Осенний детектив

Сборник рассказов

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Татьяна Устинова

Третий четверг ноября

Но в том еще беда, и, видно, неспроста,

Что не годятся мне другие поезда.

Мне нужен только тот, что мною был обжит.

Там мой настольный свет от скорости дрожит.

Там любят лечь – так лечь, а рубят – так сплеча.

Там речь гудит, как печь, красна и горяча.

Мне нужен только он, азарт его и пыл.

Я знаю тот вагон. Я номер не забыл.

Ю. Левитанский. «Сон об уходящем поезде»

Конечно, она его не узнала, столько лет прошло!..

А сколько лет прошло?

Два года, что ли?.. Или уже больше? Нет, конечно, больше, больше, три с лишним! Расставались в апреле, а нынче уже ноябрь, значит, выходит, три с половиной!

…И когда они пролетели, эти три с половиной года?! Как успели?

Конечно, она его узнала.

Если бы прошло триста лет – ну, даже с половиной, – она бы все равно его узнала.

Нет ничего глупее вопросов, чем те, которые люди задают друг другу триста лет спустя.

– Ой, я тебя и не узнала! Ты как?

– Нормально, а ты как?

– И я нормально.

– А зачем ты к нам?..

– По делам. А ты все здесь?..

– А где же мне еще быть?..

– Да мало ли где…

– Нет, я здесь. Меня повысили, так что…

Про повышение было сказано не без умысла.

Умысел пропал втуне. Он не обратил внимания. Он никогда не обращал внимания на такие вещи.

Она с головой нырнула в сумку – за пропуском. А на самом деле – чтобы не таращиться на него во все глаза.

Он придержал перед ней дверь – чтобы она не стукнулась в нее лбом. А на самом деле – чтобы не рассматривать ее так уж откровенно!..

В вестибюле стало еще хуже, чем на тротуаре.

Во-первых, потому что голоса разносились по всему огромному и тихому помещению, отдавались от мраморной плитки. Во-вторых, здесь никого не было, кроме охранников за конторкой и нескольких опоздавших, маявшихся возле стеклянной коробки скоростного лифта.

Лёка вынырнула из сумки. Пропуск зажат в руке, и вид растерянный.

Он вдруг рассердился из-за этого ее растерянного вида. В конце концов, столько лет прошло!.. И ничего же не происходит. Он не собирается немедленно тащить ее… в «свою пещеру», и вообще никуда тащить ее не собирается!

Он рассердился и немедленно сказал глупость:

– Ну, пока! До свидания.

Она кивнула, он повернулся, и вдвоем они двинули к лифтам – «путь наверх» здесь был только один, общий для всех.

В полном молчании, плечом к плечу, они подошли к раздвижным дверям и стали.

– Здрасте, Елена Сергеевна.

– Добрый день, Слава.

– Можно я к вам зайду после совещания? У меня вопрос.

– Да, конечно.

Слава стрельнул глазами в ее спутника, будто оценил, сделал странный жест, нечто среднее между кивком и поклоном, и отвернулся.

Хорошо, что половина сотрудников новенькие, подумала Лёка. Никто ничего помнить не может.

Хотя и помнить-то нечего!..

– Здравствуйте, Елена Сергеевна! – у нее за плечом негромко сказал тот, перед которым ей было так неловко, и она с изумлением обернулась и посмотрела.

– Мы же здоровались!

– Да мы уж и прощались.

Да. Это точно. Они уже попрощались.

Столько лет прошло, она даже не узнала его там, на улице! Впрочем, она сразу его узнала.

Лифты пришли, как водится, все одновременно, и в просторном хромированном пространстве, увеличенном зеркалами и полировкой, она и он, конечно же, оказались вдвоем.

– Тебе какой?

– Шестой.

Он нажал две кнопки. Она не стала смотреть, какая вторая.

– Как ты живешь, Лёка?

Она улыбнулась очень храброй, независимой улыбкой.

– Я хорошо. А ты как живешь, Платон?..

Его звали Платон Легран, надо же такому быть!..

Была какая-то невразумительная история про петербургского дедушку-ресторатора, а может, и не дедушку вовсе, а прадедушку или прапрадедушку, оставившего в наследство такую фамилию. Платон никогда подробно не рассказывал, а то, что рассказывал, Лёка слушала вполуха, из вежливости.

Слишком много в последнее время развелось потомков дедушек-рестораторов, дедушек – великих князей, бабушек – балерин Мариинского театра, тетушек-фрейлин и дядюшек-камергеров.

Все вранье!..

Камергеры, князья и балерины – которых не успели расстрелять – отбыли в Париж, а остальные сгнили на каторге и «вольных поселениях».

Потомок ресторатора посмотрел на нее, усмехнулся загадочно и пожал плечами – видимо, таким образом отвечал на ее вопрос о том, как он живет.

Лифт тренькнул, кабина дрогнула и остановилась.

Вот и поговорили.

– Ну… пока. Да?

– Кофе пить со мной не пойдешь?

Лёка засмеялась.

Если бы прошло триста лет – ну, даже с половиной, – она все равно узнала бы его по этому вопросу. Ни такта, ни деликатности, ни понимания, ничего!

– Не пойду, – сказала она и опять засмеялась, – а тебе что, делать нечего, среди бела дня кофе распивать с… – она поискала слово, не сразу сообразив, как себя поименовать.

С бывшей любовницей? Со старой знакомой? С давней подругой?

– С тобой, – подсказал Платон Легран. Двери лифта бесшумно закрылись, и кабина опять поехала. – Я среди бела дня хочу распивать кофе с тобой. А что тут такого?

– Ничего, – проскрежетала Лёка. Он увез ее на другой этаж!.. – Нет, Платон, у меня дел полно, я и так опоздала!..

Лифт остановился.

– Ну, – спросил ее спутник весело, – теперь на первый двинем?

Лёка посмотрела на него почти с ненавистью.

Господи, она и забыла, какой он… противный. Самоуверенный, упрямый, привычно слушающий – и слышащий! – только себя.

– Точно не пойдешь?

Лифт опять дрогнул, и двери опять сошлись. Он наугад нажал какую-то кнопку, и они поехали.

– Слушай, – сказала Лёка, – я хочу выйти. Выпусти меня, пожалуйста.

– Высадка пассажиров осуществляется только на остановке. Вот сейчас будет остановка, и ты выйдешь.

И она вышла. Оказалось, он привез ее на шестой этаж, собственно, как раз туда, куда надо.

Она кивнула, очень раздраженная, – он знал эту ее манеру кивать, снизу вверх, когда она сердилась или была недовольна, – и, изо всех сил стараясь не коснуться его ничем, ни пальто, ни сумкой, держась очень прямо, вышла из лифта и пошла по сверкающей плитке. Звук ее каблуков отдавался от мраморных стен.

…Почему стены мраморные?.. Как в гробнице или турецкой бане! Ну, на черта здесь мраморные стены?!

Платон знал ответ на этот вопрос: потому что в последнее десятилетие нефть была очень дорогая, вот и вся премудрость! Потому и стены мраморные, и полы мозаичные, и фонтаны на каждом этаже, и «Лексус» у любого мелкого деляги. И ПТУ поэтому же называется «колледж», библиотечный институт «университетом управления культурой», а любая барышня, пишущая в эсэмэске «встретимся в понидельнек», именует себя «психолог-консультант».

Еще есть барышни-дизайнеры, барышни – телевизионные ведущие – никогда невозможно узнать, что именно они ведут и, собственно, куда, – есть барышни-продюсеры, барышни-журналистки, барышни-бренд-менеджеры.

Только барышень-крестьянок не осталось ни одной, все повывелись!..

Не ко времени она попалась ему на глаза, его бывшая барышня-начальник!..

Ему нужно было в офис адвоката Астахова, и, неожиданно для себя приехав опять на первый этаж, Платон некоторое время соображал, на каком же этаже этот самый астаховский офис. Сообразив, он опять погрузился в лифт и поехал.

Охранники проводили его изумленными взорами. Мало кто в этом шикарном здании на Поварской просто так развлекал себя катанием на лифте вверх-вниз!.. Платон помахал им рукой – из вредности.

Они не сталкивались… сколько? Года три, наверное! А может, и больше. Впрочем, он всегда плохо помнил имена и даты, особенно такие, с которыми было связано что-то болезненное или неправильное.

Все, связанное с Лёкой, было болезненным и неправильным!

Не все, услужливо подсказала ядовитая и подлая память. Не все, не все!..

А третий четверг ноября? Молодое божоле? Ночь, дорога? Ничего такого ты не помнишь, конечно, но я-то точно знаю, как было, и ты можешь притворяться сколько угодно, лихачить, потряхивать гривой, приглашать ее на кофеек – гадость какая! – но я, твоя память, сейчас все тебе покажу! Хочешь?..

Он не хотел. Ей-богу, он не хотел, но было уже поздно.

Даже в этом слове – «божоле» – было что-то Лёкино, веселое, присущее только ей. По крайней мере, так ему когда-то казалось. Он не любил вино, и ничего в нем не понимал, и даже слегка гордился этим непониманием. В последнее время все до одного менеджеры средней руки, вчерашние выпускники все того же ПТУ, вдруг напропалую стали разбираться в винах, бриллиантах, марках одежды, в серфингах, дайвингах, флайфишингах, тест-драйвах, хорсингах, урожаях две тысячи пятого года, лакированных ботинках и «парфюмах с феромонами». Платон Легран пополнять собой легион разбирающихся и посвященных не желал решительно, а потому не разбирался и не посвящался.

Лёка его посвятила.

Нет, конечно, он слышал о том, что в третий четверг ноября следует пробовать молодое божоле, то есть красное вино нового урожая, и это вроде бы даже праздник там, где выращивают виноград и делают из него вино, то есть во Франции. К нему, Платону Леграну, этот праздник никакого отношения иметь не мог.

Он не выращивает виноград и не делает из него вино!..

– Ты что?! – сказала ему Лёка, когда он изложил ей все, что думает по поводу божоле, феромонов и лакированных ботинок. – Это же так здорово!

– Я не люблю красное вино. Ты же знаешь, я пью виски, и точка.

– Точка, точка, запятая, – пропела Лёка, подняла ему на лоб очки и быстро поцеловала в губы. Она любила сделать что-нибудь неожиданное. – И твоя кривая рожа тут совершенно неуместна! И красное вино ни при чем!

– Как ни при чем, когда «божоле» – это и есть вино?!

– Третий четверг ноября, – торжественно объявила Лёка, – это предчувствие праздника, понимаешь? Это красные рождественские цветы, которые ставят на стол, чтобы праздник уже поскорее приходил! Это свечи, белая скатерть, горячее мясо и молодое вино в пузатом стакане! Это значит, что год на исходе и что времени осталось всего ничего, только доделать дела, подвести итоги, в последний раз собраться с мыслями перед Новым годом! Ты же не знаешь, что там, впереди! – И она длинно присвистнула. – За далью даль!..

– Ты что, – спросил Платон, прищурившись, – романтическая особа?..

– Сам ты романтическая особа, – сказала Лёка. – Мы немедленно едем в ресторан, ты оставляешь там машину, и мы надираемся красным вином. Согласен?

– Н-нет. У меня завтра с утра дела, и я не готов…

– Ты скучная, занудная, старая кляча, – объявила Лёка. Она знала, что он поедет и будет проделывать все, что ей хочется, так было всегда, и ей казалось глупым в этом сомневаться. – Ты даже не знаешь, от чего отказываешься!..

Он и вправду не знал.

По дороге она передумала и велела ему ехать в магазин, а не в ресторан, и он был ей за это благодарен.

Кажется, он даже думал тогда о том, как именно он благодарен, ядовитая колючка-память, впившаяся в сознание, проткнула насквозь твердую и надежную защитную оболочку, и те бывшие, позабытые, утратившиеся эмоции теперь вырывались наружу с тонким, протяжным, тоскливым свистом. Среди этих эмоций совершенно точно была благодарность.

Она не потащила его в ресторан, потому что знала: он ни за что не бросит в центре Москвы свою обожаемую машину, и не станет пить молодое божоле, и в ресторане у них не получится «предчувствия праздника»!..

Они поехали в магазин и купили там несколько темных бутылок, украшенных странными, непривычно яркими затейливыми этикетками – как на пластмассовых йогуртовых бутылочках. Должно быть, молодому божоле полагаются именно такие нелепые этикетки, кто его знает. Еще они купили мяса, сыра и, кажется, ореховый торт, так и оставшийся невостребованным.

Как-то моментально, в два счета, Лёка соорудила ужин: и свечи были, и пузатые бокалы, и они тянули это самое божоле, как воду, и Платон все пытался его нюхать, объявив ей, что точно знает – в вине должны быть букет, аромат, послевкусие и еще «нотки», как же без них!.. Должны быть «нотки» красной смородины, горького ириса, сладкой черешни и немного жгучего перца!

Ничего не вынюхивалось – ни перец, ни черешня, ничего!.. Должно быть, он и вправду не понимал в вине.

Потом в голове зашумело, как-то приятно, успокоительно, как будто теплый ветер подул с того самого французского виноградника, где разливали в бутылки молодое вино, и свечи загорелись особенно ярко, и сквозь теплый ветер в голове Платон подумал, что у него на самом деле никогда не было такого праздника, что это только Лёка и могла придумать!.. И еще он подумал, что дело вовсе не в божоле и не в том, что нынче третий четверг ноября, а в том, что им радостно и интересно вместе, как никогда не было поодиночке, и так теперь будет всегда!..

И так на самом деле было целую вечность – до самого апреля.

«Продолжать, – поинтересовалась ядовитая старуха-память. – Или хватит пока?..»

Третий четверг ноября!..

А еще на кофе пригласил и спрашивал, сделав специальный мужественный голос, пойдет ли она!..

Должно быть, память не только отравила сознание, но и что-то сделала с его лицом, потому что астаховская секретарша Маша, едва он вошел в офис, убралась от него за перегородку и оттуда тоненьким голоском спросила, чего Платон Алексеевич желает, чаю или кофе.

– Молодого божоле, – пробормотал Платон Алексеевич. – Ведро и половник. Взболтать, но не перемешивать.

– Простите, пожалуйста? Еще раз, пожалуйста?

Он никак не мог отделаться от мысли, что Лёка где-то рядом. Всего несколько стен, какое-то количество мраморной плитки, мозаичных полов, пара фонтанов – и он ее увидит. Для этого ничего особенного не нужно, просто дойти до ее рабочего места. Он даже представил себе, как она выглядывает из-за стеклянной стены и какое у нее становится лицо.

За несколько прошедших лет они так ни разу и не встретились.

Странно – мы все время были в городе одном!..

Платон несколько раз заезжал к Павлу Астахову и каждый раз думал, увидит он Лёку или нет, и так ни разу и не увидел. А сегодня они столкнулись нос к носу.

Должно быть, оттого, что ноябрь.

Лёка тоже думала про ноябрь и про то, что день начался неудачно, меньше всего на свете она хотела увидеть свою прошлую жизнь во всей красе! У «прошлой жизни» были очки, длинный нос, вечно скособоченный на сторону шарф, пристальный, даже какой-то прилипчивый взгляд, странная манера шутить, вечно грязная машина и нелепейший желтый портфель, всегда набитый бумагами.

Ужасный человек. Ужасный.

– Елена Сергеевна, генеральный просил зайти.

Лёка сделала над собой усилие, чтобы вернуться в реальность.

Ах да. Рабочий день. Сегодня совещание, от которого коллектив не ждет ничего хорошего, потому что всем было объявлено, что увольнения начнутся еще до Нового года и продолжатся после. А как же иначе: в Штатах кризис ипотечного кредитования, поэтому у нас в офисе увольнения!.. Что непонятно?!

– Елена Сергеевна!

– Так, – сказала Лёка и провела рукой по лицу, словно стряхивая ненужное выражение, – значит, что? Совещание отменяется?

Помощница Даша – впрочем, у них в офисе в полном соответствии с велениями времени все помощники именовались «ассистентами» – округлила глаза, а заодно и губы, как будто собралась произнести букву «о».

– Ну, что-о-о вы, Елена Сергеевна! Совещание не отменяется. Партнеры уже приехали и ждут в зимнем саду. Но генеральный все равно просил вас зайти.

– Лучше бы ждали в Летнем саду.

– А?

– Даш, дайте мне кофе, только покрепче и прямо сейчас. Слава просил принять его после совещания, вы позвоните ему и скажите, что я пока не знаю, во сколько оно закончится. Если очень поздно, то лучше пусть зайдет завтра.

Даша помедлила, а потом сказала грустно:

– Он, наверное, боится, что его уволят. У него жену уже уволили, а они кредит взяли на квартиру…

Лёка кивнула. А что ей оставалось делать?.. Она понятия не имела, уволят Славу или нет. Она даже как следует не знала, чем этот самый Слава занимается.

– Елена Сергеевна, – Даша вдруг закрыла за собой дверь и придвинулась поближе к ее столу, Лёка посмотрела на нее, – скажите, нас всех уволят, да? Всех?

Эти разговоры в последнее время стали постоянными. Про увольнения говорили в курилке, в буфете, на лестнице, где собирался «дамский клуб» просто так, поболтать. Больше болтать было решительно негде, ибо стеклянные стены были повсюду, кроме сортиров.

Кто-то из американцев времен Великой депрессии пошутил печально, что спад – это когда увольняют соседа, а кризис – когда тебя самого. Всех соседей медленно, но верно увольняли, и, как приговоренный ждет падения гильотины на собственную беззащитную шею, так, затаившись, закрыв глаза и прижав уши, все ждали, когда очередь дойдет «до нас». Но надежда – самое живучее, что есть в человеке, – все-таки шептала упрямо: может, пронесет, может, обойдется, мыто ведь другое дело, не то что наши соседи!..

– Елена Сергеевна, ведь если уволят, то я прямо не знаю, как жить!..

– Надеюсь, что не уволят, Даша. Или уволят, но не всех.

– А… меня, Елена Сергеевна?

Лёка рассердилась.

Она всегда сердилась, когда не знала, что ответить.

– Даша, я даже не знаю, не уволят ли меня!.. Правда. Как только узнаю, сразу скажу, я вам обещаю. Пока я работаю, вам ничего не угрожает.

Даша шмыгнула носом, кажется, собиралась зареветь.

– Правда?

– Дайте кофе, а?

Платон Легран говорил ей, что она не умеет выстраивать отношения с подчиненными. Он говорил, что подчиненные непременно садятся ей на шею и она не только делает за подчиненных всю работу, но еще разбирает их семейные проблемы, ссужает деньгами, рекомендует, в какую школу лучше всего определить детей, а заодно и решает за них контрольные работы, если тем приходит в голову фантазия пойти куда-нибудь учиться. При этом она сама же, как начальник, за эту учебу еще и платит, а потом дает прибавку к жалованью, ибо после учебы квалификация сотрудников необыкновенно повышается!..

Лёка очень на Платона злилась, кричала, что он считает ее полной дурой, и доказывала, что ничего такого она не делает, просто людям нужно помогать. Он никогда ее не слушал, безнадежно махал рукой, и диспут захлебывался.

Телефон зазвонил, и Лёка, даже не посмотрев, быстро сняла трубку, только чтобы не видеть Дашиной несчастной физиономии.

Звонил генеральный:

– Лен, ты чего не идешь?

– Куда?!

– Ко мне, – сказал генеральный, немного подумав, как будто не сразу сообразил, куда именно она должна идти. – А что такое? Я же твоей ассистентке сказал – срочно!

– Я иду, Андрей.

Лёка поднялась со стула, нашаривая в кармане пиджака мобильный телефон, который следовало бы выложить, иначе он непременно зазвонит в самый разгар совещания. Переключать его на режим вибрации Лёка не любила:

Во-первых, для этого следовало нажать десяток кнопок в строго определенном порядке, и к концу процедуры от нетерпения она всегда начинала рычать.

Во-вторых, Платона всегда очень развлекала эта самая «вибрация». Каких только шуток он про нее не отпускал!..

Ужасный человек.

– Даша, почему вы мне не сказали, что генеральный вызывал срочно?!

Даша опять округлила глаза и губы, словно намереваясь произнести букву «о».

– А-а-а… я… не поняла, Елена Сергеевна… он как-то так сказал… вернее, не он сказал, а его ассистентка…

Ну да, конечно. Ассистентка.

– Даша, иногда нужно слушать, что вам говорят. Особенно если говорит генеральный!..

– Я слушала…

Лёка наконец вытряхнула телефон, подхватила со стола записную книжку, бросилась к двери, вернулась и стала копаться в бумагах.

– Дайте мне хоть какую-нибудь ручку! Быстро!..

– Вот, Елена Сергеевна. Вот ручка!..

Лёка сунула ручку в карман, мимоходом подумав, что она непременно потечет и изгваздает пиджак. Ручки всегда так делают. Потом Лёка захлопнула крышку ноутбука и сунула его под мышку. Генеральный очень любил, когда подчиненные являлись к нему в кабинет с компьютером, чтобы приступить к выполнению его указаний, так сказать, непосредственно у него на глазах.

– Зачем вы пишете ручками на бумаге?! – восклицал генеральный. – В наш век компьютерных технологий это просто варварство какое-то и позавчерашний день! Вы что, потом будете сами себя перепечатывать?!

Он даже мысли не допускал, что не все его указания годятся в дело, что иногда – и даже довольно часто, по правде говоря! – перепечатывать ничего не приходится, а конспектировать его умные и всегда своевременные мысли на компьютере не слишком удобно, особенно тем, кто не заканчивал курсов машинописи. Поэтому Лёка брала на совещания и то, и другое – ручкой она варварски записывала в блокнот, а включенный компьютер самодовольно гудел рядышком, в соответствии с требованиями двадцать первого века.

Лёка уже была за дверью, когда зазвонил мобильный, и она не стала отвечать.

Генеральный был озабочен.

Сам про себя он сказал бы – чертовски озабочен.

Генеральный любил не только ноутбуки и шагать семимильными шагами в двадцать первый век, но еще и красиво выражаться.

– Закрой дверь, – приказал чертовски озабоченный генеральный.

Лёка закрыла, села на свое всегдашнее место слева от него, одним движением раскрыла компьютер, выложила блокнот и достала из кармана ручку, которая вроде бы пока не протекла.

– У нас проблемы, – сообщил генеральный и побарабанил пальцами по столу. – Боюсь, что очень серьезные.

Лёка вдруг по-настоящему забеспокоилась. Как пить дать, он собирается сказать, что в период банковского и страхового кризиса в Штатах их контору на Поварской в Москве придется закрыть.

Хорошо Даше, она может умоляюще смотреть в глаза и спрашивать жалобно: «А меня тоже уволят, да?» А что делать ей, Елене Сергеевне?.. Умолять бессмысленно. Просить бесполезно. Рассказывать о своей тяжкой доле глупо, и это ни к чему не приведет.

У генерального доля еще тяжелее, у него столько народу на руках!..

Гильотина дрогнула в пазах, пошла сначала медленно, а потом стала стремительно падать.

Лёка выпрямилась, расправила плечи и начертила в ежедневнике длинную синюю линию.

Ну, как говорится, подведем черту!..

Генеральный обошел стол и сел рядом с ней, чего за ним отродясь не водилось.

– Слушай, Лен, у нас эта дура в Питере пропала, – сказал он ей в самое ухо, – и я не знаю, чего теперь делать. В милицию звонить глупо, да и не примут они заявление, я же не ее муж!.. И пропала она всего два дня назад, а в милиции, кажется, принимают только через три. А в Питере все ждут, понимаешь? Сегодня звонили уже три раза, а я даже не знаю, что отвечать!..

Лезвие гильотины замерло в двух сантиметрах от шеи казнимого.

– Подожди, Андрей Владимирович, – попросила Лёка и опустила плечи, которые до этого держала чрезвычайно прямо, – я ничего не понимаю. Какая дура в Питере пропала?..

– Василькова. Жена этого твоего!.. Господи, – вдруг рассердился генеральный, – ну, что ты, правда, никак не можешь сообразить?!

Она сообразила, конечно.

Анастасия Василькова, жена Артема Василькова – бывшая, бывшая, конечно, – работала у них в юридическом отделе. Артем возглавлял службу безопасности, и с Лёкой у него был роман.

Даже, наверное, не роман, а любовь. По крайней мере, Лёке хотелось на это надеяться.

– Вот я и решил с тобой посоветоваться, может, ты у него спросишь потихонечку, куда она могла деться в Питере, может, у нее там двоюродная тетя или бабушка по материнской линии!.. Ну, хоть где она может находиться вместе с нашими договорами!.. – Тут генеральный, человек во всех отношениях культурный и устремленный в двадцать первый век, вкрутил такое крепкое словцо, что Лёка слегка отодвинулась и быстро взглянула ему в глаза.

Глаза были несчастные.

Дело, как видно, и впрямь серьезное.

– Андрей Владимирович, ты мне толком бы объяснил что-нибудь.

Генеральный махнул рукой, чуть не задев Лёку по носу, потом вскочил и стал бегать по кабинету у нее за спиной. Его отражение мелькало и пропадало в огромном черном омуте телевизионной панели, висевшей на противоположной стене.

– Да нечего объяснять, по большому счету!.. Эта Василькова повезла документы питерским партнерам. Должна была позавчера передать их на подпись, а вчера уже вернуться. Рассказов звонит – ни документов, ни Васильковой! Позавчера нет, вчера нет и сегодня тоже нет!.. Куда девалась – непонятно. Куда документы девались – тоже неясно. Телефон у нее не отвечает. В гостиницу звонили, там говорят, в номере ее нету, хотя она… как это называется… заселилась. Заселиться заселилась, а потом пропала. И чего делать? Шум поднимать?

– Шум? – переспросила Лёка.

От мелькания генерального в телевизионной панели у нее вдруг заболела голова, а может, оттого, что она подумала, как именно станет говорить Артему, что его бывшая жена… пропала!

– Ну да! Шум. В милицию сообщать и всякое такое. Нужно сначала у него узнать поделикатней, куда она могла в этом Питере провалиться! Ну, наверняка он знает ее родственников, знакомых, подруг!

– Наверняка знает, – повторила Лёка. – А что за документы, Андрей Владимирович?

Генеральный с размаху, как будто у него кончился завод, кинул себя в кресло. Кресло закачалось.

– Да в том-то и дело, – сказал он раздраженно, – что документы не простые, а золотые!.. Юристы полгода согласовывали с финнами, а те все ни в какую! Наконец-то согласовали, подписали, осталось только питерцам подписать! Вот-вот деньги должны пойти, это по нынешним-то временам! А документов нет, да еще оригиналов, понимаешь?..

– Да это я понимаю, – согласилась Лёка. – Я только одного не понимаю: эта Анастасия Василькова в юридической службе кем работает? Курьером? Рассыльной?

– Есть у нее какая-то должность, специалист первой категории, что ли! Какая тебе разница?

– А почему именно она документы в Питер повезла?

– Потому что курьера нельзя было посылать. Она же должна была с питерским начальством встречаться, чтоб оно подписало, а ты сама понимаешь: с начальством встречаться – дело вовсе не курьерское, да и хорошенькая она, эта Василькова!.. Все от нее в восторге, а когда партнеры в восторге, они и документики быстрей подписывают!

Бывшая жена Артема на самом деле была очень хорошенькой, и Лёку это всерьез огорчало.

Она сама никогда не была «хорошенькой»!

– Ну, спросишь у него, Лен? Наверняка он знает! И хорошо бы в Питер по-быстрому слетать, поискать ее. – Генеральный заглянул ей в лицо. – Лен, я тебя умоляю, возьми своего Василькова и слетайте, а?

– Я?!

– Ну а кто?

Лёка не нашлась, что ответить.

– Если мы бумаг не найдем, придется всю канитель сначала заводить, а это значит, что никаких договоров не будет! Мы даже в прошлом году еле-еле наши условия протолкнули, а в этом!.. – Андрей Владимирович горестно махнул рукой и помолчал. – И там, в бумагах этих… много всяких таких сведений… в общем, не нужных третьим лицам!

– Секретных, что ли?! – язвительно спросила Лёка.

– Да не секретных! Но там сроки, номера счетов, юридические адреса, ну, ты ж понимаешь!

– Слушай, Андрей Владимирович, – помолчав, начала Лёка, – а тебе в голову не приходит, что ее там могли, я не знаю, убить, взять в заложники, переехать трамваем?! Тебя только бумаги интересуют, и больше ничего?! И как ты это себе представляешь? Вот прихожу я к Артему и говорю: твоя бывшая жена в Питере пропала, на связь не выходит уже который день. Но это все ерунда, главное, у нее документы были важные, и по ним питерские партнеры плачут. Поедем, найдем бумаги! Так, что ли?

– Я не знаю как! – заорал генеральный тихим голосом, чтобы не услышали в приемной. – Я знаю, что, кроме Василькова и тебя, мне послать туда некого. Одного его я не могу, он там сгоряча чего-нибудь напортачит!

– В милицию надо заявлять, – твердо сказала Лёка, – а то мы с тобой погорим на самодеятельных расследованиях.

– Не нужно никакого, боже сохрани, расследования! Нужно выяснить, где она, и передать по назначению бумаги, и дело с концом!

– Андрюш, – сказала Лёка, дивясь его тупости, – ты понимаешь, что она может быть в морге?!

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сплюнул через плечо генеральный, семимильными шагами направляющийся в двадцать первый век, – постучи по дереву!

– Да где тут у тебя дерево?! Стекло сплошное и пластик.

– Вон дерево. В кадке.

Лёка посмотрела в сторону окна. Там действительно стояло дерево в кадке. Она поднялась, подошла и постучала по стволу. Жидкая крона заколыхалась, а с листьев, кажется, посыпалась пыль.

– Я тебе говорю, надо в милицию заявлять! – повторила она.

– А я тебе говорю, что заявить мы всегда успеем! Ты завтра все там разузнаешь, и если уж совсем никаких следов нет, значит, будем заявлять! Кстати сказать, мы и заявить не можем, только родные!.. Ты не в курсе, у нее есть муж, кроме этого бывшего, который теперь твой?

Лёка вдруг оскорбилась:

– Андрей Владимирович, ты знаешь, что он мне пока не муж. И про его бывшую жену мне тоже почти ничего не известно.

Это прозвучало фальшиво, по крайней мере, сама Лёка расслышала в собственном голосе отчетливую ненатуральность.

Про бывшую жену она как раз знала очень много. Настолько много, что хотелось бы поменьше. Вот, например, кем Настя работает у них в компании, Лёка никогда не интересовалась. Даже не просто не интересовалась, а несколько нарочито. Ну, чтобы не ставить Артема в двусмысленное положение. Получается, что бывшая жена никто, а новая подруга, считай, большой начальник. Какой нормальный мужик это переживет?!

Артем был совершенно нормальным мужиком и нежным мужем, покуда был женат, а после развода стал нежным бывшим мужем.

Когда у Насти начиналась ангина, или она ссорилась с мамой, или не могла управиться с дочерью, или заканчивались деньги, она звонила Артему. Впрочем, даже когда ничего этого не происходило, она все равно звонила Артему и они разговаривали подолгу, тщательно, детально, со вкусом, и Лёка эти их разговоры ненавидела! В конце концов, они давно развелись, и теперь главное место в жизни Артема принадлежит ей, Лёке, а вовсе не бывшей жене!..

Собственно тогда, триста лет назад, она рассталась с Платоном, потому что появился Артем – настолько другой, настолько на него не похожий, настолько родной, понятный и милый, что даже сравнивать его с «ужасным человеком» было нелепо.

– Я заказываю билеты, – подвел итог генеральный. – Прямо на сегодня. Мой водитель отвезет тебя в Домодедово.

– Мне еще надо предупредить Артема.

– Значит, предупреди. На самом деле я уверен, что ничего там страшного не случилось! И не делай такое трагическое лицо, пожалуйста!

Лёка оглянулась уже от двери.

– На самом деле мы не знаем, что именно там случилось, – сказала она, – а радостным свое лицо я сейчас сделать не могу!

Она вернулась в свой кабинет, уселась к столу, подперла подбородок кулачком и стала смотреть на крошечный глобус искусной работы – подарок Артема к прошлому Восьмому марта, а может, к седьмому ноября. Он любит дарить ей подарки.

– Мы же с тобой объедем весь мир, – сказал он тогда смущенно и сунул глобус ей в руку, – правда?

Лёка с восторгом согласилась – правда, правда!.. – и водрузила глобус на стол. Теперь он сиял и переливался голубыми, серебристыми и зелеными извилистыми линиями у нее перед носом.

Вот океаны, синие-синие, и по ним пущены выпуклые бурунчики белой пены. Хорошо там, в океане, на клипере, под парусами!

Вот экваториальные леса, зеленые-зеленые, и по ним пущены извилистые дорожки голубых тропических речек. Хорошо там, на экваторе, – макаки на деревьях, змеи на ветках, и везде заросли, заросли!..

Вот пустыня, желтая-желтая, а по ней шагает караван верблюдов, и бедуины в белых платках, закрывающих лицо, идут, покачиваясь. Хорошо бедуинам!..

Так, что мы имеем?

Пропала бывшая жена нынешнего сердечного друга. Генеральному на нее наплевать – наплевать решительно! – но его волнуют документы, которые пропали вместе с ней. Задача Лёки – поехать в Питер, быстренько провести расследование, найти бумаги, попутно установить, где находится бывшая жена, не слишком обременяя начальство катаклизмами, которые могли с этой женой случиться. При этом она, Лёка, должна еще прихватить с собой Артема, который впадает в панику, даже когда у его бывшей делается насморк.

Он уверен, что она, эта бывшая, – совершенно не приспособленный к жизни человек. Не проследишь за ней, так она ложку мимо рта пронесет.

Впрочем, про ложку Лёка сама придумала!

Вряд ли у не приспособленного к жизни человека есть в Питере удалые друзья, способные увлечь его, этого человека, в многодневный загул, так что он даже о своих служебных обязанностях позабыл!..

Значит, случилось что-то на самом деле серьезное, и генеральный просто не разрешает себе думать о том, насколько серьезное!

– Елена Сергеевна, ассистент генерального просит ваши паспортные данные. Говорит, что это для билетов на самолет. А вы что, улетаете, Елена Сергеевна?

– Видимо, улетаю, Даша.

– Елена Сергеевна, а нас не увольняют?

– Даш, найдите Василькова и соедините меня с ним.

Почему-то звонить по мобильному ей не хотелось.

О ее связи с шефом службы безопасности, конечно, знали все сотрудники до единого, и все делали вид, что не знают.

Триста лет назад точно так же делали вид, что не знают о ее связи с Платоном Леграном. К счастью, тогда были другие сотрудники. Почти все.

– Это не организация, – как-то скорбел подвыпивший генеральный на новогодней вечеринке, когда за столом остались только он, пара замов, бухгалтерша, которую все звали Раиса Захаровна, хотя на самом деле она именовалась Татьяна Петровна, и в стельку пьяный благодушный финн, предполагаемый партнер. Финн остался только потому, что его совсем не держали ноги, и это его очень веселило. Все остальные разбрелись по темным углам – обжиматься, целоваться, миловаться, шептаться, обниматься, сливаться и качаться.

Такая форма досуга называется почему-то «корпоративная вечеринка».

– Это не организация, – скорбел генеральный, чокаясь с замами и финном, таращившим бессмысленные веселые глаза, – это публичный дом какой-то! Ведь знаю, знаю! – Тут он поднял палец. – Знаю, что бабам нельзя работать вместе с мужиками! А что делать?!.

А Лёка, то есть в этом случае как раз не Лёка, а Елена Сергеевна Беляева, начальник технического департамента, была уверена в обратном.

Елена Сергеевна была уверена в том, что только на работе можно встретить «главную любовь своей жизни», – звучит ужасно, но это правда! Тем не менее «главная» любовь тем и отличается от «второстепенной», что пролегает, так сказать, по самому центру жизненного, так сказать, пространства. А что там есть, в этом центре? Все правильно, работа! Самое главное, самое важное, самое интересное в жизни современного человека, и особенно современной женщины, происходит именно на работе. А где же еще этому важному происходить? Не у плиты же, не у стиральной машины, не в детской поликлинике с баночкой младенческих поделок, зажатой в руке, право слово! Взрослым людям нужны какие-то общие дела, и это не совместный просмотр сериалов или обсуждение «тройки» по природоведению у сына! Пары из разных миров, с разными интересами обречены на вымирание, такие пары, а вовсе не блокнот с ручкой вместо компьютера как раз и есть анахронизм и пережиток.

Вот, к примеру, они с Платоном Леграном так и вымерли – общих интересов-то не было! Пока он консультировал их проект, все шло хорошо, а потом стало плохо.

Его решительно не интересовало Лёкино повышение и что именно сказала на совещании Алла Николаевна о ее новом предложении.

Ее абсолютно не касались его научные изыскания и что именно сказал Михаил Наумович по поводу его статьи в американском журнале.

С Артемом у Лёки как раз была «генеральная» любовь, или «главная», – она время от времени путалась в собственных терминах. Он все знал про ее работу, ликовал по поводу ее повышений, а она сочувствовала, когда у них в службе начинались «интриги» и некий Валера пытался Артема подсидеть, но он подрезал Валере крылышки на самом взлете. Артем знал начальников и подчиненных, знал, кто кому дышит в затылок, кто как себя ведет, когда напьется, у кого на дне рождения всегда скучно, а у кого весело, и темы для разговоров никогда не иссякали.

Если бы не бывшая жена – не приспособленная к жизни! – все было бы просто прекрасно.

И вот теперь она пропала, ищи ее!..

Ужаснувшись собственным мыслям, Лёка быстро и воровато оглянулась, словно проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь, кто мог бы их подслушать.

Никто не подслушивал.

Как же она ему скажет?..

«Артем, твоя бывшая жена пропала. Артем, у нас неприятности. Артем, ты только не волнуйся, еще ничего не случилось». Или случилось?..

«Ничего особенного, мадам, вашего мужа зарезали».

Тут Лёка опять ужаснулась.

Должно быть, она плохой, злой, эгоистичный человек, и зря Платон упрекал ее в излишнем человеколюбии и редкостном умении взгромождать на себя чужие неприятности!..

Знает Артем или не знает?.. Вчера они не встречались, потому что Лёка с подругой Маринкой «посещала премьеру». Лёка не была заядлой театралкой, а Маринка была, но ходить одной ей было скучно, и время от времени, когда наставала Лёкина очередь, Маринка брала ее с собой. Все Маринкины походы в театр были строго распределены между друзьями и знакомыми.

Культпоход вышел неудачным – свидание с Артемом Лёка пропустила, и премьера ей не понравилась. Весь первый акт она чувствовала себя полной идиоткой, потому что зал реагировал – хохотал, хлопал, по нему, как по весеннему полю, пробегал легкий и приятный ветерок одобрения, – а Лёка никак не реагировала. Шутки были не смешные, актеры играли плохо, принимали позы и говорили ненатуральными голосами. Впрочем, в программке было написано, что «подчеркнутая театральность, ломаность линий, странность не столько самой пьесы, сколько актерской игры, и есть основная концепция молодого талантливого режиссера Б. Ш. Бузукова, его особое видение».

Игра действительно была странной, а пьеса вовсе нет.

Давали «Чайку».

Молодой и талантливый Б. Ш. Бузуков на фотографии выглядел представительным дядей лет сорока пяти с немного кривым носом. Должно быть, для того, чтобы подчеркнуть, что кривизна эта неспроста, на голову он нахлобучил бархатный испанский берет и таким образом стал уж окончательно похож на режиссера.

В общем, всем нравилось, а Лёке нет, и она никак не могла понять, нравится ли Маринке. Та все время как-то подозрительно закрывалась от нее программкой.

В антракте выяснилось, что и ей не нравится и программкой она закрывалась, чтобы незаметно посмотреть на Лёку и проверить, нравится той или нет.

На второе действие они не остались. Немного пристыженные, под строгими взглядами гардеробщиц – ку-уда?! А досматривать?! А аплодировать?! А кричать «браво-о-о»?! – они быстро оделись и выбежали на улицу, на театральное крыльцо, под яркий вечерний свет фонарей.

На крыльце лежал тонкий пушистый снег. Откуда он взялся? Когда они заходили в театр, в Москве была осень, непроглядная, мрачная, без всяких надежд на зиму, а когда выскочили, оказалось, что зима пришла. Весь бульвар был тихий и чистый, как будто обновленный. И деревья стояли не шелохнувшись, принимая первое снеговое омовение, и машины под этим тихим и ровным снегом шли какие-то торжественные и даже, казалось, не такие грязные, как всегда.

По поводу первого снега и премьеры «Чайки» решено было домой не ехать, а идти по бульвару до первого ресторана и там «засесть». Они пошли, поддерживая друг друга под руки, чтобы не упасть – скользко было! – хохоча и радуясь тому, что удалось смыться.

Короче, с Артемом Лёка вчера так и не встретилась, а после ресторана и звонить не стала, поздно уже было, и она чувствовала себя виноватой, что бросила его под предлогом «Чайки», а сама потащилась в ресторан.

Кроме того, она была навеселе, и это ее тоже смущало.

Если вчера он звонил бывшей жене, значит, все уже знает. А может, та сама ему звонила, и он как раз знает «наоборот» – что все в порядке, просто у нее украли сумку с мобильным телефоном и всеми деньгами, и теперь она сидит в гостинице и даже не может из нее выйти, чтобы доехать до офиса питерских партнеров?!

С ней всякое может случиться!..

– Елена Сергеевна, Артем Валерьевич на второй линии.

– Лена, – быстро сказал он, и голос его был ужасен. – Настя пропала.

Фу-у-ты, господи! Лёка моментально вышла из себя. Хоть бы эта Настя совсем пропала!..

Нет, так нельзя, это нехорошо.

Должно быть, она, Лёка, плохой, злой, эгоистичный человек!

– Я позавчера ей не дозвонился, – говорил между тем Артем, и трубка нервничала вместе с ним, Лёке пришлось немного отодвинуть ее от уха, – хотя раз пять звонил, наверное! И вчера она тоже ни разу трубку не взяла. Лен, у нее там что-то случилось, я это чувствую! Зачем только ее отправили в эту командировку?! Сто раз я ей говорил – не езди, ты все равно одна никогда не справишься!..

– Тем, – перебила Лёка, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. В учебнике по йоге, который они с Маринкой недавно купили, чтобы обучаться, было написано, что лучший способ успокоиться – это медленно дышать «подреберной частью». Лёка положила руку на свой пиджак, чтобы определить подреберную часть, но так и не определила. – Темочка, скажи мне, а зачем ты ей звонил позавчера пять раз? Что-то случилось?

Он как будто споткнулся о ее вопрос и некоторое время думал, прежде чем ответить.

– Как – зачем? – растерянно спросил он, подумав. – Она же… одна, в чужом городе! С ней все что угодно может случиться… – Тут он нащупал привычную почву под ногами и заговорил уверенней: – Вот видишь, и случилось! Только бы ничего плохого не было, такого, чтоб совсем уж!.. Она же ничего не может…

Может, может, хотелось сказать Лёке. Такого рода женщины виртуозно умеют убеждать мужчин, что ничего не умеют, и таким образом получают в свое распоряжение в одном лице носильщика портшезов, погонщика верблюдов, метателя кинжалов, глотателя огня, мойщика посуды, няньку для малютки, полотера, вахтера и шахтера.

Бедняжка мой! Как ты жил с ней так долго и остался в здравом уме и твердой памяти?! Конечно, ты беспокоишься, ты привык о ней беспокоиться, ты столько лет о ней беспокоился!

А кто все это время беспокоился о тебе?! Конечно же, никто! Никому ты был не нужен и не важен, мой хороший, мой бедный, мой несчастный мальчик. Зато сейчас появилась я – и я тебя спасу.

Я же сильная. И совершенно приспособленная к жизни.

– Темочка, – сказала Лёка ласково, – ты не переживай так сильно. Мы с тобой поедем в Питер и ее найдем. Скажи мне, а у нее нет там родных, друзей, не знаешь?

– Знаю, конечно, – тут же ответил Артем. – Нет у нее там ни родных, ни друзей и не было никогда. Говорю тебе, что-то случилось!..

– А… девочка с кем осталась?

Почему-то Лёка никогда не называла дочку Артема по имени. Не получалось у нее.

Впрочем, эту манеру она подцепила когда-то у Платона, которого совершенно искренне и необидно не интересовали чужие дети, и он в них вечно путался.

– Это у него дочь Сережа? – заинтересованно и доброжелательно спрашивал он у Лёки, когда она вела его в очередные гости. – Или нет, нет, у него сын Лена? Я помню, на прошлой неделе был какой-то лысый с сыном Леной!.. Помнишь, на вечеринке в память павшего народовольца Вучетича?

Таким макаром он демонстрировал Лёке еще и собственную полную непригодность к светской жизни. Она сердилась и выговаривала ему за это.

Вообще он неприятный человек. Ужасный.

Из-за него девочку Артема пришлось звать просто девочкой. Ну, то есть дочку, дочку, да!..

– Артем, ты не слышишь? Ребенок с кем?

– Дашенька с Настиными родителями, – признался он как-то неохотно, будто девочку на время сдали в детский дом, – я ее к ним в Братеево отвез. Ну, перед Настиной командировкой.

Ну и что тут такого?! Ничего такого тут нет! Он нормальный мужик, ответственный, добросовестный, он выполняет свои отцовские обязанности, не чета другим, безответственным и бессовестным! Все же он ей достался не двадцати пяти лет, как-никак «мужчина с прошлым», и она должна с уважением к этому относиться. В конце концов, девочка навсегда останется его дочерью! И Лёка, современная – может, и не такая, как шеф Андрей Владимирович с его компьютерами, но все же! – умная, раскрепощенная женщина, должна с пониманием относиться к его обязанностям.

Хотя, конечно, иногда ей хотелось, чтобы ответственности и порядочности у него было поменьше. Ну, чтоб он работу хоть раз проспал – из-за бурного утреннего секса. Или неприспособленную бывшую супругу хоть раз на дачу на электричке отправил – ради выходного дня с Лёкой. Или какую-нибудь смешную глупость сказал – просто чтобы Лёка перестала раздражаться.

Но ни ответственности, ни порядочности у Артема не убывало. А говорить смешные глупости умел только Платон Легран, но он не был ни милым, ни порядочным, ни ответственным.

Он все путал, обо всем забывал, и ему ничего нельзя было поручить.

Когда Лёка просила его заехать в магазин за кефиром и сельдереем, он или тут же забывал об этом, или привозил ореховый торт. Сельдерей его не интересовал решительно, и он нисколько этого не стеснялся.

Артем никогда ничего не забывал и не путал и все Лёкины просьбы всегда записывал на бумажку, чтобы исполнить в точности.

Он очень хороший человек, ее Артем.

Теперь этот хороший человек невыносимо страдал в трубке возле ее уха:

– Лена, я, наверное, должен в Питер полететь, чтобы постараться… Настю найти. Только я понятия не имею, как я буду ее искать и, самое главное, где!..

Голос у Артема дрогнул, и Лёка, как охотничья собака, услыхав команду «Пиль!», вся навострилась, подтянулась, приготовилась – и бросилась вперед.

Утешать.

Утешала она довольно долго и, кажется, продуктивно, потому что истекающее из телефонной трубки предынфарктное состояние постепенно перешло просто в нервическое, а потом почти в стабильное.

– …Все будет хорошо, я в этом уверена! Андрей Владимирович тоже обеспокоен, я как раз от него вернулась, он просил меня слетать с тобой, чтобы там чем-нибудь тебе помочь!

– Андрей Владимирович? Волнуется? Ни за что не поверю! Это, наверное, ты его уговорила, да, Лен?

Лёка моментально сообразила, что надо соглашаться – да, да, конечно, именно она уговорила генерального отправить начальников двух разных служб в командировку спасать одного «специалиста первой категории»!.. Артем поверит, что это она, и будет ей за помощь как минимум благодарен. Отличный ход.

– И как тебе удалось его уговорить, а, Лен?..

Лёка, покраснев – хорошо, он не видит! – сказала, что это было довольно трудно. Но она постаралась.

– Спасибо тебе, Лен. Ты… самая лучшая на свете. Никто меня не понимает так, как ты!

«Никто меня не понимает, и молча гибнуть я должна», – фальшиво пел Платон Легран, когда Лёка кричала, что он ни черта не понимает в ее, Лёкиной, тонкой натуре.

Господи-и, зачем он попался ей сегодня с утра пораньше?!.

Через час Лёка была уже дома и задумчиво стояла над сумкой, в которую следовало бы что-нибудь положить. Впрочем, можно и не класть – она летит всего на один день, ну максимум на два, потому что, если в эти два дня ничего не прояснится, придется «подключать» милицию, а это уж решительно не Лёкино дело!

Можно и не класть, но она так любила… наряжаться!.. Ей нравилось хорошо выглядеть. И нравилось, что теперь, когда она много зарабатывает, у нее есть такая возможность.

На завтрак в отеле надо в чем-то пойти? Надо!

Переодеться к ужину после целого дня беготни по городу надо? Надо!

Кроме того, она еще очень любила туфли на каблуках, и хотя, как здравомыслящая женщина, понимала, что на этих самых каблуках да по раздолбанным, залитым водой, а потом подмерзшим тротуарам ходить нельзя решительно, что каблуки годятся только для того, чтобы, выйдя из машины, донести себя до подъезда, что от них моментально устают ноги, а пальцы, на которых надо все время стоять, затекают и мерзнут, – все равно предпочитала только каблуки!

Артем всегда очень беспокоился, когда она надевала шпильки.

– У тебя же ножки устанут, – говорил он, – давай возьмем с собой сменную обувь, чтоб ты в случае чего могла переобуть.

Но эта «сменная обувь» Лёку приводила в бешенство, и она героически шкандыбала на шпильках!

Итак, туфли – на каблуках, конечно, – и еще одни на всякий случай, если от тех каблуки отвалятся. Белый свитер с высоким горлом, мечта, а не свитер. Артем подарил на прошлый день рождения. Джинсы такие и сякие, и к ним пиджачок, чтобы более или менее соблюсти официоз в офисе у партнеров.

Хватит?.. Или еще?..

И тут позвонила сестрица.

– Ну, ты где? – спросила сестрица с ходу. – Не звонишь с самого утра! Обалдела совсем!..

– Я не обалдела, меня посылают в командировку.

– В Йоханнесбург?

У сестрицы все время были какие-то странные фантазии.

Лёка моментально сбилась и некоторое время не могла сообразить, куда именно ее посылают в командировку.

– Почему в Йоханнесбург? Откуда ты его взяла?! Я лечу… Господи, в Питер я лечу!

– Только и всего? – протянула сестрица. – Возьми меня с собой! Мне скучно, ничего не пишется, надо сдавать, а я ни строчки не в состоянии из себя выжать!

– Я не могу.

– У тебя важное правительственное задание?

Лёка засмеялась:

– Почти попала! У меня полицейское расследование.

– Как полицейское расследование? Тебя забрали в кутузку? Подозревают убийство?

– Как ты думаешь, взять с собой юбку или не брать?..

– А кого ты могла укокошить? Ты же смирная, законопослушная, мирно пасущаяся овца!

– Я не овца. Вроде всего на два дня, и один уже, считай, прошел! Хотя юбка может пригодиться.

– Кто прошел? Куда прошел? Дворник прошел с лопатой, и именно его подозревают в совершении убийства, потому что удар был нанесен лопатой! Следовательно, лопата должна быть приобщена к делу, как орудие преступления. А лопата деревянная или совковая?..

Лёка окончательно запуталась.

Сестрица писала романы – детективные, разумеется. Мало того что она их писала, она еще как будто все время жила внутри того, о чем писала! Она постоянно придумывала. Еще в детстве она врала так вдохновенно, что родители не понимали, ругать девочку за гнусное вранье или хвалить за высокий полет фантазии. Пока они разбирались, ругать или хвалить, Ника выросла и стала писать романы.

Все вокруг утверждали, что «неплохие», а Лёке казалось – чепуха какая-то! Как это серьезный человек тридцати лет от роду может сочинять такую ахинею? Ну, вроде только что явившегося дворника с лопатой?!

– Ну, Лё-ока! Ну, возьми меня с собой! Я буду сидеть тихо-тихо и нисколечко, ну, вот нисколечко тебе не помешаю!

– Да не могу я! – рявкнула Лёка, застегивая сумку.

Про юбку-то она позабыла. Брать или не брать?..

– У тебя там свидание, что ли? А этого ты куда денешь, красавца-мужчину?

Красавцем-мужчиной она звала Артема.

Неизвестно почему Артем Нике не нравился. Ну, то есть совсем.

Лёка, которой хотелось одобрения, скулила, что он замечательный – добрый, умный, интересный и правда красивый. В плечах косая сажень, и все такое. Еще они работают вместе, и он все про нее, Лёку, знает, им хорошо вдвоем. Еще он любит то же самое, что и она, – за город поехать, шашлыки пожарить, в баню сходить.

Ника утверждала, что, кроме этой самой сажени, которая в плечах, никакого другого интересу в нем нету. А шашлыки и баню любят все – под настроение, кто больше, кто меньше.

Все? Больше никаких достоинств не наблюдается? Или еще есть?

Лёка сердилась ужасно. Она доказывала, что он добрый – «Собак не бьет!» – тут же вставляла сестрица, – чуткий, ответственный, веселый и, самое главное, понимает ее, Лёку!

– Да чего тебя понимать-то? – спрашивала Ника. – Ты что, на китайском языке все время излагаешь и тебя никто понять не может?! Только он один, как китаец?!

Особенно Нику злило трепетное отношение Артема к бывшей жене и дочери.

Конечно, Лёка не признавалась, что ей это тоже немного… странновато, но Ника просто буйствовала.

– Ты пойми, – говорила она очень убедительно, – он такой трепетный не от доброты, а от слабохарактерности! Да если б она его сама не выставила, эта бывшая, он бы никогда не ушел! Он просто надоел ей хуже горькой редьки, вот и все дела! А может, у нее роман посторонний случился, а эта твоя косая сажень ей мешалась все время, под ногами путалась!

– Ничего он не слабохарактерный. Просто он ответственный. Он столько лет ее любил! И девочку очень любит! Да это и правильно! Сколько мужиков-козлов детей бросают и знать потом не хотят, а он совсем не такой.

– Да я ж не призываю, чтоб он девочку бросил! Пусть себе любит на здоровье! Но он по первому свистку туда бежит и давай за девочкой ухаживать! То ее надо в школу, то у нее понос, то на дачу! А он знай поворачивайся! Ему-то что теперь за дело, понос у нее или нет? Теперь у нее мамка и новый папка, а старый должен только красиво гулять с ней в парке по выходным!

– Ника, ты ничего не понимаешь в мужчинах!

– Ну, ясное дело! Я же выпускница Туринской католической школы и понятия никакого о них не имею! Всего только три раза замужем была!

Так они беседовали, но поссориться по-настоящему им никогда не удавалось, с тех самых пор, как морозным декабрьским утром их общая мама принесла на кухню увесистый сверток, похожий на гигантское печенье-трубочку, и объявила трехлетней Лёке, что внутри трубочки – ее сестра Ника. Лёке было страшно любопытно, она тянула нос вверх, чтобы посмотреть, что такое «сестра», и пахло от трубочки приятно – улицей, чистотой и еще чем-то хорошим.

Пахло хорошо, а ничего такого интересного внутри не оказалось. Просто какой-то ребенок, довольно уродливый, весь кривой. Он еще и извивался в разные стороны, сучил ручками и ножками.

– Ты ее очень любишь, – сказала мама уверенно. – Ты так ждала, когда у тебя появится сестра, и теперь ее очень-очень любишь! Поняла?

Если бы мама не стала повторять Лёке каждый день, что та очень любит Нику, она бы, может, и догадалась об этом сама. Но мама повторяла, и как-то так получилось, что Лёка правда очень любила Нику, а Ника – Лёку.

В данный момент Ника разорялась в трубке, а Лёка с большим трудом запихнула юбку в сумку и потащила ее к двери.

Артем должен приехать с минуты на минуту.

Хорошо бы успеть сварить к его приходу кофе. Он любит крепкий кофе – сорт «Лавацца» – с ломтиком лимона и тоненький гренок с листом салата и лепестком копченой утиной грудки.

Он вообще хорошо разбирается в дорогой одежде и правильной еде.

– Это ты его приучила, дура, – гундосила сестрица, когда им случалось вместе обедать. – До тебя, с супругой, он небось бутерброды с колбасой наворачивал и щи мясные из кислой капусты! А ты ради него все кулинарные шедевры изготавливаешь!

Но после Платона, которому было решительно все равно, что есть, Лёке нравилось кормить Артема, которому было не все равно. Ей хотелось, чтобы глаза у него блестели, чтоб ему было вкусно. И чтобы она была для него самой лучшей, самой заботливой, белочкой-умелочкой!..

– Короче, в Питер ты меня не берешь, – заключила сестрица. – И я тут хоть пропадай со своим романом, который не пишется!

– Как это не пишется? – спросила разумная Лёка. – Ты сядь и пиши, вот он и напишется.

– Да ведь, когда «сядь и пиши», ерунду какую-нибудь напишешь, потом все равно придется переписывать. Надо хорошо писать-то! А писать хорошо – трудно, это еще Горький подметил, великий пролетарский писатель.

– Ты все равно не напишешь как Горький, – возразила Лёка. – Ты уж пиши как бог на душу положит!

– Да мне надоел этот роман, сил нет!

– Ну, тогда напиши прямо сейчас, с красной строки: «Все умерли». А внизу напиши: «Конец». Будет концептуальная проза.

– Я с тобой как с человеком, а ты!.. Так чего тебя в Питер несет столь внезапно? Мы что-то отвлеклись.

– В командировку.

– А почему ты говорила про кутузку?

– Это ты говорила, Ника! Там у нас просто… человек пропал. Да еще с документами. Ну вот шеф и попросил, чтобы я съездила, поискала его.

– Ты что, глава общества искателей?!

– Ника, отстань от меня. Я варю кофе. Сейчас уже Артем приедет, у нас времени нет совсем.

– А он с тобой летит?

– Ну да.

– Ну, это еще туда-сюда, – сказала сестрица задумчиво, – а то она одна поедет пропавших искать! А как он мог пропасть, этот ваш человек? Где? И что у него за бумаги?

– Ника, не приставай.

– Может, его похитила израильская разведка, а сам он палестинский боевик и теперь скрывается от ментов в коммунальной квартире на улице Шпалерной? Под матрацем у него прокламации, а спит он в поясе шахида!

– Ты мне надоела.

– Нет, а почему ты-то должна искать?! Если кто не знает, информирую: пропавших ищут менты и агент национальной безопасности Леха Николаев. Но он ищет в телевизоре, а менты взаправду.

Лёка насыпала кофе в турку.

Какие менты? Какой… Леха Николаев?

– Ник, у нас одна сотрудница повезла в Питер документы на подпись. Документы серьезные, за них шеф весь прошлый год бился. Должна была подписать и вернуться. А у нее телефон не отвечает, и сама она непонятно где. А шеф, конечно, шум поднимать не хочет, ну, по крайней мере, пока ничего непонятно. И попросил нас с Артемом слетать. Может, ничего страшного там и нет. И даже, скорее всего, нет.

– А почему Артем не может один слетать? Он же у вас там за безопасность отвечает!

Лёке не хотелось признаваться. Но в конце концов!.. Что тут такого?! И она, Лёка, ни в чем не виновата. И Артем не виноват!.

– Потому что пропала его бывшая жена, – быстро сказала она. – Он один лететь не может. Ты же знаешь, какой он внима…

– Я-то знаю, – перебила Ника зловещим тоном. – Я все знаю! Я только одного не знаю: почему ты во все это ввязываешься?! Да еще так легко! Вот послал бог сестру – ума нет, только красота!..

– Красоты тоже никакой, – тихо сказала Лёка, но Ника пропустила это мимо ушей.

– Ты ж в него влюблена! Да или нет?

– Д-да.

– Ты же хочешь, чтоб он на тебе женился, да или нет?

– Да.

– Ты хочешь быть главной женщиной его жизни, нет или да?

– Нет. То есть да!

– А тогда зачем ты собираешься искать его бывшую супругу?! Сколько лет назад они развелись?!

– Года три, по-моему, – пробормотала Лёка тоном уличенного в воровстве, – а может, и больше!

– Ну вот! Может, и больше! И он все три года с ней валандается, ухаживает, помогает! А ты с ним валандаешься, ухаживаешь, помогаешь! Тебе не надоело?

Лёка хотела сказать, что – нет, не надоело и не надоест никогда, потому что у них с Артемом любовь, «правильная», «взрослая», «главная» или нет, нет, «генеральная».

Впрочем, она иногда путалась в собственных терминах!

– Ты ему кофеек варишь, телятину с грибами запекаешь, форель подаешь, а он тебя тащит в Питер искать свою бывшую жену?! Ну, знаешь, так даже в детективах не бывает, которые я сама и сочиняю!

– Да не он меня тащит, – взмолилась Лёка. – Ты хоть что-нибудь слышишь, Ник? Меня Андрей отправляет! И Артема заодно, потому что Артему лучше знать, какие там у нее могут быть связи, друзья, подруги!

– Да тебе-то что за дело до ее связей, друзей и подруг?!

– Мне есть дело до Артема!

– А он что, такой идиот, не понимает, что тебе, может, неприятно его супругу искать? Или неинтересно? И это совсем не твое дело? Ему такое в голову не приходит? Или у него в голове тоже эта самая… косая сажень?

– Ника, мне некогда. Я тебе позвоню, когда смогу.

– Не когда сможешь, а позвони мне из Питера, – буркнула сестрица. – Как долетишь. Договорились?

Лёка сказала, что договорились, и повесила трубку.

Пока они препирались, ржаные гренки у нее подгорели. Она выбросила их в мусорное ведро и быстренько принялась жарить другие.

Не права Ника, совершенно не права!.. Конечно, он ищет помощи и поддержки у нее, Лёки, потому что она для него главный – генеральный! – человек в жизни, его единственная точка опоры!

Он столько лет жил без всякой опоры, бедный, несчастный мальчик, вынужденный ухаживать и за женой, и за дочерью, и за мамашей одновременно!

Как это еще он карьеру такую сделал, умница моя!

Осталось только прослезиться.

Лёка вздрогнула – нет, нельзя так думать, все же она черствый, эгоистичный человек! – и быстро перевернула гренок на другую сторону.

Одно непонятно: почему ей все время приходится как будто убеждать себя в том, что Артем умница, красавец, косая сажень и вообще средоточие всех добродетелей, какие только есть в мужчине?

Платон Легран никогда не казался ей… средоточием.

Недостатков у него было примерно втрое больше, чем достоинств, и обо всех Лёка отлично знала, и ей не приходилось убеждать себя, что это на самом деле… достоинства.

Он не умел слушать, и если разговор был ему неинтересен, мог встать и уйти, оставив собеседника в недоумении, а потом вернуться, как ни в чем не бывало, и больше к разговору не возвращаться.

Он не умел сочувствовать. Говорил неопределенным тоном: «Ну да» – и спрашивал, как и чем можно помочь. Если получалось – помогал, а если нет – никогда по этому поводу не убивался. Зачем страдать, говорил этот ужасный человек, если я ничем не могу помочь?

Он не умел читать. Читал только монографии и статьи, которые были нужны ему для работы. Над книжкой Лёкиной сестрицы маялся, вздыхал, а потом потихоньку спроваживал ее с глаз долой. Не читал даже «из плезиру», как выражалась Ника.

Он не умел водить машину, на дороге вел себя кое-как, и Лёка считала, что он не попадает то и дело в ДТП только потому, что у него здоровенный, тяжелый черный джип и его на дороге побаиваются.

Он не умел ходить по магазинам. В супермаркете он сразу же терял Лёку из виду и уныло шатался между полками, толкая впереди себя телегу. Он взбадривался, только завидев что-то знакомое, например коробки с яйцами. Тогда он хватал это знакомое и клал в телегу.

Он не умел одеваться, и Лёке странно было, что ему все прощалось, все нарушения протокола. Он мог пойти на работу в пальто, костюме и солдатских ботинках на толстой подошве, если предполагалось, что после работы нужно поехать за город. Лёка тогда страдала, маялась, стыдилась и делала вид, что она не с ним, не с этим ужасным человеком.

Он не умел… Мало ли чего он не умел, и слава богу, что они расстались, и у нее теперь Артем, самый лучший человек на свете и главная любовь ее жизни.

Вечером в гостинице выяснилось, что ее «главная любовь» проживает в отдельном номере.

Ну конечно. Номера заказывали «ассистенты», которые соблюдали правила игры, – о романе Беляевой и Василькова никто в конторе даже не подозревает, все пристойно, правильно и шито белыми нитками.

Пока они заполняли гостевые карточки возле полированной конторки, Лёка все посматривала на Артема, как бы подавая ему знаки – может, не надо нам второго номера? Может, одним обойдемся? Заодно деньги сэкономим, по нынешним временам это важно! Да и деньги не маленькие – гостиница «Англия» на Исаакиевской площади была из дорогих!.. Артем никаких ее знаков не замечал, быстро писал в бумажке, и лицо у него было расстроенное.

Ну, конечно, ему сейчас не до нее. Неприспособленная пропала!..

– Простите, пожалуйста, – вежливо сказала Лёка девушке за конторкой, – вы не могли бы нам подсказать?

– Да, конечно.

– Позавчера утром к вам приехала Анастасия Василькова. Вы не скажете, в каком она номере остановилась?

Артем бросил писать и весь подался к девушке за конторкой.

– Я могу попробовать соединить вас с ее номером по телефону, – предложила девушка. – А информация о том, где проживают наши гости, конфиденциальная, и, к сожалению, я не имею права…

– Я ее муж, – быстро сказал Артем. – Можете паспорт посмотреть.

Кажется, девушка удивилась.

Лёка тоже удивилась.

Выходит, никакого развода нет? Или нет штампа о разводе?..

– …и тем не менее я не имею права. Поговорите с начальником службы размещения, если она разрешит, я с удовольствием…

– Девушка, – грозно сказал Артем у Лёки за плечом. – Вы что, не понимаете?! Человек пропал, давно пропал, не отвечает на звонки! И пропал он, между прочим, в этой вашей гостинице! Так что отвечайте на вопросы!

Девушка насупилась.

– К сожалению, – начала она гранитно-любезным тоном, – я вынуждена повторить, что информация эта конфиденциальная, и я не могу ее разглашать. Возможно, вам поможет начальник службы размещения. А о пропаже людей обычно заявляют в милицию!

Артем оперся обеими руками о конторку, весь подался вперед, будто собираясь ее перемахнуть, и, наверное, вышел бы скандал, если бы Лёка его не остановила.

Остановила в прямом смысле слова, потянув за джинсы.

Он оглянулся. Глаза у него были бешеные.

– Извините нас. – Лёка цепко ухватила его под локоть и поволокла прочь от конторки, в сторону круглого дивана, на котором сидел какой-то человек и читал газету. Еще кипа газет лежала рядом с ним. Лёка, волоча Артема, задела газеты, и вся кипа с мягким шуршанием съехала на пол.

– Простите, пожалуйста!

Лёка, не отпуская Артема, потянулась, чтобы поднять, и он неловко наклонился следом за ней, человек потянулся тоже, и получилась некая сумятица и свалка.

– Да не утруждайтесь вы так, я сам подниму!

И только когда он сказал: «Не утруждайтесь», Лёка его узнала.

– Здрасте, – сказал Платон Легран и поднялся, опять свалив на пол только что водруженные на место газеты.

– Здравствуй… те, – пробормотала Лёка. Шее стало жарко под шарфом, и, кажется, щеки налились неприличным морковным румянцем.

– Добрый вечер, – мрачно поздоровался Артем.

Он все оглядывался на конторку и порывался туда, и Лёка его придерживала.

– Артем, это Платон Алексеевич. Он физик и консультировал нас, когда, помнишь, мы строили мост в Белоярске.

Да, да очень глупо, а как прикажете его представлять?! Бывший любовник? Старый друг? С тех пор прошло триста лет и три года?..

Платон подумал и протянул руку. Видно было, что не сразу протянул, и Лёка моментально вышла из себя.

– Платон, это Артем, начальник нашей службы безопасности и мой большой друг.

– Замечательно, – сказал Платон Легран таким тоном, каким говорят: «Какой ужас».

Артем не обратил на него никакого внимания.

– Какими судьбами ты в Санкт-Петербурге? Да еще с охраной! – спросил Платон.

– У нас переговоры, – сквозь зубы выговорила Лёка. – Извини нас, пожалуйста.

– Извиняю, – тут же любезно согласился Платон и посторонился, пропуская их, хотя сторониться было вовсе не обязательно. Круглый диван помещался в самом центре огромного холла.

Это он посторонился специально на мой счет, мрачно решила Лёка.

Путь свободен, вперед и с песней, мне совершенно не хочется тебя задерживать, да я и не собирался!..

Фу, ерунда какая!..

Волоча Артема, который все упирался, решительным шагом она прошла в полукруглый уютный бар, выходивший окнами на сквер и на Большую Морскую. Там, в сквере и на Большой Морской, мела сумасшедшая питерская метель, качала фонари, рвала полы пальто у редких прохожих, и хотелось радоваться тому, что сидишь в тепле и никуда не надо выходить.

Но нынче радоваться было нельзя. Нужно тревожиться, переживать и трагически насупливаться, как Ален Делон в роли полицейского комиссара.

Лёка пооглядывалась по сторонам, будто в поисках официанта, а на самом деле для того, чтобы проверить, не следит ли за ними Платон Легран. Все в порядке. Его вообще отсюда не видно.

– Тема, – начала она, усаживаясь и разматывая шарф, – не нервничай ты так! Ты все испортишь. Сейчас мы закажем кофе, ты будешь его пить, а я схожу к этому самому начальнику службы размещения и все выясню.

– Да как я могу пить кофе, когда мы про Настю так ничего и не узнали!..

– Да мы еще ничего и не могли узнать, – сочувственно глядя в его несчастные глаза, проговорила Лёка, – мы только прилетели, еще не поселились даже. Кстати, Тем, ты что, будешь в отдельном номере жить?

Он посмотрел на нее, потом мотнул головой, как будто с трудом понял, о чем она говорит.

– Лена, ну, какая разница, как именно мы будем жить?! Сейчас самое главное выяснить, что с Настей!

Да и правда, устыдилась Лёка. Какая разница, как именно они будут жить!.. Должно быть, она плохой, злой, эгоистичный человек, думает только о себе.

– Темочка, ты постарайся вспомнить. Может, у нее здесь какие-нибудь давние подруги, институтские друзья, ну, я не знаю, дальние родственники?

– Никого у нее здесь нет! Да мы в Питер ездили всего пару раз, Дашка тогда еще не родилась. Мы на машине ездили.

– Прекрасно, – пробормотала Лёка, моментально представив себе Артема тех времен, когда еще не родилась Дашка, и их совместное с бывшей женой романтическое путешествие. – Прекрасно!..

А чего ты хотела-то? Ему не двадцать пять, тебе достался мужчина с прошлым, так что все правильно.

– Ну, может, с ней в институте кто-то вместе учился? Не знаешь?

– Она на заочном училась.

Лёка вздохнула.

– И, главное, телефон не работает! – Артем в отчаянии выхватил мобильник, нажал кнопку, долго держал, а потом сунул Лёке. – Слышишь? Все одно и то же. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети!..»

– А ее родители не в курсе?

– Ты что? – спросил Артем. – Разве я могу родителей так волновать? Они перепугаются до смерти, у отца сахарный диабет, а у матери с сердцем не очень.

– А Настя… часто выключает телефон просто так?

Он подумал немного.

– Вообще с ней бывает. Выключит, а потом забудет включить. Я ей сто раз говорил – смотри за своей трубкой! Зачем тебе мобильный, если он у тебя никогда не работает? Но она все равно забывает. Не приспособленная к жизни, понимаешь?

– Подожди, – удивленно сказала Лёка, – то есть бывает, что у нее телефон подолгу не работает?!

Артем махнул рукой.

– Еще как! Ты даже представить себе не можешь, Лен! Выключит и забывает. Или зарядить забудет напрочь. Если я ей не напомню…

– Так, может, она просто его выключила, и все?! Если у нее привычка такая!

– Да ну какая привычка, Лена! – рассердился на Лёкину непонятливость Артем. – Она просто за-бы-ва-ет! Я же говорю!

– Хорошо, а почему мы тогда так ужасно паникуем?

Артем уставился на нее.

– Как… почему? – спросил он оторопело. – Потому что Настя пропала и не отвечает на звонки.

– Но ты же сам только что сказал, что у нее это часто бывает!

– Но не в другом городе! – воскликнул он с жаром. – Где она совсем одна и никого и ничего не знает! Если бы с ней все было в порядке, она бы мне сто раз позвонила, Лена!

У-уф. Расследование идет нелегко. Если вообще идет.

Лёка уговаривала себя не ревновать и не злиться.

Попеременно то уговаривала, то злилась и ревновала.

– Тема, ты только не волнуйся, хорошо? Ничего страшного пока не случилось.

– Тебе легко говорить – «не случилось!» – Артем мрачно смотрел в окно, за которым гуляла метель. – А я уверен, что ее могли обмануть, обокрасть, что угодно!.. Зачем только она согласилась в эту дурацкую командировку лететь!

– Подожди, я пойду, попробую выяснить про ее номер.

Он кивнул, глядя в окно, и Лёка поднялась с плюшевого зеленого дивана.

Одернув пиджак и поправив на шее волосы – если Платон все еще сидит на круглом диванчике, она должна быть во всеоружии, – Лёка деревянным шагом двинулась к полированной стойке.

Деревянным, потому что от шпилек ноги болели почти невыносимо.

Платона на диване не было.

Лёка «во всеоружии», а его нет. Ну так всегда бывает!..

– Вот ваши ключи, – обиженно сказала давешняя девушка за стойкой. Глаз она не поднимала. – Вас сейчас проводят в номера.

Лёка улыбнулась самой обворожительной улыбкой.

– Ольга, – начала она, глянув на прицепленную к девушке табличку с именем. Дежурная взглянула на нее, – вы извините, пожалуйста, меня и моего… – она хотела сказать «мужа», а потом вспомнила, что Артем уж отрекомендовался как чужой муж, – и моего спутника. Просто мы нервничаем, потому что наша коллега прилетела в Санкт-Петербург в командировку, и вот уже два дня от нее нет ни слуху ни духу.

Девушка подняла брови.

Лёка заговорщицки понизила голос – прием, действующий безотказно. Называй человека по имени, вступай с ним в заговор, убеди его, что ты на его стороне, и он твой!..

– У нас никаких координат, ничего нет! А у нее еще и документы важные!

– В отеле с ней ничего не могло случиться, – сказала девушка убежденно. – У нас система безопасности и охрана. «Англия» – место совершенно спокойное, уверяю вас.

– Ну, конечно, – горячо согласилась Лёка, – мы и не сомневаемся! Но, может быть, вы что-то вспомните! Кто-нибудь к ней приходил? Или она кого-нибудь приглашала?

– Я бы рада вам помочь, – сказала Ольга довольно высокомерно, – но у нас очень много гостей, а эта ваша, – тут она заглянула в компьютер, – Василькова ничем не выделялась. К сожалению, ни ее гостей, ни посетителей я не помню. Впрочем, вы спросите у портье, может быть, они запомнили. Или у швейцара.

– Спасибо, – смиренно пробормотала Лёка, – огромное вам спасибо.

Кажется, ее смирение подействовало, потому что девица за конторкой вдруг предложила:

– Я могу посмотреть, куда она звонила, если она звонила из своего номера. И что заказывала, если заказывала! Хотите?

– Конечно! – вскричала Лёка горячо. – Конечно, хочу!..

Девушка подвигала «мышкой», отыскивая что-то в компьютере, подождала, пролистала какие-то страницы и сказала негромко:

– Она просила записать ее в салон красоты, ближайший к отелю. Позавчера утром. У меня написано – на маникюр. Ее записали в салон на Большой Морской.

– Как он называется?

– «Галерея». Вот телефон, если хотите.

– Спасибо. Огромное вам спасибо!..

– А больше ничего нет, – с сожалением сказала девушка, которой уже хотелось изо всех сил помогать Лёке и нравилось, что она участвует в расследовании. – Сейчас, одну секундочку!..

И она нажала латунную пупочку звонка, стоящего на конторке. Пупочка произвела мелодичный короткий звон, и на этот звон от высоких входных дверей моментально явился юноша в ливрее.

Он улыбался сладкой жуликоватой и обворожительной улыбкой.

– Петя, – спросила девушка из-за конторки, – твоя смена была позавчера?

– Так точно, – признался Петя, приложил руку к левой стороне груди и поклонился Лёке.

– Петя, в двести семнадцатый ты провожал?

Шерлок Холмс острым взглядом посмотрел на доктора Ватсона.

Значит, двести семнадцатый! Не надо идти к начальнику службы размещения, да?..

Девушка за конторкой осталась совершенно невозмутимой, как будто и не думала выдавать «конфиденциальную информацию о наших гостях».

– Я провожал в двести семнадцатый. А в чем дело?

– Нет, нет, – успокоила его Лёка, – ни в чем. Просто моя подруга потерялась, и вот мы пытаемся ее найти! Питер ведь такой романтический город!..

Если бы она была хорошенькой, если бы умела кокетничать, она бы сейчас как-нибудь подбодрила этого самого Петю улыбкой, что ли, или прошлась бы по нему обворожительным взором, или подмигнула, но ничего такого Лёка не умела. Поэтому, чтобы подбодрить Петю, она сунула руку в сумку и открыла кошелек.

Значение этого жеста Петя отлично понял.

– Я не только встречал, я и провожал, – подбодрился он с готовностью.

– Провожали?

– Ну да. Она с утра заехала, я ей сумку поднес, а часа через… три, наверное, выехала. Я опять сумку поднес.

– Позвольте, – сказала ничего не понимающая Лёка, – как – заехала и выехала?!

Петя переглянулся с девушкой за конторкой.

Та пожала плечами.

– У нее оплачены три дня и две ночи, – сказала она, заглянув в свой всесильный компьютер, как в китайскую Книгу судеб. – Три дня с завтраком.

– Три дня оплачены, а выехала она через три часа?! С багажом?!

– Точно вам говорю.

– Петя у нас очень наблюдательный, – похвалила швейцара девушка. – Если он так говорит, значит, ему можно верить.

– Да я верю, – растерянно сказала Лёка, вытащила кошелек, а из него купюру. – Я только не очень понимаю… Она, выходит, с сумкой в салон красоты пошла, что ли?!

И сунула купюру Пете. Бумажка моментально исчезла, как и не было ее.

– А вы не помните случайно, она в какую сторону пошла? Или на такси уехала?

– Не-ет, – протянул довольный Петя. Гонорар даже превысил все его ожидания. – Ее машина ждала. Я отлично помню. Большая черная машина, очень грязная. Ну, я ее посадил, сумку в багажник поставил, она и укатила.

Тут он подумал немного и добавил обиженно:

– Ни копейки не дала! И этот ее не дал!

– Этот – кто?

– Ну, кто за рулем сидел и багажник мне открывал. Представительный, в кожаной куртке. Воротник еще такой… меховой. Песец или лиса.

– Петя разбирается, – кивнула девушка за конторкой. – Ему можно верить.

– Да я верю! – повторила Лёка нетерпеливо. – А вы не поняли, они были знакомы с этим, который… песец или лиса?

– Ну, к незнакомому бы она не села, – резонно возразил Петя.

– Да она вообще со странностями, – вдруг вступила девушка, – скандальная немного. То есть мы так про наших гостей не говорим, конечно…

– Конечно, конечно, – быстро согласилась Лёка.

– …но она тут такой шум подняла из-за ногтя своего! Начальница даже прибежала, у нас скандалы редко бывают, а она, эта ваша Василькова, чуть не в слезах! Начальница ей предложила маникюр у нас сделать, на шестом этаже в СПА-центре, а она наотрез отказалась! Ну, москвичи всегда так себя ведут…

Тут она сообразила, что ляпнула что-то не то, и уставилась на Лёку. Лёка ей покивала – ничего, мол, все нормально. Москвичи – они такие! С ними интеллигентному человеку дела лучше не иметь или уж, по крайней мере, держать ухо востро.

Артем, которого Лёка бросила на произвол судьбы, показался из-за угла. Вид у него был неважный, в одной руке он нес куртки, а в другой – обе дорожные сумки, так, как будто это были носовые платки или газеты.

– Спасибо вам большое, – выпалила Лёка, выхватила еще одну купюру, перегнулась через конторку и положила на компьютерную клавиатуру. – Вы очень мне помогли!

– Что вы, что вы, не надо!

– Олечка, и если мой… спутник будет у вас спрашивать о Васильковой, вы ему не рассказывайте, что она скандалила и на машине уехала, ладно? Он… переживает очень.

– Не расскажу, – пообещала девушка.

Артем был уже близко, и Лёка быстро отошла от стойки, перехватила его на подходе и взяла у него свою куртку.

– Я замучился там сидеть. Ну что? Ты узнала что-нибудь?

– Ничего особенного, – лихо соврала Лёка. – Но мне кажется, что все в порядке, Тема.

Взяв под руку, она повела его к лифту.

– Они говорят, что она здесь с кем-то встречалась, вроде с подругой. Близкой.

– У нее нет здесь никаких подруг! – вспылил Артем. – Я тебе уже сто раз сказал! А в каком номере она остановилась, ты узнала?

Он спрашивал очень требовательно, и Лёка моментально почувствовала себя лейтенантом, вызванным для отчета к генералу.

– В двести семнадцатом.

Это ничего не означает, это вполне можно сказать. Если его бывшая пробыла в номере только три часа, значит, там нет ничего интересного! В смысле, трагического, что могло бы расстроить Артема окончательно.

– Как тебе удалось?..

– Методом подкупа и посулов, – задумчиво сказала Лёка. – Тем, а твоя бывшая жена… вообще любит скандалить?

Артем остановился и посмотрел на Лёку сверху вниз.

Он был здорово выше и шире. Косая сажень, и все такое.

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

– Лена, это какой-то странный вопрос.

– Ну, не отвечай, если странный.

– Нет, она никогда не скандалит. Она очень… мягкий человек.

– Не приспособленный к жизни, – Лёка кивнула. – Я знаю.

– Лена!

Двери лифта разошлись, и они шагнули внутрь, рассерженные, недовольные, старающиеся держаться друг от друга подальше.

Кажется, сегодня она уже ехала в лифте с кем-то, от кого старалась держаться подальше.

Ах да. С Платоном. Но это совсем другая история. История, которой триста лет, а может быть, даже больше!..

– Пойми меня правильно, – начал Артем очень серьезно. Лифт плавненько причалил, и они вышли: первая Лёка, Артем за ней. – Я ничего от тебя не скрываю. Ты мой самый лучший друг.

Вот тебе на!.. Теперь она еще и друг!

– Я разве друг?

– Друг, – твердо повторил Артем.

– Я женщина твоей жизни, – поправила Лёка с раздражением. – Я тебе не друг!

– Ты и друг, и женщина жизни. И я это очень ценю. И мне очень важна твоя поддержка! Без тебя я бы пропал, понимаешь?

С этим Лёка была согласна, но промолчала.

– Но я не могу и не хочу обсуждать с тобой мою семейную жизнь! И тем более жену!

– Тема, сколько лет назад ты развелся?!

– Сколько бы лет назад я ни развелся, – сказал он твердо и твердой же рукой открыл дверь в свой номер. Лёка волоклась за ним, как будто он тащил ее на аркане. – Все равно Настя и Дашенька были, есть и будут частью моей жизни!

– Да кто ж спорит… – пробормотала Лёка.

Он кинул сумку на пол и аккуратно повесил на вешалку куртку.

– Настя хороший человек, – продолжал Артем. – Мягкий, добрый, не скандальный, – добавил он с нажимом. – И мне не нравится, что ты к ней предвзято относишься!

– Да я никак к ней не отношусь. – У Лёки заболел висок. – Я просто спросила!

– Можно подумать, я не вижу! Тебе не нравится, что я ей звоню, не нравится, что я общаюсь с дочерью! Тебе ничего не нравится!

– Артем, если ты хочешь со мной поссориться, поссорься или завтра, или по какому-нибудь другому поводу! Из-за твоей бывшей жены, – это тоже было произнесено с нажимом, – я ссориться не хочу. Я в Питер поехала специально, чтобы ее искать, можно подумать, мне больше делать нечего!

– Как ты можешь, Лена?! Человек пропал, а ты говоришь – делать нечего!

– Но он же не из-за меня пропал! Если я могу помочь, я помогу, а если нет, то тогда какая от меня польза? Я бы лучше в Москве осталась!

– Лена, я никогда не думал, что ты такая черствая!

– Черствая бывает булка, – сказала Лёка. Она вдруг очень устала. – Давай спать, а?

Он посмотрел на нее, и Лёка вдруг отчетливо поняла, что ему хочется, чтобы она ушла.

Он не хочет с ней спать. Он хочет звонить на мобильный своей бывшей жене – «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – курить, смотреть в окно и предаваться отчаянию.

Предаваться ему хочется в одиночестве.

Деятельная Лёка отчаянию как минимум помешала бы или, еще хуже, свела бы его на нет.

Как всегда, когда требовалось принять решение, Лёка его приняла, освободив Артема от необходимости делать это самому.

– Темочка, – сказала она и улыбнулась фальшивой улыбкой, – я пойду к себе. Я что-то так устала, сил нет никаких.

Он, всегда такой внимательный к ее настроению, сделал вид, что фальши не заметил. В конце концов, это она сказала, что уходит, а не он выгоняет ее вон из своего номера!..

– Я тебя провожу.

Она кивнула, чуть не плача.

Он ничего не понял. Он, самый понимающий, самый тонкий, самый нежный и правильный из мужчин! Он, который всегда помнил, что нужно взять запасные туфли, потому что у нее «устанут ножки»! Он, который знал, что она любит салат «Цезарь» и очень много подливки! Он, который называл ее Киска – никто и никогда не называл ее Киской!

И он ничего не понял!

Ни ее ревности, ни огорчения, ни отчаянных попыток прийти на помощь и все взять на себя! Ничего…

– А ты посади его на шею и вези, – говорила бездушная Ника, – чего он на машине-то ездит, утруждается! На тебе гораздо удобней! Мягко, приятно, сидеть высоко! Ты ж у нас высоко летаешь, птичка моя! А он на тебе сверху полетит! Красота, и какой вид открывается!..

Лёка открыла дверь в свой номер – точная копия того, из которого они только что вышли.

Уютный пятизвездочный гостиничный рай с мягким светом, широченной кроватью, льняными покрывальцами, наборным паркетом, мебелью в русском вкусе и ультрасовременной ванной. Возле кровати, приготовленные горничной, стояли одинокие тапочки.

Завидев эти тапочки, Лёка чуть не зарыдала.

Почему, почему она должна ночевать здесь одна?! Что такое?! Какую она допустила промашку, что сделала не так?! Почему главный человек ее жизни собирается сейчас выйти и закрыть за собой дверь, оставив ее наедине с этими самыми тапочками?!

– Тема, – предпринимая последнюю попытку, проблеяла она, как овца. Кто-то сегодня, кажется, уже называл ее овцой. – Темочка, я так есть хочу!

– А я что-то совсем не хочу, – откликнулся он горестно. – Мне кусок в горло не лезет. Я как подумаю, что могло случиться с Настей!..

Лёка кивнула.

– Ты прими ванну погорячее и спать ложись, – заботливо сказал Артем и поцеловал ее в щеку, около губ. – Хочешь, я тебе воду открою?

– Я сама, спасибо.

– И на ночь выключи кондиционер. Вот здесь, видишь? А то будет дуть и ты к утру простынешь.

Лёка кивнула.

Кажется, он понимал, что говорит и делает что-то не то, потому что на пороге вдруг остановился, еще посмотрел на нее и спросил:

– Что?

– Все в порядке, спокойной ночи.

– Нет, Лен, подожди. Я не хочу так с тобой расставаться. Ты обиделась, да?

– Я не обиделась.

– Лена!

– Тема. – Лёка взялась за латунную ручку и потянула дверь, так чтобы не осталось никаких намеков на интимность.

Коридор так коридор. Спокойной ночи так спокойной ночи. Путь свободен.

Он стоял как вкопанный.

«Стал богатырский конь как вкопанный. Ах ты, волчья сыть, травяной мешок!..»

Значит, сейчас ей придется его уговаривать. Чтобы совесть его была чиста и спокойна. Чтобы, стало быть, он не беспокоился на ее счет, а продолжал всласть переживать из-за Настеньки. Ему и без Лёки забот хватает.

– Темочка, я правда очень устала, – сказала Лёка. По коридору кто-то прошел, не взглянув на них. Артем проводил прошедшего глазами, а потом опять обернулся к ней. – Давай спать. Завтра обо всем поговорим. И не волнуйся ты так. Я уверена, что все хорошо, тем более, видишь, персонал говорит, что была какая-то подруга…

– Этого не может быть, – твердо сказал Артем, не принимая Лёкиного легкомыслия, – я знаю всех ее подруг.

– Ну, и чудненько, – закруглилась Лёка. – Давай до завтра, мой хороший.

И она закрыла дверь.

И он ушел к себе в номер.

И больше не приходил.

Сначала она плакала в ванной. Потом перешла плакать в комнату – поплакала немного на кровати, а потом в кресле с видом на Исаакиевский собор.

Потом перестала, подтянула к подбородку замерзшие ноги – пальцы в свете уличного фонаря казались синими. А может, у нее гангрена случилась от шпилек?..

Поизучав немного синие пальцы, она вдруг вспомнила, что завтра четверг, третий четверг ноября.

Молодое божоле, предчувствие праздника, красные цветы на белой скатерти, горячее мясо, пузатые бокалы.

Ничего этого не будет. Артем страдает, и она, Лёка, должна страдать вместе с ним. Как женщина его жизни.

Нет, не просто женщина, а «главная» женщина его жизни. Или, может, «генеральная». Впрочем, генеральной когда-то была линия партии.

– Ну да, – сказала Лёка вслух, и ее голос, тихий и хриплый от слез, удивил ее саму, – я даже не могу с ним спать. Он страдает и спать со мной не хочет. А я-то как же?!

И она опять заплакала, только теперь в обратном порядке – в кресле, на кровати, а потом в ванной.

Проснувшись утром и увидев себя в зеркале, Лёка решила, что, пожалуй, ничего, кроме пластической операции, ей не поможет.

С другой стороны, сделать операцию до завтрака она не успеет, значит, и так сойдет.

Она долго поливала себя из душа – сначала очень горячая вода, потом очень холодная, потом опять горячая и так далее. К концу процедуры все лицо и тело горели, как после бани, зато неожиданно выяснилось, что у нее на лице есть глаза. Они открылись и смотрели.

Нужно было применить к себе что-нибудь утешительное, и Лёка применила белый свитер с высоким горлом – не свитер, а мечта! – длинную юбку тяжелого шелка и чулки.

Чулки были особенно хороши!..

Может, хоть сегодня ночью удастся что-нибудь такое, чему очень способствуют чулки?! Ну, это в том случае, если неприспособленная найдется. Если не найдется – вряд ли.

Высоко задрав подол, Лёка рассматривала свои ноги в кружевных чулочных резинках, когда постучали.

Лёка выпустила из рук подол, подбежала и распахнула дверь.

Артем был в куртке и с портфелем.

– Доброе утро.

Он зашел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Из коридора пахло кофе, доносились утренние голоса и какая-то музыка.

Лёка подставила лицо, и Артем опять поцеловал ее в щеку, около губ.

– Ты хорошо пахнешь, – сказала она, рассматривая его. Он всегда любил дорогие одеколоны и разбирался в них.

– Лен, – сказал он озабоченно, – я уже позавтракал.

– Как?! Без меня?!

– Я не стал тебя ждать, – он улыбнулся смущенно, но в то же время озабоченно. – Ты не обижайся, зайка, но мне уже надо ехать.

– Куда?!

– К партнерам, на Петроградскую сторону. Я позвонил, заказал пропуск. Может, там кто-нибудь что-нибудь знает про Настю!

– А почему… такая спешка-то?! Я бы с тобой поехала. Да мне позавтракать всего двадцать минут, и я готова!

– Лена, – сказал Артем очень убедительно, – мы не можем терять времени. Я и так полночи не спал!

– Я тоже, – тихонько сказала Лёка.

Он понял это по-своему.

– Ну, конечно! Я Дашеньке с утра позвонил и теще с тестем что-то такое наплел, чтобы они не волновались, но так не может дальше продолжаться! Я должен ее найти, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Лёка.

Музыкальная шкатулочка, внутри которой прекрасная танцовщица кружилась посреди зеркального озера, оловянный солдатик ее охранял, а их вырезанный из картона замок синел на заднем плане, вдруг стала хрипеть и фальшивить.

Или не вдруг?..

Или она все время играла фальшиво, только танцовщица, кружившаяся с упоением посреди зеркального озера, ничего не слышала, увлеченная своим кружением?

– Эта дура сказала, что в Настин номер мы не можем зайти, – продолжал он с ожесточением, – только с милицией!

– Какая дура?

– Начальник по гостям. К которой нас вчера отправляли, помнишь?

– Помню.

– Она сказала, что только в сопровождении милиции! А какая, к черту, милиция! Хотя если я Настю не найду…

– Найде-ешь, – ласково уверила танцовщица своего оловянного солдатика, – конечно, найдешь!

– Ты тогда подъезжай тоже на Петроградку, – сказал он. – Только пусть тебе такси вызовут, сама на дороге не голосуй, ладно? И смотри, там снег выпал, не упади!

– Я не упаду.

– И звони мне, хорошо?

– Хорошо.

И он опять к ней приложился, все к тому же месту, очень озабоченный, по-утреннему деловой, ответственный, порядочный, милый, пахнущий дорогим одеколоном, сигаретами и кофе.

Лёка закрыла за ним дверь и сказала сама себе:

– Отлично!

И пошла завтракать.

Пусть он ищет эту свою принцессу, где ему больше нравится, танцовщица все равно должна вовремя подкрепиться!

Она выбрала местечко с видом на Исаакиевскую площадь, заказала яичницу, кофе, потом подумала и попросила еще булок. Независимо поправила очки и положила ногу на ногу.

– Привет.

Она вздрогнула и оглянулась.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга.

– Слушай, – быстро сказала Лёка, позабыв поздороваться, – помоги мне, а?

Кажется, он не удивился. Он никогда ничему не удивлялся.

Конечно, он удивился. И просто не подал виду.

Он выдвинул стул, сел напротив, потом привстал и вынул из заднего кармана джинсов немного приплюснутую пачку сигарет и телефон.

Он всегда все носил в карманах, отчего те оттопыривались и рвались.

– Ты бы еще картошку в них таскал, – кричала Лёка еще тогда, когда ей было дело до его карманов, – покупал бы в овощном картошку и ссыпал себе в карманы!

С тех пор прошло триста лет. Триста лет и три года. Может, даже с половиной.

– Чем тебе помочь?

– Вот смотри. Человек – женщина – приезжает в Питер в командировку.

– Молодая и прекрасная?

– Что? А, да. Молодая и прекрасная. У нее есть задание – передать документы и получить подпись. Ну, и сразу вернуться.

– Так.

– В Питере она пропадает.

– Как?! – неторопливо удивился Платон Легран. – Совсем?! Испаряется? Дематериализуется?

– Не перебивай меня. – Лёка дернула плечом. – Никто не знает, как она пропадает. Но если она пропадает… криминально, это дело милиции.

– Безусловно.

– Но пока до милиции не дошло, мне хотелось бы ее найти.

– Зачем?

– Меня шеф попросил, – почти не соврала Лёка, – Андрей Владимирович.

– Спятил твой Андрей Владимирович.

– Платон!

– Чего?

– Вчера мне удалось выяснить, что она приехала сюда, в «Англию», сломала ноготь, подняла бузу, почему-то отказалась идти на маникюр к здешней маникюрше, а потребовала, чтобы ее записали в салон красоты… в городе. А потом – фьють! Выехала из отеля. С тех пор ее никто не видел, и на связь она не выходит.

– То есть сколько она здесь пробыла?

– Говорят, часа три, а потом все.

Платон Легран немного подумал.

– А отель у нее на какой срок забронирован?

– На две ночи и три дня.

Он еще подумал.

– Знаешь, Лёка, – произнес он задумчиво и потянул из пачки сигарету, – я бы так сказал: если ее не увезли силой…

– Нет, сама уехала!

Он не обратил на нее никакого внимания.

– …если не силой, значит, у нее была какая-то веская причина уехать. – Он покрутил рукой с зажатой в пальцах сигаретой. – Ну, я не знаю! Романтическое свидание, понимаешь? Она же не так чтобы принцесса датская, то и дело посещающая пятизвездочные отели! Вот ты бы отсюда по своей воле выехала до срока? Если у тебя здесь все оплачено?

– Пожалуй, нет, – сказала Лёка задумчиво. – Пожалуй, ты прав.

– И поэтому она на маникюр здесь не согласилась. У нее было назначено свидание, и она не могла опоздать. Маникюр, как я понимаю, мог ее задержать. Очевидно, она ждала какого-то звонка, дождалась и уехала. Уж куда уехала – на маникюр, или, может, в загс, или еще куда, – это установить сложно.

– Но можно?

– Лёка, ты серьезно?

– Я совершенно серьезно, Платон!

– И поэтому этот начальник службы безопасности с тобой прилетел? Чтобы провести частное расследование?

И Лёка опять соврала.

То есть не то чтобы соврала, но и всю правду не сказала.

Но если бы этот вопрос Платон Легран задал ей вчера, она совершенно иначе ответила бы.

Она сказала бы все наоборот.

Но он задал ей этот вопрос сегодня, как раз когда танцовщица, кружившаяся в центре зеркального озера на фоне голубого картонного замка, вдруг поняла, что кружиться больше не в состоянии. Что от кружения у нее болит голова, ноги ужасно устали и в глазах рябит.

Даже запах дорогого одеколона не проясняет сознание, а поцелуй в неопределенное место между щекой и губами, в точку «икс», кажется оскорбительным глумлением над ее женской сущностью и всеми ожиданиями.

А может, сущность ее за последние триста лет стала соответствующей – картонной. А может, целовавший оказался тем, кем оказался, – оловянным болваном. Хотя, может, и не болваном, но оловянным.

– Эта пропавшая, – твердо сказала Лёка, думая о болване, – его бывшая жена. Он о ней очень беспокоится. Сейчас он ее ищет.

– А как он ее ищет? Бегает по городу?

Лёка улыбнулась:

– Почти. Ты почти угадал. Он поехал к партнерам, которым она везла документы. Хочет что-то там выяснить, я не знаю!.. Она там не была. Они сами ее ищут, у нее же документы!..

Принесли яичницу, и Лёка стала быстро есть.

Поев немного, она вдруг вспомнила правила хорошего тона и спросила:

– Хочешь яичницу?

– Да я уж ел.

Тем не менее он взял вилку, залез к ней в тарелку и подцепил кусок. Он всегда был ужасающе бесцеремонным.

Пока он жевал, сосредоточенно скосив глаза к носу, Лёка его рассматривала.

Н-да.

– Что ты смотришь? – спросил он и подцепил еще кусок.

– Заказать тебе, что ли?

– Да нет, это я так, от жадности. Может, лучше тебе еще одну заказать, а эту я доем?

Фу-ты ну-ты!..

– А кофе?

– И кофе.

Он быстро перетаскал из ее тарелки яичницу и сказал:

– Знаешь, я ем только потому, что твоя!.. Вот так просто ни за что бы не стал!

После чего он закурил, вытащил газету и углубился в чтение.

Ужасный человек.

– Простите, пожалуйста, – прошелестела рядом официантка, – у нас нельзя курить.

– Как?! – поразился Платон Легран. – Совсем?!

– Да, к сожалению, у нас запретили, после того как в Евросоюзе ужесточили правила борьбы с курильщиками. Извините, пожалуйста, но…

– Даже одну маленькую сигаретку? Одну-единственную? И нельзя?

Девушка улыбалась. Он говорил как-то так, что нельзя было не улыбаться.

– И потом, я вам хочу сказать, как физик физику, – тут он выпрямился и зашептал официантке прямо в ухо, – дым отсюда точно не дотянет до Евросоюза!

Девушка прыснула.

– Ну, и бог тогда с ним, а?

– Я сейчас пепельницу подам, – сказала официантка весело.

– Вот спасибо вам большое!

– Ты ставишь ее в дурацкое положение, – заявила Лёка недовольно. Ее всегда злила его клоунада. – Ей теперь от начальства влетит.

– Не влетит.

– Почем ты знаешь?

– Я занимаю номер люкс на шестом этаже. Кажется, это самый дорогой номер в отеле. Я могу курить даже лежа голым на конторке портье! – Лёка вдруг громко захохотала. – Вряд ли его удастся сдать еще кому-то в ближайшие лет шесть. А может, восемь. Потом кризис минует, и в него вселится король Бахрейна, да и то если нефть подорожает, а так нет!..

– Как ты попал в номер люкс?!

– Сам не знаю. – Тут он пожал плечами и опять углубился в свою газету.

Сигарета все дымилась.

Н-да.

– Платон?

– М-м-м?

– А у тебя здесь… дела?

– У меня здесь были дела, – ответил он не глядя и стряхнул пепел в подставленную пепельницу. – Я на здешнем физтехе докладывал.

– Доложил?

– М-м-м?

– Я спрашиваю, когда ты уезжаешь?

– Завтра вечером, а что?

– А сегодня у тебя какие дела?

– Разные, – ответил Платон Легран и перегнул газету на другую сторону. – Ты скажи словами, что ты хочешь!

«Скажи словами»! Ах, как она узнает его в этой фразе!..

Я прошу тебя, скажи мне словами! Не надо намеков, я ничего не понимаю в намеках, я все равно не догадаюсь, что ты имеешь в виду.

И еще так: если хочешь что-то мне сказать, скажи сейчас!

Не надо ждать до завтра, до понедельника, до вечера, до Нового года! Время уйдет, драгоценное, стремительное, невозвратное время.

Однажды он попросил ее – скажи сейчас, – и она сказала, что уходит от него.

Был апрель, лучшее время года. Лучшее время в жизни. Начало всего.

– Платон, я хочу найти эту женщину. Помоги мне. Ты же хорошо соображаешь!..

– Ну, во всяком случае, лучше тебя. – Тут он подумал и добавил справедливости ради: – По крайней мере, в вопросах физики.

Ни тактом, ни деликатностью, ни скромностью он никогда не страдал.

– Мне не нужна твоя физика!

– Напрасно.

– Мне нужно твое умение соображать.

– Когда?

Лёка смотрела на него, и он уточнил:

– Когда тебе понадобится мое умение соображать? Ну, через час, через два, когда?

– Лучше бы прямо сейчас. Мы бы сходили в этот салон на Большой Морской. Может, там кто-то ее запомнил. Или машину запомнил. Здешний швейцар мне сказал, что она села в большую темную машину, и за рулем был… этот самый… песец.

– Ты уверена, что именно песец? А не ондатр?

Лёка опять захохотала.

Ондатр – это из сказки. Ондатр лежал в гамаке и размышлял о бренности всего сущего, в то время как все остальные радовались жизни и готовили шоколадный торт или картошку с мясом.

Эта книжка, про Ондатра, Снусмумрика и Муми-Тролля, попалась им как раз здесь, в Питере, в магазине на Невском.

Они купили ее и потом все время читали друг другу вслух, и им казалось, что в детской сказке написано про них!..

– Платон, у него воротник был песцовый на куртке или лисий, что ли. Мне так швейцар сказал.

– Песцовый воротник на куртке у мужика?!

– А что тут такого?

Платон Легран пожал плечами.

– Да ничего. Красиво, наверное.

– Ну вот. Может, этого песца запомнили в салоне. Но мне одной… неудобно. Сходи со мной, а?

– Схожу, – согласился он моментально. – Схожу, конечно.

Он всегда соглашался, что бы она ни предлагала – молодое божоле или детективное расследование. Все это доставляло ему удовольствие, тогда, давно.

Лёка моментально приободрилась, вытащила у него из пачки сигарету, прикурила и быстро рассказала ему, как у них на работе всех поувольняли.

И как оставшиеся боятся, что их уволят тоже.

– А у вас как?

– Да у нас никак. Нас увольнять сложно, потому что мы все академики и доктора наук. Куда нас увольнять-то? Нам можно деньги перестать платить, но нам и так не платили!

– Ага, а номер люкс?!

– Ну, я же не со своего счета деньги снял! Это заказчики за меня заплатили.

– А им зачем, чтоб ты в номере люкс жил?

Он пожал плечами.

Странным образом его никогда не волновала… «внешняя сторона». Решительно ни в чем – ни в брюках, ни в машине, ни в месторасположении офиса. Брюки должны быть удобными и не слишком грязными. Машина должна возить. До офиса должно быть легко добраться.

– Там какие-то сложные протокольные интересы. Я же как бы на французов работаю. А у них свои дела с финнами, а у финнов с американцами.

– Ну и что?

– А проектом руковожу я, и гранты получаю тоже я. Финнам их не дадут никогда, потому что у них науки в принципе нет, а с американцами я делюсь. Ну, и они все приехали, и мне их надо было где-то принимать. Вот мне и сняли этот люкс. Там восемь комнат и четыре ванные.

– Быть не может!

– Ну, ладно, ладно, – согласился Платон Легран. – Три комнаты и две ванные. И большой стол для заседаний. Мы там как раз вчера заседали, после физтеха.

Когда он так говорил про работу, она начинала невыносимо его любить и страшно им гордиться. Она никогда не понимала, чем именно он занимается, и подозревала, что девяносто девять и девять процента людей на планете Земля тоже не поняли бы, и за эту избранность, принадлежность к одной сотой процента, она его обожала.

Это было триста лет назад.

Никто не умел так думать, как он. Так быстро и так красиво чертить на любых клочках бумаги какие-то графики. Так моментально забывать обо всем, когда ему в голову приходила «мысль». Так стремительно переключаться на свое, внутреннее, то, что было у него в голове. Так насмешливо и с таким снисходительным добродушным превосходством относиться к тем, кто соображал хуже или медленней.

Никто не умел быть таким занудным, как он!..

Когда они вышли, оказалось, что на улице очень белый, до боли в глазах, странный сырой мороз. Снег перестал, и на ветвях деревьев лежали примерзшие толстые белые снеговые канаты. Под ногами там, где не посыпали, был деревенский проселок, а где успели посолить – мерзкое ледяное крошево.

– Как я люблю Питер.

Платон покосился на нее:

– Ты бы держалась за меня, Лёк. Навернешься, костей не соберем.

Н-да.

Ужасный человек, ужасный.

– Ты знаешь адрес этого салона?

– Да мы там с тобой были! – опрометчиво воскликнула Лёка. – Не помнишь? Ну, когда зимой приезжали! Господи, ну, когда в Константиновском дворце президент собирал всех, таких, как ты!.. А ты космы отрастил почти до пояса, и я тебя стригла! Не помнишь?

Он пожал плечами. Должно быть, не помнил.

– А… таких, как я, – это каких?

– Полоумных, – пояснила Лёка. – Ну, то есть больших ученых. Гордость Отечества и надежду нации.

– А-а.

Они шли по деревенскому проселку, и снег поскрипывал у них под ногами.

Лёка держала его под руку так, как кинозвезды на Каннской лестнице держат сопровождающих, – невесомо положив ладонь на рукав смокинга. В данном случае – дубленки.

Ей хотелось взяться покрепче. За триста лет она совсем забыла руку Платона и еще забыла, как это бывает, когда просто держишь его под руку и понимаешь – он мой.

Все эти французы, американцы и обитатели Константиновского дворца, которые смотрят ему в рот, очевидно, как и Лёка, не понимая ни слова из того, что он говорит, могут задавать ему вопросы, снимать ему шестикомнатные люксы, выслушивать его мнение, но все это не в счет.

Он принадлежит только Лёке. Ну, то есть принадлежал когда-то. Она уже почти не помнила, как это было.

Он чихнул, шмыгнул носом и спросил:

– А какой сегодня день недели?

– Четверг.

Интересно, вспомнит или нет? Про божоле, белую скатерть, витые свечи, пузатые бокалы и предчувствие праздника? Про то, что сегодня день подведения итогов, последний шанс оглянуться и попытаться что-то исправить, а там – за далью даль, «не оглянешься – и святки, только промежуток краткий, смотришь, там и новый год!»

Снег идет, снег идет.

– Как поживает твоя сестрица?

– Ника? Прекрасно. Ей не пишется. И она скулит, что ей нужен отдых и развлечения. А я не понимаю, как это, пишется, не пишется! Сиди, пиши, вот все и напишется.

– Конечно, ты не понимаешь, ты же глубоко творческая натура, – объяснил Платон Легран. – Ты попробуй. Сядь и пиши. А потом мы оценим, что напишется.

– Платон, мне не нравится, когда ты говоришь со мной таким тоном, как будто…

В это время в кармане ее короткой шубейки зазвонил мобильный, и Лёка, не договорив, выхватила телефон.

Звонил Артем.

– Леночка, ты где?

– На Большой Морской, – призналась Лёка честно.

– Ты что, такси ловишь? Я же тебе сказал, попроси, чтоб вызвали! Еще не хватало, чтобы ты тоже пропала! Или упала куда-нибудь. Ты же все время падаешь!

– Артем, ты до офиса доехал?

– Да, – сказал он с досадой. – Только здесь нет никого! Они все раньше одиннадцати на работу не приезжают!

Лёка посмотрела на часы. Ну, этого следовало ожидать. Питер живет немного в другом ритме и немного по другим законам.

– Ты будешь ждать?

– Конечно! Мне же надо все как следует выяснить. А ты когда подъедешь?

– Вскоре, – туманно сказала Лёка. – Если что-нибудь узнаешь, сообщи мне сразу же, ладно?

– Ну конечно, – пообещал Артем с жаром. – Я все утро Насте звонил, и никто не отвечает, представляешь?

Представляю. Вполне. Ты уж третий день звонишь, и никто не отвечает. Вот вопрос – зачем при этом звонить «все утро»?! Может, пару раз позвонил, и хватит?

– Будь осторожна, пожалуйста, – попросил Артем тихо. – Я очень тебя прошу. Я и так места себе не нахожу.

Раздраженная Лёка пообещала быть осторожной, захлопнула крышечку телефона, сунула его в карман, независимо посмотрела в лицо Платону, сделала шаг и – фьють! Одна нога поехала в одну сторону, другая в другую, Платон схватил ее за шиворот, как кота, но не удержал. Лёка хлопнулась на живот прямо в центр ледяного крошева, в которое перешел деревенский проселок.

– Елки-палки!..

Ей было больно, и обидно, и неловко, а он тащил ее вверх за руку, так что локоть еще и выворачивался под неправильным углом! Почему все мужики, пытаясь тебя поднять, тащат за руку?! Как будто куль с мякиной можно поднять за торчащую из него соломинку!..

– Отцепись от меня, Платон!

– Вставай.

– Я не могу! – На глазах у нее выступили слезы. – Ты так меня держишь, что встать я не могу!

Мимо пробегали прохожие, посматривали с интересом.

Он отпустил ее руку, Лёка кое-как перевалилась на четвереньки и встала.

Слеза капнула на шубейку. Впрочем, с шубейки капали не только слезы, но еще грязная вода, мокрый снег и какая-то жижа.

– Господи, ну что это такое?!

– Больно, Лёка? Покажи мне, где ты ушиблась!

– Везде, – процедила она сквозь зубы.

– А ноги? Целы?

Тут он присел на корточки и совершенно бесцеремонно задрал ее шикарную длинную юбку, надетую сегодня утром по поводу плохого настроения.

– Платон, черт тебя побери!

На чулки лучше было не смотреть, чтобы не расстраиваться. Тяжелый шелк юбки был насквозь мокрый. И еще ей почему-то было очень неудобно стоять, ее заваливало на сторону. Она переступила ногами, рукавом шубейки утерла нос и поняла, в чем дело.

Каблук от ее ботинка лежал вдалеке, как будто отторгнутый от Лёки невидимой, но большой силой.

– Платон!.. Каблук! У меня отвалился каблук!

– Где?!

Она показала глазами. Он отошел, поднял и стал его рассматривать, словно был сапожником и намеревался немедленно его прибить.

– Ты знаешь, – сказал Платон оживленно и с интересом, – мне кажется, что это уже не лечится. Он не только оторвался, он, видишь, пополам треснул!..

– Вижу, – сквозь зубы процедила Лёка.

Кое-как она доковыляла до серой вымороженной стены и взялась за нее рукой. Нужно возвращаться в гостиницу, переодеваться и начинать все сначала. Правда, непонятно, как удастся втиснуть подвернувшуюся ногу в следующие башмаки на шпильках, но она постарается.

Платон Легран ловко запустил каблук в урну, подошел и крепко взял ее под руку.

– Дура, – сказал он с каким-то очень понятным и очень мужским сочувствием, – разве можно по такой погоде и по нашим тротуарам ходить на таких… ходулях?!

– Зачем ты выбросил каблук?

– Ты можешь идти? Или везти тебя в травмопункт?

– Мне надо в гостиницу. У меня все мокрое, и чулки порвались!

И тут вдруг он сказал совершенно бесстыдно:

– У тебя сказочные чулки, хоть и порвались! Мечта любого мужчины. Только такие чулки нужно надевать… на ночь, а не среди бела дня! Чего добру пропадать!

Лёка смутилась.

Вот так просто взяла и смутилась, стоя на одной ноге на улице Большой Морской, держась за серую вымороженную стену, от того, что человек, с которым она рассталась триста лет назад, сказал какую-то смешную глупость про ее чулки!..

– Держись за меня, и пойдем потихоньку.

Лёка ухватилась за него основательно, а не как полагалось на Каннской лестнице, и они заковыляли. Проковыляв какое-то время, она вдруг сообразила, что он ведет ее вовсе не в гостиницу.

– Платон, куда мы идем? Я не могу в таком виде…

– Мы уже пришли.

И он толкнул перед ней узенькую сине-зеленую дверцу, на которой был вырезан всадник верхом на лошади.

В тесном помещении были темные полы и деревянные стены. Стояли какие-то сундуки, а на сундуках лежали почему-то ковбойские шляпы. На стене висело седло – Лёка уставилась на седло во все глаза.

Из полумрака возникла девушка и тоже уставилась на них во все глаза.

– Здрасте, – сказал Платон Легран. – Мы прямо здесь, напротив вашего магазина, упали! Вы бы хоть песком посыпали, что ли!

– Посыплем, – пообещала девушка, переводя взгляд с одного на другого.

Лёка доковыляла до сундука и уселась на него, потеснив шляпы.

Появилась дополнительная девушка, и теперь они таращились на них вдвоем.

– Нам нужно джинсы купить, – объявил Платон. – И ботинки. Вы продаете ботинки без шпилек?

Тут девушки разом засмеялись.

– У нас джинсовый магазин, здесь не бывает ботинок на шпильках!

– Слава богу.

– Сильно ударились? – сочувственно спросила у Лёки первая девушка. – Зимой тут все то и дело падают. Хотите, я вам кофе сделаю, пока джинсы будут искать?

Лёка не хотела никакого кофе, она хотела в одиночестве осмотреть масштаб разрушения и оценить свои раны.

– Она хочет, – ответил Платон. – Она всегда хочет кофе. Вот, знаете, среди ночи разбуди ее и спроси: «Хочешь кофе?» – и она как подскочит, как побежи-ит!..

– Замолчи, – сказала Лёка ледяным тоном. – Замолчи сейчас же.

– Сейчас будет кофе, – пообещала первая девушка. – А джинсы вам какие? Посветлее, потемнее? Поплотнее, потоньше?

Лёке хотелось сказать, что никаких не надо, но продавщицы так сочувственно на нее смотрели, так хотели помочь, что она вздохнула и покорилась:

– Я люблю… светлые. Голубые. Можно рваные.

– Рваные нельзя, – вмешался Платон Легран. – Рваные надо сначала зашить, а потом носить!

– Ты думаешь, это смешно?!

Девушки куда-то скрылись, а он подошел и сел перед ее сундуком на корточки.

– Больно тебе, да?

– Нет, – огрызнулась Лёка. – Мне жалко чулки и ботинки.

Он вдруг приподнял ее юбку, она подалась от него назад и посмотрела остановившимся взглядом, а он подул на ее холодные оцарапанные коленки, сначала на одну, потом на другую.

Дыхание было теплым.

От его дыхания стало жарко почему-то не коленкам, а спине и еще затылку.

– Что ты делаешь? – шепотом спросила Лёка.

– У кошки заболи, – скороговоркой выпалил он. – У собаки заболи. У Лёки подживи.

И опять подул. А потом посмотрел ей в лицо.

Непонятно, что сделалось в этот момент.

Вроде бы молния не сверкнула. Вроде бы гром не грянул.

Нет, не грянул.

Платон наклонился и поцеловал сначала одну ее коленку, потом другую. А потом снова ту и снова другую.

Лёка закрыла глаза.

Стало жарко везде, и кожу стало покалывать, как будто Лёка долго сидела слишком близко к огню.

К огню?.. Нет никакого огня. Есть зеркальное озерцо, посреди которого кружится на одной ноге танцовщица в голубой юбочке, рядом навытяжку стоит оловянный солдатик, а на заднем плане картонный замок с одними лишь окнами.

Двери забыли пририсовать.

Где-то что-то громко стукнуло, и Лёка мигом открыла глаза. Платон и не подумал подниматься. Он только оторвался от ее коленок.

– Вот и кофе, – весело сказала материализовавшаяся из сумрака магазина девушка. – И джинсы мы нашли! Вы попейте, а потом померяем.

Лёка моргнула.

Кофе был в огромной глиняной кружке, и пахло от него хорошо, настоящим кофе, без дураков. Девушка сунула кружку ей в руку, и Лёка бы не удержала, пролила, если бы Платон не перехватил. Он перехватил, отхлебнул, с удовольствием промычал что-то и сунул кружку ей ко рту.

Она тоже робко глотнула.

Непонятно, как это все вышло, но в глотке кофе тоже было что-то невыносимо эротическое, чувственное, интимное. Она как будто приворотного зелья хлебнула!..

В зелье было много сахара и, кажется, еще чего-то.

– Корица, – пояснила девушка, когда Лёка на нее вопросительно посмотрела. – Для аромата. А примерочная здесь.

Платон как-то очень естественно расстегнул на ней ботинки и стащил один за одним. Теперь Лёка сидела на сундуке еще и без ботинок.

Ну, это уж совсем неприлично!

Сунув Платону кружку, она поднялась и пошла в примерочную, а следом девушка втащила стопку джинсов.

– Давайте я заберу вашу шубу. Вам будет удобней.

Лёка, как под наркозом, отдала ей шубейку.

Плотные шторы сомкнулись, и очень медленно Лёка расстегнула юбку, которая разлилась вокруг ее ног озерцом черного шелка, и один за другим стащила чулки.

Ничего не случилось. Ничего не произошло. Он был твоим любовником. Он знает тебя как облупленную. Он сто раз видел твои коленки, локти, зрачки, груди!..

Лёка быстро села на табуреточку, прямо на кипу джинсов, и тут сверху над ней нависла физиономия Платона Леграна.

– Ну что? Ни в одни не влезаешь?

– Уйди, пожалуйста!

– Может, другой размер попросить?

– Закрой штору немедленно!

Он вдруг протянул длинную ручищу, взял Лёку за подбородок и заставил смотреть себе в лицо.

– Я и забыл, какая ты, – сказал он негромко.

– Какая я? – как завороженная повторила Лёка.

– Красивая. Гладкая. Длинная.

Да. Это правда.

До превращения в картонную танцовщицу Лёка все время чувствовала себя… живой. Женщиной из плоти и крови. Из желаний и фантазий. Из невозможных мечтаний, которые оказывались возможными, как только она шептала ему о них на ушко.

У них даже игра была такая. На светском мероприятии, где было невыносимо скучно, невкусно, глупо и незачем, она вдруг говорила ему, что именно сделает с ним, как только они доберутся до дома.

Или он рассказывал, как именно планирует провести субботнее утро. И им становилось наплевать на мероприятие, и думали они об одном и том же, и самым главным становилось… перетерпеть оставшиеся два часа до того, как за ними закроется дверь их квартиры.

И он никогда не боялся. Ни себя, ни ее.

Лёке казалось, что он воспринимает секс как еду или воду. Сколько-то можно протянуть… без, а потом все, помрешь.

Получив ее, он становился счастливым и гордым победителем, даже если он получал ее каждый день или через день, все равно – победа, гордость обладания!..

Картонная танцовщица со своим оловянным солдатиком ничего такого никогда не делали, и поначалу казалось – это к лучшему. В конце концов, любая зависимость опасна, а она начала впадать в зависимость, да еще как начала!

Оловянный солдатик рано вставал «по делам» – ему надо было навестить дочь, мать или бывшую супругу. Или съездить в магазин. Или отогнать машину на сервис. Или прочистить трубу в ванной. Шататься голым по замку ему даже в голову не приходило, как можно?! На людях они никогда не целовались – что за цирковые номера?! Полетом фантазии тоже не страдали – в этом есть нечто извращенное, а мы нормальные, нормальные!

Я называю тебя Зайка, а ты называешь меня Лапуля. Какие уж тут полеты!..

Собственно, вот и надпись: «Конец». Во второй серии будут дети, но процесс их производства остается за кадром, ибо никого этот процесс особенно не интересует. Все от века известно, а нового ничего не изобретут!..

– Ну, как там? – услышала Лёка сквозь легкий и приятный шум в голове.

Так потрескивает огонь в камине. А может, это ее картонный замок горит?..

– Как размер? Подошел?

Батюшки мои! Размер!..

Она вскочила, натянула джинсы и покрутила попой перед Платоном, который и не думал убраться за занавеску.

– Ну как?

– Прекрасно.

Но на него нечего было рассчитывать. Ему нравилось все, что она себе покупала, кроме, пожалуй, шпилек. Впрочем, шпильки он тоже готов был терпеть.

Потеснив его, Лёка выскочила в зал, и обе продавщицы уставились на нее.

– Мне кажется, они вам великоваты. Завтра будут висеть здесь и здесь. Там есть размер поменьше, попробуйте!

Лёка ворвалась в кабинку, выкопала из кипы самые голубые, самые потертые на коленках и карманах, самые хипповые на вид, и втиснулась в них, понимая, что это джинсы ее мечты и, что бы ей ни говорили продавщицы, она без них уже не уйдет.

– Ну, вот это другое дело! – сказала продавщица громко, когда Лёка вернулась в зал и стала крутиться перед зеркалом.

– Сидят хорошо, – поддержала вторая тоже громко.

– Задница очень хороша, – добавил Платон, очень тихо, Лёке в самое ухо. – Глаз не оторвать.

Еще они купили невыносимо желтые ботинки на толстенной рифленой подошве, носки в цветах американского флага, зачем-то черную коротенькую жилетку, про которую продавщица сказала, что она будет очень хорошо смотреться с голубыми джинсами и белым Лёкиным свитером. Узкая жилетка подхватила Лёкину грудь так, что Платон моментально на нее уставился, и ей пришлось пнуть его локтем в бок.

Потом Платон купил рюкзачок, чтобы нести в нем пострадавшую мокрую юбку и еще что-то.

– Заходите к нам! Мы вам еще что-нибудь подыщем! – приглашали девушки, и Платон с Лёкой обещали, что непременно зайдут.

После полумрака волшебного магазина – как будто из табакерки вынырнули! – улица показалась ослепительной, сияющей, свежей, и Лёка полной грудью вдохнула сырой мороз, которым дышал нынче Питер.

Во всех этих новых вещах ей было как-то на редкость весело ощущать себя всю, от макушки до пяток, – и ноги в голубых джинсах казались длинными, и ботинки не жали, и было не страшно, что вот-вот упадешь, и грудь, подхваченная черной суконной жилеткой, как-то по-особенному выпирала из шубейки. По крайней мере, Лёке так казалось.

– На. Это тоже тебе.

И он сунул ей перчатки. Лёка тут же сняла мокрые, в которых она упала, и нацепила сухие, толстые, замшевые, да еще такого же невыносимо желтого цвета, что и башмаки!..

Они шли и молчали.

Как бы это спросить… половчее? Как бы спросить так, чтобы он ничего не заподозрил?

Вот, например, если спросить: «Как у тебя с личной жизнью, Платон?» – это будет достаточно ловко или он все-таки что-нибудь заподозрит?

А можно так спросить: «У тебя есть герлфренд, Платон?» Это будет достаточно непринужденно или он все же заподозрит?..

И какое прекрасное, звучное слово «герлфренд»! Очень в духе двадцать первого века, как выразился бы Андрей Владимирович.

– Слушай, – Платон Легран поправил на носу очки и посмотрел на Лёку, – а этот, чью жену мы должны искать по всей Большой Морской, твой любовник, что ли?

Н-да.

Лёка шагала и смотрела на носы своих невыносимо желтых, только что купленных ботинок.

А черт его знает, кто он!..

Он главный мужчина Лёкиной жизни, ни больше ни меньше. Они вместе работают, вместе отдыхают, вместе ужинают – иногда. Они любят одно и то же – загород, баню, шашлыки и речку. Он очень нравится Лёке, высокий, красивый, длинноногий, вкусно пахнущий! Ей нравится, что он умеет «ухаживать за собой», принимает душ, покупает одеколоны, разбирается в марках одежды и знает, кого из пары Дольче – Габбана зовут Стефано. Еще ей нравится, что он начальник службы безопасности, а мужчина с пушкой за ремнем испокон веку привлекает женщин, как свет керосиновой лампы мотыльков. Ей нравится, что с ним можно обсудить дела сослуживцев, что его не утомляют «гаремные» разговоры – кто на кого и сколько раз посмотрел, кто кому позвонил, кто кому изменил или только собирается изменить.

Да, конечно, голым по квартире он не шатается и не щиплет ее за попку на скучном вечере так, чтобы никто не видел, но все же с неким намеком на продолжение. Теорему Ферма тоже доказать не сумеет, да и вообще вряд ли знает о существовании этой теоремы, равно как и всех прочих. Ну, книг никаких не читал! Но по нынешним временам их никто не читал. Еще он всегда безропотно моет посуду и чистит картошку – то есть «помогает»! – а также обожает свою дочь. Значит, будущих совместных детей он тоже будет обожать.

При мысли о том, что планируются совместные дети, Лёка быстро втянула воздух, так что от холода заломило зубы.

– Лёка?

– Что ты ко мне пристал, Платон?

– Я разве пристал?

– Какое тебе дело, сплю я с ним или нет?

– Я ревную, – выговорил он отчетливо. – По-моему, это понятно.

– Как?!

– Так.

– Ты… меня ревнуешь?!

– Ты из-за него меня бросила?

Честно сказать, так оно и было.

Артем начал ухаживать за ней – подвозить на машине, покупать шоколадки и игрушечных медвежат, приглашать в парк, и темная страсть Платона Леграна, в которой она утопала, показалась ей опасной.

Слишком опасной, а она всегда была осторожной девочкой. Не то что сестрица Ника.

– Я тебя не бросала.

– Ну да!

– Ты вел себя ужасно. Я тебя просила – не надо!.. А ты все продолжал.

– Что не надо? – осведомился он, и тут Лёка поняла, что никак не может вспомнить, что именно было «не надо».

То, что вспоминалось, для объяснения причин разрыва не годилось.

Не надо ставить на батарею грязные ботинки, надо их сначала помыть? Не надо на корпоративной вечеринке рассказывать анекдоты про Василия Ивановича, а потом первому заливаться веселым смехом? Не надо разговаривать с директором по маркетингу как с убогим только потому, что он не понимает ни слова из того, о чем ты говоришь? Не надо класть в передний карман джинсов кошелек, потому что это выглядит недостаточно красиво? Не надо орать на весь дом: «Витюся, давай!», когда по телевизору показывают футбол?!

– Платон, – сердясь, заговорила Лёка, – ты же все помнишь! Мы расстались потому… потому… короче говоря, мы не можем быть вместе… нам это противопоказано!

– Это ты сейчас кино цитируешь? Или книгу?

– Платон!

Он остановился посреди улицы, взял ее за руку и повернул так, чтобы она смотрела ему в лицо.

– Я честно старался понять, – выговорил он четко, – почему я стал нехорош. Все время был хорош, а потом вдруг раз, и все. Я честно пытался это выяснить. Я даже звонил твоей сестре.

– Нике?!

– Она сказала, что тебе повстречался мужчина твоей мечты и тебе сейчас лучше не мешать, потому что ты всегда идешь к цели как танк. В данном случае твоя цель – этот самый мужчина, нормальный во всех отношениях, в отличие от меня, во всех отношениях ненормального. Еще она сказала, что он быстро тебе наскучит.

– Ника?!

– Она сказала, что когда у людей любовь, как у нас с тобой, мелкие ошибки и недоразумения не идут в зачет. Она сказала, что ты в чем-то ошибаешься, но я так и не понял, в чем именно.

– Ника?!

– Все бы ничего, но эти ошибки и недоразумения затянулись на несколько лет! Теперь ты ищешь в Питере его пропавшую жену! И я почему-то ищу ее вместе с тобой. Мы зачем все это проделываем? Может, нас надо в Кунсткамеру, в общую бочку со спиртом, как двух редких уродцев?

Тут он вдруг отошел от нее, зашел за угол троллейбусной остановки и стал открывать пачку сигарет, нетерпеливо бросая в урну бумажки и пленки.

Лёка приблизилась к нему.

– Ты можешь никого не искать, если не хочешь, – робко сказала она.

– Ну, конечно!

Она перехватила его руку, и он посмотрел на нее.

– Сегодня третий четверг ноября, – сказала она быстро. – Я приглашаю тебя в ресторан. Мы будем есть мясо, салат «Цезарь» и пить молодое божоле.

– Я не люблю красное вино.

– Неужели? – надменно спросила Лёка, вытащила из пачки сигарету, нашарила в кармане его дубленки зажигалку – он терпеливо и привычно повернулся боком – и закурила. – Придется полюбить.

– А этого, нормального, мы куда денем?

– Это уж моя забота. Давай только зайдем в салон красоты! Ну, чтобы довести дело до конца. А где мои ботинки? Ну, которые раньше на мне были?

– Я их выбросил в помойку.

– С ума сошел, что ли? – обиделась Лёка.

Он пожал плечами.

– Сошел. Я давно сошел с ума.

Это было сказано совсем о другом, и так они стояли на остановке, курили и смотрели в разные стороны, как будто ничего не произошло и как будто сегодня вовсе не третий четверг ноября.

День, когда пробуют молодое божоле.

Еще куда ни шло, если бы им было по семнадцать лет!.. А им больше, намного больше, вдвое больше! Еще куда ни шло, если бы они только приноравливались, приглядывались друг к другу, словно пробуя на разрыв прочность каната, которым они связаны раз и навсегда. Но они расстались триста лет назад, а до этого им казалось, что они знают друг друга еще тысячу, практически от сотворения мира!

Еще куда ни шло, если бы Лёка на работе засмотрелась на завскладом, бывшего десантника, а Платон бы по этому поводу устроил скандал. Или он вдруг уставился бы на секретаршин бюст, и Лёка закатила ему истерику.

Но ведь все не так.

Все всерьез. И давно всерьез!.. И разрыв, и новые «правильные» отношения, и ее поиски нового нормального мужчины, и абсолютная ненормальность мужчины старого – права сестрица Ника!

Впрочем, она права еще в одном. Пожалуй, раньше Лёке это не приходило в голову.

«Нормальность» – это очень скучно. Невыносимо скучно. Чертовски скучно. Хоть удавись.

– Слушай, у тебя же были какие-то дела!

– Когда?

– За завтраком, – подумав, напомнила Лёка. – Ты съел мою яичницу и сказал, что у тебя сегодня в Питере еще дела.

Он махнул рукой.

– В крайнем случае, я их улажу по телефону. А может, мне повезет и про меня сегодня никто не вспомнит.

Салон красоты «Галерея» на самом деле оказался «салоном». Не забегаловкой, обитой сайдингом, с зеленым капроновым ковриком при входе, с зеленой же капроновой пальмой в углу, с разномастными креслами и позапрошлогодними журналами на пыльном стеклянном столике, а вполне респектабельным заведением с зеркальным потолком, черными плиточными полами, запахами кофе и дорогой парикмахерской.

Девушка за стойкой выглядела удручающе прекрасной.

Лёка всегда боялась таких девушек. Ей казалось странным, что столь прекрасные красавицы должны ухаживать за ней, Лёкой. Логичнее было бы наоборот.

И еще ей было неловко, что они пришли, а делать ничего не собираются – ни стричься, ни бриться, ни наращивать волосы, ни выщипывать брови! Всем нынче трудно, клиентов небось мало, надо как-то поддерживать друг друга!

Кроме красавицы за стойкой, в сверкающем помещении не было ни единой живой души, только сочилась откуда-то сверху тихая «салонная» музыка.

– Вы по записи?

– Н-нет, – Лёка сняла свои необыкновенные перчатки и покосилась на ничего не подозревающего Платона. – Но нам бы… подстричься. Вот молодой человек желал бы!

Платон уставился на нее:

– Я желаю стричься?!

– Ну конечно, конечно, – затараторила Лёка, улыбаясь по очереди то ему, то прекрасной девушке, – тебе же на конференцию лететь, милый, а ты весь зарос, посмотри на себя!

– Куда мне… лететь?!

Лёка стала расстегивать на нем дубленку и больно ущипнула за бок.

– Не хочу я стричься! И не щиплись!

Продолжая расстегивать на нем дубленку – любящая жена, ухаживающая за капризным мужем, – она послала девушке еще одну очаровательную извиняющуюся улыбку, означавшую: ну, что делать, ну, он у меня такой!..

Медведь, бурбон, монстр.

Девушка вышла из-за стойки и раскинула руки, чтобы принять дубленку Платона.

– Вы знаете, – стрекотала Лёка, – его нужно подстричь очень коротко, ну, вот чтобы был такой ежик, знаете? Его уговорить пойти в парикмахерскую ну почти невозможно!

– Меня невозможно уговорить?!

– А у него такая ответственная работа! Он то с французами встречается, то с американцами, то с немцами!..

– Не встречаюсь я с немцами!

– Тогда, может быть, еще маникюр?

– Это было бы вообще замечательно! А у вас есть мастер?

– Яночка делает самый лучший маникюр во всем городе!

– Мне не нужен маникюр, – всерьез перепугался Платон Легран, доктор физико-математических наук, без пяти минут нобелевский лауреат. – Лёка, ты что, всерьез думаешь, что я стану делать маникюр?!

Лёка, стащив с него дубленку, сунула ее в руки девушке, которая обняла ее со всех сторон, как младенца. Лёке это не понравилось.

Тогда, триста лет назад, ей все время казалось, что разного рода барышни проявляют к нему повышенный интерес, несмотря на вечно скособоченный шарф, оттопыренные карманы и привычку кое-как бриться. Но ей казалось, что он настолько… блестящий мужик, что это всем сразу видно и неудержимо притягивает к нему женский пол. Его джинсы, водолазки, твидовые британские пиджаки и профессорские очочки очень шли ему, а умение ни на что и ни на кого не обращать внимания, кроме того, что его действительно интересовало, словно возвышало его над всеми остальными.

Когда Лёка объясняла себе, почему они должны расстаться, ревность шла в списке под одним из первых номеров.

– Все, что угодно, только не маникюр, – продолжал между тем скулить перепуганный доктор и профессор, – ну, хочешь, я схожу на сеанс в турбосолярий?!

– Почему-то мужчин особенно трудно уговорить именно на маникюр, – заметила девушка с милой улыбкой, – хотя сейчас многие поняли, что это важнейшая часть ухода за собой!

«Уход за собой» – это было что-то очень похожее на Артема Василькова.

– И потом, – продолжала девушка с воодушевлением, – ведь маникюр вовсе не означает покрытие лаком!

– Покрытие?! – совсем уж обессилел Платон Легран. – Лаком?!

– Да не будет никакого лака, – снова заспешила Лёка, – видишь, как нам повезло! Полетишь на свою конференцию, как приличный человек, подстриженный и ухоженный.

– Лёка, – сказал он угрожающим тоном, – я не стану делать маникюр.

– Ты посмотри на свои руки! – Она подняла его ладонь и покрутила ею в воздухе. Он покорно терпел. – Одни заусенцы! Можно подумать, что ты ногти грызешь!

– Грызу, – признался Платон, – время от времени.

– Значит, тебе нужно делать маникюр! Время от времени.

Он смотрел жалобно, и Лёка точно знала, что он согласится.

Он всегда на все соглашался, что бы она ни предлагала – провести воскресенье, не вылезая из постели, ужинать с божоле или делать маникюр!

У нее в арсенале имелся прием, который всегда срабатывал, – если ты не хочешь делать это для себя, сделай для меня.

И он соглашался.

Пока его стригли – на втором этаже, среди зеркал, сверкающих чаш, каких-то странных приборов и мелких розочек, расставленных на черных столах, – Лёка сидела рядом в свободном кресле, качала ногой и рассматривала свои новые хипповые джинсы.

Надо бы уже приступить к расследованию, но ей было так лень и так наплевать на все!..

Платон, прикрытый черным капроновым покрывалом, время от времени строил ей рожи. Ножницы в руках мастерицы приятно позвякивали и посверкивали, а за окнами опять пошел валить снег.

Третий четверг ноября.

– Здесь оставить или тоже убрать?

Он пожал плечами под своей накидкой.

– Лёк, здесь оставить или убрать?

Вот кто решительно не умел «ухаживать за собой»!..

Лёка слезла с кресла, в котором крутилась, подошла и стала смотреть. Платон Легран в зеркале поднял брови.

– Что ты так смотришь?

Она смотрела, потому что он ей очень нравился, просто ужасно. И картинка была трехсотлетней давности. Тогда она затащила его в этот салон и так же сидела рядом на какой-то табуреточке, потому что все места были заняты! Она сидела, смотрела и радовалась, что в Константиновский дворец он поедет «красивым»!

Когда со стрижкой было покончено, упирающегося клиента повлекли в маникюрный кабинет, к Яночке, и впрямь оказавшейся мастерицей своего дела.

В два счета она усадила Платона за шаткий столик, включила лампу, засунула его ладони в миску с горячей водой и сказала весело, чтобы он ни о чем не волновался. Она работает очень быстро, а руки его на самом деле в ужасном состоянии.

– Я на прошлой неделе отцу помогал машину чинить, – пояснил доктор наук и профессор, – вот ногти и того…

– Вообще говоря, для таких работ обязательно нужно надевать перчатки.

Платон зевнул, не разжимая челюстей.

Лёка теперь сидела у него за спиной, испытывая невыносимое желание порыться носом у него между лопаток, а потом привалиться щекой и так сидеть.

Она бы сидела, и Платон бы сидел, и хорошо бы при этом, чтобы Яночка куда-нибудь делась.

– Может, вам тоже сделать маникюр?

– Да-да! – вскричал Платон, почуявший возможность отыграться. – Сделайте ей маникюр, педикюр и еще вот это… когда обдирают лишнюю шерсть!

– Платон!!

– Эпиляцию, – весело сказала Яночка, – только ее я не делаю, это вам надо к косметологу записаться.

– У тебя идиотские шутки, Платон!

– Я еще могу анекдот про поручика Ржевского рассказать.

Лёка отвернулась и засопела.

Вовсе ей не хотелось прижиматься щекой к его водолазке и сидеть так всю оставшуюся жизнь!

Ужасный человек. Невыносимый.

Тут она вспомнила про расследование, про пропавшую супругу мужчины ее жизни и про то, что в данный момент она должна ее искать.

Это просто снег, Питер и третий четверг ноября закружили ей голову.

Ничего этого нет, все мираж, фантом. Она заглянула в прошлое, и оно показалось ей прекрасным, как идиллическая картинка. Так бывает с ним, с прошлым. За триста лет подзабылось все плохое, и теперь ей кажется, что в той жизни она шла по аллее Летнего сада под руку с милым человеком, и листья шуршали под ногами, и казалось, что все на свете можно ему сказать, и все это будет ему важно!..

Мираж, фантом.

Непонятно как, спиной, что ли, но он вдруг понял: что-то случилось.

Выдернув руку из ванночки – с пальцев капала мыльная пена, – он повернулся и посмотрел на нее.

Яночка ахнула.

– Осторожней, я могу вас поранить!

– Нет, – сказал Платон Легран, рассматривая Лёку, – вы никак не можете меня поранить, Яночка.

Лёка несчастными глазами посмотрела ему в лицо.

– Не переживай, – сказал он негромко. – Не переживай, как-нибудь все уладится.

Она кивнула.

Расследование, Артем, бывшая жена пропала. Как тут может что-нибудь уладиться?! Ну, хоть что-нибудь?

Он вернул руку в ванночку, и ниточка как будто оборвалась. А утром, когда она сказала ему: «Помоги мне!» – эта ниточка совершенно точно появилась снова!..

– Яночка, – сказала Лёка тем самым голосом, которым говорила с подчиненными, – скажите, а два дня назад вы работали?

– А какое это было число?

Лёка стала судорожно подсчитывать, какое это могло быть число.

– Восемнадцатое, – подсказал Платон Легран.

– Восемнадцатого я работала, да. Была моя смена.

– А к вам подруга моя не приходила? Ее зовут Настя, и она такая красивая, высокая! С длинными волосами.

Яночка насупилась.

– Это… ваша подруга?

– Ну, не совсем подруга, – заюлила Лёка, сообразив, что дело, должно быть, нечисто. Должно быть, неприспособленная и тут наскандалила, – просто мы вместе работаем, и она где-то позабыла документы, а мы теперь их найти не можем!

– У нас она ничего не оставляла.

– Но вы ее помните, да?

Тут Яночка вынырнула у Платона из-за плеча и посмотрела на Лёку настороженно:

– Помню, конечно. Такое не скоро забудешь.

– А что-то случилось?

Яночка пожала плечами.

– Ничего не случилась, но ваша… коллега довольно требовательный клиент.

– Это что означает? – спросил ужасный человек Платон Легран. – Она швырнула в вас ванночку для ногтей?

– До этого не дошло, но…

– Яночка, – сказал Платон, – говорите как есть! Нам вот, ей-богу, никакого дела нету до этой дуры…

– Платон!

– …нам бы понять, где бумаги, и дело с концом. Мы вас не выдадим.

– Понимаете, у нас не принято обсуждать клиентов, за это могут наказать.

– Что нам ее обсуждать! Не будем мы ее обсуждать. Вы расскажите, что было, и точка.

– Она очень спешила, – выговорила Яночка неохотно, опять посмотрела на Лёку и перевела взгляд на пальцы Платона. – А это всегда трудно. Когда клиент спешит, а процедура все-таки занимает какое-то время! Она не хотела ждать, а ноготь же должен приклеиться как следует, иначе это и вовсе никакого смысла не имеет.

– Как?! – поразился Платон. – Ногти приклеивают?!

Тут Яночка засмеялась, и Лёка следом за ней.

– Не только ногти! Еще ресницы, волосы, да что только не приклеивают!

– Позвольте, а как жить с приклеенными ногтями?

Яночка развела руками.

– Многим нравится. Да это нестрашно, это просто такие силиконовые пластинки, они очень прочные, и лак на них хорошо держится.

– А… как отличить приклеенные от настоящих?

– А вам зачем?

– Ну как же?! Женщина с приклеенными ногтями – это…

– Платон!!

– Но чтобы ноготь приклеился, нужно время, – заспешила Яночка, – и, самое главное, поверхность надо подготовить, ногтевую пластину сточить…

– Так, – перебил ужасный человек, – пожалуйста, без подробностей. Или я упаду в обморок.

– Поду-умаешь, какой нежный! – возмутилась Лёка.

– А она все время меня торопила и сердилась, а когда клиент так себя ведет, как назло, ничего не получается. Ну, она немного…

– Переколотила немного посуды? Разбила немного зеркал?

– Она немного вышла из себя. Ну, и все.

«Ничего себе, неприспособленная, – подумала Лёка. – Артем уверяет, что она мухи не обидит, или как там говорится?..»

Все вранье?..

Яночка в последний раз взмахнула пилкой и промокнула салфеткой пальцы Платона.

– Ну, вот и все. А вы боялись!

Далеко отставив руку, Платон полюбовался на свои ногти. Лёка видела, что он хочет что-то такое сказать, в духе «поручика Ржевского», и опередила его:

– Яночка, а вы не помните, она одна приходила или с ней кто-то был?

– Был, – небрежно сказала девушка. – Конечно, был. И тоже… шумел. Он даже жалобную книгу потребовал и написал на меня жалобу. Вы знаете, – тут она прижала к груди худенькие руки, как будто хотела принести клятву, – я столько лет работаю в этом салоне, и никогда в жизни на меня никто не писал никаких жалоб! Верите?

– Ну, конечно!

– И вдруг написали! Да еще такую… огромную, на несколько страниц. Я, конечно, стараюсь не переживать, но клиентов так мало, у нас персонал сократили почти вдвое, а тут жалоба! А я старалась. Но я правда не могу заставить силикон сохнуть быстрее!

– Яночка, – заявил Платон, поднимаясь. Лёка потянулась за ним. – Скажу вам, как физик физику, – никто не может заставить силикон сохнуть быстрее, ибо это химический процесс. Он как идет, так и идет и по-другому идти не может. И пес с ней, с жалобой! Я вам сейчас благодарность напишу, еще длиннее, чем жалоба, и выйдет баш на баш.

– Правда?

– Пошли, – сказал Платон Легран решительно. – Где тут у вас жалобная книга?

Пока метались в поисках книги – девушка за конторкой при упоминании этой самой книги заметно взволновалась, – пока, поняв в чем дело, улыбались умиротворенно, пока предлагали кофе и выискивали место поудобнее, Лёка спросила у Платона:

– Ты думаешь, там может быть телефон?..

– Заодно и посмотрим.

Принесли книгу – серые страницы в скверном переплете, сурово пронумерованные и как будто оприходованные. Жалоб, равно как и благодарностей, там было маловато. Исписано всего страниц шесть.

– Как это делается, я не знаю? – спросил Платон.

– Вот здесь ставите дату, пишете свою фамилию, имя и отчество. Вот здесь адрес и телефон.

– А у меня адрес в Москве.

– Это неважно. Надо указать обязательно, потому что без фамилии и координат никак нельзя, тогда получается анонимка. И просто пишете то, что хотите.

Платон перелистал тонкие странички.

– Да уж. Мне столько не осилить.

Жалоба и впрямь была длинной.

Яночка улыбалась смущенно, девушка-администратор все хлопотала, а Лёка невыносимо гордилась Платоном, позабыв о том, что прошлого не воротишь, дважды в одну реку не войдешь, и вообще – не стой под стрелой.

Он все сообразил и все придумал, он еще и Яночке хочет помочь, и в этом он весь – великодушный, умный, ироничный, странный.

Как это она, Лёка, его… упустила? На кого променяла?

Сестрица Ника утверждала, что Лёка играет в людей, как в куклы. Что ей проще и понятней, когда все главные роли исполняет она сама, на разные лады меняя голос и давая реплики то за одного, то за другого персонажа.

Ника утверждала, что это хорошее качество для сочинения детективов, а для жизни – не годится.

Ника утверждала, что «давать реплики» за Платона у нее не получилось, и Лёка выбрала более легкий и понятный путь. Она придумала себе Артема, и их большую любовь, и их понимание, и интерес друг к другу. А интереса-то никакого нет.

Какой может быть интерес, когда он все время занят то бывшей женой, то бывшей – настоящей! – дочерью, то вдумчивым выбором пиджака для корпоративной вечеринки?

Ника утверждала, что, как только закончатся или наскучат вечеринки и пиджак станет не актуален, Лёке будет значительно сложнее придумывать «сюжеты». Просто потому, что их тоже нет, как и интереса!..

– Не сопи мне в ухо, – попросил Платон Легран. – Мне надо сосредоточиться.

Из внутреннего кармана пиджака он достал ручку, отвергнув предложенную Яночкой, и стал быстро и коряво писать. Почерк у него был такой, что Лёка поначалу думала, что он малограмотный.

Это еще когда не знала, что он доктор и профессор.

Он писал долго, не отрываясь и не отвлекаясь, а Лёка все сидела, понурившись и уже без всякой радости рассматривая свои новые хипповые джинсы, голубые и вытертые на коленях.

… А точно нельзя дважды войти в одну реку?..

… А точно-преточно сделанного не воротишь?

Он дописал, закрыл гадкую книгу, подал Лёке шубейку, и они вышли на улицу, под снег, сопровождаемые поклонами и приглашениями заходить еще.

– Ты чего такая мрачная, Лёка?

– Там не было телефона, да?

– Почему не было? Был.

– Как?! И ты его не записал?!

– Нет.

Она остановилась, и он остановился тоже.

Снег летел, попадал ему в очки, и он раздосадованно снял их и сунул в карман.

– Послушай меня!..

– Надо вернуться и записать телефон!

– Лёка, послушай. Тебя правда ничего, кроме этого дурацкого расследования, не интересует?

– А что меня должно интересовать?! – крикнула она с раздражением, и какая-то питерская старушка, ковылявшая мимо, посмотрела на нее с неодобрением. – Ты мне помогаешь, и спасибо тебе большое! Что еще?!

– Да все!

– Что – все?!

– Вот, например, что сегодня третий четверг ноября. Молодое божоле. Снег пошел. Ты меня пригласила в ресторан… просто так? Потому что я тебе помогаю?

Лёка молчала.

– Мы поужинаем и разойдемся по номерам? Я в свой люкс на шестом этаже, а ты к начальнику физкультурного техникума?!

– Он начальник службы безопасности.

– И больше ничего и никогда не будет?

– Чего не будет, Платон?..

– А, черт возьми!..

Он схватил ее в охапку, потряс немного и посмотрел, как ей показалось, с отвращением и поставил на место.

Она все ждала – поцелуя, конечно, – и не дождалась.

Сговорились они!..

С утра она получила один поцелуй, то ли в ухо, то ли в щеку, после бессонной одинокой ночи с видом на Исаакиевский собор!

Этот тоже меня не хочет? У того бывшая жена пропала, он не в себе, а у этого что?

Танцовщица в своей юбочке из голубого газа с блестками все кружилась на одной ноге посреди зеркального озера, а стойкий оловянный солдатик вообще куда-то подевался, и был только один способ проверить, превратилась она окончательно в плоскую выцветшую картонку или нет.

Лёка вздохнула, взяла его за дубленку, сильно притянула к себе, он переступил ногами, чтобы не упасть, и поцеловала в губы.

С оловянным солдатиком такие штуки никогда не проходили. Он соглашался довольно равнодушно и исполнял свой долг до конца – нет, нет, исключительно в смысле внезапных поцелуев! – и даже несколько старался в этом направлении, но как только Лёка переставала настаивать, обо всем забывал и продолжал заниматься своими делами.

Платон Легран, когда Лёка его поцеловала, охнул от удивления, и очень близко она увидела его веселые, изумленные глаза, и он моментально перехватил у нее инициативу, и как-то так получилось, что она прижимается к нему все теснее и теснее, как будто собирается влезть к нему в самое нутро, в душу, если душа находится именно там, где Лёка себе представляла.

Чуть выше сердца, чуть ниже губ, которые она совсем позабыла.

Ты не умеешь целоваться всерьез, говорил он ей когда-то, цитируя то ли стихи, то ли песенку. Лёка ее никогда не слышала.

Кажется, сейчас она целовалась абсолютно всерьез, посреди Большой Морской, под снегом, в третий четверг ноября.

– Ну что?

– Я тебя боюсь, – пожаловалась Лёка. – Я тебя всегда боялась!

– Неправда. Ты никогда меня не боялась. Это ты такое оправдание придумала.

– Мне не в чем перед тобой оправдываться, Платон.

– Е-есть, – протянул он, глядя на ее губы. – Пожалуй, ты теперь будешь оправдываться всю оставшуюся жизнь. За то, что бросила меня так надолго!..

И поцеловал ее.

И это на самом деле получилось всерьез, без всяких «кажется», без Большой Морской и снега.

Ничего романтического. Только сила и страсть, о которых она совершенно позабыла за то время, что была танцовщицей в газовой юбочке с блестками и кружилась, стоя на одной ножке посреди зеркального озера!..

– Не смей больше меня бросать, – сказал он совершенно серьезно, когда им все же пришлось приостановиться на минутку.

– А вдруг как-нибудь само получится? – пискнула Лёка.

– Не получится.

– Постыдились бы, – сказал совсем рядом разгневанный бас, и высунулось розовое, мокрое от снега лицо. – Добро бы подростки, а то ведь взрослые люди и так себя ведут!..

Они оглянулись с изумлением.

Лицо смотрело на них осуждающе и было полным, щекастым и довольно молодым.

– Я давно наблюдаю, – продолжило лицо и потрясло в воздухе полиэтиленовым пакетом, – все думаю, долго это будет продолжаться?! А они все целуются и целуются! Тьфу!

– Шли бы вы по своим делам, – посоветовал Платон душевно. – Не смотрели бы.

– Да как же не смотреть, когда на каждом углу такое аморальное поведение демонстрируется, что сил нету никаких, а в телевизоре вообще одну порнографию гонят день и ночь и еще песни поют двусмысленного содержания, а потом молодежь разлагается…

Платон взял Лёку под руку, и они пошли под снегом в сторону Невского. Лицо продолжало разоряться им вслед.

Говорить не хотелось.

Хотелось молчать, думать и мечтать о том, как все будет вечером. Когда-то она каждый день мечтала о том, как все будет вечером.

С тех пор прошло триста лет.

Платон пальцем поглаживал ее ладонь, и время от времени она прихватывала его палец, а потом отпускала. У них была такая игра.

– Человека, приехавшего с твоей пропавшей, зовут Юрий Мефодин. Адрес: Третья Советская, дом семь. Это в районе площади Восстания, если я не ошибаюсь. Телефон два, семь, один, восемь, два, восемь… – Лёка смотрела на него во все глаза. Даже палец выпустила, – два. Так что мы можем ему позвонить и спросить, куда он подевал эту, как ее, Анастасию?

Лёка кивнула.

– Или можем сдать его в милицию, как потенциального похитителя, но это, по-моему, бред. Если он ее в салон завозил да еще торчал там, пока она свой силиконовый ноготь приделывала, значит, вряд ли он ее собирался сразу после ногтя прикончить.

– Платон!

– Давай перейдем дорогу, – предложил он. – Выйдем на набережную, там, наверное, сейчас красиво.

– Ты запомнил адрес и телефон?!

Он посмотрел на нее сверху и сунул ей свою руку, чтобы она опять погладила. Лёка растерянно погладила.

– А чего там запоминать? На Третьей Советской пирожковая была, мы туда на трамвае ездили, когда я в школе учился. Я же в Питере жил! А два, семь, один, восемь, два, восемь, два – это экспонента от единицы, то есть что?..

– Что? – повторила Лёка.

– То есть основание натурального логарифма. Никаких чудес.

– Платон, как ты думаешь, может, мне позвонить? Или пусть лучше… ее бывший муж звонит?

– Сейчас я позвоню. По крайней мере, все станет ясно.

И он позвонил, и все стало ясно!..

– Здрасте, – сказал в трубку Платон Легран, – меня зовут Андрей Владимирович, я начальник Анастасии. Позовите ее к телефону, пожалуйста.

И подмигнул Лёке. Лёка загримасничала, всем своим видом выражая нетерпение и любопытство, и он махнул на нее рукой.

Анастасия долго не подходила, очевидно, на том конце совещались, что же теперь делать. Платон, соскучившись ждать, поцеловал Лёку в губы, в ухо, а потом опять в губы. Потом вдруг оторвался от нее и нажал на своем аппарате кнопку громкоговорителя.

– Алло?.. Андрей Владимирович, как вы меня нашли?

– Документики бы надо по адресу доставить, – сказал Платон. – Куда ж вы запропали вместе с документиками-то?

– Документики? – переспросила из трубки бывшая жена Артема. – Я и забыла про них!

– Молодец, – похвалил Платон.

– Андрей Владимирович, вас плохо слышно!

– Ничего, нормально! – приблизив аппарат к губам, прокричал Платон. – Вы их сами по адресу отвезете или прислать кого?!

– Нет, нет, я сама! – тоже закричали из трубки. – Я сейчас же отвезу, Андрей Владимирович! Просто у меня тут так получилось… Короче говоря… у меня подруга серьезно заболела, и я два дня… за ней ухаживала…

– Подруга Юрий заболела? – удивился Платон. – А говорят, была здорова!

– Андрей Владимирович, – простонали из трубки, – простите меня, простите! Ну, так получилось! Вы меня уволите, да?!

Платон молчал. Он не знал, уволит теперь Андрей Владимирович Анастасию или нет.

– Андрей Владимирович, я не хотела! Просто мы с Юрой… мы так редко видимся!.. Он в море ходит, и мы встречаемся, только когда он на берегу! Я приехала, он мне позвонил, и я, конечно… Андрей Владимирович, простите меня, простите!.. Я знаю, что виновата, но мы правда очень редко видимся!.. Мы еще со школы встречаемся!

– Позвольте, у вас же муж! – сказал Платон, и Лёка посмотрела на него печально.

– Бывший, бывший!!! – закричали из трубки отчаянно. – Я с ним давно развелась, Андрей Владимирович, а с Юрой мы правда со школы друг друга любим! Мы раньше еще реже встречались, потому что у меня муж был, а у Юры жена, а теперь, когда он развелся и я развелась… И я приехала, и он в этот же день вернулся, такое совпадение! Вы меня простите. А документы я немедленно, немедленно отвезу!

– Хорошо, что мы в милицию не заявили, – сказал Платон. – И телефончик включите, уважаемая. Страсть страстью, но у вас дети, родители, бывший муж, работа! Как можно?.. Вы бы сначала документы отвезли, а потом уже того… страсти предавались.

– Андрей Владимирович!

– До свидания, – попрощался Платон.

В молчании они дошли до набережной, остановились у заметенного парапета и стали смотреть в темную, злую, взъерошенную воду.

Лёка слепила снежок и неловко бросила его в Мойку. Снежок полетел, шлепнулся и стал быстро наполняться темной водой.

– Ни до кого ей дела нет, – сказала Лёка задумчиво. – Ни до начальства, ни до родителей, ни до бывшего мужа. Кавалер нарисовался, и – готово дело! Нет ее.

– Ну да.

– А легенда такая, что она слабая, не приспособленная к жизни, нежная и трепетная. Абсолютно волшебное существо.

– Ну, в общем, что-то в этом есть. Так в нормальной жизни никто не делает, я имею в виду нормальных людей. Только волшебные, должно быть.

– Платон, – вдруг сказала Лёка, рассматривая темную воду. Ее снежок давно унесло, наверное, в Балтийское море. – Я хочу в Москву. Прямо сейчас.

Он посмотрел на нее. Помолчал и надел очки.

– Вот так… сразу? Ни мяса, ни белой скатерти, ни молодого божоле? Все отменяется?

– Я хочу в Москву, – повторила Лёка упрямо. – Твой люкс на шестом этаже – это прекрасно, но он слишком близко…

– Да, я понял. К тренеру по дзюдо.

Лёка хотела было завопить, что Артем не тренер, но потом передумала.

– Тогда давай быстрей смываться, – предложил Платон задумчиво. – Пока он не явился к очагу, усталый, но довольный.

– Я ему позвоню, – Лёка взяла Платона за руку и поцеловала в ладонь. – А то его инфаркт хватит. Сначала бывшая жена пропала…

– Уже нашлась!

– Все равно позвоню, – решила Лёка. – Как ты думаешь, нам удастся поменять билеты?

– Наверняка. Самолеты летают каждый час.

– Тогда в Москве мы успеем купить вина и мяса, – сказала Лёка. – Здоровый кусок мяса и ящик молодого божоле. Сегодня третий четверг ноября все-таки. А завтра проспим работу! Боже мой, как давно я не просыпала работу!..

Евгения Михайлова

Багира

До чего же они забавно выглядели, когда возвращались по выходным с вещевого рынка в Теплом Стане! Толстая, взмокшая чернокожая женщина с круглым, сверкающим, как антрацит, лицом, приплюснутым африканским носом, вывернутыми губами. И все это освещено сиянием белков и белоснежных зубов. Она в малиновом брючном костюме, увешанная тюками с тряпьем. И худая, угловатая девушка, с виду подросток, в цветастом сатиновом платье и трикотажной кофте грязно-зеленого цвета. Девушка тоже тащила клетчатые сумки, тяжело переставляя тонкие, как у кузнечика, ноги в больших растоптанных кроссовках. Сумки оттягивали ей руки, пригибали плечи. Она горбилась и шаркала ногами. Черные курчавые волосы, схваченные резинкой на макушке, торчали хвостиком Чиполлино. А лицо было неожиданно нежным, цвета черного кофе с каплей сливок. Глаза большие, темно-карие, как у матери, только постоянно удивленные или испуганные. Нос и рот крупные, красивой, европейской формы, как у актрисы Голливуда. Бледно-розовые губы, похожие на цветок, были крепко сжаты и временами пофыркивали от усилий, что усугубляло ее сходство с гнедой лошадкой.

Они разговаривали между собой на русском языке, мать с небольшим акцентом. А девушка говорила с интонациями, характерными для русской деревни. Лексикон не оставлял сомнений: она училась русскому на рынке, в общении с коллегами по торговым рядам. Мать называла ее Марусей.

Люди в Москве не слишком любопытны, но на этой паре невольно задерживали взгляды все. А у серой девятиэтажки, где экзотическая семья жила на втором этаже в пятом подъезде, всегда находились мальчишки, которые свистели им вслед и вопили:

– Эй, Багира, выходи гулять. Пойдем в зоопарк.

Биография Марии, которой недавно исполнилось восемнадцать лет, была простой и до крайности однообразной. Она родилась в Москве, на этой улице, в этом доме и никогда никуда не уезжала. Задолго до ее появления приехала учиться в РУДН яркая и веселая Наоми из африканской страны. Но ей оказалось не до учебы. Видимо, были другие приоритеты. Она вышла замуж за скромного московского водителя, намного старше себя. Когда родился ребенок, им стало тяжело сводить концы с концами. Так Наоми приобрела профессию торговки на вещевом рынке. Она так старалась вписаться в среду, что говорила с ребенком только по-русски.

В школе у Марии были тройки по английскому, как почти по всем предметам. Не потому, что девочка была глупой. Просто она с раннего детства знала одно: надо работать. Ее отец погиб в рейсе, когда ей исполнилось четыре года. С тех пор она знала одно место применения своим силам и способностям – рынок. В школу ходила, потому что так положено. И это было самой тягостной ее обязанностью. Нет, ее все интересовало, она была живой и любознательной, но за процесс обучения приходилось платить болью жестоких обид и унижений. Каких только оскорблений не узнала шоколадная девочка Маша в общении со своими сверстниками, считавшими себя чище и светлее, чем она! Их родители были не лучше.

После того как Мария окончила школу, у них с матерью не было даже разговора о том, что ей делать дальше. То же, что и делала. Наоми к этому времени была настолько усталой, подавленной, удрученной, что на какой-то рывок для дочери уже не была способна. А удары судьбы, которые не видны были на ее темной коже, но сделали робким сердце, открыли ей только одну истину: надо не выделяться, быть незаметной, невидимой. Потому она торговала яркими китайскими тряпками, а дочь одевала в самые некрасивые, немодные и тусклые вещи. И так не пялится на Марусю только ленивый. Одни издеваются, оскорбляют и находят в том доблесть, другие нагло и тупо пристают, лезут по-скотски, возмущаясь любым протестом.

Самой Марии казалось, что они с мамой проживут так всю свою жизнь. И ее это не пугало. Она усвоила не только то, что Наоми говорила ей, но и то, что та чувствовала. Им нужно идти по жизни осторожно, крадучись, как Багира по звериным тропам. Добывать себе деньги на еду и прятаться в своей двухкомнатной берлоге. Там у Марии есть любимые фильмы, книги. Мать купила ей ноутбук. И она открыла для себя мир, музыку, живопись, развлечения. Ее нисколько не ранило то, что это развлечения для многих, но не для нее. Когда закончилась школьная каторга, самой большой тревогой Марии стало здоровье матери. У той все чаще были приступы боли в животе, она отказывалась идти в поликлинику, потому что боялась самого страшного диагноза. Лечить это не на что, так лучше не знать.

Во время одного такого приступа Маруся побежала в аптеку за болеутоляющим лекарством, но был какой-то праздник, и все аптеки поблизости оказались закрытыми. Она потерянно шла домой, но у подъезда ей стало страшно: как сказать маме, что до утра ничего нельзя купить? И она горько заплакала. Так она и познакомилась с двумя чернокожими девушками, которые снимали квартиру в первом подъезде их дома.

Зери и Ния были стройными, эффектными, стильно и модно одетыми. И ходили они обе, как будто исполняли партию дуэтом в балете. Спины прямые, груди и бедра красиво покачиваются, легкие ноги несут их, как будто не касаясь земли. Маруся часто смотрела на них со стороны в восхищении. Они были как инопланетянки. В тот вечер они подошли к ней, стали участливо спрашивать о чем-то по-английски. В результате объяснились на ломаном русском. Маруся пошла с ними в их заваленную яркими нарядами и безделушками, пахнущую терпкими духами квартиру. И они достали множество упаковок с лекарствами. Перевели инструкции, щедро сложили упаковок десять в пакет, заставили Марусю повторить, что и как нужно принимать. Так у Маруси-Багиры появились первые подруги. Они открыли ей такие горизонты за порогом московской девятиэтажки, что у нее дух захватило. Как будто ожили страницы увлекательного романа.

С того вечера у Марии появилось, быть может, самое интересное занятие. Она приходила в гости к подругам. Какие там сериалы! У Зери и Нии множество видео и снимков своих вечеринок, каких-то балов, ужинов в роскошных ресторанах, путешествий по разным странам в сопровождении разных мужчин. Такое красивое слово «эскорт». Сопровождение праздных богатых мужчин в развлечениях и путешествиях.

Пропуск в такую жизнь каждый ищет сам. Сейчас это очень легко. Так объяснили они Марусе. Мы приводим тебя в порядок, делаем твои красивые фотографии, пишем вместе хороший текст и выкладываем на одном сайте для мужчин – любителей экзотических женщин. А дальше ты просто выбираешь. Мы тебе выбираем. Начнем с самого скромного для первого опыта, а дальше ищем богатых и очень богатых.

– Ты совершеннолетняя? И случайно не девственница? – спросила Зери.

– Мне девятнадцать. И я девушка, – виновато сказала Маруся.

– Ничего, – весело ответила подруга. – Эту проблему тоже надо когда-то решать.

Конечно, Мария обо всем рассказала матери. Наоми задумчиво спросила:

– Они встречаются с мужчинами за деньги? Значит, проститутки?

– Они говорят, что знакомятся по интернету. А потом, если им кто-то нравится, то они просто встречаются с ним, ходят на всякие приемы, ездят в путешествия за его счет. Он дарит подарки. Да, дает деньги. Они говорят: а как живут женщины с мужьями? Точно так. Только от мужа не уйдешь через неделю или месяц, даже если он денег не дает, не любит и пилит целый день. А тут полная свобода. И много желающих.

– Это проституция, как ни назови, – заключила Наоми, но не слишком категорично.

А через несколько дней, после тяжелого болевого приступа, вдруг позвала к себе дочь:

– Попробуй с этими подружками. Я не против. Они живы, здоровы, довольны и при деньгах. Ты – порядочная девушка, от большой грязи убежишь. А наша жизнь рушится. Я становлюсь обузой. И не хочу, чтобы ты шла по моему пути до конца своей жизни. Там одна нищета, потери и унижения.

И Маруся ступила, как Золушка, на порог своих открытий. Подруги возили ее в бассейн и тренажерный зал, к косметологу и по магазинам. Вечерами устраивали примерки ее обновок и собственных нарядов. Учили краситься и пользоваться духами. Затем провели фотосессию под специальным светом на профессиональную камеру. Умело обработали снимки. Маруся взглянула и не узнала себя. А Наоми рассматривала фотографии долго и придирчиво. Потом счастливо рассмеялась и вытерла свои влажные глаза-каштаны.

Объявление под фотографией сочиняли аккуратно и продуманно. Одно из главных качеств кандидата на знакомство была скромность. Телефон для такой связи у Нии и Зери был один, с анонимной симкой. Его и написали. Выложили, помолясь. А с утра по этому телефону был шквал звонков. Их принимали Ния и Зери. Тем, кто подходил в какой-то степени, называли свой имейл, чтобы присылали фото. Выбирали втроем весь вечер и почти всю ночь. Веселились, иногда просто падали от хохота. Очень уморительные бывают претенденты. Наконец, выбрали один вариант. Имя Артур, явно вымышленное. На снимке мужчина средних лет в хорошем костюме, при галстуке. Лицо серьезное, скучноватое, во всех смыслах заурядное.

– Он похож на продавца газет. И не написал, что холост. Это хорошо. То, что требуется для начала. Тебе нужно культурное обращение. А то, что не соврал насчет семьи, говорит, что честный, не обманет. И в его интересах все скрывать. В общем, пишу ему сумму 500 долларов за ночь, ждем ответа и готовимся, – пришла к выводу Зери.

Светлана

Предупреждение о непогоде прилетело к Свете, когда она уже была в дороге. В очередной раз за последние дни поругала себя за то, что не «обула» зимние шины. До Кольцевой дороги были нормальными. Проблемы начались за городом. И эта дикая темень в ста метрах от фонарей, как в тайге! Машину занесло на одном повороте. Светлана с трудом успела затормозить между забором и каким-то темным предметом. Почувствовала удар о что-то мягкое. Вышла, посветила фонариком. У колес ее машины – вот просто впритык, лежала женщина. Света в ужасе встала на колени, развернула ее, первым делом проверила пульс на руке и шее. Слава богу, живая, теплая. Это молодая девушка с каким-то ненормально загорелым лицом. Она в одном платье, черном, узком, на одной ноге черная лодочка. Другая туфля валяется рядом. Тут же маленькая сумка.

Светлана приподняла голову и похлопала девушку по щекам. Та открыла глаза, ослепив контрастом черной радужки с белоснежными белками.

– Как ты тут оказалась? – требовательно спросила Светлана. – Это я тебя сбила? Мне показалось, что ты лежала и до удара. Что болит?

– Не сбила, – ответила девушка. – Я сама упала. Бежала, на этом месте поскользнулась. Болит нога. Очень. Я даже проваливалась от боли, не знаю, на какое время.

– Понятно. Вот здесь? Да. Кажется, перелом лодыжки. Теперь помогай мне. Нам нужно затащить тебя в машину, сейчас разложу заднее сиденье. Там осмотрю, помогу. У меня аптечка, я тренер по лечебной физкультуре. Потом решим насчет «Скорой» или больницы. Наверное, первое. Мне тебя везти некогда: я на работу.

В машине Светлана обработала и зафиксировала лодыжку, дала незнакомке болеутоляющее лекарство.

– Ты кто? Как сюда попала? Меня зовут Светланой.

– Меня – Маруся. Пожалуйста, не надо «Скорую» и больницу. Мне нужно домой. Мама волнуется. И телефон я потеряла.

– Где мама? В этом поселке?

– Нет, в Москве.

– Не может быть и речи. Я не могу тебя доставить. Это полночи пропало. Значит, все-таки «Скорая». Я звоню.

– Пожалуйста, Светлана. – Голос Маруси задрожал. – Мне нельзя. Они будут спрашивать, вызовут полицию. Дело в том, что я, может, человека убила.

– Ничего себе. Черт бы тебя подрал! И после этого умудрилась завалиться под колеса именно мне.

Минуту Света смотрела на девушку, которая уже захлебывалась слезами. Убила, не убила, но хорошо ей в контакте с полицией не будет. Она чернокожая, в сумочке помада, носовой платок и тысяча рублей. Даже документа никакого нет.

– Хорошо. Не реви. Поедешь со мной. Я работаю в частном оздоровительном комплексе. Для богатых, кстати. У нас номер стоит за сутки, как в пятизвездочном отеле. Но придумаю что-то, устрою тебя. Как ни крути, ДТП было, тебя задело точно, я виновник. Потом подумаю. Скорее всего, залатаем ногу и отправим к маме. Дальше сама разбирайся.

По дороге Светлана молчала и напряженно думала. Маруся дремала после лекарства. Частный центр отдыха, реабилитации и оздоровления «Свежий ветер» был рассчитан на здоровых людей. Но в нем работала бригада неплохих врачей для обследования, диагностики, рекомендаций и необходимой помощи. Их услуги входили в стоимость пребывания, как прочие услуги обслуживания. Есть там и хирург. У него несколько обязательных часов в неделю для консультаций. Срочную помощь оказывает по вызову в своей операционной. Да, Петр Иванович, конечно, помогает сослуживцам в случае необходимости, но в этом случае – кто знает. Подобрала неизвестно кого на дороге.

Света работала по графику – три дня и три ночи. Это было связано со свободой отдыхающих выбирать для себя время занятий в тренажерном зале и бассейне. У них жили и ранние пташки, которые любили вставать в пять утра, и совы, которых разбирала активность к ночи. А когда у человека полно денег, то его особенности и привычки становятся долгом и уставом для тех, кто его обслуживает. Сегодня Света едет как раз на ночь. У нее хороший кабинет, оборудованный и под спальню. Там мягкий раскладной диван, стол с компьютером и кухонный столик с индукционной панелью, кофеваркой и посудой. Шкаф для документов и кухонная полка. К кабинету примыкает крошечная ванна с унитазом. Ключ только у нее. Так что устроить Марусю до утра нет проблем. Утром она попытается договориться с хирургом.

Они приехали. Опираясь на руку Светланы, Маруся стойко допрыгала на одной ноге до входа в прекрасный особняк, потом по коридору до кабинета. Она осталась в одних чулках, так что лишнего шума никто не слышал. У Светы был час до первого ночного занятия в тренажерном зале с толстым и нудным политиком. Она переоделась сама в свой рабочий костюм – светлые брюки и майку. Затем помогла раздеться Марусе. В ванной девушка потянулась с облегчением под струей горячей воды и даже застонала от наслаждения. Темное сверкающее тело в прозрачных струях было совершенно нереальным зрелищем для обычной серой ночи средней полосы России.

– Какая ты… – произнесла Светлана. – Просто Багира.

– Да, меня так дразнят.

Светлана разложила свой диван, постелила свежее белье. Приготовила Марусе омлет с сыром, сварила кофе, добавила сливки. Подала ей уже в постель, когда насухо перевязала ногу.

– Обслужу тебя, как графиню. Выпей еще одну таблетку и можешь развалиться по всему пространству дивана. У меня ночью нет времени для отдыха. В крайнем случае положу себе надувной матрас. А тебе нужно выспаться как следует. С утра попробую вызвать хирурга. А потом думай, как тебе выбираться из того, что натворила. Надеюсь, ты не собираешься меня впутывать и все это рассказывать.

– Не собираюсь, – послушно сказала Маруся. – А маме можно позвонить? Сказать, что я жива.

– Да, конечно. Я дам тебе свой телефон. Мне пора на занятие.

Светлана вернулась через пару часов, с трудом вырвавшись из паутины нудной и тошнотворной болтовни своего клиента, который ввел традицию – после занятия она обязана заходить в его номер и выпивать с ним по бокалу белого вина. Это было прелюдией к его словоизвержению. Ничего сверх того быть не могло. Это строго оговаривалось договором с владельцем центра и исключалось самим обликом Светланы. Высокая блондинка с очень светлыми, временами стальными глазами и крепко сжатыми губами, она без слов объясняла свои условия. Это или ни в коем случае, или возможно. Чаще первое, конечно.

В свой кабинет она вошла бесшумно, зажгла только бра над кухонным столиком, повернулась к дивану и наткнулась на горячий, влажный, отчаянный взгляд Маруси.

– Почему ты не спишь? Тебе больно?

– Нет. Не очень. Мне страшно. Я не хочу тебя впутывать, Света… Я просто не могу это держать в себе. У меня внутри все рвется и трясется.

Светлана молча сварила себе кофе, выпила, сидя спиной к Марусе. Затем подошла и села рядом с ней на диван.

– Рассказывай.

Какую печальную историю она узнала в ту ночь. Как росла и пробиралась по неприветливым дорогам шоколадная девочка Маруся, как становилась Багирой, чужой всем, кроме мамы, и осторожной, как зверь под прицелом. Как ей вдруг открылся мир удовольствий и развлечений. Как робко и с детской надеждой она подошла к его порогу – и сразу оказалась в западне. В ловушке для Багиры.

Маруся приехала в тот вечер на свидание к человеку по имени Артур. К тому, который показался ее подругам похожим на продавца газет. Так он сначала и выглядел, безликий и чистенький, с тихим голосом, ровными интонациями, как лектор по телевизору, у которого приглушен звук. Пригласил за стол. Они чинно выпили сначала по бокалу шампанского. Маруся ела только орешки. Артур вообще не ел. Но вскоре открыл бутылку водки и поставил перед собой. Потом встал и торжественно положил перед ней на стол пять стодолларовых бумажек. Ее поднял рывком со стула. Он не обнимал ее, не ласкал. Он сразу стал хватать за все места и грубо тащить. А когда она сказала, что еще девушка, Артур впал то ли в ярость, то ли в какой-то скотский экстаз…

– Не могу рассказать, что он со мной делал, – сказала Маруся. – Я уже тогда ничего не соображала.

Короче, она схватила со стола нож и воткнула его во что-то мягкое. Взяла у порога туфли, сумочку и бросилась бежать. На улице остановила первый же грузовик и просто попросила отвезти ее подальше от этого дома. Сказала, что ее там ограбили. Пожилой, безучастный водитель кивнул, довез ее до тихого места без большого движения и высадил. Сказал, что дальше ему ехать только по трассе.

– Ты кровь видела? – спросила Светлана.

– Я просто ни на что не смотрела.

– Он кричал?

– Он вопил!

– Без слов, стон, как от боли?

– Да. Но, кажется, я слышала слова «черномазая тварь».

– Только это и обнадеживает в твоем рассказе. Перед смертью вроде бы не до того. Хотя я не специалист. Делаем так. Даю тебе еще и снотворное. А сама поищу в криминальной хронике что-то типа «найден труп с ножом в животе». В каком месте Москвы квартира?

– У метро «Академическая».

– Хорошо. Она съемная, как тебе показалось?

– Да. Семья там точно не живет.

Гугл выдал Светлане множество ответов. Ни один не подошел. Что, впрочем, ни о чем не говорило. Артур мог лежать в этой съемной квартире не один день и даже не одну неделю. Если его кто-то и ищет, то не как Артура. Какой-нибудь Спиридон Скипидарович, продавец газет. Впрочем, пятьсот баксов на проститутку нашел. По всему, полный псих. Если бы Света знала подружек Маруси, дала бы им совет: на пушечный выстрел обходите таких тихих, правильных и незаметных, если они по интернету ищут «экзотических женщин». Так и выглядят закомплексованные личности с маниакальными идеями. Света оставила свое бесперспективное занятие и пошла в бассейн. Там сейчас будет плавать, ощущая себя русалкой, депутатша в сто двадцать килограммов весу. На рассвете еще пробежка по саду с владелицей ресторана.

Утром Света позвонила хирургу Петру Ивановичу и в своей просьбе напирала на то, что это она столкнула машиной девушку с дороги. Та поскользнулась и сломала лодыжку.

– Спасайте меня, дорогой. Если отвезу ее в больницу, прощай, права. И вообще это дело и суд. Я, конечно, компенсирую вам.

– Глупости, – буркнул Петр Иванович. – Сейчас приеду. Сделаю в лучшем виде. Она у нас побежит на двоих к чертям собачьим.

Светлана сама ассистировала Петру Ивановичу в его маленькой операционной. Потом отвела Марусю в свой кабинет, уложила. Приготовила ей еду на день, оставила один из своих телефонов и поехала домой, пообещав вернуться к вечеру. Маруся зевнула и уютно свернулась, как в берлоге. Это убежище казалось ей таким надежным. И она верила теперь только Светлане, как раньше маме, а потом веселым подругам из первого подъезда.

А сама Светлана была в растерянности и тревоге. Незаконно держать в своем кабинете чужого человека. Дать этому человеку рассказать совершенно криминальную историю. Кормить, поить, лечить, никому не сообщая, не делая ни одного движения, чтобы ситуация стала хотя бы объяснимой. Это все совершенно не ее стиль. Она не умеет и, главное, не хочет ни лгать, ни что-то скрывать. Ей в принципе не нужны чужие проблемы, она и со своими обычно справляется как можно быстрее и решительнее, потому что ненавидит сбои в ритме жизни, дорожит душевным покоем. Да, конечно. Вечером она посмотрит на состояние Маруси и, если все будет относительно нормально, отвезет ее домой. И все. И забудет.

К своему дому Светлана приехала около полудня. Закрыла машину, поднялась на этаж, достала ключи… и обнаружила, что дверь открыта. В этом не было ничего невозможного, конечно. Она уже несколько раз замечала, что ключ в замке стал проворачиваться впустую, не закрывая. Нужно было его вынуть, сильнее захлопнуть дверь и повернуть заново. Как раз сегодня собиралась вызвать мастера. А вечером не проверила, уходя, закрылся ли замок. Она вошла в прихожую, и вдруг ее охватил какой-то до сих пор не испытанный страх. Подумала, что всю ночь квартира была не заперта. Любой, даже не вор, мог случайно войти. А у нее все на поверхности. И самые дорогие ей вещи. И вся ее наличность в ящике письменного стола, который даже не закрывается. Не такая большая сумма, но это все! И не маленькая, если на то пошло. На картах у нее только то, на что она живет до зарплаты. Нормально живет, не отказывая себе ни в хорошей еде, ни в необходимой одежде. Ей не нужно больше, но даже немного меньше – для нее дискомфорт и даже страдания.

Светлана прошла по комнатам, проверяя свои документы, деньги, ценности, даже запасы продуктов в холодильнике. И сама не могла себе объяснить, чем вызван приступ такого леденящего страха. Даже если бы что-то унесли, даже если бы все – это вопрос времени, это поправимо. Но все на месте, а ей так неуютно, не по себе. Настолько не по себе, что она почувствовала комок в горле. Она опустилась на кресло у окна, посмотрела на тусклое небо в седых облаках и насмешливо подумала: «У Багиры заразилась, что ли?» И поняла. И пришлось себе признаться. За эту ночь она что-то совсем чужое для нее приняла слишком близко к сердцу. Да, заразилась. Она сейчас испытала страх того, за кем погоня. Кто теряет опору, надежду, силы и точно знает, что ему никто не поможет. Никто. И тренер по лечебной физкультуре, который отжимается по утрам сто пятьдесят раз, у которого машина, деньги, работа и влиятельные клиенты, вечером отвезет несчастную добычу прямо в руки охотников. Наверняка ее уже ждет полиция или недобитый Артур. Возможно, все вместе.

Светлана долго мылась, плотно поела и отправила себя в здоровый и крепкий сон. Слава богу, своему организму она хозяйка. К вечеру она убрала квартиру, приняла мастера, который починил замок, собралась на работу. Все это время, а потом и по дороге в «Свежий ветер», Света перебирала в мыслях списки отдыхающих, их должности. Вспоминала лица, привычки, характеры. Она со всеми в нормальных отношениях, многие с ней делятся своими личными переживаниями. Практически все они – люди со связями, с таким бизнесом, который требует постоянного общения с юристами. Для многих следствия и суды – привычное занятие с приятной перспективой выходить сухими из воды… Но к кому можно обратиться с такой необычной, нелепой и никому не выгодной историей? Это ужасно, но такого человека она не может вспомнить. Наоборот: никто не кажется ей хранителем тайны. Светлана никому из них не доверила бы даже информацию о своем аллергическом насморке по утрам.

Она въехала на территорию, вышла из машины и направилась к главному входу. Было еще довольно светло. На огромной открытой террасе первого высокого этажа принимали воздушные ванны четыре дамы. Они были укрыты пушистыми пледами, перед ними столики с напитками и фруктами. Дамы капризно гоняли официанток. А внизу, прямо под ними, стоял под березой Олег Николаев, хозяин фабрики дизайнерской мебели. Стоял и курил. Дымил как паровоз. Дым поднимался к террасе, но и сам Николаев, и Светлана знали, что дамы не пикнут, хотя другого человека уже на куски бы порвали. И дело не в том, что Олег Николаев хорош собой. Не только в этом. Просто этого мужика плотно окутывала аура недоступности, высокомерия, отчужденности и властности. И во всем этом наборе было какое-то странное обаяние. Женщины в его присутствии лезли из кожи, стараясь произвести неотразимое впечатление, мужчины мрачно умолкали, не находя в нем собеседника, а персонал любил за то, что он самых наглых гостей умел поставить на место и даже унизить.

Светлана взглянула на него и подумала: а вдруг. Вдруг этому Николаеву настолько скучно здесь, что он захочет выслушать и что-то посоветует? По крайней мере, она уверена, что он не разболтает и никому не пожалуется. Не его стиль.

Олег Николаев

В этот вечер у Николаева как раз было занятие в тренажерном зале. Светлана присутствовала на его занятиях больше в качестве наблюдателя, чем как тренер. У них в центре не были предусмотрены силовые тренировки, только лечебная физкультура. Поэтому в ее обязанности входило следить за состоянием отдыхающего, если он занимается по индивидуальной программе… Они дружелюбно приветствовали друг друга, а затем в течение двух часов могли обменяться парой фраз от силы. Но на этот раз Светлана не ушла к себе сразу после занятия, а дождалась, когда Николаев выйдет из душа.

– Олег Сергеевич, – обратилась она. – Я могла бы вам задать один вопрос? Если вы устали или просто вам ни к чему – сразу скажите. Я не обижусь.

– Я не устал, и делать мне сейчас нечего. Если вопрос короткий, задайте сейчас. Если не очень, можете выпить со мной пива на террасе. С интересом послушаю. Смогу – отвечу.

Они вошли в его шикарный номер. Олег проводил Светлану на террасу, поставил на стол две бутылки пива и два стакана. Пригласил сесть в плетеное кресло. Сам сел напротив. Впервые Светлана так близко и прямо видела его лицо. Ему где-то до сорока. Лицо даже зимой загорелое, видимо, катается на лыжах на зимних курортах. Глаза темно-серые, внимательные, умные, только добрыми их не назовешь. Лицо, о котором не скажешь «приятное». Нет, только не это. Оно значительное, закрытое, как вход на секретную территорию. Это лицо человека с характером. Но Олег вдруг улыбнулся, как будто включил свет за ширмой глаз, и Светлана решилась. Она глотнула пива и выпалила всю историю, не переводя дыхания. С ужасом понимала, что это очень длинно, но иначе не получалось. Посмотрела на него, только когда закончила.

– В чем вопрос? – уточнил он.

– Знать бы, – пожала Света плечами. – Вопрос классический: что делать? Сразу скажу: вариант «отвезти к маме и забыть» я для себя уже отмела. Не смогу. Понимаю, насколько вам все это кажется нелепым и ненужным. Скажите сразу и прямо. В любом случае мне легче от того, что поделилась.

– Мне не показалось это нелепым и ненужным. Наоборот, я сейчас собирался посмотреть детективный сериал перед сном. Ваш рассказ – упоительная замена. Не думал, что такая драма может разыгрываться за крепостными стенами нашего тихого уютного болота, где плавают, казалось, только сытые караси и голодные акулы. Так что развлекли точно. А можно познакомиться с героиней, с этой злополучной Багирой? Я многое в жизни видел, но темнокожую убийцу с разбитой лодыжкой никогда. Извините, чисто любопытство, из которого, сразу скажу, ничего пока не вытекает. И давайте перейдем на «ты» и по именам. Все же заговорщики. В любом случае я – могила.

Они дождались, пока пройдут по коридорам дежурные и воцарится сонная тишина. Вошли в кабинет Светланы. Там горело только бра у двери. Олег постоял, а Светлана сняла кеды и босиком подошла к дивану. Маруся крепко спала, укрытая по пояс. Она обнимала подушку, как ребенок куклу, прижималась к ней щекой цвета черного шоколада, ровно дышала, полуоткрыв свой розовый тугой рот. Светлана махнула Олегу рукой: подходи. Он постоял у дивана, как будто разглядывал интересный экспонат на выставке. Затем произнес:

– Впечатляет. Очень. Можно я немного посижу у вас?

– Конечно. Я сейчас кофе сварю. Пошли за тот столик.

Они молча пили кофе, когда вдруг раздался голос Маруси, грудной, глубокий, хрипловатый со сна:

– Света, кто это? Это за мной пришли?

– Нет, спи. Это друг. Он здесь живет. Мы просто кофе пьем после занятия.

И самое удивительное, что после этих слов Маруся мгновенно уснула, совершенно успокоенная. Светлана выразительно посмотрела на Олега. Он понял ее взгляд. Эта девушка так безгранично, так безмятежно и отчаянно Свете доверяет, что нет никаких сил… Олег кивнул. Они вышли, и в коридоре он произнес:

– Думаю, не большая проблема – продержать ее здесь хотя бы сутки еще. Надо поискать труп. Другого выхода не вижу. Мы должны сами знать, с чем имеем дело.

Светлана не уехала утром домой. Нашла себе работу – писать отчеты. Олега видела пару раз в коридоре: он говорил по мобильному телефону. Прошла мимо его номера. Дверь была полуоткрыта. Олег сидел у ноутбука. Он не приходил на обед и ужин. Потом зашел на кухню, вышел с тарелкой какой-то еды, понес к себе. Часов в восемь вечера он сел в свою машину и уехал. Светлана до полуночи прилипала ко всем окнам. Наконец увидела, что его машина въехала во двор. Она быстро ушла к себе, села за компьютер и сделала вид, что усердно трудится. Олег постучал через десять минут.

– Привет. Багира спит? Хорошо. Мне, пожалуйста, чего-нибудь глотнуть – воду, кофе, любую жидкость. И давай перейдем ко мне, чтобы не разбудить звереныша. Готов доложить ситуацию.

Светлана сложила в большую сумку все, что было у нее в холодильнике, и они прокрались на цыпочках по коридору. У него в номере она даже приготовила омлет, пока Олег курил на террасе, сварила кофе. И злилась на его непроницаемое выражение лица. Это же надо так шифроваться, ничего не разберешь. То, что он узнал, хорошо или плохо? Впрочем, для него любой вариант – всего лишь ответ на загадку, тренировка ума, развлечение. А вот она, Светлана… Что делать, если он нашел труп? Отличная перспектива – всю оставшуюся жизнь прятать Багиру.

Когда он доел последний кусочек приготовленного Светой омлета, глотнул кофе и опять покурил, Светлана убрала посуду, вытерла стол, села напротив него и требовательно произнесла:

– Ну! Я не железная.

– Я тоже, – спокойно ответил Олег. – Было нелегко в силу сжатых сроков. Пришлось спешить. И для того, чтобы ты имела представление о проделанной работе, начну сначала. Вдруг этот опыт тебе пригодится. Если сразу расскажу, чем кончилось, ты всегда будешь думать, что сама ничего не можешь. Только схватить чужого человека за фалды и зарыдать: помоги.

– Я не рыдала.

– Конечно. Я просто усилил образ. Слушай.

Он очень хорошо рассказывал, создавая видимые портреты, поддерживая напряжение сюжета, давая передохнуть в паузах. Сам получал удовольствие, а Светлана только хлопала глазами и иногда вспоминала, что нужно закрыть рот.

Короткое содержание и итоги дня выглядели так. Олег попросил помощи у приятеля – частного детектива Кольцова, они составили план и разделили между собой задания. Очень многое удалось сделать, не отрываясь от компьютера. У них был один известный адрес: дом и подъезд Маруси Степановой, куда в конкретный день и час приехало такси, которое прислал Артур. Вызов был с телефона с пустой симкой. Кольцов нашел таксиста и узнал адрес, по которому привезли Марусю. Жилой дом у метро «Академическая», третий подъезд. Консьержка назвала две квартиры, которые сданы в аренду. В одной были жильцы – мигранты. Во второй на звонок не ответили. Имя-фамилию владелицы он узнал в паспортном столе. К ней они с Олегом и поехали вечером. Тамара Петровна Киселева жила в маленьком домике по Калужской дороге. Сказала, что сдала квартиру по договору. У съемщика на момент заключения не было паспорта. Он восстанавливал его по утере. Поэтому он предъявил служебное удостоверение солидного государственного учреждения. Ее это устроило. И они подписали договор. «Человек очень положительный, – сказала Тамара Петровна. – Я только съездила с ним, показала квартиру и выдала ключи. И больше проблем не было. Деньги привозит наличными день в день».

Первый сюрприз. Владелец удостоверения Арсений Захарович Иванов, инженер завода «Монолит-Сити», скончался пять лет назад. Сергей Кольцов пробил по своим каналам место захоронения, и они понеслись туда. За бутылку им дали договор с родственником, который занимался похоронами. Им оказался племянник Виталий Петрович Гордин. Адрес, телефон, место работы. Почти продавец газет – мастер в типографии. Фото – на дядю похож, такой же серый и невзрачный. Жена – домохозяйка, сын – студент. Указанный в договоре с хозяйкой номер мобильного телефона оказался уже несуществующим. Они еще тактично – незаконным способом – проникли в съемную квартиру. Пришли к выводу: это не групповая хата для свиданий. Там бывает один постоянный человек, который приводит разных женщин. Не слишком часто. Это впечатление подтвердила и консьержка. Главное – его трупа в квартире не было.

Олег надолго умолк, устало раскинувшись в кресле. Потом со вкусом зевнул:

– Умираю, спать хочу. Пожалуй, вздремну, не возражаешь?

– Ты издеваешься? Что дальше? Что с ним? Он жив?

– Понятия пока не имею. Сережа ищет по нужной дате в информации того района. Обращался ли такой человек за медицинской помощью, был ли там факт убийства по такому адресу, может, умирающий сумел выползти и был найден рядом или что-то еще. И есть ли в базе заявление о пропаже Виталия Гордина. Он мне может позвонить только утром. Так что ты пока иди. Надо поспать.

– Ни за что. Можешь силой меня попытаться выкинуть. Я у порога лягу. Должна узнать сразу.

– Как ты любишь все усугублять. Располагайся на диване, я пошел на кровать.

И тут раздался звонок. Олег сначала нажал громкую связь, потом ответил.

– Привет, Олег. Это я. Есть! Ты не поверишь, но козел обращался за медицинской помощью в травмопункт, взял справку, попросил сделать снимок повреждения и пошел с этим в полицию. У дежурного этого отделения я и нахожусь. Разглядываю брюхо с царапиной.

– Что-то серьезное?

– Ужасно серьезное. Поцарапано жировое отложение на пузе. Даже не зашивали, просто замазали. Но в заявлении он красочно описал чернокожую проститутку Марию, которая проживает в Москве по такому адресу… Дальше версия такова. Он был в этом районе по делам, к нему пристала незнакомая негритянка. Стала умело соблазнять. Он дал себя затащить в подъезд жилого дома. «Признался», что хотел поцеловать ее, а она потребовала пятьсот долларов, когда он отказался – достала нож и пыталась убить его. Он чудом извернулся. Требует уголовного дела и компенсации физических и моральных страданий. Короче, они ишут вашу Багиру.

– Как поступаем?

– Спокойно. Утром встречаемся здесь, до этого я пообщаюсь со следователем, он пригласит потерпевшего, скажет, есть информация. Мы встретимся с ним ненавязчиво, без предупреждения. Изложим свою информацию и настоящую версию. Требуем от падлы те пятьсот баксов, которые он в результате зажал?

– Пусть подавится, – спокойно сказал Олег. – Но побеседуем так, что потребность в контакте с экзотическими женщинами у него угаснет навсегда. Подумаю, не посоветовать ли владельцу типографии выкинуть его без выходного пособия. Спасибо, друг.

На следующий день Светлана по факту дистанционно участвовала в происходящем. Олег не выключал телефон с громкой связью во время разговора с Гординым. Тип оказался на редкость изворотливым и наглым. Он даже саркастически хохотал, привлекая в свидетели следователя:

– Вы посмотрите! Это, конечно, ее сутенеры. Они решили все запутать и приплести ее клиента по имени Артур! Так она еще и Артура пырнула? Какая квартира? Какая хозяйка?

На копии документа с кладбища он немного сдулся. На сведениях о своем месте работы, реальном адресе и составе семьи загрустил. Но попытался спасти положение:

– Ну ладно. Черт с вами. Но нападение было?! Но ранила меня черномазая дрянь?

– Ты сейчас поймешь, что такое рана по сравнению с царапиной на твоем жирном брюхе, – подошел к нему Олег. – Расист недоделанный. Белая, тварь, кость.

– Следователь, спасите от хулигана, – взвизгнул Гордин. – Требую материальной компенсации.

Дальше Светлана слышала невнятный шум, отдельные междометия, шуршание бумаг. И в конце почему-то смех следователя. А после длинной паузы его официальный голос:

– Как вы поняли, Гордин, девушка не скрывалась. Она, наоборот, находится в медицинском учреждении и наблюдается по факту травм. Готова дать показания. К нам пришли не сутенеры, а как раз юристы… Ну, вот, Гордин. Вы передумали и уничтожили свое заявление. Дело закрыто. Насчет компенсации договаривайтесь с этими товарищами без меня, вне помещения. Как частные лица по частному поводу.

Вновь длинная пауза. И веселый голос детектива Кольцова:

– Что же так быстро бежишь, дружок Артур? Я по поводу компенсации хотел…

Багира выходит за ежа

Перед самым Новым годом снег, наконец, всерьез упал на влажную землю и попытался скрыть осеннюю грязь. У третьего подъезда хмурой девятиэтажки собралась толпа. В ней выделялись две высокие чернокожие девушки, нарядные и сверкающие, как елки на детском празднике. Подъехал и остановился автомобиль – темный «Мерседес» с необычным золотистым отливом. Из него вышел красивый мужчина в отличном костюме светло-кофейного цвета. В руках он держал букет белых роз.

Дверь подъезда открылась, показалась Наоми в строгом коричневом платье и расстегнутом бежевом пальто из коллекции Теплого Стана и с новой сумкой в руке. Она посмотрела на Олега, на машину, на букет и всхлипнула, прижав ладонь к задрожавшим губам. За ней переступила порог своего дома Маруся. Она была в бледно-розовом атласном платье с открытыми плечами. Прикрывала их легкой, ажурной белой пуховой шалью. Хороша она была, как черное солнце, жарко осветившее озябшую землю.

И тут со двора, с перил старой беседки, раздался радостный вопль:

– Ура! В нашем зоопарке свадьба! Багира женится! Выходит за ежа!

Все посмотрели в сторону беседки, на перилах которой стояли три пацана, окружение в количестве еще десятка аплодировало и падало от смеха вокруг. Наоми застонала, Ния негромко выругалась по-английски. Олег передал Марусе букет, спокойно переступил грязно-белый сугроб, отделяющий дорожку от беседки. Подошел к самодеятельному ансамблю, сдернул солиста, подержал немного за шиворот, а потом аккуратно уложил его лицом и животом на землю. Через мгновение поднял и спросил:

– Запомнишь свадьбу Багиры? Или повторим?

– Запомню, батя. Без проблем. Даже не сомневайся.

Олег вернулся к подъезду. Лицо оставалось совершенно спокойным и непроницаемым, костюм сидел все так же безупречно. Взглянул на Марусю – и его глаза вдруг расширились изумленно, потрясенно, растроганно. Она хохотала. Во весь свой красивый, счастливый рот. Сверкая зубами и глазами-каштанами. В них дрожали, как звезды, крупные слезы.

В это время у подъезда остановилось такси, и выскочила озабоченная Светлана.

– Я чуть не опоздала. Как у вас весело.

– Да, – торжественно кивнул Олег. – В нашем зоопарке свадьба. Только тебя и ждали.

И повел свою черную королеву из ее прошлого.

Анна и Сергей Литвиновы

Форель

Наташа не ответила на его поцелуй. Она крепко спала и улыбалась во сне. Андрей осторожно выбрался из-под одеяла. Ему не хотелось ее будить. Наташа пошевелилась, устраиваясь поуютней. Она выглядела юной, беззащитной и безмятежной.

Только Наташа имела смелость спать, когда он вставал на работу. Другие – прошлые – женщины поднимались обыкновенно за час до него. Накладывали макияж, одевались в кокетливые фартучки и подавали идеальный завтрак. Они им подчеркнуто дорожили. А Наташа в семь утра сладко спала. Андрей еще раз поцеловал ее. Наташа, не открывая глаз, обняла его и прошептала:

– Давай спать дальше?

…Если бы он мог! Андрей подоткнул одеяло, в последний раз взглянул на нее и прошел на кухню.

На кухонном столе стоял стакан апельсинового сока. И булочка с маком, накрытая пластмассовой крышкой. Пластмасса запотела: булочку принесли ночью, еще горячей. А кухарка с горничной приходят к десяти… Андрей залпом выпил свежевыжатый сок. Булочка – все еще теплая – показалась удивительно вкусной. Наташа была совершенно непредсказуемой…

Андрей спускался по лестнице почти бегом: «Как мальчишка, ей-богу». Он приветливо поздоровался с Мареком, который уже стоял у подъезда с зонтом в руках. Марек вяло ответил на его улыбку, уселся в водительское кресло и завел мотор.

– Чего киснешь? – Андрею хотелось петь.

– Дронкин ночью вылетел в Сочи, – деревянно отрапортовал Марек.

* * *

Дронкин был одноклассником Андрея. Соседом по парте, лучшим другом и главным соперником.

Потом они поступили в один институт. И снова сидели рядом на лекциях и семинарах. Снова доказывали друг другу, кто из них лучший.

Они соперничали на дискотеках, обхаживая одних и тех же красавиц. Соревновались на занятиях – когда каждый старался, чтобы его доклад признали самым талантливым. На теннисном корте. И на турнирах по шахматам. И на экзаменах…

А теперь два друга-соперника, Андрей Барсенев и Игорь Дронкин, стали партнерами. Они оба именовались «президентами», владели равными пакетами акций и сидели в одинаковых по размеру и отделке кабинетах. Казалось, друзья заключили мир на вечные времена.

* * *

Андрей с трудом дождался десяти. Позвонил домой. Услышал веселый Наташин голос:

– Апартаменты Барсеневых!

Ему не нравилось слово «апартаменты». Но он позволял Наташе именовать квартиру так, как ей было угодно. Андрей строго спросил:

– Откуда взялась булочка?

Наташа засмеялась:

– Мы же на Белорусской живем!

– Ну и что? – Он не понимал.

– Хлебозавод рядом. Они всю ночь работают.

– И ты…

– Я занималась до пяти. Голова распухла. Решила прогуляться.

– Сумасшедшая… – проворчал Андрей.

– Тебе не понравилась булочка? – простодушно поинтересовалась Наташа.

На нее невозможно было сердиться. Он хотел сказать, что ему не нравится, что Наташа разгуливает одна по ночам. Но вместо этого Андрей задал другой вопрос. И другим – совсем не ворчливым – тоном:

– А сколько ты сама съела?

Она расхохоталась:

– Не в бровь, а в глаз! Три!

– Значит, сегодня на тренажеры пойдешь, – заключил Андрей.

– Угу. К двум. А потом к косметичке.

Он понял правильно: сейчас у Наташи период «работы над собой». И весь сегодняшний день она проторчит в салоне красоты. А к вечеру будет красивой и свежей.

* * *

Он познакомился с Наташей у порога своего казино.

Двое рабочих устанавливали на постамент «Форд Фокус» – очередную завлекаловку, приз самому удачливому игроку. Барсенев и Дронкин вполглаза наблюдали за процессом и обсуждали текущие дела. Наташа – в узких джинсах и с рюкзачком за плечами – остановилась перед машиной. Подошла поближе, провела пальцем по крылу. Один из рабочих рявкнул:

– Эй, ты, вали отсюда!

Наташа презрительно взглянула в его сторону и ничего не сказала. Она восхищенно рассматривала «Форд». Дронкин толкнул Андрея в бок:

– Полтора метра!

– Что-что?

– Ноги. Не меньше полутора.

Дронкин – уж он-то знал толк, лично подбирал в штат красоток-крупье – сделал рабочему страшные глаза и ласково спросил девушку:

– Прокатиться не желаете?

Она недоуменно посмотрела на него и спросила:

– Зачем?

Дронкин не ожидал такого вопроса. А девушка махнула рукой на точно такой же «Форд», припаркованный у тротуара, и объяснила:

– Я цвет выбирала две недели! Думала, у меня уж точно лучший. – Она разочарованно вздохнула: – А лучший-то у вас…

…Девушка не отказалась выпить в баре кофейку. Но визитную карточку оставила только Андрею. Дождалась, когда Дронкин на секунду отвлечется, и сунула Барсеневу желтую картонку. Андрей поспешно спрятал карточку в карман и рассмотрел ее только в машине. На плотной бумаге значилось:

Наталия Костомарова,

студентка.

Телефон 746‐08‐24

Он позвонил студентке Костомаровой в тот же вечер. А на следующий день договорился, что Наташин «Форд» обменяют на ту машину, что разыгрывало казино.

* * *

Наташа оказалась девушкой-загадкой. Девушкой, абсолютно непохожей на всех его бывших. Она не капризничала, не напрашивалась на дорогие подарки и однажды решительно заявила, что совершенно не собирается замуж. У нее совсем другие интересы. И самый главный интерес – делать, что нравится. Хочу – учусь, хочу – работаю, хочу – занимаюсь собой. Средства, слава богу, позволяют. Сейчас, например, она решила писать диссертацию по классической филологии.

Андрей легкомысленно сказал:

– Да кому это нужно!

Наташа ответила ему гневным монологом, смысл которого заключался в том, что это нужно лично ей.

– А «Форд» ты на стипендию купила? – не поверил Барсенев.

– Не, заработала, – Наташа лукаво улыбнулась и добавила: – Тысячу сама заработала. Переводчиком. А еще пятнадцать предки добавили. Они у меня в Лондоне живут. Большие люди!

Андрей грешным делом не поверил – ни про аспирантуру, ни про богатых родителей. Поручил Мареку проверить.

Тот охотно взялся за работу – непредсказуемая Наташа ему не понравилась с первого взгляда.

Сам Андрей тоже не переставал удивляться ее непостоянству.

Иногда она сутками просиживала в библиотеках, азартно копаясь в фолиантах. Иногда ей все надоедало, и она уютно устраивалась на диване с женским романом и бутылочкой пива. Заявляла, что этот диссер ей уже поперек горла. А бывало, на нее нападала охота хозяйничать. Она давала выходной кухарке и колдовала на кухне. Квартира наполнялась запахами незнакомых Андрею соусов и специй.

Готовила она – когда находил стих – действительно фантастически. Чего стоила хотя бы та форель в белом соусе! В тот вечер он забыл о долгом рабочем дне, и об очередных неприятностях с налоговой, и о том, что ему уже почти сорок… Умял под белое бордо двух огромных рыбин, сияющих золотистой поджаристой корочкой.

– Наташа, давай я тебе ресторан куплю? – предложил он.

У Андрея и помещение было на примете – отреставрированный особняк на Цветном бульваре.

Она сразу же отказалась:

– Не-а… Целыми днями там придется торчать. А как же моя филология?

Наташа смотрела, как он ест ее форель. Потом подала кофе и мечтательно сказала:

– Эх, еще была бы форель не мороженая… Ты б вообще язык проглотил…

* * *

Марек сутулился в угловом кресле. Он присутствовал при телефонном разговоре с Наташей и не сдержал кривой улыбки. Андрей знал, что его охранник-водитель-консультант Марек не любит Наташу. Мареку было спокойней, когда шеф жил с обычными телками. С телками без загадок. Аспирантка же на личном «Форде» выглядела непривычно, а потому подозрительно.

Марек добросовестно выполнил задание хозяина – раздобыл информацию о Наташе. Ее родители действительно долго жили в Лондоне, она в самом деле окончила с красным дипломом филфак МГУ и теперь училась там же в аспирантуре. С ней все было чисто. Подозрительно чисто. Она и на Дронкина – который по традиции клеился ко всем девушкам Андрея – не обратила никакого внимания. И даже сообщила Барсеневу, что Дронкин пытался подарить ей кольцо с бриллиантом.

Марек, проверенный и ответственный охранник, сам не знал, чего он боялся. Но он боялся. Боялся за хозяина и за себя. А он привык доверять своему чутью.

Было только начало одиннадцатого. А Андрей уже чувствовал себя усталым. Голову саднила навязчивая мысль: зачем его друг-недруг Дронкин полетел в Сочи? Напрашивался единственный ответ: Дронкин отправился туда для того, чтобы оказаться первым. Он всю жизнь делал все, только бы оказаться первым.

* * *

На втором курсе Андрей Барсенев и Игорь Дронкин всерьез увлеклись теннисом. Три раза в неделю они занимались в институтской секции, а по утрам стучали мячиками о стенку. Обоих тренер записал в перспективные: подписывал им освобождения от занятий и пророчил спортивное будущее. Ближе к лету, прямо перед сессией, Финансовая академия объявила свой собственный открытый чемпионат по теннису. В нем участвовали тридцать два студента, но тренер не сомневался, что в финале схлестнутся Андрей и Игорь. Они оба совсем забросили учебу. Стали бегать по утрам. Тренировались каждый день. Шлифовали подачу. Пили витамины.

В день финала они встретились в институтском буфете. Андрей пил минералку, а Игорь – черный кофе. «Ну, за победу!» – предложил шутливый тост Дронкин. «За мою победу!» – парировал Барсенев.

Барсенев проиграл финал с убийственным счетом 0:6, 0:6. У него, мало сказать, не шла игра. Он умирал. В глазах двоилось, кружилась голова, тошнило, ноги были как ватные…

Он почувствовал себя больным через полчаса после того, как выпил минералки в компании с другом-соперником Игорем… Игорем, который на корте оказался как огурчик… Непонятное недомогание к вечеру прошло без следа. Тренер, которому Андрей попытался все объяснить, презрительно развел руками:

– Переходный возраст, Барсенев… У молодых такое бывает. Может, ты не выспался?

Обвинять Игоря Андрей не решился. И сам был ни в чем не уверен, и доказательств не имелось – не будут же на вузовском первенстве учинять допинг-контроль!

* * *

…Барсенев и Дронкин планировали отправиться в Сочи через две недели. Вдвоем. Для того чтобы завершить строительство своей «империи азарта», им не хватало двадцати процентов акций. Акции принадлежали сочинскому авторитету Жмыхову. Жмыхов не возражал против продажи, но хотел получить за свои акции максимум. Экономисты уже просчитывали, сколько империя Барсенева – Дронкина сможет заплатить ему без очевидного для себя ущерба.

Вопрос считался почти решенным: Андрей и Игорь не сомневались, что им удастся сговориться со Жмыховым. Это вопрос времени. И денег.

До сегодняшней ночи все было просто. Но Дронкин вдруг вылетел в Сочи. Самостоятельно. Не поставив в известность Барсенева. Это означало только одно – Игорь хочет договориться со Жмыховым за спиной своего партнера по бизнесу.

Андрей повернулся к верному Мареку:

– Где он остановился?

– В «Рэдиссон-Лазурной». Люкс на шестом этаже.

– Машина?

– Арендовал «мерс». Без водителя.

– Жмыхов?

– Никуда не выходил. С утра сидит на своей вилле в Красной Поляне.

Марек действительно знал все. И следил за всем.

Андрей устало махнул ему:

– Держи меня в курсе.

Марек поднялся. Андрей склонился к монитору. Цифры танцевали пьяное танго.

* * *

В одиннадцать утра Наташа была полностью готова. Новое белоснежно-чистое белье и любимые кляйновские джинсы с футболкой. Кожаная куртка и удобные мокасины. В рюкзачке – паспорт, права, косметичка и мобильный телефон.

Она вошла в лифт и нажала кнопку с надписью G – что означало «гараж». У нее оставалось полтора часа.

* * *

Ланч казался безвкусным. Парная телятина отдавала кониной. Салат почему-то пах бензином. И такой обед обойдется ему в сто двадцать долларов! Воистину его Наташа – колдунья. Никакой самый крутой ресторан с ней и рядом не валялся. Никто не умеет готовить так, как она.

Она всегда представляла Андрею счета за сделанные ею покупки. Он смеялся: «Зачем?» Она серьезно отвечала: «Чтобы ты знал, какая я экономная!» Ему было плевать на грошовую экономию. Но Наташа, надо отдать ей должное, могла приготовить восхитительный ужин, затратив на покупки не более двадцати «гринов».

Андрей отодвинул тарелку и попросил принести кофе. Официантка кокетливо попеняла:

– Вы совсем не поели!

Он отослал ее, не ответив на улыбку.

Зазвонил телефон. Это был Марек. Его голос звучал странно:

– Андрей Владимирович… Только, пожалуйста, без вопросов. Подъезжайте прямо сейчас в «Посольство красоты».

Барсенев хотел вскипеть. Он не позволял никому – даже верному Мареку – ломать свои планы на день. Но было в его голосе нечто… Андрей выдохнул:

– Что-то с Наташей?

– Не совсем. Пожалуйста, выезжайте прямо сейчас. Я вас жду.

* * *

– Нет, Костомарова сегодня никуда не записана. Если хотите, я могу позвать косметичку… Что вы, на тренажеры она вообще ходит по вторникам и четвергам. Нет, и в солярий она не собиралась…

Администраторша растерянно смотрела на Барсенева. Марек дышал за его плечом.

Андрей выхватил мобильный телефон. Наташа ответила со второго звонка. Голос запыхавшийся:

– Андрейчик, солнце… Я только что с тренажеров… Дай хоть душ приму!

Барсенев стоял в холле «Посольства красоты» и провожал взглядом уставших девушек, которые гурьбой выходили из тренажерного зала. Было три часа дня. Он не сдержался – отодвинул администраторшу и заглянул в зал. Пусто.

Андрей ничего не сказал. Они с Мареком молча вышли из салона. И только на лестнице Барсенев спросил:

– Ты знаешь, где она?

– Знаю. Вылетела в Адлер рейсом в 12.30. Самолет приземлился полчаса назад. Я звонил в справочную.

* * *

В начале октября в Сочи наконец началось бабье лето. Курортники с облегчением поснимали свитера и направились на пляжи. Кафешники вновь вынесли на улицу столики-зонтики.

В два часа дня Дронкин на арендованном «Мерседесе» выехал из подземного гаража «Рэдиссон-Лазурной». Он вырулил на Курортный проспект и не спеша направился в сторону центра. За вишневым «мерсом» осторожно следовала белая «девятка» с местными номерами.

Дронкин ехал осторожно, ловко уворачиваясь от южных лихачей на потрепанных «Волгах». В два пятнадцать он припарковался на платной стоянке возле гостиницы «Москва». Закрыл машину и, помахивая борсеткой, отправился в сторону набережной. Проходя мимо летнего кафе «Платан», Дронкин взглянул на меню, пару секунд поколебался и вошел внутрь.

…Самолет из Москвы приземлился в половине третьего. Пассажиры вышли без десяти минут три. Наташа шла в толпе и чему-то улыбалась. Она уверенно отмахнулась от назойливых таксистов и обратилась с вопросом к человеку в летной форме. Тот показал ей на неприметный боковой коридор. Наталья поблагодарила и ускорила шаг.

Двое в спортивных костюмах поспешили за ней.

* * *

Марек сидел в своем крохотном кабинетике и принимал донесения. Андрей скинул пиджак, распустил галстук и беспрерывно курил.

Ему сорок лет. Позади десять лет в жестоком бизнесе. Позади бесчисленные разочарования. Позади всепоглощающее отчаяние. Позади неверие в свои силы.

Ему казалось, что он все уже знает, все уже проходил. И страсть, и отчаянье, и победу, и предательство… Выходит, он ошибался…

Несмотря ни на что, он до последнего дня верил Дронкину. И Наташе тоже верил.

А эти двое сейчас встречались в Сочи. Встречались за его спиной.

Зачем? И имеет ли отношение к встрече бандит Жмыхов? Или это для них просто романтическое путешествие?

Андрей скрипнул зубами и набрал номер приемной Дронкина. Секретарша на голубом глазу отчиталась, что ее шеф на переговорах под Волоколамском – «там зона приема слабая, мобильный берет плохо».

А Наташенька так же умело врет, что гоняет на тренажерах в «Посольстве красоты»…

Марек оторвался от телефона. Доложил – в его голосе прозвучало что-то похожее на соболезнование:

– Наталья в пятнадцать тридцать вылетела на вертолете «Ми-2» из Сочи в неизвестном направлении.

– Твои ребята с ней?

– Невозможно. Вертолет зафрахтован на частное лицо. Пассажиров не берут.

– Что Дронкин? – спокойно спросил Андрей.

Марек сбавил тон:

– Дронкина упустили. Он вышел через служебный вход кафе «Платан» и у своей машины не появлялся.

Андрей тяжело сел в кресло:

– Давай заначку.

Марек понимал шефа с полуслова. Он тут же вытащил из ящика стола плоскую фляжку с «Мартелем».

Андрей сделал добрый глоток.

Снова зазвонил телефон.

Марек с непроницаемым лицом выслушал доклад своих подчиненных и положил трубку:

– В шестнадцать ноль-ноль на посадочной площадке виллы Жмыхова приземлился вертолет «Ми-2».

* * *

Андрей вернулся домой в двенадцатом часу вечера. Вся квартира была залита светом. Наташа встретила его в коридоре. Она сияла. Андрей с трудом выдавил:

– Ты?..

Она искренне удивилась:

– А где же мне быть? В такое-то время?

«Не догадывается, что я обо всем знаю, – горько подумал Андрей. – Но какова артистка!»

Наташа светилась непонимающей улыбкой. Ее кожа отливала легким бархатистым загаром.

– Ты была в солярии? – значительно спросил он.

– Ага. Двадцать минут погрелась, – простодушно ответила Наташа.

Она и вправду не подозревала, что он все знает, и продолжала его дурить!

Поторопила:

– Ну, чего ты встал в коридоре… Пошли скорей, у меня для тебя сюрприз.

Он, как в полусне, прошел за ней в столовую.

Белое вино, свечи, нарезанный лимон, серебряные приборы.

– Мой скорей руки, а то переспеет. – Наташа ринулась на кухню.

Вернулась с фарфоровым блюдом. Андрей не чувствовал соблазнительного запаха.

– Да что с тобой сегодня? – удивилась Наташа. – Ты только понюхай! Это же форель! Настоящая! Сегодня утром в озере плавала… Помнишь, я давно тебе обещала?

Она ловко положила на его тарелку златокожую рыбину и продолжала:

– Знаешь, где я сегодня была? В Сочи!!!

Она хотела насладиться произведенным эффектом, но Андрей оторопело молчал. Наташа продолжала:

– Ты же все учишь, что не нужно экономить по мелочам, вот я и решила шикануть. Полетела в Сочи! Представляешь?! А потом на вертолете – в Красную Поляну. Это в горах, полчаса лету… Там форелевое хозяйство. Реки чистые-чистые… На горах снег… Я купила пять рыбин… Они упаковали их в лед… И я сразу назад! Как раз к ужину!.. Вот так, мой дорогой, видишь, как я тебя балую? Как политбюро – Суслова… Только дешевле… Представляешь, Андрюш, за все про все я потратила вместе с билетами сто пятьдесят долларов… Не дороже, чем ужин в ресторане… Только вот в ушах от самолетов шумит… Ну, чего ты молчишь?.. Ты не рад?..

– А Дронкин?

Наташа обиженно вскочила из-за стола:

– При чем тут Дронкин? Я его уже месяц не видела, с того фуршета у Дьяковых!

Берсенев прошептал:

– Игорь Дронкин тоже улетел в Сочи. И мне ничего не сказал. Я думал…

Она закончила за него:

– …что мы вместе?

На ее глазах выступили слезы.

– Я так старалась… хотела угостить тебя настоящей форелью… А ты со своей глупой ревностью… Я, честное слово, сама летала. Хочешь – проверь? Я тебе номер вертолета скажу. Или в рыбсовхоз позвони. Там дядечка, Михаил Львович… Он меня должен помнить…

Андрей смотрел на свою Наташу, на рыбу в белом соусе, на идеально сервированный стол. Как ему хотелось ей верить!

И он поверил. Или сделал вид, что поверил.

Рыба и в самом деле оказалась восхитительно нежной.

…Марек позвонил в полночь. Он растерянно сказал:

– Есть новости. Дронкина нашли.

– Что значит – нашли?

Наташа, утомленная, спала у него на плече. Андрей рывком высвободился – она не проснулась, только пробормотала что-то обиженно.

– Нашли его тело, – бесстрастно отвечал в трубке Марек. – В районе Красной Поляны. Он убит выстрелом в голову.

* * *

Через неделю Андрей Барсенев и Наташа прилетели в Адлер. Жмыхов прислал за ними личный вертолет и сам встретил гостей на посадочной площадке. Поздоровался с Андреем, галантно поцеловал Наталье руку. Провел их на веранду. После дежурных комплиментов и аперитива Жмыхов почти ласково, но безапелляционно сказал Наташе:

– Вы посмотрите дом, погуляйте по саду… Если хотите – в доме есть бассейн…

Наташа все поняла и оставила мужчин одних.

Жмыхов сказал:

– Давай без предисловий. Я хочу десять «зеленых» «лимонов».

Этого Барсенев не ожидал. Он планировал заплатить максимум пять. Барсенев покачал головой:

– Крутовато.

Жмыхов прищурился:

– Не въезжаешь? Пять «лимонов» – за казино. И пять – за твоего, так сказать, приятеля, который хотел тебя кинуть. Сюда приезжал, со мной хотел встретиться… Как его? Дронкин, кажется?

– Так это ты?.. – воскликнул Андрей и после секундной паузы добавил: – Ну что ж, пусть земля ему пухом… Баба с возу – кобыле легче… Помянем…

Он выпил, не чокаясь, неразбавленного виски.

– Скажи спасибо, что девку твою тогда не тронули, – продолжил Жмыхов.

– А что?

– Да была с ней большая непонятка. То ли она с Дронкиным приехала, то ли она его пасет, то ли прикрывает… Полдня разбирались… А она, оказывается, за форелью прилетела!.. Воистину: бабы – безумный народ…

Андрей издалека смотрел на тоненькую Наташину фигурку. Она гуляла по саду, собирая опавшие листья. Сердце его вдруг сжалось от любви, нежности и тревоги за нее.

– Форелью хоть тебя кормила? – усмехнулся Жмыхов.

Слова бандита долетали до Андрея как сквозь вату.

– Да-да… – рассеянно сказал он. И добавил, как в полусне: – Было вкусно…

Валерия Вербинина

Осенней ночью в Лондоне

1

Стивену Джонсону не спалось. Он ворочался в кровати с боку на бок, поправлял подушку поудобнее, закрывал глаза, пытаясь убедить себя, что дремлет, но все было бесполезно: сон не шел. Снаружи протарахтел чей-то ранний кэб, рассыпался бисером женский смех, прозвенела тележка молочника. За бледнеющим прямоугольником окна Стивен видел кусок крыши дома с торчащей наискось уродливой трубой. Таких крыш в этом районе были десятки, если не сотни, но в этот час она отчего-то особенно раздражала Стивена. Он отвернулся от окна, примял кулаком подушку и сомкнул веки. На сей раз ему почти удалось уснуть, но на полпути к блаженному забвению его настиг грохот таза, опрокинувшегося где-то за стеной. Падение это сопровождалось энергичным возгласом на чужом языке, и поневоле Стивен оторвал голову от подушки. Вслед за тазом в соседней комнате пал на поле брани увесистый кувшин, и теперь за стеной переругивались два голоса – мужской и женский. Морщась, Стивен повернулся на бок и укрылся одеялом с головой, но в это мгновение постучали в дверь.

– Кто там? – спросил студент из-под одеяла.

– Это я, Алексей. Вы не спите?

– Нет, – буркнул Стивен, отбрасывая одеяло и кое-как поднимаясь на ноги. Мужской голос за стеной угас, теперь оставался только женский, визгливый и склочный. Зевая, Стивен добрел до двери и распахнул ее. На пороге, заложив руки в карманы, стоял Алексей Дорогин, его сосед по пансиону.

– Извините, ради бога, что я вас беспокою, – заговорил Алексей, улыбаясь одними глазами, – но у вас не найдется табаку? А то мы с Барклаем всю ночь говорили, говорили, дымили – вот табак весь и вышел.

– Кажется, на столе есть, – произнес Стивен, немного подумав.

– Вот и славно! – обрадовался Алексей и шагнул в комнату. – Можно? Вы уж извините, Степа, что я к вам так, по-простому…

Алексей Дорогин был революционер. Еще в молодости, видя царящие вокруг нищету и бесправие, он сделался убежденным противником самодержавия. Блестяще образованный, начитанный, наделенный недюжинным ораторским даром, Дорогин оказался настоящей находкой для своих соратников. Он писал статьи на нескольких европейских языках и на равных вел дискуссии с авторитетами революционного движения. Само собой, в России его взгляды не могли остаться незамеченными, а после того, как Дорогин от теории попытался перейти к практике, убив средь бела дня на Михайловской площади генерала Саблина, власти открыли на Алексея настоящую охоту. Если бы его поймали, он вряд ли сумел бы отделаться Сибирью; но, к счастью для себя, Дорогин успел покинуть Россию и обосновался в Лондоне вместе со своими ближайшими соратниками – Фимой Илларионовой с мужем Евгением, поляком Тадеушем Ковалевским и примкнувшим к ним молодым Федором Барклаем. Вместе они выпускали газету «Заря России», мечтали о свержении царя и вели споры о будущем, о свободе и справедливости, которые удивляли Стивена своей горячностью. Сам Стивен был рыжеватый, флегматичный, с коротким носом, усыпанным веснушками, и светлыми глазами, поражавшими своим пристальным взглядом, – одним словом, настоящий англичанин, и ему льстило, что он им является. Но особым богатством настоящий англичанин похвастаться не мог, и именно поэтому он оказался в одном пансионе с революционерами, которые сами едва сводили концы с концами. Молодой студент-медик, который экономил на еде, чтобы иметь возможность покупать новые книги, сразу же заинтересовал Дорогина, и он с присущим ему жаром принялся приобщать Стивена к мировой революции. Для начала Алексей окрестил соседа на русский манер Степой и стал учить русскому языку. Женя Илларионов и Федор Барклай вели со Стивеном долгие беседы, убеждая его в губительности частной собственности, а Тадеуш Ковалевский как дважды два доказал, что этот мир обречен и катится к гибели. Сам Тадеуш, кстати, как раз в то время женился на Лилиан, хорошенькой англичанке, недавно получившей наследство от какой-то своевременно почившей родственницы. Как понял Стивен, это было сделано исключительно из любви к мировой революции, ибо «Заря России» без финансовых вливаний зачахла и грозила совсем захиреть. И вообще, частная собственность губительна только тогда, когда не находит правильного применения, а Лилиан, под влиянием Тадеуша ставшая ярой поборницей революции, конечно, понимала, что ее деньги пойдут на благое дело. Но затем грянул кризис, а за кризисом наступил самый настоящий раскол. Потому что Лилиан разочаровалась в фатоватом хвастливом красавце Тадеуше и увлеклась горячим, искренним и некрасивым Дорогиным. Она разошлась с мужем, и оскорбленный Тадеуш в отместку покинул друзей и примкнул к кружку Парамонова, который пропагандировал открытый террор. А Лилиан осталась.

– Да, вот так вот, – неизвестно к чему сказал Алексей и поглядел на Стивена, который затворил дверь и теперь хмуро приглаживал волосы. – Как у вас дела, Степа? Все учитесь?

Он стоял у стола, набивая трубку табаком, – высокий, плечистый, с крупными чертами лица, лохматой головой и темной кудлатой бородой, и Стивену показалось, что в его маленькой комнатке стало еще меньше места.

– У нас сейчас занятия в анатомичке, – ответил студент, чтобы не казаться невежливым. – И экзамены скоро.

Он украдкой покосился на часы. Но Дорогин вовсе не спешил уходить.

– Да, вот вы на врача учитесь… Это хорошо, конечно, – Алексей задумчиво прищурился. – Для нашего дела хорошо, – он широко улыбнулся.

Стивен метнул на него быстрый взгляд.

– Боюсь, я не имею к вашему делу никакого отношения, – дипломатично, как ему казалось, ответил он.

Алексей вздохнул. Он знал, что Стивен далеко не глуп, и уважал его за целеустремленность и работоспособность. И все же Дорогин не мог понять, отчего англичанин так упорно отказывается понять самые простые доводы, неопровержимо доказывающие их правоту. Этот мир переполнен страданиями и нищетой; и он не изменится, пока не изменится само общество, а значит, революция необходима. Но Стивену Джонсону, похоже, не было дела ни до каких революций, и самые громкие, самые неотразимые слова – социализм, народное будущее, всеобщее равенство – отскакивали от него, как горох от стенки.

– Но мы обязаны сделать так, чтобы в будущем люди жили лучше, чем теперь! – горячился Дорогин.

– С какой стати я должен заботиться о счастье людей, которые сами о нем не могут позаботиться? – пожимал плечами Стивен.

Вся беда в том, что он индивидуалист, подумал Алексей; и, конечно, при этом еще и твердолобый англосакс. Такой скорее умрет, чем откажется от своей точки зрения, даже если чувствует, что она в корне неверна. Но тем не менее Алексей решил попробовать.

– Вы бы не хотели поехать в Россию? – спросил он.

– Зачем? – поднял брови студент.

– Жили бы в деревне, лечили крестьян, – так, словно речь шла о самой обыденной вещи, ответил Алексей. – Из вас получится прекрасный врач, Степа, я уверен. – Стивен хотел возразить, но Дорогин опередил его: – Ну так как? Мои товарищи вам помогут.

Стивен мрачно посмотрел на него.

– А вы? Почему вы сами не хотите туда поехать?

Улыбка сползла с широкого лица Дорогина.

– Я не могу. Я уже говорил вам, почему. Если я вернусь, меня сразу же отдадут под военный суд. – Он шагнул к двери. Было видно, что эта тема ему неприятна. – Послушайте, Степа… Это правда, что вы вылечили Фиму от бессонницы?

– Вряд ли, – угрюмо ответил студент, вспомнив грохочущий за стеной таз и последовавшую за этим перебранку. Алексей махнул рукой.

– И все-таки вы хороший врач, не спорьте. Скажите, – он слегка замялся, – у вас нет чего-нибудь успокоительного? По женской части.

– А в чем дело?

– Ах, ну такой вздор, право… – Дорогин смущенно рассмеялся. – Понимаете, Степа, дело в том, что Лилиан… Ей все какие-то сны странные снятся.

– Сны всем снятся, – заметил Стивен.

– Да нет, просто она вбила себе в голову… – Алексей глубоко вздохнул. – Ей снилось, что я умираю. Что я ухожу куда-то под воду, а она не может до меня докричаться. Потом ей приснилось, что меня куда-то ведут вешать… А сегодня ей показалось, что я падаю под поезд. Я ей сказал, конечно, что все это глупости, но она волнуется. Она уверена, что со мной что-то должно случиться… Нехорошее, – добавил он со смехом.

Стивен глядел на него недоверчиво. Студент и сам не заметил, как стал грызть заусенец – эта привычка осталась у него с детства, он всегда так делал, если сильно нервничал. Опомнившись, он опустил руку.

…Черт возьми, ну почему Лилиан выбрала этого глупца?

– Хорошо, – наконец сказал Стивен. – Я посмотрю, что можно сделать.

2

За окнами клубилось туманное осеннее утро, а на узком столике чайник с длинным, как у заправской сплетницы, носиком с любопытством вглядывался в поперечную морщинку между бровями Лилиан, в голубые глаза Лилиан и золотую корону волос, небрежно заколотых на затылке. Все вместе, даже морщинка, было прелестно, но у чайников, очевидно, другие представления о красоте, и именно поэтому лицо Лилиан отражалось в нем щекастым и расплывшимся в ширину, как сам чайник. Пять чашек выстроились на столе, ожидая гостей, – но Лилиан даже не повернула голову, когда растворилась дверь.

Первой вошла Фима Илларионова. Видя эту сорокалетнюю, энергичную, уверенную в себе женщину, вы вряд ли поверили бы, что в свое время ей пришлось близко познакомиться и с застенками Шлиссельбурга, и со снегами Сибири. Это была полная, громогласная брюнетка с седыми нитями в длинных волосах. Она считала, что у нее мужской ум, а мужчины и не пытались это опровергнуть. Сама Фима была заядлой спорщицей, ненавидела любые условности и от души презирала быт, который платил ей той же монетой. Единственным, с чем она находила общий язык, были книги; все остальное падало, разбивалось, пачкалось, рвалось и портилось. На одежду Фима тоже не обращала никакого внимания, и оттого платье сидело на ней настолько скверно, насколько это вообще возможно. Вместе с мужем Евгением Илларионовым они составляли довольно странную пару. Евгений был худой, чистенький блондин в очках, всегда прекрасно одетый, даже если в кармане у него не было ни гроша. Он был младше жены на 12 лет; познакомились они при довольно романтических обстоятельствах – когда Евгений помог ей устроить побег из ссылки, и тогда же, по его словам, влюбился в нее. У Лилиан создалось впечатление, что Илларионов до сих пор смотрит на жену снизу вверх, а она снисходительно позволяет ему так к себе относиться. Это, впрочем, вовсе не значит, что супруги не ссорились. Фима была язвительна и резка на язык, а Евгений обидчив, и нередко в пылу спора она задевала его. По тому, что Илларионов, входя, глядел куда-то вбок, Лилиан заключила, что они с женой снова поссорились.

– Опять на улице туман, – буркнула Фима, садясь на стул, который недовольно крякнул под ее тяжестью. – Эта ваша английская погода…

– В Петербурге тоже случаются туманы, – примирительно заметил Евгений.

– Но не каждый же день! – вскинулась Фима. – И закрой, пожалуйста, окно. Никого в этом доме не волнует, что я могу умереть от воспаления легких!

У этой железной женщины с мужским умом была одна-единственная слабость: болезни. В каждом сквозняке ей мерещилась чахотка, любая пустячная царапина грозила заражением крови, а пробегающая мимо собака конечно же страдала бешенством и только о том и мечтала, как бы покусать Фиму. Федя Барклай как-то, не выдержав, съязвил, что если какая собака ее и укусит, то сама же первая от этого умрет, и Фима так обиделась на его замечание, что перестала с ним разговаривать, и только с большим трудом Алексею удалось их помирить. Больше всего, впрочем, от нее доставалось студенту-медику, к которому Фима наведывалась постоянно. Она жаловалась на боли в спине, на придуманные опухоли, на бессонницу, на ревматизм, а как-то ухитрилась разом обнаружить у себя катаракту, частичный паралич и эпилепсию. Стивен терпеливо выслушивал ее жалобы и выписывал рецепт, с которым счастливая Фима мчалась в аптеку. Однажды Евгений любопытства ради сравнил разные рецепты и обнаружил, что Стивен прописывал от чахотки, заражения крови и эпилепсии один и тот же порошок, который не мог принести вреда, но и пользы от него тоже не было никакой. Это открытие немало позабавило Илларионова, но он благоразумно удержался от того, чтобы поделиться им с товарищами, потому что острая на язык Фима плохо переносила любые насмешки, связанные с ее мнимыми хворями. Вот и сейчас он не стал спорить и, подойдя к окну, которое было совсем чуть-чуть приотворено, опустил его. Лилиан меж тем разливала по чашкам чай.

– Так что там с Федором? – спросила Фима, недовольно глядя на тонкие руки молодой женщины, порхавшие над столом. – Я считаю, ему вовсе не стоит идти на эту встречу.

Хлопнула дверь. Вошел Алексей, на ходу отряхивая бороду от табачных крошек. За ним явился и тот, о ком говорила Фима, – молодой блондин с неуловимо породистым лицом и жидкими усиками.

– Доброе утро, Лилиан!

Лилиан улыбнулась и пододвинула к нему чашку.

– Мне интересно знать, что вы решили, – сказала Фима в пространство. – Как ее зовут, эту даму?

Федор Барклай кашлянул и пригладил усы.

– Корф, – сказал он. – Баронесса Амалия Корф.

– И что ей от нас надо, этой баронессе? – осведомилась Фима весьма иронически.

Алексей поморщился.

– Федина мать умирает, – сказал он.

– Ну, она же вовсе не молода, – равнодушно заметила Фима. Лилиан быстро вскинула на нее глаза. – Сколько ей лет?

– Сорок семь, – ответил Федор, дернув щекой.

– Она не встает с постели, – сказал Алексей. – Доктора говорят, что дело плохо и до Нового года все будет кончено. – Он поколебался. – Она написала письмо Феде, а эта дама вызвалась его передать.

– Можешь не продолжать, – бросила Фима. – Я уже поняла. Умирающая мать хочет попрощаться со своим сыном.

– Единственным сыном, – поправил ее Евгений. Фима пожала плечами, пережевывая хлеб. Она ела неаккуратно, энергично двигая челюстями, и крошки сыпались ей на грудь.

– По-моему, это провокация, – заявила она, проглотив кусок. – Насколько я поняла, под предлогом болезни матери Федю выманивают в Россию. Где конечно же его сразу же схватят, потому что я сильно сомневаюсь, что охранке неизвестен факт его дружбы с нами.

– Меня не могут ни в чем обвинить, – упрямо возразил Федор. На Фиму он не смотрел.

– А статьи в «Заре России», подписанные твоим именем? – иронически спросила Фима. – Или ты полагаешь, что с тобой не захотят о них побеседовать?

– Я не боюсь охранки! – вскинулся Барклай.

– Да, но она-то тоже тебя не боится, – усмехнулась Фима. – Особенно если ты окажешься на территории Российской империи. – Она повела своими грузными плечами. – Как хотите, но я считаю, что Феде вовсе не стоит идти на эту встречу. Ему не о чем разговаривать с этой… как ее…

– Баронессой Корф, – подсказал Евгений.

– Ну да, ну да… – Фима нахмурилась. – Кстати, кто это вообще такая? И почему она согласилась передать Феде письмо?

– Баронесса Корф – богатая светская дама, – ответил Алексей. – Она много путешествует, а это письмо не из таких, которые можно доверить почте. Думаю, она просто знакома с матерью Феди, вот та и попросила ее оказать услугу, тем более что баронессе это ничего не стоит.

– Ты ее знаешь? – спросила Фима у Феди. Молодой человек пожал плечами.

– Видел как-то раз, довольно давно. Она тогда еще не была в разводе с мужем.

– А, – уронила Фима. – Впрочем, это неважно. Я думаю, ты и сам понимаешь, что тебе не о чем говорить с этой дамой.

На скулах Федора расцвели два розовых пятна.

– У вас нет права решать за меня, что мне делать, – проскрежетал он.

– При чем тут это?! – возмутилась Фима. – Речь идет об элементарном здравом смысле!

– А также о человечности! – выкрикнул Федя. – Мы говорим о моей матери, не забывайте! И она умирает!

Дело явно шло к нешуточной ссоре, но тут вмешался Алексей.

– А что Лилиан думает обо всем этом? – спросил он. Молодая женщина, до того не проронившая ни слова, повернулась к нему.

– Вы хотите знать мое мнение? – она произносила русские слова с явным усилием, но вместе с тем почти не делала ошибок в речи.

– Да, Лилиан, – подтвердил Дорогин.

– Я думаю, что мы поторопились, – сказала Лилиан.

– С выводами? – догадался Евгений.

– Да. Мы ничего не знаем об этом письме и об этой даме. Сначала надо встретиться с ней и понять, чего она хочет. Потом всегда можно принять решение.

– Лилиан, ты умничка, – заметил Алексей с улыбкой.

– Ты тоже так думаешь?

– Да.

– А я вам говорю, это провокация! – упрямо повторила Фима.

– Во сколько вы условились с ней встретиться? – спросил Евгений.

– В 10 утра в отеле «Золотая раковина»… – Федор кашлянул. – Гм, Алеша… У меня пальто совсем износилось, ни к черту не годится. Не дашь мне свое? Все-таки место встречи того, респектабельное. Не хотелось бы ударить в грязь лицом.

Фима метнула на Барклая негодующий взгляд и отвернулась. По ее мнению, революционер не имел права обращать внимание на такие мелочи, как износившаяся одежда.

– Конечно, бери, – сказал Дорогин. – О чем разговор!

До конца завтрака они больше не говорили о предстоящей встрече, но как только Барклай вышел за дверь, Фима с горящими глазами перегнулась через стол к Алексею.

– Послушай, я просто не узнаю тебя! Неужели ты и впрямь так просто отпустишь его? Федя ведь еще молод, ему всего 23, ни тюрьмы, ни ссылки не нюхал… Мать ему жаль, видите ли! А если эта дама никакая не баронесса? Если она связана с охранным отделением? Умело разговорит мальчишку, и он ей все расскажет о нас и сам не заметит!

Алексей улыбнулся.

– Кажется, я знаю, как этого избежать, – сообщил он.

3

Холл отеля «Золотая раковина» был залит светом. Взад-вперед сновали чинные лакеи, посыльные в униформе, горничные в кокетливых передниках, официанты с нагруженными подносами. И все это суетилось, старалось и расточало улыбки ради немногих избранных постояльцев «Раковины»: богатых путешественников с континента, пары герцогов, одной актрисы, которой уже второй десяток шел 27-й год, и очаровательной русской баронессы, блондинки с карими глазами, в которых нет-нет да вспыхивали золотистые искорки.

– Прошу вас, миледи… Сюда!

Миледи Амалия Корф окинула взглядом холл и едва заметно поморщилась. Зря, конечно, она назначила Федору Барклаю встречу именно здесь, в этом помпезном здании отменно дурного вкуса. Вероятно, этот революционно настроенный юноша будет смотреться в здешней обстановке нелепо, и ему куда больше подошло бы заведение попроще за углом. С другой стороны, у Амалии было в Лондоне полно дел и помимо встречи с Барклаем. Она просто передаст ему письмо его матери, расскажет о ее самочувствии, и на этом все закончится. Она села за столик и обернулась к слуге.

– Простите, который час?

– Без пяти десять, миледи. Вам что-нибудь принести?

– Нет, благодарю вас. Если меня будет искать молодой человек, приведите его сюда.

Лакей удалился, а Амалия раскрыла книгу, которую на всякий случай захватила с собой, и углубилась в чтение. Окончив главу, она смутно подумала, что Федора Барклая никак нельзя заподозрить в пунктуальности. За столом напротив актриса вовсю кокетничала с представительным господином в цилиндре. Господин снисходительно улыбался и время от времени поглядывал на Амалию. В углу молодой человек читал газету. Амалия подозвала слугу.

– Меня никто не спрашивал?

– Нет, миледи.

Амалия никогда не считала, что точность – это вежливость королей; для нее точность была составной частью вежливости любого человека. Подавив нахлынувшее раздражение, она вернулась к книге и на сей раз дочитала роман до конца. Время шло к полудню, однако Барклая все не было. Амалия выпила чашку кофе, извлекла из сумочки запечатанное письмо и посмотрела на него так, словно оно могло дать ей ответ на вопрос, где находится Барклай. Имя на конверте было выведено крупным, дрожащим, неуверенным почерком. Амалия вспомнила белое лицо матери Федора на подушках, ее слабый, умоляющий, задыхающийся голос, и ей стало стыдно своего эгоизма. Наверное, у Федора просто нет денег на кэб, он не рассчитал расстояние до гостиницы и теперь идет по улицам Лондона пешком.

– Еще что-нибудь, миледи? – почтительный лакей был тут как тут.

– Нет, благодарю. Меня никто не спрашивал?

– Нет, миледи.

Четверть первого, двадцать минут, половина, без четверти час…

– Меня никто не спрашивал?

– Нет.

После часа дня Амалия все же потеряла терпение и попросила принести ей бумаги и чернил, после чего написала очень краткую и сухую записку о том, что она ждала Федора три часа, но больше не может себе позволить. Впрочем, она готова встретиться с господином Барклаем в то время, которое окажется ему удобно.

Амалия вложила записку в конверт, запечатала его, надписала и отдала слуге.

– Если мистер Барклай все же придет, отдайте ему и отнесите мне ответ.

– Будет сделано, миледи, – отвечал слуга.

Как только Амалия удалилась, молодой человек в углу, битых три часа читавший один и тот же номер «Таймс», поднялся с места, сложил газету, поглядел на большие часы в холле и неспешным шагом направился к выходу.

– Ну что, Женя?

Такими словами встретила супруга Фима, когда он вернулся домой.

– Да ничего, – с некоторым недоумением отвечал Евгений Илларионов, стаскивая с рук перчатки. – Он не пришел.

– То есть как не пришел? – изумился Алексей.

– Так, – сказал Евгений. – Я явился за четверть часа до встречи и стал ждать. Думал, может, замечу что подозрительное, но абсолютно ничего такого не было. Дама появилась за пять минут до срока. А Федя не пришел.

Дорогин переглянулся с Лилиан. Даже Фима, и та выглядела обескураженной.

– Мне казалось, он так хотел прийти… – несмело начала Лилиан.

– Все это очень странно, – Алексей взъерошил волосы. – Не мог же он в самом деле забыть о встрече!

– Его похитили! – внезапно сказала Фима. Ее ноздри раздувались, взор горел мрачным огнем.

– Что? – вырвалось у Евгения.

– Охранка, – зловеще молвила Фима. – Они выманили его на встречу и похитили.

– В Англии? Здесь? – Алексей, казалось, не верил своим ушам. – Нет, это невозможно! Исключено!

– Эти сатрапы способны на все, что угодно, – тихо и угрожающе сказала Фима.

– Нет, – отрезал Алексей. – Максимум, на что они способны – засылать к нам своих шпионов и провокаторов. Но похищение…

– Да и не такой он был человек, чтобы представлять для них интерес, – несмело заметил Евгений. – Он даже не участвовал в казни Саблина.

Алексей нахмурился. Последнее время напоминание об убийстве – единственном, которое он совершил в своей жизни, – было ему неприятно, и он и сам не мог объяснить, почему. На мгновение он словно выпал из реальности и вновь оказался там, на залитой солнцем Михайловской площади… И вновь перед ним было лицо генерала – тот упал не сразу, когда Алексей ударил его, он продолжал стоять, и тогда пришлось ударить его еще раз, и еще… И все с тем же тягостным недоумением на лице Саблин как-то осел на мостовую, ноги его подломились в коленях, он зажимал раны рукой, фуражка слетела с его головы и упала в лужу… И кровавое пятно на его одежде становилось все шире и шире… Какая-то торговка пирожками, уронив лоток и схватившись за голову, выла в голос, редкие прохожие – старик с тростью, светловолосая девочка в сопровождении бонны, дама с мальчиком-гимназистом – в ужасе смотрели на происходящее, но вот где-то засвистел, сверля воздух, свисток городового, и Алексей, не помня себя, бросился на Большую Итальянскую, где его ждала пролетка. Тадеуш сидел на козлах, Фима находилась внутри, кони помчали, Фима забрасывала его вопросами… Он услышал свое имя – и поднял глаза.

– Алексей!

Лилиан смотрела на него с тревогой. Слабость волной накатила на Дорогина… Что, ну что он может ей предложить? Это подлое, никчемное убийство, при одном воспоминании о котором его пробирала дрожь гадливости? Свои мечты о мировой справедливости? Убогую комнату в убогом пансионе, нищету, одно пальто на двоих?

Что за жизнь у них, боже мой, что за жизнь!..

– Может быть, он просто раздумал идти на встречу? – предположил Евгений.

– Хочешь сказать, он внял нашим доводам? – саркастически спросила Фима.

– А почему бы и нет?

– Если он не пошел на встречу, – вмешалась Лилиан, – где он может быть теперь?

Революционеры переглянулись.

– Он вроде хотел пойти в библиотеку, – напомнил Алексей. – Федя же собирает материалы по истории Французской революции.

– И совершенно зря мы волнуемся, – добавил Евгений. Фима сжала губы.

– Надо сходить в библиотеку и проверить, там ли он, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Это глупо! – возмутился Евгений, на лету поймав намек. – Мне, между прочим, еще надо править статью! – он повернулся к двери. – Что это, шаги? Ну вот, Федя уже вернулся! И нечего было с ума сходить!

Революционеры гурьбой высыпали в коридор. По лестнице и впрямь шел человек. Он поднял голову, и Алексей узнал Стивена. Вид у студента был на редкость измученный. Он увидел Дорогина и застыл на месте.

– Это вы? – пробормотал Стивен.

– Конечно, я! – отозвался Алексей. – У вас такое лицо, Степа, словно вы привидение увидели… В чем дело?

– И вы живы? – Стивен глядел на него во все глаза. – Но… тогда я должен сказать полицейскому инспектору! Я и подумать не мог, что там были не вы!

Лилиан подалась вперед.

– О чем вы, мистер Джонсон? Что случилось?

Стивен сглотнул.

– Простите… Его привезли к нам в анатомичку. Мне показалось, что пальто было похоже на ваше… Там была записка в кармане – от вас, мисс… Алексею… Я решил, что это он.

– Вы решили? – Фима, казалось, не верила своим ушам. – То есть… пальто… Это был Федя Барклай! Как же вы могли не узнать его?

Стивен отвел глаза.

– Я… Понимаете, от него не слишком много осталось.

– Что это значит? – глухо проговорила Лилиан. Стивен развел руками.

– Он упал под поезд… Вот так.

Услышав эти слова, Лилиан упала в обморок.

4

Потом был тусклый лондонский вечер, ненужные хлопоты, боязливая суета, больница, пропахшая кровью и смертью, искореженная груда плоти под простыней. И полицейский инспектор с кругами под глазами, которому не было никакого дела ни до Феди, ни до его товарищей. Но, тем не менее он заполнял какие-то бумаги, задавал скучные казенные вопросы… Мистер Барклай много пил? Не был ли он склонен к самоубийству? Говорите, нет? Значит, это просто несчастный случай, распишитесь вот здесь, спасибо, до свидания.

Они возвращались домой совершенно подавленные. Стивен, которому тоже пришлось давать объяснения по поводу неправильного опознания, шагал рядом с Лилиан. Ему хотелось взять ее за руку, но он знал, что она его не поймет.

Возле дома Фима резко остановилась.

– Свет горит, – сказала она.

В самом деле, в их окне горел свет. Евгений немного побледнел, а Алексей дернул ртом и пошевелил ручку револьвера в кармане.

– Что-то не так? – спросил Стивен.

– Все не так, – угрюмо ответила Фима.

Потоптавшись у входа, они все же вошли. Хозяйки, старой карги миссис Гилкрист, нигде не было видно. Алексей первым бесшумно поднялся по лестнице и распахнул дверь.

На единственном диване, продавленном посередине, сидел румяный и нетрезвый Тадеуш Ковалевский и о чем-то по-польски переговаривался с белокурой дамой в просто сшитом платье. Лилиан, впрочем, сразу же заметила, что простота эта была обманчивой и что элегантное серое платье наверняка стоило больших денег.

Дама подняла голову, и Евгений невольно сделал шаг назад.

– Ого! – воскликнул Ковалевский, глядя на Дорогина. – А мертвец-то жив! Значит, рано я обрадовался.

– Что ты тут делаешь? – вырвалось у Лилиан.

– Зашел проведать жену, – нагло отозвался Тадеуш. – Мне сказали, она потеряла близкого человека. Вот я и хотел тебя… утешить.

– Пошел вон, – сказала Фима.

– Не пойду, – хладнокровно отвечал поляк и, поудобнее устроившись на диване, закинул ногу на ногу.

– Простите, а вы кто такая? – теперь Фима решила переключиться на незваную гостью.

– Баронесса Корф, – последовал ответ. – Амалия Константиновна, – говоря, она не переставала жечь Илларионова глазами. – Кажется, мы уже встречались?

– Не имел такой чести, – пробормотал Евгений.

– И как вы сюда вошли? – сердито спросил Дорогин.

– Ваш приятель впустил меня, – Амалия подбородком указала на Тадеуша.

– Черт знает что такое, – просипела Фима. – Черт знает что!

– И что же вам от нас надо? – Алексей по природе не был невежливым, но улавливалось в Амалии Корф что-то такое, что неуловимо раздражало его.

– Я хотела бы увидеть Федора Барклая, – ответила Амалия. – У меня для него письмо.

Алексей хотел сказать что-то резкое, но Фима опередила его.

– Вы его увидите, – буркнула она. – Завтра на похоронах.

– Простите?

– Он попал под поезд, – подала голос Лилиан. – И… Его больше нет.

Тадеуш шумно вздохнул.

– А мне говорили, это был ты, – сообщил он, в упор глядя на Алексея. – Ни в чем людям нельзя верить.

Он хотел добавить еще что-то колкое и обидное, но Амалия опередила его. Слова ее произвели эффект разорвавшейся бомбы.

– Это вы убили его?

– Что?! – болезненно вскрикнул Евгений.

– Я просто задала вопрос, – проговорила баронесса. – Это вы убили его? Он не пришел на встречу, зато там были вы. Прятались за газеткой. Это вы его убили?

– Что за вздор! – возмутилась Фима. – Он был нашим товарищем!

– Из этого не следует, что вы не могли толкнуть его под поезд, – возразила Амалия.

– Зачем? – ошеломленно спросила Лилиан. – Какой в этом смысл?

– Откуда мне знать? Может быть, вы боялись, что он расскажет о вас что-то лишнее? – Теперь Евгению хотелось провалиться под землю. – Его мать умирает, она заклинала меня передать ему это письмо, она хотела перед смертью проститься с сыном. Что, что я ей теперь скажу?!

– Ваши намеки просто нелепы, – пробормотал Алексей. Тадеуш пьяно расхохотался.

– Конечно, это они его убили! – воскликнул он. – Уверен, это их рук дело!

И после этого произошел взрыв. Почти все сорвались с мест и стали кричать друг другу злые, обидные слова. Лилиан нападала на Тадеуша, тот смеялся над Лилиан и оскорблял Алексея с Фимой, Фима топала ногами и требовала, чтобы Амалия убиралась отсюда, Алексей вмешался в словесную перепалку с Тадеушем, Евгений попытался вступиться за Фиму, но не на шутку разошедшийся поляк толкнул его, и Илларионов отлетел к стене. Стивен испытывал мучительную неловкость оттого, что оказался при этой безобразной сцене в роли бесправного зрителя. Он понимал, что эти люди устали, они измучены и испуганы смертью своего товарища, но то, что он видел, глубоко ему претило. Тадеуш схватил Лилиан за руку и потащил к двери, но вмешался Алексей, и от его могучего удара Ковалевский рухнул на пол. Когда он поднялся, у него из носа текла кровь.

– Довольно! – крикнула Фима. – Хватит!

Ковалевский плюнул Алексею в бороду. Их растащили, но поляк не собирался так легко сдаваться. Он пнул Алексея в колено, и тот упал. В отместку Лилиан набросилась на мужа и расцарапала ему лицо.

– Пусть он убирается! – кричала она, когда Стивен оттаскивал ее. По щекам Лилиан текли злые слезы. – Господи, ну почему погиб Федор, а не он?!

Ковалевский вытер кровь и криво улыбнулся.

– А тебе бы этого хотелось, да? – бросил он. – На всякий случай напоминаю тебе, любимая, – он зло подчеркнул голосом это слово, – что я католик! Так что развода тебе не видать!

Лилиан опустилась на стул и заплакала. Плечи ее вздрагивали. Тадеуш обвел взглядом бывших соратников, сухо поклонился Амалии и вышел.

– Я одного не поняла, – подала голос баронесса. – Почему он решил, что под поездом погибли именно вы?

Алексей отвел глаза.

– На Феде было мое пальто, – нехотя буркнул он.

– А, – прищурилась Амалия. – Значит, господин Ковалевский в тумане вполне мог вас перепутать.

– При чем тут… – начала Фима и осеклась.

В комнате повисло тягостное молчание. Зашуршали шелка, и баронесса Корф поднялась с места.

– Вы не проводите меня до кареты? – спросила она у Стивена, и он и сам не заметил, как бросился распахивать перед ней дверь. – Благодарю вас.

И еще долгое время после того, как она ушла, никто не осмеливался поднять глаза.

5

Стивен проснулся от того, что кто-то трогал его за плечо. Он повернул голову – и чуть не умер от ужаса, увидев над собой морщинистое старческое лицо с отвисшей нижней губой. Жидкие седые волосы прикрывал кокетливый девичий чепчик с розовыми ленточками.

– Мистер Джонсон!

Но нет, это был вовсе не кошмар. Перед Стивеном стояла миссис Гилкрист, хозяйка пансиона, в котором он жил.

– Простите, – прошептал Стивен, мучительно пытаясь сообразить, на каком он свете, – я…

– Полиция, – шепнула миссис Гилкрист. – Они внизу. Очень хотят вас видеть.

Стивен протер пальцами углы глаз. Боже мой, что еще могло случиться?

– В чем дело, миссис Гилкрист?

Хозяйка пансиона сделала попытку улыбнуться. Лучше бы, право, она воздержалась от этого.

– Помните того господина, который жил у меня с этими сумасшедшими русскими? Его убили.

– Какого господина? – тут Стивен окончательно проснулся.

– Мистера Ковалевски! – с торжеством ответила хозяйка. – Это уже ни на что не похоже! Думаю, мне придется выставить его друзей на улицу. У меня всегда было порядочное заведение, и я не желаю, чтобы мои жильцы падали под поезда и умирали возле дома!

…Жидкий свет фонарей, булыжная мостовая кажется черной от недавно прошедшего дождя.

– Сюда, пожалуйста… Вы доктор?

– Нет, я… Я студент-медик.

– Наш доктор Харпер заболел, к сожалению. Вы уж простите, что пришлось вас побеспокоить, сэр.

Тадеуш Ковалевский лежал возле стены. В его застывших глазах отражались маленькие луны.

– Его зарезали, – сказал Стивен, осмотрев тело. – Один удар в сердце.

– Гм… Думаете, ограбление?

– У него было что брать? Не знаю…

Это был другой инспектор, не тот, который занимался раздавленным Федором Барклаем. На его седых усах блестели капли дождя.

– Миссис Гилкрист вчера отлучалась в лавочку, а когда вернулась, ей показалось, что она слышала перебранку наверху. Вы что-нибудь можете сказать об этом?

Стивен заколебался, но подумал, что вездесущая хозяйка уже успела выложить полиции все, что знала, и даже то, чего знать не могла в принципе. Поэтому Стивен очень кратко рассказал о ссоре между бывшими соратниками.

– Как, по-вашему, они могли это сделать? – спросил инспектор.

Стивен поймал себя на том, что вновь грызет заусенец, и с отвращением опустил руку.

– Не знаю, – устало выдохнул он. – Я больше ничего не знаю.

* * *

– Боюсь, я не могу предложить вам ничего, кроме предположений, – сказала баронесса Корф.

Днем ее навестил инспектор и рассказал о случившемся. По его словам, все участники вчерашней ссоры самым решительным образом отрицали свою вину, и у него не было достаточных доказательств, чтобы уличить кого бы то ни было из них.

– Как раз ваши предположения, миледи, мне очень интересны, – заметил инспектор.

– Пожалуйста, – Амалия сухо улыбнулась. – Итак, при нашей встрече Тадеуш Ковалевский открытым текстом дал мне понять, что друзья могли убить Федора Барклая, чтобы не дать ему встретиться со мной. Кроме того, он сказал жене, что не даст развода, а я после его ухода заявила, что он сам мог желать смерти Алексею, но в тумане перепутал его с Барклаем и толкнул под поезд не того человека. Выводы можете сделать сами.

– Иными словами, – подытожил инспектор, – его мог убить мистер Дорогин, потому что испугался за свою жизнь, его могла убить Лилиан, чтобы не дать ему устроить очередное покушение на Алексея. Также она могла избавиться от мужа, потому что он не давал ей развода. А если господин Илларионов или его жена толкнули мистера Барклая под поезд, то кто-то из них вполне мог пожелать убить человека, который мог их уличить, – он пожал плечами. – К сожалению, у меня нет свидетелей, хотя я опросил всех, кого только можно. Я обыскал их комнаты, но мне так и не удалось найти орудие убийства. Так что в этих условиях установить убийцу не представляется возможным.

– И что же вы намерены делать? – спросила Амалия.

– Я представлю моему начальству соответствующий доклад. Убитый был иностранцем, как и подозреваемые. В этих условиях, – инспектор позволил себе нечто вроде улыбки, – полагаю, будет принято решение о высылке их из страны. За исключением, конечно, миссис Ковалевски, потому что она британская подданная.

– Вы настоящий Соломон, сэр, – сказала Амалия. Однако взгляд ее, который она бросила на инспектора, говорил скорее обратное.

С точки зрения баронессы Корф, единственно верным решением вопроса была бы поимка убийцы, но она прекрасно понимала мотивы инспектора, который не хотел углубляться в это мутное, неприятное и почти наверняка грязное дело. Поэтому она дала себе слово разобраться во всем самой.

* * *

Вода. Кругом вода. Нет, это уже не вода, а поле, посреди которого торчит одинокий дом.

– Алеша!

Он там, он там, надо только добежать, надо только успеть, надо…

– Лилиан!

Она открыла глаза – и увидела тревожное лицо Илларионова.

– Что? Да, простите… Я, кажется, задремала.

– Эти полицейские совершенно перешли все границы со своими допросами, – проворчал Евгений.

Лилиан заерзала в кресле, устраиваясь поудобнее. Спина у нее надсадно ныла.

– Не стоит на них сердиться, Женя… Они только делают свою работу.

– И почему они уверены, что кто-то из нас убил его? – буркнул Евгений. – Это могли быть и грабители, в конце концов…

Хлопнула дверь, и в комнату вошел Алексей. Взгляд, который он бросил на Илларионова, красноречивее любых слов сказал Евгению, что тому сейчас лучше находиться в другом месте.

– Что случилось? – встрепенулась Лилиан.

– Старая карга хочет отказать нам от дома, – буркнул Алексей. Он обернулся к Евгению: – Ты уже выправил свою статью?

– А… – Евгений угас. – Да, конечно. Сейчас я ее принесу.

– И поменьше лирики, пожалуйста, – сказал ему вслед Дорогин, когда Евгений был уже почти у двери. – Только факты, и ничего, кроме фактов.

Евгений затворил за собой дверь и прислонился к стене. Сердце билось часто-часто. Боже, как грубы, как невоспитанны эти люди… Никакой тонкости, только отдают ему приказы, как собаке, да еще поучают… Он снял очки и протер их. Как он мечтал когда-то примкнуть к революционному движению… Ему казалось, что люди там будут не такие, как все, а предвкушение грозящих ему опасностей сладко сжимало грудь. Ну и что получилось вместо этого? Комнатка с обшарпанными стенами, которую он делит с Фимой, толстой, неряшливой Фимой, которая неделями не моется, все читает, рассуждает о грядущей революции… Евгению стало так жалко себя самого, что он чуть не всплакнул. За дверью глухо переговаривались два голоса, мужской и женский. Евгений прислушался… Мужской голос стал громче, женский – тише. Но тут заскрипели ступени – по лестнице поднимался Стивен Джонсон с анатомическим атласом под мышкой, и Евгений поспешно отошел от двери. Еще не хватало, чтобы студент подумал, что он подслушивает.

– Добрый вечер, Степа…

Студент кивнул ему и прошел к себе. «Если бы у меня были деньги, – смутно подумал Евгений, – я бы увез ее далеко-далеко… Так, чтобы Фима нас не нашла». Он никогда не считал себя меркантильным, но впервые в жизни почувствовал зависть по отношению к этим богатым, независимым, уверенным в себе людям, которые не едят отвратительную стряпню миссис Гилкрист и не убеждают себя, что несколько лет носить одну и ту же одежду нормально и естественно.

Дверь комнаты, которую занимал Дорогин с Лилиан, хлопнула. Молодая женщина с пылающими щеками выскочила в коридор и споткнулась, однако Илларионов успел подхватить ее прежде, чем она растянулась на полу.

– Лилиан, в чем дело? Что случилось?

В глазах у нее стояли слезы. Она ответила не сразу.

– Алексей… Он не хочет.

– Чего не хочет? – тупо спросил Евгений.

– Жениться на мне, – просто ответила Лилиан. – Я ему сказала… Ведь между нами больше никого нет, Тадеуш не сможет нам помешать… А он… а он… – ее губы дрожали. – Он сказал, что сейчас не время… Что мы должны думать о более важных вещах… Но я же вижу, что все это отговорки! – в отчаянии выкрикнула Лилиан. – Он думает, что я могла убить… Боже мой!

Он пытался ее успокоить, целовал ей руки, твердил, что она гораздо лучше, чем они все, и, уж конечно, Алексей Дорогин вовсе не заслужил ее… Кажется, Илларионов даже обнял ее – просто чтобы утешить… Но когда он опомнился, было слишком поздно.

На пороге их комнаты стояла Фима. Евгений увидел ее взгляд – и ему стало по-настоящему страшно. Он отодвинулся от Лилиан, та всхлипнула и вытерла слезы.

– Фима, постой! – пролепетал Илларионов, теряя голову. – Я сейчас тебе все объясню!

В своей каморке Стивен захлопнул анатомический атлас и прислушался. Определенно в коридоре творилось нечто неладное. Студент с досадой отложил книгу и вышел посмотреть, что происходит.

Как оказалось, он появился вовремя. По крайней мере, его вмешательство спасло Евгения от нескольких выдранных прядей, а Лилиан, вероятно, от еще худших последствий мести оскорбленной Фимы. Впрочем, верно и то, что выражения, которые употребляла разъяренная революционерка, помогли Стивену существенно расширить его познания в русском языке.

– Если вы будете так кричать, – сказал англичанин, видя, что все попытки повлиять на Фиму бесполезны, и даже Алексей, вмешавшийся в перепалку, не в состоянии утихомирить свою боевую соратницу, – если вы будете так кричать, у вас может лопнуть сосуд в мозгу, и тогда я не отвечаю за последствия.

Он задел слабое место Фимы. Она охнула, схватилась за голову и подалась назад.

– У меня темнеет в глазах! Что это? Я умираю? – она схватилась рукой за грудь. – И сердце почти не бьется! Нет, только не это, только не теперь!

Поняв, что другого такого благоприятного момента не будет, Алексей ловко подхватил Фиму под руку и завел в комнату.

– Присядь, присядь, – твердил он, не давая Фиме вновь завестись, – тебе вредно волноваться. Где твое лекарство?

– Но он обнимал ее! – вскинулась Фима. – Ты видел это? Прямо у меня на глазах!

– Это моя вина, – сказал Алексей. – Я ее обидел. Бедная девочка!

– Это она-то бедная?! – вскинулась Фима. – Если кто и бедный, так это я! – она тихо застонала. – Ах, как мне нехорошо! Неужели веснушчатый студент прав, и меня и в самом деле хватит удар?

– Полно, полно, – пробормотал Алексей. – Я сейчас принесу тебе воды, выпей что-нибудь.

Он сбегал за водой, Фима, мешая причитания с ругательствами, достала из стола очередной порошок из тех, что ей прописывал Стивен.

– Какой горький! – проговорила она, скривившись, но все же допила чашку. – Нет, Алеша, все-таки должна тебе сказать, что дело так продолжаться не может. Эта вертихвостка…

Однако закончить фразу Фима не успела. В сущности, это были ее последние слова.

6

– Врач сказал, это мог быть сердечный приступ, – промолвила Лилиан.

Тело Фимы уже увезли. Стивен хмуро покосился на молодую женщину.

– Это не было похоже на сердечный приступ, – резко проговорил он. – У нее шла пена изо рта.

– Думаете, ее отравили? – в голосе Лилиан сквозила безнадежность.

– Возможно, – отозвался Стивен. – Но она не могла умереть от того, что я прописывал. Это средство дают даже маленьким детям.

– Не знаю, – пробормотала Лилиан. – Мне уже все равно.

Стивен поколебался перед тем, как задать следующий вопрос:

– Скажите… Вам все еще снятся эти сны? О гибели Алексея?

– Вы хотите, чтобы я придавала значение каким-то снам? – пожала плечами Лилиан. – Погибли три человека… А он жив и здоров… – она поднялась с места. – Простите, Стивен… Но я и в самом деле очень устала. И мне еще надо собрать вещи.

– Вы уезжаете? – спросил студент.

– Да, я… – Лилиан провела рукой по лбу. – Миссис Гилкрист уже дала нам понять, что мы в ее пансионе лишние, – она выдавила из себя улыбку. – И еще мне надо побыть одной. Я должна разобраться в себе… Просто все оказалось сложнее, чем я думала. Алексей… и еще Евгений… – она поморщилась. – Все получилось так неожиданно…

* * *

«И в самом деле, – подумала Амалия Корф, – как неожиданно все развивалось…»

Из газет она уже узнала о случившемся в тихом лондонском пансионе, но вот версия, предложенная властями, – несчастный случай, убийство с целью ограбления и сердечный приступ, – Амалию совсем не устраивала.

«На Федоре Барклае было пальто Дорогина, и Федор угодил под поезд. Затем Ковалевский, которого зарезали, как только он вышел из дома… И Серафима Илларионова, которая умерла, выпив лекарство… Если это один преступник, то стоит признать, что методы его весьма различны… А если не один? Ковалевский убил Федора, приняв его за соперника. Алексей избавился от бывшего соратника, потому что понял, что тот покушался на него. А эта женщина…»

Но женщина не очень укладывалась в схему, и Амалия это признавала. Допустим, Фима была свидетельницей убийства – и что с того? Если убил Алексей, то она бы ни при каких обстоятельствах не выдала его.

А если это был не Алексей? Если он тут вообще ни при чем?

«Все началось с Федора. Зря я предположила, что его могли убить свои же, чтобы он не встретился со мной. В конце концов, они даже не знают о моем прошлом».

А прошлое у Амалии Константиновны было богатое. Такое богатое, что хватило бы не на один том мемуаров. Потому что особый отдел, где она когда-то служила, занимался не только разведкой и контрразведкой, но порой и весьма неожиданными делами. И Амалия знала, что многие из этих дел пришлись бы Дорогину и его товарищам не по вкусу.

«Если все же действует один убийца, то каковы его цели? Что объединяет Тадеуша, Серафиму Илларионову и…»

И тут она вспомнила.

И – поняла.

Она вновь перебрала в уме известные ей факты. Нет сомнений, все они при таком раскладе получали свое объяснение.

«Но раз убийца не достиг в первый раз своей цели, убив Федора вместо Дорогина, это может только значить… Это значит, что Дорогин будет следующей жертвой. Наверняка».

* * *

Лилиан толкнула дверь.

– Алеша!

Глупо, глупо, просто глупо! Не должна она сама приходить к мужчине, не зря же мать всегда ее учила…

В крошечном домике в предместье Лондона не светилось ни одно окно. Алексей переехал сюда, потому что владелец был знакомым Стивена и сочувствовал передовым идеям. Лилиан из пансиона миссис Гилкрист перебралась в гостиницу, а что до Жени, то он тоже нашел себе где-то новое пристанище. Но не Женя интересовал Лилиан в этот момент.

Входная дверь была не заперта. Лилиан зажгла лампу и поднялась по ступеням. В комнатах царил беспорядок, и Лилиан про себя улыбнулась. Она хорошо знала эту манеру Алексея разбрасывать вещи.

– Алеша!

Никого. На кухне не было продуктов, и Лилиан подумала, что Алексей заработался, забыл об ужине, а теперь, когда стемнело, поспешил в лавочку купить чего-нибудь съестного. Поэтому и дверь не запер – он никогда ее не запирал, если уходил ненадолго.

Что ж, она будет его ждать. Им есть о чем поговорить.

Она не сразу услышала, как сзади скрипнула половица. А когда поняла, что в комнате не одна, было уже слишком поздно.

* * *

Черт возьми, думал Алексей, подходя к дому, как же это готовят? Если сварить морковку, то может получиться недурной суп. Или не варить ее, а съесть прямо так? В конце концов, повар из него никакой, скажем прямо.

Он вошел в дом, захлопнул дверь, и тут до его слуха долетел тихий всхлип, от которого у Алексея кровь застыла в жилах. Он замер на месте, одной рукой придерживая купленные продукты – какие-то овощи, самые дешевые мясные обрезки, – а другой полез в карман, ища оружие. Но револьвера в кармане не оказалось.

– Кто здесь? – спросил Алексей.

Ответом был тот же сдавленный всхлип. Дорогин неловко поставил еду на стол, нащупал лампу и зажег ее. А когда зажег, едва не уронил.

На полу, в луже крови, корчилась Лилиан. Она не могла говорить, но по подергиванию ее век Алексей видел, что она еще жива. Он бросился к ней, поставил лампу на пол, стал щупать пульс…

– Лилиан! Ты… Что же это?! Боже мой! Я сейчас, сейчас…

Он вскочил на ноги. Врача, любого, и как можно скорее! Но тут дверь сама собой с тихим скрипом растворилась. Алексей отпрянул.

– Вы… Вы! Как хорошо! Тут у меня несчастье… С Лилиан что-то произошло, я не знаю, что…

Он осекся. В руке вошедший держал окровавленный нож.

– Добрый вечер, Алексей Егорович, – промолвил Стивен Джонсон с отменной вежливостью.

В его голосе не было даже намека на акцент, более того, говорил и держался он с пугающей уверенностью. Какие-то бессвязные обрывки мыслей пронеслись в мозгу у революционера, пока Стивен наступал на него, держа нож в руке. «Он не англичанин! Он не англичанин… Права была Фима, это провокация! Он хочет поссорить нас с товарищами, он убил Тадеуша, чтобы натравить на нас кружок Парамонова…»

– Это вы? – прошептал Алексей, не сводя взгляда с убийцы.

– Я, – очень спокойно ответил тот, кого он знал под именем Стивена. – Понимаю ваши чувства, но не волнуйтесь. Долго в любом случае это не продлится.

Было очевидно, что он говорит о Лилиан. Но у Дорогина в голове не укладывалось, как можно вот так говорить о Лилиан… Словно она была подопытным животным или чем-то еще хуже…

– Я не понимаю… – пробормотал Алексей. – Вы… вы убили их? Всех?

– Да.

С Барклаем, спокойно объяснил Стивен, ему не повезло: в тот день был сильный туман, и он видел только человека в пальто Дорогина. С Тадеушем вышло проще: он зарезал его вот этим ножом, как только представилась возможность. А Фима… Он просто пробрался в комнату и подмешал в один из ее порошков яд. После этого оставалось только терпеливо ждать…

– Провокатор… – пробормотал Дорогин. – Палач! Но она? – он кивнул на Лилиан, которая едва дышала. – Ее за что?!

Стивен усмехнулся.

– Я хотел посмотреть на ваше лицо, – сказал он. – Когда человек, которого вы любили, будет умирать на ваших глазах. Нет, если бы она не пришла, я бы ее не тронул. Но она пришла.

– Вы сумасшедший, – прошептал Дорогин.

– Нет, – очень просто ответил Стивен и бросил нож на пол между ними. – Узнаете?

Это был обыкновенный нож с очень острым лезвием. Дорогин всмотрелся, не понимая.

– Странно, что вам пришла в голову фантазия называть меня Степой, – меж тем продолжал странный убийца. – Ведь меня и в самом деле зовут Степан. Степан Иванов… А фамилию мне дали по имени отца.

– Почему вы считаете, что мне это должно быть интересно?! – в бешенстве спросил Алексей. Стивен вскинул на него глаза.

– Потому что моего отца звали Иван Степанович. Генерал Иван Степанович Саблин. И вы… – он оскалился, – вы зарезали его, вы… этим самым ножом… у меня на глазах!

Алексей смотрел, не понимая… И вновь на него обрушилось воспоминание о том дне, о генерале, упавшем на Михайловской площади, и голосящей торговке, ставшей свидетельницей… И гимназисте в сопровождении дамы… Он поглядел в глаза Стивену. Так вот кто был тот мальчик в веснушках, с пристальным взглядом…

– Так вы – сын…

– Да. Незаконный, конечно… Моя мать была англичанкой, гувернанткой у его дочерей. Но это ничего не значило… Он очень любил нас… меня… Мать пережила его всего на два года. Она так и не оправилась от того ужаса… А я выжил. Чтобы отомстить. И я все-все узнал о тех, кто его убил. Эта страхолюдная баба придумала весь план, Ковалевский ждал на козлах, а вы… Ну, вас я бы никогда не забыл. Даже если бы захотел.

– Послушайте… – прошептал Алексей. – Это была жертва во имя революции… Наше будущее…

Все это были жалкие слова, и он и сам понимал это. Степан вздохнул и вытащил из кармана револьвер, в котором Алексей признал свое оружие.

– Вы очень кстати оставили его дома, благодарю… Получится даже интереснее: из ревности зарезал любовницу и застрелился сам, – Степан усмехнулся. – Знаете, я всю жизнь мечтал об этой минуте. Мысль, что вы и ваши товарищи ходите по одной планете со мной, была для меня невыносима.

– Бросьте оружие! – прозвенел от двери женский голос.

Алексей обернулся. На пороге стояла баронесса Корф, и в руке у нее тоже был револьвер. Над плечом Амалии виднелось перекошенное от ужаса лицо Илларионова. Трясущимися руками он поправил очки.

– Я не знаю, кто вы и чего добиваетесь, но я вас предупреждаю…

– Не стоит, – холодно ответил студент и нажал на курок.

Два выстрела слились в один. Алексей болезненно вскрикнул и пошатнулся. Что же до Стивена, то он упал рядом с мертвой Лилиан и более не двигался.

– Боже! Боже… – лепетал Илларионов. – Алексей… Лилиан…

Не обращая на него внимания, Амалия прошла в комнату и ногой отшвырнула револьвер убийцы подальше.

– Кто это был? – спросила она у Алексея. Тот приоткрыл глаза.

– Его отец Саблин… Генерал Саблин.

– Вот как, – задумчиво проговорила Амалия. – Признаться, я подозревала нечто подобное… – Она посмотрела на труп Лилиан и осеклась.

– Это он вас привел? – спросил Алексей, кивая на Илларионова.

– Да… У миссис Гилкрист сохранился адрес дома, в который он переехал. Жаль, что мне пришлось долго убеждать его, чтобы он отвел меня к вам… Если бы не это, я бы не опоздала.

– Вы и так сделали, что могли… – пробормотал Алексей. Пятно на его животе становилось все больше и больше.

– Вам надо врача, – сказала Амалия. Алексей коротко мотнул головой.

– Нет… Мне никто не нужен, – он показал глазами на Лилиан. – Я не хочу… без нее… жить. Не надо… врача… Никого не надо.

– А ведь она чувствовала, что что-то должно случиться… – прошептал Женя. Он всхлипнул, снял очки и вытер глаза. Алексей завозился на полу, зажимая рукой рану. Лицо его было очень бледно.

– Я все же позову врача, – сказала Амалия и сделала шаг к двери.

– Нет, – еле слышно проговорил Алексей, – нет… Все равно… все уже кончено… Женя, я там статью писал… ты уж ее допиши, пожалуйста… Без меня.

Три человека в полутемной комнате ждали наступления утра.

Марина Крамер

Наследство

Москва, нулевые.

Она вышла из подъезда, поежилась, привычным жестом набросила капюшон на рыжие волосы – шел дождь. Поправив на плече ремень огромной сумки, быстрым шагом направилась по выложенной брусчаткой дорожке к выходу из двора. Сейчас остановится на углу, поднимет руку, останавливая такси – опаздывает, до метро еще добежать нужно. Марго, вытирая тарелку, смотрела в окно и прокручивала все действия, совершаемые подругой, как кинопленку. Практически всегда одно и то же, разве что такси сегодня в новинку, обычно Мэри не опаздывает. И тут Марго увидела его. Он стоял у стены дома напротив, курил, подняв воротник черной кожаной куртки, и наблюдал за Мэри. Марго могла поклясться, что именно Мэри являлась объектом наблюдения – едва она села в такси, как мужчина, бросив окурок в кучу сметенных дворником листьев, тут же оказался у припаркованного мотоцикла, надел шлем и рванул в том же направлении. Сердце нехорошо забилось. Интересно, сама Мэри почувствовала это или нет?

Марго волновалась сильнее с каждой минутой, даже сама не понимая, почему. Но руки дрожали, сердце по-прежнему бухало так интенсивно, что стало трудно дышать. В голове возникали картины – одна ужаснее другой – и все были связаны с Мэри. С ней никогда нельзя было оставаться спокойной, постоянно что-то происходило. «Женщина-катастрофа», – посмеивалась она сама, но Марго никогда не считала эту шутку удачной.

– И Джеф, как назло, в отъезде, – пробормотала Марго. Муж отсутствовал уже вторую неделю, а сейчас мог бы дать дельный совет или проверить, что за тип провожает Мэри. – Ладно, может, я и зря паникую. Могло ведь просто так совпасть… ну, курил мужик, потом сел на мотоцикл и уехал… при чем тут Мэри-то? Хотя… это же Мэри, она всегда при чем…

Пытаясь отбросить тревожные мысли, Марго занялась домашним хозяйством – ей приходилось готовить, учитывая еще и Мэри, потому что иначе та вообще бы перестала есть, времени на готовку у нее вечно не было, а холодильник существовал исключительно для молока, которое Мэри добавляла в кофе. Марго же, сидя дома, всегда могла приготовить что-то и отнести в квартиру подруги несколькими этажами выше.

Сегодня вечером Мэри вдруг явилась сама. Когда удивленная Марго открыла дверь, Мэри, с размаху бросив сумку на вешалку в прихожей, быстро скинула туфли и плащ, с которого капала вода – дождь так и не прекратился, – и промчалась в кухню, забилась там в давно облюбованный угол между столом и стеной, поджала под себя ноги, вставила в мундштук сигарету и хриплым голосом произнесла:

– За мной следят, – при этом рука ее, поднесшая к кончику сигареты зажигалку, дрожала так, что гасло пламя.

– Кто, Мэрик? – Марго села напротив и встревоженно посмотрела в бледное лицо подруги.

Мэри откинула со лба отросшую рыжую челку, выпустила облачко ментолового дыма и зажмурилась:

– Понятия не имею. Но за мной постоянно ходит какой-то человек, и не исключено, что не один. Сегодня выскочила в перерыве на улицу покурить, а на крыльце сидит парень, прямо на перилах. Меня увидел, смутился и ушел.

– У него шлем был?

– Что?

– Шлем мотоциклетный был у него? – повторила Марго.

– Кажется, был… да, точно – белый, на локте висел. А что?

– Ну, поздравляю… к сожалению, это не паранойя, а вполне себе реальный человек. Он тебя с утра провожал, за такси твоим на мотоцикле поехал.

Глаза Мэри сделались пустыми и ничего не выражающими, она глубоко затянулась, обхватив губами мундштук. Марго молчала. Она понимала, о чем сейчас думает подруга.

– Но он мертв, Мэрик… – осторожно напомнила она.

– И что? Он мертв, а жизнь мне отравит так, словно до сих пор жив, – мрачно произнесла Мэри.

Речь шла о ее муже, карточном шулере Косте Кавалерьянце, с появлением которого в жизнь Мэри вошли такие вещи, как слежка, похищения, угрозы и даже заказное убийство.

– И все-таки я не думаю, что это как-то с Костей связано, – не совсем уверенно произнесла Марго, прекрасно понимавшая – ну, а с кем еще-то…

– Ладно, прорвемся, – зло сказала Мэри, воткнув окурок в пепельницу. – Я просто растерялась с непривычки, давно уже ничего такого… Сейчас соберусь, все нормально…

Марго смотрела на нее со смешанными чувствами. Высокая, худая, с мелкими косточками и бледной кожей, Мэри всегда казалась ей ребенком, хоть и была старше, однако внутренний стержень, почти мужская сила воли и отвратительный характер делали подругу каким-то непостижимым киборгом, организмом, способным вынести непомерные нагрузки – хоть физические, хоть моральные. При этом Мэри внутри была ранима, пусть и старалась изо всех сил не показать этого никому. Но Марго, заходя в квартиру в отсутствие подруги, часто находила исписанные мелким острым почерком листки из блокнотов, салфетки или попавшиеся под руку Мэри рекламные афишки. В стихах Мэри была собой – той самой Мэри, которую никто не знал. Марго бережно собирала эти листочки и складывала их дома в папку.

– Мэрик… тебе нужно быть осторожнее, – пробормотала Марго, отлично понимая, что все слова лишь пустой звук.

Что может сделать Мэри? Перестать ходить на работу? Запереться в квартире, совсем не выходить на улицу? Это не гарантия безопасности, и они обе отлично об этом знали.

– Все, Марго, пойду я. – Мэри, казалось, совершенно успокоилась, но от Марго не укрылось, как она, встав из-за стола, бросила быстрый взгляд в окно, пытаясь понять, торчит ли во дворе ее провожатый.

– Погоди, я тебе ужин соберу, – спохватилась Марго и встала, но Мэри, изящно обогнув ее на крошечном пятачке пола, чмокнула в щеку и отказалась:

– Не нужно. Я все равно есть не смогу, пропадет в холодильнике, жалко твоих трудов.

– Ты вообще ничего не ешь, – сокрушенно вздохнула Марго.

– Ничего, мне полезно держать себя в форме.

Сорок восемь килограммов веса позволяли Мэри есть все, что угодно, но Марго не стала спорить, понимая, что бесполезно. Да и не потому Мэри отказалась от ужина, что следила за весом, а потому, что на нервной почве никогда не могла заставить себя проглотить ни кусочка.

Подруга ушла, а Марго, заперев за ней дверь, устремилась в кухню, попутно выключив свет, – хотела сама убедиться в том, что во дворе не дежурит очередной непонятный тип, преследующий Мэри. Но никого странного она, конечно, не увидела. Зато поняла, с кем может обсудить волнующую тему и, возможно, попросить о помощи. А помощь им с Мэри, очевидно, пригодится очень скоро…

– Тебе не кажется, что ты зря позвонила?

Раздраженный голос в трубке, и вот уже Марго снова почувствовала себя маленькой, никчемной и неуместной.

– Я тебя отвлекаю?

– Да. Ты всегда меня отвлекаешь. Что тебе нужно на этот раз?

Щелкнула зажигалка. Марго молчала. Она уже и сама не знала, зачем позвонила – просто устала постоянно быть одна. Вечно занятая в своем клубе Мэри не в счет. Лучше бы продолжала регулярно книги писать, тогда бы у Марго хотя бы появилось дело – переводы на французский. Это дало бы ей иллюзию работы, занятости, нужности, отвлекло от мыслей о периодических отлучках мужа и от тотального одиночества. Но Мэри вдруг с головой ушла в то, что умела с детства, – в бальные танцы, устроилась в клуб недалеко от дома, тренирует и сама потихоньку танцует, хотя и не очень уверенно пока – автодорожная авария до сих пор напоминает о себе болями в ногах. Марго знала, с каким трудом иногда подруга встает утром с постели, прикусив от боли губу, а вечерами лежит подолгу в горячей ванне с солью, чтобы хоть немного снять напряжение с натруженных за день тренировок ног.

«Зачем я ему позвонила? – мучилась Марго, черкая попавшим под руку карандашом в блокноте. – Чтобы голос услышать? Соскучилась? Ведь нет… не за этим же… или – да?»

– Марго! – властно произнесли на другом конце. – Ты или говори, что хотела, или я трубку кладу, мне некогда.

– Тебе всегда некогда.

– И это вместо благодарности? – в голосе зазвучала насмешка, неприятно кольнув Марго. – Я бросаю все дела, бросаю ребенка и мчусь то в Москву, то в Бильбао, то еще куда – и все для того, чтобы помочь кому-то из вас выпутаться из очередной ситуации, в которую, заметь, не я вас обеих заталкиваю. Вы сами, добровольно, без моих подсказок, то и дело вмазываетесь во что-то и сразу вспоминаете – о, а ведь есть Алекс, он сейчас прилетит и все разрулит.

– Не зря тебя Мэри Бэтменом называет, – не удержалась Марго.

– Тогда уж цитируй точнее – Бэтманяном, – не остался в долгу Алекс. – Думаешь, я этого не знаю? Так чего ты все-таки хотела? – казалось, что эта довольно глуповатая шутка слегка разрядила обстановку и немного смягчила Призрака.

– Мне кажется, за Мэри кто-то следит, – решилась Марго.

– О, ну, я так и знал! Разумеется, дело в Мэри – в ком же еще-то! Я уже начинаю жалеть, что не открутил ей голову, как требовал ее супруг.

– Прекрати, Алекс…

– Не надо было возвращаться сюда, какого черта вам во Франции не сиделось-то?

– Она там чуть не спилась, ты же помнишь.

– А, да, как же я забыл, что наша рыжая подружка предпочитает любую неприятность тут же запивать коньяком! – саркастично отозвался Алекс. – Супруг-то ее здорово в этом напитке разбирался.

Кости Кавалерьянца, мужа Мэри, не было в живых уже полгода, и об обстоятельствах его гибели ни Мэри, ни тем более Алекс никогда вслух не говорили, хотя Марго догадывалась – Призрак приложил к этому руку. Но раз Костя мертв, то кому теперь могла понадобиться Мэри? Кто мог знать, что она жива?

– Ты не думаешь, что нашелся какой-нибудь охотник за ее фантастическим наследством? – вдруг огорошил Алекс.

Как раз около года назад Мэри неожиданно получила крупную сумму и теперь раздумывала, что делать с так неожиданно обрушившимися на нее деньгами.

Вполне вероятно, что такой куш мог заинтересовать кого угодно – семь миллионов долларов и ранчо в Техасе, доставшиеся Мэри от умершего дедушки, мгновенно сделали ее очень желанной женщиной. Даже покойный ныне Костя попытался провернуть операцию по лишению Мэри этой фантастической суммы, да вот очень вовремя погиб…

– Она уже решила, что с деньгами делать будет? – спросил Алекс.

– Определенного ничего не говорила, сказала только, что хочет квартиру выкупить – ту, в которой сейчас живет, все равно хозяева решили сюда не возвращаться.

– Ну, это не та сумма… а с остальным?

– Да не знаю я… неудобно спрашивать. И потом – ты ведь знаешь Мэри, она всегда все в себе носит. Но меня очень беспокоит то, как она выглядит и как себя чувствует.

– А я-то чем могу помочь? Я не врач, – огрызнулся Алекс, но Марго почувствовала, что злиться на нее он перестал.

– Ты бы поговорил с ней, а?

– Ты в своем уме? Сколько я могу нянчить эту сумасшедшую? Кроме того, она категорически не желает видеть меня, говорить со мной и вообще обо мне помнить. Ясно дала понять во время последней встречи. А ведь я ее замуж звал.

– Представляю, с каким трудом ты пережил ее отказ! – не удержавшись, уколола Марго, представив, с каким выражением лица самоуверенный Призрак выслушивал ледяное «нет» от Мэри.

– Это не твое дело. Пережил, как видишь. Но и помогать ей больше не стану, других дел у меня нет, что ли? В общем, отстань от меня с этим, Марго, – и Алекс бросил трубку.

Марго еще пару минут посидела, вертя в пальцах мобильный и представляя, как разозлился Призрак. Это прозвище, кстати, тоже прилепила ему Мэри – за привычку возникать не там и не в то время и делать это неожиданно для всех. Их странные отношения напоминали чечетку на жерле проснувшегося вулкана – Алекс никак не мог поверить в то, что есть женщина, никак не желающая поддаваться его чарам и не признававшая за ним главенства. Мэри была для него слишком сложной, его это страшно злило и толкало на разные безумные поступки, однако с фактами не поспоришь – Мэри оставалась неприступной. Марго знала, что на самом деле подруга не такая уж холодная, напротив – в ней всегда бурлило множество эмоций, но в случае с Алексом что-то пошло не так, и она с упорством отвергала все его попытки сблизиться. Причина была банальной – Мэри никак не хотела становиться между ним и Марго, и никакие доводы ее не убеждали. Марго клялась, что никогда больше не вернется к бывшему мужу, с которым рассталась уже давно, успев за это время снова выйти замуж и снова разойтись. Алекс был уже воспоминанием, старым приятелем, человеком, умевшим решить ее проблемы, – но и только. Однако Мэри видела в этом что-то другое и не хотела рвать эту связь, не хотела быть причиной их окончательного разрыва.

Марго знала, что Алекс, переварив полученную информацию, никуда, разумеется, не денется и в случае крайней опасности непременно поможет, просто не в его правилах сразу соглашаться, он всегда любил напустить на себя флер таинственности, загадки и некой неприступности. Такая игра, что поделаешь…

Но тревога за Мэри росла. Она так часто возвращается домой поздно, всегда одна – кто знает, чем это может обернуться. Марго было решила выходить по вечерам вроде как на прогулки, а заодно встречать подругу, но быстро поняла, что Мэри это не понравится, она сразу поймет, в чем причина такой внезапной любви к вечернему променаду. Нет, это не годилось… И, как назло, Джефа не было в городе, его даже в стране, кажется, не было, но об этом Марго предпочитала не думать. Он мог уехать на родину, в Ирландию, мог оказаться где угодно.

Было уже около двух часов ночи, Марго все еще крутилась в постели, мучаясь от бессонницы, когда в дверь позвонили. «Кто это?» – холодея внутри, подумала Марго, спуская ноги с кровати и нашаривая тапочки. Все тело стало словно ватным от ужаса, голова закружилась, а во рту противно пересохло, казалось, даже язык прилип к небу. На цыпочках добравшись до двери, она осторожно отвела металлический кружок, закрывавший отверстие глазка, – на площадке стояла Мэри в теплом халате и с банным полотенцем на голове.

– О, господи… – пробормотала Марго с облегчением и защелкала замками: – Мэрик, ты чего?

– Прости, что без звонка и среди ночи, – процедила подруга, входя в квартиру.

– Случилось что-то?

– Не знаю, Марго… мне очень страшно. Такое чувство, что за мной и дома наблюдают.

– Седьмой этаж, Мэри… Ты никогда не раздвигаешь портьеры на окнах, не любишь дневного света…

– А ощущение такое, что на меня в прицел смотрят, – пожаловалась Мэри, обхватив себя за плечи.

Слово «прицел» особенно не понравилось Марго и мгновенно связалось в одну цепочку с ее сегодняшним звонком Алексу, но она отогнала от себя эту мысль – нет, он не мог появиться здесь так быстро. Да и вообще неизвестно, где он сейчас – в Англии, в Австрии или, может, в Таиланде, куда любил улететь на месяц-другой осенью.

– Мэри, тебе бы поспать. Я сейчас на диване постелю… или, хочешь, пойдем ко мне, все-таки вдвоем не так страшно? Мы сто раз спали в одной кровати.

– Не в кровати дело, Марго… как жить? Если бы понять, в чем дело… а так… чувствую себя загнанным зайцем – вот-вот из-за куста вынырнет гончая и вцепится в меня зубами…

Марго обняла подругу, подхватила упавшее с мокрых рыжих волос полотенце:

– Ничего, малыш, мы и это переживем. Будем надеяться, что и в этот раз ведро с краской мимо пролетит. Помнишь? – Марго развернула Мэри к себе лицом и слегка встряхнула: – Помнишь? По Новокузнецкой шли с тобой…

Мэри как-то вымученно улыбнулась:

– Это просто было не наше ведро, Марго.

– Да – определенно, оно караулило того парня в новых джинсах, рядом с которым и упало. А по теории вероятности должно было упасть аккурат в тот момент, когда мы проходили бы под этим козырьком, который маляры красили.

– Парень обошел нас по части нечистой кармы…

Не выдержав, обе рассмеялись. Такие ситуации, граничившие часто с курьезом и абсурдом, происходили в их жизни с завидной регулярностью. То они садились в такси к глухонемому таксисту и битый час колесили по Москве, не умея объяснить ему ни маршрута, ни желания выйти. То ухитрялись заблудиться на машине в Химках, поймать такси и потом на такси же вернуться и на глазах изумленного водителя сесть в собственную припаркованную машину и поехать прочь. Мэри однажды, когда еще не жила в Москве, везла Марго из своей Сибири лекарственную траву, с беспечностью сунув пакет в ручную кладь. Естественно, на контроле ее остановили, и она, совершенно не понимая, что происходит, заявила на вопрос милиционера «Что везете?»:

– Как что? Траву.

И когда блюститель порядка, вытирая вспотевший от волнения лоб, поинтересовался вторично, подтвердила без тени сомнения:

– Сказала же – траву.

– Впервые вижу такую наглость, – ошарашенно заявил немолодой милиционер, в упор разглядывая рыжеволосую девицу в узких джинсах и замшевых ковбойских сапогах. – Чтобы мало того, что везет в открытую, так еще и сама об этом заявила.

Мэри, почуяв неладное, захлопала глазами:

– А что не так?

– Девушка, милая, да вы что? – взмолился милиционер. – Вы серьезно или издеваетесь?

И тут вмешалась сотрудница аэропорта:

– Михалыч, да брось ты! Это ж сбор лекарственный, для иммунитета! Я сама такой пью, могу в дежурке показать, с собой таскаю.

И тут до Мэри дошло, что она только что сказала и как это воспринял милиционер. Согнувшись пополам от хохота, она пробормотала:

– Извините, пожалуйста… это на самом деле… о, господи…

Милиционер все-таки заставил ее вскрыть пакет, обнюхал траву, помял в пальцах и, покачав головой, произнес:

– Не шути так больше, дочка. Может кто-то совсем без чувства юмора попасться.

Рассказывая об этом Марго, Мэри хохотала, но подруга не сразу разделила ее веселье:

– Ты бы, Мэрик, действительно думала, что и кому говоришь.

– Да ведь самое смешное в этом как раз то, что я не собиралась шутить, понимаешь? Я везу траву – что в этом такого? – веселилась Мэри, прикуривая очередную сигарету.

Словом, нелепых случайностей хватало. Но, к сожалению, то, что происходило сейчас, нелепым или случайным назвать было нельзя. Лежа в большой кровати, они, не сговариваясь, думали о том, что теперь делать.

– Может, мне уехать, Марго? – глухо произнесла Мэри.

– Куда? Тебе некуда ехать. Если только к Алексу.

Мэри резко села, сбросив одеяло:

– Я больше не хочу о нем. Никогда, Марго, слышишь?

– Значит, тебе никто не поможет.

– Скажи, почему, ну, почему я должна зависеть от него, а? – зашипела Мэри, наклонившись над лицом подруги.

– Я не сказала – зависеть. Я сказала, что только он может помочь тебе. Сама подумай – разве ты можешь, скажем, в милицию с этим пойти? Что ты там скажешь? Мол, люди моего мертвого супруга или кого-то еще преследуют меня, а сама я официально тоже мертва и живу по поддельному паспорту?

– Прекрати.

– Не нравится? Тогда не упрямься. Позвони ему.

– Не сомневаюсь, что ты уже сделала это, потому теперь настаиваешь на моем звонке – это ведь было его условием, да? – Мэри встала и направилась в кухню. Оттуда послышался звук щелкающей зажигалки. – Марго, я не буду делать этого.

– Конечно, не будешь, – пробормотала Марго еле слышно. – Вы оба слишком упрямы, чтобы понять… А мне что делать? Что делать мне, зная, что тебя могут в любую секунду украсть, искалечить, убить? – повысив голос, спросила она.

– Ты сама сказала – официально я мертва, так чего тебе бояться? Два раза не умирают.

– Идиотка… – вздохнула Марго. – Ты как хочешь, а я попробую уснуть.

– Я возьму твой ноутбук? Набросаю пару страниц. Не бойся, в почту твою не полезу.

– Прекрати! Ноутбук на столе в комнате. А… ты снова что-то пишешь?

– Да. Пытаюсь, – по тону Марго поняла, что дальнейшие расспросы бесполезны, Мэри никогда не обсуждает заранее сюжет романа. Но в душе поселилась надежда – если Мэри снова начала писать, это означает, что через пару месяцев у Марго снова будет работа – перевод на французский, потому что издавать книги в России упрямая Мэри никак не хотела. Французская писательница Мэри Кавалье – и всех все устраивало.

Вскоре из комнаты послышался стук клавишей, и Марго незаметно уснула под мерный ритм.

Утром она проснулась одна. В кухне на столе обнаружился одинокий стакан с остатками воды, окурки от тонких сигарет в пепельнице, а в комнате – выключенный ноутбук и вырванный из блокнота листок со стихами. Почему Мэри не записывала их в файл, для Марго всегда оставалось загадкой, но эти листочки с неровными строками всегда вызывали у нее умиление.

С холодной улицы к тебе войду.

Горячий, мечешься в густом бреду.

Меня не узнаешь – и хорошо,

Что своим сердцем меня нашел.

Когда проснешься – ты будешь здоров.

Мое молчание жарче слов.

Ольга Пряникова

«Не слишком похоже на посвящение Алексу», – Марго убрала листок в папку, где хранила целую уйму таких вот записок. Настроение Мэри ей не нравилось, как не нравилось и то, что она ушла утром, не разбудив ее. Бросив взгляд на часы, Марго поняла, что сейчас подруга должна выйти из подъезда, и кинулась к окну проверить, на месте ли провожатый. Двор был пуст, и на привычном месте никто не курил, это насторожило Марго. Вот из дверей показалась Мэри – рыжие волосы сразу взметнулись, подчиняясь порыву ветра, полы длинного пальто тоже превратились в крылья, хлопая за спиной танцовщицы. Она пыталась справиться одновременно и с пальто, и с волосами, которые закрывали ей лицо, уронила с плеча сумку, занервничала, изо всех сил пнула ее ногой так, что сумка пролетела метров пять и плюхнулась на асфальт возле забора, огораживавшего детскую площадку, прямо в кучу облетевших желтых листьев. Мэри же опустилась на корточки и утопила лицо в коленях – Марго показалось, что подруга заплакала. Внезапно Мэри резко выпрямилась, встала, подобрала сумку и, закинув ее на плечо, решительно направилась к выходу из двора твердой походкой человека, в жизни которого все в порядке. Такие перемены настроения у нее случались, но нечасто, и Марго всегда четко знала причину. Алекс. Он всегда заставлял Мэри чувствовать себя слабой, беспомощной, но в какой-то момент она ухитрялась выйти из-под его контроля и сопротивлялась с такой силой, что Призрак невольно отступал. Но им обоим, похоже, нравилась эта игра, раз они ее не прекращали.

– Неужели он ей позвонил? – пробормотала Марго, провожая Мэри взглядом и беря с подоконника лейку. – Или вообще – приехал? Иначе с чего бы Мэри убегать так рано и даже меня не разбудить? Надо же… а сказал – ничего не хочу слышать.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Мобильный лежал в спальне, и Марго, кинувшись туда, здорово ушибла ногу, врезавшись в отодвинутый стул.

– Черт… – пробормотала она, опускаясь на кровать и потирая лодыжку. – Алло! – даже не посмотрев на экран, произнесла она.

– Что так долго? – недовольно спросил Алекс, и Марго вздрогнула, ожидая кого угодно, кроме него:

– Это ты?

– Нет, это Хулио Иглесиас тебя беспокоит, хочет спеть дуэтом! – огрызнулся он. – Где твоя истеричная подружка?

– На работу ушла только что. А разве… разве ты ее не видел?

– Где бы я ее видел?

– Я так поняла, что ты у нее…

– Я тебе плохо объяснил? Сказал же – видеть ее не желаю.

– Тогда я вообще не понимаю…

– Потом поймешь, Марго. Слушай внимательно. За Мэри следят двое, ходят по очереди, меняются, переодеваются, используют разные виды транспорта. Я пока не выяснил, откуда они, но могу сказать, что к мертвому супругу Мэри отношения точно не имеют, потому что оба – иностранцы.

– А это ты как узнал?

– Больше ничего не хочешь? – насмешливо поинтересовался Призрак, и Марго услышала звук щелкнувшей зажигалки.

– Да, прости… а что же делать теперь?

– С ней ничего не случится, пока я не захочу, – и от этой фразы у Марго по спине пробежал ледяной холодок. – За ней присмотрят. Но я не могу вечно ее опекать, понимаешь? И мне сложно делать это на расстоянии. Будь добра, сделай так, чтобы она как можно скорее уехала ко мне в Лондон.

Марго вздохнула. Это было как раз то, о чем она мечтала – чтобы Мэри уехала к Алексу, как он того хотел, чтобы помогла, наконец, ей спокойно жить с мужем, без постоянного присутствия Алекса. Эти двое идеально подходили друг другу, могли бы быть счастливы. Но Мэри упрямилась. И Марго отлично знала – очередной разговор на эту тему ни к чему не приведет.

– Ты ведь знаешь ее, Алекс, – вздохнула она. – Если Мэри сказала «нет»…

– …то она с легкостью скажет «да», если ей это будет зачем-то нужно, – оборвал Призрак. – Знаем, проходили. Марго, пойми, она подвергает себя опасности, а с этими внезапными деньгами – особенно. Мне кажется, это кто-то из американской родни ее деда – ну там троюродные племянники, внучатые… Чем возиться с судами и платить адвокатам, проще убрать никому не известную девку здесь, в России, предварительно заставив подписать нужные документы. И не мне тебе рассказывать, какими методами действуют подобные люди.

Марго внутренне содрогнулась.

– Не пугай меня…

– Тогда сделай милость, сама испугай свою подружку. Объясни, что рядом со мной она будет в безопасности.

«Если бы», – подумала Марго, а вслух произнесла:

– Она уже отказалась ехать с тобой полгода назад.

– И я это понял. И отступил, если ты заметила. У нее было достаточно времени на раздумья – ровно столько, чтобы влипнуть в очередную историю! – взревел Алекс, и Марго едва не выронила трубку:

– Не кричи… я попробую… но ты знаешь – с Мэри ни в чем нельзя быть уверенной…

– Постарайся, Марго. Так всем будет лучше. И Мэри, и мне… и тебе с Джефом, – с нажимом произнес он после многозначительной паузы.

– Ты мерзкий шантажист, Алекс…

– Уж какой есть. Короче, Марго… ты все поняла, я думаю. Только поторопись.

– А как же Мэри? Ты точно сделал все, чтобы она была пока в безопасности?

– Я когда-то тебе врал?

«Да! Врал, и не раз. Врал, изменял, бросал, даже смерть свою инсценировал. Но кто считает, правда?» Марго знала, что говорить этого вслух не стоит, потому пробормотала только:

– Я все поняла… – и он повесил трубку. – Черт бы тебя побрал, Алекс! – выкрикнула она в молчащий мобильный. – Как я должна уговорить ее?! Связать и сунуть в чемодан?! С этим даже ты не справился!

Бросив телефон на кровать, она схватила подушку, уткнулась в нее лицом и заплакала. Она понимала, что говорить с Мэри на эту тему совершенно бесполезно, не стоит даже начинать, чтобы не спровоцировать скандал, – подруга еще ночью четко дала понять, что не желает иметь с Алексом ничего общего. А давить на Мэри не мог даже он, куда уж Марго, тут она признавала свое поражение сразу. «Что же мне делать? – думала она, раскачиваясь из стороны в сторону. – Если я ее не уговорю, ее просто пристукнут где-нибудь в подворотне. Чертовы деньги… вот кто сказал, что без них невозможно? Когда появляется такая сумма, ее обладатель сразу превращается в мишень, словно на лбу точку-мишень нарисовали. Конечно, Алекс прав – тут замешан кто-то из новой родни деда Мэри, кто-то со стороны той женщины, на которой он в Америке женился. Еще бы – такие деньжищи уплыли… А ведь это я настояла, чтобы Мэри приняла их. Надо было позволить ей отказаться, как она и хотела».

Теперь размышлять об этом было поздно, деньги у Мэри, Мэри в опасности. И нужно уговорить ее уехать. А это задача невыполнимая.

…Уже стемнело, осенний холодный день плавно перекатился в вечер, зажглись фонари, и мелкий моросящий дождь в их свете казался тонкими серебряными нитками, прошивавшими полумрак двора. Марго стояла у окна кухни, машинально вытирала тарелку и всматривалась в узкий проход между соседним домом и высокой стеной индонезийского посольства – там, судя по времени, вот-вот должна была появиться Мэри. «Когда уже закончится эта осень? – думала Марго, напряженно вглядываясь в мокрые сумерки. – Никогда мне не бывает так отвратительно на душе, как в это время года. Кто вообще сказал, что осень может быть красивой? Она вечно ноющая, истекающая слезами и ввергающая все и вся в депрессию».

Стрелки на часах приближались к половине одиннадцатого, а подруги все не было, и это волновало Марго с каждой секундой сильнее.

Она взяла мобильник, набрала номер и с остановившимся сердцем выслушала механическое сообщение о том, что абонент недоступен. Самые худшие подозрения начали сбываться – вот уже и телефон у Мэри не отвечает. Повторив попытку дозвониться еще пару раз и осознав, что все бесполезно, Марго бессильно опустилась на стул.

– Надо, пожалуй, Виктору позвонить, – пробормотала она.

Партнер Мэри взял трубку буквально на втором гудке:

– Я слушаю.

– Здравствуйте, Виктор. Извините, что так поздно звоню… это Маргарита, подруга Мэри, – зачастила она. – Скажите, она еще в клубе?

– В клубе? – удивился Виктор. – Нет, мы сегодня отменили свою тренировку, она ушла домой еще в восемь.

– Спасибо… – упавшим голосом пробормотала Марго. – Извините еще раз.

– Что-то случилось?

– Нет… то есть… даже не знаю, возможно… а она одна ушла?

– Конечно.

– И ей никто перед этим не звонил?

– Кажется, нет. Да в чем дело-то? – обеспокоенно спросил Виктор.

– Уже поздно, а она до сих пор не вернулась и трубку не берет, телефон выключен.

– Очень странно. Она никуда не собиралась, сказала, что сразу домой, хотела отдохнуть, жаловалась на боли в ноге, я, собственно, потому и предложил тренировку отменить, она выглядела не очень. Может быть, вам нужна помощь?

– Я не знаю, какая… спасибо, Виктор. Если она вдруг вам позвонит…

– Я сразу вам перезвоню, не волнуйтесь. И, если что, тоже мне звоните, я волнуюсь.

– Хорошо.

Марго положила телефон на стол и схватилась за голову. Если Мэри ушла так рано, то даже пешком уже была бы дома.

– А может, она дома? – пробормотала Марго, нашаривая под столом свалившуюся с ноги тапочку. – Может, лежит в ванне, а телефон выключила?

Отлично зная о привычке подруги переживать трудные моменты в одиночестве, Марго выскочила в прихожую, схватила связку ключей, вернулась в кухню за мобильным и опрометью кинулась из квартиры. Не дожидаясь лифта, она пешком поднялась на этаж Мэри и открыла дверь квартиры. Там было темно и тихо, в ванной не шумела вода, вообще никаких признаков того, что Мэри дома или хотя бы была здесь недавно. Марго прошла по квартире, включив везде свет, поискала глазами сумку, в которой Мэри носила тренировочные вещи, не нашла и окончательно убедилась, что самые худшие подозрения начинают сбываться. Мэри пропала.

Выход был только один – снова звонить Алексу. Но и его телефон был выключен.

– Как всегда – как только ты нужен, тебя нет! – взвыла Марго, едва удержавшись от желания запустить телефоном в стену. – Вот что мне теперь делать?! Даже в милицию не пойдешь!

Она решила остаться у Мэри на случай, если подруга все-таки вернется. Эту квартиру Марго всегда воспринимала как свою, именно она нашла жилье для Мэри, помогала обустроиться, сделать косметический ремонт, да и вообще практически все заботы по уборке лежали на ней. Дело было не в том, что Мэри ничего не умела – просто она с утра до позднего вечера работала, а по ночам еще и писала книги, и Марго, сидевшая дома, добровольно взвалила на себя все, что касалось быта. Она успевала сделать необходимое и у себя, и у подруги и при этом не испытывала неудобств.

Прихватив из спальни мягкий плед, Марго устроилась в гостиной на диване, над которым висела большая фотография Мэри – подруга в широких черных брюках и расстегнутой белой рубашке сидела на стуле, лицо ее было скрыто тенью. Марго любила этот снимок, сама срежиссировала всю сцену в фотостудии и сама же настояла на том, чтобы Мэри повесила его здесь.

– Куда же ты запропастилась? – пробормотала Марго, забираясь с ногами на диван и кутаясь в плед. – И почему телефон отключила? Что у тебя за тайны, что за секреты – от меня?

На журнальном столике притулился ноутбук – именно притулился, потому что столешница была завалена какими-то блокнотами, книгами и танцевальными журналами. Марго почти машинально рассортировала все по стопкам, смахнула ладонью пыль. «Беда с творческими, – подумала она, мысленно вздохнув. – Никогда никакого порядка».

Между страниц одного из журналов торчал лист, и Марго потянула его к себе, подозревая, что там очередное стихотворение. Но это оказался договор купли-продажи квартиры, подписанный несколько дней назад Мэри и ее арендодателем.

– С ума сойти… – выдохнула пораженная и одновременно обиженная Марго. – Она выкупила эту квартиру и ничего не сказала мне! Ни словечка!

Вернув договор на прежнее место, она снова набрала номер Мэри, который в очередной раз оказался выключенным. То же было и с телефоном Алекса. Поняв, что выхода нет, а ночь уже наступила, Марго сходила в спальню за подушкой и улеглась на диване под пледом, положив телефон так, чтобы видеть экран и сразу схватить трубку, если кто-то позвонит.

Когда открылась входная дверь, Марго, едва разлепившая тяжелые веки, даже не сразу поняла, где находится. Свет в прихожей не зажигали, только в проеме открытой двери она увидела два силуэта и очень испугалась. Натянув плед до подбородка, Марго вжалась в диван и старалась даже не дышать. Ей было не видно, кто вошел, – одна из створок двери перекрывала обзор, а в щель приоткрытой второй половинки прихожая не попадала вовсе. И там было подозрительно тихо, хотя, судя по захлопнутой входной двери, в квартире уже кто-то был. Да, точно – вот и шаги по направлению к кухне, но все молча, ни слова. «Господи, кто это? – похолодев, думала Марго. – Мэри вошла бы сюда, она всегда так делает… Во что я вляпалась-то, батюшки… чего мне дома не ночевалось? Стоп, Ритка, – в трудные минуты она всегда вспоминала именно этот вариант своего имени, которым, кажется, никто никогда и не пользовался. – Стоп, прекрати истерику и подумай трезво. Вошли тихо – значит, с ключом. У кого может быть ключ? Правильно – у Мэри. Ну, еще, может, у Алекса – хотя он предпочитает отмычки. Надо встать и посмотреть, только и всего».

Досчитав для большей уверенности до десяти, Марго решительно откинула плед, встала и распахнула двери комнаты. Из кухни раздался вскрик – голос определенно принадлежал Мэри.

– Мэрик, это я! – громко сказала Марго, направляясь в кухню и щелкая выключателем, потому что там было темно.

Картина, открывшаяся ее взгляду, была ужасающа. На столе валялись распечатанные упаковки с ватой и бинтами, притулился открытый флакон перекиси водорода, среди этого бардака сидела Мэри, вцепившись в края столешницы пальцами так, что побелели костяшки, а перед ней на коленях стоял Алекс и пытался обработать огромные ссадины на ее коленях. Разодранные джинсы валялись тут же.

– Выключи свет, – распорядился Призрак таким тоном, словно не удивился присутствию Марго здесь.

– Но… тебе ведь ничего не видно…

– Ты не слышала? Видно не должно быть тебе, а я справлюсь.

– Мэри… что случилось? – Марго попыталась всмотреться в лицо подруги, но та отвернулась, и Марго поняла – она плачет.

Свет она послушно выключила, понимая, что Алексу достаточно пробивавшегося из окна – прямо напротив ярко светил фонарь.

– Давай руки, – велел он, и когда Мэри оторвала пальцы от столешницы, Марго увидела кровавые следы, оставшиеся на светлом дереве.

Алекс ловко обрабатывал раны, накладывал повязки и, закончив, предложил:

– Лицо, думаю, сама умоешь? Руки только не мочи, возьми полотенце и протри аккуратно. Или помочь?

– Не надо, – глухо отозвалась Мэри и неловко спрыгнула со стола. Пытаясь обойти притулившуюся у стены в узком коридоре Марго, она оказалась с той лицом к лицу.

Марго взяла ее за плечи и ахнула, увидев, что нос у Мэри сломан, а оба глаза почти заплыли от синяков:

– Боже мой… боже мой, что же это такое?!

– Отойди! – велел подошедший Алекс, резким броском руки схватил Мэри за нос и, сжав пальцы, как-то его повернул.

Мэри взвизгнула, оттолкнула Алекса, рванулась и скрылась в ванной, а он, как ни в чем не бывало вымывший руки над кухонной раковиной, уже ставил на огонь джезву для кофе:

– Не изображай наседку, раскудахталась тут. Большие деньги всегда сопровождаются большими неприятностями. Синяки через пару недель пройдут. Ну, и о тренировках придется забыть на это время, конечно – кому такой тренер понравится.

Марго вдруг словно ожила, подскочила к Алексу сзади и принялась молотить кулаками по спине:

– Это ты… как ты… как ты вообще мог…

Алекс развернулся и, влепив ей походя оплеуху, перелил сваренный кофе из джезвы в чашку:

– Хватит истерик, я сказал. Я ее пальцем не тронул.

– Как ты оказался здесь? – прижимая ладонь к горевшей от удара щеке, спросила Марго. – Сказал ведь, что тебе это все не нужно.

Алекс ногой выбил из-под стола табуретку, на которую обычно складывала ноги Мэри, с удобством устроился в углу, закурил и, помешивая кофе в чашке, протянул насмешливо:

– Не смог отказать себе в удовольствии.

– В удовольствии? В каком?! Видеть избитую женщину?! У тебя совсем крыша поехала?! – взвизгнула Марго.

– Прекрати истерику, – сузив ноздри, прошипел Алекс, подаваясь чуть вперед.

Но Марго уже не могла остановиться – она волновалась весь вечер, испугалась, когда кто-то вошел в квартиру Мэри, испытала шок при виде избитой подруги, и теперь ей нужно было выплеснуть все эмоции, и Алекс, разумеется, годился на роль громоотвода как никто другой.

– Почему, даже сделав доброе дело, тебе непременно нужно все испортить?! Почему тебе так нравится глумиться над нами, а?

– Над вами? – удивленно переспросил Призрак, отпивая кофе. – Нет, дорогая, все обстоит иначе. Это вы – ты и твоя подружка – глумитесь надо мной, словно нарочно подкидывая задачи сложнее и сложнее. Ты никогда не думала о том, что стоит мне каждый раз прилетать сюда? Мне кажется, что я живу в самолетах, летящих в единственном направлении – сюда, в Москву! Где бы я ни был, чем бы ни занимался – непременно раздается телефонный звонок, и я бросаю все и лечу. Даже если не собирался делать этого! А все потому, что мне по какой-то непонятной причине дороги вы обе – и ты, и эта упрямая идиотка! И я не могу позволить кому-то лишить меня удовольствия видеть вас – по отдельности или вместе, неважно. И не смей меня в чем-то упрекать, Марго!

– Если вы закончили ругаться, Марго, будь добра, помоги мне… – раздался голос Мэри, чьего появления в темном коридоре никто не заметил.

Марго мгновенно вскочила, уронив даже стул:

– Что, Мэрик?

– Даже полотенце намочить не могу… – она подняла вверх забинтованные руки.

– Идем, – Марго увлекла ее в ванную, усадила там на стиральную машинку и, намочив полотенце, принялась аккуратно прикладывать его к лицу Мэри, стараясь не причинить боли. – Не скажешь, кто тебя так уделал?

Мэри скривилась то ли от воспоминаний, то ли от неприятных ощущений в разбитом лице:

– Это не он.

– Странно. Это было бы логично – исходя из всех наших с ним разговоров. Когда я ему позвонила, он был так зол, что не только избить, убить тебя мог запросто.

Мэри вдруг оттолкнула ее руки и уставилась в лицо злым взглядом:

– А зачем ты ему звонила?

– Тебе нужна была помощь… – пролепетала Марго, понимая, что сейчас подруга разозлится еще сильнее. Никогда она сама не попросила бы помощи, тем более – у Алекса.

– Это ты так решила?

– А как я должна была решить? Ты стала сама не своя, за тобой кто-то постоянно следил – а я должна была молча наблюдать и бездействовать? Ты бы так поступила, коснись меня что-то подобное?

Мэри виновато опустила голову.

– Как видишь, – продолжила воодушевленная этим Марго, – я не зря влезла. Хорошо, что он приехал.

Мэри тяжело вздохнула. Ей всегда сложно было признавать неправоту, но Марго ее признания и не были нужны. Главное, что Мэри жива, хоть и не совсем теперь здорова, но все поправимо.

– Я должна избавиться от этих денег, – произнесла Мэри решительно. – Я взяла ровно столько, сколько посчитала возможным, в конце концов, это мой дед, это было его желание. Но от остального я должна избавиться, иначе не смогу спокойно спать.

И Марго не стала спорить:

– Ты вольна делать так, как хочешь. В конце концов, тебя материальная сторона жизни вообще никогда не интересует. Квартира теперь твоя… – и тут она осеклась под удивленным взглядом подруги. – Ну, да, я нашла договор… случайно, клянусь, я ничего не искала, он из журнала выпал…

– Да не оправдывайся, тоже мне, секрет… я бы сама сказала сегодня, но видишь, как получилось.

– Так и не расскажешь?

– А нечего. Какой-то племянник той женщины считал, что все принадлежит ему, страшно огорчился, когда узнал о завещании, и кинулся справедливость восстанавливать. Рассчитывал, что в России решить вопрос проще – выкрал человека, заставил подписать бумаги и придушил, всего и дел, – скривилась Мэри, и Марго про себя с удивлением отметила, что Алекс все правильно рассчитал, его подозрения и на этот раз оказались верны. – Я пискнуть не успела, как меня прямо с крыльца клуба в машину затолкали. Привезли в какой-то полуразрушенный дом на окраине, прицепили наручником к трубе и давай ногами метелить. Это ты еще не видела, что у меня под одеждой…

Марго зажмурилась от ужаса:

– Как ты выдержала?

– А я бы не выдержала, Марго, ты не понимаешь? Когда нос хрустнул, я уже была готова на все, но тут появился наш Бэтманян – в буквальном смысле слетел с потолка и уложил этих двоих совершенно бесшумно. Меня от трубы отцепил, а их приковал, и мы уехали. Если повезет, их кто-нибудь найдет, если нет…

– Да и черт с ними. Главное, что ты жива.

Они вышли из ванной, но в кухне никого не обнаружили. На столе осталась только пустая чашка из-под кофе и два окурка в пепельнице.

– Он улетел, но обещал вернуться, – констатировала Мэри. – Даже не знаю, огорчиться мне, что не поблагодарила, или обрадоваться, что не пришлось увидеть его торжествующего лица при этом.

Через три дня Мэри, повинуясь какому-то непонятному чувству, взяла мобильный и отправила СМС с единственным словом «спасибо», а через минуту телефон звякнул, и на экране возникло: «Представляю, как ты себя ломала все эти дни. Не за что».

А еще через две недели, когда лицо ее приняло почти нормальный вид, она перевела все деньги со счета в один из детских домов своего родного города, оставив графу «Отправитель» пустой. Эти деньги не принадлежали ей в той мере, чтобы она имела право на оглашение своего имени, да и имени у нее, по сути, давно уже не было. Мария Юрьевна Лащенко-Кавалерьянц была мертва, а Лейла Манукян, использовавшая везде псевдоним Мэри, не хотела огласки.

Галина Романова

«Осень жизни»

Осень началась слишком рано. Еще бы пару недель благодатного сентябрьского тепла с прозрачным утренним воздухом, летящей паутиной и ароматом созревающей антоновки. Еще бы пару недель сухих дорог и распахнутых настежь окон. Он бы и в город тогда не стал спешить. Задержался бы на даче. И пусть поселок наполовину опустел. Не стало детского гомона, криков, смеха. В тишине даже лучше. И подумать, и подремать.

Вот еще бы пару недель тепла…

Иван Степанович Закатов накинул на плечи старую телогрейку, обулся в резиновые сапоги и пошел на улицу.

Холодно, мокро, противно. Под подошвами чавкает. С веток стекает за воротник. Закатов поежился, втянул голову в плечи. И недовольно глянул в хмурое небо. Просветов не видно. А тут еще дымом все затянуло.

Сосед через две дачи взялся сгребать мусор. Начал еще позавчера. И, невзирая на запрет, поджег. И удушливый дым пополз во все стороны. Два дня висел плотным облаком над их улицей, а после дождя опустился на мокрую землю отвратительной вонью отсыревшего тлена. Иван Степанович вчера долго возился в кровати, укрывался толстым одеялом с головой, пытаясь избавиться от этого жуткого запаха. Но в старом дачном доме им пропиталось все: от разношенных домашних тапок до того самого теплого одеяла, под которым он пытался укрыться.

Он постоял у забора, откинул крючок на калитке, толкнул ее и вышел за пределы своего участка, купленного еще его дедом в далекие советские времена. Повернул налево и пошел к соседу, устроившему дымовую завесу.

– Доброе утро.

Закатов недобро посмотрел в сторону новой кучи мусора, которая точно к вечеру заполыхает, отравляя ему жизнь и последние дни дачного отдыха.

– А-а-а, Степанович, здорово.

Илья – так звали соседа – отставил в сторону старые мощные грабли, потянулся к нему с рукопожатием. Тут же опомнился, вытер руку о широкие спортивные штаны. Закатов нехотя пожал крупную ладонь.

– Ты чего творишь, Илья? – Закатов прищурился, оглядел участок. – Ты чего жжешь-то, вообще? Листва еще не облетела. Картошку еще не вырыл, ботвы нет. От чего избавляешься?

– Чет это я избавляюсь? – крупная голова молодого мужика резко опустилась на грудь. Он глубоко задышал. – От мебели старой избавиться решил. Новую завезли с Ноной.

– А выбрасывать не пробовал? Тут до свалки триста метров.

Теперь понятно, откуда такая вонь. Старая клееная мебель, отсыревшая за годы в старом доме, пахнуть при горении березой не могла. Клей, лак, плесневая стружка.

– Охота была триста метров со шкафами таскаться, – огрызнулся Илья. – Тебе-то, Степанович, не все равно?

– Задыхаюсь я, Илья. Дышать нечем. А ты вон снова кучу нагреб.

– И я задыхаюсь! – крикнул кто-то со спины.

Закатов резво обернулся. Повиснув грудью на заборе, им весело улыбалась молодая женщина. Незнакомая. За все лето Закатов с ней не пересекся ни разу. Это он точно помнил. Память у него была отменная.

– Вы знаете, уважаемый, что разведение костров запрещено? – молодая женщина пошла из калитки в их сторону. – Это отравляет атмосферу, людей. Это запрещено экологами. Не слышали?

– Нет, не слышал. – Илья резко отвернулся и быстро пошел прочь от забора к крыльцу.

– Какой он… – цокнула языком женщина, и в сторону Закатова потянулась узкая нежная ладошка. – Меня Саша зовут. Александра. Если желаете, Шура.

Он осторожно прикоснулся к женской ручке. И неожиданно разволновался. Давно уже этого не случалось – таких вот неожиданных прикосновений к женщине. С тех самых пор, как развелся со своей женой. Грубо развелся, грязно. Выставил ее вон из дедовой пятикомнатной квартиры-сталинки. Без копейки денег оставил. И не виделся потом с ней целых десять лет. Не желал! Потому что предала. Потому что изменила с лучшим другом. Потому что выедала ему мозг долгие годы, ревнуя к каждой юбке, а сама…

Он и с детьми не виделся целых десять лет. И даже не созванивался. Ушел с головой в работу. Считал, что дети предали его тоже, приняв сторону матери.

– Александра, – произнес он тихо, пробуя на язык ее имя. – Красивое имя.

– Спасибо.

Она все так же приветливо улыбалась. Зубы белые, ровные. Щеки румяные. Фигура стройная, но без современной худобы. Наливное яблочко, тут же дал определение ее внешности Закатов. Кольца на пальце нет. Одинокая или забыла надеть?

– А я Иван Степанович Закатов, – церемонно представился он, чуть склонив голову.

– А можно просто Иван? Вы ведь еще не старый, чтобы вас по отчеству величать, – она бегло осмотрела его с головы до ног и обратно. – И очень сильный.

– Скажете тоже! – он так засмущался, что руки задрожали, как у того пацана летом, застигнутого за воровством его садовых яблок. – Мне уже за пятьдесят.

– И что?

Она повела плечом, на котором была накинута толстая серая кофта. Кофта соскочила. Плечо оказалось именно таким, как и представил себе Закатов, – загорелым, крепким, гладким даже на взгляд.

– Мне уже хорошо за пятьдесят, – поспешил он уточнить.

– Подумаешь, – она повела вторым плечом, и со второго плеча кофта соскользнула. Александра еле успела ее подхватить, чтобы на землю не упала. – А мне за сорок. Хорошо за сорок!

И расхохоталась – звонко, весело, как смеялась, бывало, его жена в далекой молодости. И он рассмеялся ей в ответ. И стало легко и свободно на душе. Даже дым от костра соседа не мешал. А он ведь снова поджег кучу – паразит. Пока Закатов зубоскалил с незнакомкой, Илья снова поджег кучу мусора.

– Идемте отсюда, – подхватил Закатов Александру под руку. – Дышать тут нечем совершенно.

– А куда пойдем? – она сделала два несмелых шага.

– А идемте ко мне. Мой дом вон он. – Закатов ткнул пальцем в сторону старого деревянного забора, который ставил еще его дед. – У меня прекрасный чай имеется. И банка великолепного шотландского печенья. В жестяной банке такой.

– Звучит заманчиво, – она зашагала рядом чуть смелее. – А ваша жена? Она не заругает?

– Один я. Нет у меня никакой жены, – ответил Закатов, поняв, что впервые со дня развода говорит об этом без сожаления. – Холост. Как вы утверждаете, молод. Силен и крепок.

– Так и есть, так и есть, – снова весело рассмеялась Александра, вышагивая рядом, уже в ногу с ним. – Рано списать себя собрались. Очень рано. У меня дядюшка есть. Виталий. Всех заставляет так себя называть. Ему уже семьдесят пять, а он такой ходок, скажу я вам…

И снова они смеялись. И уверяли друг друга сквозь смех, что любви все возрасты покорны. Хотя прежде Закатов на таких вот «виталиев» смотрел с презрением. Считал их выжившими из ума. И вообще после развода не доверял ни одной женщине. И даже сторонился их.

Но Александра была другой. Она была особенной. Она смеялась его неумелым шуткам. Находила его умение заваривать чай виртуозным. А подсохшее старое печенье – восхитительным.

Он проводил ее до дома, что был напротив дома Ильи. Подивился, что ни разу за лето не встретил ее, хотя, с ее слов, дом она купила еще прошлой зимой. И договорились уехать в город вместе.

– Моя машина в ремонте, – странно смущаясь, призналась Александра. – Все делают ее, делают.

– Моя машина в полном порядке, – чуть заносчиво отозвался Закатов.

Он своим недавним приобретением страшно гордился. Иномарка. Внедорожник. Прямо из салона. Полный пакет. Когда старшая дочь позвонила и узнала о его покупке, она просто дара речи лишилась.

– Па, зачем тебе такая тачка?! Ты знаешь, как дорога она в обслуживании?!

– Справлюсь, – коротко ответил Закатов, уже пожалев, что похвастался.

Наверняка дочурка позавидовала. Ее муж-неудачник ничего не мог позволить себе, кроме подержанных авто. И те из ремонтов не выходили. И семье без конца приходилось ездить на городском транспорте.

– Ну, ну, справляйся… Кстати, я что звоню тебе…

И дочь тут же принялась клянчить у него деньги.

После того как они возобновили общение, она всегда звонила только по этой причине. Других не существовало. Младшая – Машка – та могла позвонить просто так. Спросить, как у него дела. Могла напроситься на ужин. Или позвать его к себе. И у них даже получалось хорошо провести время. Потому что они тщательно обходили тему родительского развода. И все получалось почти здорово.

Почти…

Закатову все равно приходилось глушить в себе жгучую обиду на своих дочерей, которые после развода отказались жить с ним. Он так и не понял их выбора в пользу матери и ее нового мужа. Так и не понял…

Машиной Закатова Александра восторгалась всю дорогу. Ей нравилось все буквально. Все до кнопочки. Она поднимала и опускала солнцезащитный козырек. Без конца смотрелась в зеркало. Подкрашивала губы. Открывала и закрывала стекло. Закатов не сердился, хотя Машке выговорил в прошлый раз, когда подвозил. Объяснил пылью, которая летит в салон.

Александре было все можно. Она ему очень, очень понравилась. И он, честное слово, почувствовал себя вдруг молодым, крепким и очень симпатичным. Это Александра сочла его таким. И он поверил.

– Вас куда, милая Саша? – спросил он на заправке на въезде в город.

– Ой, домой, наверное, – она сразу как-то вдруг погрустнела. Принялась покусывать нижнюю губу.

– Почему, наверное? – не понял Закатов, разволновавшись ее погрустневшим глазам.

– Да там у меня ремонт. Тоже ремонт. Я, честно, вся погрязла в этих ремонтах! Машина в ремонте, никак не заберу. В квартире ноги сломать можно. Побелка, краска, обои, рабочие снуют туда-сюда. Летом дача спасала. Теперь и не знаю, как быть.

– А может быть, они уже закончили? Пока вы летом на даче жили?

– Да нет, – протянула она со вздохом. – Ездила на прошлой неделе. Дело будто и движется, но очень медленно. Месяца два еще точно. И я…

– А поехали ко мне, Саша?

Он даже не понял, как это вышло, что он ее позвал. Как-то само собой. Как черт из табакерки выскочило из недр души давно сдерживаемое желание: побыть наедине с красивой женщиной. И загонять его обратно Закатов точно не собирался.

Он устал от одиночества. Устал от подозрительности. От недоверия и собственного ворчания устал.

– К вам?! – она испуганно отпрянула и вжалась в машинную дверцу. – Да вы что! Это… Это неправильно! Неприлично! Ваша семья…

– Да нет у меня никого, Саша. – Закатов мысленно попросил прощения у дочерей. – Один я живу. В пяти комнатах один. Скука смертная. Одиночество!

– Предлагаете мне скрасить ваше одиночество? – она серьезно смотрела на него. – Каким, интересно, образом?

– Это не то, что вы подумали, Саша. – Закатов страшно смутился, до красных щек и заслезившихся глаз. – Я ведь могу сдать вам комнату на время вашего ремонта? Могу.

– Наверное, – она осторожно кивнула.

– Возьму символическую плату.

– Сколько? – она сцепила пальцы в замок и прижала их к груди, ожидая ответа.

– Надо подумать. – Иван закатил глаза, беззвучно зашевелил губами. И ответил: – Если вам несложно будет готовить еду из продуктов, которые я стану покупать, то и достаточно.

– Да-а? И все?

Глаза Александры распахнулись так широко, что ему удалось рассмотреть крохотные серые крапинки в безупречной голубой радужке. И это ему тоже очень понравилось. У бывшей жены Ирины были непроницаемо-черные глаза. Он ничего не мог прочесть в них.

Ничего, кроме злости.

А сейчас, глядя в прекрасные глаза новой знакомой, Закатов ничего, кроме признательности, в них не рассмотрел.

Ничего, кроме искреннего изумления и признательности…

Маша стояла возле окна в своем номере и отчаянно мерзла.

Мать – еще тот затейник – подарила ей ко дню рождения путевку в санаторий. Двухнедельный курс лечения в пригороде. Это так круто! Маша едва не фыркнула, принимая подарок. Еле сдержалась.

– Ты должна поехать. Не поедешь – маман сильно обидится, – повертела в руках путевку старшая сестра Светка. – Не отдых, конечно, говно, но попробуй мать убедить в обратном! Она искренне считает, что местные санатории восстанавливают здоровье в разы лучше заграничных. Тем более что путевку ей всучили по знакомству.

– Ключевое слово – всучили, – кисло лыбилась Маша, собирая вещи. – Туда наверняка кроме пенсов никто не ездит.

– Ладно, не ной. – Светка швырнула поверх вещей в ее чемодане злополучную путевку. – Гайморит свой подлечишь. Отоспишься. Все равно, без вариантов. Далеко лететь у тебя денег нет. Папаша отказал.

– Я не просила, – соврала Маша.

– Ладно врать-то! – фыркнула Светка и полезла на высокий барный стул возле подоконника в Машиной кухне. – Он же звонил мне полтора месяца назад. Жаловался на тебя. Говорил, что ты совсем совесть потеряла. Попросила у него денег на поездку в Израиль. Какая ты, Маша, бессовестная!

– Ну, попросила, и что? – Маша накрыла чемодан крышкой, осторожно присела сверху и принялась застегивать заедающую в трех местах молнию.

– А он отказал?

– Отказал.

– А знаешь, почему? – Светка, вытянув шею, таращилась сквозь окно на улицу. – Совсем захолодало. Середина ноября, а словно февраль. Уже снег выпал.

– Почему, Света? Почему он мне отказал? Я же впервые обратилась к нему за помощью. А он…

– А он бабу себе завел, малыш, – ответила Светка, притворно зевая. – Молодую! Красивую! Алчную!

– Да ладно! – с открытым ртом Маша с силой опустилась на чемодан, и в нем что-то печально хрустнуло.

Чемодан был стареньким, изъездившим полмира. Она прежде часто путешествовала. Отец знал об этом. И этим мотивировал свой отказ в помощи. Типа, насмотрелась уже, хватит. Пора и дома пожить. И покрутить головой по сторонам в поисках настоящего человеческого счастья.

– Вот что он имел в виду под человеческим счастьем! Поняла, наконец? – оскалилась Светка в ядовитой улыбке. – Имелось в виду простое бабье счастье. Муж, дети, бла-бла-бла.

– А я говорила ему, что хочу замуж? Что-то не помню.

Маша слезла с чемодана, распахнула и принялась заново перебирать вещи. Что-то же хрустнуло. Может, пряжка от ремня на платье? Оно было единственным в чемодане. И его не очень хотелось брать. Не представляла, куда в нем можно было выйти в загородном санатории для пенсионеров!..

Удивительно, но в санатории не обнаружилось ни единого пожилого человека. Одна молодежь. Точнее – несколько спортивных команд, проходивших профилактическое лечение дыхательных и каких-то еще систем организма. Спортсмены были шумными, веселыми, подвижными. Что-то постоянно случалось в их номерах. И как следствие, случались постоянные разборки. Вечерами голосили песни под гитару сразу в четырех номерах. Она нарочно считала. Народ после завершения культурной санаторной программы в одиннадцать ноль-ноль высыпал на улицу. Включалась музыка, начинались танцы. И никто их разогнать не мог. Никого они не слушались. Никакие угрозы на них не действовали.

В какой-то момент Маша даже пожалела о том, что рядом с ней не поселились тихие милые старички, укладывающиеся спать в десять вечера. Она совсем не отдохнула и не выспалась, хотя Светка ей и обещала. Но гайморит излечила. И рада была уже и этому.

До окончания ее отдыха оставалось три дня, когда позвонила мать.

– Как дела, дорогая? – вкрадчиво поинтересовалась она. – Как отдых?

– Нормально, – буркнула Маша.

Она только-только открыла бутылку красного вина, разрезала на четыре дольки крупное красное яблоко, влила вина на четверть в бокал, взяла в руки книгу. И тут звонок.

– Ни с кем не познакомилась? – еще более странным голосом спросила мать. – Там, я слышала, санаторий забит под самую крышу спортсменами.

– Я не люблю спортсменов, мам. – Маша закатила глаза и поставила на столик бокал с вином.

– Почему?

– Они слишком шумные. Агрессивные какие-то. Пьют, орут, пляшут до утра.

– А разве это плохо? – с непонятной обидой отозвалась та. – Это и есть молодость.

– Я уже не так молода, ма. Мне двадцать восемь, – напомнила ей Маша. – И орать песни до утра я не люблю. Не любила никогда. Да я и петь-то не умею.

– Понятно… – мать помолчала и вдруг всхлипнула. – Твой отец пропал.

– В смысле?! – Маша подскочила на кровати. – Как пропал?!

– В том самом, что совершенно свихнулся из-за молодой девки.

– Ох, господи! Ма, ты… Ты формулировки подбирай, пожалуйста.

Маша встала и пошла к окну, за которым было холодно и противно.

– А как еще?! Он вчера Светку на порог не пустил. Она приехала к нему с детьми, а он не пустил, – мать уже всерьез плакала.

– Не верю.

Маша качнула головой. Ей вдруг стало очень холодно, хотя в номере была жара, и она на ночь укрывалась одной простыней, убрав толстое одеяло в шкаф.

– Он даже не вышел к ней. Открыла эта шлюха! – сорвалась мать на крик. – Почти голая. И не пустила Свету с детьми. Сказала, что Ваня спит. А я не верю!

– Почему? Почему не веришь?

Холодом обдавало шею, лопатки. Казалось, изморозь скрипит на зубах. Маша даже провела рукой вдоль подоконника. Может, из рамы дуло? Нет. Все нормально. Пластиковые окна надежно защищали от ветра, терзающего голые деревья в санаторной парковой зоне. Чего ее так колотит?

– Потому что твой отец за всю свою жизнь ни разу не спал днем! Ни разу!

– Ма, ты без него уже больше двенадцати лет. Его привычки могли поменяться сто раз. К тому же… Молодая жена отнимает много сил и…

– Не мели вздор, Машка! – заорала на нее мать в полный голос. – А к нотариусу он зачем ездил, а? Не знаешь?

– Нет. Не знаю.

Она и правда не знала. Не сочинять же для матери удобный ответ.

– Я тоже не знаю, – чуть тише добавила мать. – Но догадываюсь.

– И?

– Квартиру с дачей на нее наверняка переписал. И теперь пропал.

– Мама! Ты…

Маша зажмурилась. Сжала пальцы свободной от телефона руки в кулак. Потрясла им в воздухе, словно обороняясь от невидимого противника.

– Хватит выдумывать. Твои веселые картинки, в кавычках, кого угодно сведут с ума. Что Светка по этому поводу говорит?

– Светка… А что Светка? Она тоже в шоке. Попыталась до него дозвониться, абонент вне зоны. Вечером сидела в засаде.

– Где? В подъезде?

– Да нет. В машине во дворе. Наблюдала за окнами.

– И что увидела?

– Увидела отчетливо эту девку. И какого-то мужчину. Но это точно был не отец. У меня самые нехорошие предчувствия, детка. Надо что-то делать.

– Что?

Маша с сожалением глянула на вино в бокале. На разрезанное яблоко. На распахнутую книгу. Отдыха не будет. Это она уже понимала.

– Светка едет к тебе. За тобой, – призналась мать. – Она хочет поговорить с тобой. Хочет забрать тебя оттуда. Чтобы как-то действовать. А ты уж сама решай.

– Что я должна решать?

Маша закусила губу, чтобы не заорать по примеру матери. Санаторий, в который она не хотела ехать, в котором мучилась, отдыхая, вдруг показался ей самым благодатным местом на земле. Крохотным, шумным, но благодатным. И она, честно-честно, не хотела теперь возвращения на Большую Землю к матери, к Светке. Не хотела быть участником странной истории, которая, возможно, произошла с их отцом.

Возможно…

Она сидела в холле на мягком диване уже час, ожидая застрявшую где-то Светку. Рядом стоял ее видавший виды чемодан. На нем лежала ее сумочка. В руках Маша держала все ту же книгу, все на той же странице, не сумев прочесть ни строки.

– Привет, – раздалось над ее головой.

Она подняла взгляд. Парень. Высокий. Широкоплечий. В джинсах и легком пиджаке темно-синего цвета, под ним водолазка светлая, с неряшливым пятном на груди. На ногах белые кеды. Хорошая стрижка. Вроде симпатичный. То ли молодой, то ли не очень. Не понять из-за опухшего лица и мутных глаз. Перегаром несло ощутимо. Маша, не раскрывая рта, кивнула.

– Уезжаете? – спросил он и без приглашения уселся рядом с ней на диване. – А жаль. Я только-только хотел с вами познакомиться. Вас ведь Машей зовут, так? Я узнавал специально у дежурной.

Она не ответила. Демонстративно сморщила нос и помахала ладошкой перед лицом, словно разгоняла воздух. Он понял.

– Извините, – тут же полез в карман пиджака за жевательной резинкой. Кинул в рот сразу три подушечки. – Вчера победу праздновали. Я вообще-то не пью. Поэтому и набрался. Не умею потому что.

Она все еще молчала, гадая про себя, спортсмен он или кто-то еще. Наверное, все же спортсмен, раз праздновал победу. Хотя тоже сомнительно. Что же это за спортсмен такой, если напивается?

– А я все хотел с вами познакомиться, хотел, да… Не осмелился, – произнес парень вполне серьезно. – Слишком вы серьезная. Неприступная. Даже высокомерная.

Маша чуть не фыркнула. Светка всегда называла ее простушкой. Мать чрезвычайно доверчивой. Отец легкомысленной.

– Почему уезжаете раньше времени? У нас же с вами еще три дня?

– Послушайте… – Маша повернулась к нему, строго глянула. – Вам-то какое дело?

– Волнуюсь, – ответил он, неуверенно улыбаясь. – Раз раньше времени съезжаете, значит, по причине. Может, случилось что-то.

– Может, просто не понравилось, – перебила она его.

– Тогда уехали бы раньше. Почти сразу. Я так хотел сделать. Задержался из-за вас. И каждый день репетировал речь. И не вышло. И вот теперь…

– И вот теперь, с похмелья, решились?

– И вот теперь вы уезжаете. А можно я с вами уеду? Мне без вас тут делать нечего. И вообще… – он помолчал, рассматривая ее внимательным приятным взглядом. – Меня Пашей зовут. Павел. Павел Окунев. Павел Иванович Окунев. Не слышали?

– Нет.

Маша отвернулась. Его взгляд ее волновал. Его взгляд ей нравился. И это было глупо и легкомысленно, как сказал бы отец.

– Я не занимаюсь спортом. Не знаю поименно знаменитых и не очень спортсменов. И я…

– А я не спортсмен. Я адвокат. И победу накануне мы праздновали с нашей конторой адвокатской. Они все приехали сюда на выходные. Арендовали зал, чтобы отпраздновать. Выиграли дело. Отстояли нашу территорию, офисное здание. Нас выселить пытались. Мы отстояли. Сложный был процесс. Тяжба три года тянулась. Мы победили.

– Поздравляю, – она краем глаза заметила, как он вытащил из кармана визитку и протягивает ей. – Вот, возьмите, может, понадобится. Хотя лучше бы нет. Лучше бы мы безо всяких прочих дел с вами просто так общались. Читать любите?

– Люблю. – Маша решительно захлопнула книгу, начала совать ее в сумочку.

– И я люблю читать. Сейчас мало кто читает. Это скверно. – Павел заметно сократил между ними расстояние, пододвинувшись по дивану. – Так почему раньше уезжаете, Маша? Что-то случилось?

– Почему что-то должно непременно случиться? – задала она вопрос скорее себе. – Вы во всем происходящем вокруг вас подозреваете беду? Потому что адвокат по уголовным делам?

– Нет. Не поэтому, – он с силой мотнул головой, но, видимо, перестарался, тут же зажмурился и прижал к вискам пальцы. – Черт! Как молотит-то!

– Дать таблетку?

– А есть? – он глянул с надеждой.

Маша порылась в сумочке, достала сильное обезболивающее, велела положить таблетку под язык и помолчать минуту. Павел послушно выполнил все ее указания. И потом снова пристал.

– Маша, точно – все в порядке? Вы выглядите очень озабоченной, – он обнаглел настолько, что дотронулся до ее плеча. – Я могу вам помочь?

Она вскинулась, чтобы нагрубить нахалу. Чтобы он отстал уже. Дал ей возможность подумать, дожидаясь Светку. Чтобы не трогал ее и не смотрел так, что ей нравилось. Но вдруг передумала. И выпалила:

– Да. Нет. Не знаю.

– А точнее? – Павел сделался серьезным. – Вас кто-то обидел?

– Да не обижал меня никто, – она поморщилась. – Отец… Боюсь, что мой отец попал в скверную историю.

И взяла и рассказала этому незнакомому парню все, все, все. И про долгое счастье, в котором жила их дружная семья. И про развод родителей, который стал для них для всех полной неожиданностью. А для Маши вообще ударом. В шестнадцать лет ее саму ломало, а тут еще и предки учудили. Так мать потом еще и отчима им со Светкой навязала. С отцом не заладилось. И продолжалось это долгих десять лет: холод, отчуждение, непонимание.

– Два года назад он наконец позвонил. Сам. И только-только все пошло хорошо, и тут – бамс! – Маша ударила кулачком в распахнутую ладошку. – Какая-то молодая женщина. В неглиже. В нашей квартире. И не это самое странное. А то, что отца никто не видел уже неделю. Телефон выключен. Эта дама живет в квартире отца, нас туда не пускает. Вернее, Светку не пустила с детьми. А еще…

Маша снова повернулась к адвокату по уголовным делам – Окуневу Павлу Ивановичу. И снова взгляд его ей очень понравился. Он смотрел именно так, как должен был смотреть порядочный надежный мужчина.

– А еще Светка вчера сидела в засаде. Во дворе в своей машине. И видела, как в окнах квартиры отца то и дело появляется эта дама. И еще какой-то человек. Но не отец. А еще, по словам матери, отец неделю назад навещал нотариуса. И я думаю, что…

Договорить ей не удалось. Стеклянные входные двери разлетелись в стороны. В холл ворвалась Светка – ее родная старшая сестра. Высокая, худая, нарядная. Маша всегда поражалась, как это Светке удавалось так выглядеть даже в заурядных дешевых вещах. Красная курточка до пояса. Черные джинсы. Полусапожки, отороченные мехом. Без головного убора. Длинные темные волосы хаотично разбросаны по плечам. Так свежо, так стильно…

Она скосила взгляд на свою дорогую, в принципе, шубку до колен. Замшевые высокие сапоги, в которые она всегда заправляла джинсы. Все в разы дороже, чем у Светки, но не то все, не то.

– Привет, дорогая, – подлетела сестра к ней, наклонилась, клюнула ледяными губами ее в щеки. – Ты собралась, это хорошо. Идем…

Она схватила Машину сумочку, подтолкнула ногой к ней чемодан и повернулась, чтобы уйти. И вдруг резко встала. Обернулась. И ее красивые модные брови полезли вверх.

– Окунь?! Ты?!

– Света… – его лицо вытянулось, адвокат полез с дивана. – Сколько лет, сколько зим!

– Да лет пятнадцать, никак не меньше прошло с выпускного в универе, – покивала сестра. – Ты чего тут? Насморк лечишь?

– Я тут… – он развел руки. – Я тут решил немного отдохнуть, подлечиться и… неожиданно влюбился в твою сестру. Маша ведь твоя сестра?

– Ну да. – Светка ошарашенно вращала глазами. – Что могу сказать… Повезло Машке. И так неожиданно. Не обидишь?

– Буду стараться, – ласково улыбнулся в Машину сторону адвокат.

Маша решила вмешаться. Встала с дивана и пощелкала пальцами в воздухе между Светкой и Павлом.

– Эй! Ничего, что я здесь?

Эти двое весело рассмеялись.

– Света, Маша сказала, что у вас что-то стряслось?

– Боюсь, что да, – ее лицо мгновенно сделалось тревожным. – Сегодня, Маш, с утра опять заезжала. Отца мне снова не показали. Эта особь дверь открыла и внутрь не пустила.

– Дело – дрянь. – Маша шагнула к выходу. – Едем. Будем брать квартиру штурмом.

– Не надо штурма. Подождите меня, я с вами. Сейчас только за сумкой сбегаю.

Сбегал он быстро. Они ждали в холле. Вместе пошли к Светкиной машине. Расселись, как она велела. А велела она им сесть вместе сзади.

– У меня тут детское кресло впереди. Убирать не стану, – буркнула она и покосилась на Пашу в зеркало. – А ты чего пешком? На колеса не заработал?

– Меня сюда привезли и отсюда забирают. Машина в подземном гараже по месту жительства, – пояснил Паша, незаметно так подкрадываясь к Машиной руке. – А теперь я хотел бы услышать во всех подробностях о твоих визитах в квартиру отца, Света…

Ваня Рыба отсидел больше, чем себя помнил. Еще мальчишкой загремел в колонию, и пошло-поехало. А все почему? А все потому, что имел невероятный талант – открывать замки любой сложности. И прибирать к рукам все, что пытались спрятать людишки за этими замками любой сложности. Последняя ходка далась ему особенно тяжело. Постарел, подряхлел, кашель замучил. И уже к концу срока решил, что завяжет. И как только вышел, сразу позвонил своему адвокату – Окуневу. Он на этого молодого малого просто молился. Такой толковый, такой по понятиям. С ним даже не в падлу откровенничать было.

Позвонил Окуневу. Попросил помощи. И тот помог. И в правах на собственное жилье восстановиться. А то, пока сидел, соседи расплодились и на его территории тоже. И с работой помог. Устроил в цех металлических дверей замки монтировать. Сашу Рыбу поначалу боялись. И спецзаказами обносили. Но потом, когда поняли, что он слово держит, начали привлекать и к серьезной работе. Очередь выстроилась из желающих получить самый надежный замок.

Саша начал прилично зарабатывать. Приоделся. Обставил комнату. Стал хорошо питаться. И все чаще задавался вопросом: а почему он раньше-то так не пробовал жить? Воровал, потом сидел, на волю выходил редко и ненадолго, жрал толком не часто. Одеваться хорошо вообще было некогда. И сладко спать не приходилось. То на нарах, то на стреме. Так и жизнь прошла. Хорошо на старости здоровье подвело, хоть попробовал на вкус настоящих вольных хлебов. Ему понравились. Да и любимым делом он занимался, чего уж говорить. И еще он стал часто ходить в храм. Проповедей не слушал, нет. Просто ходил, подолгу стоял под образами, ставил свечи. Молился. В основном за Окунева. И еще гадал, как бы отплатить добром молодому правильному адвокату. Деньги он ему платил, конечно, базара нет. Но это было все не то. Это было, как часто говорит его теперешний начальник, пошло.

Саше Рыбе хотелось отблагодарить Окунева делом. Только каким?

И когда адвокат неожиданно позвонил ему, попросил о помощи и сказал, что именно надо делать, Саша даже голову вверх задрал. Счел, что его просьбы, там наверху, были услышаны…

К нужному дому на машине Окунева они подъехали втроем: Саша, адвокат и какая-то кудрявая симпапуля, назвавшаяся Машей.

– Саня, все запомнил? – спросил Окунев, внимательно просматривая территорию двора. – Как только она выйдет из квартиры. Ни минутой раньше.

– Понял, – кивнул Саня.

– А вдруг там этот… Ну, чей силуэт видела Светка? – прошептала симпатичная кудряшка Машка.

– Разберусь. – Саня достал из кармана крохотный баллончик с газом. – Слона усыпит с одного пшика.

– Лицо не свети, Саня. Камер в подъезде нет и во дворе тоже. Но мало ли… Вдруг соседи?

– Понял, гражданин адвокат. Чё ты меня лечишь, как маленького? – Сане даже стало немного обидно за свою квалификацию. – Все пройдет тип-топ.

– Надеюсь, – произнес со вздохом Окунев. – Давай, с Богом!

Саня ушел. В машине стало так тихо, что Маше казалось, она слышит, как медленно стекает пот по ее спине.

– Дурная затея, – обронила она вдруг, глянув на часы. – Десять минут прошло, а от него ни слуху ни духу.

– Так любовница твоего отца еще не вышла. Он ждет.

– Дурная затея, – повторила она настырно. – Надо было просто войти туда с полицией.

– Да? И что бы это дало? Да и оснований нет. – Окунев поднял и опустил плечи. – Отец давно живет от вас отдельно. С вашей мамой в разводе. С вами редко видится. Завел себе женщину.

– Он не отвечает на звонки. Его телефон выключен, – возразила Маша.

– Может, он намеренно его отключил, чтобы не мешали. Мог номер поменять, опять же, чтобы… – Окунев помолчал и неуверенно закончил: – Не мешали. Лишь бы Рыба не полез в квартиру.

– Вы же сказали ему: просто открыть замки.

– Я-то сказал, – Паша вдруг вытянул шею, рассматривая что-то за ветровым стеклом машины. – Ага! А вот и она. Торопится куда-то. С сумками. Ну что, Мария, наш выход?

Они дождались, когда любовница отца Маши скроется за углом, выбрались из машины и почти бегом бросились к подъезду.

Ваня Рыба не пошел в квартиру. Открыв все три замка, он ждал их на лестничной клетке, внимательно рассматривая аккуратно выкрашенные стены.

– Все нормально? – спросил его Окунев. – Не входил?

– Нет. Зачем. Там нет никого.

– Как это нет?! – Маша растерянно заморгала. – А папа?

– Ты же сказал, что не входил?

– Не входил. А мне и не надо. – Ваня притворно зевнул. Со скучающим видом пнул какой-то крохотный камешек. – Я и так понимаю, когда в доме кто есть, когда нет.

– И вы решили, что папы там нет? – Маша взялась за дверную ручку. – Не входя в квартиру?

– Так точно, барышня. – Рыба улыбнулся ей щербатым ртом. – Там никого. Так что, Пал Иваныч, я пошел?

– А закрывать потом кто будет? – возмутился Окунев.

– Замки так захлопываются. Я не нужен.

И, махнув на прощание рукой, Ваня Рыба пошел вниз по лестнице.

Маша вошла в квартиру отца.

– Тихо, – шепнула она Окуневу, наступающему ей на пятки. – Может, и правда папы нет? Тогда где он?

– Машенька, давайте мы все же все осмотрим для начала, – предложил ей адвокат по уголовным делам.

Осмотр квартиры ничего не дал. Отца не было. И телефона его тоже.

– Вещи? Вещи все на месте? – с надеждой глянул на нее Окунев.

– Да откуда же я знаю, какие у него теперь вещи? Мы виделись не часто. Тапочек… Тапочек домашних нет. Всегда возле двери стояли. Хорошие такие, добротные. Светка ему их из Турции привозила в подарок. Тапочек нет.

Они снова лазили по шкафам, осматривали каждый угол. Никаких следов.

– Никаких следов насильственных действий, Машенька. Никаких затертых пятен крови на коврах. А их вон у него сколько. Разбитых зеркал.

– А это тут при чем? – она повернула к нему побелевшее намертво лицо. – Намекаете, что его могли… Могли убить?!

– Если с ним что-то и сделали, то не здесь, – не стал он сглаживать острых углов. – В квартире чисто. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Вы не знаете, где он хранил документы на квартиру? На дачу?

– Нет.

Она растерянно осмотрелась в огромной гостиной, заставленной дедовой мебелью. Старинной, массивной, раритетной.

– Может, в бюро?

И пошла к резному бюро с множеством выдвижных ящичков. Один из них оказался запертым.

– Эх, рано вы своего подзащитного отпустили, – покусала Маша губы. – Ключа нет.

– Погодите. Замочек простой. Может, и у меня получиться.

Окунев не стал ей рассказывать, что ради спора с Ваней Рыбой не раз пробовал открывать нехитрые запоры. Иногда выходило, иногда нет. Но кое-чему бывший подзащитный его все же научил. И замок в выдвижном ящике старинного бюро поддался с третьей попытки.

– Документы! – ахнула Маша, выхватывая папку из ящика.

Она листала недолго. Бумаг было немного.

– Странно… – произнесла она через десять минут. – Все в порядке.

– Что именно?

– Документы на квартиру, дачу, машину. Все здесь. Завещание в нашу со Светкой пользу. Что тогда он делал у нотариуса?

– Мог составить еще одно завещание. Это от какой даты? – Окунев осторожно вытянул из ее руки завещание. Прочел. – Два года ему уже. Мог еще одно составить, и это автоматом перестает быть действительным.

– Тогда где оно?

– На руках у того, кому завещано. – Окунев почесал макушку. – Как-то… не нравится мне это.

– Что именно?

– Не похоже на квартирных аферистов. И женщина эта утром выглядела расстроенной какой-то. Может, мы чего-то не знаем? Или понимаем не так?

Голос от порога гостиной заставил их застыть на месте.

– Что вы делаете?!

У порога стояла Александра – та самая девка, как называла ее Светка. Ее глаза были широко открыты, пальцы тискали ручку дамской сумочки, которую она держала у груди.

– Вы воры?!

– Нет, мы не воры. Я – дочь Закатова Ивана Степановича. Младшая дочь Маша.

Она тяжело дышала, так ей показалось стыдно быть застигнутой за нехорошими делами.

– Маша… – эхом отозвалась женщина, роняя сумку на пол. – А что вы здесь делаете, Маша? У вас есть ключи?

– Есть, – соврала она. И, разозлившись вопросу, спросила с вызовом: – И разве мне запрещено бывать в квартире отца? Если запрещено, то кем? Вами?

– Нет, конечно. Упаси Бог.

Женщина криво усмехнулась. Прошла, не разуваясь, по светлому ковру к столу, села на стул. Тяжело села, словно обессилела.

– Воронье налетело, – обронила она едва слышно. – Не рановато ли? А это кто? Ваш муж или адвокат?

– Это неважно. Где отец? О каком воронье речь?

Машу почти мутило от ситуации, которую ей навязала Светка и слилась в последний момент, сказавшись занятой.

– Воронье? А, неважно, – она махнула рукой. – А отец ваш в больнице.

– Что с ним? Инсульт?! Инфаркт?! – закричала Маша, подскакивая к ней. – Вы! Вы виноваты! С ним все было хорошо! Он был здоров! Пока вы… Где он?!

– В больнице по соседству. Я только что от него. Кушать носила. Только у меня ничего не взяли. Тяжелый он. Очень тяжелый, – ее лицо вдруг сморщилось. И она заплакала. – Если бы я знала, ни за что не отпустила бы его. Ни за что!

– Куда?! Что с ним?! – еле шевелила посиневшими губами Маша.

– Он вдруг засобирался на дачу, – начала рассказывать женщина, облокотившись на спинку стула. – Говорю, Ваня, зачем? Мы только приехали. Надо, говорит. Мысль одна возникла. И уехал. Было это неделю назад. Уехал, и тишина. Я звоню, телефон вне зоны. Собралась, не выдержала и поехала туда. А дом на замке. Я не знаю, что думать. Пошла в полицию, а они заявление не принимают. Говорят, не родственница. Не жена. Никто.

– А детям позвонить не судьба? – вставил Окунев, слушавший ее со скептической улыбкой.

– Хотела… Да… Ваня не очень жаждал общения. После того, как у нас с ним сложилось. Стыдился как-то, что ли. Да и телефонов я не знаю. И в записях его нигде не нашла. А когда его старшая дочь приехала, я перепугалась. Не знала, что ей говорить стану, сама же ничего не знаю. И не пустила… А вы документы просматривали, – она с пониманием хмыкнула, покосившись на папку в Машиных руках. – Разволновались, что он свое имущество на меня перепишет?

– А разве не за этим вы с ним? А разве не за этим он ходил к нотариусу? – вставил Окунев.

– К нотариусу?! – лицо женщины вытянулось. Первый вопрос она словно не услышала. – Ничего об этом не знаю. Да и не нужно мне его добро. Своего хоть отбавляй. Я не нищая. Не бесприданница. К нотариусу… Как его зовут? Не Илья Сергеевич?

Маша сверилась с подписями на завещании. Кивнула.

– Он говорил при мне с ним по телефону. Напрашивался на встречу. Все говорил, что ему что-то надо уточнить. Что у него есть какие-то подозрения.

– Какие? Что уточнить? – Маша швырнула папку с документами на стол, схватилась за голову.

– Я не знаю, – она жалобно улыбнулась. – Потом он уехал и пропал. А потом мне позвонили из полиции. Заявление-то я заставила у меня принять. Сообщили, что нашли его неподалеку от дачного поселка. Явился участковый, все ходил и ходил по квартире.

– Нашли?! Что значит, нашли?!

Маша вдруг почувствовала, что начала заваливаться. Если бы не крепкие руки Окунева, подхватившие ее и усадившие на дедов диван, грохнулась бы на пол.

– Кто-то сбил его. На машине сбил.

– А его машина где?

– Его во дворе стоит. Разве вы не заметили? Он уехал на дачу на электричке. Не захотел грязь месить, как мне сказал. Да и машину только с мойки выгнал. А потом, по дороге от дачи до станции, его кто-то сбил на машине. И скрылся. И он теперь лежит в больнице в тяжелом состоянии. Я отвечаю на множественные вопросы, ответа на которые не знаю. И вы теперь еще тут роетесь…

И она разревелась. Искренне и так горько, что даже Окунев проникся. А слез он повидал немало.

Он заметался по комнате. Сбегал в кухню. Принес два стакана ледяной воды, вложил их в руки Маши и Александры. Заставил выпить и успокоиться. И сказал:

– Надо идти к нотариусу. Он может что-то знать. Чего это он вдруг сорвался? Ни с того ни с сего. О чем вы говорили, Александра? Вспомните. Может, имена какие-то звучали? Как вообще состоялось ваше знакомство?

– Знакомство?

– Да, при каких обстоятельствах? – отозвалась Маша с дивана.

– На даче, – наморщила лоб Александра. – Сосед напротив моего дома жег мусор. Два дня жег. Мы задыхались. Иван сделал ему замечание. И я подключилась. Так и познакомились. Он подвез меня до города. А у меня ремонт. Затянулось все как-то. Но вы не переживайте, я съеду сегодня же… Ваня поселил меня у себя. И у нас все как-то закрутилось. Все неожиданно и… красиво.

Последние слова она произнесла с упреком, поочередно глянув на них.

– Так. Хорошо. О чем он говорил с нотариусом? Вспоминайте, Александра.

– Он… Что-то хотел у него уточнить. И… Нона.

– Что Нона? – не понял Окунев.

– Точно звучало это имя.

– Нона? – Маша завертела головой, зажмурившись. – Это соседка папы по даче. Через два дома. Вдова генерала. О ней он говорил?

– Наверное. Не знаю. Просто слышала это имя, и все.

– Ясно. Едем, – скомандовал Окунев, звонко хлопнув в ладоши. И выразительно глянул на обеих. – Все вместе едем!

Узнав из телефонного разговора обо всем, Светка решила к ним присоединиться.

– Илья Сергеевич с вами и разговаривать не станет, – фыркнула она в телефонную трубку. – Это он меня держал в детстве на коленках, не Машку. Со мной он может и поговорить.

И ведь права оказалась. Не произвело на Илью Сергеевича никакого впечатления ни удостоверение Окунева, ни слезы Александры. Только Светка смогла уговорить старика поговорить с ними, напомнив о каких-то смешных историях из своего детства. И даже пальчиком ему грозила.

– Был, был у меня Ваня, признаюсь, – поднял он обе руки вверх, словно сдавался. – Ох, Светлана, какая же ты плутовка…

– Что хотел, дядя Илья? Завещание переписывал в ее вон пользу? – недобро косилась она в сторону Александры.

– Нет. Своим добром он давно распорядился, – хитро улыбался нотариус, потягивая кофе из стеклянной чашки. – Все он беспокоился о соседке своей по даче. Генеральская вдова. Я еще в былые годы пытался за ней ухлестывать. А она – нет! В трауре и все такое. И тут вдруг молодого мужика завела. И мало этого…

– Все ему подписала? – закончил за него Окунев и догадливо кивнул. – Обычная история.

– Подписала, – нехотя признался Илья Сергеевич. И тут же приложил палец к губам: – Но вы ведь понимаете…

– Конечно! – выпалили они в три голоса.

– И Ваня приехал ко мне с вопросами. Я ему честно ответил, как другу. А он разволновался страшно. Говорит, Нона пропала. Мол, не видел и не слышал ее неделю перед отъездом. И на телефон не отвечает. Хотя собиралась тоже с дачи съезжать. Детей нет. Родственников никого. Один муж молодой. И он, со слов Вани, костры какие-то мощные жег. И Ваня подумал, что он Нону, того…

– И поехал выяснять? – Маша прижала ладонь к губам.

– И его машина сбила!

– Как сбила машина?! – ахнул нотариус. – Я ничего об этом не знал! Он жив?!

– Да. Но в крайне тяжелом состоянии. – Александра снова расплакалась. – Это я виновата. Он стыдился наших отношений. Не хотел видеть дочерей. Пока… И на звонки не отвечал. Говорил, станут его учить жизни. А они бы… Предостерегли. Я виновата…

Маша смотрела на нее уже почти с сочувствием. Светка вообще не смотрела в ее сторону. Но все же сказала:

– Я была в больнице. Говорила с врачами. Сказали, что наблюдается положительная динамика. Выкарабкается наш вояка. Вот увидите! С вопросами лезть, конечно, не позволили. Так что делать будем? Вдруг этот Илья и правда Нону сжег? А кто ее хватится? Кому она нужна?

– Нам нужна, – тихо произнес Окунев. – Надо разобраться. Я сейчас позвоню кое-кому.

– Опять уголовнику?! – округлила Маша глаза.

– Нет. На этот раз в полицию. Обыщем участок. И дом. Тряхнем этого Илью как следует…

… – Хорошо-то у вас как, Илья Андреевич. Тишина. Чистота на участке – любо-дорого глянуть. Мало кто сейчас из молодежи так сельским хозяйством увлекается. Ни мусоринки, ни травинки. Любо-дорого глянуть, – ласково улыбаясь хмурому небу, участковый, по странному стечению обстоятельств носивший фамилию Аниськин, вдруг спросил: – А хозяйка где?

– Что? – Илья, провожавший участкового после затянувшегося чаепития к калитке, вздрогнул.

– Нона где? Генеральша? Мы ее тут все называем – генеральша! А знаете почему, Илья Андреевич?

– Почему?

Илья хмуро смотрел на участкового, впершегося без приглашения и без особой, казалось бы, причины. У кого-то на соседней улице дом вскрыли, а он при чем? Он не видел ничего и не слышал. Всех он, видите ли, опрашивает. Ну, опросил и вали, вали подобру-поздорову. Чего в дом поперся? Чего чая запросил? Время рабочее тянет?

– Не потому, что она генеральская вдова, нет, Илья Андреевич, а потому, что она тут два десятка лет председателем была. Председателем садоводческого товарищества. И получалось у нее. Еще как! Генеральша, как пить дать, генеральша! – Аниськин похихикал, похлопал себя по карманам. – Нет закурить, Илья Андреевич?

– Не курю, – буркнул тот.

– Так, где Нона-то, не расслышал?

– В город уехала.

– Странно… В город уехала и не доехала. А перед этим все добро на вас переписала, Илья Андреевич. Это как-то…

– Как? – карманы куртки оттопырились, Илья сжал в них кулаки.

– Подозрительно, да. Вы ее часом, не того?

– Что не того?

– Не кокнули, Илья Андреевич? – Аниськин еще более противно захихикал и даже подмигнул и зашептал доверительно: – Они ведь бабы такие! Кого хочешь доведут. А особенно генеральша! Мне вот ее лично придушить своими руками сотни раз хотелось. А вам, Илья Андреевич? Нет?

– Некогда мне, – вдруг буркнул Илья и настороженно покосился в сторону дома.

Ему показалось, что там как-то шумно.

– Да и мне некогда. Уже сейчас… – участковый Аниськин глянул на часы и произнес: – Уже сейчас все закончится.

– Что закончится?

Илья напружинился. Шум стал отчетливее. И даже послышался какой-то слабый вой, или стон, или плач. И когда все это стало еще громче, он вдруг побежал.

– Да куда же вы, Илья Андреевич? Куда? Вот чудак-человек! – недобро улыбался ему в спину участковый Аниськин. – Окружено же все. Бежать-то некуда. Уже некуда. А и ладно. Пойду, гляну, как она там – наша генеральша.

Нона лежала на носилках, на которые ее уложили, вытащив из холодного погреба. До невозможности истощенная, бледная, глаза ввалились.

– Аниськин, ты?! – прохрипела едва слышно Нона. – Спасибо тебе, спас! На воде и хлебе второй месяц. Убить не решился. Все ждал, подлец, когда я подохну.

– Ох, Нона, – участковый присел перед ней на корточках. Странно нежным жестом пригладил ее спутанные седые волосы. – Разве же ты так просто можешь подохнуть!

– Сволочь, – прошептала она и улыбнулась.

– Еще какая, Ноночка. Ведь просил тебя выйти за меня. Нет, старый, говоришь ты. Выбрала молодого. А он тебя не кормит! В подвале держит. Как ты поддалась, генеральша моя? Как так?!

– Не ворчи, – попросила она жалобно, по бледному лицу побежали слезы. – Ты тревогу забил?

– Нет. Ванька Закатов.

– Ваня?! А он с чего? Мы же с ним почти не общались?

– Да странным ему показалось, что твой молодой избранник мебель твою старую вдруг начал жечь. Он же знал, как она тебе дорога была. И вдруг в костер. Он тревогу и забил. И к Илье неосмотрительно явился с вопросами. Тоже чудак! Никому ничего не сказал и прямо в логово к зверю. А Илюша твой его выслушал, головой покачал, все отрицая. Выпроводил. А потом за поселком нагнал и машиной сбил. Эксперты уже нашли подтверждение на его левом крыле.

– С Ваней что?

– Да жив Ваня, жив. Поправится, врачи говорят. – Аниськин ревниво покусал губы. – Про меня даже не спросишь!

– А что про тебя спрашивать? Вот ты, рядом. Живой, здоровый. Верный.

– Верный. – Аниськин провел ладонью по ее лицу, вытирая слезы. – Эх ты, моя генеральша. Какая же ты…

– Какая же я теперь генеральша, товарищ капитан? Капитанша. Теперь капитанша, – прошептала Нона сквозь слезы и тут же уснула от укола, который ей успели поставить медики.

Аниськин понаблюдал, как ее грузят в машину «Скорой». Подергал дверь, проверяя надежность.

– Смотри у меня! Головой отвечаешь, – погрозил он пальцем молодому водителю. – Самое дорогое везешь.

– Кого же?

– Мою невесту. Очень надо, чтобы до свадьбы все на ней зажило. Теперь-то уж она не отвертится…

Инна Бачинская

Возвращение

…За ароматом старого куста в начале сентября,

За рукопожатием, кашлем, поцелуем, игрой в крокет

Преступная подоплека, свой повод хранить секрет.

Уистен Хью Оден. «Тайное…»

Вот и все. Время слепо, безлико, неутомимо, вечно. Льется дождем, светом, тьмой, звездопадом. Можно только оглядываться, что впереди – неважно. Наверное, ничего. Музыка медных инструментов, люди в черном, любопытные взгляды, надрывный запах белых лилий. Шорканье шагов, медленных, семенящих, по кругу. Всхлипы, шепот, шорох крепа. В ритуальном зале хорошая акустика, звуки не исчезают, а сливаются в гул и висят облаком. Лучи света из верхних окон ротонды упираются в мозаичный пол мечами Георгия Победоносца. Печать покоя и достоинства на бледном лице покойного. Глаза закрыты, вечный сон, дорога неизвестно куда. Все дальше и дальше из мира живых. Белая атласная подушка, белая атласная отделка, саркофаг красного дерева. Свеча в твердых холодных пальцах. Трепетный, почти невидимый огонек, живой блик на обручальном кольце…

Вдова и трое детей. Осиротевшая семья. Небольшая, тонкая, с прямой спиной балерины и короткой стрижкой – мать; двое рослых молодых мужчин и девушка. Принимают соболезнования. Ритуал. Короткое объятие, невесомый поцелуй в щеку, несколько слов, пожатие рук.

– Мамочка, как ты? – шепчет девушка. – Как сердце? Может, таблетку?

– Спасибо, Лиля, не нужно. Ты бы позвонила, как там, все приготовили… Нужно еще раз проверить.

– Кира звонил. Не беспокойся, мамочка, ты же его знаешь, этого зануду, он все сделает.

Мать кивает. Дочь обнимает ее за плечи, прижимает к себе. Мать… ее зовут Анна, смотрит на лицо мужа. Они разговаривают. Продолжают последний разговор, ночной, в больнице. Она хотела остаться. Он настаивал, чтобы возвращалась домой. Завтра, повторял. Завтра. Придешь завтра. На всякий случай… Мои архивы сожги, разбирать не надо, лишнее, никому не интересно. Выгребешь из ящиков и в костер, поняла? Не говори глупости, почти кричит она, доктор сказал, тебя через три дня выпишут! Он кивает и улыбается. Держит ее руку. У него горячая сухая рука. Ей кажется, она чувствует горячечный пульс – острые быстрые уколы. Он заставил ее уйти. А ночью умер. Чувствовал? Понимал, что уходит? Щадил ее? Как всегда, как всю жизнь…

Она смотрит на бледное, такое родное лицо мужа, и ей кажется, его ресницы подрагивают. Ей кажется, он сейчас откроет глаза и подмигнет. Почему, спрашивает Анна. Зачем нужна была эта командировка? Доктор сказал сидеть дома. Ты обещал. Зачем? Мало ли что я обещаю женщинам, отвечает муж. В минуту слабости. Улыбнись, все путем. Мы ведь все равно вместе. Не вздумай снова выйти замуж. Поняла? Анна невольно улыбается. Я буду приходить, говорит Павел. Его зовут Павел. Звали. Мы не успели поговорить, говорит Анна. Вернее, договорить. О чем? Я все и так знаю. У нас прекрасные дети. Ты прекрасная жена… Я хотела сказать… все равно, остается недосказанное, понимаешь? Остается… осталось, теперь навсегда. Все было досказано, не выдумывай. Все до единого слова. До точки. Жизнь продолжается… Сколько раз тебе сегодня сказали, что жизнь продолжается? Ей кажется, его губы дрогнули в улыбке. Мой письменный стол отдашь Кирке, он ему всегда нравился. Володе – «Омегу», Лиле – колье с изумрудами, мой прощальный подарок, все в сейфе. Бумаги сожги. Возьми в охапку и в погребальный костер. Там нет ничего важного. Я помню, как мама разбирала бумаги отца, и у нее был сердечный приступ. Лишняя боль. Обещай мне… Она слышит голос мужа. Мне плохо без тебя, говорит она. Я хочу к тебе… Ну уж нет, гуляй пока! Я подожду, я терпеливый, ты же знаешь…

…Небольшой зал в «Английском клубе», собрались только свои. Родные, друзья семьи, коллеги. Белоснежные скатерти, сверкание серебра, хрустальная люстра. Во главе стола вдова, по правую руку дочь Лиля, по левую сыновья – Володя, старший, и Кирилл, младший. Володя темноволосый и кареглазый, в отца, Кирилл и Лиля светловолосые и светлоглазые, в нее. Володя – крупный и высокий, Кирилл и Лиля помельче. Дочь с тревогой поглядывает на мать. Та перехватывает ее взгляд и кивает: в порядке, мол. Она бледна, ненакрашена, с синяками под глазами. В ушах бриллиантовые серьги, подарок мужа. Лиля заставила надеть. Сжатый рот, сведенные брови, высоко поднятый подбородок выдают сильный характер.

Поминальная трапеза не затянулась. Все чинно, спокойно, благородно. Павел одобрил бы. Речи, воспоминания. О том, каким он был замечательным мужем, отцом, другом и предпринимателем и как всем будет его не хватать. Школьный друг рассказал, как Павел выручил его в трудную минуту; генеральный директор о том, как Павел изумлял его работоспособностью и умением ухватить ситуацию. От семьи поднялся Володя. Сказал, что у него был лучший в мире отец, что он всегда приходил к нему со своими проблемами, отец раскладывал все по полочкам, и они вдвоем находили решение. Еще о том, как отец помогал ему с математикой, потому что он в математике ноль. И теперь они с Кириллом приложат все усилия, чтобы удержать бизнес на плаву. Отцово наследие. Голос у него дрогнул, и он замолчал. Лиля промокнула глаза. Анна держалась, она не хотела плакать на людях. Больше всего ей хотелось сбросить тесные туфли и черное платье, в котором она похожа на старую ворону, и оказаться в своей спальне. Упасть в кровать, закрыть глаза и подвести итоги. Их с Павлом жизни, потому что их жизнь закончилась, и теперь у нее будет другая. И нужно представить, какой она будет: то ли оставить все как есть и тащиться по течению, то ли попытаться… попытаться что-нибудь придумать. Поменять обстановку, уехать куда-нибудь, походить по музеям, вернуться к живописи. Когда-то у нее получалось, мэтр Рубальский хвалил ее работы. В кабинете Павла висит ее картина – средневековый южный городок, дома́ из ракушечника, узкая мощеная дорога уходит вверх; много света, на горизонте – небо и море. Остров Крк. Они отдыхали там много раз. Выбрали из-за названия: Крк. Уж очень оно… как из фэнтези! Треск ветки, карканье вороны, вихляющее колесо телеги, скрип механической ноги колдуна… Ее последняя картина. Она чуть усмехнулась, вспомнив крикливого патлатого карлика, мэтра Рубальского, руководителя студии. Она вышла замуж и бросила рисовать… Нет, нет, не потому что Павел был против! А просто семья, дети… другие интересы. Да и таланта было не ахти, если честно. Отошла от студии, от ребят, и за долгие тридцать лет не встретила никого из старых товарищей. И не хотелось, если честно. Старая жизнь – отрезанный ломоть. Родился Володя… Потом Кирка, потом Лиля… Счастливая спокойная жизнь с любимым человеком, таким сильным и надежным…

Они вернулись домой на закате. Анна сразу ушла к себе. Дети отправились в кухню пить кофе. Лиля принесла семейные альбомы. Володя открыл коньяк – у отца в баре богатый выбор. Пусть земля пухом! Лиля заплакала. Кира протянул салфетку и сказал с интонациями отца: «Не люблю соплей, сию минуту прекрати!» Лиля улыбнулась сквозь слезы. Кирка копия отца, и характер отцовский. Она похожа на маму, папина дочка, любимица. Он купил ей Дом моделей, хотя считал это нестоящим делом. Он мечтал о карьере для нее… ну, скажем, дипломата, бизнес-леди, ученого, а тут какие-то тряпки. Но не мешал, он был демократом. Никогда не давил. Но как-то так само получалось, что всегда получал, что хотел. Настоящий лидер. А вот с дочкой облом! Ей нравится шить одежду, смаленьку обшивала кукол, придумывала фасоны… Женщина! А парни не подкачали – он ушел, зная, что дело в надежных руках. Володя мягче и расслабленнее, Кирка молоток и кремень! Вместе мальчики сила.

– Помню, как отец учил меня плавать, – сказал Володя. – Выбросил из лодки на середине реки. Я захлебнулся, замолотил руками… и поплыл!

– Меня точно так же, – подхватил Кира.

– А я бы не смогла своего ребенка, – сказала Лиля. – А если бы потонули?

– Не потонули же! Отец не боялся непопулярных решений, помните, как он уволил сразу трех директоров? Виноват был один, а он убрал всех, не стал выяснять, кто крысит на конкурента. – Кира потянулся за бутылкой.

– Его уважали и побаивались. Отец видел людей насквозь, знал, кто чего стоит.

– У меня есть пара идей насчет расширения, – сказал Кира. – Обсудим. Царствие ему небесное, как говорят!

Они выпили. Лиля сморщилась и закашлялась.

– Жалко маму, она как каменная. Все в себе. Они были очень близки… Я, наверное, поживу пока с ней. Останьтесь хотя бы на денек, ей будет легче.

…Они засиделись допоздна. Рассматривали фотографии, вспоминали, когда и где были сделаны. Разошлись по своим комнатам глубокой ночью…

Анна проснулась на рассвете. Она рано поднималась. Павел уходил в восемь. Она готовила завтрак, хотя он предлагал нанять кухарку. Анна отказывалась, достаточно приходящей домработницы. Ей хотелось самой провожать его на работу. Утренние «кофейные» минуты были самыми дорогими для нее – они общались. Муж делился планами, рассказывал про успехи мальчиков. Она говорила о Лиле. Он целовал ее на крыльце; она смотрела вслед машине, пока та не скрывалась за поворотом, и возвращалась в кухню. Включала телевизор, наливала себе свежий кофе, пила под негромкое бормотание и думала о том, что счастлива, что жизнь удалась…

Она спустилась вниз. Заглянула к детям. Храп мальчиков был слышен в гостиной, Лиля же спала тихо как мышка. Постояв на пороге их комнат, она пошла в кухню и принялась убирать следы вчерашнего застолья. Две пустые коньячные бутылки… Ого! Ну, разбойники! Расслабились, что называется. Помянули. Пара засохших бутербродов, увядшая зелень, немытые чашки с остатками кофе. И несмотря на беспорядок, чувство уюта: ее дом, ее крепость, ее дети…

… – Мамочка! – Лиля подскочила к ней, обняла, прижалась. Ее маленькая девочка, такая теплая, такая заспанная. – Доброе утро! Ты чего так рано? Я сама уберу! Ох, мы такие свиньи… Это все мальчишки, честное слово!

Они сидели за столом в гостиной. Анна и ее дети. Кресло во главе стола пустовало. И они нет-нет да и взглядывали туда…

– Я немножко поживу у тебя, – сказала Лиля. – А мальчики приедут вечером. Я приготовлю ужин. Посидим все вместе.

– Ты? Ужин? – Кира рассмеялся. – Мы привезем пиццу и пиво. Девочкам шампанское.

– Я тоже пиво, – сказала Лиля. – Ма, а ты?

– Мне пиво, – ответила Анна. – Темное. И вегетарианскую пиццу. Папа любил…

Они разлетелись, и Анна осталась одна. Пошла к себе наверх, села перед зеркалом, задумалась, рассматривая себя. Седая в свои пятьдесят… Неважно! Слегка за пятьдесят. С хвостиком. А как иначе? Трое взрослых детей. Взрослые дети… Она усмехнулась. Как это называется? Есть такое слово… Она потерла виски, вспоминая. Оксюморон! Точно. Или дети, или взрослые. А тут все вместе.

Голубые глаза. Складочка на переносице… привычка хмуриться? Неодобрительно сводить брови? Сердиться? Нет! Само получилось. Впалые щеки, выпуклые скулы. Морщинки в уголках рта… Мэтр Рубальский однажды сказал, что таким ртом грешно кушать, только целоваться. Она вздыхает и улыбается. От твоей улыбки останавливается сердце, говорил Андрей. Нет! Так говорил Павел! Кто такой Андрей? Не было никакого Андрея. Так говорил Павел. Школьный дружок, носитель портфеля, даритель ворованных цветов. Они знали, что навсегда вместе. У нас будет трое детей, говорил Павел. Дом. Сад. Лужайка. Много денег. Мы будем путешествовать. Плавать в море. Принимать гостей. Сидеть у костра. Мы будем делать, что захотим. Ты мое чудо, поняла? Никому не отдам. Так и случилось, так и было.

Павел с фотографии смотрит с улыбкой. Фотография в серебряной рамочке всегда на тумбочке у ее кровати. Только проснулась, и сразу его взгляд и улыбка.

Она проводит пальцами по щекам, по шее, разглаживает морщинки. Осень… В природе осень, на сердце осень… Морщинки тоже осень. Впереди зима, снег, холод и одиночество. Дети разлетятся, она останется… доживать.

Ее взгляд падает на настольные часы: одиннадцать! Павел всегда звонил в одиннадцать. Два-три слова, прикосновение голосом, отбой. Анна вздыхает. Никто больше не позвонит в одиннадцать. Ее айфон издает заливистую трель, и она вздрагивает. Ее обдает жаром: Павел! Звонит Лиля. Как ты, мамочка? Голосок взволнованный, переживает. Хорошо, девочка, не беспокойся, я в порядке. Как ты? Она слушает отчет дочки про новые модели, про кофе с Ленкой, которая передает привет, про какие-то чепуховые мелочи. У Лили нарочито веселый голос, ей хочется подбодрить мать…

…Она сидела на скамейке под розовым кустом. Селекционная роза с крупными палевыми цветками, высотой в два ее роста, в облаке густого, сладкого, обволакивающего аромата. Не куст, а дерево. Большое розовое дерево. Жужжали пчелы и цветочные мухи. День был слегка пасмурный, мягкий и задумчивый. Не скажешь, что конец сентября. Но если присмотреться, то видно, что трава уже увяла и пожухла, а на розовом кусте обозначились первые желтые листки… неожиданно яркие. Но крупные кремовые цветки все еще хороши. Они достоят до декабря и поникнут только под тяжестью снега, превратившись в невиданные экзотические плоды-шары…

В такие дни хорошо вспоминается. Павел забрал ее из роддома… Ее и Володю, и привез сюда, в их новый дом. И она увидела дом впервые. Двухэтажный, с красной черепичной крышей, со стеклянной стеной в гостиной… От его красоты захватывало дух! Это сейчас таких много, а тогда раз-два и обчелся. И розовый куст! Тогда еще куст. И скамейка под ним…

– Тайная роза, – сказал Павел.

– Почему тайная? – спросила она.

– Так она называется. Сорт «Тайная вечеря». Красивая розовая тайна.

Она помнит, как у нее замерло сердце и вдоль хребта пробежал холодок. Тайна… Разве тайны бывают красивые? Ей показалось, он знает… Или догадывается. Сердце замерло и пустилось вскачь, и она глубоко, со всхлипом вздохнула. Много лет спустя встретила где-то в литературе фразу «сказать под розой», то есть «тайно». По секрету. Роза символ молчания. Что сказано под розой, останется под розой. А что подумано, тем более…

– Как тебе дом? – спросил Павел. – Нравится?

– Очень! – воскликнула она. – Ты сам построил? И ни одного слова?

– Сам. Своими руками. Почти год. Здесь будет жить моя семья. Моя жена и мой сын. Пойдем, покажу!

Погруженная в мысли, она просидела под розовым кустом чуть не до полудня и очнулась, услышав голос Володи. Сын приехал не один. С ним была невысокая светловолосая девушка в джинсах и белой блузке. В коралловых бусах.

– Мама, это Катя!

Анна поднялась, протянула девушке руку. Девушка была миловидной, с голубыми глазами и прямыми волосами до плеч. Она вспыхнула скулами и протянула руку в ответ.

– Анна Николаевна. Очень приятно, Катя. Пойдемте в дом, вы как раз к обеду.

– Мы привезли продукты. Катя поможет.

– Кирилл и Лиля тоже приедут?

– Нет, они вечером. Хотел познакомить тебя с Катей.

Понимай, без свидетелей. Неужели? Она давно выговаривала сыну, что никак не женится, и вот, кажется, подействовало. Ну что ж…

– Ма, нам нужно поговорить. Катерина, накрывай на стол. Пойдем к отцу.

– Жениться надумал? – спросила Анна в лоб. Она села в кресло за письменным столом мужа… Как судья, пришло ей в голову. Дурацкая мысль, она не судья своим детям! Володя сел на диван.

– Ма, мы хотим уехать…

– Уехать? Куда?

– Сначала в Индию, потом в Таиланд, потом в Непал. Я буду рисовать. Катя художница и фотограф. Ей предложили сделать альбом.

– А бизнес?

– Кирка потянет. Он все равно понимает в этом больше меня.

– Ты говорил отцу о своих планах?

– Говорил. Год назад. И недавно.

– И что?

– Ты же его знаешь. Он всегда повторял, что живопись – это хобби, довесок к серьезному делу. Что я не гений, а потому нечего ерундой заниматься.

– Чего ты ждешь от меня?

Володя пожал плечами.

– Наверное, понимания. Ты ведь когда-то рисовала, я видел твои наброски, и город как живой… – Он кивнул на картину над письменным столом. – Пока я молод, пока есть крылья… извини за пафос.

– Ты ее любишь?

– Да, я ее люблю. Она стоящий человек. Мы вместе два года. Лиле она нравится. Кирка тоже одобряет.

Лиля и Кирка в курсе, а они с отцом ни сном ни духом. Благополучное семейство? Неладно что-то в датском королевстве…

– Я не говорил раньше, извини, но ты же сама понимаешь!

Анна понимала. Павел не одобрил бы художницу.

– А как же бизнес? – повторила она.

– Я ненавижу бизнес! – отчеканил сын. – Такой уж я уродился. Кирка справится, не переживай.

Сильное заявление для мягкого, доброго Володи. Если бы так сказал Кира, она не удивилась бы. Но Володя… В детстве он притаскивал домой бездомных котят, возился, устраивал их. Павел подсмеивался, она – понимала. Понимала также, что бизнес не для него, он хочет рисовать, но Павел стоял твердо: никакой богемы! Хобби – да, но у мужчины должно быть дело. Володя смирился, и она думала, что они благополучно проскочили подводные рифы. Она понимала, что Павел прав. Павел всегда прав. У мужчины должно быть дело. А рисовать… да сколько душе угодно! В свободное время. Она сумела найти в себе силы отказаться… есть дела поважнее. Если ты не гений, то и нечего! И так в мире слишком много любительства. Хороший сантехник лучше, чем плохой художник, любил повторять Павел…

Она смотрела на сына, словно видела впервые. Похоже, их дом, такой благополучный, дал трещину. Так быстро… Володя сидел, напряженный, сцепив перед собой руки, ожидал ответа. А если я скажу «нет», промелькнуло в голове Анны…

И все-таки художник, а не бизнесмен…

– А жить на что? – спросила она.

– Кирка заберет мою долю в бизнесе, мы договоримся. Все честно.

Он все продумал, мягкий и нерешительный Володя. И что бы она ни сказала… он уже все решил. Со своей Катей. Ну, ребята! Она вздохнула. Поднялась с дивана, подошла к сыну. Он смотрел настороженно, не зная, чего ожидать. Она усмехнулась. Обняла и поцеловала в макушку, вдохнув родной запах. Она почувствовала, как он замер. Нежности не были у них в ходу. Лиля была ласковой девочкой, а мужики… на то они и мужики, никаких соплей и облизываний.

– Будете звонить и писать, – сказала Анна.

– Каждый день в скайпе! – Он вскочил, обрадованный. Они стояли, обнявшись. – Я тебя люблю, – сказал Володя. – Ты… ты… замечательная!

– Дурачок! Пошли, будем обедать. Хочу присмотреться к твоей Кате.

– У Кати мальчик…

– Сын? А муж?

– Погиб три года назад в аварии. Я его знал. Она… хорошая!

– Чья идея уехать в Индию?

– Моя! Давно хотел. Люблю солнце и краски. Хочешь посмотреть мои картины? Меня сам Рубальский хвалит! – выпалил сын.

Рубальский? Тот самый? Жив еще? Капризный карлик с повадками наследного принца… Возник второй раз за день. После долгих тридцати лет. К чему бы это?

– Я училась у него в студии. Мои работы он тоже хвалил. Неужели еще жив?

– Жив! Еще как жив! Хвалил твои работы? – Володя смотрит ей в глаза. – А почему ты… – он осекается.

– Так получилось. Семья, дети… Ты был страшным ребенком! То живот, то кашель, то сопли, и все время орал! А потом еще двое. Какие картины? Какая студия?

– Извини, – бормочет Володя, обнимая ее. – Я страшный гад, я понимаю. Ты можешь сейчас, ты еще не старая. Рубальский будет рад. У него по-прежнему студия, он разрешает мне в любое время, дал ключ.

Ты еще не старая… Какая разница между «еще молодая» и «еще не старая»? Первая фраза приятнее на слух: «молодая»! Они, эти сопляки, не понимают. Не всасывают, точнее.

– Спасибо, сынок, я подумаю. Тем более, Рубальский… – Она рассмеялась. – Пошли?

– Катя, сколько вашему мальчику? – спросила Анна, когда они уселись за стол в кухне. Девушка накрыла на стол, разложила в тарелки мясо, хлеб и зелень. Володя достал из холодильника бутылку шампанского.

– Четыре. Уже большой.

– С кем же он останется, когда вы уедете? С вашими родителями?

– Мама умерла, у отца своя жизнь. Возьмем с собой. Он у меня парень неизбалованный.

– Как зовут?

– Андрей.

Андрей…

– Приезжайте все вместе в выходные, буду рада познакомиться с Андрюшей.

Они переглянулись, и Володя сказал обрадованно:

– Приедем!

– Обязательно, Анна Николаевна! – воскликнула Катя.

…С волнением переступила Анна порог студии. Все там же, рядом с центральным парком, в старинном доме с кариатидами и колоннами. «Художественная студия «Пегас».

С какого дива «Пегас»? Каким боком «Пегас» к изобразительному искусству? В их кругу бытовала легенда, что мэтр Рубальский, тогда еще не мэтр, а начинающий мазила, после возлияния с такими же юными дарованиями предложил основать союз ниспровергателей и назвать его… ну как же ее? Летающая лошадь с крыльями? Пегас! Студия «Пегас»! Почему стихоплетам можно его оседлывать… то есть верхом, а нам нельзя? Дискриминация! Хотим Пегаса! Кто за? По слухам, проголосовали единогласно.

Художественная студия «Пегас». И знакомый черный силуэт лошадки с крыльями. Логотип. Казалось, время вернулось и стерло последних тридцать лет. Еще в фойе она услышала визгливый голос мэтра: «У тебя откуда руки растут?» – и невольно рассмеялась.

Она застыла на пороге большой светлой комнаты. У мольбертов стояли четверо: трое молодых людей и девушка, класс мастера. Сам же он, маленький, подвижный, росточком с карлика, бегал по комнате, громко орал и хватался за голову, ероша длинные седые патлы. Справа от большого окна сидела в кресле, запрокинув за голову руки, полуобнаженная натурщица. Анна отметила ее красивое сильное тело…

Рубальский заметил ее и замахал руками:

– У нас занятия! Попрошу вон!

– Сеня… – с трудом выговорила Анна. – Сеня, ты меня не узнаешь?

Мэтр подскочил, присмотрелся близоруко.

– Анька, чучело, ты? Анька Коваль? Господи, совсем старуха!

– И тебе, Сенечка, добрый день!

Они обнялись. Анне пришлось нагнуться.

– Пошли, поговорим. Расскажешь. Елка, будешь за старшего. Смотрите мне!

Он ухватил Анну за локоть и поволок из комнаты. Они пришли в его кабинет, захламленный как в старые добрые времена. Похоже, здесь ни разу с тех пор не убирали. Анна присела на диван. Рубальский поместился за письменным столом. Они уставились друг на друга.

– Ну что, принцесса, соскучилась? – сказал Рубальский, насмотревшись. – И дорогу, смотрю, не забыла.

– Дорогу помню, тебя помню. Ребят помню. С кем-то видишься?

– С Зойкой. Вот уж бездарь, прости господи! Забегает иногда. Пьем кофе. Или чего покрепче. Люблю пьющих баб, никогда не знаешь, чего ждать. Фейерверк! А хочешь по грамульке? За встречу? – Он проворно достал из тумбы стола бутылку коньяка, стаканы, пакетик с орешками. Разлил. – Давай! За нас!

Они выпили. Рубальский довольно крякнул.

– Ну и?.. Что новенького? Как ты?

Анна хотела сказать, что у нее все нормально, просто шла мимо, вспомнила, решила проведать. Но вместо этого сказала:

– У меня муж умер.

– Надо помянуть. – Рубальский взял бутылку, снова разлил. – Земля пухом. Хороший хоть мужик был?

– Хороший.

– Повезло, значит. Я помню, за тобой бегал длинный такой, черный, вроде цыгана… Андрей? Розы тебе носил, белые, кажется. Тот, что потом с Зойкой сбежал. Говорили, в Индию или в Грузию.

– Не помню, – соврала Анна. Розы были кремовые…

– Все-то ты помнишь, принцесса! Такое не забывается. Ты черная ходила. То розы таскал, а то вдруг слинял с концами. И с кем? С Зойкой! – Рубальский заухал филином, и Анна вздрогнула. Она забыла, как мэтр смеется. – А парень интересный был, южные кровя, краски сочные, аж глазам больно, солнце, горы. Любил Сарьяна. А я его по рукам! Не копируй, чучело, не обезьянничай! Я знал, что долго он у нас не выдержит, сбежит. Как в воду смотрел. И дуреху эту с собой прихватил.

Они помолчали. Новость про Андрея и Зойку была неожиданной…

– Что будешь делать? Семья, дети? Или одна?

– Дети. Трое. Что буду делать… Хочу вернуться. Примешь?

– А не поздно? – Сузив глаза, он рассматривал Анну. – Поезд ушел. Разве что на базаре торговать, русалками.

Это было самое страшное его ругательство: тебе на базаре русалками торговать! Проклятие мастера.

– Для себя. Не все гении. У тебя же полно бездарей, лишь бы платили.

– Да уж. С жемчужных зерен не прокормишься. Ты права. Приходи. Только… – Он замялся. Анна смотрела выжидательно. – Ты бы это… – он описал рукой энергичный круг вокруг собственного лица, – марафет навела, что ли. И убери к чертовой матери седину! Молодая баба, смотреть тошно!

Уходя, она попросила телефон Зойки…

– Анька! Офигеть! – Зойка схватила Анну за руки, затормошила. – Сколько лет, сколько зим! Тридцать лет!.. Тридцать! Молодец, что позвонила!

Анна ждала ее за столиком уличного кафе. Зойку она заметила издали: яркая блондинка в красном; поднялась навстречу…

Зойка даже всплакнула от волнения.

– Я часто вспоминаю наших ребят, тебя… Какие надежды, какие планы! Просто не верится! И разбежались… как круги по воде. Как ты? С кем?

– У меня умер муж…

Зойка ахнула.

– Мои соболезнования. Хорошо жили?

– Хорошо. Трое детей. Дочка и мальчики.

– Молодец! А у меня один, Ванька. Сейчас у отца в Варне. Я катаюсь туда-сюда. Жениться собирается. Давно пора.

– Я думала, ты с Андреем, – с трудом выговорила Анна. – Он бегал за тобой, вы исчезли вместе… Рубальский сказал.

– С кем? С Андреем? Анька, ты чего? Это я за ним бегала! Рубальский совсем из ума выжил. Я уехала к любовнику, в Варну. Христо Апостолов, тоже художник, познакомились на выставке. Ему хорошо за сорок было, мне двадцать. Прожили вместе два года, а потом он попросил меня съехать на почве новой любви. Ну я, конечно, немного подпортила ему вывеску, приятно вспомнить! – Она расхохоталась. – И подгадал прямо в строчку, ёшкин кот! Возвращаюсь и чувствую, что залетела. Что делать? Написала ему, а он прислал деньги – делай аборт, мол. Ах ты, скотина, думаю! А вот тебе! – Зойка скрутила кукиш. – Родила Ваньку. Аж страшно подумать, если бы послушалась! Мама была жива, много помогала. Выкрутились. Я веду черчение в радиотехникуме. Копейки, конечно, еще халтурю. Кручусь, одним словом. Когда Ванечке было семнадцать, вдруг явление – Христо Апостолов собственной персоной! Старый плешивый козел! Сообразил, что ни семьи, ни детей, одинокая старость, и вспомнил, прилетел. Увидел Ванечку, зарыдал, говорит, прямо вылитый я в молодости! Пригласил в гости. Он богатый, свой дом, несколько машин. Известный художник, вроде даже академик. Я не против, пусть. Так и живем. Ванечка часто приезжает. Христо замуж зовет, а я как посмотрю на его рожу, рыгать тянет. У меня сейчас есть мужчина, бухгалтер из банка, нормальный, спокойный, марки собирает. Мы с ним на рыбалку ездим…

Они помолчали.

– Что делать будешь? – спросила Зойка. – Хочешь с нами на рыбалку? Я беру этюдник, вспоминаю юность. Посидим, пообщаемся. Лёнчик уху сварит…

– Спасибо. Ты сказала, тебе нравился Андрей…

– Не то слово! Я тогда как с катушек слетела! Как увижу, трясет всю. Красивый парень… Помнишь, какие у него глаза были? Как взглянет, аж до печенок прожигает! И талантливый до чертиков. В духе этого… армянина…

– Сарьяна?

– Во-во! Краски убойные, радостные, резкие светотени, солнце. Подожди! – Зойка уставилась на Анну. – Он же вроде за тобой бегал! Точно! Я видела вас вместе. Что случилось?

– Он меня бросил, – говорит Анна. – Бросил и уехал.

– Ну, кобель! Может, у него семья была? Куда уехал?

Анна неприметно вздыхает и пожимает плечами. Куда? В Бразилию на карнавал, должно быть. Они собирались туда вместе. Рубальский сказал, в Индию, где краски и солнце. Володя тоже собрался в Индию…

– Не знаю. Он даже не попрощался. Хозяйка квартиры сказала, что расплатился, собрал вещички и уехал.

– И не написал?

– Нет.

– Ни разу? И не позвонил?

Анна пожимает плечами.

– Я понятия не имела! Кинулась за своим Христо как в омут с головой.

– Я попросилась к Рубальскому… Надо же что-то делать. Зашла вчера. Он не изменился, такой же крикливый, только меньше ростом и облысел. Но ругается по-прежнему. Говорю, Сень, можно я приходить буду?

Зойка рассмеялась.

– А он?

– Сказал, что мне только русалками торговать.

– А ты хоть кисточки в руках держала за эти… сколько? Тридцать! Офигеть! За эти тридцать лет?

Анна качает головой.

– Да хоть русалками! – махнула рукой Зойка. – Лишь бы при деле и чтобы интересно. Найдем тебе бойфренда… Спрошу у Лёнчика, может, кого из банка присмотрим, будем вместе кататься на рыбалку. Жизнь продолжается, подруга. Мы женщины свободные, у нас все впереди. Давай помянем твоего, пусть земля ему пухом.

Она махнула призывно девушке в длинном черном переднике…

…Анна помнит, как пришла к хозяйке Андрея, толстой одышливой тетке, спросила квартиранта. Ее квартира была на той же лестничной площадке.

– Тю-тю твой Андрей, – сказала тетка. – Я у сестры была, а он собрал вещички и освободил жилплощадь. Деньги, правда, оставил. И записку: спасибо за все, должен немедленно уехать, позвоню, может, еще вернусь. Видать, что-то случилось. Хороший парень был, подарил мне картину. В зале повесила. Как посмотрю, аж на душе теплеет. Цветущее дерево. Персик, сказал. И небо синее-синее…

Вот и все…

Анна сделала себе ромашковый чай и села под розой. Задумалась. Удивительно, сейчас она вспоминала не счастливую беззаботную семейную жизнь – поездки с мужем, яркие праздники и рождения детей, а нырнула за край этих тридцати лет, где рассеянный неверный свет и расплывчатые тени. Где остался Андрей. Где остались они оба. Она не позволяла себе вспоминать… Как это говорит мэтр Рубальский? Давала себе по рукам! Обида… Уехал, не сказав ни слова. Горечь, обида, недоумение… Так не бывает! Боль. Боль. Боль. От боли темнело в глазах. Она перестала быть. Кто-то с ее внешностью и голосом ходил, отвечал на вопросы, пил кофе, пытался улыбнуться, но получалась гримаса боли. Хотелось кричать: так не бывает! Они были одним целым. Они строили планы. Они собирались в Бразилию на карнавал. Их близость была как ожог. Два месяца, шестьдесят дней, полторы тысячи часов, бессчетно минут и секунд…

Потерянная, бродя по городу, она столкнулась с Павлом. Они не виделись целую вечность, его не было в городе, только вернулся, собирался звонить. Он обрадовался, затормошил, обнял, расцеловал. Он был родной, он был надежный. Он оканчивал аспирантуру, его звали в крупные фирмы. Он выбирал. Он рассказывал ей о своих планах. Они встречались до… Андрея. Ничего серьезного, просто дружба. Он называл ее своей суженой. Он ничего не знал о них с Андреем, она хотела рассказать и пожаловаться, но не посмела…

Ее завертело в вихре его энергии. Он сделал ей предложение, и она согласилась. В тот вечер он остался у нее. Он был настойчив, ее это неприятно удивило – почему он так спешит? Мелькнула мысль, что он знает про Андрея и боится потерять ее! Город небольшой, могли доложить общие знакомые. И вот сейчас он столбит участок, кричит: «Мое! Не отдам!» Она прогнала эту мысль… Глупости, он ничего не знал, у них не было общих знакомых…

Близость с ним была… никакой.

Она не верила, что Андрей вернется. Разве исчезают бесследно, если собираются вернуться? Не вернется. Никогда. Больше. Иногда ей казалось, где-то глубоко внутри, что она мстит ему за предательство… Он узнает и почувствует боль! Не может не почувствовать. Ну и пусть! Так ему и надо.

Она забеременела как-то сразу, ее тошнило, она ела соленые огурцы и морковку, ей хотелось пива, которого она никогда не пила. Она прислушивалась к себе и к зародышу внутри, представляя, как он там растет… Она помнит, как его принесли и положили к ней на кровать, краснолицего, с припухшими веками, с черными жесткими волосиками… Мальчик вдруг взглянул на нее… это был Андрей! Потрясенная, она почувствовала, что задыхается. Умирает. Малыш зачмокал, прося еды, и она пришла в себя…

Роза. Символ тайны и молчания. Ей показалось, Павел знает. Что-то проскользнуло в его тоне и взгляде, когда он привел ее к розовому кусту и сказал про тайну и молчание. И ей стало страшно.

Потом это чувство прошло, растворилось в новой жизни и в новых обязанностях. Без следа…

Долгие и счастливые тридцать лет! Целая жизнь. Как миг. Любящий муж, прекрасные дети. Теплый дом. Розовый куст, как намек на тайну. Тайна осталась тайной. Всякий тащит свой крест.

Анна допила ромашковый чай и вернулась в дом. В кабинете мужа стоял полумрак. Она раздернула шторы и застыла посреди комнаты. Это был мир Павла. Здесь все оставалось как при Павле, даже пахло так же – кожей, деревом, лаком книжных переплетов. Стеллажи с книгами, массивный, вишневого дерева письменный стол – предмет гордости, темно-красный бухарский ковер на полу. Полированная поверхность стола пуста, Павел терпеть не мог лишних предметов. Почти пуста. Лишь мягко светился серебряный чернильный прибор, ее подарок на юбилей. Танцующие пастушок и пастушка, пасторальная сценка, наивная и манерная. Она усмехнулась, представив Кирку сидящим в отцовском кресле. Наверное, он уберет танцующую парочку, он всегда подсмеивался над их «старорежимными» вкусами.

Она выдвинула ящик, он был набит бумагами. Аккуратные конверты с датами. Архив. Павел сказал, в костер. Неактуально. Все нужное в офисе и в компьютере. Она отправилась в кухню за пластиковыми мешками.

Она принесла из гаража емкость с бензином. Облила кучу бумаг, бросила горящую спичку. Так делал Павел. Взметнулся столб огня и принялся с треском пожирать папки и конверты. Она отступила, глядя в огонь, чувствуя, как загорелось от жара лицо. Вечерело. Искры яркими мухами взлетали к темнеющему небу, запахло дымом. Она вдруг заметила узкий синий конверт из плотной бумаги. Ей бросилось в глаза, что конверт запечатан металлической скобкой. Повинуясь порыву, Анна выхватила его из огня. Конверт был «слепым»: ни адреса, ни надписи. И внутри что-то было – пальцы нащупали какой-то предмет. Она рванула клапан, и ей в руку выпал черный кожаный шнурок с серебряной монеткой, стилизованной под старину. Шнурок был разорван, а замысловатый узел остался нетронутым. Кто-то рванул шнурок, и он разорвался. Анна, ошеломленная, чувствуя дурноту, рассматривала украшение. Не отдавая себе отчета, добрела до скамейки и почти упала. Монетку она подарила Андрею… тридцать лет назад! Сама повесила ему на шею. Он сказал: теперь я твой прирученный волк… р-р-р! Монетка с неизвестными письменами. На верхнем крае щербинка, она прекрасно ее помнит. Скорее овальная, чем круглая. Авторская работа, в единственном экземпляре, куплена в художественной галерее. Тридцать лет назад. Он сказал, смотри, вот глазки, вот рот, это языческий божок… Его зовут… Он на миг задумался. Бум-Бум! Или Тим-Тим. Или Ки-Ки, подхватила она. Не божок, а богиня. Богиня любви Ки-Ки, древняя и вечно молодая. А что, мне нравится, рассмеялся Андрей. Иди ко мне, моя Ки-Ки…

Анна сидела под розовым кустом; запах дыма смешался с запахом роз, и стало трудно дышать. Нет, нет, нет… бормотала она, растерянно потирая лоб, преодолевая дурноту. Не может быть! Не сходи с ума, успокойся… Это не та монетка. Она поднесла ее к глазам. Овальная, на верхнем краю щербинка. И непонятные значки… руны. Она точно помнит этот кривоватый зигзаг. И еще один, похожий на птичку. Птичка похожа на крошечный ротик… Лицо богини Ки-Ки… Она помнит! Господи! Нет…

Ее словно толкнули, и она прозрела. Спала пелена… Шнурок сдернули с шеи Андрея, и он разорвался. Дернули с силой, с ненавистью… Андрей не защищался… Не мог… уже? А что было потом? Никто не видел, как он уехал. Он ни с кем не попрощался. Даже с ней он не попрощался! Он просто исчез. А перед этим с его шеи сорвали шнурок… вот этот!

Она бессмысленно смотрела на монетку в раскрытой ладони…

Андрей, позвала она. Ты… здесь? Все время рядом? В тайном месте? Под розой? Нет! Так не бывает! Не может быть! Но где-то глубоко внутри уже зарождалось понимание, что бывает! Так бывает! Так есть. Она почувствовала чей-то взгляд… Андрей? Его лицо вдруг выплыло из глубин… Ласковое, смеющееся… разлет бровей, родинка на правом виске, вьющиеся волосы… Андрей…

Что же он испытывал, приведя ее сюда, к розовому кусту, подумала она? Павел… Торжество победителя? Мстил за измену? И про Володю он тоже знал? И ни слова упрека за всю их долгую счастливую жизнь… Напился крови и успокоился. Привел на могилу. Она вспоминала его странные слова, странное выражение лица, его взгляд и улыбку, то, как он сказал: ты же любишь розы? Будешь сидеть под розовым кустом, это тебе от меня. Подарок. На добрую память.

Господи! Как страшно…

Павел ушел. Он прожил свою жизнь до конца, ни на минуту не забывая… В постели, за семейным столом, целуя ей руки, признаваясь в любви, даря цветы… он помнил! Нет слов, чтобы назвать… Не придуманы еще. Она поверила сразу, бесповоротно, навсегда! Что-то было, значит, в нем, в их отношениях… И теперь она удивлялась, что не поняла раньше! Андрей, любимый, ласковый, счастливый, не мог уйти вот так…

Она вспоминала слова мужа, его улыбку, жесты. Мельчайшие, незначительные, привычные, то, как он смотрел на нее, и в глазах его было… Теперь она поняла, или ей казалось, что поняла: жалость и презрение! Он смотрел на нее с жалостью и презрением. И торжеством? С жалостью, презрением и торжеством. Он ничего ей не простил. Он все про нее знал. Он все знал про них с Андреем. Он знал про Володю…

Скорее всего, она ошибалась. Он любил ее… так сильно и так страшно, как мог и как умел. Любил? Да, наверное. Такое не делают просто так, на такое идут из любви. Любовь разная… Он в шутку называл себя суперменом. В шутку? Или верил, что может все? Имеет право? Все перевернулось с ног на голову, всюду теперь был иной подтекст! Господи, как страшно, как страшно, как страшно! Как страшно… А что теперь с ее жизнью? Мыльный пузырь лопнул, и ничего не осталось. Ей уже кажется, что она всегда знала… Кремовые розы, розовый куст, лицо мужа, когда он говорил о тайне. И просьба не возиться с бумагами, а просто бросить в костер…

Не может быть! Не верю! Не верю… Не знаю… Неужели Андрей… там, все это время? Она вдруг закричала, пронзительно, отчаянно…

Она почувствовала боль и разжала ладонь. Увидела выступившую кровь – монетка врезалась в кожу…

Костер догорал. Она услышала голоса детей и вздрогнула. Они искали ее.

– Мамочка! – Лиля бросилась ей на шею. – Мы тебя потеряли! Кирка привез пиццу и пиво! Пошли ужинать. Володя на подъезде.

Она обняла дочь. Прижала к себе. Любимица отца. Почувствовала, как защипало в глазах, и подумала… Странные сумбурные мысли роились в ее голове. Ее жизнь не мыльный пузырь! Это у него… мыльный пузырь! Всю жизнь помнить, что забрал чужую женщину. Чужих детей… Умыкнул, украл… Это их с Андреем дети! Он все понимал… умный! Мыльный пузырь… Уходи!

Кирилл… Кирка деловито выгружал из сумок коробки с пиццей. Она услышала шум двигателя – приехал Володя. Хлопнула дверь, раздались быстрые шаги. Они обменялись взглядом заговорщиков. Анна подумала, что они никогда еще не были так близки. Он благодарен ей за Катю. Дурачок! Он боялся, что она, как отец, не одобрит. Отец! Она усмехнулась жестко. Похоже, проиграл… игрок. Андрей любил ее. Она помнит его и будет помнить, а тебя забудет. И тяга к живописи у сына от Андрея. К югу, к буйству красок. Индия, Таиланд… надо же! А парня незачем тащить с собой, вдруг пришло ей в голову. Мал еще Андрюша…

Они сидели в кухне, за громадным столом с мраморной столешницей. Лень было накрывать стол в гостиной. Павел не любил трапез в кухне, называл ее лакейской, хотя никаких лакеев у них не было. Он любил ритуал. Белая скатерть, столовое серебро, дорогой фарфор. По утрам никаких халатов, тапочек, неумытых физиономий и нечесаных голов. Гимнастика, пробежка, холодный душ, здоровый образ жизни. Длинной счастливой здоровой жизни. Пиццу он тоже не жаловал. Разве что изредка, вегетарианскую, со шпинатом, идя на поводу у плебейских вкусов любимого семейства, как он выражался. Пицца и пиво! Ах, какой моветон!

Анна с удовольствием жевала пиццу, испытывая злое мстительное удовольствие. От давешних растерянности отчаяния и слез не осталось и следа. Маятник качнулся в другую сторону. Она чувствовала теперь странное возбуждение. Осколки воспоминаний и озарений сложились по-новому, сместились акценты и проявилась незнакомая картинка… Не мыльный пузырь, а воздушный шарик! Ее жизнь – воздушный шарик, сорвавшийся с нитки и взлетевший. И теперь волен лететь куда угодно, потому что все только начинается. И Андрей с ней…

– Ма, у тебя новое украшение? – спросил Володя. – Никогда раньше не видел.

Анна вспыхнула и схватилась за кожаный шнурок. Пробормотала:

– Случайно наткнулась, носила когда-то… давно.

– Смотрится стильно, – похвалил сын.

– Сейчас кожаные шнурки в моде, – добавила Лиля. – Ты в тренде, мамуля. У нас через неделю показ, посмотришь, что я натворила. Подберем тебе пару интересных тряпочек…

– Я хочу переехать в город, – вдруг сказала Анна. – Не хочу оставаться здесь, слишком много места. Буду иногда приезжать… посидеть под моей розой…

Она почувствовала, еще миг, и она расплачется. Острые пронзительные молоточки колотили в висках: что делать? что делать? что делать?

Оставить все как есть? Сбежать? Я подумаю, пообещала она себе. Я не знаю. Я пока не знаю. Я подумаю…

Дети смотрели на нее во все глаза. Ее дети. Ее и Андрея. Она опомнилась, попыталась улыбнуться.

– А дом? – спросил Кирилл.

– Дом тому, кто первый женится, – сказала Анна, и все рассмеялись.

– Володьке! – сказал Кирилл.

– В смысле? – не поняла Лиля. – Он что, женится? Ма, ты в курсе?

Анна кивнула.

– Мы с Катей расписываемся и сразу уезжаем, – сказал Володя. – Начнем с Индии.

– Поздравляю! Давно пора. А малого куда?

– Андрюша останется со мной, – сказала Анна. Она взглянула на Володю и добавила: – Не обсуждается. Устроитесь, тогда посмотрим.

– А ты тут не командывай! – пропищал Кирилл. Так когда-то говорила маленькая Лиля. Они снова рассмеялись…

– А свадьба? – вспомнила Лиля. – Я не согласна без свадьбы!

– В семейном кругу, – сказал Володя. – Терпеть не могу застолий. Посидим спокойно здесь…

– Купим пиццу, – подхватил Кирилл.

– И шампанское! Мы к ним приедем, да, мамуль? В Индию. Все вместе.

– Обязательно!

– Давайте завтра съездим к отцу, – сказал Володя.

– Прекрасная мысль, – кивнула Анна. – Купим роз. Он любил розы…

По старой памяти Анна пришла к театру – здесь рядом был когда-то магазин-салон «Живопись», где они закупались тридцать лет назад. Она постояла у театральных колонн, вспоминая, где был магазинчик. Попеняла себе, что не проверила адрес в Интернете. Там, кажется!

К ее приятному удивлению, магазинчик еще существовал, и она подумала благодарно, что есть вещи, которые с течением времени не меняются. Молодой человек за прилавком оторвался от компьютера и взглянул вопросительно…

Мэтр Рубальский, как всегда подшофе, лежал на раздолбанном диване, скучал между классами и очень обрадовался при виде Анны.

– Анька! – завопил он, вскакивая с дивана. – Пришла, старая кошелка! А я думал, бабский трындеж. Заходи давай!

Анна почувствовала, что вернулась домой…

Content

Осенний детектив
Сборник рассказов

Татьяна Устинова Третий четверг ноября

Евгения Михайлова Багира

Анна и Сергей Литвиновы Форель

Валерия Вербинина Осенней ночью в Лондоне

Марина Крамер Наследство

Галина Романова «Осень жизни»

Инна Бачинская Возвращение