Курц Изольда

Солнечный призрак

Изольда Курц

«Солнечный призрак»

Isolde Kurz

«Der Sonne-Geist»

(Słoneczna mara) (1905)

В последний вечер перед отъездом все собрались во Флоренции — компания немецких приятелей, проводивших зиму в Италии, и скитавшихся по ее поверхностно знакомым дорогам. Все уже набрались впечатлений и тосковали по дому. Неустанное, не умещающееся в словах удивление медленно, но верно перерастало в скуку. Страна, поначалу вызывавшая бурю восторгов, начинала раздражать, когда выяснялось, что жизни не хватит, чтобы оценить все ее богатства.

Выразителем этой подавляющей атмосферы стал молодой художник, отличавшийся необычной проницательностью. Он в своих путешествиях забирался дальше других.

Он не хотел бы жить в стране, когда все уже завершено, это обескураживает и подавляет.

На каждом шагу нам закрывают дорогу мертвецы, и знаменитое двустишие Шиллера приобретает обратный смысл: им принадлежат часы, а живые не правы.

— Итальянское приключение, — вмешалась молодая дама, — это не приключение, а своего рода стаффаж[1], объект для осмотра. Нет возможности проникнуть внутрь, в лучшем случае удастся осмотреть с разных сторон. Предпочитаю наши немецкие дубравы с их влажными мшистыми коврами и звенящими ручьями. Они нам ближе и говорят на нашем языке. Есть ли что-то более высокомерное, чем эти замкнутые в себе пинии и кипарисы, будто бы говорящие вам: «Отцепись, у нас нет ничего общего» или вообще игнорирующие ваше присутствие.

— Я, — ответил ей кто-то, — не могу ни в чем упрекнуть Италию, за исключением того, что здесь слишком светло, и солнце проникает даже в мельчайшие щели. Ничто не спрячется, нет ни малейшего мрачного закутка, нет места призракам, бледным огонькам и гномам. Я не хотел бы жить в стране, где нет привидений.

— А что, в Италии нет призраков? — стали вопрошать остальные.

— Абсолютно. Могу позвать молодого человека, возившего нас в Маремму. Когда мне выпадал случай посидеть возле него на козлах, то я расспрашивал кучера об историях из страны духов. Сначала парень не мог понять, о чем речь. Все стало проще, когда я объяснил ему, что такое духи — вернувшиеся души умерших. Он удивленно посмотрел на меня и отрицательно замотал головой. Он сказал, что в окрестностях его родной Сиены ничего о подобных вещах не слышали. Мертвые спокойно покоятся в местах погребения. Вдруг он что-то вспомнил и добавил: «Сейчас я припоминаю, что когда был мальчишкой и ходил в школу, слышал что-то такое — как же его звали — Лазарь кажется, он восстал из мертвых. Но нельзя верить тому, что люди напридумывают».

Все рассмеялись. И тут заговорил мужчина, до этого сидевший молча. Его слушали внимательно — он был чудаком и открывал рот только тогда, когда ему было что сказать. К тому же, он жил в этой стране, известной остальным по поспешным поездкам, без малого 20 лет.

— Нет призраков? — медленно и монотонно начал он. — Пожалуй, если вы говорите о серых или черных тенях в полночь, то я должен с вами согласиться: их здесь нет, их бы тут же спалило солнце. Вот если бы вы послушали моего совета и провели бы в Италии лето, вместо того, чтобы убегать с приходом жары, вы бы увидели, что такое местные призраки. — Он говорил низким гипнотизирующим голосом.

— Духи в разгаре лета? — раздались голоса, в которых угадывалось сомнение.

— Конечно. Дело в том, что вы не можете освободиться из-под гнета привычных представлений. Если слышите о духах, то думаете о зимних вечерах, заснеженных полях, буре, темноте и полночи. Тогда появляются неуверенные ползучие тени, сами боящиеся живых больше, чем люди этих обитателей сумерек. Здесь ночь не является оплотом тишины и спокойствия, она принадлежит живым, и полна веселья и музыки. Пусть кто-то покажет мне хотя бы одного размытого полуночного призрака, что мог бы в ужасности потягаться с белым привидением полдня. Как убежать от солнечного призрака, если он настигнет меня даже в выжженной Солнцем и не знающей тени Кампании, уставиться на меня своими холодными выцветшими глазами моряка, вобравшими в себя бескрайние просторы пустынь и океанов? Лучше всего этот дух чувствует себя в пору летнего солнцестояния, в полдень, под оглушающие песни цикад, среди золотисто-желтых полей пшеницы, когда воздух дрожит от жары и даже жаворонки умолкают. Он живет на берегу моря, где раскаленный песок отражает свет, как зеркало. Обычно призрак прилетает из Африки, по дороге дыша жаром в лица моряков, ошеломленно стоящим на палубах. На его пути не расцветет ни один цветок, не зазеленеет ни малейшая травинка. И тем не менее, этот призрак так же красив, как и жесток. Вблизи я его видел дважды, первый раз — в Пизе. Вам знакома Пиза? Конечно, нет, вы ее видели только в дождь. Представьте себе площадь перед собором, раскаленную от солнца, удаленную от шумной толпы, прекрасные камни, увитые лозой поражают воображение неземной красотой, переносящей реальные вещи в сферу сверхъестественного. Мраморная сказка, окаменевший сон наяву на изумрудно зеленом лугу. Бросающая вызов законам равновесия, беспокоящая глаз кривая башня, кафедра и баптистерий ослепительно белые, как снег, за ними кладбище, а еще дальше — темная городская стена — граница мира. Воздух в этой поре легок, как эфир, а из земли, кажущейся неосязаемой, появляются призраки, чтобы усесться возле кладбищенских ворот. Это наиболее подходящее место для солнечного призрака, его метрополия. Там впервые я узнал жуть этого привидения из адских глубин. Но это еще ничего — через несколько лет я встретил его в долине Пизы. — Он вдруг умолк, погрузившись в воспоминания, как это часто бывает с отшельниками, привыкшими разговаривать сами с собой.

— Дальше, что было дальше? — раздались выкрики со всех сторон.

— Не могу об этом рассказать, это состояние, а не конкретное происшествие.

Поскольку вся компания настаивала, он в конце концов уступил и стал рассказывать:

— Это было весной в годах 80-х. В один прекрасный день — как и каждый год в эту пору — я отправился в поход, чтобы проветрить и прогреть промерзшее за зиму тело. Из Сан-Касиано я вышел без конкретно намеченного маршрута, увековечивая в этюднике дворец, виллы, фантастические каменоломни и группы деревьев. Ночь я провел в придорожной корчме, покинутой мной еще до рассвета. Ничего нет прекраснее, чем прогулка холодным утром по пустынным проселочным дорогам, когда небо еще серо, а золотистое W Кассиопеи подмигивает вам будто из-за газовой занавески, пока над восточными холмами не появится розовая полоска, предвещающая появление солнца, разгоняющего стада туч. Fiat lux[2]— как описал это явление Микеланджело — повторяется каждое утро с обычной неожиданностью. Замысел творца виден как на ладони, когда соревнуются стихии, и свет отделяется от тьмы. Трудно передать, как много счастья теряет человек, который пролеживает рассветы в постели.

Вскоре я добрался до места, где пейзаж постепенно переставал быть флорентийским, горы отодвинулись на второй план, окрестности превратились в равнину, а я погрузился в море невысоких холмов. Неисчислимые и равномерные, как застывшие волны, их вершины были увенчаны домами из красного кирпича и каменными оградами, их можно было бы принять за замки, но отсутствие окон выдавало в них крестьянские дома. Какое-то время дорога шла по берегу мелкой и мутной речки Эльсы. Бесконечные виноградники, окружавшие дорогу, своей утлой тенью давали небольшое убежище от все выше поднимающегося солнца.

Холмы не строились в шеренги, они вырастали из земли единично, как небольшие стога, поросшие оливковыми деревьями, кроны которых были округло подстрижены. Между кипарисами вились желтые тропки, взбирающиеся вверх как на картинах Беноццо Гоццоли[3].

Вдруг стало жарко, как в аду, поля вызревающей ржи изнывали от отсутствия малейшего дуновения ветерка. Я никого не встретил, это было воскресенье, а в этот день люди предпочитают сидеть по домам. Время от времени я видел клубы пыли, поднятые стадами овец, пасущимися на холмах, или из-за возвышенности долетал до меня перезвон их звоночков.

Дорога, довольно долго бежавшая вдоль реки, обходила деревеньки, все глубже заводя меня в море холмов и пригорков, только я поднимался на одну возвышенность, рядом возникала новая. Только на юге у горизонта горы впивались в небо. Вилл больше не было, и окрестности казались нежилыми. Дорога петляла то вверх, то вниз, как большая белая змея, пробуждая во мне ощущение бесконечности.

У меня перед глазами возникали полотна Беноццо Гоццоли, любившего подобные пейзажи, и я бы не слишком удивился, если бы появились его волхвы[4] на красивых жеребцах и сопровождавшие их бойкие пажи.

Я издали заметил одинокую гору, поросшую необычно высокими деревьями. Она появлялась — в зависимости от того, куда вела меня дорога — то слева, то справа, то передо мной. Продвигаясь вперед, я заметил, то, что я принял за деревья, было стройными четырехугольными башнями. Одни из них казалось, достигали неба, иные выглядели как стрела, остановленная в середине полета, но все они были похожи неукротимой самоуверенной смелостью, способной бросить вызов самым мощным молниям. Всю эту площадь окружала солидная стена с торчащими башнями и башенками, издали она напоминала шахматную доску с разыгранной до середины партией с несколькими ладьями и пешками. Это должен был быть Сан-Джиминьяно, город, посетить который я хотел много лет, а сейчас было достаточно просто идти по дороге — и вскоре я окажусь у его ворот.

Идя далее, я с удивлением увидел, что белизна, поблескивающая на краях дороги, не имеет ничего общего с камнями, скорее наоборот — это были ракушки и обломки раковин устриц. Оказалось, что и саму дорогу покрывают останки морских созданий. Поля были устланы ракушками, маленькими и большими, разных форм. Некоторые из них, размером с талер, складывались в кучки, лишенные надежного основания. Я наткнулся на косяк устриц и окаменевшие кораллы, вросшие в землю.

Этот цветастый тосканский сад находился на дне древнего моря, на песчаной пустыне, над которой давным-давно бились могучие волны, а я поднялся достаточно высоко, чтобы объять взглядом весь этот бассейн, окруженный цепочкой гор.

Таинственный город сейчас был слева от меня, так близко, что я мог слышать воскресный перезвон колоколов. Башни размещались в самой высокой точке, они жались друг к другу, будто в страхе перед опасностью, остальной город лежал на склоне холма, укрывшись за мощными серыми стенами.

Дорога петляла еще с милю, и на ней не было и клочка тени. Невидимые цикады сопровождали меня своим проникновенным стрекотом, монотонным и потусторонним. Будто не хватало одного безжалостного света, нужно было меня беспокоить этой странной песней.

Оливковые деревья со срезанными верхушками были пострижены в форме широких и пустых в середине венков, чтобы солнце могло проникать в самую сердцевину. Но никаких других деревьев здесь не было, кроме кустов ежевики и диких роз, и небольших зарослей лаванды.

Я дошел до подножья горы, откуда пошел по мощеной улице. Вдруг за спиной раздался топот копыт, и мимо меня проехали на мулах двое мрачных мужчин в широких шляпах. Если бы не удары подков, я бы принял их за тени.

Я стоял перед красивой аркой из обветренного кирпича с прикрепленным зубчатым карнизом.

В нескольких шагах, в тени карликовых акаций в корыто лилась холодная вода. Я хотел напиться, но струйка, подхваченная порывом ветра, пролетела мимо моей руки. Мне показалось, что я сплю. В то время, когда внизу, на равнине солнце сжигало неподвижные стебли травы, здесь, на горе, дуло и выло, будто бы я пришел в страну ветров.

Под акацией на деревянной лавке сидела женщина, кормившая грудью младенца. Она была неподвижна, как каменная статуя, и смотрела перед собой уставшим, безнадежным взглядом.

Я поздоровался и спросил, попал ли я в Сан-Джиминьяно. Женщина подняла голову и посмотрела на меня с такой тоской в глазах, что я положил монету на ее колени.

Я вышел на длинную пустынную улицу, холодную и мрачную как подвал, и пошел вглубь города между двумя рядами дворцов, кое-где соединенных между собой подвесными мостами. Время от времени поперечные улицы, по которым гулял ветер, позволяли увидеть синеву неба. Улица вывела меня на площадь с кафедральным собором. На площади находились те странные башни. Самая высокая башня ратуши была украшена орнаментальным карнизом, остальные обходились без украшений. Башни казались прикованными к горе. Я испугался наглой дерзости, исходившей от этих строений. Только преступление могло вознести их так высоко, что, казалось, они оскорбляют небо.

Несмотря на жару, царившую на изнывающей от зноя площади, я вздрогнул — ощутил вокруг себя ауру застывших столетий. Здесь должны были жить железные люди, жестокие и агрессивные, неразборчивые в средствах, если речь идет о придании своему городу роскошного вида. Мне стало жаль их потомков, приговоренных к растительной жизни в тени этих башен.

Немногочисленные прохожие, встреченные мной после входа в город, тайком крались за мной, сохраняя при этом безопасную дистанцию. Мальчишка лет 13, из которого не удалось вытащить ничего, кроме того, что его зовут Орасио, присоединился ко мне возле городских ворот, и молча сопровождал меня в этом странном путешествии. Незаметно я дал ему несколько сольдо, чтобы избавиться от мальчишки, но эффект был обратным — он следовал за мной как тень.

За нами увязались и другие праздношатающиеся, так что в моем путешествии по длинным улицам, по которым разносилось эхо наших шагов, меня сопровождала толпа молчаливых бездельников.

Я с удивлением присматривался к мощным каменным колоссам, накрывающим тенями узкие улицы города. Округлые арки окон подпирали тонкие мраморные колонны. Фронтоны домов были украшены мавританскими орнаментами. Со времен средневековья тут не передвинули ни камня, между старыми постройками не втиснулся ни один новый дом, дворцы были в идеальном состоянии, будто время, меняющее все, в этом городе забывало о своем беге.

В центре города я проходил через монументальные ворота с фрагментами римских стен, выглядевшие как остатки древней оборонительной системы, и бывшие более древними, чем укрепления за пределами города.

Я осматривал великолепные фасады святынь, некоторые из которых были построены до нашей эры, величественные каменные ступени, богато украшенный перистиль. По боковой улице я вернулся на кафедральную площадь в тот момент, когда двери собора распахнулись, и темная людская волна выплеснулась по ступеням вниз.

В мгновение ока я оказался окружен, в меня впились десятки глаз, меня рассматривали со всех сторон как невиданную заморскую зверушку. Все удивлялись, как я сумел найти дорогу на гору.

Молча окружили меня мужчины, женщины, дети, толпа пялящихся упырей с впавшими глазами. Их одежда была изорвана, лица измучены недосыпом, а взгляды спрашивали: «Чего хочет человек из другой эпохи?»

Может, им показалось странным моя одежда, может, в Сан-Джиминьяно очень редко попадали чужаки, одно могу сказать с уверенностью: я никогда не видел более любопытных и недоверчивых людей. На каждый мой вопрос они отвечали своим: кто я, что здесь ищу и сколько собираюсь здесь пробыть.

Некоторые выпрашивали подарки, другие предлагали купить никому не нужный хлам, а их серьезные лица не сочетались с той деградацией, которая не должна была их касаться, будто они гордились наследием, но постепенно утратили свое высшее предназначение.

Куда бы я ни шел, они молча тащились за мной, процессия все увеличивалась — люди выходили и из других церквей и соборов. Время от времени на меня из толпы смотрело красивое девичье лицо, но и на нем была печать печали и бледности, будто все здесь несли невыносимую тяжесть.

После того, как я познакомился с обитателями города, он показался мне еще более безумным, чем тогда, когда я видел только пустынные улочки и площади.

Осмотрев соборы с их знаменитыми произведениями живописи, уже ослабевшим я вошел в дом, куда за мной втиснулось все население Сан-Джиминьяно. Трактирщик, выглядевший еще более отталкивающе, чем остальные местные, солидно потрудился, чтобы расчистить мне место. Я выпил два стакана вина, заставляя себя съесть хоть что-то.

Сидеть здесь было трудно, в комнате стоял запах нежилого помещения. И, хотя владелец открыл все окна, избавиться от смрада подвальной затхлости не удавалось.

На почерневшей стене висели две картины, я сумел их внимательно рассмотреть. Первая — не очень удачная копия старого полотна, с изображением патрона Сан-Джиминьяно- святого епископа с митрой и посохом, лежащим у него на коленях и будто бы защищающий город. Город, всегда этот город!

Какими странными, но и достопочтенными кажутся нам сегодня эти предшественники с их любовью к родине, те, для кого, любая жертва родной земле, не была слишком большой.

Какой же сильной должна быть общая идея, страсть мощная, как смерть, сумевшая объединить людей для создания города, наподобие этого, где каждый камень желает жить вечно! С какой страстью все посвящали себя украшению своего любимого города! И как же чужды нам эти поселенцы, нам, не способным найти для себя постоянного места на земле, нам, утратившим вместе с потребностью способность созидания! Честь и хвала им!

Вторая картина была на растрескавшейся от времени доске. На ней изображена девушка с зачесанными волосами, держащая в руках раковину, в которой лежит разрезанный плод граната. Фигура и одежда были затерты, но привлекательные черты лица еще можно было рассмотреть. Чем больше я к ним присматривался, тем больше они мне нравились и приковывали мое внимание. Щеки почти уничтожили два влажных пятна, но это повреждение придавало портрету некую меланхоличную красоту, будто так и было задумано. В этом лице было нечто, не позволяющее о нем забыть. Оно дразнило меня, будило во мне сочувствие.

Трактирщик, не отходивший от меня ни на минуту, будто бы охранял государственного узника, подтвердил мое мнение о первой картине: молодой художник, живший здесь, сделал копию картины, висевшей в ратуше, и оставил ее после отъезда. О второй картине он ничего сказать не мог или не хотел, кроме того, что она находится в собственности его семьи с незапамятных времен, и никто не знает, что за женщина изображена на ней.

Увидев, что я интересуюсь картиной, предложил мне ее приобрести, и не отступал, пока я не согласился купить ее за незначительную сумму. Тогда он вдруг изменил свое решение, намекая на некое таинственное происшествие, связанное с девушкой, изображенной на доске, и намекая, что мне лучше купить другую картину. Я просто высмеял его и пошел своей дорогой.

Перед дверями я натолкнулся на толпу, ожидавшую меня. Орацио, наверняка считавший, что из-за более длительного знакомства у него было приоритетное право, приветствовал меня в коридоре.

Я пошел в гору, чтобы растянуться на траве в тенечке в сказочно запущенном саду, расположившимся среди городских укреплений, и давая понять толпе, что я не их узник, и хочу побыть один.

Любопытные рассеялись, бормоча под нос, но немой парнишка остался возле меня на страже. Он крутился как собака под ногами, окидывал меня голодным внимательным взглядом, будто хотел что-то сказать, будто хотел чего-то, что не мог выразить.

Происходящее настолько поразило меня, что я сидел, как заколдованный.

Наверное, проклятье, передаваемое из поколения в поколение виновато, что эти люди не умеют смеяться. Когда мальчишка задремал, а я хотел тихонько отойти, над стеной появились два мужчины и разбудили его, бросая камни.

Не оставалось ничего иного, пришлось использовать коварство — отправить мальчишку с деньгами кое-что уладить, в надежде, что он воспользуется случаем и сбежит с добычей.

Когда Орацио ушел, мне стало легче на душе. Со своего места я видел всю бескрайнюю равнину, усеянную бесчисленными холмами, поросшими оливками. Сколько времени прошло с тех пор, как здесь шумело море? А если бы оно вновь вернулось огромными валами пенящейся водной массы, чтобы потребовать возврат того, что было его собственностью? Если бы уничтожило цветущие плоды людского труда, чтобы гнать свои волны на запад, ударяясь в голубые подножья гор! Уничтожило бы оно город с башнями, а может быть, оно выступало бы из вод, как одинокий остров, и дальше бы противостояло векам?

Да, эти башни обворожили меня своим демоническим очарованием. Кто дал им право так самоуверенно втыкаться в землю? Откуда взяли камни, чтобы вознести до небес эти строения? Какими чарами укрепили их фундамент?

Я с головой погрузился в заросли тимьяна. Ветер успокоился, и стало так тихо, будто бы я уснул. Неподвижные листья надо мной выглядели как выгравированные ювелиром, а там, где через серебристую листву виднелось небо, его глубокая синева приобретала оттенок черноты.

Часы отбили полдень. Медленно и тяжело растекались в раскаленной тишине 12 ударов. После последнего воздух еще продолжал дрожать, будто бы отголоски не смолкнут никогда. Это не было замирание звона колоколов, а особенные необъяснимый для меня, беззвучный шум, будто топот тысяч людских ног за стеной крепости, топот по мостовой, не дающий ни малейшего звука. Дрожание воздуха нарастало и приближалось, бряцая, шипя и постанывая. Где это было — далеко, близко, надо мной в воздухе, а может, в земле?

Я широко раскрыл глаза, но ничего не увидел, мой взгляд блуждал, но наблюдал только незамутненную прозрачность. Но я ощущал, что вокруг меня что-то происходит. В жаре, сжигающей все вокруг, меня затрясло от холода.

Прозрачный воздух начал будто бы густеть под влиянием моего отяжелевшего взгляда, и в поле зрения появились неясные очертания, назовем их белыми тенями. Будто бы реальные люди, ставшие на расстоянии фата-морганой.

Изначально они были двумерными и прозрачными. Но чем больше я к ним присматривался, тем объемнее и телеснее они становились. Я начал различать на них цвета. Сначала пробился фиолет соборной хоругви, потом я распознал священников в ризах с крестами и с кадилами, городских советников в странных тогах и огромную толпу людей, непонятным образом втиснутую на малую площадь. Они стояли плечом к плечу, наступая друг другу на пятки, и так по-особенному собранных, будто несколько поколений поставили ступни на тот самый кусочек земли. А эти лица! На них отражалось фанатичное ожесточение, безжалостность, сочетающаяся с подлостью. Этот жестокий отпечаток, с удивлением замеченный на лицах жителей города, здесь проявился во всей неприглядности. В их глазах пылала неугасимая жажда, что-то вроде голода, который неспособна утолить земная еда. Я дрожал от страха, что их взгляды найдут меня, но они как бы проходили мимо, будто меня и не было. Их взгляды будто бы спотыкались в одном месте, кажется, подвальном окне здесь в стене, у края которой лежала куча обработанного камня. Из окна торчала верхушка лестницы, из середины доносились удары молотов. Справа и слева от окна стояли чиновники, а вооруженные мужчины выстроились в ряд, оттесняя толпу.

«Что тут творится?» — подумал я, парализованный страхом и не смеющий вздохнуть. Случайно, потому что я стоял на пальцах, мой взгляд устремился над головами на разжаренную равнину, и заметил на ней черную подвижную черточку, которую раньше не видел. Она напоминала процессию муравьев, и тянулась от подножья к вершинам горного хребта. Постепенно я распознал длинную цепочку людских фигур, они передавали из рук в руки тяжелые камни.

Меня как молния пронзила мысль: эти безумцы строят новую башню. Прежде чем я осознал то, что увидел, раздалась удивительная музыка, состоявшая из нескольких постоянно повторяющихся, необычайно жалобных звуков. Толпа заволновалась, все обернулись в сторону, откуда доносилась музыка.

Сквозь толпу пробирались музыканты, несущие странные духовые инструменты. Их ноги охватывала яркая, облегающая ткань похожая на ту, в которую были одеты большинство присутствующих.

Меня не удивило, что в городе, являющимся окаменевшим фрагментом прошлого, одеваются в старинные наряды.

Движущиеся передо мной люди были абсолютно осязаемы, так что было трудно понять, почему незадолго до этого они казались расплывчатыми и нереальными. Мне показалось, что мои глаза освоили новый метод наблюдения.

За музыкантами шли двое мужчин, чьей внешности я не смогу забыть до конца своих дней. Тот справа, в усеянном звездами черном плаще, производил впечатление важного и неприступного. Когда он обернулся, а его взгляд скользнул по мне, то я подумал, что где-то его недавно видел. Но сейчас я не мог сказать, был ли это местный святой с иконы, или одна из фигур со стены костела. Второй настолько впился мне в память, что могу его нарисовать, высокая худая фигура в подпоясанной рабочей одежде, в руках мерка и молоток. Я принял его за строителя. Его лицо было разрушено, как город землетрясением. Казалось, он перенес нечеловеческую боль, которую превозмог нечеловеческим усилием воли. В его глазах блестела решимость, такой взгляд может быть только у безумца, продавшего душу за высокую цену. За ними шел слуга, несший в руках закрытый предмет. Мужчина в черном плаще прикоснулся к краю окна тростью, чья рукоятка была украшена фосфоресцирующими астрологическими знаками.

Раздался звонок, люди опустились на колени, и над площадью воцарилась мертвая тишина. Тот, кого я принял за строителя, протянул руку и взял у слуги завернутый в сукно предмет. Узелок задвигался, и я услышал плач ребенка.

На моем челе выступил холодный пот, когда я вспомнил о мрачных суевериях, пришедших из глубокой старины, согласно которым, человек, замурованный в фундаменте, обеспечивал крепость строения на долгие времена. В этот миг тишину разорвал крик, отголосок крика. Сквозь толпу неслась женщина, она хотела броситься на строителя, но вооруженные стражники отбросили несчастную назад. Она пиналась и махала кулаками, издавая в драке сдавленные крики, пробиравшие меня до костей.

Один мужчина закрыл ей рот ладонью, несколько схватили за руки и ноги и вынесли с площади.

Я хотел ей помочь, закричать: «Зачем эта бессмысленная жестокость. Чары уже утратили свое могущество». Я понял, что такие дела могли происходить лишь в гробовой тишине, но мое тело было будто парализовано, а уста — запечатаны.

Потерявшую сознание женщину пронесли неподалеку от меня — я увидел ее лицо, это была нищенка, которую я видел у колодца возле входа в город. Нет, это была не она, а кто-то похожий, копия женщины у колодца.

Вдруг чары рассеялись, я почувствовал силы и бросился в толпу. Но, о чудо — множество людей, вооруженные стражники, священники — все это расступалось передо мной как воздух. Я несся, как безумный, но не ощущал никакого сопротивления, и, в конце концов, я упал. Куда? Не знаю.

Вскоре я поднялся и убедился, что не получил повреждений. Вокруг меня царила кромешная тьма, хоть глаз выколи. Я начал искать лестницу, виденную ранее, но натыкался только на каменные стены.

Сверху не добирался сюда ни малейший лучик света. Меня окружала полнейшая тишина. Что случилось? Где я? Меня замуровали? Меня объял панический, до конвульсий, страх. Передвигаясь наощупь, я добрался до подземной галереи. Я нащупал влажную стену. Галерея шла вниз. Проход следовал многочисленными зигзагами все ниже и ниже. Наверное, я находился под улицей, поскольку я слышал шаги над головой. Неожиданно я зацепился пальцем ноги о камень, и в пороге появился слабый отсвет.

Исследуя замшелую стену, я нашел отверстие, достаточно большое, чтобы в него мог пролезть человек. Я протиснулся в него, затем спустился по нескольким ступенькам. Я был готов к большому перепаду высоты, но ощутив под ногами грунт, дошел до совсем узкой комнаты, где были слышны шаги сверху.

В полумраке на поросших мхом камнях кто-то пошевелился. Я узнал девушку с красивой картины на дереве. Длинные распущенные волосы опускались на землю, будто складки мантии. У ее ног лежала тарелка из раковины, а в ней — расколотый плод граната.

Меня охватило странное чувство — одновременное счастье и боль.

— Сильвия, — закричал я, абсолютно уверенный, что это ее имя. Когда она подняла лицо, я увидел те же пятна гнили, что и на картине, она грустно улыбнулась, заметив мое замешательство.

Я пожал ее руку, чтобы дать понять, что считаю ее красивее, чем все самые прекрасные создания мира. Не знаю, как это случилось, но вскоре мы вместе сидели на камнях, а я обнимал ее за плечи.

— Не пугайся, что я так отвратительна, — сказала женщина, — я давно здесь лежу и слушаю, как ветры сотрясают башни, но строения продолжают стоять.

«Но кто, кто это сделал?» Я хотел спросить, но мог только подумать, голос отказался мне повиноваться. Но она меня поняла, но она сказала тихо, будто произнося запретное слово: «Мой отец».

Ее отец! Да, именно так! Сейчас я знаю — это старая, страшная история, которую я слышал много лет назад. Ее отец был величайшим строителем Сан-Джиминьяно.

Ведомый безумными амбициями, он поклялся, что его башни простоят века. С ним сотрудничал астролог, высчитывавший по звездам самый подходящий для начала строительства момент, затем был положен краеугольным камень и замурован живой ребенок. Что ни башня, то преступление. Когда строили самую большую и массивную башню, народ вынудил его замуровать собственную дочь. Она была самой красивой девушкой города, и звали ее Сильвия.

Она сильнее прижалась ко мне, так, что я почувствовал холод ее тела, и сказала, будто развивая мои мысли:

— Я была помолвлена с благородным молодым человеком, он давно женился на другой, в то время как я лежала внизу и умирала от отчаяния. Всадники на белых конях больше не существуют? — спросила она, немного помолчав.

— Я не видел никаких всадников, — ответил я.

Она объяснила, что когда-то, по прошествии многих лет, когда мир будет клониться к упадку, с запада приедут белые всадники, чтобы вернуть себе землю, потому что они, как говорят, и есть первые жители нашего мира. Легенда говорит, что тогда падут башни, а она сможет упокоиться.

Едва она произнесла эти слова. Я осознал, что у меня есть неистовое желание, о котором я и не подозревал.

Она знала, поэтому подала мне тарелку с плодом граната. Я хотел попробовать, но желание быстро пропало, уступив место испугу — пятна на ее щеках стали темнеть, а сами щеки впадали все глубже и глубже, пока не стали видны лишь кости. Мертвая голова уставилась на меня, но недолго, тело содрогнулось, и скелет рассыпался в прах в моих руках.

Я отпрыгнул с испуганным криком и ударился головой о стену.

Я продолжал лежать в тени оливок, моя голова опиралась на край большого камня. Все изменилось, вместо кирпичного вала был гравийный карьер и разбитые каменные глыбы, среди которых прорастала полынь. Голова была разбита, рука поцарапана, когда я скатывался вниз по острому гравию, так что пришлось умыться возле колодца с журавлем.

Моя голова кружилась, земля ускользала из-под ног, так что я мог в любую секунду рухнуть в новую пропасть.

Серебряные холмы в долине, поросшие оливками, показались мне эскадронами всадников на молочно-белых жеребцах. Я бы дал голову на отсечение, присягая, что видел как пена стекает по их гривам.

Охваченный ужасом, я добрался до своего жилища, где меня дожидался уже спакованный мой немногочисленный багаж.

Я дал трактирщику денег и убедил его, чтобы он оставил картину у себя. Ни за какие сокровища мира я бы не согласился провести ночь в тени этих башен.

Когда Солнце зашло, я начал свой путь в долину, поначалу меня сопровождал безмолвный Орасио. Башни долго смотрели мне вслед, но я не оборачивался, пока каменное чудовище не утонуло в голубой дымке.

* * *

Когда он закончил, посыпались вопросы:

— А что с картиной? Вы позже не узнавали о ней?

— Я никогда больше не бывал в Сан-Джиминьяно.

— Такой кошмарный сон может у любого отбить охоту, — сказал кто-то из собравшихся.

Рассказчик оставил это замечание без ответа, погрузившись в свои мысли, будто беседуя с самим собой, сказал низким голосом:

— Были происшествия, после которых я не мог заснуть… Но остаются и призраки минувших событий, — добавил он и посмотрел так, что всех в комнате пробила дрожь.

Перевод с польского Александра Печенкина

Примечания

1

Стаффаж — в пейзажной живописи небольшие фигуры людей и животных, изображаемые для оживления вида и имеющие второстепенное значение

2

да будет свет

3

Беноццо Гоццоли (1420–1497) — итальянский художник, представитель флорентийской школы живописи

4

самая известная фреска Гоццоли — «Шествие волхвов»

Content

Курц Изольда Солнечный призрак

Изольда Курц «Солнечный призрак» Isolde Kurz «Der Sonne-Geist» (Słoneczna mara) (1905)

Примечания