к двойным дверям в задней части здания, прохожу мимо группы незнакомых ребят. Они стоят полукругом, глядя в сторону Тедди.

– Он прикалывается так, что ли? С тачкой-то этой? – поражается один, подняв брови. – Ему подфартило, и он возомнил себя кинозвездой?

– А ты видел, как он вчера нацепил в столовой солнечные очки? – ржет второй. – Ну и придурок.

Я гляжу прямо перед собой, минуя их, но мое лицо горит от стыда за Тедди.

Первый урок у меня – изо, и я влетаю в класс прямо перед самым его началом. После урока рядом оказывается Сойер.

– У тебя на лбу краска, – показывает он.

– Похоже, теперь у меня период абстракционизма, – смущенно шучу я, потирая то место, на которое он указывает пальцем.

– Ясно. Мне это очень знакомо.

Мы практически не общались после того вечера в бесплатной столовой. На уроке Сойер сидит в кружке одиннадцатиклассников в другой части аудитории, пока я с грехом пополам рисую рядом с девчонками, с которыми сблизилась в шестом классе.

Иногда я ловила на себе его взгляд, и мы улыбались друг другу, но на этом и все. В церкви, во время приготовления соуса для спагетти, он был открытым и дружелюбным, поэтому довольно странно наблюдать за ним в школе, где он гораздо более сдержан и погружен в свои мысли. Интересно, не думает ли он то же самое обо мне?

– Что собираешься делать в каникулы? – спрашивает Сойер. Мы с ним медленно идем по коридору. – Будешь вовсю зажигать?

– О да! Я уж зажгу так зажгу.

Сойер смеется.

– Видимо, как и я. Большую часть недели я буду помогать бабуле в бесплатной столовой.

– Значит, увидимся там, – отвечаю я, и он светлеет лицом.

– Ты обещала выпить со мной какао.

– Я помню.

Мы поворачиваем за угол и лицом к лицу сталкиваемся с Тедди и Лилой. От неожиданности тормозим, уставившись друг на друга.

С упавшим сердцем я замечаю, что Тедди обнимает Лилу рукой за плечи. Видя выражение моего лица, он поспешно убирает руку. На нем светло-голубой свитер, новый и дорогой. Тедди выглядит в нем старше. Обычную мальчишескую уверенность сменили невозмутимость и сдержанность. На свитере – прямо над сердцем – маленький логотип аллигатора, напомнивший мне о старом прозвище, данном мне Тедди. Почему-то от этого мне становится еще горше.

– Привет, – избегая моего взгляда, говорит Тедди.

– Привет, – киваю я.

Лила с усмешкой смотрит на Сойера, и на секунду я вижу, каким видит его она: приботаненного одиннадцатиклассника с чересчур радушной улыбкой и в коротковатых вельветовых штанах.

– Ты кто?

– Это Сойер, – представляет его Тедди, по-дружески похлопав по плечу. – Рад встрече.

– Я тоже. – Сойер прочищает горло. – Поздравляю тебя. Слышал о твоей… удаче.

– Спасибо, – благодарит Тедди. – Удача улыбнулась мне благодаря Эл.

– Правда? – переводит на меня взгляд Сойер.

Должно быть, он единственный во всей школе, кто этого не знает. Последние шесть недель я то и дело отбивалась от вопросов, возьму ли себе часть денег, и скрипела зубами, когда некоторые пытались потереть на удачу мой лоб.

– Это был подарок на день рождения, – объясняю я. – Ну, лотерейный билет.

– Трудно будет такой подарочек переплюнуть, – усмехается Лила. – Что же ты подаришь ему на следующий год?

– Два лотерейных билета? – предлагаю я, вызывая смех Тедди.

Наши взгляды на секунду встречаются, но я тут же отвожу свой.

– У вас совместный урок? – спрашивает Тедди, посмотрев на Сойера.

Тот возвращает взгляд ко мне.

– Да, мы идем с изо, – отвечает Сойер Тедди, но смотрит на меня, и его глаза весело поблескивают. – Мы с Элис – большие поклонники абстракционизма.

– Его адепты, можно сказать, – соглашаюсь я.

Тедди хмурится. Он выглядит не злым или рассерженным, а каким-то растерянным, сбитым с толку и смятенным, что на него совсем не похоже.

– Вообще-то, – наконец произносит он, – у нас с Эл тоже совместный арт-проект.

– Это какой же?

– Лодка, – с ноткой нетерпения напоминает Тедди.

– Ну, это вряд ли можно назвать арт-проектом.

– А мы разве не в состоянии сделать ее красивой?

– Мы? – поднимаю я брови.

– Естественно, мы. Ты и я.

– Моя лодка уже готова, – вклинивается Лила. – Мы со Стефом закончили ее на прошлой неделе. – И, не дождавшись от нас мало-мальской реакции, добавляет: – Она розово-зеленая.

– Она держится на воде? – вежливо интересуется Сойер.

Лила смеривает его уничтожающим взглядом.

– Лодку для того и строят, чтобы она держалась на воде. В этом весь смысл.

Тедди не сводит с меня глаз.

– Тогда, наверное, нам следует сегодня вечером заняться проектом?

Мне хочется стукнуть его за то, что он из-за лодки выводил меня из себя. Но сердце трепещет: вдруг за предложением вместе позаниматься стоит не только проект?

Сойер переминается с ноги на ногу. Лила прожигает взглядом пол. Тедди с надеждой смотрит на меня.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Правда?

– Правда. Во сколько? И где?

– Где скажешь, – широко улыбается он.

20

Подойдя вечером к дому Тедди, я обнаруживаю у входной двери двух мужчин. В темноте плохо видно лица, но один дышит на руки для согрева, а другой возится с камерой.

– Можно пройти? – спрашиваю я, так как они загораживают мне звонок.

Они спускаются с бетонного крыльца, а когда я нажимаю на звонок с номером 11, обмениваются взглядами.

– Вы к Тедди Макэвою? – оживляется один из них, обрадованный неожиданной удаче. Зимняя кепка низко надвинута на глаза, а куртка застегнута так высоко, что ворот скрывает всю нижнюю половину лица.

Я не отвечаю, повторно нажав на звонок. Сердце гулко бьется в груди. На улице холодно и темно, этот район не самый спокойный и безопасный, и мне очень не нравится то, как смотрят на меня два дядьки.

Второй мужчина снимает бейсболку и чешет затылок.

– Это ты подарила ему билет?

Сжав губы, я снова поворачиваюсь к звонку и жму, жму на кнопку, пока наконец не раздается щелчок, означающий, что дверь открылась. Хватаюсь за ручку, дергаю дверь на себя и, не сказав ни слова, юркаю в подъезд. Меня слегка потрясывает. Как же в подъезде хорошо и тепло!

Наверху дверь в квартиру Тедди открыта, и я захожу без стука. Кэтрин стоит в кухне, одетая в медицинский костюм. Увидев меня, улыбается.

– Не знаю, в курсе ли вы, – говорю я, – но снаружи торчат двое мужчин…

– Они вернулись? – мрачнеет Кэтрин. – Вчера тоже здесь были. Наверное, хотят сфотографировать Тедди.

– Какой-то сомнительный способ они для этого выбрали.

Кэтрин собирает вещи, готовясь идти на работу. Она останавливается и смотрит на меня:

– Может, хоть тебе удастся образумить его. Боюсь, ему по душе весь этот цирк. Нас со вчерашнего дня донимают звонками с просьбами принять участие в утренних шоу и дать интервью. Я не уверена…

– Она опять из-за репортеров переполошилась?

В комнату входит Тедди. На нем толстовка с надписью «Мичиган» – Макс подарил ее на Рождество, старые треники и разные носки, в одном из которых дырка на пальце. К моему огромнейшему облегчению, он снова похож сам на себя.

Надевая пальто, Кэтрин одаряет сына раздраженным взглядом:

– Как, по-твоему, мне не волноваться, когда моего сына-подростка преследуют взрослые мужчины.

– Твоего сына-подростка преследуют, потому что он чрезвычайно богат и привлекателен.

– И скромен, – добавляет она. Ее взгляд становится серьезным и строгим. – Будь осторожен, хорошо? И слушайся Элис. Она куда благоразумнее тебя.

– Вот уж неправда, – весело отвечает Тедди.

– И обязательно проводи ее до дома.

– Я вызову ей такси, – обещает он. – Нет, я лучше куплю ей такси!

– Не сходи с ума. – Кэтрин выходит в коридор. – Удачи вам в работе над проектом.

Она уходит, и я поворачиваюсь к Тедди:

– Твоя мама продолжит работать по ночам?

– Теперь, когда ее сын стал мультимиллионером? – с усмешкой уточняет он. – Не знаю. Я предложил ей уйти с работы, но она сказала, что пациенты нуждаются в ней. Однако она пообещала не убиваться так и подала заявление с просьбой перевести ее на дневные смены.

– Думаешь, ей пойдут навстречу? – Кэтрин уже не раз пыталась добиться перевода, но безрезультатно.

– Чую, что теперь, когда ее сын стал мультимиллионером, договариваться о чем-либо будет намного проще.

Я качаю головой.

– Знаешь, я уже готова заставить тебя бросать в копилку двадцать пять центов при каждом упоминании слова «мультимиллионер».

– Двадцать пять центов? Пфф. Замени их соткой зеленых.

– Для выражения «сотка зеленых» нам потребуется еще одна копилка, – закатываю я глаза. – Слушай, но ведь твоя мама права насчет тех репортеров.

– Не, она просто боится плохих отзывов в прессе, – отмахивается Тедди. – Поверь, она начнет наслаждаться свалившимся на нас счастьем, как только мы уедем отсюда.

У меня замирает сердце.

– Вы переезжаете?

– Да. Я собираюсь купить ей дом.

– Правда? – моргаю я. Первая моя мысль: «Вот это совсем другое дело». Вторая: «Пожалуйста, только не очень далеко».

– Правда, – гордо говорит Тедди. – И не абы какой.

– Да ладно, – потрясенно округляю я глаза, догадываясь, о чем он.

– Ага, – улыбается он моей реакции.

– Ваши прошлые апартаменты?

– Бери выше. Все здание.

– Ничего себе. Это вообще возможно?

– Благодаря тебе – да, – усмехается Тедди.

Я ушам своим не верю. Мне известно, как тяжело им дался переезд из того дома, когда отец Тедди все потерял. Даже шесть лет спустя Кэтрин по-прежнему находит повод, чтобы при любом удобном случае проехать мимо старого кирпичного здания, где они втроем жили в просторных апартаментах с двумя спальнями.

– Что, здание выставили на продажу?

– Формально – нет. Мне придется скупить все квартиры в доме, но я планирую сделать их владельцам такие предложения, от которых они не смогут отказаться.

Я смеюсь от восторга. Тедди сейчас может купить практически что угодно. Он мог бы приобрести дом в тысячу раз лучше, в сотни раз больше. Но это здание очень много значит для него с мамой, и мое сердце поет от счастья, потому что передо мной тот Тедди, которого я знаю.

Тот Тедди, которого я люблю.

– Мама еще не знает об этом. Хочу удивить ее, когда все уже будет готово. Но у меня есть идейки, как все обустроить. Хочешь глянуть?

Я иду за ним в комнату, где на постели лежит новенький включенный ноутбук. Тедди плюхается возле него, оставив место и для меня, но я на секунду застываю, вспомнив свою последнюю ночевку здесь и разделенное нами мгновение.

Тедди с серьезным выражением лица печатает на ноуте, его глаза отражают идущий от экрана свет, волосы слегка растрепаны. Я наблюдаю за ним, жалея о том, что не могу отмотать назад эти шесть недель и снова пережить случившееся между нами. Запечатлеть бы в памяти то, как Тедди смотрел на меня; сохранить в воспоминаниях ту волшебную легкость, которую я ощущала следующим утром, когда он меня кружил; запомнить вкус его губ. Мне хочется повторить наш поцелуй, даже если результат будет тем же самым, даже если нет ни малейшего шанса на наше совместное будущее. Мне ужасно хочется снова прочувствовать это краткое мгновение из прошлого.

Но конечно же – не буду кривить душой, – мне также хочется большего.

Устроившись на кровати – Тедди растянулся во весь рост, а я уселась на самом краешке, – мы разглядываем фотографии с поэтажным планом здания и планировки.

– Вот это наша квартира, помнишь? Всего в доме восемь апартаментов. Я планирую снести между ними стены, превратив восемь небольших квартир в две гигантские: по одной для меня и мамы. Я займу нижнюю часть, поскольку хочу сделать из цокольного этажа игровую комнату…

– Кто бы сомневался, – усмехаюсь я.

– А наверху собираюсь отгрохать маме апартаменты ее мечты. – Тедди смотрит на меня с лучезарной улыбкой. – Она столько лет ютилась в гостиной, не имея своей собственной комнаты. Теперь в ее распоряжении будут целых два этажа, представляешь?

Он выглядит таким гордым, что на глаза неожиданно наворачиваются слезы.

– Ты сделаешь ее счастливой.

– Надеюсь. Она этого заслуживает.

– Как и ты. Временами ты умудряешься это очень хорошо скрывать, но в глубине души ты очень добрый парень, Тедди Макэвой.

– Ну, иногда на меня находит, – изгибает Тедди уголок губ.

Когда настает время заняться проектом, мы перемещаемся на пол. Комната Тедди напоминает магазин, в котором продаются всякие гаджеты и устройства вроде массажных кресел, аквариумов и разных шумных приспособлений. Все захламлено игрушками и коробками: приставками и планшетами; радиоуправляемой машиной, сильно смахивающей на ту, что припаркована на улице у дома; чем-то крылатым, подозрительно похожим на беспилотный летательный аппарат; и даже роботом, застывшим рядом со своей коробкой и таращащимся на меня пустым взглядом.

– Ты что, торговый центр опустошил? – спрашиваю я, сдвигая в сторону модель вертолета, чтобы очистить себе местечко на полу.

– На прошлой неделе на меня нашел покупательский бум, – отвечает Тедди, ногой отпихивая пузырчатую пленку для упаковки. – Пошел за покупками и немного увлекся.

– Немного?

– Слушай, у меня довольно долго была черная полоса. Как и у тебя, кстати. Мир задолжал нам. И я просто, пользуясь случаем, возвращаю свой должок.

Оглядываю груды винтов, болтов и батареек, переплетения проводов и штепсельных вилок.

– Готова поспорить на миллион долларов, что ты ни одну из этих электронных штуковин так и не соберешь.

– У тебя нет миллиона долларов, – напоминает мне Тедди, – в чем ты сама и виновата. И единственное, что мне нужно сейчас собрать, – нашу лодку. С чего начнем?

– С этого. – Я достаю инструкцию к проекту.

Тедди с секунду изучает ее.

– Ладно, ясно. Мне не хочется «раскачивать лодку», но…

– Очень остроумно, – строю я ему рожицу.

– Если тебе понравилось, у меня в запасе найдется еще с сотку острот.

Мы принимаемся за расчеты, работая с пройденной в классе формулой плавучести, но я замечаю, что Тедди постоянно отвлекается.

– Может, нам стоит перейти в другую комнату? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как он возится то ли с будильником, то ли с ручной видеоигрой. – Похоже, тут тебя все отвлекает.

– Нет. – Тедди отставляет в сторону свою игрушку. – Я весь внимание. Плыть – хорошо. Тонуть – плохо.

– Тедди, – рычу я. – Если тебе все равно, упадешь ли ты в бассейн у всех на глазах, то мне – нет. К тому же от этого проекта зависят наши итоговые баллы по физике, а я по-прежнему хочу попасть в Стэнфорд.

– Попадешь, – отстраненно отвечает он.

Я прослеживаю его взгляд до книжной полки, где лежат нетронутыми распечатанные для него заявления для университетов.

– Но вот что я думаю, – продолжает Тедди. – Если цель поступления в университет – получение в дальнейшем работы, а цель получения работы – зарабатывание денег…

– Нет, – поспешно прерываю я его, понимая, куда он клонит. – Цель поступления в университет – знакомство с множеством людей, новые знания и поиск самого себя.

– И получение работы.

– Да, – скрепя сердце соглашаюсь я. – Работы, которая будет тебе по душе.

– Но в большинстве случаев – работы, на которой ты будешь зарабатывать столько денег, чтобы тебе хватило на жизнь. А у меня теперь достаточно денег…

– Эй! – слегка паникую я. – Не глупи давай. Ты все равно поступишь в университет. Обязательно. Просто… теперь ты можешь поступить туда раньше. И для этого не надо пахать летом в магазине, подыскивая покупателям нужный размер обуви или надувая мячи. Ты можешь получить диплом и сразу податься в тренеры.

Тедди смотрит на меня с весельем в глазах.

– Мне больше не нужен диплом.

– Нужен, если ты хочешь тренировать…

– Может, уже и не хочу, – пренебрежительно бросает он, хотя все свое детство только об этом и болтал. – Теперь я могу заниматься чем угодно.

Я несколько секунд молча гляжу на него.

– Но ты хочешь быть тренером по баскетболу.

– Эл, – говорит Тедди таким тоном, будто я ничегошеньки не понимаю. – Все изменилось. Ты ведь должна это понимать. Я могу при желании купить себе баскетбольную команду. Могу назвать ее «Убойная команда Тедди», и никто не помешает мне быть ее главным тренером, помощником тренера и подносчиком мячей, вместе взятыми. На кой черт мне просиживать задницу в универе?

– Я подумала, что теперь, когда тебе не нужно влезать в долги ради обучения…

– Нет, – обрубает Тедди настолько резко, решительно и безапелляционно, что я даже вздрагиваю. Чувствуя, что ситуация вышла из-под моего контроля, потираю глаза ладонями.

– Да ладно тебе, Тедди. Ты же не можешь просто не пойти в университет. Пожалуйста, не будь таким парнем.

– Каким? – напрягается он.

– Парнем, который прожигает день за днем, покупает всякую дребедень и сидит сиднем без дела только потому, что может позволить себе ничего не делать.

Когда Тедди смотрит на меня, его взгляд холоден как лед.

– Почему у меня такое чувство, будто ты только того и ждала, чтобы высказать мне все это?

– Я не… – начинаю и умолкаю, осознавая, что, возможно, он прав. – Тебя сейчас довольно трудно узнать. Ты сам на себя не похож. – Я обвожу взглядом комнату. – Особенно со всем этим добром.

– Мне нравится все это добро.

– Понятное дело, но… – Я пытаюсь собраться с мыслями. – Помнишь, как твой отец задаривал тебя подарками, когда ему везло в игре?

– Это другое, – зло зыркает на меня Тедди.

– Знаю. Просто хочу сказать, что ты мог бы заняться чем-то другим, тратить деньги на что-то другое. Как насчет благотворительности? Ты даже не упоминал о том, чтобы отдать часть…

– Я тебя умоляю! У меня деньги на руках всего сколько? Пару дней? Естественно, я бы потом пожертвовал немного денег куда-нибудь. Ты просто злишься, что я не спросил об этом тебя. По-твоему, все, что касается благотворительности, касается и тебя.

– Ну… – я сжимаю губы.

– Что – ну?

– Я с детства занимаюсь волонтерством. Этим занимались мои родители…

– Вот-вот! – прерывает меня Тедди.

Я каменею и натянуто спрашиваю:

– Что значит это твое «вот-вот»?

Он вздыхает:

– Ты занимаешься волонтерством только потому, что чувствуешь себя обязанной это делать. Ради родителей.

– Это неправда, – отвечаю я с бешено колотящимся сердцем. – Я занимаюсь им потому…

– Что все еще ищешь их одобрения.

Тедди выдает это как неопровержимый факт, как единственно возможную правду, как что-то, что мы до этого обсуждали тысячу раз, и у меня в груди поднимается волна жгучей злости. Значит, вот что он думал обо мне все это время? Что я просто машинально следую в заданном направлении, пытаясь идти по стопам родителей? Так все, интересно, считают?

– Это неправда, – холодно повторяю я. – Волонтерством я занимаюсь и ради себя.

– Не важно, – качает головой Тедди.

Я стискиваю зубы, поскольку это, конечно же, важно. Все важно. Но он еще не закончил. Его взгляд жесток, а тон непреклонен:

– Главное, что ты уже разочаровалась во мне. И это несправедливо.

– Я не…

– Особенно после того, как я предложил тебе половину. – Он практически выплевывает эти слова мне в лицо. – Если ты прекрасно знаешь, на что стоит потратить деньги, то не нужно было упрямо отказываться от них. Взяла бы свою часть и занималась благотворительностью сама.

Тедди прав, но его слова звучат всего через минуту после упоминания о моих родителях, и меня пронизывает ужас. Я переживала о своем поспешном решении из-за тети Софии, дяди Джейка и Лео, из-за того, что, возможно, теперь все изменится между мной и Тедди, и совершенно не подумала ни о своих родителях, ни о том, как бы поступили они.

Или, может, подумала, но хотела верить в то, что они бы сделали такой же выбор, как я. Но что, если я ошибаюсь? Может, они взяли бы деньги и потратили их на благое дело – на что-то значительное и важное.

Может, и мне стоило так поступить.

Глаза жжет от слез, и я опускаю голову, пряча их от Тедди.

– Однако ты отказалась от денег, – продолжает он. – А я не собираюсь сидеть здесь и делать вид, как остальные, что ты отказалась от них из благородства. Нет, ты отказалась от них из трусости.

Он припечатывает меня каждым словом, правдивым и точным. Я открываю рот для возражений и снова закрываю его. Голова ватная и не соображает. Не знаю, как мы до этого дошли, но жалею, что нельзя вернуться к тому, как было.

– Ты упустила уникальную возможность, которая выпадает раз в жизни, поскольку боялась. Тебе не хватило смелости самой попытаться сделать с этими деньгами что-то значимое.

– Это не… – начинаю я, подняв на него взгляд, но Тедди уже понесло, и его не остановить.

– Не хочешь эти деньги – как хочешь. – Его глаза полыхают. – Но не тебе решать, как мне поступать с ними и на что их тратить. И не нужно сидеть здесь, считая, что я их не заслуживаю. И не нужно меня осуждать.

После этих слов я наконец прихожу в себя.

– Нужно, – тихо возражаю я.

– Что? – удивляется Тедди.

– Может, ты и прав насчет всего остального, – сдерживая дрожь в голосе, произношу я, – но я права насчет этого. Только я одна честна с тобой. Другие лишь подлизываются, ожидая, когда ты кинешь в их сторону пару-тройку баксов. – «Или смеются над тобой», – чуть не срывается с губ, когда я вспоминаю насмешки парней со стоянки или хихикающих по поводу его обновленного гардероба девчонок. – Им всем от тебя что-то нужно.

– А тебе нет?

От его тона у меня сжимается сердце, поскольку и мне, конечно же, от него что-то нужно. Только не то, о чем он думает.

– Я хочу, чтобы ты не разменивался на ерунду. И хочу, чтобы ты был счастлив. И не хочу, чтобы тебя использовали.

– Меня никто не использует, – качает головой Тедди.

– Разве? – мягко спрашиваю я. – Это ведь ребята из баскетбольной команды уговорили тебя снять бунгало в Мексике. А как учителя теперь заискивают перед тобой? Я уж не говорю о том, что все девчонки строят тебе глазки. И Лила… она вдруг ни с того ни с сего снова ходит с тобой под ручку.

– Это не…

– Тедди… – возвожу я глаза к потолку. – Я видела вас сегодня в школе. Она прилипла к тебе, как чертов банный лист.

– Нет, это…

– А ты тем временем напрочь забыл о поцелуе со мной.

Слова срываются, и я леденею. Я не собиралась произносить этого вслух и сейчас хочу забрать сказанное обратно. С лица Тедди сходит вся краска, и он как-то затравленно смотрит на меня. Я с трудом не отвожу от него взгляда. Секунды тикают, и мне уже кажется, что наше молчание никогда не прервется.

– Разумеется, я помню о нем, – после долгой паузы отвечает Тедди, и я наконец выдыхаю. Не заметила даже, как задержала дыхание.

– Хорошо, – говорю я единственное, что приходит в голову. Сердце бешено бьется, в ушах оглушительно стучит пульс.

– Да, – отзывается Тедди, и мы сидим некоторое время молча, снедаемые жуткой неловкостью.

– Так…

Тедди чешет лоб.

– Это просто… – выдавливает он с мукой на лице. – Дело в том…

Я, как дура, киваю, грудь сдавливает нарастающий страх.

– В тот день много всего произошло, понимаешь? – уставившись в пол, продолжает Тедди. – Я тогда был немного не в себе от волнения, поэтому не хотел…

– Все нормально, – поднимаю я руку, чувствуя себя так, будто получила удар под дых.

В эту секунду мне больше всего на свете хочется исчезнуть.

Хочется, чтобы подо мной разверзся пол.

Хочется оказаться где угодно, только не здесь.

Мне приходится сжать всю волю в кулак, чтобы мои следующие слова прозвучали нормально, а не походили на жалкую попытку скрыть чувства, которые я испытываю к Тедди целых три года.

– Я так и поняла.

– Правда? – В его глазах вспыхивает надежда, и он радостно хватается за брошенный ему спасательный круг. – Хорошо. Прости, если…

– Нет, – рьяно мотаю я головой. – Это ерунда.

– Мне надо было раньше завести об этом разговор.

– Угу… надо было.

Тедди хмурится:

– С чего такой тон?

– С того… – цепляюсь я за остатки гордости, отчаянно пытаясь сохранить чувство собственного достоинства, – что в последнее время ты витаешь в облаках.

– А, – кивает он, снова помрачнев. – Это ты так тонко намекаешь на то, что я с катушек слетел?

– Это твои слова, не мои, – пожимаю плечами я.

– Да мне и так понятно, что ты думаешь.

– Прости, но… ты сам на себя не похож. С того самого момента, как выиграл в лотерею.

На щеках Тедди дергаются желваки.

– Боже, Эл, я – это я! – раздраженно восклицает он. – Я ни капли не изменился. Остался тем, кем был. Посмотри, где и как я живу! Ты подогнала мне вагон денег, и, естественно, я куплю на них и робота, и дом, и новую машину, и все, о чем когда-либо мечтал. И естественно, я хочу участвовать в разных ток-шоу. Да ты смеешься, что ли? Меня покажут по телику, и я офигенно выступлю. И знаешь что? В этом нет ничего плохого. Так все бы поступили, окажись они в моем положении. Все, кроме тебя. – Тедди вдруг хватает пустую картонную коробку и швыряет ее об стену. – Это я, Эл. Ты просто не хочешь в это верить. И никогда не хотела. Ты всегда видела меня кем-то большим, кем-то лучшим. Но, может, я совсем не такой.

Он замолкает, тяжело дыша, и мы сидим в тишине, глядя на раскиданные между нами бумаги с инструкцией, как построить хрупчайшую из лодок.

– Прости, – спустя несколько минут произношу я так тихо, что не знаю, услышал ли меня Тедди. – Просто… ты обещал.

Он сидит с опущенной головой, но я вижу, как приподнимаются его плечи, когда он делает глубокий вдох. Затем он вскидывает взгляд и смотрит мне прямо в глаза.

– Что?

Я почти боюсь произнести следующие слова:

– Ты обещал, что ничего не изменится.

Тедди качает головой и поднимается на ноги, взметнув бумажные листы.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Эл? – спрашивает он, и на его лице написано сильнейшее разочарование. – Ты любые перемены автоматически относишь к чему-то плохому.

И, сказав это, выходит из комнаты.

21

На следующее утро Тедди улетает в Лос-Анджелес.

Я узнаю это лишь в обеденный перерыв от Лео, когда он садится за мой столик и делает свою обычную закуску: шлепает один кусок пиццы на другой, так чтобы сыр оказался в середине, по типу пирога. Смотрится отвратительно.

– Обалдеть можно, да?

– От чего? – уточняю я, опуская свой сэндвич с индейкой.

Лео хмурится:

– Он тебе не сказал?

Нет нужды спрашивать, о ком он. И так понятно. В последнее время разговоры только о Тедди. Весь мир крутится вокруг него.

У меня со вчерашнего вечера ноет сердце. И не только из-за самой ссоры, хотя она была ужасной – самой худшей за всю нашу дружбу. Но и из-за того, как сильно перепугался Тедди при упоминании о поцелуе. Из-за того, с какой легкостью он низвел его до пустяка. Из-за того, с каким мастерством проделал в моем сердце аккуратную дырочку.

– Он в Лос-Анджелес улетел, – объясняет Лео, и я недоуменно свожу брови:

– Что?

– Наверное, дает там интервью, – улыбается брат. – Похоже, наш Тедди будет звездой.

Он принимается за свою пиццу, и по его подбородку течет кетчуп. Помню, как Лео впервые сляпал свой пицце-сэндвич перед Максом. У его бойфренда было такое лицо, что я не смогла сдержать смех. Но, к чести Макса, тот мгновенно сварганил себе подобное же безобразие и откусил от него огромный кусок. Взгляды парней встретились, и губы Лео растянулись в широченной улыбке.

– Когда он вернется? – спрашиваю я.

Брат промокает подбородок салфеткой.

– Думаю, оттуда он сразу отправится в Кабо[6]. Неплохо он зажил, да?

Я киваю, почувствовав себя внезапно страшно усталой.

– Ты чего? – замечает мое состояние Лео.

– Мы вчера вечером поссорились.

– Вы с Тедди? – Он пожимает плечами: – Помиритесь.

– Не знаю… – Я лишь огромным усилием воли сдерживаю слезы, готовые пролиться при воспоминании о нашей ссоре. – Мы никогда еще так не ругались.

– Из-за чего?

– Из-за всего, – поколебавшись, отвечаю я.

Лео кивает, словно прекрасно все понимает. Может, и понимает.

– Все у вас будет хорошо. Вы всегда миритесь.

Однако я не уверена. Прошлым вечером Тедди отправил мне сообщение с вопросом, нормально ли я добралась до дома, но, наверное, сделал это больше из-за маминого наказа, нежели из-за беспокойства за меня. Я ответила коротким «да», и после этого он мне уже не писал. А я, даже забравшись в постель, то и дело поглядывала на мобильный в ожидании, не зажжется ли экран. Но тот оставался темен и тих, и в глубине души я понимала: ответа не будет.

После уроков, по дороге в приют для животных, где я днем по средам выгуливаю несколько сидящих взаперти собак, жаждущих хоть ненадолго вырваться на свежий воздух, пишу Тедди сообщение:

«Ни пуха ни пера».

С минуту жду, ответит ли он.

Тедди не отвечает.

Спустившись следующим утром в гостиную, вижу, что на кухне включен маленький телевизор. Телеведущая чересчур воодушевленно обсуждает варианты использования пустых банок из-под газировки. Тетя София не переваривает подобных шоу, поэтому за завтраком мы слушаем общественное национальное радио и кухню наполняют сдержанные и ровные голоса, зачитывающие мировые новости. Но сегодняшнее утро отличается от прочих.

– Я ничего не пропустила? – спрашиваю, взяв себе тост и усевшись напротив Лео.

Он качает головой.

– Всегда знал, что этот парень многого добьется, – говорит дядя Джейк, открывая холодильник.

Тетя София рядом готовит кофе. К этому времени они оба уже обычно уходят на работу, но никто из них не хотел пропустить телесюжет с Тедди.

– Это всего лишь ток-шоу, – замечаю я. – И после него, скорее всего, покажут какой-нибудь сюжет с кошачьими трюками.

– Ну, не знаю, – отвечает тетя София. – Тедди после этого может далеко пойти. Он ведь полон обаяния. И такой симпатяга.

Лео строит на это рожицу, и я благодарно улыбаюсь.

– К тому же он невероятно богат, – добавляет дядя Джейк, подойдя к столу с тарелкой. – Ему, считай, открыт путь в звезды.

– Это просто Тедди, – уже с меньшей уверенностью говорю я.

Рекламная пауза подходит к концу, за ней следует бодренькая музыкальная заставка шоу, а после на экране телевизора внезапно появляется Тедди. Он напряженно сидит на зеленом диване, сложив руки на коленях. Я вижу его – знакомый разворот плеч, нервно вздернутый уголок губ, – и сердце тут же подскакивает к горлу.

– Вы снова с нами, и у нас в гостях Тедди Макэвой, – жизнерадостно щебечет ведущая. – Самый юный победитель лотереи за всю историю США, еще двенадцатиклассник, но уже мультимиллионер.

Тедди выдает ей застенчивую улыбку. На нем светло-голубая консервативная рубашка и брюки цвета хаки. На ком-то другом такой костюм смотрелся бы нормально, но Тедди, обычно щеголяющего в джинсах и клетчатых рубахах, он делает старше и невыносимо далеким.

– Итак, Тедди, расскажи нам: каково это? – спрашивает его ведущая, закинув ногу на ногу и наклонившись вперед. – Ты выиграл сто сорок один миллион долларов. Подобный выигрыш не назовешь просто кругленькой суммой.

– Да уж, – соглашается Тедди. – На самом деле это крышесносно. И я все еще пытаюсь уложить случившееся в голове.

– И это произошло в день твоего восемнадцатилетия, верно?

– Верно. Билет был подарком. От подруги.

У меня слегка кружится голова. Дядя Джейк с противоположного конца кухни показывает мне большой палец.

– Ничего себе! – поражается ведущая. – Подарок в сто сорок один миллион долларов. У тебя замечательная подруга. Ты собираешься делить с ней выигрыш?

Тедди ерзает на диване. Я с замершим сердцем жду его ответа.

– Мы все еще не договорились на этот счет, – после короткого замешательства отвечает он. – Но я надеюсь, что она примет свою часть выигрыша. Это невероятный подарок. Подарок, который уже изменил всю мою жизнь. Мне хочется ее хоть как-то отблагодарить.

Я опускаю взгляд, боясь, что тетя с дядей наблюдают за мной.

– Ну, не забывай: на крайний случай всегда есть бриллианты, – улыбается во все зубы ведущая, и Тедди закатывается от смеха.

Это его первое искреннее выражение чувств с начала интервью. Подозреваю, что он представил меня в этих самых бриллиантах. Меня тоже тянет рассмеяться, но я знаю, что никакие бриллианты не сгладят возникшие между нами углы.

– Это да, – отвечает Тедди ведущей, посмеиваясь. – Возьму себе на заметку.

– В любом случае у тебя действительно замечательная подруга.

При этих словах в улыбке Тедди что-то меняется, из глаз пропадает блеск. Я вся леденею.

– Самая лучшая, – наконец произносит он с ноткой фальшивой радости в голосе.

– Какие у тебя планы? – интересуется ведущая. – Такие деньги и правда способны изменить всю жизнь. Наверное, их достаточно для того, чтобы осуществить все твои мечты. Так о чем же ты мечтаешь?

– Для начала, естественно, съездить в Диснейуорлд, – отвечает Тедди, и ведущая так хихикает, будто он отмочил остроумнейшею шутку. – Я все еще думаю, что делать со всеми этими деньгами. Такая сумма – большая ответственность. Я, конечно, не откажу себе в развлечениях…

– Конечно, – понимающе улыбается ведущая.

– Но также хочу сделать с их помощью что-то хорошее. И хочу порадовать кое-чем маму.

– Это так мило, – ведущая накрывает ладонью сердце. – Чем, например?

– Если я расскажу об этом по национальному телевидению, то это уже не будет сюрпризом…

Ведущая чуть ли не сияет теперь.

– Ты прав. Но я тебе вот что скажу: ей очень повезло с сыном.

– А мне очень повезло с мамой.

– У тебя есть девушка? – вдруг спрашивает ведущая. – У меня две дочери, так что…

Тедди от души смеется. Он такой красивый в эту секунду, что у меня тает сердце.

– Пока нет. Но когда-нибудь будет.

– Что-то подсказывает мне, претенденток выстроится целая очередь. – Она пожимает Тедди руку. – Спасибо за то, что уделил нам сегодня утром время. Я желаю тебе удачи, хотя, похоже, удачи у тебя и так хоть отбавляй.

Тедди все еще улыбается в камеру, когда тетя София направляет пульт ему в лоб и экран темнеет. Несколько минут никто из нас не произносит ни слова. На столе остывает кофе, падающий из окна кухни свет потихоньку тянется к нам. Давно уже пора идти в школу, но мы не двигаемся с мест.

Спустя минуту Лео начинает смеяться, и я озадаченно смотрю на него:

– Ты чего?

– Да просто… – Он качает головой. – Помнишь, как он в третьем классе описался перед всей школой?

Все мгновение молчат, а потом – одновременно – разражаются смехом. И стоит нам начать хохотать, как практически невозможно остановиться, даже слезы брызжут из глаз. Настолько Тедди из этого воспоминания отличается от того Тедди, которого мы только что видели по национальному телевидению.

– У меня такое чувство, – через какое-то время говорит дядя Джейк, пытаясь отдышаться после смеха, – что в какой-то момент тебе придется ему об этом напомнить.

22

Следующим вечером Лео вытаскивает меня в Институт искусств на обсуждение цифровой анимации. Целых два часа он зачарованно слушает выступающих, подавшись вперед на своем стуле и словно желая оказаться поближе к кафедре. Но мои мысли блуждают, и мне не удается сосредоточиться.

Этим утром я узнала, что меня готовы принять в два университета: Северо-Западный и Колгейтский. Когда я написала об этом тете, чтобы поделиться с ней хорошими новостями, она прислала в ответ столько восклицательных знаков, что они заполнили весь экран мобильного. Тетя – выпускница Северо-Западного университета, и хотя она знает, что я всем сердцем стремлюсь попасть в Стэнфорд, думаю, ей хочется, чтобы я решила учиться где-нибудь поближе к Чикаго.

Однако человек, которому я больше всего хотела рассказать эту новость, – человек, с которым я хочу делиться всем и всегда, – единственный, кто так о ней и не узнал. Днем я видела его по телевизору: он сидел в кругу женщин на очередном ток-шоу и подсмеивался сам над собой.

– Если вы дадите мне банку с мармеладными драже и спросите, сколько их там, на мой взгляд, – говорил он им, – то я, скорее всего, скажу: пара миллионов. С числами у меня никогда не ладилось.

– Да ты только посмотри на себя, – с улыбкой заметила одна из ведущих. – Я бы сказала, что числа, наоборот, обожают тебя.

Я вырубила телевизор, но еще долго сидела перед ним, глядя на собственное отражение в плоском черном экране.

После дискуссионного форума мы с Лео выходим из музея и стоим на крыльце лицом к белому гранитному зданию, расположенному через дорогу и являющемуся частью института. В спины дует порывистый ветер с озера.

– Ты поступишь, – говорю я, и Лео рассеянно бросает на меня взгляд:

– Что?

– В Институт искусств, – киваю я на здание. – Ты поступишь.

Он не отвечает. Спускается по ступеням, останавливается перед одним из огромных каменных львов, стоящих на страже по обеим сторонам от главного входа, и салютует ему – так, как делал с самого детства. Сейчас это движение быстрое и едва уловимое. Лео словно смущается привычного жеста, но не обходится без него – причем уже больше из суеверия, чем по традиции. Львы взирают на него с уверенностью и спокойствием.

Дальше мы идем по Мичиган-авеню, и наш путь освещает бесконечная плеяда созвездий из ярко горящих красных габаритных огней.

– Когда тебе дадут ответ из Мичиганского университета? – спрашиваю я по дороге.

Судя по гробовому молчанию, брат раздражен упоминанием Института искусств, поэтому я пытаюсь его задобрить, показать, что я в любом случае поддерживаю его, куда бы он ни решил поступить. Однако мой хитрый маневр вызывает лишь еще один недовольный взгляд.

– Ты в порядке? – снова пробую завести разговор.

Мы сворачиваем за угол и удаляемся от оживленных улиц Магнифисент-Майл.

– В норме.

– Кажешься слегка…

– Каким?

– Не знаю. Недовольным.

Это вызывает у Лео улыбку.

– Нервничаю из-за предстоящей встречи с Максом.

– Да ты что? – удивляюсь я.

– Мы никогда не расставались на такой большой срок. В последнее время стало тяжеловато. Наверное, расстояние между нами действует угнетающе.

– У вас все будет хорошо, – успокаиваю я его и получаю в ответ резкий взгляд. Лео сейчас не нужны мои утешения.

Просовываю свою руку в его, и мы молча пересекаем один из мостов, простирающихся над рекой Чикаго. Металлическая решетка под ногами издает гулкий звук.

Мы подходим к нашей любимой закусочной и спускаемся к ее входу. Внутри пахнет жареным маслом, слишком громко играет музыкальный автомат. Занимаем угловую кабинку и отодвигаем меню, в которое давным-давно не заглядываем.

Когда официант принимает наш заказ, Лео продолжает разговор так, будто мы его не прерывали:

– Макс давит на меня, желая, чтобы я поступил в Мичиганский университет. И мне морально очень тяжело, поскольку я не уверен, что хочу именно этого. – Лео ненадолго умолкает. – Но я люблю его. Он… он…

– Макс, – говорю я, и брат улыбается.

Макс – его первый бойфренд. Первая любовь. Он настолько же безрассуден, насколько Лео серьезен, – безумно талантливый гитарист, играющий в двух группах, и единственный, кто когда-либо смог уговорить Лео потанцевать. У него заразительный смех, неотразимые волнистые волосы, и он любит Лео достаточно сильно для того, чтобы пересмотреть с ним все до единого анимационные фильмы киностудии «Пиксар»[7], да еще и не раз.

– Макс, да, – соглашается Лео. – Но я не знаю, выдержим ли мы еще четыре долгих года отношений на расстоянии. Это ужасно.

Я киваю, но считаю, что близкое расстояние тоже может причинять боль. Если ты близок к тому, кого любишь, а он этого не замечает. Если он не отвечает взаимностью. Это тоже ужасно.

– Тебе повезло, что ты знаешь, где хочешь оказаться в следующем году, – говорит Лео. – А у меня пренеприятнейшее чувство, будто я должен выбирать между Максом и… – Он машет рукой на окно. Видно, имеет в виду: Чикаго, Институт искусств, свои мечты. – Меня это просто убивает.

– Ты должен сделать выбор, единственно верный для тебя.

– И что это значит? – хмурится Лео. – Откуда мне знать, правильно я поступаю или нет? Я только и делаю, что сначала переживаю, что все испорчу, а потом переживаю, что все мои переживания навлекут на нас беду.

– Так не бывает, – отвечаю я. – В любви так не бывает.

– Откуда тебе знать? Ты никогда не любила.

Лео роняет слова, не подумав, но они ранят. Они повисают в воздухе между нами и на несколько секунд оглушают меня, словно вопящая сирена. Кажется, они настолько громки, что все посетители закусочной уставились на меня.

– Прости, – извиняется Лео. – Это было грубо.

– Нет, это была правда, – качаю я головой. – Ну, полуправда.

– Как это? – недоуменно сводит он брови.

Я зарываюсь лицом в ладони.

– Боже, Лео. Не заставляй меня произносить этого вслух.

– Я не понимаю, – искренне теряется он.

– Ты не мог этого не заметить. Мы всегда вместе, и…

– Тедди? – мягко спрашивает брат. Я осмеливаюсь бросить на него взгляд, и он кивает, видя выражение моего лица: – Ага.

– Ты не кажешься удивленным.

– Я не был полностью уверен. Но подозревал.

– Почему никогда ничего не говорил?

– А почему ты молчала?

– Потому что это унизительно, – несчастно отвечаю я, – безответно кого-то любить.

– Ты не можешь знать наверняка, что твое чувство безответно.

– Вообще-то могу. Это выяснилось во время нашей вчерашней ссоры.

Глаза Лео расширяются за очками:

– Правда, что ли?

– Да. Мы поцеловались…

– Поцеловались?

Я смеюсь, но далеко не радостным смехом.

– В то утро, когда узнали, что Тедди выиграл. Но этот поцелуй ничего не значил. Во всяком случае, для него. Он ясно дал мне это понять.

Лео протягивает руку через стол и ободряюще похлопывает по моей ладони:

– Мне очень жаль. Тебе станет легче, если ты узнаешь, что я составил список самых дурацких поступков Тедди? Могу перечислить в хронологическом или алфавитном порядке. Как тебе больше нравится?

– Спасибо за предложение, – грустно улыбаюсь я. – Оно много для меня значит. Но мне это вряд ли поможет.

Лео угрюмо кивает.

– Значит, ты безнадежно влюблена?

– Боюсь, что так.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Я киваю.

– Знаю, что сердцу не прикажешь, но…

– Что?

– Как ты умудряешься так сильно доверять кому-то – особенно такому человеку, как Тедди, который столько раз тебя подводил, – когда совершенно не доверяешь Вселенной?

Я хмурюсь, а потом, не подумав, говорю:

– А как ты умудряешься быть таким суеверным, когда с тобой никогда не случалось ничего плохого?

Мы смотрим друг на друга немного ошеломленно, хлопая глазами. Музыкальный автомат переключается на новую песню. Официант со звяканьем расставляет на столе наши тарелки и уходит, не спросив, нужно ли нам еще что-нибудь. Да и слава богу, так как я сейчас не знаю, как ответить на этот вопрос. Нам столько всего нужно, что и не перечислить. Нужное нам может заполнить весь этот зал. Весь этот город.

Мы с Лео не притрагиваемся к еде.

– Именно поэтому, – наконец сдавленно произносит брат. – Поэтому я так суеверен. Потому что со мной никогда не случалось ничего плохого.

– Лео…

– Тебе, наверное, трудно в это поверить, но если в жизни всегда все хорошо, то начинаешь переживать, не случилось бы чего-то плохого. Особенно когда понимаешь: так не должно быть. У меня в жизни все было легко и просто, не то что у тебя или Тедди… – Лео умолкает и откидывает голову назад. Мне видно лишь его горло и дергающийся кадык. – Это кажется каким-то неправильным.

– Эй… – начинаю я, но он опускает голову и смотрит на меня. И печаль в его глазах заставляет меня замолчать.

– Возможно, все было бы по-другому, если бы в моей жизни не было вас. Возможно, было бы легче не думать о тех ужасных вещах, которые могут случиться. Но я не могу об этом не думать, поскольку эти ужасные вещи случились не со мной, а это значит, что плохое меня еще ждет. Это значит, что однажды и у меня под ногами разверзнется земля.

– С чего ты это взял?

– А ты сама подумай. Моя жизнь идет как по маслу. Наверное, самым тяжким в ней было признание в моей сексуальной ориентации. Но даже это прошло не настолько драматично, насколько можно было бы ожидать.

Я киваю, вспоминая, как он впервые признался мне в этом. Летом, накануне девятого класса. Правда, я к тому времени уже и сама догадалась. Мы ели мороженое в Линкольн-Парке, и я сболтнула о том, что сохну по Трэвису Риду. Лео опустил ложку и посмотрел на меня с искренним удивлением.

– Что? – спросила я.

– Мне он тоже нравится, – выдал он.

Мы с секунду таращились друг на друга, а потом расхохотались.

Потом оказалось, что Лео больше во вкусе Трэвиса, чем я. И они разделили свой первый поцелуй на школьной стоянке после осеннего бала. Через пару месяцев Лео решил, что готов признаться в своей ориентации и родителям.

– Все будет хорошо, – успокаивала я его, после того как он, помаячив туда-сюда, озвучил мне, что собирается сказать своим. – Родители любят тебя. Я других таких замечательных людей не знаю. Они самые лучшие. К тому же они – демократы, а это означает, что они практически обязаны поддержать тебя, верно?

– Верно, – неуверенно буркнул Лео.

Даже с такими родителями невозможно было знать наверняка, как они отнесутся к его признанию. Однако час спустя Лео вернулся слегка ошеломленным. Прежде чем я успела задать вопрос, он с непомерным облегчением на лице ответил:

– Все прошло… до странности хорошо.

Сейчас же он почти разочарован, что все прошло настолько спокойно.

– Это была единственная трудность в моей жизни, но и она, по большому счету, не принесла мне особых проблем. Да, конечно, не все было гладко, и девятый класс дался мне не очень легко, но давай смотреть правде в глаза: все могло быть гораздо хуже.

– Стоит только вспомнить, как твои родители повесили над твоей постелью постер мужской футбольной команды.

Лео прыскает:

– Стыдоба какая.

– Они пытались тебя поддержать.

– И я про то же.

– То есть?

– Мне невероятно везет. Слишком везет. Так не может продолжаться вечно. Обязательно случится что-то плохое.

– Я не к тому…

– Вы с Тедди – мои лучшие друзья. – Лео пристально смотрит мне в глаза. – И вы пережили столько плохого. Слишком много плохого. Это несправедливо. Особенно по отношению к тебе. С тобой произошли ужаснейшие вещи, ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо другой, и я чувствую себя виноватым из-за того, что у меня в жизни…

– Лео, – мягко прерываю его я. – Вряд ли где-то там есть огромное воздушное табло, на котором ведется подсчет, сколько плохого или хорошего пережил человек. – Я на несколько секунд замолкаю. – Справедливость не является данностью в этом мире.

– А если ты ошибаешься? – спрашивает Лео, подавшись вперед. – Посмотри, Тедди не повезло с отцом, и он выиграл в лотерею. – Может, так Вселенная загладила свою вину.

– Мне кажется, ты наделяешь Вселенную чувствами, которых она лишена.

– А если нет?

– Тогда как насчет меня? – жестко смотрю я на Лео.

– Если я прав, то тебя ждет что-то очень хорошее, – отвечает он и поспешно добавляет: – Что-то потрясающее.

– Пойми, – произношу я, стараясь скрыть дрожь в голосе, – я надеюсь на то, что меня ждет что-то хорошее, но не в качестве платы за все плохое. Мне отвратительна мысль, что за счастье нужно платить бедой.

– Значит, ты думаешь, что это работает только в одну сторону?

– Это вообще никак не работает, – раздраженно восклицаю я. – Если бы было достаточно заработать хорошую карму для того, чтобы с тобой не случилось ничего плохого, то мы бы без проблем находили волонтеров для работы в доме престарелых в субботний вечер.

– Ну, если бы за это давали бонусные очки, – Лео позволяет себе легкую улыбку, – то ты бы уже заработала себе пожизненное везение.

Я закатываю глаза.

– Теперь ты знаешь правду. Я делаю это лишь ради своей кармы.

– Нет. – Лео поднимает свой стакан с водой. – Ты делаешь это ради своих родителей.

– И ради себя, – машинально добавляю я, вспомнив: то же самое сказал мне и Тедди. Возможно, с этого началось мое волонтерство – с попыток делать то, чего больше не могли делать родители. Но сейчас я делаю это не ради них.

Во всяком случае, мне так кажется.

Во всяком случае, не только ради них.

Не только.

– Не только, – повторяю я вслух.

– Не только – что? – удивленно спрашивает Лео.

– Я делаю это не только ради родителей. Мне нравится помогать людям, делать что-то хорошее, приносить пользу.

Брат кивает, но выглядит неубежденным. Он скользит вилкой взад-вперед по столу, изогнув уголок губ.

– Прости за мои слова.

– За какие?

– Что ты не доверяешь Вселенной.

Я мгновение обдумываю это.

– На самом деле это не совсем так. Просто… Вселенная не особенно баловала меня в последнее время. Наверное, я все еще жду, когда она порадует меня.

Лео бросает на меня странный взгляд.

– На его месте должна была быть ты.

– Что?

– Выигрыш. Деньги. Их должна была получить ты.

– О нет, это не моя мечта, – отвечаю я. – Это мечта Тедди. Пусть он этого еще не осознал.

– А твоя? Какая?

Я думаю о том вечере много лет назад, когда стояла за дверью комнаты Лео с зубной щеткой в руке, а он в это время спрашивал у мамы, сирота ли я. Она сказала, что да, но что я не одинока и что для меня потом подойдет совершенно иное слово.

«Какое?» – спросил он тогда.

«Какая?» – спрашивает он сейчас.

Прошло девять лет, а ответов на эти вопросы у меня нет.

И будут ли?

– Пока не знаю.

Прежде чем Лео успевает спросить о чем-то еще, я подхватываю и откусываю почти остывший бургер.

Поев, мы выходим на улицу, и Лео резко тормозит у газетного киоска, расположенного возле закусочной. Он берет со стойки глянцевый журнал, и я вижу на обложке, в верхнем правом углу, фотографию улыбающегося Тедди. Под ней жирными буквами написано: «Победитель. Крупный выигрыш».

Лео потрясен, я же лишь качаю головой и замечаю:

– Вселенная в этот раз явно перестаралась.

23

Идет второй день моих весенних каникул, а я стою у мойки по локти в грязной воде.

Сойер рядом вытирает клетчатым полотенцем чашки. Кроме нас, в кухне никого нет. В эти выходные в бесплатной столовой не хватает волонтеров, поэтому мы с Сойером вызвались помочь с мытьем посуды – не сильно популярное занятие на сегодня, так как сломалась посудомоечная машина. Но я не против помочь. Мне все равно делать нечего.

Остервенело, сжав зубы, пытаюсь отмыть с тарелки засохший сыр.

– В чем эта бедная тарелка провинилась перед тобой? – косится на меня Сойер.

Я кидаю ее в мыльную воду и отступаю, чтобы меня не обрызгало.

– Держи, – протягивает мне Сойер металлическую губку. – Попробуй с ней.

– Спасибо, – благодарю я и сдуваю упавшую на глаза прядь волос.

– Если ты продолжишь вести битву с присохшей едой, то тебе понадобится подобающее оружие.

Это вызывает у меня улыбку.

– Прости. Сегодня из меня никудышная компания.

– Неправда. Ты всегда замечательная компания, – возражает он. – Хотя столовые приборы могут со мной не согласиться.

– Пойду соберу оставшуюся посуду.

Вытираю руки о фартук и выхожу в зал, где в углу за столиком еще сидят несколько бродяг.

– Привет, Элис, – здоровается Тревор, постоянный посетитель столовой с того времени, как я начала тут помогать. На нем зеленая вязаная кепка, подаренная мной на прошлое Рождество. Она так низко натянута на глаза, что мне видна лишь его седая борода. Иногда я встречаю Тревора в приюте для бездомных, особенно в плохую погоду. Я волнуюсь за него, если не вижу в столовой, но у него один ответ на все мои вопросы: «Перебивался кое-как».

Тревор листает журнал, а его соседи по столику – Фрэнк и Десмонд – доедают свои порции ванильного пудинга. Подойдя к ним, я обнаруживаю, что они просматривают статью о Тедди.

– Победитель, – произносит Тревор, разглядывая фотографию. – Еще совсем ребенок.

– Нужно было купить билет, – замечает Фрэнк.

– Я и купил, – качает головой Десмонд.

– Выиграл? – поднимает на него глаза Фрэнк.

– Думаешь, если бы выиграл, ел бы сейчас эту бурду? – Тревор подмигивает мне: – Без обид, Элис.

– На мне сегодня посуда, а не готовка, – отвечаю я. – Но посмотрим, какой у меня выйдет шоколадный пирог.

– Я бы пришел поесть этот пирог, даже если бы стал миллионером, – улыбается во весь рот Тревор.

– Приятно слышать.

Возвращаясь в кухню со стопкой тарелок, я думаю о Тедди и его выигрыше, о том, что его мама шесть лет спала на раскладном диване в гостиной, в крошечной квартирке, находящейся в доме-развалюхе в ужаснейшем квартале. Нельзя сказать, что они не нуждались в деньгах. Но шуточные слова Тревора, Десмонда и Фрэнка напомнили мне: всегда будут другие люди, которые еще сильнее нуждаются в деньгах.

Как только я кладу грязную посуду в мойку, в кармане жужжит мобильный. Достав его, вижу сообщение от Лео. Он прислал мне фотографию Тедди с какого-то сайта со сплетнями о знаменитостях. Заголовок над ней гласит: «Встреча красавчика с папарацци».

Вздохнув, опускаю мобильный на стойку и возвращаюсь к мытью посуды. Чувствую на себе взгляд Сойера, но он ничего не говорит. Я так рьяно принимаюсь отскребывать с тарелок прилипшие макароны и засохший соус, что аж руки ломит.

– Не хочешь поговорить об этом? – спустя какое-то время спрашивает Сойер.

– О чем? – бросаю я на него взгляд.

– О том, что тебя так распаляет. – Он вытирает чашку и ставит ее в рядок к остальным. – Смотреть на жестокое отношение к посуде я больше не в силах, поэтому готов выступить между вами посредником.

Оставив мытье, я поворачиваюсь к нему. С губки в моей руке капает в мойку вода, и по мыльной поверхности расходятся жирные круги. Сойер не сводит с меня своих пронзительно-синих глаз. Судя по выражению его лица происходящее Сойера и смешит, и нервирует одновременно. Как сильно он отличается от Тедди!

Я уже готова отмахнуться от его вопроса, сказать, что все в порядке, притвориться, что все хорошо, но мне вдруг отчаянно хочется с кем-то поговорить. Лео вчера отправился в Мичиган. Тедди, вероятно, сейчас по дороге в Мексику. Хотя это совершенно не важно, поскольку именно он является проблемой, которую необходимо разрешить.

Склонив голову, я смотрю на Сойера, пристально глядящего на меня.

– Мой придурочный дружок, – говорю я, – стал страшно популярным.

– Тедди? – поднимает брови Сойер.

– Да, – киваю я, почувствовав облегчение от того, что наконец-то произнесла это вслух, и с удивлением поняв, что готова расплакаться. Я прикусываю губу.

Сойер выглядит озадаченным.

– И это проблема, поскольку?..

– Это не проблема. Просто… он дал парочку интервью и враз стал интернет-сенсацией.

– Он выиграл в лотерею, – замечает Сойер. – Люди любопытничают.

Я качаю головой:

– Он везде. Весь Интернет завален клипами с ним. С ним даже делают гифки! Уже каких только фанатских сайтов не создано. Прошла всего пара дней. Когда люди успели все это наклепать?

– На самом деле не так много времени нужно на…

– Я не понимаю! – обрываю я его. – Как можно обрасти фанатами, ничего не сделав? От чего люди фанатеют?

– Да мало ли от чего. Порой в Интернете восторгаются совершенно неожиданными вещами.

– Но Тедди не котик, поедающий чизбургер, и не обезьянка, подружившаяся с козой. Он обычный парень, которому повезло.

– Думаю, людей интересует его история. Молодой привлекательный парень из неблагополучного района выигрывает в лотерею. Это похоже на сказку.

Я сжимаю ладонями край стойки и, наклонившись вперед, смотрю на завитки мыльных и жирных пятен на поверхности воды.

Сойер перебрасывает полотенце через плечо.

– Вы с Тедди?..

– Что? – зыркаю я на него.

– Встречаетесь?

– Нет, – не мешкая, отвечаю я. Громко и резко. Слово эхом отдается в пустой кухне. Покачав головой, повторяю: – Нет.

Сойер медленно кивает, словно не знает, верить мне или нет.

– Хорошо.

– Мы не встречаемся. – Я краснею. – Правда.

– Хорошо, – повторяет он.

– Мы с ним друзья. Во всяком случае, были ими.

Сойер скрещивает руки на груди, ожидая продолжения.

– Из-за этой лотереи наши отношения стали какими-то странными, – признаюсь я. – Мы всегда были… близки. А потом произошло это грандиозное событие, и все изменилось.

– И у тебя такое чувство, будто ты теряешь его.

– Я этого не говорила.

– Вообще-то, в каком-то смысле сказала.

Когда я разворачиваюсь к нему, он ловит и удерживает мой взгляд. Странно, но я не ощущаю неловкости.

– Хочешь прогуляться со мной как-нибудь вечером? – спрашивает Сойер.

– Вместе выпить какао?

– Вместе поужинать.

– То есть сходить с тобой на свидание?

– Совершенно верно, – улыбается он.

– Как насчет завтра? – предлагаю я, улыбаясь в ответ.

24

На следующий день я с трудом вваливаюсь в дом, и дядя Джейк – работающий дома и устроившийся в гостиной с ноутбуком на коленях, закинув ноги на кофейный столик, – косится в мою сторону.

– Какого черта?.. – восклицает он.

Тяжело дыша и обливаясь потом, плетусь через гостиную к лестнице в подвал, волоча за собой гору картона. Тащить его из магазина до автобуса, а потом домой оказалось той еще морокой. Мне пришлось это делать одной, и я настолько зла и вымотана из-за этого, что у меня темнеет в глазах.

Дядя Джейк вскакивает с дивана и бежит ко мне, скользя в носках по паркету.

– Что ты делаешь? – Он отбирает у меня картон и приставляет его к стене. – Я бы тебе помог.

Мне даже в голову не пришло просить его о помощи. Но вовсе не потому, что на дядю Джейка нельзя положиться в таких вещах. Наоборот, он сделал со мной бессчетное множество ожерелий из макарон, продолжал красить в моей компании пасхальные яйца даже после великого запятнания фиолетовой краской и научился плести браслеты из шнурков, когда на них помешались все шестиклассницы, но никто не хотел их плести вместе со мной.

Просто я настолько зациклилась на том, что мне придется строить лодку без Тедди, настолько огорчилась, что и не подумала упомянуть об этом дяде и тете. И в голове опять невольно всплывает слово: остров, отдельный островок в океане.

– Это для физики, – объясняю я, прислонившись к стене рядом с листами картона. Все еще тяжело дыша, скидываю обувь. – Нам нужно построить лодку.

Дядя Джейк вопросительно поднимает брови:

– Нам?.. То есть тебе и мне?

– То есть мне и Тедди.

– А-а-а. – Он потирает подбородок. – Значит, все-таки… тебе и мне.

Уже открыв рот сказать, что справлюсь сама, поскольку всегда так и делаю, я останавливаю себя, думая: полуостров. Думая: хотя бы полуостров.

Осмотрев картон, дядя Джейк заглядывает в пакет, который я поставила рядом. Тот заполнен катушками скотча.

– Это все? Все, что можно использовать? Маловато будет.

– Ну, мне на этой лодке не океан пересекать, – отвечаю я. – Но хочется верить, что до противоположного конца бассейна мы на ней доплывем.

– Вдвоем с Тедди? В картонной лодке? – Дядя Джейк смеется. – С удовольствием бы на это посмотрел.

– Тогда тебе повезло. Вход бесплатный.

– В таком случае нам лучше быстрее взяться за работу, – хлопает он в ладоши и подхватывает картон.

На душе становится легко, и я понимаю, как сильно благодарна дяде за помощь.

Дом полностью в нашем распоряжении (тетя София на работе, Лео в Мичигане), но мы все равно решаем, что самое лучше место для постройки лодки – подвал. Поэтому пускаем картонные листы по ступенькам вниз, где они грудой падают на не до конца забетонированный пол.

– Итак, – говорит дядя Джейк, разрезав бечевку, которая связывала картонные листы. – Что ты успела сделать?

– Вот это, – отвечаю я, уставившись на рассыпавшиеся огромные прямоугольники.

– М-да, – констатирует он. – Значит, ты не?..

Я качаю головой.

– И Тедди не?..

– Нет. Он вообще ничего не сделал.

Дядя Джейк подходит к стоящему в углу пыльному письменному столу и берет с него блокнот. Необорудованный подвал по большей части служит складом: его стены уставлены коробками, доверху забитыми вещами, когда-то принадлежавшими моим родителям. Они напоминают мне о моей прошлой жизни, поэтому я редко спускаюсь сюда.

– Тедди предстоит нелегкая дорога, – говорит дядя Джейк, когда мы усаживаемся на жесткий и холодный пол. – Этого паренька вмиг унесло до небес. Сама понимаешь, по пути его не могло не укачать.

– Угу, – вешаю я голову.

– Но, – уже более твердо произносит дядя, – это не извиняет его исчезновения.

– Он и не исчез. Он в Мексике. На каникулах.

– Да, но он же мог поработать с тобой над лодкой до отъезда.

– Тедди всегда все любит делать в последнюю минуту, – отвечаю я. – Правда, в последнее время перестал вообще что-либо делать.

Дядя Джейк смотрит на меня с сочувствием, его синие глаза ясны и искренни. У отца были такие же глаза. Грудь щемит при мысли об этом, и я отвожу взгляд.

– Тяжело это, наверное.

– Что?

– Все.

Я мотаю головой, не зная, что на это ответить.

– Все нормально, – спустя мгновение говорю я, беру ручку и поворачиваюсь к картону. – Мы сделаем хорошую лодку.

Конечно же, дядя не об этом говорил. Не о лодке. Но мне невыносимо сейчас думать о Тедди, и дядя Джейк, видимо, это понимает. Поэтому вместо разговоров мы принимаемся за дело. Дядя приносит ящик с инструментами, и, пока я рисую корявые диаграммы, мы обсуждаем особенности плавучести, закон сохранения равновесия, плотность и тому подобное.

И на некоторое время мне становится спокойно и хорошо. Я забываю о Тедди и о том, что весенние каникулы он проводит на пляже в Мексике, а я торчу в тускло освещенном подвале, работая над проектом, который мы должны были делать вместе.

– А у тебя здорово получается, – говорю я дяде Джейку. Он вырезает по начерченным мной линиям основание для нашей лодки.

Дядя с улыбкой поднимает на меня глаза:

– В свое время я мастерил коробочные машины.

– А что это за машины такие?

– Они не сильно отличаются от картонных лодок. Мы на них состязались в гонках.

– «Мы» – это кто? – спрашиваю я, склонившись над своей диаграммой и рассеянно слушая дядю. Он не отвечает, поэтому я вскидываю на него взгляд.

Дядя Джейк смотрит на меня с непонятным выражением на лице, изогнув уголок губ.

– Я и твой отец. – Последние слова звучат ровно, но по дернувшимся на его щеках желвакам видно, как тяжело они ему дались. Он никогда не говорит о моем папе. Во всяком случае, со мной.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга. В падающем из окна свете за его спиной кружат тысячи пылинок. Все вокруг выглядит призрачным и нереальным, и я задерживаю дыхание, боясь вдохом разрушить это мгновение, оборвать то, чему я, сама того не сознавая, хотела положить начало.

– Он всегда побеждал, – снова заговаривает дядя глухим голосом. Опускает голову и потирает затылок. – Год за годом обгонял меня на своих машинах. Меня это сводило с ума. Но клянусь, он мог из скрепок и зубочисток собрать ракетный корабль.

– Папа всегда что-то мастерил, – улыбаюсь я воспоминаниям. – В ресторанах постоянно делал башенки из спичечных коробков. Не мог удержаться.

В глазах дяди Джейка блестят слезы.

– Твой отец был особенным.

Мой разум кипит, бешено скачущие мысли натыкаются друг на дружку. Я медлю, пытаясь разобраться в себе, понять, хочу ли продолжать эту тему, а потом, не давая себе времени пойти на попятный, поспешно признаюсь:

– Мне бы хотелось узнать побольше.

– Побольше? – удивляется дядя.

– О папе, – уточняю я, занервничав. – Не только о том, каким он был в детстве.

Я давно не просила дядю Джейка о чем-то подобном. Так давно, что уж думала: эта дверь наглухо запечатана. Но, возможно, со временем открывать ее становится не сложнее, а легче? Поскольку услышанная сейчас частичка информации о папе приятна и сладка, как карамелька на языке: много лет тому назад папа строил машины из коробок. Вроде бы малость, однако даже крупинка знания о нем для меня равносильна редкой ценности. И я не готова так просто выпустить ее из рук.

– Элис, – мягко произносит дядя Джейк: он выглядит виноватым, и у меня падает сердце.

– Я знаю, что тебе тяжело о нем говорить, – не даю я ему продолжить. – Как и мне. Но… временами я с трудом вспоминаю его. И от этого становится еще больнее.

Дядя кажется потрясенным моими словами и долгое мгновение просто смотрит на меня, словно взвешивая что-то невидимое остальному миру. Затем качает головой.

– Возможно, как-нибудь позже, – отвечает он, но его «возможно» звучит как «нет». Звучит как звук захлопнувшейся двери.

Мне хочется сказать что-нибудь. Засыпать его сотней вопросов. Распластаться на полу подвала и услышать все его истории.

Но вместо этого я выдавливаю слабую улыбку, пытаясь скрыть свое разочарование. А дядя возвращает свое внимание к рассыпанным кускам злополучной лодки.

25

Сойер настаивает на том, чтобы зайти за мной вечером, поэтому дядя с тетей зависают у окон на втором этаже, изображая – совершенно тщетно – беспечный вид. Когда Сойер наконец появляется в их поле зрения – высокий и худощавый, с опущенной светлой головой, уставившийся себе под ноги, – они оба одновременно вскрикивают и вжимаются носами в оконные стекла.

– Вам известно выражение «сохраняйте спокойствие»? – интересуюсь я, не в силах сдержать смеха.

– Спокойствие – это не про него, – отзывается тетя София.

– И не про нее, – хмурится дядя Джейк.

– Не делайте из мухи слона, – наверное, в сотый раз повторяю я. – Я даже не знаю, нравится ли он мне.

– Но он такой милый, – говорит тетя, не отклеиваясь от окна.

– И пунктуальный, – добавляет дядя с ноткой одобрения в голосе.

– В отличие от некоторых, – бурчит про себя тетя.

Мне хочется провалиться сквозь землю, поскольку они, конечно же, говорят о Тедди, а это означает, что мои попытки скрыть свои чувства к нему с треском провалились.

– Он учится в одиннадцатом классе, – замечаю я, когда Сойер сворачивает на нашу подъездную дорожку. – А я заканчиваю школу. Какой смысл нам встречаться?

– О каком смысле может идти речь в таких делах? – удивляется тетя София. – Ходи на свидания с ним. Наслаждайся его обществом. Веселись. Обнимайся и целуйся.

– Софи! – восклицает дядя Джейк, отстранившись от окна, чтобы сердито взглянуть на жену.

– Что? – с улыбкой отвечает она, но затем ее лицо принимает серьезное выражение. – Я все это к тому, что не нужно ничего усложнять. Нужно радоваться жизни, понимаешь? Так что иди и радуйся.

И тут, как по сигналу, раздается звонок в дверь.

– Я не буду приглашать его в дом, – предупреждаю я, спускаясь по лестнице на первый этаж.

На мне все те же поношенные джинсы и клетчатая рубашка, которые я носила весь день. Я решительно настроена не придавать нашему свиданию большого значения. Мне нравится Сойер, и ясно как день, что у нас с Тедди ничего не будет, но завязывать отношения с Сойером мне почему-то кажется непорядочным. Мое сердце подобно воздушному шарику на веревочке, и я еще не готова эту веревочку отпустить.

– Ты что, стыдишься нас? – доносится сверху голос дяди Джейка, и я поспешно сбегаю вниз.

– Да! – кричу я во все горло, хотя, естественно, это не так.

Просто за мной никогда раньше не заходил парень – ну, то есть этого не делали настолько чудаковато-официально. Мы не в пригороде живем, где запросто можно подъехать на машине и пару раз посигналить. В городе, если ты собрался куда-то, обычно пользуешься общественным транспортом, и удобнее всего добраться самому, а не заставлять кого-то за тобой заходить. Тедди постоянно приходит к нам в гости, но если мы решали погулять в другом районе, то невозможно было представить его у нас на пороге, заранее пришедшего лишь для того, чтобы лично сопроводить меня в условленное место.

Мне это не было обидно. Однако сейчас немного взгрустнулось.

Потому что Сойер совсем другой.

Потому что Сойер сейчас здесь.

Когда я открываю дверь, он смотрит на меня так, словно на мне не потрепанные джинсы, а бальное платье. И я осознаю: не важно, придаю ли я нашему свиданию большое значение, поскольку он придает.

– Прекрасно выглядишь, – говорит Сойер, видя меня в обычной рубашке, джинсах с дыркой на колене и изношенных черных кроссовках. Я даже волосы не потрудилась причесать, стянула их в небрежный пучок. Тедди на месте Сойера приподнял бы бровь и поинтересовался, встала ли я только что с постели. Но передо мной стоит Сойер, а не Тедди, и выглядит он взволнованным и смущенным.

– Спасибо, – благодарю я, и он лучезарно улыбается. – Куда идем?

– Я бы хотел предоставить выбор тебе. Как говорится, выбери себе приключение сам.

– И окажись на каком-нибудь пиратском корабле? – смеюсь я. – В приключенческих играх меня почему-то всегда в конце съедал крокодил.

– Обещаю, этого не случится, – отвечает Сойер и воодушевленно потирает ладони. – Итак, выбор номер один: автобус, такси или пешая прогулка?

Он явно думает, что я остановлю свой выбор на такси, но сегодня не по сезону теплый вечер и в воздухе после снежных и холодных месяцев наконец-то пахнет весной.

– Пешая прогулка, – выбираю я.

Сойер кивает, мы потихоньку удаляемся от дома, и я кожей чувствую провожающие нас взгляды тети Софии и дяди Джейка.

– Как проводишь каникулы? – спрашиваю я.

– Как ботаник, – смеется Сойер. – Большую часть времени сижу в библиотеке. Делаю проект по истории.

– Твое это увлечение историей…

– Я просто люблю ее. Существует столько разных версий случившихся в прошлом событий. Сколько бы чего ни узнал, всегда кажется мало. Знаю, это… – Сойер подбирает подходящее слово.

– Очаровательно, – подсказываю я, и он улыбается. – Как ты начал изучать свою родословную?

Сойер пожимает плечами:

– Мы переехали сюда в прошлом году, когда дедушка заболел. Я тогда понял, что хочу не только общую историю знать, но и историю своей семьи. И что мне стоит порасспрашивать деда, пока он не ушел от нас навсегда.

Я представляю свое собственное генеалогическое древо. Как мало ветвей на нем осталось и как мало людей могут рассказать мне о них. Тетя София пытается: вешает на Рождество елочные игрушки, принадлежавшие моим родителям, готовит на их дни рождения капкейки. Но дядя Джейк подобен замкý без ключа. И как его в этом винить, когда я, как никто другой, понимаю, насколько больно о них говорить. Только мне от этого не легче.

– Это родственники со стороны моего дедушки владели замком вблизи Абердина[8], куда я собираюсь… – Сойер резко замолкает и смотрит на меня: – Знаешь что? Лучше мне не начинать говорить о замках, а то я потом не смогу остановиться.

– Нет-нет, мне интересно. История моей собственной семьи мне почти неизвестна. А из замков я вживую видела только надувные, на вечеринках.

Сойер смеется:

– С историей они никак не связаны, зато с весельем – напрямую.

Мы идем по железнодорожному переходу, в котором мужчина играет на гитаре медленную, приятную и очень печальную мелодию.

– Итак, – произносит Сойер, – твой следующий выбор: ресторан-кафе, мексиканская забегаловка или пицца в парке.

– Пицца в парке, – без колебаний выбираю я.

– Уже проглядывает тенденция, – замечает Сойер, но выглядит при этом довольным.

Мы покупаем пиццу и устраиваемся с ней на деревянной скамейке под раскидистым дубом. Ребята невдалеке заканчивают играть в футбол, дорожки в парке полны бегунами и держащимися за руки парочками.

– Я не жалуюсь. – Сойер открывает коробку с пиццей и дает мне первый кусок. – Просто отмечаю: у тебя довольно… непритязательный вкус.

– Что есть, то есть, – бодро отвечаю я и откусываю от пиццы.

– Ты поэтому не хочешь даже малой части выигрышных денег?

Своим вопросом он застиг меня врасплох. Я опускаю пиццу, не зная, что сказать, и удивляясь, откуда ему это известно.

– Прости, – извиняется Сойер. – Ты, наверное, не хочешь об этом говорить.

– Нет, просто… с чего такое предположение?

– Ну, ты сказала, что билет был подарком на день рождения, – объясняет он. – А Тедди показался мне хорошим парнем, другом, на которого можно положиться, вот я и подумал, что он, скорее всего, предложил тебе часть денег. И если бы ты их приняла, то я услышал бы об этом в новостях.

– Логично. – Я подцепляю пальцами сырную корочку.

– Вот меня и мучает любопытство. Из-за чего кто-то может отказаться от миллионов долларов?

Я устремляю взгляд в темноту. Как ответить на этот вопрос? С чего вообще начать?

– Не знаю, – наконец признаюсь я. – Наверное, я слегка испугалась.

– Сумма огромная, понимаю, – соглашается Сойер.

– У Тедди вся жизнь изменилась.

– Кто-то бы сказал: к лучшему.

– А кто-то бы сказал: к худшему. Я не знала, хочу ли, чтобы моя жизнь настолько изменилась.

Мне с огромным трудом удается проглотить готовое выскочить изо рта слово «опять». Вряд ли Сойеру известно что-либо о моем прошлом. Между нами словно чистый лист, который еще предстоит чем-то заполнить. И есть в этом что-то освежающее и бодрящее.

Сойер кивает, но все еще выглядит озадаченным.

– Что? – кошусь я на него.

– Просто… я вижу, как ты помогаешь в столовой. Бабуля считает тебя самым лучшим волонтером из всех. И я знаю, что ты много еще где помогаешь. Неужели у тебя не возникло искушения взять часть денег и… ну, я не знаю, сделать с их помощью что-то хорошее?

И снова сердце печально сжимается, поскольку я понимаю: именно так бы и поступили мои родители. А для меня хуже всего – ощущение, будто я разочаровываю их, хотя папы с мамой давно уже нет. Я запрокидываю голову, пытаясь собраться с мыслями.

– Честно? Я отказалась от денег чисто инстинктивно. В тот момент мне казалось это правильным. И большую часть времени я рада принятому решению. Но, конечно же, в глубине души я не могу не задумываться… Да ладно, что уж скрывать, я каждый раз захожу в столовую с мыслями о том, как эти деньги могли бы помочь нуждающимся. Или что бы я могла сделать для своей семьи. Я постоянно чувствую себя виноватой. Но также ощущаю невероятное облегчение от того, что не взяла эти деньги, а это лишь усугубляет мое чувство вины. Я уже даже начала жалеть о покупке этого дурацкого лотерейного билета, что тоже ужасно, поскольку Тедди и его мама очень нуждаются в выигранных деньгах. В общем, можно сказать, что я сомневаюсь в правильности своего решения, а потом сомневаюсь в своих сомнениях относительно него.

Сойер качает головой:

– Прости. Я не знал.

– Ерунда, – передергиваю я плечами. – Правда. Просто вот такой вот у меня сейчас странный период в жизни.

– Не вешай нос. Может, Тедди потом сам надумает сделать что-то очень классное с этими деньгами, и это разрешит все твои сомнения.

– Угу, – отвечаю я, прекрасно слыша нотку сомнения в своем голосе. – Может быть.

– Замерзла? – спрашивает Сойер, и только тут я осознаю, что дрожу.

Покачав головой, застегиваю куртку до самой шеи.

– Нет. На улице хорошо.

– Это правда. – Он обводит взглядом парк. – Я переехал сюда из Калифорнии, поэтому еще не привык к чикагским зимам.

Калифорния… думаю я, прикрыв глаза. Даже спустя столько лет первая мысль, которая приходит мне на ум при упоминании этого слова: «Дом».

– Я тоже, – отзываюсь тихо, и Сойер смотрит на меня с удивлением:

– Ты из Калифорнии?

– Да. До девяти лет жила в Сан-Франциско. – Я стараюсь, чтобы мои слова прозвучали непринужденно.

– Ничего себе, – смеется он. – А я из Сан-Хосе.

– Это рядом со Стэнфордом? Я безумно хочу туда поступить.

– Круто! – сияет Сойер. – Это прекрасный университет. В моем списке он тоже есть. Там дают отличный курс по истории.

– Правда? – Как же приятно говорить с ним об этом, когда тот же разговор настолько тяжело дается мне с Лео и Тедди.

– Прошлым летом я подрабатывал в стэнфордской библиотеке, – продолжает Сойер. – Это далеко не то же самое, что учиться там, но мне очень понравилось. Ты когда-нибудь была там?

– Однажды. – Мне вспоминается тот давний день, когда мы с родителями обходили территорию Стэнфорда. Мама походила на ошарашенную и восхищенную первокурсницу. – Моя мама поступила туда в аспирантуру, и мы ездили посмотреть кампус.

– Ей понравилось?

– В университете? Конечно. Там очень красиво.

– Да нет, учиться там.

Я медлю с ответом. Настал момент, когда я должна поведать Сойеру свою печальную историю. И увидеть в его взгляде сочувствие почти на грани жалости. Мне этого совершенно не хочется. Потому что мне нравится, как он смотрит на меня сейчас. И у меня нет ни малейшего желания тащить свое трагическое прошлое в наш разговор. Поэтому я этого и не делаю.

– У нее не вышло там отучиться.

– Что ж, надеюсь, у тебя выйдет, – улыбается Сойер. – Когда должен прийти ответ?

– Завтра.

– Волнуешься?

– Да. Я так давно мечтала об этом. О возвращении. О возвращении домой. Ты не думай, здесь мне тоже нравится, но я скучаю по тому, что осталось там. Я переехала сюда слишком… внезапно. Поэтому порой кажется, будто часть меня так и осталась там, на Западном побережье. И если я вернусь туда…

– То снова почувствуешь себя цельной, – договаривает за меня Сойер. Он не акцентирует внимание на моих чувствах, как сделал бы Лео. И не откалывает шуточки, чтобы вызвать мою улыбку, как всегда делает Тедди. Он просто некоторое время сидит рядом молча, обдумывая мои слова, а затем кивает: – Думаю, я тебя понимаю. Когда переезжаешь, твоя жизнь словно делится на две части. И ни там ни тут ты больше не чувствуешь себя дома.

Я улыбаюсь:

– Верно подмечено.

– А я вот еще жуть как скучаю по мексиканским лепешкам.

– Еще бы! – смеюсь я. – Там они намного вкуснее.

Мы обмениваемся разными историями из жизни, пока не приходит время очередного выбора: боулинг, кино или галерея игровых автоматов. Я выбираю последнюю, и следующий час мы играем в скибол и пытаемся выудить дешевых плюшевых зверюшек в автомате с металлической клешней.

Один раз Сойеру почти удается схватить игрушку, подцепив плюшевого пингвина за самый краешек болтающегося крыла. Наблюдая за тем, как он пытается вытащить зверька, я скачу, как мячик, и несколько раз хлопаю его по руке. Мое возбуждение несоразмерно призу, и в пылу азарта вырываются слова:

– Давай, Тедди!

Это происходит машинально, чисто по привычке. Так нечаянно называешь учительницу «мамой». Но я замираю, а со мной и Сойер. Его рука дрогнула, и пингвин выпадает из клешни и приземляется на мягкую груду своих плюшевых друзей.

Наши взгляды на секунду встречаются, и мы их сразу отводим.

– Прости. Я не хотела…

Сойер качает головой, но его синие глаза полны обиды.

– Я понимаю.

– Я просто привыкла орать на него, – улыбаюсь я, однако Сойер остается серьезным. – Попытаем счастья еще раз?

– Если только в чем-нибудь другом. – Он рассеянно оглядывает зал.

Я иду за ним к стене с видеоиграми, никто из нас не произносит ни слова, и следующую треть часа мы ведем Пакмана и его жену через пиксельный лабиринт[9]. И поскольку играть легче, чем обсуждать случившееся, и куда предпочтительнее выяснений того, что бы оно могло значить, я напропалую кокетничаю с Сойером. Как будто этого достаточно, чтобы стереть из памяти прозвучавшее ненароком имя Тедди. Даже мне мои попытки сгладить ситуацию кажутся довольно отчаянными, но похоже, на Сойера они действуют, так как уже вскоре неловкость начинает спадать, и к тому времени, как мы выходит в прохладу мартовского вечера, натянутость между нами вовсе исчезает.

Когда мы поворачиваем на мою улицу, Сойер останавливается в нескольких домах от моего.

– Я там живу, – указываю я на здание из красновато-коричневого песчаника.

– Я помню, – с улыбкой отвечает он. – Но вдруг твои родители все еще поглядывают в окна…

Давно уже никто не принимал дядю с тетей за моих родителей, и ошибочное суждение звучит из уст Сойера настолько естественно и очевидно – ведь кем еще могут являться взрослые, с которыми я живу, как не моими родителями? – что у меня язык не поворачивается его поправить.

– Видел их?

– Их трудно было не заметить.

– И что теперь?

– Теперь опять выбор за тобой.

– Ах вот как?

Сойер протягивает руку и опускает ладонь на мою поясницу. Удивительно, но от его прикосновения по телу пробегает дрожь.

– Первый вариант: я провожу тебя до двери и пожелаю тебе спокойной ночи.

Я чуть-чуть придвигаюсь к нему.

– А какой второй?

– Второй вариант… – Сойер явно смущается. – Я тебя сейчас поцелую.

– Интересно. – Я кладу ладонь ему на грудь. – Какой же тогда третий?

– Ты поцелуешь… – начинает он, но закончить я ему не даю. Поднимаюсь на цыпочки и накрываю его губы своими.

Сойер мгновенно отвечает на мой поцелуй, а когда мы отстраняемся друг от друга, смотрит на меня с такой нежностью, что у меня слегка подкашиваются ноги.

– Хороший выбор, – замечает он.

И только потом, на пути к дому, я чувствую, как трепет в груди сменяется пустотой. Убедившись, что Сойер скрылся из вида, я на секунду останавливаюсь и, чтобы успокоиться, глубоко вдыхаю холодный воздух. Я охвачена легкой паникой не потому, что поцелуй был плох (он был чудесен), и не потому, что Сойер нехорош (он замечателен). А просто потому, что он – не Тедди.

Накатывает злость на саму себя. Что я творю? Чего я жду? Как сказала тетя София, нужно радоваться жизни. Так почему я чувствую себя такой несчастной?

А вслед за злостью на себя приходит злость на Тедди. Ненавижу его. Потому что Сойер здесь, а он – нет. Потому что Сойер смотрит на меня так, как Тедди никогда не посмотрит. Потому что Сойеру я нужна, а Тедди – нет. Потому что Сойер распланировал наш сегодняшний вечер в трех разных вариантах и даже сам за мной зашел, а Тедди – который бросил меня, уехав с дружками в Мексику, и сейчас, наверное, наслаждается роскошной жизнью на каком-нибудь пляже с белым песком, загорелый, счастливый и чрезвычайно довольный собой, – никогда бы подобного не сделал.

От всех этих мыслей кругом идет голова. Замерзнув, я спешу к входной двери, желая поскорее попасть домой. Я иду, не отлепляя взгляда от каменной дорожки, поэтому чуть не налетаю на сидящего на крыльце человека. Сердце подпрыгивает к горлу. Мне это мерещится?

На ступеньках – невероятным, волшебным образом – сидит Тедди.

Часть 4

Апрель

26

Время за полночь, и первая возникшая у меня мысль – абсолютно лишенная логики: должно быть, это первоапрельская шутка. Я чуть не произношу это вслух, когда Тедди поднимает голову. Его лицо так печально, что я молча плюхаюсь на ступеньки рядом с ним.

Мы впервые видим друг друга после той ссоры, и мне почти физически больно находиться в такой близости от него. Молчание между нами – обычно приятное и уютное – сейчас ранит и грозит разбить мое сердце.

Я сижу всего в нескольких дюймах от Тедди, но кажется, будто нас разделяют мили.

– Что с Мексикой-то? – спрашиваю я, так как Тедди ничего не говорит.

Он пожимает плечами:

– Стоит как стояла.

– Какое облегчение, – выдавливаю улыбку, но лицо Тедди остается безучастным.

Его апатичность и недвижимость приводят меня в замешательство. Обычно он неугомонен и энергия из него бьет через край. В нем словно никогда не угасает еле сдерживаемая искра, готовая в любой миг вспыхнуть ярким пламенем. В любой миг взорваться фейерверками. Но не сейчас.

– А где остальные парни?

– В Мексике.

Я жду дальнейших объяснений и, не дождавшись, спрашиваю:

– Тогда почему вернулся ты?

– Потому что, – наконец поднимает на меня взгляд Тедди, – вернулся мой отец.

Я на секунду прикрываю глаза, не давая Тедди увидеть отразившуюся в них тревогу. Чарли Макэвой мог вернуться только по одной-единственной причине, но я достаточно хорошо знаю Тедди, чтобы понимать: он не захочет в это верить.

– Мама вчера позвонила сказать об этом.

Я киваю, все еще осмысливая произошедшее.

– Она в порядке?

– Наверное. Они изредка поддерживали связь. Но я не представляю, каково ей было открыть дверь и ни с того ни с сего увидеть на пороге его. – Тедди вздыхает: – Он снова придет завтра утром.

– Повидаться с тобой?

Теперь кивает Тедди.

– Это странно, что я нервничаю?

– Нисколько. – Как же мне мешает разделяющее нас пространство. – Твоя мама сказала, зачем он приехал?

– Он в городе по рабочим делам.

– То есть ты не думаешь, что он…

– Нет, – даже не дает мне закончить Тедди. Однако мы оба знаем, что я собиралась сказать: «…из-за денег». – По его словам, он был не в курсе.

– Тедди, – мягко произношу я, но он качает головой.

– Отец сказал маме, что устроился на работу, – отрывисто бросает он. – На хорошую работу. Он почти год не играл в азартные игры. И каждую неделю ходит на встречи анонимных игроманов.

Тедди уже занял оборонительную позицию, поэтому нет смысла продолжать эту тему.

– Ясно, – говорю я. Хотелось бы мне верить в услышанное. Но как-то уж слишком совпала по времени перемена в отце Тедди с выигрышем. – Хорошо, что ты вернулся домой.

Тедди кивает, однако я вижу: он сдерживается, не рассказывает мне всего до конца. Затем замечаю кинутый возле цветочного горшка и полускрытый тенями рюкзак.

– Ты еще не был дома.

– Не понимаю, что со мной не так, – произносит Тедди, потирая глаза. – Я сел в такси у аэропорта, и когда водитель спросил, куда меня везти, я назвал твой адрес. Автоматически. Не понимаю. Может, это потому, что я так много думаю о тебе.

В груди переворачивается сердце, и я огромным усилием воли подавляю готовую вспыхнуть надежду. Раньше мне казалось, что самое сложное – не показать Тедди своей любви. Но теперь, после того как он с легкостью отмахнулся от нашего поцелуя, я понимаю, что есть нечто похуже: его безразличие. Поэтому я изо всех сил стараюсь погасить уголек надежды, теплившийся во мне столько лет. Я крошу и крошу его, чтобы, махонький и незаметный, уголек этот наконец перестал о себе напоминать и чтобы я о нем позабыла.

Тедди поворачивается ко мне:

– У меня тяжело на душе из-за того, что я наговорил тебе в тот день. Все сказанное мной ужасно. Прости меня. Я ненавижу ссориться с тобой.

Я киваю, думая: как жаль, что я не влюбилась в кого-то другого. В любого другого парня. Это чудовищная несправедливость – влюбиться в лучшего друга. Ведь я нуждаюсь в его дружбе, и было бы гораздо проще, если бы мои чувства не осложняла любовь.

– А я – с тобой, – произношу я спустя пару секунд, и на лице Тедди отражается облегчение.

– Эта ссора была кошмарной.

– Самой худшей.

– Давай больше не будем ругаться?

– Договорились.

Наклонившись, он прижимается своим плечом к моему, и мы с ним словно образуем две стороны треугольника. Каменные ступеньки под нами холодны, на ветру колышется клочок травы перед домом. Вдалеке слышны скрежет автобуса и хлопанье его дверей на остановке, где-то ближе – завывание сирены. Но здесь, в нашем квартале, стоят темень и жутковатая тишина.

– Сколько ты здесь просидел? – спрашиваю я.

– Не знаю, – пожимает плечами Тедди. – Наверное, пару часов. Я постучался, и София сказала, что ты ушла гулять.

– Что ж ты меня внутри не подождал? – поражаюсь я.

– Я не собирался здесь задерживаться. Просто меня ноги отсюда не несли.

Я неосознанно беру его за руку. И понимаю, что сделала, только когда его пальцы обвивают мои. Но в это мгновение мы уже снова связаны, как и раньше, и ноющее ощущение в груди, вызванное тоской по Тедди и желанием быть с ним вместе, смывается мощной волной облегчения.

Мы все еще вместе. Не в том смысле, о котором мечталось мне, но зато в знакомом, уютном и умиротворяющем смысле. Мне, конечно же, хочется большего, но, возможно, и этого будет достаточно.

Этого должно быть достаточно.

– Знаю, это прозвучит очень по-детски, но мне не хочется быть дома, когда там нет мамы, – признается Тедди. – Потому что вдруг он вернется. Как тогда вести себя с ним? Или, наоборот, не вернется? Если он просто возьмет да уедет? Прошло столько времени, что я боюсь встретиться с ним. Но также боюсь не встретиться. Понимаешь, о чем я?

Я киваю, выпускаю руку Тедди, беру другую его ладонь и потираю замерзшие пальцы. Он придвигается ко мне, и мы еще долго сидим так, не разговаривая. Как бы мне хотелось, чтобы здесь был Лео. Он бы нашел подходящие слова. И только эта мысль мелькает у меня в голове, как появляется Лео. Я словно вызвала его одной силой мысли, словно невзначай обрела новую суперспособность, словно мир стал местом, в котором достаточно чего-то пожелать и твое желание осуществится.

Я первая замечаю его, сворачивающего на нашу дорожку, с перекинутой через плечо спортивной сумкой. И второй раз за ночь ошеломлена настолько, что теряю дар речи.

Лео выглядит серьезным, даже слегка расстроенным, и у меня от беспокойства сразу учащается пульс. Брат должен был быть сейчас в Мичигане. С Максом.

Лео видит нас, выражение его лица меняется, и он издает очень странный смешок.

– Что ты здесь делаешь? – вскакиваю я на ноги.

Он скидывает сумку – она падает на землю с глухим шлепком – и перемещает взгляд на Тедди. Тот смотрит на него, нахмурившись.

– Что с Мичиганом-то? – спрашивает Тедди.

– Стоит как стоял, – пожимает плечами Лео. – А с Мексикой что?

– Да тоже на месте, – улыбается Тедди.

Переведя взгляд с одного на другого, я качаю головой.

– Вы оба… – начинаю я, но настолько счастлива видеть их, снова собраться всей троицей, какие бы обстоятельства нас всех ни свели, – что дальше решаю не продолжать.

27

Утром на почту приходит письмо от администрации Стэнфорда.

Не выспавшаяся – проболтав всю ночь, мы разошлись почти в четыре утра, – я сонно смотрю на экран мобильного. Мой палец на пару секунд зависает над письмом, но я не нажимаю на иконку сообщения. Вместо этого скатываюсь с кровати и бреду в коридор. И лишь за дверью Лео понимаю, что, возможно, в мою голову пришла не самая лучшая идея на свете.

Если в письме хорошие новости, брата они могут не порадовать. Если же плохие, то у нас обоих будет повод проваляться весь день на диване, поедая в пижамах мороженое.

Ночью, после приготовления первой партии попкорна, которую Тедди сжег, после приготовления второй партии, которую Лео рассыпал, и после доставки третьей партии в целости и сохранности в гостиную, Лео выдал новость:

– Все кончено, – сказал он.

Я поняла это еще тогда, когда брат печальным призраком вынырнул из темноты. Но теперь он это подтвердил. И оттого, как он это произнес: слова упали в воздух тяжело, точно неподъемная ноша, которую устали носить, – у меня болезненно сжалось сердце.

Тедди, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы сразу догадаться, почему Лео вернулся, на мгновение застыл с засунутой в попкорн рукой. Потом медленно и осторожно вынул ее и развернулся лицом к Лео.

– У вас с Максом? – потрясенно спросил он. – Почему?

– Я не… – начал Лео, умолк, и его глаза заблестели от слез. – Я не хочу сейчас говорить об этом.

Мы с Тедди обменялись взглядами.

– Хорошо, – быстро согласилась я. – Может, завтра поговорим.

И больше мы этой темы не касались. Следующие несколько часов мы смотрели фильмы, ели попкорн и выуживали из Тедди подробности о его телевизионном дебюте и сотне полученных после него сообщений, включая три предложения руки и сердца. «Я рассматривал только одно из них», – пошутил Тедди и пригнулся, когда я запустила в него подушкой. Я рассказала ему о том, что мы с дядей Джейком начали делать лодку, и он поклялся, что теперь, после его возвращения, мы закончим ее, а Лео пообещал купить нам надувные нарукавники на случай, если с лодкой выйдет косяк.

Мы не говорили ни о Максе. Ни об отце Тедди. Ни о Сойере.

Просто на несколько часов отрешились от всего, вызывающего беспокойство.

Но настало утро. Настал следующий день. Тедди, наверное, все еще дрыхнет внизу, а с Лео меня разделяет одна дверь, в которую осталось лишь постучать. И то, чего было столь легко избегать этой ночью, при свете дня избегать уже смысла нет.

Бросив взгляд на зажатый в руке мобильный, я стучу в дверь. По другую ее сторону раздается недовольное мычание.

– Лео?

– Уходи.

Я делаю вид, что не расслышала.

– Можно войти?

– Нет.

– Здорово, – отвечаю я и распахиваю дверь.

Первое, что бросается в глаза, – валяющаяся посреди комнаты зеленая спортивная сумка. При воспоминании о том, как брат всего несколько дней назад аккуратно ее собирал, меня охватывает печаль.

– Чего тебе? – ворчит Лео, высовывая из-под одеяла растрепанную голову. У него такая недовольная физиономия, что трудно не рассмеяться.

Я сажусь на край его постели.

– Хотела посмотреть, проснулся ли ты.

– Ты же поняла, что я спал. – Лео снова накидывает на голову одеяло.

– Ну, теперь уже не спишь, поэтому давай поговорим.

Он снова недовольно стонет, переворачивается на спину и тянется за новыми очками, лежащими на тумбочке.

– Не знаю, готов ли я об этом говорить.

– Ты сказал, что мы поговорим об этом «завтра».

– Нет, это ты так сказала.

– Что случилось? – не терпится узнать мне. – Что он сделал?

Лео садится у стены, подоткнув под спину подушку. На его лице мелькает раздражение.

– Почему ты решила, что это он виноват в разрыве?

– Потому что ты – это ты, – отвечаю я, желая вызвать его улыбку, но брат, наоборот, мрачнеет.

– Вряд ли с этим согласится Макс.

Я боюсь услышать, в чем же дело, но все равно не могу не спросить:

– Почему?

– Потому что это я разорвал наши отношения, – очень тихо говорит Лео.

– О, – выдыхаю я, и мой вздох повисает между нами.

– Это было неизбежно, – пожимает плечами брат. Он как-то жутковато спокоен, словно речь идет не о нем, а о ком-то другом. – В последнее время мы только и делали, что ругались из-за следующего года. А потом я поехал к нему, увидел его с новыми друзьями, новой группой и новой жизнью и понял: мы лишь тянем друг друга назад.

– Но ты его любишь.

– Я хочу поступить в Институт искусств, – продолжает Лео, словно не слыша меня. – Хочу.

– Так поступай.

– При любой мысли о Мичигане я начинаю чувствовать клаустрофобию, будто меня силком заталкивают туда. И меня действительно заталкивают силком. А я этого не хочу и сопротивляюсь.

– Ты сказал об этом Максу?

Лео опускает взгляд.

– Нет. Я сказал ему, что не подавал заявление в Мичиган.

– Что? – поражаюсь я. – Но я думала…

– Я так и не смог заставить себя это сделать, – ровным голосом отвечает он.

– Лео…

– Знаю, – сдавленно произносит брат. Он говорит медленно, словно пытаясь сдержать готовый пролиться поток слов. – Я заполнил документы, но не отослал. И как только я принял окончательное решение, с плеч свалилась огромная тяжесть. Но я не хотел терять Макса…

– Потому что любишь его.

Лео не обращает внимания на мои слова.

– Поэтому я не собирался говорить ему об этом сразу. Хотел подождать. Хотел провести еще одну неделю вместе, ни о чем не переживая, но потом приехал в Мичиган, и Макс с таким воодушевлением принялся показывать мне кампус, что спустя какое-то время я просто не смог продолжать ему лгать.

– Потому что любишь его.

– После чего мы с ним сильно поругались, и я понял, что у нас слишком много всего накопилось и создавшаяся ситуация для меня невыносима. – Лео опускает взгляд на руки и моргает. – Поэтому я порвал с ним.

– Но по-прежнему любишь его.

– Все очень непросто, – качает он головой. – И я все испортил.

– Да, но ты…

– Да, – отрывисто бросает Лео. Внутри у него что-то надламывается, глаза наполняются слезами. – Я люблю его, да.

– Это уже немало, – мягко замечаю я, и мои мысли сами собой уносятся к Тедди. – Когда любишь кого-то и он отвечает взаимностью.

– Но этого недостаточно. – Лео снимает очки и трет глаза тыльной стороной ладони.

Хрупкость отношений между людьми вызывает у меня грусть. Если два человека, любящие друг друга так сильно, как Лео и Макс, могут столь просто расстаться, то тогда на что надеяться остальным?

– По дороге домой, в автобусе, я читал о «лотерейном проклятии», – говорит Лео, возвращая очки на нос. – Как думаешь, оно распространяется на членов семьи и друзей?

– По типу мобильной связи? – шучу я и, когда он не улыбается, качаю головой: – Вряд ли. И я не верю в проклятия.

Лео одаряет меня красноречивым взглядом. Я знаю, о чем он думает: что с таким прошлым, как у меня, мой выбор не верить в проклятия является впечатляющим актом магического мышления[10]. Но это не так.

Невезение существует. И с моей стороны было бы безумием думать иначе. Но я верю – и должна верить – в случайность. Поскольку представить, что мои родители погибли из-за проклятия, или из-за того, что так было суждено, или еще по каким-то великим вселенским замыслам… Даже я не думаю, что мир настолько жесток.

– В Интернете полным-полно статей о победителях, – продолжает Лео, – жизнь которых пошла под откос. Самоубийства, смерть от передозировки наркотиков, разрушенные семьи. И многие из них разорились. Неважно, сколько они выиграли. Каким-то образом их выигрыш в конце концов оборачивался бедой.

– Это просто статьи, – отвечаю я, а сама думаю о Тедди, обо всем уже случившемся и о том, что это я – к лучшему или к худшему – положила начало происходящему.

Лео со вздохом откидывается на подушки.

– По-моему, мне просто необходимо мороженое.

– Уверен, что не хочешь…

– Мороженое! – твердо повторяет он, и я киваю.

Брат выпрыгивает из кровати, ловит мой устремленный на мобильный взгляд и вопросительно поднимает брови. Я робею.

– Пришло письмо из Стэнфорда.

– То самое?

– Я еще не открывала его. Не хватило духу сделать это в одиночестве. Но я не знала, в каком ты настроении.

– То есть из-за того, что я расстался со своим парнем, который ненавидит меня, и подал документы только в один университет, куда, скорее всего, не поступлю, и, вероятно, следующие четыре года буду жить в этой комнате, позволяя Тедди оплачивать наши гулянки…

– Стоп! – поднимаю я руку. – У тебя все будет хорошо. Не сомневайся.

– Ты не можешь знать это наверняка.

– Могу. Ты чудесный человек. И у тебя самое добрейшее сердце из всех знакомых мне людей. Что бы ни случилось, у тебя все будет хорошо.

– От кого это ты столько оптимизма нахваталась?

– От тебя.

– Не, скорее от Тедди.

Я смеюсь:

– Одно из двух, это точно.

– Ну! – Глядит Лео на мой мобильный, и я протягиваю ему телефон.

Зайдя в мой почтовый ящик, он смотрит мне в глаза, молча спрашивая разрешения. После моего кивка нажимает на иконку сообщения. Несколько долгих секунд его лицо остается совершенно непроницаемым, но потом улыбка касается его губ и глаз.

– Правда? – выдыхаю я.

– Правда, – широко улыбается Лео.

– Вау. – От накатившего на меня огромного облегчения подкашиваются ноги. Думая о маме, я смаргиваю выступившие на глазах слезы. Она бы мной гордилась. Они бы оба мной гордились. В такие моменты мне безумно жаль, что родители не могут сказать мне этого сами.

– Значит, едешь в Калифорнию. – Лео возвращает мне мой мобильный.

– Похоже на то, – отвечаю я, и мы на мгновение застываем, представляя, каково это – находиться в такой дали друг от друга, разделенные штатами, как когда-то давно, словно этих общих лет в Чикаго и не было.

– Думаю, нужно спуститься и рассказать остальным, – говорит Лео. – И, видимо, не только о Стэнфорде, но и о моих новостях.

– Можно тебя кое о чем спросить? – спрашиваю я, и он кивает. – Ты вообще собирался отсылать заявление в Мичиган?

Лео колеблется, на лице у него написаны сомнения.

– Да, – отвечает он и тут же передумывает: – Нет. Я не знаю. Наверное.

Я ожидала подобного ответа.

– Это, знаешь ли, не преступление.

– Что?

– Что твой разум не согласен с сердцем. Ты изо всех сил пытался убедить себя провести следующие четыре года в самом не подходящем Лео месте лишь для того, чтобы быть рядом с Максом. Это говорит о большой любви.

– Я куда более эгоистичен, чем ты описываешь меня. – Он указывает на дверь, завешанную распечатками его цифровых рисунков. – Мое сердце любит не только Макса, но и искусство. Вот в чем проблема. Поэтому оно и рвется на части.

– Когда-нибудь в твоем сердце наступит мир.

– В твоем наступил?

Не знаю, говорит ли Лео о Тедди или о том, что случилось с моими родителями. В любом случае ответ один:

– Пока еще нет.

28

Дядя Джейк с тетей Софией, уже одетые на работу, сидят в гостиной, пьют кофе и читают разные разделы «Чикаго Трибьюн». Они оба поднимают взгляды, когда мы с Лео появляемся в дверях.

– Что ты здесь делаешь?

– Живу. – Лео плюхается на второй диван и складывает руки на груди наподобие мумии.

Тетя София хмурится:

– Мы ждали тебя только на выходных. Что-то случилось?

– Да, – коротко отвечает Лео.

Он молчит, поэтому тетя с дядей поворачиваются ко мне. В их глазах куча вопросов, но я качаю головой. Дядя Джейк продолжает выжидающе смотреть на меня, а вот тетя София, видимо, понимает, в чем дело. Ее глаза расширяются, ладонь взлетает к губам.

– Где Тедди? – спрашиваю я, поскольку очевидно, что Лео не хочет говорить о Максе. По крайней мере, пока.

– В Мексике? – озадачивается дядя Джейк.

– Нет, он тоже вернулся раньше. Он спал сегодня ночью на этом диване.

– Это объясняет, почему все усыпано попкорном, – замечает дядя, смахивая крошки с диванной подушки, на которой ночью сидел Тедди.

– Лео. – Тетя София опускает чашку на кофейный столик и подается вперед. – У тебя все в порядке?

– Спроси лучше Элис о Стэнфорде, – не глядя на меня, отвечает брат.

И снова взгляды его родителей перемещаются на меня, затем возвращаются к Лео. Дядя с тетей будто наблюдают за медленно движущимся теннисным матчем.

– Меня взяли, – объясняю я и не успеваю ничего добавить.

Они оба вскакивают с дивана – дядя Джейк расплескивает кофе, у тети Софии слетают на пол очки – и стискивают меня в объятиях, громко выражая восторг. Я улыбаюсь, зажатая между ними.

– Это невероятно! – восклицает дядя Джейк, и тетя София энергично кивает, в ее глазах стоят слезы.

Лео встает с дивана и направляется в кухню – вероятно, за мороженым. Проходя мимо, он подмигивает мне.

– Я так горжусь тобой, – говорит тетя София. – И твои родители тоже бы гордились, ты сама это знаешь.

Я сглатываю вставший поперек горла ком:

– Спасибо.

– Отпразднуем это сегодня! – заявляет дядя Джейк. – Я приготовлю ужин.

Мы обе в ужасе смотрим на него, и комнату заполняет неуютное молчание. Готовит дядя Джейк отвратительно.

– Ну ладно, – поднимает он руки. – Поедим в ресторане.

– Отличная идея. – Тетя София поворачивается ко мне: – Что думаешь?

– Не знаю. Я бы выбрала итальянский.

– Да нет же, о Стэнфорде, – смеется дядя Джейк. – Хотя имейте в виду: я тоже двумя руками за итальянскую кухню.

Вопрос меня удивляет.

– Естественно, я буду учиться там.

Тетя София кивает, но ее улыбка выглядит слегка натянутой.

– Когда ты должна дать ответ?

– К первому мая. Но я, конечно же…

– Перед тем как ты даешь свое согласие, мы должны хотя бы рассмотреть другие варианты. Чтобы ты увидела, что есть еще. Я знаю, ты всегда мечтала о Стэнфорде, но…

Я хмурюсь. Прошлой осенью, когда мое заявление в Стэнфорд было отложено на рассмотрение, тетя София посоветовала мне подать документы в другие университеты. Но я всегда считала их запасным вариантом. Только на тот случай, если меня не примут. Теперь же, когда меня туда приняли, как я могу упустить свой шанс? После стольких лет надежд и планирования как я могу выбрать другой университет? Это невообразимо.

– Хорошо, – нетерпеливо соглашаюсь я. Мне вдруг становится тесно и жарко в гостиной и хочется поскорее убраться отсюда. – Но это не изменит моего решения.

– И ладно, – отвечает тетя. – Я просто хочу убедиться, что ты все хорошенько обдумала и рассмотрела все варианты. Может, на выходных прокатимся посмотреть Северо-Западный университет?

– Я буду учиться в Стэнфорде, – я даже не пытаюсь скрыть своего раздражения.

– Знаю. Но просто порадуй меня, а? Ты же ничего не потеряешь, если посмотришь мой университет до того, как дашь ответ? Хотя бы подумай об этом.

– Хорошо, – вздыхаю я. – Но мы можем обсудить это позже? Мне нужно идти, или я опоздаю на репетиторство.

– К Калебу? – Тетя София бросает взгляд на часы. – Еще даже девяти нет.

– Сейчас же каникулы, – напоминаю я.

– Вот тебе дома не сидится, – смеется дядя Джейк.

В автобусе я дважды пытаюсь дозвониться до Тедди. Мне ужасно хочется рассказать ему о Стэнфорде, но еще больше хочется узнать, как прошла его встреча с отцом. Он не отвечает на звонки, поэтому я шлю ему сообщение – пусть знает, что должен мне перезвонить.

Добравшись до библиотеки, сразу иду в детский отдел, где, как обычно, под бдительным оком детского библиотекаря меня ждет Калеб. Он сгорбился за столом, вырезанном в форме облака. Калеб учится во втором классе, но для своего возраста мелковат и выглядит младше. Он сидит на крохотном синем стульчике, но его ноги все равно не достают до пола.

– Привет, дружище. – Я сажусь на малюсенький стул рядом с ним, и мои колени чуть не упираются в подбородок. – Как дела?

Калеб с серьезным видом обдумывает мой вопрос, глядя на меня круглыми глазенками.

– Нормально.

– Всего лишь нормально?

Мои слова вызывают у него легкую улыбку. Потеребив завязку на толстовке, он пожимает плечами:

– Хорошо.

– Да ладно тебе. Ты способен на большее.

Калеб чешет лоб.

– Хочу поскорее начать читать.

– Бинго, – улыбаюсь я. – Я тоже.

Когда я решила поучаствовать в программе для приемных детей, которым в пару давался друг по чтению, то первой мне попалась анкета Калеба. Увидев, что его родители недавно погибли в автомобильной аварии, я сразу же перешла к другой анкете. Меня по-прежнему сильно нервирует слово «сирота» – хотя уже не должно бы, – и перспектива работы с ребенком, оказавшимся в ситуации, схожей с моей, для меня была сродни тому, чтобы держать ладонь над огнем.

Но, просматривая следующую анкету, я думала о том, как папа читал со мной перед сном «Гарри Поттера», а мама, прислонившись к дверному косяку, смеялась, когда он говорил за всех героев разными голосами.

И вот последнюю пару месяцев мы с Калебом читаем историю за историей, но я пока не делилась с ним ни своей историей, ни тем, насколько наши с ним истории схожи. Этот наш с ним час – побег Калеба из реальности. Это время для волшебников и колдунов, мышей и шпионов. Время, когда сироты, живущие на страницах книг, становятся героями.

Сегодня Калеб вытаскивает из рюкзака «Паутину Шарлотты».

– Это одна из моих самых любимых книг, – говорю я ему. – Ты уже знаешь, о чем она?

Он качает головой.

– Тебе понравится, – обещаю я, и тут до меня доходит, что это книга не только о говорящих свинках и пауках, но и о смерти. Хотя после пережитого Калебом мыслей и разговоров о смерти ему никак не избежать.

Мы открываем первую страницу, и он ставит палец у первой строчки.

– «А куда это папа идет с топором?» – читает Калеб и поднимает на меня взгляд из-под черных ресниц.

– Отлично прочитал, – хвалю я его, кивая, чтобы он продолжал.

– Зачем ему топор? – испуганно шепчет Калеб.

– Все будет хорошо, – успокаиваю я его. Потому что так и будет. По крайней мере, какое-то время.

Мы продолжаем читать, и оба с облегчением выдыхаем, когда Ферн удается убедить отца не убивать маленького поросенка. А слова мистера Арабла о том, что он дает поросят только тем, кто рано встает, даже вызывают у Калеба улыбку.

– «Вот Ферн встала с рассветом, – читает он медленно, водя пальцем по странице, – пытаясь спасти мир от…» – Калеб останавливается и наклоняется, чтобы поближе взглянуть на слово.

– Несправедливости, – тихо произношу я, набираясь душевных сил, поскольку знаю, какой следующий вопрос задаст Калеб.

– Что это слово значит?

– Что-то неправильное, нечестное.

Голова Калеба опущена, но он, задумавшись, ерзает на стуле. Мне хочется сказать ему, что я его понимаю; что боль никогда не отпустит, но однажды ему все же станет легче; что с течением времени и в окружении правильных людей рана будет по-прежнему гореть, но ее жар будет затухать и усиливаться, как радиосигнал, и Калеб научится жить в периодах между этими жгучими вспышками.

Но я ничего не говорю. Поскольку мои слова не дойдут до него. Пока не дойдут. Я знаю это, так как то же самое пытались когда-то донести до меня. Поэтому я молчу, наблюдая за тем, как он обдумывает услышанное.

Сделав выводы, переворачивает страницу.

Потом мы сидим с ним на ступеньках библиотеки в ожидании его приемной мамы. Калеб видит ее машину, машет мне на прощание и, зажав книгу под мышкой, сбегает со ступенек вниз.

– Увидимся на следующей неделе, – кричу я ему вслед.

Они уезжают, но я не двигаюсь с места. Так и сижу на ступеньках, пока не начинается дождь. Есть в этом дожде что-то трепетно-нежное – легкий ветерок подхватывает его капли, и они колышутся прозрачной завесой. Воздух полон им. Он пахнет землей и весной, и я вдыхаю его полной грудью, слушая неустанный шелест капель по асфальту.

Вынув из сумки мобильный, обнаруживаю голосовое сообщение от Сойера. Он спрашивает, не хочу ли я сегодня вечером прогуляться с ним. От Тедди – ничего. Значит, либо общение с отцом проходит очень хорошо, либо очень плохо.

Я встаю и спускаюсь по скользким от дождя ступеням. Внизу поворачиваю налево, к дому. Но стоит мне свернуть, как у библиотеки останавливается автобус. Его лобовое стекло со скрипом очищают «дворники». Автобус идет в сторону дома Тедди. Я забираюсь в него, не давая себе времени передумать.

29

У дома Тедди маячат три фотографа. Они провожают меня взглядами, когда я спешу под дождем к подъезду. У меня нет зонта, и, к счастью, кто-то распахивает дверь прямо передо мной. Я вхожу в подъезд и стряхиваю с флисовой кофты воду. Подошва кроссовок поскрипывает на застеленном линолеумом полу. Взбегаю по лестнице к квартире номер 11 и, как всегда, стучу три раза. Но когда дверь открывается, на пороге стоит не Тедди. А его отец.

От неожиданности я молчу, таращась на него. Я не видела Чарли Макэвоя шесть лет, но он постарел лет на двадцать. Подбородок покрыт седой щетиной, лицо испещрено глубокими морщинами. К моему удивлению, на нем дорогой на вид костюм с галстуком, а не джинсы со старой фланелевой рубашкой, которые уже стали его униформой.

– Алекс? – улыбается он.

– Элис.

– Прости. – Чарли придерживает для меня дверь. – Давно не виделись.

Тедди сидит на диване в гостиной. Наши взгляды встречаются, и он широко улыбается мне. В его руках маленькая собачка-робот, которую он, похоже, показывал отцу. Тедди прям как малыш в Рождество.

– Привет, – говорит он. – Я не знал, что ты придешь.

– Ты не отвечал на мои звонки.

– Прости, – снова извиняется Чарли. – Мы тут немного увлеклись.

Я скидываю промокшие кроссовки, осматриваю квартиру и возвращаю взгляд к Тедди:

– Где твоя мама?

– В магазине, – отвечает он, возясь с пультом управления роботом.

– Как поживала, Элис? – интересуется Чарли, налив себе стакан воды. Он ведет себя расслабленно и вольготно, хотя эта квартира никогда не была его домом. На самом деле его семья была вынуждена переехать сюда из-за его делишек. – Приятно видеть, что вы остались друзьями. У вас же был еще один друг? Худенький парнишка в очках. Как там его зовут?

– Лео. – Тедди смотрит на меня: – Он в порядке?

– Нормально. – Это, конечно, не правда, но я не собираюсь говорить о Лео при Чарли. Происходящее настолько абсурдно! Мы все ведем себя так, будто времени прошло всего ничего, будто Чарли не разрушил жизни Тедди и его матери. Я поворачиваюсь к нему: – Вы сейчас в Юте живете?

– В Солт-Лейк-Сити[11], – кивает он. – Пришлось маленько помотаться… Сначала я был в Талсе[12], потом – в Миннеаполисе[13], теперь остановился в Солт-Лейк-Сити. Это приятный маленький городок. – Чарли подмигивает Тедди: – Без азартных игр.

– И здесь вы по делам? Чем сейчас занимаетесь?

– Я больше не работаю электриком. Оказалось, гибкий график не для меня. Узнал это на групповых встречах. – Чарли снова бросает взгляд на Тедди, и тот отвечает одобрительной улыбкой. – Сейчас я продаю продукцию IT-компании.

– Какой?

– Ты что, – смеется Чарли, – начинающий репортер?

– Нет, – я даже не улыбаюсь. – Просто поддерживаю беседу.

– Она думает, – замечает с дивана Тедди, – что ты здесь ради денег.

Развернувшись, я припечатываю его сердитым взглядом. Естественно, он совершенно прав, но так запросто меня выдать? Обалдеть можно.

– Я не…

– Да нет, я все понимаю, – поднимает Чарли руки. – Правда. С моей-то историей и в такое подходящее время. Неудивительно. Но если честно, то до приезда сюда я знать не знал о выигрыше Тедди. У меня просто деловые встречи в городе, и я подумал, что, возможно, достаточно времени прошло, чтобы Кэтрин позволила мне повидаться с сыном.

«Я тебе говорил», – читаю в устремленном на меня взгляде Тедди. И Чарли смотрит на меня с такой искренностью, что мне становится слегка не по себе.

– Ну ладно. Я слышал, билет Тедди подарила ты, – переводит тему Чарли. – Это потрясающий подарок. Жаль, не я его сделал. Но теперь Тедди с его мамой ни в чем не нуждаются, и это очень много для меня значит. Спасибо тебе. – Он прижимает ладонь к груди. – От всего сердца.

– Пожалуйста, – удается выдавить мне, и Чарли сверкает улыбкой, которая еще больше выбивает меня из колеи. Трудно не поддаться его чарам.

– Тедди как раз рассказывал мне, что они возвращаются в наш старый район… – говорит Чарли так, будто забыл, почему им пришлось оттуда уехать.

– О. – Нахмурившись, я поворачиваюсь к Тедди: – То есть ты уже скупил квартиры? – Не знаю, почему эта новость выводит меня из равновесия. Но мне ужасно неприятно, что он мог купить здание – целое здание! – и не сказать мне об этом.

– Я сделал владельцам квартир предложения, – отвечает Тедди. – Не все сразу дадут ответ.

– Кое-кто тут скоро заделается магнатом недвижимости, – с явной гордостью произносит Чарли, а затем бросает взгляд на часы. – Эх, Ти, мне пора. Нельзя заставлять ждать клиентов. Увидимся завтра?

– А то!

Тедди вскакивает обнять отца, и мое сердце снова смягчается. Я знаю, как долго он этого ждал.

– Надеюсь, с тобой тоже еще увидимся, Элис. – Чарли останавливается у двери. – Где тут легче всего поймать такси?

– За углом. – Тедди достает бумажник и вытаскивает из него стопку двадцаток. – Возьми. Этого должно хватить.

– Не нужно, – отмахивается Чарли.

– Возьми, – настаивает Тедди, протягивая деньги, однако Чарли с задорной улыбкой отказывается от них.

– Мой сын, – подмигивает он мне. – Миллионер.

Дверь за ним закрывается, и мы с Тедди молчим. Я стою спиной к нему, пытаясь подобрать слова для того, что собираюсь сказать. Однако не успеваю и рта раскрыть.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – заявляет Тедди, плюхаясь обратно на диван. – Но ты ошибаешься. Отец изменился. Мы с ним все утро проговорили. Он сейчас живет другой жизнью.

Я поворачиваюсь к нему, не зная, с чего начать.

– Тедди, – произношу мягко. – Ну не может быть, чтобы все так совпало.

– Ты слышала его. Он здесь по делам. И остановился в «Четырех сезонах»!

– Это ничего не значит.

– Конечно, значит. Слушай, когда случилась вся та хрень, у отца даже не осталось денег на авиабилет. Нам пришлось занимать деньги у дяди с тетей, для того чтобы он вернулся из Лас-Вегаса домой. Отец был в полном раздрае. Ужас, что тогда было.

– Я помню.

– Понятное дело, ему потребовалось какое-то время, чтобы встать на ноги. Он здесь не волшебным образом оказался. Ему пришлось преодолеть немало препятствий. Но люди могут измениться. Отец регулярно ходит на групповые встречи, и он целый год не играл. Перемены не за один миг произошли. Он работает над собой. И сейчас он всего лишь хочет провести со мной несколько дней, пока будет в нашем городе, а ты сразу делаешь вывод…

– Что говорит твоя мама?

– Ну, она не настолько подозрительна, как ты.

– Но?..

Тедди насупливается:

– Она знает, что это всего на несколько дней, и не отговаривает меня от встреч с ним. Говорит, мне решать – общаться с ним или нет. – Последнее предложение он произносит с вызовом, вздернув подбородок. Похоже, это далеко не все, что сказала ему мама. – А я хочу с ним общаться.

– Как скажешь. Я просто хотела убедиться, что ты…

– Прекращай. Хватит, ладно? Он мой отец, а не твой, – с жаром восклицает Тедди. – Ты не знаешь, каково мне.

Он не хотел сказать ничего плохого, но его слова – удар в сердце, и я поспешно опускаю взгляд в пол, не в силах смотреть на него. Но я чувствую, что Тедди тушуется, пораженный выскочившими словами.

– Прости, – торопливо извиняется он. – Я не в том смысле.

– Ничего.

Тедди вздыхает:

– Просто… знаешь, как приятно снова видеть его.

– Знаю. – Я подхожу и сажусь рядом с ним. Устало откидываюсь на подушки.

– Отец хочет прийти в понедельник на лодочные гонки.

– Он все еще будет в городе?

Тедди кивает, и я стискиваю зубы.

– Будь осторожен, ладно? Ты всегда такой доверчивый… Это одна из лучших твоих черт, но теперь, когда у тебя столько денег…

– Ну, честно, Эл! Клянусь, он здесь не за этим!

Сомневаюсь. Мое воображение не настолько безгранично – или я не настолько благодушна, – чтобы поверить в то, что Чарли, не видевший сына шесть лет, объявился в городе как раз в тот момент, когда его сын выиграл сто сорок миллионов долларов. Однако доказывать это сейчас абсолютно бесполезно. Поэтому я киваю.

– Просто будь осторожен, – повторяю я. – У тебя есть то, чего так сильно жаждут другие, и многие будут счастливы использовать тебя.

– Знаю, – соглашается Тедди, но я вижу, как страстно ему хочется верить в обратное, как он решительно настроен не думать о подобном.

– Если твой отец собирается прийти на лодочную гонку, то нам, наверное, стоит ее закончить.

– Да, все же в лодочной гонке лучше с лодкой участвовать, чем без, – шутит Тедди.

– Мы с дядей Джейком нарисовали чертежи и нарезали картон. Теперь в бой вступаешь ты.

– Вооруженный скотчем.

– Точно.

– Может, сегодня поработаем над лодкой?

– Не получится, – качаю я головой. – У меня планы на ужин.

Тедди поднимает брови:

– С тем парнем?

– С каким? – спрашиваю я, но мы оба знаем, о ком он говорит.

– С которым ты обжималась тем вечером. – В его тоне поддразнивание, но глаза серьезны.

Мое лицо вспыхивает. Не знала, что он нас видел.

– Мы не обжимались. Он поцеловал меня на прощание.

– Вряд ли такой поцелуй можно назвать «прощальным».

Я несколько секунд молчу, думая о поцелуе с Тедди, напоминая себе о том, что для Тедди он совершенно ничего не значил. Тедди сам так сказал.

Прочистив горло, торопливо меняю тему:

– Вообще-то в ресторан меня ведут дядя с тетей. Хочешь с нами?

– В честь чего?

– В честь того, – отвечаю с легкой улыбкой, – что я поступила в Стэнфорд.

– Правда? – Тедди поворачивается ко мне. – И ты не сказала мне об этом?

– Сама только утром узнала. Потому и пришла.

Он обнимает меня за плечи рукой – как делал всегда, пока мы сами все не усложнили, – и я уютно устраиваюсь у него под мышкой, положив голову ему на грудь. Мы сидим, созвучно дыша, с бьющимися в унисон сердцами, и у меня возникает ощущение, будто я вернулась на свое место.

– Это потрясающе, Эл, – говорит Тедди, обдавая теплым дыханием мою щеку.

– Спасибо.

Спустя короткую паузу он спрашивает:

– Значит, ты уедешь в Калифорнию?

– Скорее всего. – Хорошо, что я не вижу его лица, поскольку так слова даются гораздо легче. – Но кто знает, как все сложится. Тетя София тащит меня в выходные в Северо-Западный университет. Хочет, чтобы я рассмотрела и другие варианты.

– Вряд ли ты передумаешь. Мы знали, что однажды ты уедешь. Калифорния навсегда останется твоим домом, да?

Я киваю, но сейчас, когда я сижу, прижавшись к Тедди, в его маленькой квартирке в центре Чикаго, в окно стучит дождь и небо застилают свинцовые тучи, возвращение в Калифорнию кажется странным решением. Я оставила Калифорнию девять лет назад – и прожила там ровно столько же лет. Там меня ничего не ждет. Все, что мне знакомо, все, кого я люблю, теперь здесь. Так почему меня по-прежнему неумолимо тянет туда?

Я выбрасываю этот вопрос из головы, еще крепче прижимаюсь к Тедди, и мы долгое время сидим в обнимку – пока дождь не затихает, а затем и вовсе проходит. Пока наконец небеса вновь не светлеют.

30

Утром в понедельник на территории кампуса Северо-Западного университета очень тихо. Вчера вечером снова шел дождь, и дорожки между зданиями от влажных листьев скользки. Мы останавливаемся под металлической аркой возле главного входа, и тетя София счастливо вздыхает.

– Это место… – качает она головой. – Лучшие четыре года моей жизни. Только не говори этого Джейку. Я его встретила после окончания университета.

Я отвечаю улыбкой, но не хочу, чтобы ее ностальгические рассказы об университетских днях или скопление замкоподобных строений с их высокими остроконечными крышами и упирающимися в низкое серое небо шпилями хоть сколь-нибудь поколебали мое решение. Только не тогда, когда я уже остановила свой выбор на Стэнфорде.

– И почему я не привозила тебя сюда? – удивляется сама себе тетя, осматриваясь. – Да и мне самой нужно почаще сюда заглядывать. Всегда забываю о том, как он близко.

– Мы сюда на футбольные матчи ездили, – напоминаю я. – Не так уж и давно.

Тетя София смеется:

– Последний раз мы тут были, когда вы с Лео поругались и ты облила какого-то парня напитком.

– Мы с ним не ругались, – хмурюсь я. – Или ругались?

Помню, как стакан с газировкой вылетел у меня из рук и приземлился на колени огромного парня, забрызгав его фиолетовую кофту. Здоровяк вскочил и злобно уставился на нас. Но мне сложно представить, как мы с Лео ругаемся. Мы часто препирались, как любые брат с сестрой, но никогда не ссорились по-настоящему.

– Еще как! – Тетя София направляется к простирающемуся впереди зеленому дворику. – Лео горячился, потому что на следующий день ты собиралась ехать без него к своей бабушке. К тому времени ты прожила с нами всего год, но он уже очень привязался к тебе.

В пыльном уголке моей памяти загорается тусклый свет, и я буквально вижу Лео – раскрасневшегося и готового расплакаться, пытающегося объяснить своей маме, что я теперь – часть их семьи и должна праздновать День благодарения с ними, а не с кем-то в Бостоне. Это было до того, как умерла моя бабушка со стороны мамы, единственный оставшийся у меня родственник помимо маленькой семьи, что я недавно обрела.

– Ты не переставая болтала о поездке, – вспоминает тетя София, – и Лео расстраивался все больше и больше. Вы начали ссориться, и он выбил газировку у тебя из руки. Это была полная катастрофа. Нам пришлось уйти прямо посреди игры. Больше мы вас, бедокуров, с собой на игры не брали.

– Ого! – торопею я. – Совсем этого не помню.

Тетя косится на меня:

– Память – штука коварная. Может и подводить. – Она хочет добавить что-то еще, но ее взгляд останавливается на стоящем впереди массивном здании, и лицо освещается улыбкой. – Мой второй дом.

– Библиотека?

– Откуда ты знаешь?

– Угадала, – ответила я, наблюдая за ней. – Ты и правда обожала это место.

– Да, – соглашается она. – Правда, не сразу его полюбила. Чуть не бросила учебу здесь после первого семестра. Ужасно страдала от холода, к которому не привыкла. Привезла с собой лишь легкую курточку, а в начале октября разразилась снежная буря. Причем свирепая.

– Не представляю, каково это – переехать сюда из Флориды. Мне после Сан-Франциско-то тут было тяжело. А почему ты вообще решила поступать сюда?

– Я планировала вернуться в Буэнос-Айрес и учиться там. Я оттуда родом, у нас там живет родня, и при каждом своем приезде туда я вновь и вновь влюбляюсь в этот город. Это место нельзя назвать моим домом, но… тебе знакомо чувство, которое я к нему питаю.

– Какое?

– Когда ты постоянно думаешь об этом месте. Когда тебя не покидает ощущение, что ты одной ногой тут, а другой – там.

Мои щеки вспыхивают под ее взглядом.

– И что же случилось?

– Северо-Западный университет принял меня со стипендией, – отвечает она, отряхивая рукав. – И мой папа решил, что такую возможность нельзя упускать. Моя семья многим пожертвовала для переезда в эту страну. Папа очень хотел, чтобы я здесь училась.

– Ты когда-нибудь жалела об этом?

Тетя София качает головой.

– Спустя время я полюбила это место. А потом полюбила Чикаго. И Джейка.

– Но как же…

– Аргентина всегда будет в каком-то смысле моим домом. Как и Флорида. – Она улыбается. – Дом не обязательно должен быть один.

Мы несколько минут идем молча. Небеса над нами прорежены лучами света, солнце всеми силами пытается пробиться сквозь серебро облаков. Между зданиями посверкивает поверхность озера Мичиган, синевато-серая вода местами припорошена белым.

– Я знаю, чего ты хочешь, – разрушаю я молчание.

Тетя София бросает на меня взгляд. Ее лицо остается невозмутимым.

– Чего же?

– Чтобы я выбрала не Стэнфорд, а Северо-Западный университет. Чтобы я жила ближе.

Она останавливается:

– Элис…

– Я только не понимаю почему, – выпаливаю я. – Ты вроде бы всегда поддерживала меня насчет Стэнфорда, но как только моя заявка получает одобрение, привозишь меня сюда. Я знаю, что ты любишь этот университет, но я никогда не собиралась здесь учиться и…

– Элис, – повторяет тетя голосом, полным терпения.

Но я не могу остановиться. Пока еще не могу.

– А Стэнфорд – это… Туда хотела поступить моя мама.

Слова вырываются с жаром и силой. Тетя София ничего не отвечает, а просто смотрит на меня. В ее взгляде смешиваются понимание, забота и беспокойство, и на мои плечи словно опускается тяжелый груз.

«Она этого хотела, – хочу я сказать, желая быть понятой. – Она».

И если ей не удалось, то разве не должна это сделать я?

Солнце снова скрывается за облаками, и мир становится тусклым. Я прерывисто вздыхаю. Тетя София берет меня за руку и мягко тянет за собой к деревянной скамейке. Та влажна и холодна, но мы все равно садимся, и я устремляю взгляд на ярко-зеленый двор. Почему мне так больно? Сердце будто разрывается на части.

– Эй, все хорошо, – тихо успокаивает меня тетя.

– Дело не в том, что я хочу уехать от вас, – объясняю я дрожащим голосом. – Просто…

– Просто этого хотела твоя мама. Я понимаю. Правда. И даже не представляю, как тебе сейчас тяжело.

– Из-за чего?

Тетя выглядит удивленной.

– Ее нет рядом, когда тебе нужно принять очень важное решение.

– Она бы была за Стэнфорд, – твердо заявляю я.

– Да. Конечно. – Она кивает. – Я лишь… хотела убедиться, что ты хочешь того же.

– Так и есть, – отвечаю машинально. – Я хочу…

И умолкаю. Собираюсь с мыслями. Начинаю снова:

– Я хочу.

И снова умолкаю, поскольку правда в том, что я сама не знаю, чего на самом деле хочу. А если уж совсем начистоту, то я не знаю, чего бы хотела мама.

Когда я видела ее в последний раз – маленькую и бледную, на больничной кровати, – до университета предстояло полжизни прожить. И мама волновалась тогда совсем о других, более насущных вещах: кто будет оставлять записки в моем ланч-боксе; кто однажды поговорит со мной о мальчиках; кто выложит смайлики из черники на моих вафлях и кто подаст мне суп, если я заболею.

Она знала, что папа сделает для меня все, что в его силах. Но она не знала, что он вскоре – всего год спустя – последует за ней и что тете Софии с дядей Джейком придется взять меня к себе и восполнять пустоты в моем сердце настолько, насколько это только возможно.

Первый год после смерти мамы записки в ланч-боксе оставлял мне папа, украшая их снизу нелепыми пингвинятами – кроме них, он больше ничего рисовать не умел. Позже выяснилось, что у Лео здорово выходит изображать на завтраках рожицы из продуктов. Тетя София рассказала мне все, что нужно было знать о мальчиках, а дядя Джейк, когда я болела, всегда оставался дома и приносил мне тарелку за тарелкой куриного супа с лапшой.

Их невероятная доброта, их постоянная забота – это больше, чем любовь. Это в каком-то роде счастливое везение – иметь таких людей в своей жизни.

Но им не заменить мою маму. Это невозможно.

И теперь… теперь мне нужно принять важное решение без нее.

Тяжело сглотнув, я сжимаю руки на коленях.

Тетя София не сводит с меня взгляда – спокойного, теплого, но мне никак не дается это предложение.

Я хочу…

Я хочу…

Я хочу…

Внутри словно что-то ломается, и, к моему ужасу, к горлу поднимаются непрошеные, отчаянные слова: «Я хочу, чтобы мама была рядом».

Однако я их не произношу.

– Я хочу учиться в Стэнфорде, – вместо этого шепчу я, и тетя София кивает.

В нашу сторону через двор медленно идет группа туристов. Гид шагает задом наперед, размашисто жестикулируя, а за ним гуськом – радостные родители и их скучающие дети. Мы некоторое время наблюдаем за этой неспешной процессией, а потом тетя поворачивается ко мне.

– Не секрет, что мы бы хотели видеть тебя рядом, – говорит она, и ее глаза сияют. – У меня всего два ребенка. И пусть они уже не маленькие, я всегда буду желать приглядывать за ними. Ты это знай.

Я в силах лишь кивнуть в ответ. Странно, но сердце печально сжимается. Мечтая о Стэнфорде, я думала о возвращении домой. Однако почему-то не осознавала, что позади оставлю другой дом.

– Но если ты действительно хочешь учиться в Стэнфорде, то мы тебя с радостью поддержим, – продолжает тетя, накрывая мою ладонь своею.

– Спасибо, – отвечаю я в легком смятении.

– И я хочу, чтобы ты знала: я привезла тебя сюда не для уговоров поступить в Северо-Западный университет, хотя тебе бы здесь точно понравилось. У них тут потрясающие программы по философии, литературе и… – Она резко замолкает. – Опять меня понесло. Я просто хотела, чтобы ты увидела: есть и другие университеты. Другие варианты. Другие пути стать счастливой. Потому что я только этого и желаю. Счастья тебе.

Мне вспоминаются дни после отцовских похорон. Тогда именно тетя София осталась со мной. Это она упаковывала вещи и улаживала дела, поскольку дяде Джейку все это было невыносимо. Первые ночи я рыдала в своей комнате, а она стояла под дверью и тихо говорила со мной. Она ни разу не сказала: «Все будет хорошо», как твердили остальные взрослые. Вместо этого она просто говорила: «Все хорошо». Говорила так, словно это – неоспоримый факт, словно знала что-то такое, чего не знала я.

Эти ее слова сейчас просятся с языка, хотя я понятия не имею, так ли это на самом деле. И я пытаюсь произнести их так же, как когда-то тетя София, уверенно и убедительно:

– У меня все хорошо.

Она улыбается, и я осознаю, почему мне сложно было задать ей вопрос о деньгах. Потому что я понимала: она скажет мне правду.

– Тетя София, – выдавливаю я, глядя на свои руки. – Могу я кое-что спросить?

– Конечно, – кивает она.

– Ты расстроилась, когда я отказалась от денег?

Сначала на ее лице отражается недоумение. Затем – беспокойство, после чего – удивление.

– Ты о выигрыше в лотерею?

Я киваю, избегая ее взгляда.

– Я отказалась от них, даже не обсудив это с тобой и дядей Джейком. А вы столько всего для меня сделали и все эти годы содержали меня.

– Элис. – Придвинувшись, тетя обнимает меня за плечи рукой. – Надеюсь, ты знаешь: мы не только не ждали и не желали получить что-то за это от тебя, мы бы с радостью заплатили за то, чтобы ты осталась с нами. Ты для нас – большая и нечаянная радость.

Я смеюсь от облегчения, но мой смех звучит сдавленно, всхлипами.

– И надеюсь, ты знаешь, – продолжает она, – что ты для меня как родная дочь. Может, я недостаточно часто это говорю.

– Нет, – выдыхаю я. – Очень часто.

– Мы всегда хотели иметь больше детей.

Я поднимаю на тетю взгляд и вижу на ее глазах слезы.

– Всегда, – повторяет тетя София. – Но после Лео судьба больше не улыбнулась нам, и спустя столько лет надежд и попыток в нашу семью пришла ты.

– Замороченная девятилетка. Прям то, что вы хотели, – с улыбкой шучу я.

– В том-то и дело, – качает головой тетя. – Ты была точно такой, какую мы хотели. Я серьезно, Элис. Потеря твоих родителей нам тоже далась невероятно тяжело. Но в нашей семье была пустота, которую ты как раз и заполнила. И меня всегда это тяготило, потому что… – Она колеблется. – Это нелегко, понимаешь? Получить то, что ты желала больше всего на свете, самым ужасным образом.

Ее слова как громом поражают меня, шумят в голове. Я не знаю, что думать. Сказанное и успокаивает, и угнетает, и обнадеживает, и огорчает. Я в полном раздрызге чувств.

– Поэтому, – продолжает тетя, глубоко вздохнув, – я всегда старалась вести себя так, чтобы ты ни в коем случае не думала, будто мы пытаемся заменить твоих родителей. И хотя ты не зовешь нас мамой и папой, я хочу, чтобы ты знала наши мысли по этому поводу. Ты – дочь своих родителей и всегда ею останешься. Но мы надеемся, что ты чувствуешь себя и нашей дочерью тоже. – Она касается пальцем глаз, промакивая слезы. – Ты никогда не была для нас обузой, ни в финансовом плане, ни в каком другом. Наоборот, ты – наша награда.

Я киваю, не в состоянии произнести ни слова – горло перехватило. Сейчас я не чувствую себя ни островом, ни полуостровом.

Чувствую себя в центре большой и прекрасной земли.

– В общем, – вытирает тетя глаза, – мое беспокойство из-за этих денег никак не связано со мной и Джейком. Оно связано с тобой. Мне бы хотелось, чтобы ты серьезно подумала, прежде чем отказываться от них, чтобы позже не пожалеть. Ведь сумма немаленькая.

– Понимаю, – признаюсь я. – Лео думает, что я сбрендила.

– Это потому, что сам бы он взял эти деньги, не раздумывая ни секунды. – Тетя София поднимает брови. – Как и Джейк, если честно. Как и большинство людей.

– А ты?

– Затрудняюсь сказать. Наверное, нужно оказаться в такой ситуации, чтобы знать наверняка, как поступишь.

– Но? – склоняю я голову набок.

– Скорее всего, моим первым инстинктом было бы отказаться. Сумма кажется баснословной, правда? И она должна накладывать немало обязательств.

– Да. – Меня обдает волной благодарности, поскольку то же самое я сказала Лео, то же самое я думала с того самого момента, как мы с Тедди в тот снежный день вытащили из кучи мусора лотерейный билет. Я и не подозревала, какое облегчение испытаю, поговорив об этом с человеком, который не считает мое решение крайне глупым.

– Приехав сюда из Аргентины, мои родители начинали жизнь с нуля, – говорит тетя София. – И мы с Джейком много работали, чтобы вы с Лео ни в чем не нуждались. Я горжусь достигнутым. И по-моему, у нас замечательная жизнь. Даже без миллионов и миллионов долларов.

– По-моему, тоже, – соглашаюсь я. И это чистая правда. Мне повезло, что родители оставили деньги, которых мне хватит и на оплату обучения в университете, и на несколько лет после его окончания, если я буду тратить их с умом. Но я осознаю сейчас, что мне вовсе не нужна финансовая безопасность. Я хочу встать на ноги сама и зарабатывать себе на жизнь сама.

– У тебя были свои причины для отказа от этих денег, – замечает тетя София. – И я всем сердцем поддерживаю тебя, если ты действительно знаешь, что делаешь.

– Знаю, – отвечаю я и тут же начинаю сомневаться: – Наверное, знаю.

– Наверное? – пристально смотрит на меня тетя.

– Мне самой не нужны эти деньги. Это правда.

– Но?

– Просто мне бы хотелось, чтобы Тедди тратил их не только на ерунду, – порывисто объясняю я. – Но и на что-то большее, лучшее. Ведь это такая огромная сумма. Даже крошечная часть ее могла бы помочь многим людям. Поэтому мне так тяжело…

– Ох, милая, – качает головой тетя София. – Не делай этого.

– Чего?

– Тедди – мальчик, чья семья пережила тяжелые времена и прошла через серьезные финансовые проблемы. Он только что выиграл чудовищную сумму денег. Нельзя ожидать, что он все будет делать правильно. Или что он будет поступать так, как поступила бы ты. Потому что он – не ты. Он – это он.

– Я знаю. Просто мне от этого нелегко.

– Не твое дело – волноваться об этом. – Тетя София снова притягивает меня к себе. – Твое дело – оставаться его другом, что тебе совершенно точно по силам.

Я ничего не отвечаю. Я просто киваю, надеясь, что она права.

31

Гонка начинается после восьмого урока, но ученики мистера Дилла отпущены после обеденного перерыва для усовершенствования своих лодок. Остальные двенадцатиклассники всегда ворчат из-за этого, поскольку им разрешают пропустить лишь один урок, однако, стоя у края бассейна и вдыхая теплый, душный, пропахший хлоркой воздух, я понимаю, что предпочла бы оказаться на их месте.

Вдоль выложенных плиткой стен бассейна выстроились лодки. Одни похожи на профессиональные, другие больше смахивают на плоты. Одни выглядят так, словно могут переплыть Бермудский треугольник, другие – словно развалятся от легкого ветерка. Некоторые лодки, с детально вырезанными из картона штурвалами и парусами, выкрашены в яркие – красные, желтые, зеленые – цвета, остальные же легко спутать с коробками-переростками из-под пиццы.

Наша лодка стоит где-то между ними. Квадратная, приземистая, покрытая скотчем, но, судя по виду, довольно прочная. У нас не хватило времени раскрасить ее, но прошлым вечером, закончив работу над укреплением ее боковых частей, Тедди решил, что мы должны дать своей лодке имя.

– Не назвать ее никак – к неудаче, – настаивал он. – Как насчет «Тедди»?

– Мне кажется, мы можем подобрать имя получше, – фыркнула я.

– Нет имени лучше «Тедди», – пошутил он.

Я закатила глаза, и Тедди пожал плечами:

– Ну ладно, тогда как тебе «Тони́ или плыви»?

– Как-то слишком в лоб.

– «Еще уморимся»?[14]

– Слишком забавно.

– «Плыви, плыви, плыви, лодчонка»?

– Слишком длинно.

– Придумал! – У Тедди загорелись глаза. – «Удача».

– По-моему, подобным названием ты искушаешь судьбу.

– Я думал, ты не веришь в такое. К тому же я только что выиграл в лотерею. Кому, как не мне, разбрасываться словом «удача»?

Сейчас я смотрю на буквы, написанные краской в задней части лодки, и у меня все внутри переворачивается. Если я что-то и знаю, так это то, что удача может отвернуться от тебя в любой момент.

Тедди вытаскивает рулон скотча, чтобы упрочить угол лодки, и, высунув от усердия язык, аккуратно клеит ленту по краю.

– Можно ее на воду-то опускать? – спрашиваю я, усаживаясь на трибуну рядом с ним.

– Это ты мне скажи. – Он хлопает по боку лодки, отчего та сотрясается. – Ты ее сконструировала.

– А ты ее реконструировал, – напоминаю я.

Тедди сдержал свое обещание, и мы почти все выходные строили вместе лодку, но он также внес тысячу предложений по части ее улучшения и изменил мой проект, уверяя меня, что его коррективы увеличат скорость лодки.

– Победа – не главное, – сказала я. – Нам нужно всего лишь переплыть бассейн.

Он насупился:

– Победа всегда важна.

Мимо проходят две наши одноклассницы, одна из них шепчет что-то другой и разражается смехом. До меня долетает слово «яхта». Об остальном я и сама могу догадаться. Впрочем, как и Тедди, – он напрягается, но ничего не говорит.

Воздух в бассейне тяжел и влажен, множество голосов отскакивают от плиточных стен, искажаются и сливаются в оглушающий гомон. По другую сторону трибун через синие двойные двери начинают заходить школьники. Тедди отрывает скотч зубами и выплевывает прилипший кусок.

– Скоро начало, – замечаю я.

Тедди рассеянно кивает. Его отвлекает что-то за моим плечом. Я оборачиваюсь и вижу двух его друзей из баскетбольной команды: Джея Би и Криса. Один сильно загорел, на другом – гавайская рубашка. Они словно только что с пляжа. Тедди как-то заторможенно смотрит на них. Наверное, впервые видит их после Мексики.

– Братан, – говорит Джей Би, дойдя до нас и протянув кулак, который Тедди послушно ударяет своим. – Как ты мог так рано свалить? Там было потрясно. Вечность бы торчал на этом пляже. Чуть навсегда там не остался.

– Да мы все чуть там не остались, – поддакивает Крис, – ведь после твоего отъезда мы быстренько поистратились.

– Я оставил вам кредитку, – хмурится Тедди.

– Да, но ты же знаешь, как оно бывает, – отвечает Джей Би. – Счет все рос и рос…

– И рос, – продолжает за него Крис, у которого хотя бы хватает порядочности смутиться. – В общем, мы разошлись не на шутку.

– И исчерпали весь лимит карты, – снова вступает Джей Би. – Фигово нам после этого отдыхалось. Пришлось забыть о первоклассной кухне. Последние два дня мы перебивались тамале из того лотка на пляже. Короче, жесть.

– Да уж, – хмыкаю я, и они оба смотрят на меня так, будто до этого в упор не замечали.

Тедди слегка бледнеет.

– Вы исчерпали лимит кредитки?

– Ну, Мики угрохал гидроцикл, плюс в клубах мы заказывали столовое обслуживание, еще и с арендованным джипом не свезло…

– Прости, братан, – Джей Би хлопает Тедди по спине. – Но для тебя же эти деньги – капля в море, м?

– Угу, – бормочет Тедди, не отрывая взгляда от бирюзовой поверхности бассейна.

– Желаем тебе удачи с… – Джей Би указывает на нашу лодку, – этим.

– Это не гидроцикл, но, уверен, сойдет и она, – говорит Крис, и они со смехом уходят к своим друзьям на трибунах. Последние быстро заполняются.

– Придурки. – Я поворачиваюсь к Тедди.

Он отводит взгляд:

– Все нормально.

– Ничего не нормально, – сержусь я внезапно за него. – Они использовали тебя и…

– Все нормально, – на этот раз тверже повторяет Тедди.

Он смотрит на трибуны, и, проследив за его взглядом, я вижу отца Тедди. Чарли машет нам рукой. Он в том же костюме и галстуке, но чисто выбрит и без щетины очень похож на Тедди, только постарше и покрупнее.

– Он пришел, – с облегчением произносит Тедди. – Я сомневался…

Ему нет надобности заканчивать предложение. Несказанное известно нам обоим: Тедди сомневался, что его отец и правда придет, сомневался, что тот все еще будет в городе, сомневался, что тот хотя бы раз не нарушит обещание.

Однако Чарли пришел, и когда Тедди возвращает свое внимание к нашей лодке, его щеки от радости розовеют. Неважно, сколь часто он в прошлом разочаровывался в отце. Неважно, что последние шесть лет он поочередно то злился на отца, то тосковал по нему. Неважно, что его отец пропустил сотню футбольных, бейсбольных и баскетбольных матчей. Важно лишь одно: Чарли сейчас здесь. И судя по тому, как Тедди сжал челюсти, он решительно настроен выиграть эту лодочную гонку.

– Готова? – спрашивает он, и ради него я выдавливаю улыбку.

– Готова, – отвечаю я. Но так ли это?

32

К тому времени как очередь доходит до нас, ни одной лодки не затонуло, и я почти кожей ощущаю, что толпа этого ждет. Люди устали от однообразного зрелища: вереницы причудливых картонных сооружений, успешно переплывающих школьный бассейн. Им хочется фейерверка. Катастрофы. Шоу.

Когда мы с Тедди подходим к краю бассейна, трибуны приходят в волнение. Гам ни на минуту не умолкал, но сейчас зрители загомонили еще сильнее. С нами соревнуются лишь Митчелл Келли и Алексис Ловетт на своей вытянутой гладкой лодке, которую они выкрасили под субмарину, с перископом и тому подобным. Но я сразу понимаю: зрительский ажиотаж вызывают не они, а Тедди. И судя по его поникшим плечам, он тоже это понимает.

Поднявшийся шум прорезает отчетливый крик:

– Придется вам напоследок разок погрести, толстосумы!

Взрыв смеха, и Тедди еще больше сутулится, выглядя растерянным и смущенным. Всю жизнь он был хорошим парнем, чуть ли не героем, тем, за кого все болели на футбольном поле и на баскетбольной площадке.

Теперь все изменилось. Тедди больше не жертва несправедливости. Наоборот, он – самый везучий парень в этом бассейне, в этой школе, возможно, даже во всем этом городе. Он самый везучий парень из всех, и нет нужды болеть за такого, как он, за его победу. Тедди взлетел до самого верха, и остался только путь вниз, куда люди и хотят его утащить. Потому что парни, как он – везунчики и счастливчики, – не нуждаются в поддержке. И зрители это знают.

Опустившись на корточки у края бассейна, я одной рукой хватаюсь за лодку. В подвале у нас дома она казалась куда надежней и крепче. Глаза слезятся от хлорки, шею покалывает. Я почти ощущаю, как зрители на трибунах поворачиваются в нашу сторону, почти ощущаю их нетерпеливое желание, чтобы Вселенная снова выровняла баланс справедливости, пусть это так же глупо, как и проваленный проект по физике.

Ищу взглядом Лео, поскольку поддержки могу дождаться лишь от него, однако он смотрит не в мою сторону, а на трибуны, куда-то наверх. Устремив туда взгляд, я вижу двух стоящих мужчин, запальчиво разговаривающих друг с другом.

Один из них – отец Тедди.

Я разворачиваюсь к Тедди: заметил ли он? Повесив руки, он тоже смотрит в том направлении. На его лице застыло выражение нерешительности.

– Уверена, там ничего серьезного, – говорю я, но Тедди мне не отвечает.

Толпа утихомиривается, ее внимание перемещается с нас на разборку двух взрослых. Голоса последних становятся слышны.

Чарли смахивает со своего плеча ладонь второго мужчины.

– Просто заплати, – произносит тот, и у меня падает сердце.

Учитель физкультуры вмешивается в их разговор, пытаясь успокоить обоих. В бассейне стоит почти полная тишина, свыше сотни людей наблюдают за разворачивающимся перед их глазами спектаклем, словно находятся в театре.

– Я не уйду, – заявляет Чарли учителю. – Я здесь, чтобы поддержать сына.

Бросаю взгляд на Тедди. Его уши алеют от стыда.

Я с облегчением замечаю, что к учителю и отцу Тедди пробирается дядя Джейк. Он сидел с тетей Софией и Кэтрин – с ужасом взирающей на происходящее, – но теперь спешит через ряды увлеченных некрасивой сценой школьников к Чарли, который никак не угомонится.

– Я тоже отец! – кричит Чарли учителю, указывая на Тедди. – Ученика. Вот этого ученика!

Тишина разбивается на шепотки и приглушенные смешки. Дядя Джейк наконец добирается до Чарли и что-то тихо ему говорит. К моему огромному облегчению, его слова действуют на отца Тедди. До него медленно доходит, что он творит. Его взгляд скользит по толпе и останавливается на сыне, который отворачивается. Чарли тяжело вздыхает и позволяет выпроводить себя в коридор.

– Удачи, сынок! – кричит он в сторону Тедди.

Стоит двери захлопнуться за его спиной, как на трибунах опять поднимается гомон. Ругавшийся с ним мужчина покидает бассейн секундой позже, но на него уже никто не обращает внимания.

– Удачи, сынок! – начинают орать одноклассники, сложив ладони рупором. – Порадуй папочку!

Я поворачиваюсь к Тедди. Он стоит спиной к толпе, уставившись на голубую воду.

Раздается треск микрофона, и бассейн наполняет голос мистера Дилла:

– Приношу извинения за заминку, друзья. Но похоже, мы готовы к следующей гонке.

– Эй, – зову я Тедди так тихо, что не знаю, слышит ли он меня сквозь гул множества голосов. – Ты в порядке?

Он едва заметно наклоняет голову. Его губы сжаты в тонкую линию. Не ответив, Тедди наклоняется, сталкивает лодку на воду и держит ее, давая мне забраться и усесться впереди. Я подбираю под себя ноги и беру весло, сделанное из картонных трубок. Тедди садится позади меня. Лихо мотнувшись из стороны в сторону, лодка выравнивается. Я встревожена тем, как сильно она погрузилась в воду, по моим подсчетам, она должна была находиться гораздо выше. Однако пробные испытания строго воспрещались, поэтому сегодня нам предстоит первое плавание, в этот миг чем-то напоминающее угадайку.

Крепко сжимаю весло, ожидая стартового свиста мистера Дилла. Слева от нас Митчелл и Алексис: смотрят строго вперед, на лицах предельная сосредоточенность. Позади – трибуны: слившаяся воедино людская толпа и бешеный гвалт.

– На старт! – командует мистер Дилл, восседающий на стуле спасателя по центру бассейна с планшетом на коленях. – Внимание!

Резкий свист, и гонка началась.

Тедди так порывисто наклоняется вперед, что ударяется головой о мое плечо, и я роняю свое весло. Оно не успевает уплыть. Тедди подхватывает его, пихает мне и принимается лихорадочно грести. Однако он намного быстрее меня, и, вместо того чтобы плыть вперед, мы начинаем кружить на месте.

Рыкнув, Тедди вытаскивает весло из воды, чтобы перенести его на другую сторону и помочь мне, но умудряется треснуть меня им по голове, из-за чего я снова роняю свое весло. К тому времени как Тедди выуживает его из воды, мы уже прилично отстаем. Наши одноклассники в плывущей впереди лодке синхронно работают веслами, будто заправская команда гребцов.

– Быстрее! – цедит Тедди сквозь стиснутые зубы.

Наклонившись вперед, я гребу во всю мочь. Я настолько сосредоточена на гребле, что не сразу замечаю воду в лодке, намочившую колени и босые ноги. В панике я поворачиваюсь к Тедди, но он лишь качает головой и повторяет:

– Быстрее!

Толпа вовсю хлопает в ладоши, половина народу смеется, другая половина освистывает наше барахтанье посреди бассейна.

Вода в лодке прибывает, и я чувствую, как та начинает крениться.

– Тедди, – снова оборачиваюсь я к нему, но он даже не видит меня. Его напряженный взгляд направлен на финишную прямую.

Поднявшийся в бассейне шум оглушает, голоса звенят, отскакивая от бетона и плитки. Другая лодка достигает финишной черты, а мы все еще неистово гребем, но, похоже, никуда не движемся, все глубже погружаясь в бирюзовую воду.

И все же Тедди продолжает грести, не желая сдаваться, и я следую его примеру, несмотря на размокший картон, несмотря на прибывающую воду, несмотря на беснующуюся толпу.

В четверти пути от финишной линии наша лодка разваливается. В этом нет ничего удивительного. Это не аттракцион «Веселая бочка», где люди неожиданно падают в воду[15]. Я уже наполовину промокла, и края лодки начинают загибаться. Картон, словно одеяло, складывается пополам, и за секунду до того, как лодка уходит вниз, я успеваю задержать дыхание и закрыть глаза. В следующий миг мы ухаем на дно бассейна.

Погружение все равно вызывает шок. Вода холодная, а падение внезапное. На несколько мгновений я зависаю под водой, окруженная тишиной. Открыв глаза и не увидев Тедди, плыву наверх, усиленно молотя ногами. И выплываю на поверхность как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как Тедди вылезает из бассейна.

– Тедди! – кричу я, но мой голос теряется в шуме, поднятом одноклассниками. Они топают ногами, хохочут, улюлюкают и тычут в нас пальцами:

– В следующий раз повезет!

– Сегодня не ваш день, толстосумы!

– Где вы яхту свою позабыли?

Покореженная лодка покачивается в хлорированной воде рядом со мной, точно всплывшая дохлятина. Низ уже начал разваливаться, поэтому я хватаю ее за край и плыву к финишу, таща за собой.

Подняв взгляд, вижу скрывающегося за дверью раздевалки Тедди. Он даже не обернулся. Меня охватывает злость. Я злюсь из-за проигрыша, из-за провала. Злюсь из-за того, что Тедди внес в мои расчеты изменения в самый последний момент, пальцем о палец не ударив до этого. Злюсь из-за того, что он оставил меня один на один с развалившейся лодкой и насмехающейся толпой.

Злюсь из-за того, что он бросил меня.

К тому времени как я доплываю до конца бассейна, к гонке готовится уже новая пара лодок. Я стою по пояс в воде, насквозь промокшая, дрожащая, одергивающая прилипшую к телу футболку, и оглядываюсь в поисках помощи: мне нужно вытащить из бассейна ворох размокшего картона. Но, похоже, никому нет до меня дела. Мистер Дилл уткнулся в планшет – наверное, ставит нам неуд, – а внимание зрителей уже приковано к следующим участникам. Толпа жаждет еще более эффектного поражения.

Я начинаю перекидывать размокшие остатки лодки через бортик бассейна, но они громоздкие и невероятно тяжелые. К моему облегчению, кто-то сверху разом вытаскивает из воды весь картон, и тот валится на синюю плитку подобно выбросившемуся на берег морскому животному.

Подняв глаза на своего спасителя, я сильно удивляюсь. На помощь мне пришел Сойер. На гонку с занятий отпустили только двенадцатиклассников, а значит, он прогулял урок.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Он протягивает мне руку, но я добредаю до лестницы и вылезаю из бассейна сама. Отжимая шорты, с которых ручьями течет вода, разглядываю Сойера.

– Пришел поболеть за тебя, – отвечает он. Берет лежащее на одной из стартовых тумб полотенце и передает мне.

Я благодарно накидываю полотенце на плечи.

За спиной раздается свист: началась следующая гонка, сопровождаемая всплесками воды и гамом.

Сойер опускает ладонь на мое плечо и мягко тянет за собой к раздевалке. Я следую за ним, радуясь, что рядом есть человек, который знает, куда меня вести.

– Ты дрожишь, – замечает он.

Так и есть. Мне бы обсушиться и переодеться, но возле двери в раздевалку я слышу доносящиеся изнутри голоса своих одноклассниц. Большинство из них смеются – наверное, обсуждая нас с Тедди. Мне только этого не хватало. Разворачиваюсь и выхожу в коридор, оставляя босыми ногами на полу мокрые следы. Сойер идет за мной. Дохожу до узкого пустого коридорчика между кабинетом медсестры и спортзалом и сажусь, прислонившись к стене и откинув на нее голову. На мне мокрая одежда, вода с волос капает на пол, полотенце наброшено на плечи, как плащ. Но я радуюсь внезапной тишине.

Сойер опускается рядом со мной, но не вплотную, давая мне пространство. Почему-то я чувствую себя виноватой, ожидая, когда он заговорит.

– Так что, мы выиграли? – шучу я.

Выражение лица Сойера не меняется.

– Он тебе нравится, да?

Первый порыв – спросить: «Кто?» Чтобы выиграть время, а возможно, и вообще избежать этого разговора. Но я не могу поступить так с ним после всего хорошего, что он для меня сделал. Сойер вытащил лодку из бассейна. Дал мне полотенце. Протянул руку. Он пришел сегодня на гонки только ради меня – и единственный, кто мне помог.

Нечестно водить его за нос и притворяться.

– Да, – тихо отвечаю я, переведя взгляд на лужу на полу. Поэтому скорее чувствую, чем вижу, как он деревенеет. От него веет обидой и болью.

– Я тогда не сразу ушел, – объясняет Сойер, подтянув колени к груди. – Хотел убедиться, что ты вернулась домой. Я видел его на крыльце и видел, как вы говорили.

– Но ведь между нами ничего не было.

И это правда. Ничего не было и никогда не будет. Уж в этом-то Тедди меня уверил. Такое ощущение, будто наш поцелуй в то утро у него в квартире разделили совершенно другие люди.

Сойер печально смотрит на меня:

– А это не важно.

– Мы просто друзья, – говорю я, пытаясь не выдать голосом своего разочарования.

По моему носу катится капля воды, и Сойер поднимает руку вытереть ее, но затем опускает, передумав. Он не отрывает от меня взгляда, и я знаю, что он хочет меня поцеловать. Мне тоже, если честно, хочется его поцеловать, но это будет неправильно, поскольку я не разделяю его чувств. А жаль. Как бы мне хотелось чувствовать к нему то же, что я чувствую к Тедди. Тогда все было бы намного проще, намного лучше.

Но я не влюблена в него. И ничего не могу с этим поделать.

Поэтому я едва заметно отстраняюсь, и Сойер мрачнеет.

– Ты ему нравишься? – спрашивает он.

Мне не сразу удается выдавить это слово, и звучит оно тоскливо и пусто:

– Нет.

– А мне нравишься, – голос Сойера хрипл. – Ты мне нравишься, Элис. Сильно. Ты замечательная, и если он этого не видит, то…

– Сойер, – прерываю я его, поскольку мне невыносимо слышать остальное. – Прости. Мне очень жаль.

Он пару секунд сверлит меня взглядом.

– Я знаю, что тоже нравлюсь тебе.

– Нравишься. – У меня сжимается сердце, когда в его глазах вспыхивает надежда. – Просто… к Тедди я испытываю другие чувства. Я сама этому не рада. Было бы здорово, если бы я была влюблена в тебя. Но сердцу не прикажешь. Я не могу так просто избавиться от своих чувств к нему.

– У вас с ним общее прошлое, – замечает Сойер таким тоном, будто хуже этого нет, хотя сам он без ума от истории.

– Это правда. Но дело не в этом.

Сойер с минуту неподвижно сидит, затем поднимается и смотрит на меня сверху вниз с неопределенным выражением на лице.

– Ты ведь понимаешь, что он не заслуживает тебя? – немного зло спрашивает он. – Потому это так отстойно. Больно видеть, как ты ждешь того, чего никогда не случится, поскольку он слишком эгоистичен, чтобы заметить происходящее у него под носом.

Я открываю рот и снова закрываю, не зная, что на это ответить. Но Сойеру мой ответ не нужен. Он разворачивается и уходит. Звук его шагов постепенно стихает, и Сойер исчезает из виду.

После его ухода я не двигаюсь с места. На сердце тяжело, глаза все еще жжет от хлорки. Самое неприятное во всем этом то, что Сойер, наверное, прав.

33

– Ты прекрасно знаешь, что это – самое последнее место, где мне хотелось бы сейчас находиться, – говорю я Лео вечером.

Мы стоим у двери квартиры Тедди.

Лео награждает меня сердитым взглядом.

– Мы должны убедиться, что с ним все в порядке.

– Мы были в одной лодке, знаешь ли, – хмурюсь я. – Буквально.

– При чем здесь лодка? – Лео стучит в дверь.

Судя по лицу Тедди, открывшего ее, он так же рад видеть нас у себя, как я – торчать у него на пороге.

– Что вы здесь делаете?

– Пришли тако поесть, – отвечает Лео, приветственно махнув Кэтрин, нарезающей в кухне помидоры.

Она в медицинском костюме, а значит, скоро уйдет на работу. Это хорошо, поскольку я еще не остыла из-за того, что Тедди бросил меня в бассейне одну, и не хочу выяснять отношения с ним в присутствии его мамы.

– Прекрасно! Тут у нас у кое-кого рот не закрывается, – кивает Кэтрин на Тедди, – так что я уже второй раз готовлю. Хватит всем. А мне пора уходить.

Лео лучезарно улыбается ей, и Тедди неохотно впускает нас в квартиру, избегая моего взгляда. Мы идем прямиком в кухню, берем тарелки с салфетками и занимаем себя едой, лишь бы пока ни о чем не говорить.

Я замечаю под держателем салфеток на стойке кучу газетных вырезок. На верхней – улыбающееся лицо Тедди, а под ним заголовок: «Мечты и правда сбываются». На подбородке газетного Тедди расплылась капля соуса.

– Рада видеть тебя сухой, – обращается ко мне Кэтрин, оторвав взгляд от разделочной доски. – Непростая выдалась гонка.

Мы с Тедди никак на это не отзываемся.

– Если бы плыть надо было вниз, вас бы никто не обошел, – шутит Лео, но никто не смеется.

Закончив заполнять пиалы новой порцией нарезанных помидоров, салата и сыра, Кэтрин вытирает руки о свой костюм и поочередно смотрит на нас.

– Вы слишком близко к сердцу принимаете случившееся, – замечает она. – Это же гонка на картонных лодках. Чего вы ожидали?

– Может, небольшой помощи, чтобы выбраться из бассейна? – себе под нос бурчу я, и Тедди сужает глаза:

– Я вернулся помочь. Но этот, как его там, неплохо справлялся и без меня.

– Потому что ты бросил меня в воде одну! – испепеляю я его взглядом.

– Ой, ладно тебе, ты же не тонула.

– А ты бы заметил вообще, если бы я тонула?

– Я был взбешен, ясно? Хотел поскорее убраться оттуда. Мы с треском провалились на глазах у всей школы.

– Я в курсе, – практически выплевываю слова. – Я тоже там была. Забыл?

Лео закидывает в рот чипс из тортильи, с веселым любопытством наблюдая за нашей перепалкой, а Кэтрин так громко хлопает в ладоши, что мы потрясенно замолкаем.

– Хватит, – твердо говорит она. – По-моему, пора сменить тему.

– Ага, – с усмешкой соглашается Лео. – Этот корабль уже стопудово уплыл, – юморит он.

Я зло зыркаю на него.

– Лео, – разворачивается к нему Кэтрин, – как прошла твоя поездка в Мичиган?

Улыбка тут же сходит с его губ, и на лице появляется замкнутое выражение – он всегда реагирует так, когда кто-то задает ему подобный вопрос.

– Нормально, – отвечает он.

Кэтрин склоняет голову набок в ожидании продолжения и, не дождавшись, развивает тему сама:

– Должно быть, здорово было повидаться с Максом.

– Угу. – Лео вдруг страшно увлекается вылавливанием чипса, упавшего в пиалу с соусом.

– Ну ладно, мне пора. – Кэтрин, видимо, решила больше нас не донимать. Она подходит к Тедди и приподнимается на цыпочки, а он чуть наклоняется, чтобы мама смогла поцеловать его в висок. – Последняя ночная смена.

Он улыбается:

– Сколько лет я советовал тебе спать когда положено – в темное время суток. И не просто советовал, а настоятельно рекомендовал!

– Спасибо, – смеется она и поворачивается ко мне: – И тебе спасибо.

В ее словах столько искренней благодарности, что я заливаюсь краской.

– Не за что. Я очень рада за вас.

– Сегодня важная ночь. – Кэтрин подхватывает свою сумочку. Затем устремляет на сына строгий взгляд: – Не засиживайся допоздна. И не устраивай буйных вечеринок. И только посмей купить что-то размером больше хлебницы. – Глядя на нас, она демонстративно возводит глаза к потолку. – Вы уже видели мороженицу? А музыкальный автомат? Мне негде будет спать, если он не остановится.

– Мам, – стонет Тедди.

– И еще, – теперь уже серьезным голосом продолжает Кэтрин, – что бы там ни было с твоим отцом сегодня на гонках…

– Я уже сказал тебе, – поспешно перебивает ее он. – Дело не в этом. Он обещал.

– Тедди, – вздыхает Кэтрин. – Твой отец… он не плохой человек. Но и не самый… Слушай, я понимаю, что тебе хочется верить в лучшее. Действительно понимаю. Но, если честно, не знаю, стоят ли хоть чего-нибудь его обещания.

– В этот раз все по-другому, – настаивает Тедди.

– Возможно. Но вряд ли он окажет на тебя хорошее влияние. С ним весело, когда деньги падают с неба, но…

– Мам. Все нормально.

Кэтрин кивает, но на ее лице написаны сомнения.

– Если он зайдет, то… Не знаю. Будь осторожен, ладно?

– И что это должно означать?

– Думай головой. Я знаю, что ты любишь его. Но не забывай: он умеет быть очень обаятельным. Даже слишком. С ним запросто можно не заметить, чего он в действительности добивается. Поэтому, если что, звони мне.

Тедди кивает.

– Я люблю тебя, – с нежностью говорит Кэтрин, и он наклоняется ее обнять.

– Я тоже тебя люблю.

Когда она уходит, Тедди поворачивается к нам.

– Давайте есть, а то все остынет, – предлагает он, явно желая избежать расспросов на тему своего отца.

Мы садимся за стол и молча едим, передавая друг другу пиалы, пока в кухне не звонит городской телефон. Через несколько секунд включается древний и безнадежно устаревший автоответчик. Я бы удивилась, что Тедди его не заменил, если бы не знала причины: на этом автоответчике сохранено старое сообщение Чарли, оставленное им из Вегаса за пару ночей до того, как все пошло крахом. Чарли в нем желает сыну удачи в баскетбольном матче. Тедди прослушивал его как-то при мне, думая, что я сплю. У меня тогда разрывалось сердце.

– Приветствую вас, мистер Макэвой, – загундосил голос. – Вам звонит Эррол Митчелл из «Пик перформанс инвестментс». Я слышал о вашей неслыханной удаче. У меня есть конфиденциальная информация о выгодных вложениях, которая может вас заинтересовать, только надо поторопиться. Перезвоните мне, и мы обсудим ваши фьючерсы. И мои поздравления!

По окончании сообщения я перевожу взгляд на Тедди.

– Они постоянно звонят, – пожимает плечами он.

– Я думала, ты номер сменил.

– Сменил. Дважды.

– И они все равно звонят?

– По десять раз на дню. По мобильному еще больше достают.

– Ничего себе, – присвистывает Лео.

– Ага.

Тедди идет с тарелкой в кухню взять еще еды. Проходя мимо автоответчика, нажимает кнопку, чтобы удалить сообщение.

На столе вибрирует мобильный Лео. Брат тянется за ним и замирает. Вытянув шею, я вижу высветившееся на дисплее имя: «Макс». Смотрю на Лео, и наши взгляды встречаются. Он хватает телефон и встает, скрипнув стулом.

– Сейчас вернусь, – бросает брат, направившись в спальню Тедди.

Вскоре раздается щелчок закрывшейся двери.

– Макс? – спрашивает из кухни Тедди.

Я киваю.

– Похоже, они еще ни разу не говорили после…

– Тогда это хороший знак.

Тедди возвращается к столу. На улице совсем стемнело, и в окне видно его отражение. На Тедди та же футболка, в которой он был на следующее утро после своего дня рождения – с приносящим удачу трилистником. И волосы у него на затылке как всегда стоят торчком.

Он садится напротив меня с серьезным лицом.

– Прости. За сегодняшнее. И за неуд.

Для меня большое облегчение слышать эти слова от него и знать: они искренние.

– Спасибо за извинение. – Мои слова тоже искренние. – Все обойдется. Вряд ли меня не примут в университет из-за размокшего картона.

Тедди кивает.

– Мне очень стыдно за то, что я бросил тебя в бассейне. Прости. Я просто ни секунды лишней не мог там находиться.

– Знаю.

– Все это было ужасно. Парни из команды, отец, потом еще и лодка… Казалось, надо мной вся школа смеется.

– Над нами, – поправляю его я.

– Нет, – качает он головой. – Именно надо мной. – Тедди прячет лицо в ладонях, а затем проводит пальцами по волосам. – Не понимаю, что происходит. Надо мной ведь не просто насмехались. Такое ощущение, что меня ненавидели. – Он выглядит потерянным. Всего нескольких часов хватило для того, чтобы пошатнуть его представление об окружающих людях. – Почему они так меня ненавидят? Я же ничего плохо не сделал. Наоборот, всячески задаривал их.

Я сжимаю губы, не зная, что сказать. Тедди всегда комплексовал из-за нехватки денег, поэтому был уверен: внезапный куш все изменит. Но огромные деньги приносят свои проблемы.

– Я не просил ничего такого, – опускает он голову. – Удача просто свалилась на меня. Так почему же они…

– Все просто: ты теперь другой.

– Что? Ничего подобного.

– Другой. Или станешь другим.

– Но ведь ничего не изменилось, – настаивает Тедди, и на последнем слове его голос надламывается. – Во всяком случае, ничего существенного.

– Произошедшее с тобой… в каком-то смысле отделило тебя от них. – Я умолкаю, пожевывая губу. – Со мной подобное случилось после смерти мамы, когда я еще жила в Сан-Франциско.

Тедди резко вскидывает взгляд, удивленный тем, что я приглашаю его в эту часть своей жизни.

– В один день я была точно такой же, как все мои подруги. – Я стараюсь говорить ровным голосом. – А уже на следующий стала девочкой, у которой умерла мама. Все какое-то время ходили вокруг меня на цыпочках, а потом просто перестали со мной играть. Я каждый день приходила домой в слезах, и папа думал, что я плачу из-за мамы, – так и было, но только к этому еще прибавлялось происходящее в школе, но об этом я не могла ему рассказать, так как в сравнении со смертью мамы это казалось слишком ничтожным. Понимаешь?

Тедди кивает.

– Но сейчас я начинаю понимать, почему так было. Все изменилось, и мои подруги не знали, как вести себя со мной.

– Это ужасно, – мрачно говорит Тедди.

– Возможно. Но уж такие люди. Дело не в тебе. А в них. Поэтому постарайся не переживать из-за этого, хорошо?

Он откашлялся:

– Мне очень жаль, что твои подруги так с тобой поступили.

– Это было в третьем классе, – отмахиваюсь я. – Я их имен-то не помню.

– И все же.

– Угу, – соглашаюсь я.

Тедди откидывается на спинку стула. Он выглядит страшно уставшим.

– Я думал, все будет по-другому. Будет…

– Веселее?

Он кивает.

– И было. Какое-то время. Но не всегда все будет легко и просто. Черных полос не избежать.

– Жаль, меня об этом не предупредили, – криво улыбается Тедди. – А я-то думал, теперь, с горой денег, меня ждет лишь «сбыча мечт».

– Деньгами не решить все проблемы.

– Знаю. – Тут его глаза весело вспыхивают. – Но кое-какие можно.

– Какие?

– Ну, с перелетами там, снятием номеров в отелях и…

– Опять линяешь из города?

– Вообще-то да, – ухмыляется он. – Вместе с тобой.

– Ты о чем?

– Мы летим в Сан-Франциско. А точнее, в Пало-Альто[16]. Потаращиться на Стэнфорд.

– Ты шутишь? – пристально смотрю я на него.

– Нет, – качает головой Тедди.

– Ты это серьезно?

– Да.

– Я с тобой?

– Ты со мной.

– Невероятно. – У меня вырывается полуудивленный-полурастерянный смешок.

В глазах Тедди пляшут смешинки.

– Слушай, я знаю, ты считаешь, что я потерял голову из-за денег, и возможно, права. Но теперь я хочу тратить их на то, что мне не безразлично. На людей, которые мне не безразличны. А это значит – на тебя. Поэтому надеюсь, ты не откажешь мне в этом.

Я даже не знаю, что сказать.

– Тедди…

– Ты столько лет мечтала о Стэнфорде, но не была там уже целую вечность. И перед тем как принять решение, мне кажется, тебе стоит еще раз его увидеть.

Я ошеломленно киваю. Никак не ожидала от Тедди проявления такой внимательности и заботы. Медленно перевариваю услышанное. Предлагаемая Тедди поездка означает, что я после стольких лет снова вернусь в Калифорнию, вернусь в то место, с которым связано множество воспоминаний, по которому блуждают множество призраков.

– Я переживал, что тебе оно дастся тяжело, – продолжает Тедди, тщательно подбирая слова, сведя от беспокойства брови. – Возвращение. Но тебе ведь по-любому придется однажды вернуться туда. И не лучше ли сделать это в компании близкого человека?

– Намного лучше, – благодарно говорю я, и на лице Тедди отражается облегчение.

– Я уже поговорил с Софией и Джейком. Они с радостью поддержали мою идею. – Тедди ненадолго умолкает, и у него краснеют кончики ушей. – Им главное, чтобы мы остановились в разных номерах. Так и будет. Причем в очень, очень классных номерах.

У меня вспыхивает лицо, и, желая поскорее уйти от этой темы, я задаю первый пришедший на ум вопрос:

– Когда мы едем?

– В эти выходные. Ты не занята?

– Теперь уже занята, – улыбаюсь я во весь рот. Мне не верится, что все это происходит на самом деле, что после всех этих лет я наконец-то возвращаюсь в Сан-Франциско – в город, занозой сидящий в сердце. И не просто возвращаюсь, а лечу туда вдвоем с Тедди на целый уик-энд.

– А Лео?

– Он в курсе. – Тедди машет рукой в сторону своей спальни, где Лео никак не закончит разговор с Максом. – Пытался упасть нам на хвост, неся какую-то чушь о том, что хочет увидеть Алькатрас, но я пообещал свозить его куда-нибудь после окончания школы. Эта поездка только для тебя и меня. – Он вдруг колеблется, выглядя менее уверенным. – Ты не против?

– Нет, – выдавливаю я. – Конечно, нет. Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Может, пообещаешь возненавидеть Стэнфорд и учиться где-то поближе?

– Как насчет чего-нибудь другого? – смеюсь я.

– Может, возьмешь у меня миллион баксов?

– Еще одна попытка.

– Может, тогда соуса в пиалу нальешь?

– Умеешь же ты торговаться, Макэвой, – усмехаюсь я.

– Тогда по рукам.

34

Я ложкой выкладываю соус в пиалу, когда раздается стук в дверь. Мы с Тедди обмениваемся вопросительными взглядами. Спустя пару секунд до Тедди доходит, кто это мог прийти. Он вскакивает так резко, что чуть не переворачивает стул.

Тедди бежит в коридор, смотрит в глазок и распахивает дверь.

– Привет, пап, – говорит он входящему Чарли.

На его отце все тот же костюм, только довольно помятый.

– Где ты был? Я отправил тебе сообщение после гонки…

– У меня был выключен мобильный, – отвечает Чарли. Он стоит, уперев руки в бедра, шаря взглядом по квартире. – Мама дома?

– Нет, – качает головой Тедди. – Что случилось в бассейне?

– Ничего. – Чарли останавливает взгляд на мне. – Привет, Элис. Слышал о вашей лодке. – Он говорит это таким печальным тоном, будто затонул «Титаник». – Не повезло.

– Бывает, – пожимаю плечами я.

Чарли щупает свой карман, затем лезет в него, достает пакетик с жевательными драже «Скитлс» и кидает сыну.

– Не может быть, – сияет Тедди, глядя на пакетик так, словно в его руке не конфеты, а драгоценные камни. Он поворачивается ко мне, застывшей в кухне: – Мы играли на них в покер. Зеленые были дороже всего.

– Точно, – хлопает его по спине Чарли. – Зеленые хороши. И если я правильно помню, тебе всегда удавалось собрать довольно неплохую мини-коллекцию.

– Ты – хороший учитель, – улыбается Тедди.

– Слушай, тут такое дело… – начинает Чарли, потирая ладони. – Мне неудобно обращаться к тебе с этим, но ты как-то предлагал мне деньги, и я пришел в надежде, что ты одолжишь мне немного.

Я прямо чувствую, как взгляд Тедди метнулся ко мне, но смотрю вниз, на пиалу с соусом. Не хочу, чтобы он видел мои глаза – в них совершенно точно отражаются мои мысли.

– Конечно. – Тедди тянется к бумажнику. – Сколько тебе нужно?

– Можешь дать тысячу?

– Сколько? – зависает Тедди.

– Да представляешь, глупость вышла. Я утром потерял бумажник, а вместе с ним и кредитку. Вот мне и нужно немного налички, пока я с этим не разберусь.

Тедди качает головой:

– У меня с собой столько нет.

– Да будет тебе! – У Чарли делано веселый голос. – Ты теперь миллионер. Должны же у тебя быть наличные. Как насчет пятисотки?

– Пап…

– О, вот как сделай: выпиши мне лучше чек. А может, тут есть поблизости банкомат?

Тедди долго и пристально смотрит на него.

– Ты сделал ставку на лодочной гонке, – говорит он. Судя по разочарованию на его лице, он подозревал это с того самого момента, как увидел отца ругающимся на трибунах. Ему просто не хотелось в это верить.

Я на секунду закрываю глаза. То, что сейчас происходит, – слишком личное, и я не должна бы все это видеть и слышать. Но Тедди с отцом стоят прямо посреди гостиной, и я не смогу уйти незаметно, не помешав им при этом. Поэтому я стою, стараясь не отсвечивать.

Чарли со вздохом проводит рукой по седеющим волосам.

– Это ставкой-то назвать нельзя, – оправдывается он. – Так, небольшое пари. Мужик рядом со мной все нахваливал лодку сына, который участвовал в гонках до вас, а эта штуковина больше смахивала на обувную коробку, поэтому я предложил пари. В итоге они выиграли, а мы удвоили ставку, поставив на следующих участников гонки, и… Слушай, я же не в Вегасе за игральным столом сидел.

– Ты сказал, что завязал со всем этим. – Тедди выглядит таким несчастным, что мне хочется подойти и взять его за руку.

– Так и было, – беспомощно пожимает плечами Чарли. – То есть так и есть. Больше этого не повторится. Ну в самом деле, это же ерунда. Ничего серьезного.

Тедди нервно покусывает губу.

– Вообще-то это серьезно.

– Боже, Тедди, – теряет терпение Чарли. – Чего ты хочешь от меня? Какого-то признания? – Он сбрасывает с плеч пиджак и кидает сыну: – Держи, он мне больше не нужен. Нет тут у меня никаких деловых встреч. Ты это хотел услышать?

– Ты пропустил их? – спрашивает Тедди.

До него никак не дойдет происходящее. Не было никакой работы. Не было никаких деловых встреч. Был только Чарли, надеявшийся, что к тому времени, как наладятся отношения с сыном, он уже вытянет из него достаточно денег, чтобы покрыть сопутствующие расходы, включавшие наверняка и костюм.

– А ты меня удивил, – вдруг ухмыляется Чарли. – Ты правда думал, что я брошу веселую жизнь электрика? – Он выуживает из кармана пачку сигарет. – Ничего, если я закурю? – Увидев выражение лица Тедди, пожимает плечами и сует пачку обратно в карман. – Слушай, я увидел тебя в новостях и решил навестить. Это же не преступление – желание навестить своего сына?

– Значит, ты знал, – понимает Тедди.

– Я просто… Я увидел тебя по телевизору и был так горд тобой…

– Горд за что? – холодно спрашивает Тедди. – Я ничего не сделал.

Чарли снова пожимает плечами:

– Ладно. Я понимаю, ты злишься на меня. Просто я подумал, что из нас двоих именно ты выиграл по-крупному и, возможно, будешь великодушен.

Тедди откидывает голову назад.

– А я-то думал, что ты изменился, – говорит он в потолок, пытаясь взять себя в руки. – Что ты стал другим.

– Но я ведь не только из-за этого приехал. – Чарли выглядит сокрушенным. – Ты – мой сын. Я люблю тебя. Я столько лет хотел тебя увидеть. Просто… я ждал, надеялся побороть зависимость. А потом как-то включил телевизор, а там – ты. И ждать больше не было сил.

Тедди качает головой.

– Ну перестань, Ти, – выдает подобие улыбки Чарли. – Ты не представляешь, сколько лотерейных билетов я купил за всю свою жизнь. И сколько раз проиграл. А ты выиграл по-крупному в первый же для тебя розыгрыш. Это же приятное чувство, согласись?

Тут я не выдерживаю и смотрю на него. Часть меня воспринимала эти деньги как нечто волшебное, к примеру, упавшим с неба горшком золота. Но, конечно же, выигрыши с неба не падают. Деньги на них собирают такие люди, как Чарли Макэвой, которые постоянно играют. Которым, вероятно, не по карману покупать билет за билетом, но они не могут удержаться.

Тедди выпрямляется:

– Я не могу дать тебе деньги.

– Слушай. – Чарли темнеет лицом. – Мне через час встречаться с этим мужиком. Я должен ему пятьсот баксов.

– Ты просил тысячу.

– Какая разница? Для тебя это ничто, мелочь. Во всяком случае, теперь. – Он растягивает губы в неискренней улыбке. – Ты покупаешь матери целое здание, а своему старику не одолжишь чутка баксов?

На щеке Тедди дергается желвак.

– Я не могу, – ровным голосом отвечает он, и Чарли в ярости ударяет кулаком о стену.

Я вздрагиваю, сердце начинает бешено колотиться в груди. И это при том, что я нахожусь в кухне. А Тедди даже не шелохнулся. Стоит безбоязненно, вздернув подбородок.

Раздается звук открываемой в спальне двери, и в гостиную входит Лео. Он переводит взгляд с Тедди на Чарли, затем – на меня.

– Все хорошо? – нахмурившись, спрашивает он.

– Нормально, – отвечает Тедди, не сводя с отца глаз. – Он уже уходит.

Чарли явно с этим не согласен. Он потирает руку, выглядя удивленным. Видимо, не ожидал оказаться в такой ситуации.

– Ладно, – наконец мягко произносит он. – Я тебя понял. Больше этого не повторится. Никаких игр, никаких пари. Клянусь… Я клянусь тебе, – с ударением повторяет Чарли, – это было в последний раз.

Тедди с непроницаемым лицом скрещивает руки на груди.

Лео проходит ко мне в кухню и облокачивается на стойку. Он принял расслабленную позу, но внимательно следит за происходящим и готов в любую секунду кинуться Тедди на подмогу.

– Ну хватит уже, Тедди. – В голосе Чарли проскальзывают нотки отчаяния. – Дай мне хотя бы пятьсот баксов, чтобы я смог уладить все дела до отъезда. Это самое меньшее, что вы можете для меня сделать. – Он пронзает меня таким взглядом, будто в создавшейся ситуации частично виновата я. – Обещаю, это было в последний раз. Я со всем тут разберусь, уеду к себе и больше вас не побеспокою.

– Я не говорил тебе уезжать, – замечает Тедди. – Было здорово снова повидаться с тобой. Просто…

– Я знаю, – несчастно отвечает Чарли.

Тедди делает к нему маленький шаг:

– Давай поступим так. Я пойду с тобой на групповую встречу. Прямо сейчас.

– Мне не нужна никакая групповая встреча. Мне нужны деньги. Я обращаюсь к сыну с небольшой просьбой о помощи, а ты даже не…

– Тогда реабилитационный центр, – с надеждой предлагает Тедди. – Есть же программы для игроманов? Я поищу такую, договорюсь о встрече…

Выражение лица Чарли меняется.

– Значит, за это ты готов заплатить, – сужает он глаза. – Но самому мне деньги не дашь? Не доверяешь.

– Дело не в этом…

– Забудь.

Тедди качает головой:

– Прости, но…

– Невероятно, как ты изменился, – хмуро заявляет Чарли. Его слова на несколько секунд повисают в установившейся тишине, поскольку именно таких слов и ждешь от отца, с которым не виделся столько лет. Вот только брошены они, как оскорбление – зло, обидно, едко. – Я думал, что хорошо тебя воспитал.

Похоже, что-то в душе Тедди ломается.

– Ты меня вообще почти не воспитывал. Выкинул на ветер наши сбережения, лишил нас дома и разрушил семью ради нескольких партий в покер. Ты обещал пройти лечение, но не прошел его. Ты обещал не исчезать больше из моей жизни, но снова исчез. Ты обещал, что никогда не тронешь мамин банковский счет, но обнулил его за один уик-энд. И вместо того чтобы остаться и все исправить, ты сбежал. – Голос Тедди становится громче, глаза влажны от слез. – Думаешь, достаточно было посылать дурацкие подарки, когда тебе везло в игре? Посылать вещи, которые нам совершенно не нужны? Нам нужен был ты, но тебя рядом не было, а теперь уже слишком поздно. Знаешь, сколько раз ты писал мне в прошлом году? Четыре раза. Написать сообщение – дело пары-тройки секунд, но тебе было не до того. Ты даже не поздравил меня в день рождения. И при этом ожидал, что приедешь и все будет как раньше? Не будет. И ты сам в этом виноват.

Чарли стоит с опущенной головой и помятым галстуком. Он словно за один миг состарился.

– Прости, – извиняется он. – Я не хотел, чтобы все так сложилось.

Лицо Тедди слегка смягчается.

– Знаю.

– Клянусь, в следующий раз все будет по-другому.

– Конечно, – как-то не очень убедительно кивает Тедди.

– Но, может… – начинает Чарли и сам же недовольно морщится. – Может, ты все-таки дашь мне немного денег? Ну, чтобы расплатиться за проигрыш в пари?

Секунду Тедди не двигается. Затем вытаскивает бумажник.

– Это все, что у меня есть. – Он протягивает Чарли стопку двадцаток.

– Ну не поступай так со мной, – с мольбой в глазах просит Чарли. – Должна же у тебя быть еще наличка. Ты просто злишься на меня и не хочешь дать больше.

Поникший Тедди лишь качает головой.

У Чарли искажается лицо.

– Когда это ты стал таким бессердечным? – ворчит он, уходя, и громко хлопает входной дверью.

Некоторое время никто из нас ничего не говорит. Слова Чарли все еще звенят в тишине квартиры, и я перевожу взгляд на Тедди. Он стоит, прижав руку к груди – в том месте, где сердце, – словно проверяя, там ли оно.

35

Утром в пятницу сижу в ожидании у окна. У дома останавливается лимузин. Еще не рассвело, небо по краям темнеет, и я тихо прикрываю за собой дверь, чтобы никого не разбудить. Я попрощалась со всеми вечером. Дядя Джейк сунул мне в руку немного денег, тетя София заставила пообещать присылать ей не меньше трех сообщений в день, а Лео взъерошил мне волосы и велел быть паинькой.

В доме стоит тишина, и, когда я удаляюсь от него, сердце почему-то болезненно сжимается. Такое ощущение, будто я не на выходные уезжаю, а навсегда, и поэтому прощаюсь с ним.

Хотя это, конечно же, не так.

Меня не будет всего несколько дней. Я вернусь в воскресенье вечером.

И все же грудь теснит, когда я оглядываюсь на узкий кирпичный дом, и я спешу по дорожке к лимузину, желая поскорее пуститься в путь. Водитель выходит из машины, забирает у меня сумку, а потом открывает мне дверцу. На заднем сиденье развалился Тедди. В одной руке у него хрустальная ваза с конфетами, в другой – бутылка с поблескивающей водой.

– Добро пожаловать! – торжественно приветствует он меня.

Залезаю внутрь и плюхаюсь на противоположное сиденье. Тедди протягивает мне конфетницу:

– Мятную?

– Не надо. – Я с интересом оглядываю кожаный салон.

– Тогда откинься на спинку и наслаждайся поездкой. Путешествуя с Тедди Толстосумом Макэвоем, ты путешествуешь с полным комфортом.

– Похоже на то.

– Ты выглядишь напряженной. Расслабься. – Тедди выпрямляется на своем сиденье. – Знаю я тебя, сидишь сейчас и думаешь о том, сколько это стоит и сколько бедных голодных детей можно было бы накормить на все эти деньги. Обещаю: голодных детей я тоже покормлю. Пока же я хочу сделать эти выходные незабываемыми. И потом, это моя первая поездка на лимузине. Так что давай ею насладимся, а?

– И у меня она первая, – признаюсь я, и Тедди радуется, как малое дитя.

– Вот увидишь, – говорит он, нацепляя на нос солнцезащитные очки, хотя на улице еще слишком темно и в них совершенно нет надобности. – Нам будет весело. Обещаю.

В самолете я удивляюсь тому – а не должна бы, – что мы летим первым классом. Это тоже для меня впервые.

– Тут дают бесплатное мороженое, – шепчет мне на ухо Тедди, когда мы занимаем свои места. – И горячие полотенца. И еду подают в тарелках.

– Откуда ты это знаешь?

– Летал первым классом на весенних каникулах. – Тедди, видно, очень нравится строить из себя бывалого профи. Он вдруг перегибается через меня, потянувшись к панели управления на моем подлокотнике. Его плечо задевает мое, лицо предельно серьезно. – Смотри! – Он жмет на кнопку, и спинка моего кресла опускается, снизу выезжает подставка для ног.

– Классно. – Я возвращаю спинку в прежнее положение. – Об отце ничего не слышно?

Чарли не звонил и не приходил, после того как ушел, хлопнув дверью. Тедди вздыхает – скорее раздраженно, чем расстроенно.

– Не-а.

– Я уверена, с ним все в порядке.

Тедди фыркает, так как его беспокоит не это. С Чарли всегда все в порядке. Рано или поздно он объявится в Солт-Лейк-Сити или в Лас-Вегасе и рано или поздно, когда будет готов, возобновит свое эпизодическое общение с сыном.

Чарли впервые за шесть лет явился лично. И поскольку это закончилось крайне плохо – поскольку он с треском провалил свой визит, – нет никаких гарантий, что у Тедди появится шанс исправить то, что еще возможно исправить в их отношениях.

Когда Тедди ничего не отвечает, я пробую зайти с другой стороны:

– А твоя мама…

– Она отправила ему кучу сообщений.

– И он на них не ответил?

– Нет.

– А если…

– Давай не будем об этом говорить? – обрывает меня Тедди. – Как Лео?

Я оторопело таращусь на него пару секунд.

– Не знаю. Вчера вечером он снова говорил с Максом.

– В этот раз поспокойней? – спрашивает Тедди, просветлев лицом. – Или они опять ссорились?

– Похоже, опять ссорились. Лео не обсуждает это. Все время меняет тему разговора. – Я награждаю Тедди многозначительным взглядом. – Так же, как ты постоянно меняешь тему, когда речь заходит о твоем отце.

Тедди выгибает бровь.

– Так же, как ты целых девять лет меняешь тему разговора, когда речь заходит о твоих родителях?

– Вроде того, – соглашаюсь я с печальной улыбкой.

– Слушай, эта неделя была хуже некуда. Но сейчас мы на отдыхе. Давай хотя бы на несколько часов забудем обо всех неприятностях? На этом самолете шестьдесят фильмов на выбор, и если мы продолжим препираться, то не успеем их посмотреть.

Я смеюсь.

– Сколько, по-твоему, будет длиться полет?

– Достаточно долго, – отвечает Тедди, тыкнув на экран перед собой.

Мы некоторое время смотрим фильмы. И чтобы на наших с Тедди экранах они начинались одновременно, нажимаем на «пуск», досчитав до трех. Затем Тедди задремывает, а я отворачиваюсь к окну и любуюсь бесконечной чередой плывущих под нами облаков.

Позже, когда самолет идет на снижение и за завесой тумана открывается вид на залив Сан-Франциско, я бросаю взгляд на Тедди – проснулся ли он? – и вижу, что он наблюдает за мной.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – улыбается он.

– Привет, – повторяю я, и мы начинаем смеяться.

А потом какое-то время, пока к нам не подходит стюардесса убедиться, что мы вернули спинки кресел в вертикальное положение, Тедди продолжает смотреть на меня, а я – на него.

В аэропорту нас ждет черная машина. Она отвозит нас прямо в отель – самое роскошное место, где я когда-либо останавливалась, и, возможно, самое роскошное место, где я когда-либо остановлюсь. Лобби поражает старинными зеркалами, изысканными диванами и таким количеством цветов, что кажется, будто находишься в саду. Когда мы подходим к стойке регистрации, администратор удивленно поднимает брови. Видок у нас тот еще: два подростка в джинсах и кедах, с рюкзаками, вовсю пытающиеся сохранить невозмутимое выражение лиц и не глазеть ошалело на окружающую обстановку.

Женщина ищет нашу бронь, а я все жду, что она выставит нас на посмешище, или захочет пообщаться с нашими родителями, или скажет, что здесь какая-то ошибка и на наши имена нет забронированных номеров. Думаю, в глубине души я постоянно ждала чего-то подобного. Ну в какой параллельной Вселенной мы можем раскатывать на лимузинах, летать первым классом и жить в роскошных люксах?

Однако она спокойно протягивает нам магнитные карты-ключи, и мы поднимаемся наверх, чтобы оставить в номерах вещи. У нас соседние номера. И, войдя в свой, я удивленно смеюсь. Он огромен. Размером с целый этаж нашего дома в Чикаго.

– Это прям бальный зал какой-то, – говорю я Тедди, когда он за мной заходит. – Здесь можно устроить самый настоящий бал.

– Тогда ты просто обязана оставить один танец за мной, – отвечает он. – Но я так голоден, что сейчас мои мысли заняты только обедом.

– Нашел чем удивить, – фыркаю я, и Тедди корчит мне рожицу.

– Куда хочешь пойти? – спрашивает он.

– Есть у меня одна идейка.

Мы выходим за дверь.

В детстве родители часто водили меня на выходных на фермерский рынок при Пароходстве, где мы бродили между палатками и лотками, закупая хлеб, сыр и фрукты, а потом устраивали пикник на одной из лавочек с видом на залив.

До этой минуты я сомневалась, захочу ли вернуться туда. Да и в любое другое место из моей прежней жизни. Одно дело – мечтать о возвращении в Сан-Франциско и другое – действительно вернуться. Я не знала, хватит ли у меня душевных сил посетить наши любимые семейные места, пройтись по нашим следам, снова увидеть наш старый дом, в котором мы столько лет жили счастливо. Не разобьется ли от этого мое измученное сердце.

Но по дороге из аэропорта в отель я услышала звуки противотуманных сирен, ощутила запах соленой воды и, к своему удивлению, почувствовала острое желание постоять на пирсе, глядя на мост Бэй-Бридж, как часто делала это раньше с родителями.

Вот туда мы и пойдем.

Сначала я провожу Тедди по огромному зданию Пароходства, показывая высоченные куполообразные потолки и ряды магазинчиков. Оно полно людьми, покупающими кофе, цветы, мед и вино, листающими книги в книжном. Тедди, не удержавшись, покупает мороженое, хотя мы недавно ели его в самолете.

– Выходные, – сверкает он улыбкой, и мороженое капает с рожка на его обувь.

На улице туман почти рассеялся, и воздух бодряще прохладен. Я замираю вдохнуть его полной грудью, и Тедди останавливается рядом со мной.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает он.

– Да. – И сейчас это полная правда. Как же здорово вернуться сюда спустя все эти долгие годы. Такое ощущение, будто время замедлилось и растянулось, а прошедших лет между этим мгновением и моим отъездом не существовало.

Мы идем к фермерскому рынку с бесконечными рядами лотков. Здесь продают ягоды и вино, сладости и хлеб.

– Что-то так вкусно пахнет, – принюхиваюсь я, и Тедди указывает на палатку с курами-гриль.

– Пообедаем?

Я киваю, и мы встаем в конец длинной очереди.

Тедди доедает свое мороженое, а я, как какая-то придурковатая туристка, напеваю «If you’re going to San Francisco…»[17]. Ничего не могу с собой поделать. Возвращение домой кружит голову, и в приподнятом настроении я не сразу замечаю, что женщина за стойкой, продающая курицу, изо всех сил пытается не расплакаться.

– Добрый день, – тихо приветствует она нас с глазами, полными слез. – Что будете заказывать?

Мы с Тедди переглядываемся.

– У вас все хорошо? – спрашиваю я.

Женщина поднимает подбородок и судорожно вздыхает.

– Да. Спасибо.

– Вы уверены? – вмешивается Тедди. – А то…

– Все хорошо, – повторяет она. Опускает блокнот и вытирает дрожащие руки о синий фартук.

Она совсем молоденькая – ей, наверное, не больше двадцати пяти, – темные волосы волной падают на ее лицо, пока она пытается совладать с собой. За ее плечом медленно вращаются над огнем золотисто-коричневые куриные тушки, позади нас – длиннющая очередь, огибающая следующую палатку, где продают пучки лаванды.

– Я только что получила плохие новости, – говорит продавщица, смаргивая слезы. – Простите… за это. Я должна просто принять ваш…

– Ничего страшного, – успокаиваю я ее. – Если вам нужна минутка, мы подождем.

Тедди указывает на меня большим пальцем:

– Нам с ней, – с сочувствующей улыбкой замечает он, – не привыкать к плохим новостям.

Лицо женщины сморщивается, и она хватает салфетку из стопки возле кассового аппарата. Мужчина позади нас нетерпеливо вытягивает шею, и я сердито зыркаю на него.

– Спасибо… просто… моей маме необходимо лечь в больницу. Мы знали, что все идет к этому, но больничный уход обходится невероятно дорого, а я и так работаю на двух работах, и… – Она умолкает, на ее лице отражается шок. – Не могу поверить, что говорю вам все это. Простите.

– Не извиняйтесь, – качаю я головой. – Я очень сочувствую вам.

– И я, – добавляет Тедди.

Замечаю краем глаза, что он уже достает бумажник, и пихаю его локтем: неужели он не может хотя бы выслушать бедную женщину до конца, прежде чем оплачивать курицу? Но продавщица, видно, тоже замечает его жест, поскольку промокает фартуком глаза, шмыгает носом и выпрямляется.

– Простите, – в который уже раз повторяет она. – Что будете заказывать?

– Курицу, жаренную в травах, – отвечаю я. На душе муторно.

Женщина берет один из бумажных коричневых пакетов, которые повар разложил на стойке за ней.

– Четырнадцать с половиной долларов.

Тедди протягивает ей двадцатку и машет рукой, когда она хочет вручить ему сдачу.

– Удачи вам во всем, – желаю я, беру пакет, разворачиваюсь и иду прочь.

Но за секунду до своего ухода вижу, как Тедди кидает что-то в красный пластиковый стаканчик для чаевых, заполненный монетами и несколькими помятыми долларовыми банкнотами. На достаточном расстоянии от палатки бросаю на него раздраженный взгляд.

– Да что с тобой такое? – не скрываю я досады.

– Не понял?

– Ты полез за бумажником прямо посреди ее рассказа, практически сказав «поторапливайся». Надеюсь, ты оставил ей большие чаевые.

– Большие.

Что-то в его голосе заставляет меня остановиться.

– Правда?

Тедди кивает, не в силах сдержать улыбки.

– Сколько?

– Тысячу долларов.

– Правда? – вытаращиваюсь я.

– Ага.

– То есть когда ты вытащил бумажник…

– Я просто хотел посмотреть, сколько денег смогу ей оставить.

Я открываю рот и снова его закрываю. Мне ужасно хочется обнять Тедди – так сильно я им горжусь. Но вместо этого я смеюсь, пораженно качая головой.

– Ты очень хороший парень, Тедди Макэвой. Знаешь об этом?

– Спасибо. – Он обнимает меня рукой за плечи, и мы направляемся к одной из скамеек. – Только почему тебя это всегда удивляет?

36

Посреди ночи раздается стук в мою дверь.

Сначала такой тихий, что он едва пробивается в сон. Но затем стук становится громче, и я распахиваю глаза. Часы на тумбочке показывают полчетвертого утра. Я с минуту всматриваюсь в темноту, вспоминая, где нахожусь.

– Иду, – бурчу, скидывая ноги с постели.

Дома ночную темноту пронизывает свет уличных фонарей и звезд, пробивающийся в мою комнату сквозь жалюзи. Но плотные шторы в отеле не дают просочиться свету снаружи. Я пересекаю просторную комнату, включаю настольную лампу и усиленно моргаю, давая глазам привыкнуть к смене освещения.

У двери встаю на цыпочки и смотрю в глазок, в котором вижу Тедди, как в кривом зеркале: с большим носищем и крохотным лбом. Он взбудораженно переминается с ноги на ногу, постукивая в мою дверь.

– Ты чего? – спрашиваю я, распахнув ее.

Тедди почему-то удивлен моим появлением не меньше, чем я – его.

– О, – вырывается у него так, будто я задала ему очень странный вопрос. – Ничего.

Я округляю глаза:

– Тогда чего стучишься ко мне?

Тедди молча проходит ко мне в номер. На нем пижамные штаны в клетку и толстовка с эмблемой Chicago Bears [18]. На лице видны следы от подушки. Тедди явно находится в состоянии нервного возбуждения – мотается туда-сюда по комнате, стуча кулаком по раскрытой ладони, – и до меня вдруг доходит, что для появления в чужом номере отеля в полчетвертого утра есть не так уж и много причин.

При мысли о самой очевидной из них меня охватывает и трепет, и страх одновременно. В груди радостно подскакивает сердце. Я с надеждой поворачиваюсь к Тедди, думая: может быть… Думая: наконец-то…

Но потом он останавливается, встречается со мной глазами, и по выражению его лица я понимаю: он здесь не за этим. Конечно же нет. В его взгляде ни капли романтики, лишь бодрый блеск и лихорадочное волнение. Таким я Тедди видела только раз: в то утро, когда мы нашли лотерейный билет.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спрашиваю я, подавляя убийственное разочарование, и сажусь на постель.

Он кивает:

– Знаю, сейчас очень поздно, но у меня из головы не выходит одна мысль, и я не мог дождаться утра.

– Какая?

Тедди подходит ко мне и усаживается рядом, отчего кровать слегка проседает.

– Мне на ум пришла самая крутая идея в мире.

– Ого, – отвечаю я рассеянно, отвлеченная прикосновением его колена к моему. – Хорошо.

Тедди выглядит разочарованным.

– Я надеялся на более эмоциональный отклик.

– Ну, может, если ты расскажешь мне, в чем заключается твоя идея…

– Да! – Тедди так громко хлопает в ладоши, что я вздрагиваю. Он вскакивает с постели и снова начинает мотаться по комнате. – Помнишь вчерашнюю куриную леди?

– Что? – оторопело смотрю я на него.

– Куриную леди, – нетерпеливо повторяет он. – Женщину, которая продала нам…

– Я поняла, о ком ты. Но ей вряд ли бы понравилось прозвище «куриная леди».

– Неважно, – отмахивается Тедди. Он приседает передо мной на корточки, как перед ребенком, словно собирается толкнуть нравоучительную речь. Он и говорит со мной, как с ребенком: – Слушай меня внимательно, Эл. Это очень важно.

– Хорошо. – Я делаю серьезное выражение лица.

– Итак. – Тедди снова вскакивает и принимается маячить передо мной, оставляя босыми ногами на пушистом ковре едва заметные следы. – Я думал об этом весь день. Ну, или всю ночь.

– Курица и впрямь была очень вкусной.

– Да я не о курице, балда! Я о чаевых. Знаешь, как приятно было иметь возможность помочь ей?

– Представляю, – улыбаюсь я, действительно зная, как это приятно. И как же здорово, что Тедди теперь тоже это осознает.

– Ну и вот: дело не только в деньгах. А в том, что я услышал ее историю и знал точно, чем эти деньги смогут ей помочь. А самое классное, что она знать не знала об этом. Она не какой-то там придурок, оставляющий мне по тысяче сообщений и выпрашивающий у меня деньги. И не один из моих идиотов-сокомандников, ждущих подачек. И не представитель одной из безликих благотворительных…

– Угу, – недовольно останавливаю я Тедди, – но безликие благотворительные общества собирают деньги для бедных и беспомощных людей.

Тедди поднимает руки:

– Знаю. Правда, знаю. Они большие молодцы. Но с тех пор как я получил эти деньги, меня не оставляли в покое мысли, что какую-то их часть я должен отдать…

Я выгибаю брови.

– И я этого хочу, – поспешно добавляет Тедди. – Я и мечтать не смел о таких деньгах. Их так много, что я даже не знаю, что с ними делать. И потом… – Он с улыбкой садится рядом со мной. – Это ты купила билет, а я знаю, как важна для тебя благотворительность. Поэтому, конечно же, я хочу этими деньгами помогать людям. Веришь мне?

Я киваю. Сердце переполняет радость. Именно такие слова я хотела услышать от него, но уже начала сомневаться, что это когда-нибудь произойдет.

– Так какая у тебя идея?

– Я хочу давать деньги таким людям, как эта женщина. Людям, которым они нужны, но которые совершенно не ожидают их получить. Представляешь, какое у нее было лицо, когда она увидела мои чаевые? Как бы мне хотелось видеть ее в тот момент! Знаю, подобным жестом я не изменю всю ее жизнь, но помогу в трудную минуту. Есть что-то очень классное в том, чтобы оказать людям поддержку в нужный момент, облегчить им жизнь немного тут, немного – там.

– Ты говоришь о случайных актах доброты, – понимаю я.

– Верно, – улыбается Тедди.

Теперь, когда он заговорил об этом, все кажется очевидным. Тедди – душа компании, чрезвычайно коммуникабельный человек. Он живет ради общения и хочет, чтобы все вокруг него были счастливы, – всегда этого хотел. И теперь, вооруженный безумной кучей денег, может реально всех осчастливливать.

Я думаю об этой женщине и о том, как мала была вероятность того, что подошла именно наша очередь делать заказ в тот момент, когда ей было труднее всего. О том, как много людей из этой очереди с удовольствием бы воспользовались протянутой рукой помощи и как мало смогли бы сами ее предложить.

Как только эта мысль мелькает у меня в голове, в душе вспыхивает радостное волнение. А это может сработать! – думаю я, ошарашенная открывающимися возможностями и потенциалом. Такая помощь людям будет сродни волшебству.

– Ну? – с надеждой на лице спрашивает Тедди. – Что ты об этом думаешь?

– Думаю, – спокойно отвечаю я, – что твоя идея – гениальна.

– Правда? – сияет он.

– Правда.

– Но?

– Но придется немало потрудиться. Немало узнать. Ты же не будешь бродить по округе, раздавая людям большие чаевые?

– Знаю, – отвечает Тедди, но так неуверенно, что непонятно, о чем он в этом плане думал сам. – Я пока еще не обмозговал все это.

– Ясно, – киваю я. – Тут о многом нужно подумать. Будет ли у тебя команда помощников, которые будут искать людей, кому не посчастливилось попасть в беду, или люди сами смогут обращаться к тебе за помощью? Будет ли это благотворительная организация? Будет ли вся помощь идти только от тебя, или ты создашь фонд, и другие тоже получат возможность участвовать в благотворительности? И…

– Я не знаю, – несколько раздраженно обрывает меня Тедди. – Мне только сегодня пришла эта идея.

Закусив губу, я внимательно рассматриваю его в тускловатом свете настольной лампы и с щемящим чувством понимаю: я знаю, что будет дальше. То же, что и всегда бывает с Тедди. Не важно, идет ли речь о картонных лодках, о заявлениях в университет или даже о девушках.

Тедди внезапно загорается чем-то, увлекается, поддается моменту.

А потом так же быстро перегорает, теряет к этому интерес.

При этой мысли к горлу подступает горечь. У меня слегка кружится голова и жжет глаза – может, из-за недосыпа, может, из-за усталости от перелета. А может, из-за того, что мы сидим с Тедди в темноте на гостиничной постели, но ему даже в голову не приходит меня поцеловать.

А может, из-за того, что я тоже – одна из его заброшенных затей. Поскольку он целовал меня так, словно страстно этого желал. А потом оказалось, что это не так.

Тедди все еще ждет от меня ответа, и я изучаю свои руки, собираясь с мыслями.

– Ты придумал нечто стоящее, – в конце концов говорю я. – И твоя идея может дать потрясающие результаты. Я лишь надеюсь, что ты настроен серьезно. Если же это не так, пожалуйста, скажи мне об этом сейчас, чтобы я зря не надеялась.

Мой голос дрогнул, и Тедди в замешательстве хмурится.

– Эл, – качает он головой. – Ну чего ты. Еще ночь на дворе. Будь ко мне снисходительна.

– В том-то и дело. Тебе вечно все делают поблажки.

– Давай-ка проясним: ты столько злилась на меня из-за того, что я не делал ничего путного с деньгами, а теперь, когда я наконец придумал, что хочу с ними сделать, считаешь мою идею недостаточно хорошей?

– Я же сказала, – мягко замечаю я, – что считаю твою идею гениальной.

– Тогда к чему твои слова?

– К тому, что из твоей идеи может выйти нечто особенное.

– То есть таким образом ты пытаешься заставить меня ее осуществить?

– Возможно, я пытаюсь бросить тебе вызов: сможешь ли ты ее осуществить?

– В таком случае ты это делаешь как-то жестко.

– Ну, кто-то же должен это сделать, – улыбаюсь я.

– Очень мило с твоей стороны, – закатывает глаза Тедди.

– Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Особенно когда во всем этом виновата я.

– В чем именно?

Я пожимаю плечами:

– В том, что втянула тебя во весь этот хаос.

– В какой хаос?

– В этот, – обвожу рукой гостиничный номер с его мягким ковром, плотными шторами, хрустальной люстрой и картинами в успокаивающих тонах.

– Я бы не назвал это хаосом, – натянуто улыбается Тедди.

– Если бы не я, ничего бы этого не было.

Мы оба знаем, что я говорю не о пятизвездочном отеле, не о перелете первым классом и не о здании, которое он покупает для своей мамы. Я говорю обо всем остальном: о возвращении его отца, о парнях в школе, о репортерах у его дома, о неиссякаемых сообщениях в его телефоне. Я говорю о блогах, ток-шоу, о дополнительном замке́ на его двери. Я говорю о лотерейном проклятии.

– Если бы не ты… и ребятки из лотереи, – пораздумав, добавляет Тедди.

– Верно. Но эти ребятки вряд ли будут доставать тебя посреди ночи разговорами о трудолюбии.

– Твоя правда. – Тедди задерживает на мне взгляд. – Тогда мне, наверное, повезло, что рядом есть ты.

– Ты даже не представляешь, насколько тебе повезло, – ухмыляюсь я.

37

На следующее утро мы едем в Стэнфорд. Нам приходится чуток сжульничать, чтобы отправиться туда в маленьком серебристом седане, – здесь арендовать машину можно не раньше чем в двадцать пять лет, но, как оказалось, большие деньги быстренько решают такие проблемы.

Мы выбрали живописный маршрут, хотя он вдвое длиннее обычного. И большую часть пути в машине стоит тишина. Ни Тедди, ни я не обсуждаем его ночной визит в мой номер. Утром воспоминания о нем тусклы и зыбки – была идея, было принято решение, и теперь мы остались вот с чем: Тедди боится меня обнадеживать.

А я переживаю, что слишком давила на него.

Обычно мы себя так не ведем. Не церемонимся и не миндальничаем друг с другом. В общем, я ощущаю между нами жуткую неловкость и спустя несколько миль опускаю стекло, чтобы выпустить ее наружу. Мы мчимся мимо океана – лазурно-синего, в белоснежных крапинках.

Когда мы видим первый дорожный знак «Пало-Альто», у меня учащается пульс, и, словно почувствовав это, Тедди бросает на меня взгляд:

– Ты в порядке?

Я молча киваю, боясь, что голос меня подведет. И, не говоря ни слова, Тедди берет меня за руку. Я благодарно улыбаюсь ему, и напряжение, сковывающее нас с прошлой ночи, сразу улетучивается. Мы с Тедди снова ощущаем себя единой командой.

Тедди паркуется на стоянке, вылезает из машины и, подняв руки, потягивается. Надеваю солнцезащитные очки и сквозь янтарные линзы оглядываю кампус – крохотный кусочек моего прошлого и, возможно, часть моего будущего.

– Никаких экскурсий, – предупреждаю я, вспомнив о родителях и детях, идущих строем по двору Северо-Западного университета.

– Просто прогуляемся, – соглашается Тедди.

И мы начинаем обход кампуса. Я была здесь давно и мало что помню. А возможно, это не мои воспоминания, а картинки, оставшиеся в голове после множества посещений веб-сайта университета. Тут все настолько идеально, что даже сложно сосредоточиться на чем-то одном: здания с красными крышами, безупречно подстриженные газоны, деревья в листьях и калифорнийское солнце.

– Глядя сейчас на все это, ты своего мнения не изменил? – спрашиваю я.

Надо отдать Тедди должное, он не притворяется, что не понял, о чем я.

– Не-а, – отвечает он, обводя взглядом кампус. – В таком замечательном месте не жаль провести четыре года. Но это не для меня.

– Ну, это даже хорошо. Сомневаюсь, что для твоего перевода сюда тебе хватило бы ста сорока миллионов долларов, – подкалываю его я.

– Я вообще об универе, – пихает меня локтем Тедди.

– Знаю. – Мне стоит колоссальных усилий не продолжать эту тему.

Дорожки заполнены студентами с рюкзаками на плечах и книжками в руках. Пытаюсь представить себя здесь в следующем году. До этого осталось не так много времени. Но что интересно, Стэнфорд не так уж и сильно отличается от Северо-Западного и других виденных мною университетов. Меняется общий фон: в одних учебных заведениях здания из красного кирпича, в других – из белого камня; в одних ходят в парках, в других – в шлепках. Однако они схожи по сути.

Ты не в лотерею играешь, выбирая, где провести четыре года своей жизни, где получить знания, обрести друзей и понять, кем ты хочешь стать, вернувшись в большой мир.

Выберешь одно место – и твоя жизнь пойдет одним путем.

Выберешь другое – и она будет совершенно другой.

Лучше особо не заморачиваться этим, а то истерзаешься сомнениями.

Мы обходим залитые солнцем здания, когда у меня начинает болеть голова. В висках словно стучат крохотные молоточки.

– Наверное, ты просто устала, – говорит Тедди. – Мне не надо было… – Он умолкает. «Мне не надо было приходить ночью в твой номер». Его мысль ясна и без слов.

Мы останавливаемся рядом с высокой колокольней. Закинув голову, я глубоко задумываюсь. Перед колокольней расположен фонтан – низенький, широкий, пустой. Его голубая плитка блестит на солнце. Подхожу к нему, и на меня обрушивается воспоминание: я сидела здесь в детстве, ела полурастаявший шоколадный батончик, а родители разговаривали поблизости.

Вот только они не разговаривали. А ругались.

Я опускаюсь на бортик фонтана, и Тедди садится рядом:

– Эл?

– Все нормально, – бормочу я, утыкаясь лицом в ладони. Голова идет кругом.

Не знаю, что не так с этим местом, с этим воспоминанием. Остальные воспоминания, выплывшие из памяти в этой поездке, отличаются от него. В них мы запускаем на пляже воздушных змеев, наблюдаем за парусниками в заливе, бродим по фермерскому рынку или гуляем вечером по крутым холмам нашего района.

Все это было на самом деле.

Но и это воспоминание тоже не выдумка: мои родители, стоящие в нескольких ярдах от меня, расстроенные, говорящие пониженными голосами, чтобы я не слышала ссоры.

Я прикрываю глаза. У меня почти нет воспоминаний об их ссорах, или я просто старалась об этом не думать?

И снова память выдает отчетливую картинку:

– Может, подождешь до следующего года? – говорил папа в тот день. Он выглядел бледным. И окружавший их кампус, казалось, был где-то далеко-далеко. – Сейчас мы не можем себе этого позволить.

– Сможем, если ты…

– Что? Найду настоящую работу?

– Я хотела сказать: высокооплачиваемую работу, – ответила мама. – Всего на год. Пока я буду проходить обучение. С повышенной квалификацией я сумею добиться увеличения финансирования, расширить центр. Мы даже можем вместе работать над этим.

– Почему твои цели всегда важнее моих? – с досадой всплеснул руками папа.

– Потому что я пытаюсь спасти детей.

– А я всего лишь пытаюсь спасти деревья, – поднял брови папа.

– Ну… – Мама пожала плечами.

Ссора родителей не утихала и на обратном пути через кампус, и в машине, и всю дорогу домой. Но что было потом, я не помню. Несколько месяцев спустя мама заболела, поэтому отучиться в магистратуре у нее не вышло. А папе все равно пришлось найти работу получше, чтобы оплачивать расходы на лечение. Когда через год после смерти мамы в его машину врезался пьяный водитель, папа все еще горел желанием спасать деревья. Но он дни напролет работал в информационно-справочной службе, отвечая на вопросы о неисправностях кофеварок.

Все это время я думала, что мама не прошла обучение из-за рака, а не из-за прозаической проблемы с деньгами и не из-за обыденного разногласия с моим папой. И меня это выводит из равновесия.

Тедди пихает мое колено своим:

– Что случилось?

– Ничего.

– Эл…

В это мгновение я только и могу думать: Лео. Как бы мне хотелось, чтобы он сейчас был здесь и я рассказала ему эту историю. Мне не пришлось бы объяснять, что для меня значит это воспоминание. Лео сразу бы все понял и нашел подходящие слова.

Но потом я смотрю на Тедди. Он не сводит с меня взгляда, и его глаза полны беспокойства. Мне вспоминается, что он сказал той ночью у себя дома: «Ты идешь к Лео, когда тебе хочется вспоминать, и идешь ко мне, когда тебе хочется забыть».

Сейчас со мной рядом Тедди, но я не хочу забывать. Только не это воспоминание. Поэтому я делаю глубокий вдох и рассказываю ему все.

Я говорю ему о разговоре родителей – разговоре, которого совершенно не помнила до этой самой минуты, – и Тедди внимательно слушает меня. Закончив, ожидаю услышать от него что-то вроде «ого!», «ох» или простого «мне жаль, Эл».

Но вместо этого он говорит:

– Значит, они не были идеальными.

– Что? – теряюсь я.

– Они были обычными людьми, – наклонив голову и взглянув на меня искоса, поясняет Тедди. – Очень хорошими, но все же обычными.

– Естественно. Я это знаю, – отвечаю и почти сразу осознаю: а так ли это? Я еще не отошла от ошеломившего меня воспоминания, и в голову закрадываются мысли: что еще я могу не помнить? Что еще могла упустить?

– Мне кажется, – медленно, осторожно начинает Тедди, – что иногда ты делаешь из своих родителей великомучеников. Ты возвела их на пьедестал. Но это не честно – ни по отношению к ним, ни по отношению к тебе. Я знаю, они много сделали для того, чтобы этот мир стал лучше, и это очень здорово…

Я вздергиваю подбородок, ожидая продолжения.

– Но они также все это делали, потому что такова была их работа. Даже люди, работающие над спасением мира, все равно работают за зарплату. И в конечном счете они просто обычные люди.

Он, конечно же, прав. Мои родители не были идеальными. Они были как все. Ссорились, терпели неудачи, разочаровывали друг друга. Они раздражались и уставали. Срывались, ворчали, бухтели.

Но они также смеялись, шутили и поддразнивали друг друга. Сильно переживали и заботились о людях и окружающей среде. Они пытались оставить свой след в этом мире, однако не знали, как мало времени им на это отведено.

И они любили меня. Безумно любили.

Они были обычными людьми.

Но они также были моими родителями.

– Да, – говорю я Тедди. – Но они были невероятно замечательными людьми.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

– Ты знаешь, сколько людей на планете отказались бы от пары десятков миллионов долларов?

Я качаю головой.

– Нисколько, – отвечает он. – Ответ: таких нет. Кроме тебя, Эл.

– Ну да. И ты считаешь меня сумасшедшей.

– Слегка, – улыбается Тедди. – А еще я считаю тебя невероятно замечательной.

Я кладу голову ему на плечо, солнце пригревает лицо.

– Мне это представлялось иначе. Возвращение сюда. Представлялось, что я буду чувствовать себя дома.

– Это место было для тебя домом из-за родителей, – тихо отзывается Тедди. – Без них оно – просто музей.

Я сажусь, чтобы посмотреть ему в лицо, и он улыбается мне, но его улыбка печальна.

– На днях я ездил в свой бывший дом, – отвечает Тедди на мой невысказанный вопрос. – Меня посетила безумная идея попросить архитектора не затрагивать перепланировкой нашу квартиру. Оставить ее такой, какая она есть. – Он качает головой. – Совершенно дурацкая идея. Все здание было бы переделано и стало новехоньким, но одна-единственная квартира осталась бы в своем прежнем виде… Она была бы как бельмо на глазу.

– Тогда зачем?..

– Смалодушничал после встречи с отцом, – пожимает плечами Тедди. – С этой квартирой связаны все мои воспоминания о нем. Я не мог представить, чтобы ее раскурочили.

Я киваю.

– Возвращение, наверное, далось тяжело?

– И да, и нет. Я словно вошел в капсулу времени. Новые владельцы не делали ремонта. Помнишь ту трещину в потолке, похожую на аллигатора? Она все еще там. Как и разбитая нами в ванной плитка. – Он ненадолго умолкает. – Но это хорошо, что я там побывал. Посмотрел квартиру. Я смотрел на нее другими глазами, ощущая другие чувства. Ощущая самого себя по-другому. И теперь на месте этой квартиры мы построим что-то получше.

В какой-то момент разговора мы, не разрывая зрительного контакта, подаемся навстречу друг другу. И теперь Тедди медленно и словно невольно склоняет голову набок. Шелестят на ветру листья деревьев, кричат студенты, по кристально-голубому небу плывут облака. А мы с Тедди сидим неподвижно, наклонив головы в разные стороны, напряженно глядя друг другу в глаза.

Я жду, когда Тедди опомнится и отодвинется, но он не делает этого. Наоборот, мы вполовину сокращаем расстояние между нами, и наши лица оказываются еще ближе. На пару долгих секунд мы замираем где-то между разговором и поцелуем, представляя собой увертюру, которая никак не перейдет к основному действию. Затем глаза Тедди слегка расширяются, он едва заметно качает головой и отстраняется, забирая с собой весь мой воздух, всю мою надежду и множество кусочков моего сердца.

– Вот такие дела… – бормочет Тедди себе под нос, уставившись под ноги.

Я опускаю голову, пытаясь обрести голос. С трудом выдавливаю, повторяя за ним:

– Вот такие дела. – И отодвигаюсь от Тедди. Мое сердце стучит со сбоями, как перегретый мотор.

С минуту мы сидим молча, глядя на зеленую траву и здания с красными черепичными крышами. Потом я тяжело вздыхаю:

– Можно попросить тебя кое о чем?

– О чем угодно, – кивает Тедди.

– Посмотрим дом, в котором я жила?

– Конечно. – Тедди рад смене темы. – Но ты уверена, что тебе это нужно?

– Не особо, – с грустной улыбкой отвечаю я и поднимаюсь.

По дороге к автомобильной стоянке смотрю на Тедди. На нем старый вельветовый пиджак вместо того нового, что он купил сразу после выигрыша в лотерею. Протертый на локтях и местами запятнанный. Но Тедди всегда казался мне в нем очень красивым, и сегодня – не исключение. Что это между нами было сейчас? Что это за магнитное притяжение? Не знаю. Но я точно знаю, что Тедди видит во мне только подругу, и не хочу ничего осложнять. Особенно после всего того, что он сделал для меня. После того как он устроил нашу поездку. После того как мы снова стали самими собой.

– Хей, – тихо зову я Тедди и просовываю свою руку в его. Он напрягается, но я не обращаю на это внимания, решительно настроившись снова обрести под ногами твердую почву, желая показать ему, что я не питаю надежд, что меня устраивает все как есть. – Спасибо.

– За что? – косится он на меня с подозрением.

– За все.

Перечисление заняло бы кучу времени.

Тедди расслабляется, и на его лице появляется улыбка.

– Не тебе меня благодарить, – отвечает он, но выглядит при этом довольным. И оставшуюся часть пути мы идем под ручку.

В машине Тедди спрашивает у меня адрес, чтобы вбить его в мобильный, и я без промедления называю, сама поражаясь тому, насколько хорошо помню его спустя девять лет. Наверное, подобные вещи запечатляются навсегда. Просто так от них не избавиться.

На этот раз мы выбираем прямой маршрут: мчимся по ленте шоссе к Сан-Франциско, мимо аэропорта, через город, прямиком в мой старый район, расположенный высоко на холме с видом на залив.

Тедди паркуется в нескольких кварталах от моего дома. Поднимаясь по крутому склону, мы минуем детскую площадку, на которую меня водили родители, дом с биглем, который заходился лаем, когда я проезжала мимо на велосипеде, и пешеходную дорожку из квадратной плитки, на которой кто-то миллион лет назад выгравировал пронзенное стрелой сердце.

Улица кажется и точно такой, какой я ее помню, и совершенно другой. Почти у самого верха я останавливаюсь отдышаться. Давненько не взбиралась по холмам. Похоже, после девяти лет в Чикаго я стала самой настоящей среднезападной девушкой.

– Он там, – указываю вперед.

– Хочешь, чтобы я подождал тебя здесь? – спрашивает Тедди.

– Нет, – качаю я головой. – Идем со мной.

Подходя к дому, внутренне готовлюсь к тому, что меня там ожидает. Но он выглядит почти прежним: высокое узкое здание в викторианском стиле с остроконечной крышей и белым крыльцом. Когда мы жили тут, он был голубого цвета, а сейчас выкрашен в солнечно-желтый. Наша квартира находилась на верхнем этаже, и с того места, где я стою, видна моя спальня. Кто-то повесил на ее окно маленький витраж, и тот посверкивает на солнце.

Несколько секунд я в некотором оцепенении смотрю вверх.

Я столько времени думала об этом доме – и не думала одновременно, отчаянно пытаясь помнить его и еще отчаяннее пытаясь забыть.

Теперь я здесь, и Тедди был прав. Это музей. Экспонат из моего прошлого. Часть моей истории.

Все эти годы я задавалась вопросом: может, тут мое место? Я все еще считала его своим домом. Но оказалось, что это просто дом.

На меня обрушивается страшное ощущение пустоты, а за ним – печаль. Столь сильная, что заполняет собой каждую клеточку тела, каждую частичку души. Потому что родителей больше нет, их не вернуть, и я тоскую по ним. И потому что, если их нет здесь, где мы жили вместе – летними ночами сидели на этих ступеньках, ужинали за этим окном и сажали цветы прямо возле этого крыльца, – тогда где они?

Я даже не осознаю, что плачу, пока Тедди не заключает меня в объятия. Он ничего не говорит, не спрашивает о моих чувствах и не пытается меня приободрить. Он просто обнимает меня, и я утыкаюсь лицом в его рубашку. И он долгое-долгое время не отпускает меня.

Часть 5

Май

38

Конверт из Института искусств приходит в тот же день, когда я должна ответить администрации Стэнфорда, буду ли там учиться.

Мы находим конверт в почтовом ящике по возвращении из школы, и Лео вскрывает его, даже не заходя в дом. Пока он читает письмо, я стою рядом с ним на крыльце и в волнении не свожу с него глаз. На лице брата расцветает улыбка. Он победно вскидывает руки и сбегает со ступенек вниз. Размахивая над головой письмом, Лео с радостными криками лихо нарезает вокруг нашего газона круги. Я не могу удержаться от смеха.

– Видно, новости хороши?

Вместо ответа Лео, проносясь мимо меня, протягивает руку, чтобы дать мне «пять».

Дома он кидает на пол свой рюкзак, стряхивает куртку и звонит тете Софии на работу. Я иду к холодильнику, беру себе яблоко и усаживаюсь за столом, чтобы наблюдать «из первого ряда» за тем, как он делится с мамой замечательной новостью.

В процессе разговора с ней Лео подскакивает к столу.

– Знаю, знаю, – говорит он в трубку, подмигивая мне. – Я – гений. Да-да, я такой.

Я закатываю глаза.

– Ага, жду не дождусь. – Его улыбка слегка меркнет – наверное, он подумал о Максе. Лео несколько секунд молчит, затем смотрит на меня. – Нет, она еще не дала им ответ. Наверное, для пущего эффекта хочет дать в последнюю минуту.

Задумчиво откусываю яблоко. Ответ я должна дать до полуночи по времени Западного побережья, а значит, до двух ночи здесь. Времени еще полно. Да и решение должно быть наипростейшим и очевиднейшим. Но почему-то я его до сих пор не приняла. Не согласилась вот так сразу на обучение в Стэнфорде.

Лео продолжает общаться с мамой, а закончив разговор с ней, звонит отцу. Поэтому, махнув ему рукой и показав большой палец, я поднимаюсь к себе.

Мой ноутбук лежит на кровати. Я открываю его и захожу на страничку Стэнфорда. Глядя на фотографии залитых солнцем темно-желтых зданий с красными черепичными крышами, вспоминаю о том, как мы с Тедди сидели у фонтана.

С того дня прошла всего пара недель, но кажется, что гораздо больше. Мы не говорили с Тедди о том, что случилось возле моего старого дома: о том, как я совсем расклеилась и мы долго стояли в обнимку. На той неровной пешеходной дорожке, на безмятежном холме посреди Сан-Франциско я рассыпалась на кусочки, и Тедди попытался помочь мне собрать себя заново.

Он и после этого не бросал попыток.

Тедди не отходил от меня весь остаток поездки. В другом городе и в другое время мое любящее сердце растаяло бы от его участия. Но мне было не по себе от его излишней опеки. Он словно боялся, что я в любой миг снова рассыплюсь.

Когда я споткнулась, гуляя по Пресидио, Тедди подскочил ко мне с глубокой озабоченностью на лице. На пляже, когда я вошла в ледяную воду, все беспокоился, что у меня замерзнут ноги. В книжном вырвал у меня из рук роман «Под стеклянным колпаком»[19].

– Слышал, эта очень грустная история, – сказал он и сунул мне взамен «Маленьких женщин».

– А эта, по-твоему, очень радостная? – выгнула я бровь.

– А что, нет? – встревожился Тедди.

– Ты не в курсе, что Бет…

– Не надо спойлеров! – Он забрал у меня книгу Луизы Мэй и всучил «Оливера Твиста».

– Диккенс. Ну конечно. Ведь его произведения всегда так жизнерадостны!

Я знала, что Тедди просто пытается меня взбодрить. Он видел меня полностью сокрушенной, прижал к себе и дал выплакаться в своих объятиях. Он не хотел, чтобы подобное повторилось. Но его попытки меня расшевелить были слишком лихорадочными, отчаянными, и они лишь укрепляли засевшее внутри меня беспокойство.

Беспокойство, что мой эмоциональный всплеск напугал Тедди. Что для него это – слишком.

После возвращения он как-то отдалился от меня. Когда я вижу его на физике, он кажется всегда рассеянным и отстраненным. Когда я пишу ему сообщения, он не отвечает. А когда звоню, мой звонок сразу же перенаправляется на голосовую почту. Я не просто так редко говорю о своем прошлом. Мне неприятна чужая жалость, и уж тем более – жалость Тедди. Такое ощущение, будто девять лет смыло за одни выходные.

Вздохнув, возвращаю внимание к сайту Стэнфорда. Сейчас мне особенно тяжело, поскольку страшно тянет обсудить свое решение с Тедди. Долгое время Калифорния была моей целью. Но что-то изменилось за нашу поездку, и теперь меня мучают сомнения.

Я опускаю пальцы на клавиатуру и почти неосознанно набиваю: «Северо-Западный университет». Открывается главная страница, и я смотрю на нее, вспоминая слова тети Софии, сказанные ею во время нашего посещения этого университета: «Я лишь хотела убедиться, что ты хочешь того же».

Больше всего на свете мне хочется, чтобы со мной сейчас была мама. Хочется до боли в сердце, истово и горячо. Мне хочется спросить ее, как поступить. Хочется знать мнение родителей обо мне: гордились бы они мной или переживали за меня; видели бы во мне девушку, которая чтит их память, или девушку, которая безнадежно потерялась?

Закрываю ноутбук и тру глаза. Меня разрывают противоречивые чувства. Я беру листок бумаги и провожу по центру линию. Затем, почти не задумываясь, на одной стороне пишу «Стэнфорд», на другой – «Северо-Западный университет».

Смотрю на эти слова и прекрасно понимаю, что на самом деле выбираю между Калифорнией и Чикаго.

Что на самом деле выбираю между прошлым и настоящим.

В дверь стучат, затем в комнату просовывает голову Лео.

– Мама просила передать, что ужинать мы будем во дворе, поэтому поскорее спускайся. Думаю, она хочет устроить маленькое празднование. – Он удивленно поднимает брови, увидев листок передо мной. – Хотя бы намекнешь, что будем праздновать с твоей стороны?

– Сама пока еще не знаю.

Лео прислоняется к стене, скрестив руки на груди.

– Один день в Стэнфорде с Тедди, – ухмыляется он, – и ты уже вся в сомнениях?

– Он тут ни при чем, – смеюсь я.

– Слушай, – серьезнеет Лео. – Я дам тебе тот же совет, который дала мне ты. Ты должна сделать выбор, единственно верный для тебя. Не для меня. Не для Тедди. Не для моих родителей. И не для твоих. А для тебя.

Я смотрю на лежащий передо мной лист, взгляд прыгает туда-сюда: с одной стороны – на другую, с одного возможного будущего – на другое.

– Мы тебя скоро увидим? – спрашивает брат, и я киваю.

Он уходит и закрывает за собой дверь.

Мой взгляд падает на левую колонку. И я без раздумий начинаю ее заполнять.

Исписав лист, слышу на улице голоса. Встаю и подхожу к окну. Тетя, дядя и брат сидят на заднем дворе за кованым столом. Тетя София поднимает бокал за Лео, который изо всех сил пытается выглядеть смущенным, хотя улыбается во все тридцать два белых зуба.

Раньше, увидев это, я бы залезла под одеяло. Отгородилась ото всех, сохранив безопасную дистанцию. Но не теперь.

Когда я вернулась из Сан-Франциско и лимузин подвез меня к этому дому – ярко освещенному, с живописными цветочными горшками на крыльце, – мои плечи обмякли от облегчения. Все, что бурлило и бушевало в моей душе в те дни на Западном побережье, тотчас унялось. Так затихает ветер после бури. Так чувствуешь себя, достигнув после длинной гонки финишной черты. Так ощущается близость, покой и дом.

И впервые за долгое время – а может, и впервые вообще – я вернулась в Чикаго с ощущением, что вернулась домой.

И сейчас я смотрю на трех собравшихся внизу людей, и мне хочется лишь одного – спуститься к ним и сообщить, что я наконец приняла решение. Что я знаю, где хочу находиться в следующем году. Но я еще несколько минут стою у окна, наблюдая за ними: дядя Джейк хохочет, запрокинув голову, и его смех долетает до меня; тетя София не сводит с сына любящих глаз; Лео воодушевленно рассказывает какую-то историю, вытянув руки, его глаза весело блестят.

Моя семья.

За рядами зданий позади нашего дома садится закатное солнце, омывая все вокруг своим теплым золотистым светом. На телефонных проводах, протянутых через двор, устроилось несколько птиц. Они, как и я, наблюдают за происходящим внизу.

На столе стоит торт, мне видна сверху надпись на нем: «Поздравляем Лео и Элис!» Рядом лежат три набора салфеток. Один – с нарисованными львами, в честь огромного каменного льва-стражника, сторожащего вход в Институт искусств. Другие два без рисунков, однотонны: красного цвета и фиолетового.

Первый – в честь Стэнфорда. Второй – в честь Северо-Западного университета.

Мои губы расплываются в улыбке при мысли о том, что тетя София рассматривала вариант моего поступления в Северо-Западный университет, когда я вовсе не думала об этом. При мысли о том, что, несмотря на все выставленные мною между нами блокпосты, она настолько хорошо меня знает. Какое приятное ощущение. Словно я наконец-то обрела под ногами твердую почву, словно меня наконец-то отыскали после самых длинных в мире пряток.

Возвращаюсь к постели, сажусь перед ноутбуком и, глядя на сайт, вспоминаю родителей в тот день у колокольни, вспоминаю то, с какой тоской мама говорила о Стэнфорде.

Затем думаю о тете Софии и дяде Джейке, о Лео и Тедди, о том, чего бы родители желали для меня после всего пережитого мной, – делать то, что осчастливит меня, и быть рядом с людьми, которых я люблю, людьми, которые любят меня. И, глубоко вздохнув, я принимаю окончательное решение.

Потом спускаюсь вниз и отодвигаю ведущую на задний двор стеклянную дверь. Все трое тут же оборачивается ко мне с одним и тем же вопросом на лице.

– Ну? – нетерпеливо спрашивает Лео, и я улыбаюсь.

– Ну… – присаживаюсь я рядом с ними.

39

Несколько дней спустя я, полусонная, тащусь по лестнице вниз и тут слышу приглушенное тявканье. Замираю и, вытянув шею, прислушиваюсь. Снова слышу этот звук и спешу скорее вниз.

В кухне дядя Джейк, тетя София и Лео стоят вокруг водруженной на стол картонной коробки.

– Что это у вас там? – спрашиваю я.

Они расступаются, и я вижу выглядывающую из коробки маленькую коричневую мордочку боксера. Его уши болтаются, нос подрагивает, тельце ходит ходуном, отчего коробка скользит по столу.

– На нас скинули бомбу-щенка, – мрачно говорит дядя Джейк.

– Чего?

– Он свалился на нас. – Дядя машет рукой на коробку. – С неба. Бомба-щенок.

Перевожу взгляд на Лео, выуживающего извивающегося малыша из коробки и смеющегося, когда тот облизывает его лицо.

– Не понимаю, как…

– Я аллергик, – возмущается дядя Джейк и многозначительно смотрит на сына: – Аллергик! Так что не привязывайся к этому маленькому чудовищу, надолго он тут не задержится.

– Ну, пап, – отвечает Лео, – ты ведь еще ни разу не чихнул.

– Еще не вечер. – Дядя Джейк скрещивает руки на груди.

– Да все нормально, – вмешивается тетя София. – Никакой он не аллергик.

– Нет?! – восклицаем мы с Лео. И пораженно таращимся на него. В детстве Лео только и мечтал о крупнолапом и гибком щене. Но мечты эти были безнадежны из-за отцовской аллергии.

Дядя Джейк неловко переступает с ноги на ногу, бросив на тетю Софию отчаянный взгляд:

– Ты это зачем сейчас меня разоблачила?

– Затем, – тетя забирает неугомонного щенка из рук Лео и прижимает к себе, – что этого парнишку мы не отдадим. Он же такая очаровашка!

– Ты не аллергик? – спрашивает Лео, неверяще качая головой. – И никогда не был?

– Ну что я могу сказать, – усмехается дядя Джейк. – Ты у нас всегда был легковерен. До десяти лет верил в Зубную фею!

– До одиннадцати, – вторю я ему. Тетя София опускает щенка на пол, я сразу подхватываю его и утыкаюсь подбородком в бархатистую шерстку. – Но я так и не поняла, откуда он взялся.

– Нам притащил эту коробку какой-то парень, – объясняет дядя Джейк, тыкая большим пальцем во входную дверь. – Он не сказал, от кого она.

– Какая разница! – Тетя София с обожанием глядит на щенка. – Он теперь наш. Вопрос в том, что мы будем делать с ним целый день?

– Это ты хочешь оставить его у нас, – говорит дядя Джейк, – вот и бери его с собой в офис.

– У меня сегодня судебное заседание. А ты просто сидишь за компьютером.

– В моем офисе полно всяких скрепок, – со слегка истерическими нотками отвечает он. – Для собаки это опасное место!

– Не переживайте, – поднимает руку Лео. – Я не пойду в школу, скажу, что приболел.

Тетя София качает головой:

– Ты не будешь прогуливать школу из-за собаки.

– Учиться осталось всего несколько недель, и меня уже приняли в Институт искусств, – возражает Лео. – Уверен, из-за одного прогула моя жизнь не полетит под откос. Я схожу в зоомагазин, найду выгульщика собак и подберу щенку кличку.

– Я бы не доверила тебе выбор клички, – замечаю я. – Скорее всего ты захочешь назвать его как-нибудь заумно – Джейпег или Пиксель.

– О, Пиксель звучит очень даже неплохо.

Я одариваю его выразительным взглядом:

– Никаких кличек без нашего общего одобрения, ладно?

– Ладно. Бедная безымянная собачонка, – смотрит Лео на щенка в моих руках. – Сегодня будем только ты и я, дружок.

Я возвращаю щенка в коробку, и мы уходим, оставляя заботу о нем на Лео. Он поднимает в знак прощания чашку с кофе, страшно довольный, что остается дома. Не мне его винить. Я сама собиралась вызваться посидеть со щенком. Сейчас же я отчаянно желаю рассказать Тедди о своем решении учиться в Северо-Западном университете. Это чрезвычайно важное решение, как ни странно, принято без него, и мне не терпится поделиться новостью.

Я все утро ищу его в школьных коридорах. И лишь на физике, заняв свое место за пустой партой, понимаю: он на занятия не пришел. Снова. За последнюю пару недель Тедди уже в четвертый раз прогуливает школу. Награда за идеальную посещаемость его, понятное дело, и так не ждала, но такое он себе еще не позволял. Я расстраиваюсь.

Выйдя после урока из класса, прокручиваю свои оставленные без ответа сообщения, которые посылала Тедди последние несколько дней. Их оказывается двенадцать, и все они однотипны: «Где ты?», «Ответь на звонок!», «Ты в порядке?» и «Это не смешно уже! Где ты, черт возьми?!».

И теперь я набираю тринадцатое сообщение: «Я соскучилась».

Отослать его не хватает духу.

40

После школы мне хочется поскорее попасть домой и потискать щенка, но меня ждет чтение с Калебом, поэтому я иду в библиотеку. Вчера его приемная мама написала мне на почту, что они закончили читать «Паутину Шарлотты», а значит, нужно выбрать новую книгу.

Обожаю этот момент. Медленно хожу между стеллажами, вытаскивая книги за корешки, наблюдая за тем, как Калеб изучает обложки и выбирает лучшую для себя.

Сегодня он останавливает свой выбор на «БДВ»[20], и я уже знаю: эта книга станет хитом. Пока мы возвращаемся к своим местам, Калеб так жадно листает ее и рассматривает картинки, что мне приходится направлять его между стеллажей. Повернув за угол детективного отдела библиотеки, я обнаруживаю, что наш столик занят. И не кем-то там, а Тедди.

Калеб продолжает идти по направлению к столику, засмотревшись на иллюстрации, я же застываю на месте и молча смотрю на Тедди. По-моему, я никогда еще не видела его в библиотеке, включая школьную. И для меня это необычное и нежданное зрелище.

Тедди поднимает на меня взгляд, но удивленным не выглядит.

– Привет, – говорит он при нашем приближении, откинувшись на спинку маленького стульчика. К его ногам прижат полурасстегнутый рюкзак, в котором видны папки и книги. На столе лежат тетрадь и ручка. Тедди словно устроился тут, чтобы немного поработать.

– Хм… привет, – хмурюсь я.

Калеб опускается на соседний стул, кладет книгу на стол и восторженно рассматривает изображенного на обложке великана. Тедди тоже наклоняется поглядеть.

– Хорошая книга, – замечает он. – Кто у тебя любимый герой?

– Уилбур[21], – машинально отвечает Калеб.

– Это великан?

Калеб смотрит на него, как на отсталого.

– Нет, поросенок.

– Значит, великан – поросенок?

– Нет, Уилбур – поросенок.

– О, – понимающе кивает Тедди. – Значит, поросенок – великан?

– Нет, – хихикает Калеб. – Поросенок – это поросенок, а великан – это великан.

– Тогда кто такой Уилбур? – хитро улыбается Тедди.

Это может продолжаться целую вечность, поэтому я прокашливаюсь, привлекая внимание обоих.

– Можно тебя на минутку? – спрашиваю я Тедди.

Он подхватывает свой рюкзак и протягивает Калебу кулак, чтобы тот ударил о него своим.

– Еще увидимся, дружище.

– Я скоро вернусь, – говорю я Калебу, таща Тедди за собой в коридор.

Там он прислоняется к постеру «Шпионки Хэрриэт», сунув руки в карманы флисового жилета.

– Что ты здесь делаешь?

– Работаю, – пожимает плечами Тедди.

– В детском отделе?

– Мне нравится атмосфера.

– Я так понимаю, ты не школьное задание выполняешь?

– Это точно.

– Ну и?

– Что – ну и?

– Перестань дурить, – ударяю я его в грудь. – Нельзя сначала взять и пропасть, а потом вести себя как ни в чем не бывало. Что с тобой происходит? Где ты пропадал? И почему торчишь в библиотеке?

Тедди потирает ушибленное место, состроив болезненную гримасу, но его выдают глаза: они лучатся от смеха.

– Я же сказал тебе: работаю.

– Над чем?

– Над кое-чем, – отвечает Тедди и шустро отклоняется в сторону, избегая нового удара. – Обещаю, скоро я тебе все расскажу, но пока не могу.

Я складываю руки на груди:

– Ладно. Но…

– Да?

– Между нами все нормально?

– Конечно, – кивает он.

– Просто… после нашего возвращения ты словно исчез из моей жизни.

– Знаю, – признается Тедди и делает то, чего никогда раньше не делал: убирает мне за ухо выбившуюся прядь, отчего по позвоночнику бежит дрожь. – Но между нами все нормально. Верь мне.

– Хорошо, – киваю я.

– Мне тут птичка на хвосте принесла, что ты выбрала Северо-Западный университет, – улыбается Тедди. – Эта новость ошарашила меня. Я даже не подозревал, что ты всерьез рассматриваешь обучением там. Особенно после нашей поездки.

– Неудивительно, – смущенно отвечаю я. – Сама не ожидала, что передумаю.

Тедди одобрительно кивает.

– Имеешь право. – Он прочищает горло. – Ты же знаешь, я не особо фанатею от идеи учиться в универе…

– Которую мы с тобой еще не закончили обсуждать.

– …но я ярый фанат нашей местности. – Похоже, Тедди хочет еще что-то добавить, но останавливает себя. – Поэтому поздравляю тебя.

– Спасибо. Я очень рада своему решению.

– Ну а я рад тому, что ты рада. Кстати! Приняли мое последнее предложение по покупке квартир. И это означает, что теперь я владею всем зданием.

– Ничего себе! – Я потрясенно округляю глаза. – Твоя мама в курсе?

Тедди качает головой.

– Я сам недавно об этом узнал. Расскажу ей, когда вернусь домой.

– До сих пор не могу поверить, что ты купил целое здание. Ну, то есть… могу, конечно. Но несколько месяцев назад это было бы абсолютно…

– Невозможно, – договаривает он за меня с улыбкой.

– И когда вы переезжаете?

– В следующем месяце. Предстоит еще много перепланировки, но подрядчик уверил меня, что к этому времени на одном из этажей уже можно будет жить. На самом деле никакой спешки нет, но я с нетерпением жду переезда. Мне кажется, настало время начать жить с чистого листа.

У меня возникает неприятное чувство: только ли квартиру имеет в виду Тедди? Я думаю о его недавней отстраненности. Что ее вызвало и что она означает? Возможно, Тедди потихоньку отдаляется от меня? Эта мысль вызывает у меня горячее желание схватить его за руку и не отпускать.

– Мне пора бежать, – говорит Тедди, качнувшись на пятках. – Еще раз поздравляю тебя с поступлением в Северо-Западный университет.

– Спасибо. А я поздравляю тебя с новым домом.

Он машет рукой и уже начинает удаляться, когда мне приходит в голову одна мысль.

– Эй, Тедди? – зову я его, и он разворачивается ко мне. – Наверное, мои слова прозвучат странно, но… это ты прислал Лео щенка?

Он сверкает одной из своих фирменных улыбок.

– Возможно.

– Почему?

– Потому что, – протягивает Тедди таким тоном, будто ответ и так очевиден, – он об этом мечтал.

– Ага. В двенадцать лет.

– Точно! – еще шире улыбается он.

Я пораженно и радостно качаю головой.

– Увидимся позже, Эл-лигатор, – машет мне через плечо Тедди.

Прошли годы, но я автоматически отвечаю:

– Обязательно, Мишка Тедди.

Проводив его взглядом, возвращаюсь к сгорбившемуся над книгой Калебу. Его палец сбивчиво скользит по странице.

– Пока нравится? – спрашиваю я, и он указывает мне на слово «общежитие». Я громко проговариваю его, но Калеб все равно выглядит сбитым с толку.

– Что такое «обще-житие»? – пробует он на вкус это слово.

– Место, где живут много людей.

– Почему Софи спит в таком месте? – удивляется Калеб, не отрывая взгляда от страницы. – Где ее родители?

– Думаю, – осторожно подбираю я слова, – что это общежитие – приют для сирот.

– Для сирот? – тихим голосом переспрашивает Калеб.

Я киваю.

– Таких, как я, – шепчет он.

– И таких, как я.

Калеб вскидывает на меня взгляд, его лицо кривится, словно он не знает, верить мне или нет, словно пытается понять, к какой категории взрослых я отношусь: к тем, кто старается угодить, или к тем, кто говорит правду.

– Ты? – выдыхает он.

– Да, – снова киваю я.

– Ты – сирота?

Столько времени прошло, а это слово до сих пор меня ранит. Однако я не показываю этого, поскольку Калебу не нужно этого знать. Не нужно видеть, сколько усилий мне по-прежнему требуется прилагать, чтобы выглядеть как все, чтобы надежно укрывать за толстыми стенами нежное и уязвимое место в душе.

– Да. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Я – сирота.

– Твоя мама умерла?

Кивок.

– И папа умер?

Снова кивок.

Калеб мгновение пытливо глядит на меня.

– Мои родители тоже, – неожиданно прозаично замечает он. – Отстойно.

У меня вырывается смех.

– Не могу с этим не согласиться.

Несколько секунд мы смотрит друг на друга. Затем Калеб возвращает свое внимание к книге и сдвигает палец к следующему слову на странице, потом – к слову за ним, проговаривая их громко, медленно и отчетливо. Но я не могу сосредоточиться на истории. Мой взгляд падает на дальнюю стену, где над низким стеллажом висят в ряд плакаты. Одни из них простенькие, с сидящими на стопках книг котятами и щенками, другие – мотивационные, отличающиеся ярко выраженными призывами. По большей части призывы банальны: «Следуй за своей мечтой!», «Не бойся выходить за рамки!» и «Чтобы преуспеть, ты должен верить в себя!».

На одном из плакатов черный фон, и все слова написаны на нем разным цветом: «Страшно не неведение, страшно равнодушие».

Я долгое время смотрю на этот мотиватор.

– Ты читал «Гарри Поттера»? – перебиваю я Калеба, с запинками читающего предложение о часе ведьм.

Он озадаченно смотрит на меня:

– Нет. Но я видел фильм.

– Значит, ты знаешь, что Гарри – тоже сирота.

Калеб настороженно кивает.

– Но при мысли о нем какое первое слово приходит тебя на ум?

– Волшебник? – прямо как Лео говорит он.

– Верно. А еще?

– Игрок в квиддич? – Калеб на секунду задумывается. – Гриффиндор?

– Правильно. Гарри был сиротой, но не только. Его можно описать разными словами. Как и тебя.

На лице Калеба отражаются сомнения.

– Например?

– Например, – я постукиваю пальцами по обложке книги, – ты – читатель. – Затем указываю на его синюю футболку: – И фанат «Чикаго Кабс»[22].

– Ага, – смущенно улыбается он.

– Кем еще ты хочешь быть?

– Пожарником, – без промедления отвечает Калеб. – Или хозяином поросенка.

– И то и другое – хорошо, – смеюсь я.

– А тебя как можно описать?

– Племянница. И двоюродная сестра. И лучшая подруга.

«И дочь», – про себя заканчиваю я и на этот раз не задумываюсь, можно ли оставаться дочерью, если родители умерли. Вместо этого я вспоминаю слова тети Софии, сказанные тем утром в Северо-Западном университете. И мое сердце распирает от чувств.

– Репетитор, – добавляю я с улыбкой, легонько шлепая Калеба по руке. Потом указываю на книгу: – И читатель.

Он кивает.

– А еще?

Я медлю, поскольку подходящих слов больше не нахожу, а список найденных кажется тревожно коротким. Приходит осознание: я, так же как и в девять лет, не знаю ответа на этот вопрос. И это малость расстраивает.

– Не знаю, – признаюсь честно. – Я все еще не поняла.

41

Когда мы час спустя покидаем библиотеку, нас подзывает к своей стойке библиотекарь Мириам. Она достает из-под стола белую коробку с синим бантом и смотрит на Калеба сверху вниз:

– Это тебе.

Он откидывает голову.

– Мне? – у него потрясенно округляются глаза.

– Кто… – начинаю я, но Мириам подмигивает мне.

Открыв верх коробки, Калеб вскрикивает. Внутри лежит розовый пушистик: плюшевый поросенок. Мальчик страстно прижимает его к груди.

– Прямо как Уилбур.

– Прямо как Уилбур, – повторяю я, обшаривая взглядом лобби. – Кто его принес?

– Какой-то парнишка, – отвечает Мириам, с улыбкой глядя на Калеба. – Там нет открытки?

Осмотрев коробку, я качаю головой:

– Ничего нет.

– Странно.

Отводя счастливого Калеба, обнимающего своего плюшевого поросенка, к машине, в которой его ждет приемная мама, я думаю о том, что, возможно, произошедшее не так уж и странно.

Вернувшись домой, обнаруживаю на крыльце точно такую же белую коробку. Меня это не удивляет. Я заглядываю в нее прямо на ступеньках. В коробке лежит фиолетовая толстовка с эмблемой Северо-Западного университета. И больше ничего. Ни записки. Ни подписи. Ни фирменного знака.

В кухне никого нет – это было ожидаемо, так как тетя с дядей еще не вернулись с работы. Но почему навстречу не выскочил щенок? Я обхожу комнату за комнатой, зову Лео, прислушиваюсь, не слышен ли топот лап по паркету, и уже начинаю волноваться.

Но тут с улицы доносится приглушенный лай. Я смотрю на стеклянные двери, ведущие на задний двор, и вижу Лео со щенком. И кого-то еще.

Подойдя ближе, узнаю Макса.

Он устроился за столом с банкой газировки и, смеясь, наблюдает за щенком, азартно что-то вынюхивающим. Макс настолько расслаблен и весел, будто не должен в этот самый момент находиться в Мичигане, будто они с Лео не расстались несколько недель назад, будто совершенно ничего не изменилось. У меня сразу поднимается настроение.

– Макс, – зову я, открыв дверь.

Он с улыбкой оборачивается, вскакивает и притягивает меня для объятия.

– Элис. – Макс целует меня в макушку. – Черт, я так соскучился по тебе.

Я вижу поверх его плеча, как Лео с неуверенной улыбкой смотрит на нас. Отступив, кладу ладони на плечи Макса и внимательно рассматриваю его. Он кажется немного выше и немного неряшливее, но его непослушные каштановые волосы и ямочки на щеках никуда не делись, и он одет в брезентовую куртку, которую носит с десятого класса.

– Ты не изменился, – одобрительно замечаю я, оглядев его. – Не считая щетины.

Макс со смехом потирает подбородок.

– Это все лень.

– Тебе идет, – ухмыляюсь я. – Что ты здесь делаешь?

– Лео понадобилась помощь, чтобы справиться с этим парнишкой. – Макс наклоняется и подхватывает щенка на руки.

– Серьезно? – бросаю я взгляд на Лео.

Брат застенчиво пожимает плечами:

– Знаю, на вид он – сама невинность, но поверь – он еще тот зубастик.

– Я вырос, окруженный собаками. – Макс поудобнее берет щенка. – И искал повод отвертеться от подготовки к экзаменам. Вот и подумал: почему бы мне не приехать и не взглянуть на этого малыша?

Лео с Максом встречаются взглядами. Они не улыбаются, но и зрительного контакта не разрывают, пока щенок, вытянув шею, не цапает Макса за ухо.

– Ай, – вскрикивает тот, смеясь. – Это просто пиранья какая-то.

– Может, так его и назовем? – предлагаю я.

Лео качает головой:

– Я все еще думаю над кличкой.

– А я, кажется, знаю, откуда он взялся, – начинаю я, собираясь рассказать им о случае в библиотеке, о встрече с Тедди, о коробке с игрушечным поросенком и толстовке с эмблемой университета.

– Я тоже, – кивает Лео. На его лице – радость. – От Тедди?

– Да, – удивляюсь я. Как он понял?

– Я сказал, что куплю щенка, если когда-нибудь выиграю в лотерею, – отвечает Лео на мой невысказанный вопрос. – Но это было миллион лет назад. Невероятно, что он это запомнил.

– Да уж, – поддакиваю я, хотя уже подозреваю, что мы с Лео слегка недооценивали Тедди.

Макс опускает щенка на веранду, и мы все наблюдаем за тем, как малыш балансирует на верхней ступеньке, набираясь храбрости спрыгнуть вниз.

– Вам нужна кличка, отражающая авантюрный дух этого создания, – говорит Макс.

Я смеюсь, а Лео меняется в лице.

– Сейчас вернусь, – бормочет он, направившись к двери.

– Мне тоже надо… – мямлю я.

Макс рассеянно кивает, пересекает веранду и снова берет щенка на руки.

Лео стоит в кухне возле раковины, обхватив себя руками, глядя в окно, выходящее на задний двор.

Я останавливаюсь в дверях.

– Ты как?

– Нормально, – отвечает он, не поворачиваясь. – Просто… мне не верится, что он здесь.

– В хорошем смысле? – с надеждой спрашиваю я, поскольку люблю Макса и, что еще важнее, знаю, что Лео любит Макса. И скучает по нему безумно, хотя сам разорвал с ним отношения.

– Пока еще не знаю. Понятия не имею, что означает его приезд. И боюсь спрашивать. Щенок жевал все подряд, и мне так хотелось позвонить Максу. Я и позвонил.

– Вы успели поговорить?

– Нет, – качает Лео головой. – И это ужасно чудно. Макс одолжил у кого-то машину и ехал сюда пять часов! А мы после этого только что и делаем – играем со щенком. И ни о чем не говорим. Ну, то есть ни о чем серьезном.

Я киваю:

– Но он приехал.

– Приехал, – соглашается Лео, глядя на то, как Макс полутащит по двору уцепившегося за его джинсы щенка. – И мне очень хочется знать, что это значит.

– Тогда, может, тебе стоит поговорить об этом с ним, а не со мной?

– Да. Но я боюсь, что, начав об этом говорить, мы…

– Все сглазите?

Лео робко улыбается.

– Знаю, ты думаешь, что я ненормальный.

– Я думаю, – пристально гляжу я на брата, – что ты порвал ваши отношения, чтобы этого не смог сделать он.

– Что? – пораженно смотрит на меня Лео. – Нет.

– Ты так напряженно ожидал чего-то плохого, что решил не мучиться дальше, а сделать это плохое своей собственной рукой.

Лео качает головой, избегая моего взгляда, но, судя по цвету его щек, я права.

– Слушай, – уже мягче продолжаю я, – большинства ужасных вещей, происходящих в нашей жизни, мы никак не можем избежать. Поэтому бессмысленно привносить их в свою жизнь самому. Особенно если ты делаешь это из страха. Ты любишь Макса. Он любит тебя. – Лео открывает рот для возражений, но я останавливаю его: – Любит. Поверь, он ехал сюда пять часов не для того, чтобы посмотреть на щенка.

– Может, и нет, – признает Лео, и его взгляд скользит к окну.

– Не знаю, хорошо ли у вас все сложится – не всем так везет, – говорю я, и сердце знакомо ноет при мысли о Тедди, – но не порти все сам. Если вам не суждено быть вместе, то пусть Вселенная все сделает за тебя.

На губах Лео появляется слабая улыбка.

– Я думал, ты в такое не веришь.

– Не верю, – пожимаю плечами я. – Но ты веришь. Так что иди и поговори с Максом. Прогуляйтесь или попейте кофейку. Я пригляжу за щенком.

– Везунчик.

– Ну, ему, конечно, повезло…

– Да нет, – смеется Лео. – Я назову его так.

– Что?

– Щенка. По-моему, мы должны назвать его Везунчиком.

– Шутишь? – кошусь я на него.

– Не-а.

– Тебе не кажется, что это как-то?.. – Я не знаю, как закончить предложение, но это и не важно, поскольку Лео меня не слушает. Он слишком увлекся наблюдением за Максом, катающимся по траве со щенком.

Вот что я знаю: это самое мгновение никак не зависит от везения, а вот счастье в любви ох как зависит.

Лео этого не понимает. Во всяком случае, пока.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Пусть будет Везунчиком.

42

Дядя Джейк, вернувшись домой с работы, кидает свой портфель на кухонный стол, где я пишу эссе по истории США, в котором без особого энтузиазма защищаю Аарона Берра[23].

– Где все? – спрашивает он, когда к нему шустро подбегает щенок – очаровашка в складочках, с хлопающими ушами. Дядя Джейк делано грозно взирает на него сверху вниз. – Не ты. Тебя-то я уж точно не искал.

– Тете Софии пришлось задержаться на работе. – Я закрываю ноутбук. – А Лео с Максом.

– С Максом? – смешно округляет он глаза.

– Ага, – смеюсь я.

– Макс здесь? В Чикаго?

– Приехал помочь со щенком. Якобы.

– Что ж, – дядя Джейк опускает взгляд на собаку, – похоже, от тебя хоть какой-то толк есть.

– Они пошли выпить кофе и еще не вернулись. Это или очень хороший знак, или очень плохой.

– Давай пока остановимся на «хорошем». – Дядя Джейк подходит к холодильнику и открывает дверцу. Щенок семенит за ним, встает на задние лапки, чтобы изучить содержимое полок, и забавно шевелит носом. – Значит, будем ужинать вдвоем?

– Втроем, – поправляю я его.

Дядя Джейк берет себе пиво, закрывает дверцу и строит рожицу щенку:

– Дворняжка.

Тот радостно виляет хвостом.

– Вообще-то мы его уже назвали.

– Ты ведь понимаешь, что намного труднее выкинуть животину, если уже дал ей кличку?

– Везунчик.

– Кто везунчик? – спрашивает дядя Джейк, ища открывалку. Затем останавливается и оглядывается. – А, понял. Мило. Похоже, тут внес свою лепту Тедди.

– Не-а, – отвечаю я. Не будем говорить ему, что Тедди внес свою лепту другим способом – подарив щенка. Вдруг дядя его не простит? – Кличку выбрал Лео.

– Тогда, полагаю, нам придется смириться.

– Ты привыкнешь.

– Да? – Он садится напротив меня. – Откуда знаешь?

– Ты же привык ко мне, – пожимаю плечами я.

Дядя Джейк поднимает на меня взгляд. Он выглядит удивленным. Да я и сама удивлена не меньше его. Я не собиралась этого говорить. И вроде даже не думала об этом.

– Элис, – посерьезнев, произносит он. – Ты не какая-то там бездомная собака.

Я качаю головой:

– Знаю. Я не то собиралась…

– Ничего страшного. Просто я не хочу, чтобы ты думала…

– Я бы и никогда…

– Стой, – поднимает дядя Джейк руку. – Подожди.

– Нет… – начинаю я, но он встает из-за стола:

– Похоже, нам предстоит серьезный Разговор? С заглавной буквы «Р»?

– Нет, – издаю стон я.

– И ты прекрасно знаешь, без чего у нас не обходятся такие беседы.

– Без шоколада, – бурчу неохотно.

– Точно. – Дядя Джейк идет к кладовой, засовывает туда голову, с минуту шарит там, а затем выпрямляется и демонстрирует мне полупустой пакет с шоколадными чипсами. – Наверное, нам нельзя их есть?

– Наверное.

– Но у нас чрезвычайная ситуация. – Он высыпает чипсы в пиалу – щенок вьется вокруг его ног – и ставит ее в центре стола. Потом неотрывно смотрит на меня, пока я не беру шоколадный чипс. Дядя Джейк твердо верит в то, что серьезные разговоры легче даются со сладким.

– Итак, что у тебя на уме?

Я кидаю на него выразительный взгляд:

– Это ты затеял разговор.

– Но это ты сравнивала себя с собакой.

– Я неправильно выразилась.

Он берет горсть чипсов.

– Тогда что ты хотела сказать?

– Ничего. – В моем голосе отчетливо слышно упрямство.

Я застигнута врасплох настойчивостью дяди Джейка и не могу собраться с мыслями. Подобные разговоры обычно заводит тетя София. Она всегда пытается найти скрытый смысл в моих словах и обладает уникальной способностью прокомментировать что-то столь обыденное, как погода, с отсылкой к моему прошлому.

Но дядя Джейк не такой. Он хорош в разговорах о финансовой ответственности, важности высшего образования, радостях рыбалки и отвертках (какую нужно использовать в данном конкретном случае). Однако, если разговор заходит о произошедшем со мной – особенно если это Разговор с заглавной буквы «Р», – дядя всегда старается от него увильнуть.

– Послушай, – говорит он сейчас, отодвинув в сторону пиалу с чипсами. Опирается локтями о стол и подается вперед. Его глаза – такие же, как были у папы, – ловят мой взгляд и не отпускают. – Я знаю, что произошло в Сан-Франциско.

Ожидая от него совершенно другого, я пораженно моргаю.

После моего возвращения тетя с дядей засыпали меня очевидными вопросами: «Как тебе Стэнфорд?», «Приятно было вернуться?», «С Тедди никаких проблем не возникло?» (Я уж не говорю о «Вы там ничем таким не занимались? Точно? Прям точно-точно?»).

Я рассказала им о фермерском рынке, о разносящихся над заливом туманных сигналах, о раскинувшемся перед нами городе, о построенных в шахматном порядке зданиях, о крутых склонах. О пляже, книжном магазине и кампусе Стэнфорда, вживую оказавшемся красивее, чем на фотографиях. Но я не рассказывала о нахлынувших возле фонтана воспоминаниях; о пустоте, разверзшейся в душе, когда я стояла у своего старого дома; о том, как витражное стеклышко на окне моей бывшей спальни чуть не разбило мне сердце.

– Ничего не случилось, – отвечаю я.

Дядя Джейк не отводит глаз:

– Нам звонил Тедди.

Щеки опаляет жаром:

– Правда?

– Не злись на него, – просит дядя, видя выражение моего лица. – Тедди знал, что ты расстроена, но не станешь об этом говорить. Он просто пытался быть хорошим другом. – Он склоняет голову набок: – Так что случилось?

Уже собравшись в третий раз ответить «ничего», я передумываю и начинаю размышлять. Что я могу сказать? Как подать правду, чтобы не было мучительно больно? Как вернуться мыслями к этому, не сломавшись снова?

Щенок рядом со мной дубасит лапой по выбившейся из ковра нитке, пытаясь ее подцепить. Он похож на самого неуклюжего в мире котяру. Я наклоняюсь, поднимаю его и прижимаю теплое тельце к себе.

– Мы поехали к моему дому, – в конце концов произношу я, приклеившись взглядом к поцарапанной поверхности деревянного стола. – Было… тяжело. Увидеть его снова. Тебя не было с нами, когда мы с тетей Софией собирали вещи. Эти дни мы провели с ней вдвоем, но даже тогда меня обуревали другие чувства. Мама уже год как умерла. Но папа… казалось, он просто… – Я показываю сложенные кулаки и резко выпрямляю расставленные пальцы, изображая фейерверк. – Пуф! Был и не стало. Вот так.

Поднимаю взгляд и смотрю во влажные от слез глаза дяди Джейка. Он делает большой глоток пива и с громковатым стуком опускает бутылку на стол.

– Помню, как тетя София приклеивала ко всем вещам стикеры, чтобы не запутаться, что куда идет: ну, розовые там – к вещам на выброс, синие – к вещам в дар, желтые – к тем, что мы возьмем с собой в Чикаго. Что-то вроде того. Спускаюсь я однажды утром вниз и вижу, что весь дом пестрит этими стикерами. Они походили на украшения, на конфетти. С тех пор я никогда ими не пользуюсь.

Дядя Джейк прочищает горло:

– Элис…

– Дом был синим. Помнишь?

Он кивает.

– Теперь он желтый. – Щенок тихонько сопит в моих руках. Его веки подрагивают, лапки подергиваются во сне. Наверное, ему снится, как он бегает.

– У папы была аллергия на собак.

– Знаю.

– Настоящая, – добавляю я, и мы оба улыбаемся.

– Знаю, – повторяет дядя Джейк. – И на кошек тоже.

– А мама всегда приносила хвостатых бездомышей. Его это сводило с ума.

– Ну, справедливости ради, он тоже временами ее доставал.

– Забавно. – Улыбка сходит с моих губ. – Я об этом как-то умудрилась забыть.

– О чем?

– О том, что они часто ссорились. – Я поудобнее устраиваю щенка в руках. На улице почти стемнело, и в окне видны наши отражения. – О том, что они не были идеальными.

Дядя Джейк удивленно смотрит на меня.

– Тебе вряд ли от этого станет легче, но я все равно скажу: никто не идеален.

– Знаю. Люди – это просто люди. А дом – это просто дом, да?

– Не всегда. – Он задумчиво вращает бутылку. – Это был твой дом. И честно говоря, вернуться туда было смелым поступком. Возвращение никак не могло даться легко. Это я должен был поехать туда с тобой. И наверное, это следовало сделать давным-давно.

– Не переживай. Все хорошо.

– Ничего хорошего. Прости меня, пожалуйста. Мне очень тяжело говорить с тобой обо всем этом.

– Но ты говоришь об этом с тетей Софией. – Я пытаюсь не выдать голосом своей обиды.

– Да, – кивает дядя Джейк.

– А почему тогда не со мной?

– Потому что, – его голос надламывается, – ты напоминаешь мне о… нем.

– Правда?

– Конечно. Ты его плоть и кровь. Ты чихаешь, когда ешь перец. Прямо как он. И, сосредоточившись на чем-то, делаешь такое лицо, что у меня щемит сердце. И внешне ты – его копия. Его глаза… у тебя его глаза.

Я осознаю, что улыбаюсь.

– У тебя тоже.

– Понимаешь, я чувствую себя так, будто потерял его не девять лет назад, а вчера. Знаю, это не оправдание. Но если мне так больно, то каково же тебе?

В это мгновение мне почему-то вспоминается Сойер с его любовью к истории. Порой время кажется тягучим и вязким, и прошлое, не желая стоять на месте, тащится везде за тобой, нравится тебе это или нет. А порой время кажется далеким и древним, как за́мки. Каким, наверное, и должно казаться.

Между полным забвением и оставлением прошлого позади есть промежуток, который не так-то легко найти. Мы все еще ищем его – дядя Джейк и я. И в этом нет ничего плохого.

– Он бы страшно разозлился на меня. Если он что и любил, так это поговорить. – На губах дяди блуждает тихая улыбка, взгляд устремлен вдаль. – Боже, язык у него был подвешен что надо.

Я смеюсь. Внутри будто начинает развязываться туго затянутый узел.

– Однажды он ушел в магазин, – вспоминаю я, – и пропал на четыре часа. И вернулся не один, а в компании туристов, которых встретил у магазина. В итоге они остались у нас на ужин.

– Это еще что! – ухмыляется дядя Джейк. – Мы как-то устроили на заднем дворе палаточный лагерь, и наши соседи вызвали из-за шума полицию. И что же? Твой отец, разумеется, заболтал полицейских! Тогда соседи сами пришли посмотреть, что у нас там происходит.

– И?

– И остались поесть с нами жареного зефира.

– Очень на него похоже, – качаю я головой.

– Эта болтливость, бывало, в нем раздражала, – замечает дядя Джейк. – Но все обожали его за красноречие. Особенно – твоя мама.

Мы некоторое время молчим, погрузившись в разные воспоминания. И в сумраке кухни я пораженно осознаю, насколько изменились мои чувства. Боль словно притупилась, поутихла. Может, так на меня действуют сумерки или щенок на коленях. Может, это затишье временное, а может, и нет. Может, подобные разговоры смягчают болезненную тему, сглаживают ее резкие углы, притупляют острые как лезвие края.

Может, именно так время волшебным образом лечит. А может, никакого волшебства в этом вовсе и нет. Может, завтра все будет по-старому.

Вот так: пуф!

Но не сейчас. Пока еще нет.

– Эй, – зову я, и Везунчик поднимает голову. – Я знаю, что тебе очень тяжело об этом говорить…

– Да, – соглашается дядя Джейк, прежде чем я успеваю закончить.

– И мне тоже такие разговоры даются нелегко…

– Да, – повторяет он.

– И если честно, я даже не знаю, хочу ли этого…

– Да.

– Но мне могут помочь разговоры с тобой о родителях. Поэтому, если ты не против…

– Да, – кивает дядя Джейк. Его веки покраснели, и он выглядит страшно уставшим, но улыбается. – Ты права. Я знаю, что права.

– И может, нам будет не так сложно начинать их, если мы перестанем считать их Разговорами с заглавной буквы «Р»? – продолжаю я, внимательно наблюдая за ним. – Может, будет легче, если мы для начала низведем их до строчной буквы? Во всяком случае, пока.

Дядя Джейк задумывается.

– Это может сработать.

– Но?

Он показывает на стоящую в центре стола пиалу с чипсами:

– Шоколад хоть оставим для разговоров?

– Ну уж его я как-нибудь переживу, – отвечаю я.

43

Я завтракаю, когда Лео на следующее утро входит в кухню с двумя кремовыми конвертами. На одном курсивом выведено мое имя.

– Вы с Максом уже женитесь? – шучу я, опуская ложку в пиалу с хлопьями. – Как мило с вашей стороны пригласить меня.

Лео слушает меня вполуха. Он только что проводил Макса к его машине, чтобы тот вовремя вернулся в Мичиган на экзамены, – и все еще витает в облаках. Один из конвертов брат запускает по столешнице в моем направлении, но тот соскальзывает на пол, пугая дремлющего у моих ног Везунчика.

– Что это? – Я наклоняюсь за конвертом, поднимаю его и открываю. Бумага внутри дорогая и плотная, с жемчужным отливом.

– Понятия не имею. Кто-то сунул их под дверь.

У Лео воспаленные глаза – то ли от переизбытка кофеина, то ли от недостатка сна, то ли из-за внезапного отъезда Макса после столь же внезапного приезда. Вчера они вернулись домой вечером, спустя несколько часов, со схожими улыбками на лицах и аурой эйфории. Дядя Джейк уставился на них, запаузив фильм, который мы смотрели. Парни чуть не подпрыгивали в дверях гостиной, переполняемые бурлящей энергией.

– Сколько кофе вы выпили? – спросила я, потирая глаза.

– Пять кружек! – ответил Лео.

– Я – семь, – маниакально усмехнулся Макс.

Тетя София выгнула брови:

– И?

– И поговорили, – сказал Лео, глядя на меня так, словно его слова все объясняли. И в какой-то мере так оно и было.

Когда парни направились в кухню за оставленной для них пиццей, я увидела, как Макс потянулся взять Лео за руку. Они замерли, их взгляды встретились, и пальцы соединенных рук переплелись. Парни стояли за дверью, но я со своего места видела, каким взглядом они обменялись – полным такой нескрываемой любви, что у меня вырвался вздох облегчения.

Но сегодняшним утром Макс снова уехал, и хотя он скоро вернется, Лео явно не в настроении смотреть, что там в наших конвертах.

Я открываю свой и удивленно рассматриваю вытащенную бумагу. У меня в руке эксцентрично-официальное приглашение на презентацию, которая будет проводиться в квартире Тедди сегодня ровно в четыре часа дня. С подписью «Теодор Дж. Макэвой», украшенной забавными завитками.

– Это точно не от Тедди, – замечает Лео, недоуменно изучая свое приглашение. – Он ручкой пишет, как курица лапой. И ни за что не пойдет в канцелярский магазин.

– Думаешь, это розыгрыш?

Лео не отвечает. Лишь качает головой, вертя лист в руках.

– Да и какую презентацию он может дать? «Как промотать выигранные в лотерею деньги на дорогую и ненужную фигню»?

По дороге в школу мы продолжаем строить догадки.

– Может, это больше объявление, чем презентация? – предполагает Лео. Он идет, просунув пальцы под лямки рюкзака.

– Может, он решил купить остров? Или вложиться в развитие космических путешествий? Или он объявит нам, что уезжает мир посмотреть?

При мысли о последнем варианте меня пронзает дрожь.

После уроков мы с Лео встречаемся у велосипедных стоек и направляемся домой к Тедди. В такой весенний день забываешь о здешних холодных зимах – небеса кажутся неестественно голубыми, на деревьях распустились первые листья.

– У вас с Максом… – начинаю я, и губы Лео тут же растягиваются в невольной улыбке, – все хорошо?

Он кивает.

– Пока – да.

– А что потом?

– Не знаю. Макс на лето приедет домой, и это все, о чем я сейчас могу думать. Поживем – увидим.

– И что это значит?

– Это значит: потом увидим, что будет.

– Я в курсе, но…

– Это значит, что я сам ничего не знаю. Может, мы будем вместе, а может, и нет. Может, разлука в следующем учебном году снова разрушит наши отношения. Может, Макс расстанется со мной или я – с ним. Может, мы будем жить долго и счастливо. А может, не будем. – Лео пожимает плечами. – Следуя твоему совету, я делаю вид, что нет никакого воздушного табло с подсчетом наших радостей и бед. А значит, не стоит волноваться о таких вещах. В общем, я постараюсь жить и радоваться жизни. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Чувствую, что все будет хорошо, – отвечаю я.

– Как ни странно, – улыбается Лео, – я тоже. И так как я собираюсь быть позитивнее и мобильнее – ведь в следующем году я хочу проводить больше времени в штате «Покажи-ка мне»[24], – летом хочу подзаработать на рисунках, чтобы начать копить на машину.

– Ты хочешь проводить больше времени в Миссури?

Брат недоуменно сводит брови:

– В Мичигане.

– Я практически уверена, что штат «Покажи-ка мне» – Миссури, – сдерживая смех, замечаю я.

Лео закатывает глаза.

– Необязательно быть правой абсолютно во всем, знаешь ли.

– Только в географии, – покладисто соглашаюсь я. – И в твоей личной жизни.

Мы приближаемся к дому Тедди, и я поднимаю взгляд на окно в его спальне.

– Интересно, сколько времени это займет? Мне нужно успеть в бесплатную столовую.

– Успеешь. Как-никак презентацию будет толкать парень, установивший рекорд по самому короткому докладу в истории школы Саут-Лейк.

– Ах да. – Я снова пытаюсь не рассмеяться. – Ты о его четырехсекундной презентации по теме «Лаконизм». Это было незабываемо.

Дойдя до входной двери, Лео жмет на кнопку звонка. Затем мы оба отступаем и ждем, когда из потрескивающего динамика раздастся обычное «алло» Тедди. Вместо этого мы слышим сильный треск, а за ним – смутно знакомый, отрывистый голос:

– Могу я узнать, кто звонит?

Мы с Лео обмениваемся озадаченными взглядами. Брат подается вперед и говорит прямо в динамик:

– Тедди?

– Да.

– Хм… это Лео. И Элис.

– Добро пожаловать! – приветствует нас Тедди. Оживленно, но не менее официально. – Спасибо, что пришли. Хотя ответа на свое приглашение я от вас не получил.

– Упс, – отзываюсь я.

– Ты собираешься нас впускать или нет? – вопрошает Лео, вновь атакуя кнопку вызова.

В ответ раздается громкое жужжание, и на двери щелкает замок.

– Он стал эксцентриком? Такое случается у богачей, – рассуждаю я, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж.

Наверху дверь квартиры номер 11 распахнута и подперта стулом. Тедди стоит в гостиной, облаченный в ладно сидящий черный костюм и зеленый полосатый галстук. На носу у него очки – это при идеальном-то зрении, за ухом торчит карандаш. В таком виде Тедди смахивает на актера, занятого в съемках старого фильма под каким-нибудь названием вроде «Бизнесмен-2». И еще в таком виде он очень красив.

– Прости, это что – официальная презентация? – полушутя спрашивает Лео.

Тедди с наисерьезнейшим лицом осматривает его с ног до головы, останавливая взгляд на кроссовках и джинсах.

– Полагаю, такой внешний вид тоже сойдет, – отвечает он, как какой-то робот-дворецкий.

Я устремляю взгляд в гостиную, где на кофейном столике лежат три синие папки, словно приготовленные для стандартного теста. Возле каждой – по ручке и запотевшему стакану воды на подложках. Также на подставке перед телевизором установлена чистая демонстрационная доска с толстым черным маркером на поддоне.

– Что происходит? – поворачиваюсь я к Тедди.

Он чрезвычайно торжественным и официальным жестом указывает на диван.

– Дамы и господа, – произносит он, хотя, кроме нас троих в квартире больше никого нет, – начнем презентацию?

44

Тедди явно чувствует себя в своей стихии.

Здесь, в этой маленькой гостиной, выступающей сейчас в роли конференц-зала, в своем странном костюме с иголочки и нарочитой манерностью, он весь светится, сияя глазами, и буквально пышет воодушевлением.

– Как вы знаете, – начинает Тедди, глядя на нас поверх оправы липовых очков, – я недавно получил огромную сумму денег.

– Ага, – фыркает Лео. – Знаем.

– Ты не мог бы снять свои очки, – прищуриваюсь я. – Они отвлекают.

Тедди со вздохом снимает их и крутит меж пальцев.

– А я все думал, что с ними делать.

– Да уж, проблема так проблема, – подкалывает его Лео, обводя многозначительным взглядом комнату, заваленную недавними покупками Тедди: огромным жидкокристаллическим телевизором с технологий LED, новомодной звуковой системой, переносным грилем и натурально выглядящим самурайским мечом.

– Я осознаю, – признает Тедди, проследив за взглядом Лео, – что меня нельзя назвать самым разумным человеком в мире. И что вы считаете, будто я недостаточно серьезно отнесся к свалившемуся на меня богатству. – Он замолкает, словно надеясь услышать с нашей стороны возражения. Однако мы с Лео молчим. – Слушайте, – Тедди нервно проводит рукой по волосам, – мне понадобилось время, чтобы понять одну вещь. К такому невозможно быть готовым. Когда кто-то протягивает тебе кучу денег, ты думаешь: теперь жизнь будет радужной и сладкой.

– По правде говоря, – я тычу большим пальцем в сторону кухни, где на стойке красуются коробки с конфетами, – у тебя сладостей хоть отбавляй.

Тедди грустно улыбается:

– Ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – соглашаюсь я, глядя ему в глаза.

– Я пытаюсь сказать вам, что сам не знаю, что творю. Но я хочу стать лучше. Я не хочу быть просто Тедди Макэвоем Миллионером. И не хочу прославиться ничегонеделаньем. Не хочу быть парнем, с которым все дружат из чисто меркантильных интересов. – Опустив голову, Тедди теребит галстук. – И я не хочу, чтобы люди возвращались в мою жизнь только из-за денег. Я не ожидал всего этого. Не подписывался на это.

– Тедди, – мягко говорю я, но он качает головой:

– Я просто хочу, чтобы все это что-то значило, понимаете? – Он снова находит мой взгляд и несколько секунд не отпускает его. – Хочу, чтобы все это было не зря.

На стене за его спиной десятки фотографий в рамках разного размера и цвета – практически музей его детства. Если смотреть на них слева-направо, то увидишь целое слайд-шоу с кадрами, на которых Тедди постепенно вырастает в стоящего сейчас перед нами молодого человека: широкоплечего, с волевым подбородком, посерьезнейшего за эти месяцы. С него слетела излишняя развязность и крутизна, а самодовольство сменилось чистосердечностью и прямотой, которые раньше, возможно, были ему совсем не к лицу. И это наполняет мое сердце еще большей любовью к нему.

– Думаю, я неверно оценивал произошедшее. Я считал эти деньги выигранным мною сумасшедшим призом. Но это не приз. Это дар, да. Но это также и бремя. Я говорю это не ради драматизма. Или потому, что жажду сочувствия. Мне этого не нужно. Просто такие деньги на самом деле иногда становятся тяжелой ношей. Ты словно… словно везде таскаешь за собой огромный и тяжелый камень. Все время. Я этого больше не хочу.

Лео взирает на него с интересом:

– Тогда чего ты хочешь?

– А вот для этого я вас и пригласил. Чтобы рассказать. – Тедди тщетно пытается сдержать улыбку. Он говорит с нами обоими, но смотрит только на меня. – Я хочу разбить этот камень на миллион кусочков. И бо́льшую их часть раздать.

Я смеюсь – частично от удивления, частично от облегчения. С нашего ночного разговора в Сан-Франциско прошли недели. И Тедди ни словом о нем не обмолвился. Поэтому, открыв сегодня утром присланный им конверт, я не позволяла себе поверить в то, что дело может касаться нашего разговора. Не хотела надеяться понапрасну. И теперь качаю головой, улыбаясь Тедди.

– Многовато кусочков выйдет, – замечаю я, и его улыбка становится шире.

Лео подталкивает очки на переносицу, обдумывая сказанное. В наступившей тишине очень громко тикают часы, с тихим гудением отключается работавшая посудомойка. Тедди пристально смотрит на Лео, ожидая его ответа, поскольку именно Лео всегда определяет, блестящая идея или безумная.

– И правда, на фига нужен такой огромный камень? – наконец отзывается брат, и Тедди облегченно вздыхает.

– Так… у тебя уже есть план? – спрашиваю я, побаиваясь услышать ответ.

– Да. – Тедди показывает на папки. На его губах играет та самая легкая усмешка, которой он всегда сопровождает свой ответ на мой вопрос, сделал ли он домашнюю работу или подготовился ли к тесту. – У меня есть план, – снова заговаривает он деловым тоном. – Взгляните, пожалуйста, на первую страницу.

– Тедди, – в унисон отзываемся мы с Лео.

Он смеется, тотчас разрушая свой деловой имидж, и вскидывает руки:

– Ладно, ладно! Расскажу вам своими словами. Хотя целую неделю проторчал в библиотеке, все обдумывая и подготавливая.

– Ты ходил в библиотеку? – делано ужасается Лео. – Она все еще на месте?

– Я и на почту ходил, – гордо отвечает Тедди. – И в банк, и в финансовый отдел…

– Куда угодно, только не в школу, – подмечаю я.

– У меня были дела погорячее. Пришлось побегать. Кстати, о горячем. Оно возвращает меня мыслями к «куриной леди».

– Я что-то совсем потерял нить разговора, – хмурится Лео.

– А я по-прежнему считаю, что тебе не стоит ее так называть, – укоряю я Тедди.

Он лишь нетерпеливо отмахивается:

– Оставь свои замечания на десерт.

– Горячее, курица, десерт, – ворчит Лео. – Я теперь есть хочу.

– Кухня забита тоннами конфет, – напоминаю я ему.

Тедди вздыхает:

– Вы вообще хотите услышать, что я придумал, или нет?

– Хотим, – смеюсь я. – Рассказывай.

Тедди рассказывает Лео о случае в Сан-Франциско, о своем импульсивном желании оставить женщине, работающей на фермерском рынке, большие чаевые, о том, какие чувства он испытал, понимая, что своими деньгами помог кому-то в трудную минуту. Все то же он говорил мне взахлеб ночью в гостинице.

Во время своего рассказа он не может усидеть на месте и беспрестанно меряет шагами комнату, протирая блестящими туфлями паркет и постукивая карандашом по раскрытой ладони. Но это уже не тот Тедди, который ворвался в мой номер несколько недель назад. И делится он не пустыми мечтами. Не безумной затеей и не полусырым планом. Его желание помогать другим более не прихоть.

Слушая его на одном дыхании произносимую речь, удивительно похожую на бизнес-план, я понимаю: Тедди это все не на ходу придумывает. Совершенно очевидно, что он серьезно подошел к вопросу, потратив на размышления о нем поразительно много времени и сил.

Наверное, впервые Тедди полагается не на свое обаяние. Он проделал огромную работу.

– Я хочу, чтобы начало всему положила маленькая группа, – продолжает Тедди, – наше трио. Но смысл в том, чтобы постепенно мы обросли небольшой армией людей, которые творили бы добро по всему городу, а может, и по всей стране.

– Эдакая своеобразная опергруппа по чаевым? – спрашивает Лео.

Тедди качает головой:

– Чаевые – лишь малая часть того, что я задумал.

– Ты говоришь о случайных актах доброты, – напоминаю я.

Тедди поворачивается ко мне, в его глазах вспыхивает понимание.

– Точно! Я вижу это так: мы будем искать тех, кого выручит небольшая помощь. Речь не о крупных суммах, а о мелочах. Например, кому-то не хватает денег оплатить продукты в магазине, кому-то необходима чашечка кофе для согрева, а кто-то не может позволить себе купить собственному ребенку подарок на день рождения. Смысл в том, чтобы протягивать людям руку помощи в самый нужный, возможно, переломный момент в их жизни. Наш проект будет некоммерческим, и другие тоже смогут внести в него свою лепту, но мой финансист говорит, что начальные инвестиции с моей стороны принесут достаточно денег для продолжительной деятельности нашей благотворительной организации, особенно если мы будем помогать людям малыми суммами. И еще я подумываю о создании сетевой базы – так люди смогут обращаться к нам со своими просьбами и предложениями и… – Тедди умолкает и с волнением смотрит на нас. – Детали я могу рассказать вам позже. Как вам моя идея в целом?

Лео почесывает подбородок, погрузившись в мысли и уставившись в стол. Спустя мгновение он берет свой стакан и поднимает его в воздух.

– По-моему, она бесподобна! – с таким жаром говорит он, что Тедди смеется от облегчения и восторга.

Затем они оба с выжидающими лицами разворачиваются ко мне. И я произношу единственное, что могу сказать в эту минуту, единственное, во что верю всей душой, – слова, засевшие у меня в голове с того самого разговора несколько недель назад в темном номере отеля на другом конце страны:

– Это, – тихо произношу я, – все изменит.

И я имею в виду не то, что обычно.

Не то, что изменения всегда нелегки и пугают, хотя это так и есть.

Я имею в виду, что порой из-за везения или невезения, из-за бедствия или провидения мир раскалывается на части – и после этого уже ничего не будет как прежде.

Похоже, сейчас настал именно тот самый момент.

45

У меня еще остается время до открытия бесплатной столовой, и Тедди предлагает сходить в кафе «Фонарь» полакомиться пирогом.

– Отпраздновать, – с надеждой глядит он на нас. – И построить планы.

Я соглашаюсь, но Лео завтра нужно сдать итоговую письменную работу – критический взгляд на эволюцию графики в трех его любимых анимационных фильмах киностудии «Пиксар», поэтому он должен вернуться домой. Мы провожаем его к остановке, и он не переставая болтает об идее Тедди:

– Как насчет того, чтобы поискать людей, которые уже понемногу помогают другим? Их можно вознаградить за это, а они тогда, в свою очередь, смогут делать еще больше добрых дел. Ну, знаете, это будет что-то вроде «заплати другому»[25].

– Мне нравится эта мысль, – рьяно кивает Тедди.

– И я, естественно, сам разработаю дизайн сайта, – продолжает Лео. – Можно сделать раздел с добрыми делами, проделанными за неделю, или что-то вроде того. – Он достает из заднего кармана блокнот и перелистывает его до чистой страницы. – И визитки. Нужно сделать визитные карточки и раздавать их вместе с деньгами, чтобы люди, вдохновленные нашей идеей, могли сообщать о своих добрых поступках на сайт. И логотип! Логотипом тоже займусь я. Нам лишь нужно название.

– Я его еще не придумал, – отвечает Тедди. – В нашем предприятии за креативность отвечаешь ты. Надеюсь, придумаешь что-нибудь сногсшибательное.

У парней успевает родиться еще с тысячу планов, прежде чем мы доходим до остановки. А когда мы расходимся, Лео, устроившись на металлической скамейке, уже лихорадочно строчит в блокноте.

В кафе Тедди придерживает для меня дверь и выдвигает для меня стул. Не пойму, он все еще в образе бизнесмена или просто необычайно вежлив? Мы заказываем у нашей всегдашней официантки два куска черничного пирога, после чего Тедди опускает свое меню и смотрит на меня долгим взглядом.

– Прости меня, – извиняется он, вращая стаканом воды.

– За что?

– За то, что не рассказал тебе об этом раньше. Я еле сдерживался, желая сделать тебе сюрприз. И мне нужно было все подготовить: оформить документы, набросать бизнес-план, встретиться с финансистом, разработать…

– Тедди, – прерываю его я, – все нормально. Я тобой очень горжусь.

Его лицо разглаживается, беспокойство уходит.

– Правда?

– Конечно. Я считаю твою идею великолепной. И мне не верится, что ты уже так тщательно все продумал.

Он улыбается и поднимает руку, словно собираясь взять мою ладонь, но в эту секунду официантка подает пирог, и вместо моей руки Тедди хватает вилку.

– Ты была права, – говорит он, жадно набрасываясь на свой кусок. – Похоже, мне нужен был вызов. Кто ж знал?

– Я, – усмехаюсь я.

Он подмигивает мне. Только Тедди Макэвой умеет так подмигнуть.

– Ты ведь с нами?

– В смысле?

– Я хочу, чтобы ты тоже была в это вовлечена. – Он запихивает в рот большущий кусок пирога. – Особенно сейчас, когда ты решила не уезжать. Я понимаю, что ты будешь занята учебой, но тебе всегда удавалось найти время на благотворительность, а теперь мы будем заниматься ею вместе.

Закончив прожевывать пирог, Тедди одаряет меня белозубой улыбкой с черничным налетом. Я открываю рот для ответа, но не знаю, что сказать. Молчание затягивается, и улыбка сходит с губ Тедди.

– Знаю, я сильно давил на тебя, предлагая часть денег. Прости. Но сейчас же о другом речь. Ты ведь на моем месте как раз занялась бы чем-то подобным?

Я киваю, и лицо Тедди светлеет.

– Так как? Ты можешь быть кем угодно. Руководителем программы, главным исполнительным директором, главой добрых дел…

Я снова открываю рот сказать: «Да». Сказать: «Конечно».

Но слова не идут.

Вместо ответа я молча смотрю на Тедди, но он не замечает, что со мной происходит, жуя пирог и размахивая вилкой.

– У нас же просто идеальный альянс! Я возьму на себя решение всех общих и важных вопросов. Лео будет отвечать за творческую сторону проекта. А ты будешь работать с людьми. Ну кто, кроме тебя, сможет придумать, как понемногу раздать целую кучу денег?

У меня в горле застревает кусочек пирога. С трудом проглотив его, я наполовину осушаю свой бокал воды и только тогда поднимаю на Тедди взгляд:

– Звучит потрясающе.

– Замечательно, – сияет улыбкой Тедди.

– Но я не могу.

Он несколько раз недоуменно моргает:

– Что?

– Я не могу, – повторяю я, удивленная своим ответом не меньше его.

– Почему?

Как только слова вырываются на свободу, возникает чувство, будто с души упал камень. В голове почему-то всплывает образ библиотечного плаката из детского отдела: «Страшно не неведение, страшно равнодушие».

Тедди смотрит на меня, ожидая объяснений.

– Я так и не научилась играть на гитаре, – говорю я.

Он непонимающе хмурится:

– Что?

– Я всегда хотела научиться играть. Но все время было некогда.

Тедди опускает вилку, все еще озадаченный.

– Помнишь, я говорила, что учеба в университете поможет тебе не только понять, чем ты хочешь заниматься, но и понять самого себя.

– Опять ты за свое, – раздраженно бурчит Тедди.

– Я сейчас говорю не о тебе, – терпеливо объясняю ему. – Я говорю о себе. Ты в курсе, сколько времени я проработала волонтером за все эти годы?

– Много. – Тедди ковыряет вилкой пирог.

– Много, – соглашаюсь я. – И мне не жаль этого времени, поскольку я помогла множеству людей и сделала много хорошего. И мне нравилось заниматься этим. Но похоже, делала я это не только ради себя.

Лицо Тедди смягчается.

– Я знаю.

– Вообще-то именно благодаря тебе я это и осознала. Ты был прав. Я возвела своих родителей на пьедестал и усердно трудилась, чтобы они могли гордиться мной. Но их больше нет. – У меня надламывается голос, и я опускаю взгляд в тарелку. – И нет уже давным-давно.

Тедди прочищает горло, но ничего не говорит.

– Я не хочу подвести их. Но также не хочу всю жизнь бежать по их следам. И думаю, что мое счастье для них было бы важнее всего, – твердо заканчиваю я, убеждая в этом не только Тедди, но и себя. Но я знаю, что это правда. Все желают мне счастья, и при мысли об этом на душе становится спокойно и хорошо. Потому что я хочу быть счастливой.

Я поднимаю взгляд и смотрю Тедди в глаза.

– Твоя идея – замечательна, – говорю я, с чувством произнося последнее слово. – И я с удовольствием буду помогать тебе понемногу.

– Но ты не хочешь руководить этим проектом вместе с нами.

– Да. Мне этого не хочется.

Тедди резко откидывается на спинку стула, как от сильного столкновения. Он выглядит не просто разочарованным. Он выглядит раздавленным. И мое сердце сковывает гнетущий леденящий страх. Все это время мне казалось, что наши дороги разойдутся из-за денег. Но, наверное, они разойдутся вот так.

Выбираешь одно – и твоя жизнь идет одним путем.

Выбираешь другое – и она идет совершенно другим путем.

Тедди воплотит свою идею в жизнь, я в это верю. Сама же я много лет пыталась поступать как лучше и правильно по неправильным причинам.

Теперь я хочу попытаться сделать как лучше и правильно для меня самой.

Однако чувствую я себя так, будто не только отказываюсь помочь с открытием благотворительной организации. Но и что-то теряю.

Даже если это «что-то» – всего лишь возможный шанс.

Даже если этот возможный шанс совсем ничтожен.

Тедди долго глядит на меня через стол, потом дважды кивает и улыбается. И хотя улыбка не касается его глаз, он искренне пытается не показать мне того, как сильно расстроен.

– Что ж, – он снова берет в руку вилку. – Возможно, когда-нибудь.

– Возможно.

Тедди выгибает бровь:

– После того как ты научишься играть на гитаре.

– И паре-тройке других вещей. – Мне снова вспоминаются слова тети Софии, сказанные Лео много лет назад, когда он спросил, какое слово мне еще подойдет.

«А это, – сказала она, – уже зависит от Элис».

Впервые за долгое время меня переполняет волнение от открывающихся передо мной возможностей. И на этот раз я готова к вопросу Тедди.

– Каких? – спрашивает он, и я улыбаюсь.

– Поживем – увидим.

46

Тедди оставляет официантке на столике аккуратную стопочку стодолларовых купюр.

– Я обещал, – объясняет он, пребывая в хорошем расположении духа, предвкушая, какое у нее будет лицо, когда она обнаружит оставленные для нее деньги.

Задержавшись у выхода, мы смотрим в маленькое окошко над дверью. При виде огромных чаевых у официантки отпадает челюсть. На улицу Тедди выходит с довольной улыбкой.

– Точно не хочешь участвовать в этом?

– Хочу, – несколько резковато отвечаю я. – Просто не официально.

– Прости, – сразу смягчается Тедди. – Я понимаю. Ты можешь участвовать в этом, сколько захочешь. Правда. Часть денег будет лежать в резерве – только для тебя, чтобы ты могла в любое время брать их оттуда.

– Спасибо. Всегда мечтала о денежном запасе.

– В последнее время я частенько слышу эту фразу, – смеется Тедди.

Мы так и стоим у кафе, залитые идущим из его окон светом. Квартира Тедди и бесплатная столовая находятся в противоположных направлениях.

– Мне пора, – бросаю я взгляд на часы. – Ты придешь завтра в школу или продолжишь бойкотировать ее?

– Не, приду, – отвечает он. – Решил, что лучше все-таки закончить ее. Вдруг передумаю насчет универа.

Он, конечно же, шутит, но у меня на душе становится легче.

– Возможно, когда-нибудь, – повторяю я его слова и начинаю идти в сторону столовой.

Но Тедди не двигается. Я поворачиваюсь и машу ему на прощание. Ноль реакции.

– Я пойду с тобой, – заявляет он и догоняет меня.

Уже почти стемнело, от солнца остался лишь легкий оранжевый росчерк над землей. Если не потороплюсь, то опоздаю. И все же я медлю.

– Необязательно меня провожать.

– Сегодня чудесный вечер. – Тедди идет вперед, и мне остается только следовать за ним.

В этот час улицы запружены народом, наполнены держащимися за руки влюбленными парочками, бегущими впереди родителей детьми, гуляющими группками друзей.

– Мне раньше никогда не требовалось сопровождение, – говорю я Тедди.

– Знаю. – В его глазах пляшут озорные искорки. – Просто я веду себя по-джентльменски.

– Да ничего со мной не случится. Не нужно так…

– Что?

– Печься обо мне.

– И не думал даже, – смеется он.

– Как же! Ты и в Сан-Франциско так себя со мной вел. Чуть ли не в наседку превратился, когда…

– Когда что?

Я хмурюсь:

– Когда я расплакалась при тебе.

Мы проходим под уличным фонарем, и тот высвечивает из теней лицо Тедди.

– Знаю, я тогда совсем расклеилась. Но это ведь не значит, что со мной нужно обращаться как с хрустальной…

– Стоп! – поднимает Тедди руки. – Значит, вот что ты думаешь?

– А что я еще должна думать? Ты весь остаток поездки носился со мной, как…

– Как курица с яйцом? – с улыбкой подсказывает Тедди.

Я игнорирую его замечание.

– Тебя так перепугало случившееся, что по возвращении ты просто взял и сбежал от меня.

– Говорил же: я торчал в библиотеке, – рассеянно отвечает Тедди, глядя на выстроившиеся вдоль улицы магазинчики. Затем поднимает палец: – Подождешь секунду? Я мигом вернусь.

– Что? – обалдеваю я, но Тедди уже бежит к стоящему на углу банку и исчезает в вестибюле банкомата. Покинутая им на тротуаре, я вскидываю руки, молча вопрошая: «Видели, что он вытворяет?» На меня, естественно, никто не обращает внимания. Приходится ждать Тедди.

Он возвращается, запихивая в задний карман джинсов бумажник.

– Прости, – извиняется он и, ничего не объясняя, как ни в чем не бывало возобновляет прерванный разговор: – Я никуда не сбегал. Забыла про сегодняшнюю презентацию? Про те папки, которые вы даже не соизволили открыть? Мне пришлось немало над ними покорпеть. Вот чем я занимался. И ты тут ни при чем.

Тедди слегка спотыкается, словно собирался остановиться, но передумал. Опустив голову и сжав челюсти, он продолжает путь.

Сейчас бы мне отпустить ситуацию. Сделать вид, что поверила ему на слово. Успокоить, сказав: все нормально. Но почему-то я не делаю этого. Не могу.

– Я не верю тебе, – тихо произношу я. – По-моему, ты испугался. Ты просил, чтобы я была искренна с тобой, сказал, что хочешь поддерживать меня, но стоило тебе мельком увидеть настоящую меня, увидеть мой душевный крах…

– Не говори так, – хрипло отзывается Тедди. – Это оскорбительно.

Я потрясенно смотрю на него:

– Что именно?

– Ты ведешь себя так, будто я не знаю настоящую тебя. Мы девять лет дружим. Ты многое пережила и не любишь об этом говорить, но это не означает, что я не знаю тебя. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

– Тогда ты должен понимать, что не нужно обращаться со мной как с хрустальной вазой. – Слова вырываются с горечью, которую я не в силах скрыть. Я расстроена, раздражена и немного злюсь – такие чувства одновременно у меня может вызвать только Тедди.

Он качает головой:

– Я не…

– Ты «да» – так себя и ведешь. А уж лучше всех должен знать, как я этого не люблю.

– Почему «лучше всех»? – хмурится Тедди.

«Потому что, – хочется сказать мне, – мы оба пережили то, что могло нас сломать».

Но мы не сломались.

– Не важно. – Я ускоряю шаг. – Просто…

Тедди снова поднимает палец, и я умолкаю, не закончив фразы.

– Минуточку, – бросает он мне и несется в сторону аптеки.

Я возмущенно фыркаю: теперь уж точно опоздаю! И следующие семь минут рассеянно пинаю почтовый ящик, думая о прерванном разговоре и все больше накручивая себя.

Тедди возвращается с болтающимся в руке белым полиэтиленовым пакетом и, когда мы возобновляем шаг, принимается им вертеть. На перекрестке поворачиваем налево – на дорогу, обрамленную деревьями, домами и редкими уличными фонарями.

– Дело не в этом, – начинает Тедди так, словно не исчезал опять без каких-либо объяснений. Я даже не сразу понимаю, о чем он.

Мы почти дошли до церкви, в которой располагается бесплатная столовая. Злость моя поутихла, но на смену ей пришло тихое отчаяние. По правде говоря, я ненавижу ссориться с Тедди. Мне хочется лишь одного – чтобы между нами все было как прежде. Как было до лотереи. До поцелуя. До всего этого.

– Я не испугался. У меня просто были дела.

– В библиотеке, – закатываю я глаза. – Да-да, ты уже об этом говорил.

Тедди останавливается:

– Но это же правда.

Дальше по улице видна церковь, ее шпиль – темно-синяя тень на фоне пурпурного неба. Сбоку здания выстроилась очередь из ожидающих открытия кухни. Издалека постоянных посетителей не различить, но мне видно, как кто-то прикуривает, закрывшись ладонью от ветра. В окружающей темноте поднимается и падает красная точка зажженной сигареты.

– Я опаздываю, – говорю я Тедди и, подняв взгляд, понимаю, что мне наконец-то удалось пробить брешь в его терпеливом добродушии. Теперь не только я раздражена на него, но и он – на меня.

– Если тебе казалось, что после возвращения я тебя избегаю, – цедит он сквозь сжатые зубы, – то, возможно, так оно и было.

– Та-ак. – Я скрещиваю руки на груди.

– Но совсем по другой причине. Я пытался не давить на тебя, понятно?

– Насчет чего?

Тедди нетерпеливо фыркает:

– Насчет Стэнфорда. Или… не Стэнфорда.

– Не поняла?.. – теряюсь я.

– Мы видели, что произошло между Максом и Лео. Знаю, Макс действовал из лучших побуждений – он просто хотел быть с Лео, – но иногда совершенно не важно, чего хочешь ты. – Тедди произносит это так агрессивно, что не понять, на кого он злится: на меня или Макса. – Важно, чего хочет другой человек. И да, теперь я могу признаться в том, как рад, что в следующем году ты не будешь черт-те где в Калифорнии. Поскольку находиться в такой дали от тебя целых четыре года будет… я даже не знаю. Невыносимо, наверное. И я отстранился для того, чтобы ты смогла принять столь важное решение сама. Прости, если это…

– Тедди.

Он умолкает.

– Да?

– Спасибо. По-моему, так приятно на меня еще никто не кричал.

Тедди невольно смеется.

– Находиться в такой дали от тебя мне тоже было бы невыносимо.

– И была еще одна причина, – тихо продолжает Тедди. – Помимо дел, связанных с библиотекой и благотворительностью. Мне нужно было поработать.

– Ты все повторяешь это, но я понятия не имею, что…

– Это значит, – несколько нетерпеливо перебивает он меня, – что я считаю не тебя ранимой и хрупкой, а твое сердце.

– Что? – ошарашенно гляжу я на него. – О чем ты?

– Слушай, я – это я. Вечно все порчу. И небрежен по отношению к другим людям. Не специально, просто такой уж я есть.

Я киваю, хотя до меня никак не доходит, к чему Тедди все это говорит.

– Но с тобой у меня все по-другому. Даже если не брать в расчет дружбу – а ее трудновато не брать в расчет, – тебе и так немало досталось, понимаешь?

– Нет, – не задумываясь, отвечаю я. – Понятия не имею, к чему ты…

– Тебе многое пришлось пережить. – Прежде чем я успеваю возразить, он спешно повторяет: – Да, пришлось. Этого нельзя отрицать. И я не хотел быть тем, кто снова причинит тебе боль.

«Причинит боль чем?» – хочется спросить мне, но я слишком боюсь задать этот вопрос. Не потому, что знаю, каким будет его ответ, а потому, что знаю, каким хочу, чтобы он был.

На дорогу сворачивает машина, и свет ее фар выхватывает лицо Тедди.

– Поэтому я не упоминал о том, что случилось тем утром после выигрыша в лотерею.

Он имеет в виду поцелуй? Трудно сказать, когда все настолько смешалось.

– А потом мы поссорились, и на душе у меня стало еще тяжелее. Ведь я не хотел причинить тебе боль, а в итоге сделал еще больнее.

– Тедди…

– А затем, да, ты расплакалась при мне в Сан-Франциско. Но это было к лучшему. Я увидел, какая ты сильная. Ты позволила мне это увидеть. Я увидел твою внутреннюю силу, а не душевный крах. Вовсе нет.

Я смотрю на него и не нахожу слов для ответа.

– И меня твои слезы не испугали, – с улыбкой продолжает Тедди. – Наоборот. Я всегда знал, что ты многое пережила и что тебе пришлось нелегко. Но, оказавшись там, с тобой… – Судорожно вздохнув, он качает головой: – Я и представить не мог, что тебе настолько тяжело и больно. До сих пор.

Я все время напрягаюсь, когда речь заходит о моих родителях. Это машинальная реакция моего тела, у меня сразу деревенеют спина и шея. И сейчас у меня та же реакция. Я скованно стою, уставившись на потрескавшийся тротуар. Моя тень на нем соприкасается с тенью Тедди, и на секунду кажется, будто мы держимся за руки.

– Тогда я понял, что мне есть над чем поработать, – заканчивает Тедди таким тоном, будто все мне разъяснил.

– Почему ты постоянно твердишь эту фразу? – спрашиваю я, не глядя на него. – Что она вообще означает?

– Эл. – Он кладет ладонь на мое плечо, и напряжение сразу отпускает меня. – Видимо, я не совсем понятно изъясняюсь…

Это еще мягко сказано! Не сдержавшись, я начинаю смеяться. Но Тедди остается серьезным, и мне становится ужасно неудобно за свой смех. Мгновение мы оба просто смотрим друг другу в глаза.

Между нами происходит что-то, чему я не знаю названия, но что отчетливо чувствую. Что-то, от чего сердце гулко бьется в груди, руки дрожат, а тело плавится.

– Мне нужно идти, – тихо говорю я, но не двигаюсь.

Взгляд Тедди пригвоздил меня к месту. Уйти сейчас – это как уйти с сеанса кино, не досмотрев фильм до конца. Как пропустить последние слова, в которых заключается вся соль классной шутки. Как бросить почти собранный пазл, не вставив в него всего пары-тройки кусочков.

Я не ухожу, заставляя себя смотреть Тедди в лицо.

– Мне надо было много над чем поработать из-за тебя, – снова повторяет он, но на этот раз настойчиво и с нажимом, словно пытаясь донести до меня то, чего я никак не пойму, словно подавая сигнал, который я никак не уловлю. – Ты самый лучший человек из всех, кого я знаю. И я понял, что должен… что хочу стать лучше. Или хотя бы сделать что-то очень хорошее. Ты понимаешь, о чем я?

Засмеявшись, я смахиваю со щеки слезу – даже не заметила, как заплакала.

– Ни капли.

И тут Тедди целует меня.

Вот так просто.

Делает шаг ко мне, наклоняется и целует.

И этот поцелуй совсем не похож на первый, случившийся в день выигрыша в лотерею. Он не импульсивный и не стремительный. Это поцелуй, к которому готовились целые месяцы, а может, и годы. Проникновенный и долгий. И кусочки несобранного пазла сами встают на свои места.

Руки Тедди зарываются в мои волосы, скользят по шее, спине. Губы целуют жадно и страстно. И, поняв наконец, что он пытался сказать мне, я встаю на цыпочки, обнимаю его за шею и пылко отвечаю на поцелуй.

– Тедди, – выдыхаю я, когда наши губы разъединяются.

Но мы не перестаем обниматься. Он прижимает меня к себе, и я не выпускаю его из рук.

Наклонив голову, Тедди заглядывает мне в лицо.

– Да?

– Совсем не обязательно было вкладывать миллионы долларов в благотворительность и придумывать целый бизнес-план, чтобы меня поцеловать.

– Правда? – улыбается он.

– Мое сердце не настолько сложно завоевать.

– Нет, завоевать его очень сложно, – отвечает Тедди и снова накрывает мои губы своими.

В таком поцелуе можно полностью раствориться, потеряться на часы, а может, и дни. И нам так и кажется. Кажется, будто мы целую вечность не отрываемся друг от друга, сплетясь губами и руками, а весь остальной мир отдаляется и исчезает.

Тедди роняет пакет из аптеки, и его содержимое со стуком и бряцаньем рассыпается по тротуару. Мы, вздрогнув, разрываем объятия, и я наклоняюсь за упавшим добром. Я в таком состоянии, что не сразу соображаю, что вижу.

– Зачем тебе столько дезодорантов? – поражаюсь я, не давая одному из них укатиться в траву. – От тебя вроде не так уж и сильно попахивает.

– Ну, спасибо! – смеется Тедди, протянув руку за упаковкой зубной нити. – Это не для меня.

Выпрямившись, я пристально смотрю на него:

– Да ладно!

– Ага, – улыбается он. На тротуаре лежат зубные щетки, малюсенькие бутылочки с жидкостью для полоскания рта, несколько упаковок с пластырями и даже несколько пар носков. – В следующий раз я принесу больше. Тут просто в спешке все брал, очень хотелось начать.

– Откуда ты…

Тедди пожимает плечами:

– Ты не раз говорила о том, в чем они нуждаются.

– И ты меня слушал? – спрашиваю я с таким изумлением, что Тедди опять смеется. Невероятно. Я перевожу взгляд на усыпавшие тротуар туалетные принадлежности. Все это время я недооценивала Тедди. Все это время думала, что он не обращает внимания на мои слова.

– Я еще наличку принес, – похлопывает он по заднему карману, в который сунул бумажник после того, как забежал в вестибюль банкомата. – Знаю, этого недостаточно, но нужно же с чего-то начинать, да?

– Да, – киваю я, все еще ошеломленная.

Тедди нагибается за пакетом, а потом бросает взгляд в сторону церкви.

– Готова?

Дивясь сама на себя, я беру его за свободную руку. Не могу сдержаться. В глазах Тедди такая надежда, такое искреннее желание помочь. Я улыбаюсь ему, он улыбается мне, и мы долгое мгновением стоим, глядя друг другу в глаза. Затем я киваю, и мы пересекаем газон – держась за руки, счастливые и немного шальные, жаждущие поделиться нашим подарком судьбы.

Часть 6

Июнь

47

Странно видеть, как эта квартира после стольких лет постепенно опустевает.

Все заставлено картонными коробками, полными книг с желтеющими страницами, обернутой в газету посудой, небрежно сложенной одеждой. Стены пестрят ярко-синими пятнами, оставшимися после множества фотографий Тедди, а по полу, точно перекати-поле в миниатюре, катаются выбравшиеся на свет из-за мебели клубки пыли.

Собирая с полки в коробку фотографии в рамках, я то и дело останавливаюсь и обвожу комнату ошеломленным взглядом. Квартира, когда-то привычная и знакомая – в каком-то роде мой второй дом, – изменилась до неузнаваемости.

– Перемены – это хорошо, – подмигивает мне Тедди, проходя мимо с коробкой в руках. Отойдя от меня на несколько шагов, он останавливается и пятится, пока не оказывается лицом к лицу со мной. Наклоняется и чмокает меня в губы.

Лео на другом конце комнаты закатывает глаза. Однако мы уже привыкли к этому и не обращаем на него никакого внимания.

– Спасибо, – говорю я, и Тедди отвечает мне взглядом, от которого заходится сердце.

Он поправляет в руках коробку и несет ее к двери.

«Перемены – это хорошо», – повторяю я про себя, пробуя слова на вкус, позволяя им мячиком поскакать в голове. Затем снова решительно говорю себе: «Перемены – это хорошо».

Но мне еще сложно убедить себя в этом. А может, никогда и не получится. Не представляю, каково это – прожить жизнь в убеждении, что все перемены – к лучшему. Слишком многое случилось со мной для подобного оптимизма, для такой слепой веры. Но я стараюсь убедить себя.

«Перемены могут быть хорошими», – слегка меняю я фразу. Она кажется гораздо ближе к истине.

Распахивается дверь, и в квартиру, перебирая стопку конвертов, заходит Кэтрин.

– Миссис Донахью снова отдает всю нашу почту скопом. – Она кладет письма на кухонную стойку.

Тедди берет один из конвертов, разрывает его, и к нему на ладонь выкатываются три зеленых драже.

У меня вырывается удивленный смешок, но Тедди просто глядит на конфеты.

– Что это? – с озадаченным видом спрашивает Кэтрин.

– «Скитлс», – отвечает он. – Зеленые.

– Не понимаю, – хмурится его мама.

– Зеленые – это хорошо. – Тедди смотрит на нас с улыбкой.

– Но что это…

– Они от отца, – объясняет он. И Кэтрин сразу все понимает.

Мы втроем молчим, рассматривая конфеты в ладони Тедди так, будто они могут дать ответ на очень важный вопрос. И в какой-то степени ответ есть, пусть и смутный. Эти зеленые драже – знак того, что его отец пытается измениться, что, возможно, у него это получится. И что у них обоих все будет хорошо.

Я вспоминаю о чеке, увиденном на днях на столе Тедди, – пожертвование обществу анонимных игроков. Как же, наверное, тяжело всем сердцем желать помочь человеку, которому никто не может помочь, кроме него самого. Когда остается лишь ждать. И надеяться.

Пока же зеленые драже – это хорошо. И это уже начало.

Тедди убирает конфеты в конверт. Идет к коробке с надписью «Воспоминания» и убирает в нее письмо от отца.

У Кэтрин жужжит мобильный.

– Черт, – бросает она на него взгляд. – Мне пора бежать на встречу с подрядчиком. Сегодня мы выбираем шкафы.

– Звучит захватывающе, – шутит Тедди.

Кэтрин смеется.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но так оно и есть. Во всяком случае, для меня. Меня захватывает все, касающееся нашего дома, даже всякие мелочи.

Ее слова вызывают у Тедди улыбку.

На прошлой неделе мы с Лео ходили посмотреть, как продвигается ремонт их нового дома. Мы с братом держались позади, когда Тедди с Кэтрин обошли груды деревянных досок, чтобы постоять на том самом месте, где раньше жили. В этот момент они, наверное, думали о том, как сложилась их жизнь после переезда, о том, как она разом ухудшилась, а потом – так же внезапно улучшилась.

– Спасибо. – Кэтрин притянула к себе сына и со слезами на глазах посмотрела поверх его плеча на меня. – Спасибо вам обоим.

Она берет со стойки ключи от своего нового дома.

– Не забудь, что потом я сразу иду в больницу, – напоминает она Тедди и, закрывая дверь, машет на прощание рукой. – К ужину вернусь.

– Я думал, она теперь меньше работает, – говорит Лео после ее ухода.

– Так и есть. И больше никаких ночных смен. – Тедди пожимает плечами. – Я уговариваю ее вообще уйти с работы, но она отказывается.

– Она любит свою работу, – замечаю я. – Ей с этим повезло.

Но Тедди уже не слушает меня. Его внимание переключилось на телевизор, работающий на заднем плане с приглушенным звуком. На экране идет какое-то утреннее шоу. Загорелый ведущий с иссиня-черными волосами берет интервью у женщины, сидящей напротив него на диване и нервно болтающей ногой.

– Сделайте громче! – кричит Тедди так неожиданно, что Лео роняет деревянную ложку, которую собирался положить в коробку. – Где пульт?

– Не знаю. – Я оглядываю места, где обычно теряется пульт, – везде разная степень беспорядка. – А что?

– А то! – Тедди падает на колени возле дивана и шарит под ним рукой. Выуживает из-под него пульт, направляет на телевизор и столько раз нажимает на кнопку громкости, что люди на экране начинают практически орать.

– Тедди, – говорим мы с Лео в унисон, затыкая уши.

– Извиняюсь, – бормочет он, убавляя звук. – Смотрите!

Я всматриваюсь в экран, пытаясь понять, что должна там разглядеть, но при словах «фермерский рынок» узнаю женщину, дающую интервью.

– Ого! – Я подхожу поближе к телевизору. – Это же «куриная леди».

– Может, все-таки не стоит ее так называть? – поддразнивает меня Тедди, но я машу на него рукой: «Тише!» – и придвигаюсь к экрану.

– Я решила, что это ошибка, поэтому поначалу не трогала деньги, – говорит женщина. Накрашенная, она выглядит иначе – старше, чем нам казалось. Но это точно она, и она точно говорит о чаевых Тедди. – Я подумала, что такие деньги оставили случайно и обязательно захотят их вернуть. А я, потратив их, наживу себе лишние проблемы. Знаете, мне и в голову не приходило, что кто-то может сделать подобное для совершенно незнакомого человека.

– Думаете, она говорит о вас? – спрашивает Лео, присоединяясь к нам.

Мы выстроились рядком перед телевизором, сложив руки на груди и не отрывая взглядов от экрана.

– А сколько, по-твоему, людей в наши дни оставляют тысячные чаевые? – с улыбкой отвечает вопросом на вопрос Тедди. У него алеют кончики ушей.

– Потом здоровье вашей матери резко ухудшилось… – побуждает продолжить ведущий.

– Да, – слегка заторможенно кивает «куриная леди». – Ей стало хуже, а оплата больничного ухода мне была не по карману, поэтому я решилась воспользоваться этими деньгами. – Женщина на секунду опускает голову, потом остекленевшими глазами смотрит прямо в камеру. – Через неделю мама умерла.

– Мне очень жаль, – сочувствует ведущий, мягко похлопав ее по руке. – Но потом случилось кое-что особенное, правда?

– Я сама начала подрабатывать волонтером в больнице. – Она расправляет плечи.

Ведущий поджимает губы.

– Да, – отзывается он. – Да, разумеется. Это замечательно. Просто замечательно. Но, может, вы расскажете нам, что случилось на следующее утро после смерти вашей мамы?

– Конечно, – кивает «куриная леди». – После крайне тяжелой ночи я чувствовала необходимость вырваться из четырех стен и поехала утром за кофе. Меня снедала печаль, но я ощущала огромную благодарность за то, что в последнюю неделю своей жизни моя мама получила надлежащий ей уход. И меня не оставляли мысли о том, что это стало возможным только благодаря доброте какого-то незнакомца. Мне захотелось хоть чем-то отплатить за это, тоже сделать кому-то доброе дело.

Ведущий кивает, подбадривая ее взглядом.

– Но таких денег у меня, конечно же, не было, и единственное, что в тот момент мне придумалось, – купить кофе тому, кто стоял в «Макавто» в очереди за мной. Что я и сделала. Это малость. Несравнимая с теми чаевыми, которые оставили для меня. Но это было хоть что-то.

– Как оказалось, это было не что-то, а нечто! – замечает ведущий, сверкая мегаватной улыбкой. – Малость обернулась чем-то очень значительным. Поскольку тот, кто стоял позади вас, получив бесплатный кофе, был так благодарен, что решил последовать вашему примеру. Человек за ним – тоже.

«Куриная леди» кивает.

– Потом я узнала, что свыше шестисот человек весь день по цепочке покупали другим кофе.

– Шесть сотен людей! – восклицает ведущий. – Это, знаете ли, немало кофе!

Они продолжили восторгаться произошедшим у «Макавто» чудом, а сияющий от радости Тедди повернулся к нам:

– Видите? Это уже работает!

– Ага. Кофе для всех, – шутит Лео.

– Нет, – мотает головой Тедди. – Ты слышал, что она сказала до этого? Она стала волонтеркой. В больнице! Из-за чаевых!

На экране ведущий с «куриной леди» продолжали болтать о кофе. Но мысль о том, что это только начало, что дальше будет еще круче, что «цепная реакция» даже от малой толики доброты может быть настолько безграничной и длительной – длиннее, чем цепочка машин в той очереди возле «Макавто», – еще очень долго удерживала нас у телевизора.

48

Где-то около полудня Лео, сидящий на кухонной стойке, заканчивает методично и целенаправленно лопать пупырышки на уже третьей воздушно-пузырчатой пленке.

– Вы не против, если я ненадолго отлучусь? – спрашивает он нас.

– А что, – интересуюсь я, – пузырьки тебя уже вымотали?

Скорчив рожицу, брат лопает очередной пупырышек.

– Мы с Максом договорились пообедать вместе, – объясняет он, оглядывая море коробок и забитых под завязку полиэтиленовых мешков. – Но я буду чувствовать себя виноватым, если брошу вас тут. Хотя мультимиллионер, между прочим, мог бы и нанять кого-нибудь для сбора вещей.

– Гораздо веселее заставлять это делать вас, – отзывается Тедди. – К тому же будет лучше, если сбереженные на этом деньги достанутся тем, кто в них действительно нуждается.

– Похоже, Элис основательно промыла тебе мозги, – замечает Лео и, поймав мой сердитый взгляд, вскидывает руки в защитном жесте. – Я же не говорю, что это плохо. Но, откладывая столько денег на благотворительность, не забудь малька оставить и на веселье. Не каждый день выигрываешь в лотерею.

– Он прав, – поддерживаю я его, и Тедди удивленно смотрит на меня. – Я невероятно впечатлена тем, что ты делаешь, и страшно горжусь тобой, но…

– Думаю, она вот что пытается сказать, – прерывает меня Лео. – Хорошо, конечно, слегка походить на Элис, но при этом, пожалуйста, не переставай быть Тедди. Лады?

– Я рад, что вы завели об этом разговор. – Тедди плюхается на диван. – Так как есть одна вещь, которую я хотел бы…

– Я знал! – восклицает Лео. – Ты купил остров!

– Не угадал, – улыбается Тедди. – Но двенадцатилетний я сильно бы разочаровался, если б нынешний я не попытался исполнить хотя бы часть наших желаний. Поэтому, собственно, ты теперь являешься гордым хозяином щенка. И поэтому мама обрела новый дом. На цокольном этаже которого, кстати, будут установлены бильярдный стол и автомат для игры в пинбол.

– Естественно! – комментирую я, присаживаясь рядом с Тедди на диван и беря его за руку. Я все еще не привыкла к тому, что могу запросто коснуться его и что от моего прикосновения смягчается его лицо, а в обращенном на меня взгляде читаются чувства, от которых слегка кружится голова. Возможно, Тедди всегда будет так действовать на меня.

– И еще я купил набор из тысячи цветных карандашей, – поворачивается он к Лео.

– Тысячи? – смеется брат. – Вот прям тысячи?

– Вот прям тысячи. Я никогда не обману тебя в столь важном вопросе, как художественные принадлежности. Пересчитай их, если захочешь. Я решил подождать и прислать их тебе в студенческое общежитие, когда тебе выделят комнату. Ты ведь наверняка большую часть времени будешь теперь рисовать там. О, об этом я тоже позаботился!

– О чем?

– Я оплатил твое проживание в общежитии, – усмехается Тедди. – И твое обучение.

Лео открывает рот и снова закрывает его, потеряв дар речи.

– Правда?

– Правда.

– Ничего себе, – качает головой брат. – Это… ничего себе! Спасибо! Это намного лучше, чем остров.

Тедди смеется:

– Я рад, что ты так считаешь. Для себя я тоже деньжат отложил. На всякий случай.

– На обучение в университете? – тут же подхватываюсь я.

– Только не раньше чем через год, – спешит добавить Тедди. – То есть я пойду учиться, но когда…

– Интуиция говорит мне, что у тебя все будет хорошо, – усмехается Лео. – Подсоберешь солидный материал для своего университетского эссе.

– Я собираюсь с головой уйти в благотворительный проект, – продолжает Тедди, занервничав, – он явно не хочет вселять в меня большие надежды. – Поэтому с универом, может, вообще ничего не выйдет. Но меня не оставляют мысли о тренерстве, и в глубине души я все думаю: «А если?..»

– Тедди, – говорю я, и он замолкает. – Если ты действительного этого захочешь, то однажды станешь прекрасным тренером.

Его лицо озаряет улыбка.

– Спасибо. – Он прочищает горло: – Вернемся к нашим баранам – то есть к исполнению желаний. Со мной и Лео все понятно. С тобой же… с тобой пришлось попотеть.

– Почему это? – выгибаю я бровь.

– Из тебя всегда было трудно вытянуть хотя бы одно желание, – поясняет он.

Я улыбаюсь, поскольку мечтала только об этом: о семье и друзьях, о чувстве защищенности и любви, о льющемся из окна в субботнее утро солнечном свете. И только.

Повернувшись, Тедди достает из-за дивана что-то завернутое в газеты и вручает мне.

– Что это?

– Твое желание, – с улыбкой отвечает он.

Затаив дыхание, я разворачиваю листы спортивного раздела. И разражаюсь смехом, увидев подарок.

– Страус? – поднимаю я плюшевую игрушку.

– Ну а что? Я просто пытаюсь исполнить твои мечты.

– Ничего не понимаю, – озадаченно таращится на нас Лео.

– Большая страусиная поклонница, – объясняет Тедди, отчего Лео хмурится еще недоуменнее.

Я верчу игрушку в руках, рассматривая стеклянные глазки и пушистые перья.

– Спасибо. – Мне вспоминается наш разговор в то снежное утро, когда Тедди копался в мусорном баке в поисках билета, который принес столько перемен в наши жизни. – Мне очень нравится.

– О, и вот еще! – Тедди вынимает из кармана сложенный лист бумаги и протягивает мне.

Я разворачиваю его, и в глаза сразу бросается напечатанное сверху слово «Кения». У меня перехватывает горло. Я просматриваю лист, думая о сделанной в Кении фотографии своих родителей, о садящемся на заднем фоне солнце, одиноком жирафе и о том, как родители смотрят друг на друга – так, словно они совершенно одни в самом тихом и мирном месте на свете.

– Кения, – выдыхаю я, ожидая почувствовать привычную острую и обжигающую боль, всегда охватывающую меня при мыслях о родителях, о том, чем они занимались и продолжили бы заниматься до сих пор, если бы не вмешалась судьба.

Но боли нет.

И перед глазами сейчас только Тедди: его улыбка на губах, надежда во взгляде, слегка нахмуренные от волнения брови и приятная тяжесть накрывающей мою руку ладони.

– Как ты узнал?

– Фото в твоей комнате. Я видел, как ты смотришь на него. Но не был уверен, захочешь ли…

– Да, – горячо отвечаю я. И повторяю: – Да.

– Да? – довольно улыбается Тедди. – Это хорошо. Потому как нас ждет недельное сафари – надеюсь, нам повстречаются настоящие страусы, – а потом недельное волонтерство в тамошнем детском доме. – Он ненадолго замолкает. – Я подумал, ты не будешь против.

Я почти неосознанно кидаюсь в его объятия, и он прижимает меня к себе так крепко, что я слышу ровное биение его сердца.

– Лучшего подарка я и сама бы не придумала, – улыбаюсь я ему в рубашку, вызывая у Тедди смех.

– Даже остров не лучше?

– Даже остров не лучше. – Оторвавшись от него, сажусь прямо.

Лео, сидящий на другом конце комнаты, соскальзывает со стойки.

– Кения? – с показной беспечностью произносит он. – Вау! Звучит прикольно. Очень прикольно. Когда уезжаете?

– Через две недели, – отвечает Тедди. – Мы будем жить в потрясающем сафари-лагере, в палатках, разбитых прямо в саванне. Увидим и львов, и жирафов, и зебр, и слонов, и…

– Прикольно, – снова повторяет Лео. Идет к двери, откидывает газету, накрывшую его кроссовки, и обувается. – Очень, очень прикольно. Уверен, вы обалденно проведете время.

– Ты вроде как едешь с нами, знаешь ли, – замечает Тедди.

Лео резко разворачивается к нам, на его лице читается недоверие:

– Я?

– Ну да. Как мы можем уехать в Африку без тебя и Макса?

– И Макс? – выпучивает глаза Лео.

– И Макс. Если хотите, конечно.

– Ты не шутишь?

– Не шучу.

– Это… – Лео подбегает к Тедди и опрокидывает его, бурно обнимая, – будет эпично!

– Ага, – со смехом соглашается Тедди. – А теперь чеши отсюда и расскажи об этом Максу.

Лео подскакивает и чуть не вприпрыжку направляется к двери. Я провожаю его взглядом, и с моих губ не сходит улыбка. Меня охватывают те же чувства, что и его: волнение, предвкушение, эйфория и непередаваемое, невозможное счастье.

– Эй, – зовет Тедди Лео, – а как ты доберешься до Макса?

– Не знаю, – пожимает плечами брат. – Скорее всего, на автобусе.

– Держи. – Тедди подхватывает с кофейного столика связку ключей и бросает их Лео.

Тот на пару секунд зависает, таращась на них.

– Кабриолет?

Тедди кивает.

– Он полностью в твоем распоряжении.

– Что? – столбенеет Лео.

– Он теперь твой.

– Да ладно, – в легкой панике говорит брат. – Ты же обожаешь его.

– Ну, он больше не в моем стиле, – отвечает Тедди, полуобернувшись ко мне с робкой улыбкой. – К тому же, если все пойдет хорошо, тебе в следующем году понадобится машина.

Лео не сразу находится что ответить и продолжает глазеть на ключи, раскрыв рот.

– Учитывая происходящее, мои слова прозвучат довольно странно, – наконец обретает дар речи брат, – но у меня такое чувство, будто я выиграл в лотерею.

– Забавно, – глядя мне в глаза, отзывается Тедди. – И у меня.

49

Я заканчиваю упаковку вещей с кухни, оставив неубранной только банку для печенья в форме бегемотика. Смотрю на нее, положив ладонь на гладкую голову, погрузившись в воспоминания о том снежно-холодном утре, когда внутри этого бегемотика был надежно припрятан лотерейный билет – наша тогда еще ни с кем не разделенная тайна, наш с Тедди общий секрет.

Сейчас полуденное солнце заливает комнату нежным медовым светом, банка снова заполнена печеньем, Тедди – самый юный победитель в истории лотереи «Пауэрбол» – развлекается в спальне забрасыванием скрученных в шарик носков в коробку, которую должен собрать, и история билета – и того самого утра – уже более не является нашей тайной.

Ее знают все.

В это время на другом конце города дядя Джейк и тетя София едят поздний завтрак в тихой кухне кирпичного домика, а под столом дремлет щенок. Кэтрин Макэвой спешит в больницу, где проведет день, ухаживая за семилетней девочкой с лейкемией – не ради зарплаты, а по велению сердца.

Лео на красном спортивном авто едет за своим бойфрендом, думая о том, сколько поездок он совершит еще на этой машине, пока его везение не закончится. А Макс ждет его с сюрпризом – билетами на новый анимационный фильм киностудии «Пиксар». Он знает Лео, как никто другой.

Стоящая у мини-маркета женщина в Портленде вспоминает тот день, когда была здесь в последний раз: в машине ее ждали четыре ребенка, дома – больной муж, за спиной остался долгий рабочий день. Закрыв глаза, она благодарит высшие силы за то, что, оплачивая в тот день жуткий кофе и дорогущий бензин, попросила еще и лотерейный билет.

Где-то далеко во Флориде пожилой мужчина зажигает свечи на огромном торте. Несколько месяцев назад, выбирая числа для билета, он назвал дни рождения своих внуков. В одном из них он ошибся на два дня и тем самым создал новую семейную традицию. Сегодня день рождения его самой младшей внучки празднуется уже во второй раз на неделе.

Мужчина, работавший тем снежным вечером на кассе в супермаркете, открывает в банке сберегательный счет для своего двухлетнего сынишки – тот первым в их семье сможет поступить в университет благодаря призовым деньгам, полученным его отцом за выигрышный билет.

А один из организаторов лотереи читает статью в глянцевом журнале о том, чем, возможно, займется после окончания школы юный и богатый Тедди. Спустя дюжину лет вручения чеков на гигантские суммы этому человеку по-прежнему нравится прослеживать за жизнью победителей – смотреть, кто из них рухнет под тяжестью бешеных денег, а кто сделает мир чуточку лучше.

Иногда он даже заключает с женой пари.

С Тедди он пари проиграет.

В Сан-Франциско «куриная леди» на дежурстве в хосписе терпеливо слушает женщину, которая говорит практически то же самое, что когда-то она: у нее больная мама и ей не к кому обратиться за помощью. Она кивает, ободряюще похлопывает эту женщину по руке и открывает папку. Теперь она может кому-то помочь, и сознавать это невероятно приятно.

Сойер мечтает увидеть замки в Шотландии, Чарли идет на встречу анонимных игроманов, Калеб спит в своей приемной семье, крепко прижимая к себе плюшевую свинку.

А мужчина, стоявший за мной в тот день в очереди за лотерейным билетом, выиграл всего лишь четыре доллара и тут же потратил их на другой билет, который ничего ему не принес. Он косит траву на лужайке, поскольку его жизнь ни капли не изменилась. И кто знает, лучше это или хуже того, что случилось с Тедди? Или со мной?

Может, при любых обстоятельствах все сложилось бы именно так.

Может, несмотря ни на что, все идет своим чередом.

Может, дело вовсе не в числах.

50

Тедди появляется в кухне, скользя по полу в разномастных носках: на одном из них морда монстра с большими зубищами и пластиковыми глазами, другой весь в крохотных усиках.

– Смотри, что я нашел! – Тедди подходит ко мне и обнимает со спины за талию. Он утыкается носом мне в шею, вызывая приятную дрожь, а затем разворачивает меня лицом к себе. Смотрит на свои стопы и шевелит пальцами ног. – Под кроватью валялись.

– Идеальная парочка, – отвечаю я.

Тедди наклоняется и целует меня. И как всегда, у меня кружится голова, в ушах стучит кровь, и мы не можем перестать друг друга ласкать. Происходящее между нами еще слишком ново, хотя Тедди давно мне привычен, хотя привычнее его нет никого для меня в целом мире, и от этого так хорошо, что лучше и не может быть. Когда он целует меня – каждый раз, – мне кажется, что мы не сможем остановиться, что мы так и проживем с ним всю жизнь: губами к губам, бедром к бедру, неразлучные до конца наших дней.

Под напором Тедди я делаю несколько шагов назад и врезаюсь спиной в холодильник. Разорвав поцелуй, мы учащенно дышим и улыбаемся как сумасшедшие.

– Привет, – как обычно, говорит Тедди после поцелуя. Он словно до сих пор с радостным удивлением обнаруживает, что целовал именно меня.

– Привет, – улыбаюсь я.

Он наклоняется вперед и упирается ладонями в холодильник по разные стороны от моей головы, пригвождая меня к месту и собираясь снова накрыть мои губы своими. Но затем вдруг хмурится и отступает.

– Старье какое, – ворчит он.

– Это ты о чем? – недоуменно моргаю я.

– О холодильнике. – Тедди осматривает кухню. – И о духовке.

– Вот, значит, о чем ты думал, целуя меня, – поддразниваю его я.

Он смеется.

– Прости, но…

– Что?

– Может, удивить следующих жильцов, поставив здесь новую технику? – Тедди воодушевляется: – Классно ведь будет, когда они заедут и увидят ее?

– Очень классно, – подтверждаю я на полном серьезе.

Когда Тедди приходят в голову подобные мысли, когда он загорается новой идеей сделать что-то доброе и хорошее, моему сердцу от чувств становится тесно в груди.

Тедди подходит к духовке, открывает ржавую дверцу и заглядывает внутрь. Романтичная атмосфера разрушена, поэтому я подхватываю лежащий у раковины коричневый пакет с мусором.

– Смотри, не выкини чего-нибудь важного, – не поднимая взгляда, замечает Тедди. В его голосе слышен смех.

– Эта шутка никогда не устареет, – отзываюсь я. – Никогда.

Выхожу в коридор, и меня вновь захлестывает воспоминание о том утре, о том, как близки мы были к потере билета, о том, как нечто столь маленькое – потерявшийся клочок бумаги – могло перевернуть всю нашу жизнь.

Бросив пакет в мусоропровод, смотрю на номер квартиры напротив двери Тедди: тринадцать. Выпалив «тринадцать», я пожалела о том, с какой готовностью назвала это число, покупая билет. Но не сейчас. Это число больше не ассоциируется у меня с растяжкой от мины, чекой на гранате или обрывом. Оно теперь нечто совершенно другое: воспоминание, самоотдача, талисман.

То, что привело меня сюда.

И мне здесь нравится находиться.

Я возвращаюсь в квартиру. Тедди стоит у холодильника, спиной ко мне, наклонив голову. И лишь когда он поворачивается, я понимаю: что-то не так. Тедди бледен, его волосы взъерошены, словно он не раз провел по ним пальцами. Я не сразу замечаю открытку в его руках, а когда замечаю, сердце так резко ухает вниз, что удивительно, как оно не выскочило совсем.

Смотрю на холодильник, отодвинутый на несколько дюймов от стены, потом – на открытку, которую Тедди держит в руках, затем – на его дурацкие носки: куда угодно, только не ему в глаза. Я боюсь встретиться с его взглядом, боюсь увидеть отражающиеся в его глазах чувства.

Прошло столько времени с той поездки на автобусе в снежный день, столько времени с того момента, как я взяла ручку Лео и излила переполняющие сердце чувства на бумагу. Столько всего произошло с того вечера. Столько всего изменилось. И теперь этот мой мимолетный порыв все разрушит. Потому что несколько месяцев назад я по глупости и беспечности написала на поздравительной открытке три слова, которые мы с Тедди до сих пор не сказали друг другу. Я уверена, этих слов достаточно, чтобы отпугнуть его, чтобы поселить в нем сомнения в том, стоит ли продолжать наши отношения.

Уж кому-кому, а мне ли не знать: везение не бесконечно.

И здесь, сейчас, в это самое мгновение, мое везение, наверное, иссякло.

Молчание затягивается. Я так и стою у двери, а Тедди – у холодильника, и разделяющее нас расстояние мне не по силам преодолеть. Тедди не выпускает открытку из рук, и я почти вижу написанные на ней слова, хотя так долго носила их в своем сердце, что напоминание мне не требуется. Они вторым пульсом бьются во мне – ровно, болезненно, искренно: «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».

Я внутренне готовлюсь к тому, что меня ждет: начало или конец. В кухне висит напряженная тишина. Облако за окном закрывает солнце, затемняет кухню. Где-то вдалеке надрывается сирена. А тут, в тишине, я прерывисто вздыхаю и наконец заставляю себя посмотреть Тедди в лицо.

Я думала, что знаю все его улыбки, что я все их запомнила и распределила по категориям. Но эта улыбка мне незнакома. Тедди смотрит на меня так, словно вот-вот станет совершенно другим человеком. Словно к его берегу вот-вот причалит долгожданный корабль.

Словно он самый счастливый человек на земле.

Словно счастливее нас никого нет.

Благодарности

Я никогда не выигрывала в лотерею, но часто ощущала себя так, словно выиграла, и все это – благодаря окружающим меня потрясающим людям. Этой книги не было бы без них.

Прежде всего я должна выразить огромную благодарность своему литературному агенту и другу – Дженнифер Джоэл. Мы вместе работаем уже свыше десятка лет, и я не представляю, кто бы смог поддерживать меня так, как она.

Мне неслыханно повезло очутиться в издательстве Delacorte, и я безмерно благодарна моему редактору Кейт Салливан за всю ту любовь, время и силы, которые она вложила в эту книгу.

Благодарю Беверли Хоровиц за то, что все мои мечты, связанные с изданием этой книги, она воплотила в жизнь, и Барбару Маркус – за ее неиссякаемый энтузиазм и поддержку. Большое спасибо моему рекламному агенту, Джиллиан Вандал. Ты – лучшая! Мне было безумно приятно поработать с Доминик Симиной, Ким Лобер, Джудит От, Адриенной Вайнтрауб, Лаурой Антоначчи, Кайлой Рази, Келли Макголи, Кристин Шульц, Кейт Китинг, Ханной Блэк, Александрой Хайтауэр, Элисон Импи, Кристин Блэкберн, Колин Феллингэм, Барбарой Баковски и остальной командой чудесного издательства Random House. Спасибо за волшебство, произошедшее в моей жизни благодаря вам.

У меня бы ничего не вышло без Келли Митчелл, моей сестренки и неизменного слушателя.

Я счастливица – мои друзья не только замечательные авторы, но и внимательные, великодушные читатели: Дженни Хан, Сара Млиновски, Аарон Хартцлер, Элизабет Эльберг и Морган Мэтсон. Выражаю глубокую признательность Шивон Вивиан за название, данное этой книге, а также Дженни Хено, Райану Доэрти, Анне Кэри, Робину Вассерману и Лорен Грэхем – за их советы и поддержку.

Мне было очень приятно работать с Рэйчел Петти, Венецией Гослинг, Белиндой Расмуссен, Кэт Маккенной, Би Кросс и Джорджем Лестером из издательства Macmillan в Соединенном Королевстве. Я всегда буду благодарна Стефани Твейтс, Роксане Эдуард, Бекки Ричи и Хане Мюррелл из литературного агентства Curtis Brown за все, что они сделали для меня по всему миру.

Огромное-преогромное спасибо всем из издательства ICM, особенно Джози Фридману, Джону Делейни и Шарон Грин. И – как обычно – Бинки Урбан, без которой бы ничего этого не было.

И в заключение я, конечно же, хочу поблагодарить свою семью: папу, маму, Келли, Эррола и Эндрю. Тысячекратное вам спасибо!

Примечания

1

Речь идет об американской лотерее «Пауэрбол» (англ. Powerball). Это розыгрыш с двумя лототронами. В одном 69 белых шаров, в другом – 26 красных. Разыгрывается пять белых и только один красный шар, который называется пауэрбол. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Хот-дог-крол (англ. hot dog crawl) – акция, проводимая закусочными. Участникам необходимо пройтись по определенным закусочным и проставить там на специальную карточку штампы. Заполненные карточки используются для розыгрыша.

3

Питчер (англ. pitcher) – подающий в бейсболе.

4

Кларк Кент – главный герой сериала «Тайны Смолвиля».

5

Торт «Красный бархат» – десерт из ярко-красных коржей и белоснежного сливочного крема.

6

Кабо-Сан-Лукас – мексиканский курортный город на южной оконечности полуострова Калифорния.

7

«Пиксар» (анг. Pixar) – американская киностудия, работающая в жанре компьютерной анимации.

8

Абердин – портовый город на северо-востоке Шотландии.

9

Речь идет об аркадной видеоигре «Пакман» (англ. Pac-Man).

10

Магическое мышление – убежденность в том, что возможно силой мысли влиять на действительность.

11

Солт-Лейк-Сити – столица штата Юта.

12

Талса – город в штате Оклахома.

13

Миннеаполис – город штата Миннесота.

14

Игра слов. Тедди говорит вместо see you later («еще увидимся», «увидимся позже») sea you later (sea в переводе с англ. – «море»).

15

Аттракцион «Веселая бочка» – человек сидит над бочкой с водой, рядом установлена мишень. При попадании мячом в мишень человек падает в воду.

16

Город Пало-Альто расположен между Сан-Франциско и Сан-Хосе.

17

Строчка из песни Скотта Маккензи «Сан-Франциско». (В переводе – «Если ты собираешься в Сан-Франциско…»)

18

Chicago Bears («Чикагские медведи») – профессиональный клуб американского футбола. Выступает в Национальной футбольной лиге.

19

«Под стеклянным колпаком» – роман американской писательницы и поэтессы Сильвии Плат.

20

«БДВ», или «Большой и добрый великан» (англ. The BFG) – детская книга британского писателя Роальда Даля.

21

Уилбур – поросенок из книги «Паутина Шарлотты».

22

«Чикаго Кабс» (анг. Chicago Cubs) – профессиональный бейсбольный клуб.

23

Аарон Берр (1756–1836) – третий вице-президент США.

24

«Покажи-ка мне» (или «Покажи мне», «Покажи мне штат») – прозвище штата Миссури.

25

«Заплати другому» или «Заплати вперед» (анг. Pay it Forward) – речь идет о том, что человек, которому оказали помощь в трудной ситуации, выражает свою благодарность тем, что делает что-то доброе другим окружающим его людям. Существует одноименный фильм, книга, движение и даже праздник (Праздник добрых дел).

Content

Дженнифер Смит
Билет на удачу

Часть 1 Январь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 2 Февраль

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть 3 Март

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть 4 Апрель

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Часть 5 Май

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Часть 6 Июнь

47

48

49

50

Благодарности

Примечания