Элис Макдермот

Девятый час

Alice McDermott

The Ninth Hour

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2017 by Alice McDermott

© Комаринец А., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Эти короткие хмурые дни

Третье февраля выдалось сырым и хмурым: холодная морось с утра, стальная серость низкого неба во второй половине дня.

В четыре Джим уговорил жену пойти за покупками – пока совсем не стемнело. Взмахнув рукой на прощанье, он закрыл за ней дверь. Волосы у него редели, с правой стороны во рту не хватало резца, но он еще оставался красивым мужчиной, который в свои тридцать два вполне мог сойти за двадцатилетнего. С тех пор как ему исполнилось шестнадцать, у женщин перехватывало дыхание от одного вида его густых бровей и глубоко посаженных глаз в обрамлении черных ресниц. Даже если бы он облысел и потерял все зубы, красивые глаза делали бы свое до самой старости.

Его пальто висело на вешалке у двери. Сняв, он скатал его по длине. Потом пристроил вдоль порога, старательно подтыкая рукава и полы в щель под дверью. Их квартира напоминала поезд с вагончиками: позади – кухня, затем – столовая, гостиная и спальня. Достаточно было сдвинуть тяжелый диван на несколько футов вдоль стены, чтобы помешать жене попасть внутрь. Он встал на диван, желая убедиться, что фрамуга над дверью плотно закрыта. Потом шагнул вниз. Поправил кружевную накидку на спинке дивана, провел рукой по подушке из конского волоса, разглаживая неглубокую вмятину от ноги.

В кухне он прижался щекой к холодному эмалевому боку плиты и запустил руку в узкий зазор между ней и желтой стеной. Пошарил немного. Там стояла заряженная мышеловка, во всяком случае, раньше стояла, поэтому он водил рукой осторожно. Найдя резиновый шланг, который соединял плиту с газовой трубой, он изо всех сил, насколько мог в ограниченном пространстве, за него дернул. Раздался отчетливый хлопок, и послышалось слабое шипение, которое быстро стихло. Он выпрямился со шлангом в руке. Кухонное окно выходило на серый внутренний двор, где в погожие дни жарилось на веревках белье, хотя сам двор всегда, даже в самую ясную погоду, представлял собой нечто среднее между свалкой и джунглями. Там обитали крысы, валялись развороченные матрасы и разломанные ящики. Там ютилась поросль чахлой городской растительности: кривенькое деревце, почерневший плющ – напоминания о давным-давно забытых попытках разбить тут садик. От старьевщика до случайного пьяницы – любой голос, поднимавшийся из глубин двора, принадлежал тому, от кого хорошего не жди. Как-то Энни, сидя на подоконнике с прищепкой во рту и корзиной мокрого белья у ног, увидела, как какой-то мужчина приволок по грязи ребенка и привязал к шесту, к которому крепились бельевые веревки. У нее на глазах этот человек снял ремень, но при первом же резком шлепке по голым ягодицам ребенка она закричала. Она швырнула в него прищепки, горшок с плющом, а потом и эмалированный таз, в котором все еще была мыльная вода. Перегнувшись через подоконник, она пригрозила вызвать полицию, пожарных и «Общество Джеррити»[1]. Мужчина поднял было глаза, словно его встревожила внезапная перемена погоды (неожиданно полил дождь), пожал плечами и, отвязав рыдавшего ребенка, потащил его прочь.

– Я знаю, как тебя зовут! – крикнула ему вслед Энни. Хотя на самом деле не знала. Ложь давалась ей легко. В тот день она почти час расхаживала перед домом в ожидании, когда снова появятся мужчина с мальчиком.

Когда, услышав ее крики, на кухню прибежал Джим, она по пояс высунулась из окна, стоя на полу на мысочках. Ему пришлось обхватить ее бедра и буквально втянуть назад, чтобы уберечь от падения, и это был всего лишь один (позже их стало много) день, когда он не пошел на работу или опоздал на смену.

У Джима были нелады со временем. Очень некстати для железнодорожника, даже если он служит на «Бруклинском скоростном транзите». Его беда заключалась в том, что он любил показать времени кукиш. Даже упивался этим. Еще в раннем детстве Джим сообразил, что когда подходила к концу долгая ночь, когда наступали неизбежные пять утра – граница, стена, в которую упирались все ночные радости (выпивка, разговоры, сон или теплое тело Энни), когда прочие мужчины, эти несчастные овцы покорно отказывались от радостей сна или выпивки, разговора или любви ради обязательных дневных дел, достаточно самой малости – просто закрыть глаза, – и можно продолжить то, что хочется. Достаточно пробормотать: «Я не пойду», «Не позволю меня ограничивать». Конечно, не всегда требовалось отказываться от дня целиком. Иногда даже малого удовольствия опоздать на час-другой хватало, чтобы вспомнить: он сам себе хозяин, часы его жизни (а что может быть драгоценнее?) принадлежат ему одному.

Две недели назад его уволили за необязательность и нарушение субординации. Закаленный мужчина (а не краснеющий униженный мальчишка, который неловко топтался перед начальством) встряхнулся – уж ему-то такие удары нипочем! – и ушел, равнодушный, свободный. Но когда он рассказал обо всем Энни, та расплакалась, а потом сердито сказала сквозь слезы, что у них скоро будет ребенок, хотя и знала: сообщать новости таким образом значит обречь малыша на жизнь, полную всяческих бед.

Взяв кухонные полотенца, которые Энни повесила на край раковины сушиться, Джим скрутил их в жгут и затолкал под раму кухонного окна.

Шланг он потянул за собой через гостиную в спальню. Сняв ботинки, попробовал взять конец шланга в рот, словно собираясь вдохнуть дым. Он видел такое в детской книжке с картинками еще на родине: примерно так поступал там один толстый султан, возлежавший на красной подушке. Вынув шланг, он сел на край кровати. Склонив голову, помолился: «Ныне и в наш смертный час…» Потом растянулся на кровати. Свет еще больше потускнел. «В смертный…» «Наш час…» Дома, на родине, мама, разложив на коленях книжку с картинками, протягивала руку, чтобы повернуть часы у него за спиной циферблатом к стене.

Не пройдет и часа, как он снова положит ей голову на плечо. Или нет? Бывали моменты, когда его вера вдруг пропадала – так открывается люк под ногами повешенного. Джим встал, нашел под подушкой ночную рубашку и скрутил в жгут и ее тоже. Потом уложил на подоконник, втискивая ткань в узкую щель между рамой и подоконником, хотя и прекрасно знал, что это совершенно бесполезно и не нужно.

По улице внизу шли люди – главным образом женщины, потому что магазины работали допоздна, а народ из контор еще не начал расходиться по домам. Сплошь темные пальто и шляпы. Пара-тройка колясок, из-под колес вылетают прозрачные брызги. Он увидел, как по серому тротуару семенят, склонив головы, две монахини в черных накидках и белых двурогих чепцах. Прижавшись щекой к холодному оконному стеклу, он смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Когда он отвернулся от окна, сумерки наползли изо всех углов комнаты, и ему пришлось выставить вперед руку, чтобы дойти до маячившей светлым пятном кровати.

Он снова растянулся на ней. Словно забавляясь, приставил шланг к глазу, точно рассчитывал увидеть в нем черный коридор туннеля подземки, подсвеченный в противоположном конце золотом следующей станции. Потом опять сунул шланг в рот и еще раз глубоко вдохнул. Он ощутил тошноту, внезапное головокружение, что было ожидаемо, но он просто об этом забыл. Он закрыл глаза и сглотнул. Где-то на улице мать позвала ребенка. Медленно зацокала копытами впряженная в телегу лошадь. Послышался шорох колес по лужам. В квартире прямо над ним что-то упало на пол – корзинка с рукоделием, наверное: глухой удар, потом дробный перестук вывалившихся деревянных коклюшек. А может, это раскатились выпавшие из кошелька монеты.

В шесть вечера уличные фонари на фоне влажной темноты придали воздуху лоск. Свет фонарей заблестел на трамвайных рельсах и в оконных стеклах, тут и там на сверкающей поверхности черных луж. Искусственный свет отразился от кузова задержавшейся пожарной машины и от бледных лиц в толпе, заискрился золотом на каждом, у кого были очки. Например, на сестре Сен-Савуар из конгрегации «Малых сестер бедняков»[2], которая провела день в вестибюле универмага «Вулворт», что возле Бруклинской мэрии, с корзинкой для сбора милостыни на коленях. Она как раз возвращалась в монастырь (с полным мочевым пузырем и отекшими лодыжками), обратив круглые очки к свету фонарей. В зимнем воздухе отчетливо ощущался ужасный запах – поблизости разразился пожар.

Кошель с собранными за день деньгами был привязан к ее поясу, корзинку она прятала под мышкой, под накидкой. Дом, в котором случился пожар, казался удивленным: окна на всех четырех этажах распахнуты настежь, на холодном ветру полощутся веревки от жалюзи и тонкие занавески. Хотя само здание оставалось темным, вестибюль за каменным крыльцом был освещен, там толклись полицейские и пожарные с фонарями. Парадная дверь была открыта, равно как и дверь в квартиру на первом этаже. Сестре Сен-Савуар хотелось поскорее пройти мимо, добраться до монастыря, до собственной комнаты и собственного туалета (пальцы у нее замерзли, лодыжки распухли, хлипкая корзинка была неудобно зажата под боком), но она все равно протолкалась через толпу и поднялась по ступенькам. В тени каменных перил змеился обмякший пожарный шланг. Повернувшиеся на шум ее шагов в коридоре двое полицейских приподняли фуражки, потом протянули ей для пожатия руку, точно ее кто-то вызвал.

– Сестра, – произнес один. Он раскраснелся и вспотел, и даже в тусклом свете она разглядела, что манжеты его мундира опалены. – Вот сюда.

В квартире толпился народ, возможно, сюда набились все жильцы дома. Здесь царили запахи гари и сырого пепла, паленой шерсти и паленых волос, плотные пятна света свечей и тяжкий гул разговоров шепотом. Собравшиеся разделились на две группы: одна – вокруг мужчины средних лет без пиджака и в шлепанцах, сидевшего на стуле у окна, закрыв лицо руками, другая – вокруг другого мужчины, топтавшегося у лежавшей на темном диване женщины, над ними висела незажженная люстра под абажуром с бахромой. На лбу у женщины лежала тряпка, и она как будто вполне связно отвечала на вопросы склонившегося над ней молодого человека. Увидев монахиню, женщина подняла вялую руку и сказала:

– Она в спальне, сестра.

От запястья и до локтя ее рука блестела от какой-то мази – возможно, просто сливочного масла.

– Полегче с салом, – посоветовала сестра. – Если, конечно, не вознамерились им пропитаться.

Услышав это, молодой человек, рассмеявшись, повернулся. На нем была серая фетровая шляпа, и в усмешке блеснул молочный зуб.

– А вы будьте любезны снять шляпу, – велела сестра.

Призванием сестры Сен-Савуар было входить в дома незнакомых людей, главным образом старых или больных, невозмутимо переступать пороги квартир и комнат, открывать бельевые шкафы, буфеты или ящики бюро, заглядывать в унитазы или осматривать грязные носовые платки, которые они стискивали в руках, но, сколь бы часто ей ни приходилось вторгаться в чужие дома, ее первый порыв – отстраниться, прикрыть глаза – не ослабел с годами. Проходя через гостиную в узкий коридор, она склонила голову, но успела увидеть достаточно, чтобы заключить: тут живет еврейка. В том, что это женщина, она не сомневалась, а вот о вероисповедании только догадывалась: по люстре под абажуром с бахромой, по пианино у дальней стены, по тому, что на темных картинах в узком коридоре были изображены не святые, а самые обычные крестьяне. Жилье, не готовое к приему гостей, замершее, как это часто бывает, из-за кризиса или трагедии в часы тихого уединения. Сестра мимоходом углядела тарелку на маленьком столе в крошечной кухне, а еще – надкушенный и испачканный темной подливой кусок хлеба на тарелке. Стакан чая на свернутой газете.

В освещенной свечами спальне, где в дальнем углу совещались еще двое полицейских, где на спинке стула висели черные чулки, где на низком туалетном столике в беспорядке валялись щетки и носовые платки, где на потертом ковре в ногах кровати лежал серый корсет… боком сидела на кровати девушка. Темная юбка раскинулась вокруг нее, точно она упала с большой высоты. Она сидела спиной к двери, лицом к стене. Еще одна женщина склонилась над ней, положив руку ей на плечо.

Полицейские, увидев монахиню, кивнули, а тот, что пониже, снял фуражку и сделал к ней шаг. У него тоже манжеты были опалены. Еще у него было тяжелое лицо, несвежее дыхание и скверные зубные протезы, но в жестах – он указывал короткой рукой на девушку на кровати, на потолок и на квартиру этажом выше, где произошел пожар, – сквозило сострадание. Сострадание бременем гнуло его к земле. Добросердечный, подумала сестра, один из нас. По его словам, девушка вернулась из магазина и обнаружила, что дверь в ее квартиру заблокирована изнутри. Она пошла к соседям, мужчине на ее этаже и женщине, которая жила здесь. Те помогли ей надавить на дверь и открыть ее, а потом мужчина зажег спичку, чтобы посветить в темноту. Последовал взрыв. К счастью, сказал полицейский, он сам стоял на ближайшем углу и успел потушить пожар, а соседи – отнести всех троих сюда. Внутри, в спальне, он нашел молодого человека на кровати. Смерть от удушья. Муж девушки.

Сделав глубокий вдох, сестра Сен-Савуар перекрестилась.

– Заснул, бедняга, – сказала она негромко. – Наверное, лампочка контрольного индикатора погасла.

Взглянув через плечо на кровать, полицейский взял сестру за локоть и вывел в узкий коридор. Они остановились на пороге кухни. Сцена, вырванная из времени: надкушенный хлеб, темная подлива, стакан красноватого чая на маленьком деревянном столике, отодвинутый стул (в дверь настойчиво стучали), газета с кособокими строчками типографского шрифта.

– Он покончил с собой, – шепнул полицейский. Дыхание его отдавало чем-то кислым, словно ему было нехорошо от того, о чем приходится докладывать. – Включил газ. Повезло еще, что всех жильцов дома с собой не прихватил.

Привыкшая врываться в жизнь незнакомых людей, сестра приняла эти сведения с тактичным кивком, но за потребовавшуюся на это секунду, за промежуток времени, пока она поворачивала и склоняла голову, ее лицо скрылось за широкими полями жесткого чепца. Мгновение миновало, и ее глаза за стеклами очков снова стали маленькими, карими и отражали слабый свет так, как способна только гладкая поверхность – мрамор или чугун, ничего водянистого: правда о самоубийстве была и признана, и спрятана подальше. Точно так же она кивала, вытаскивая носовые платки из сжатых кулачков молодых женщин, разворачивая, чтобы увидеть кровь вперемешку с мокротой, и сворачивая снова. Точно так же она кивала, когда входила в чужие дома, видела бутылки в мусорном ведре, пустые кухонные шкафы, прикрытые косынками синяки, а однажды – бледного младенца размером с мизинец в тазике, полном крови. Точно так же молчала, склоняла голову, кивала…

– Как фамилия девушки? – спросила она.

Полицейский нахмурился.

– Мак… как-то там. Соседи называли ее Энни. Они ирландцы, – добавил он. – Вот почему я решил послать за вами.

Сестра улыбнулась. В глазах-пуговках скрывались темные глубины.

– Вот как? – переспросила она.

Они оба знали, что никто за ней не посылал. Она возвращалась домой, просто проходила мимо. Она снова опустила голову, прощая полицейскому его тщеславие, – разве он не упомянул, что сам потушил пожар?

– Тогда я пойду к ней, – сказала она.

Уже собираясь уходить, она увидела, как к полицейскому направляется молодой человек с молочно-белым зубом, он все еще был в шляпе.

– Эй, О’Нил! – окликнул он. Вот уж кто не имел представления о приличиях.

В полутемной спальне соседка, стоявшая у кровати, мыслями была далеко. Кряжистая женщина лет сорока. Ей, несомненно, надо было укладывать спать детей, ублажать мужа. У нее своя семья, свои беды, от нее нельзя требовать, чтобы она бесконечно опекала других горемык.

Монахиня только кивнула, пока они менялись местами. Уходя, женщина оглянулась и шепнула с порога:

– Я могу для вас что-нибудь сделать, сестра?

Сестра Сен-Савуар вспомнила шутку, которую отпустила как-то, когда тот же вопрос ей задала в одно непростое утро молодая монахиня: «Да. Не могла бы ты за меня пописать?»

Но вслух она сказала:

– Мы справимся.

Ей хотелось, чтобы Энни Мак-как-то-там услышала именно это.

Когда соседка ушла, сестра Сен-Савуар достала из-под плаща свою маленькую корзинку. Корзинка была неопрятной и жалкой, сплетенной неблагословенными, неумелыми пальцами, и ей несладко пришлось от того, что ее так долго прижимали к телу. Сестра постаралась распрямить ее и придать форму, в ноздри ей ударил запах зелени, который тепло тела и труды ее рук иногда выманивали из высохшей лозы. Поставив корзинку на прикроватную тумбочку, она отвязала от пояса кошель. Сегодня – сплошь монеты, в основном по одному пенни. Положив кошель в корзинку, она осторожно опустилась на краешек кровати: почки у нее ныли, в лодыжках и стопах пульсировала боль. Она посмотрела на девушку – длинную спину, изгиб молодого бедра, тонкие ноги под широкой юбкой. Внезапно девушка повернулась и с плачем уткнулась ей в колени.

Сестра Сен-Савуар накрыла ладонью темную головку Энни. Волосы были густыми и мягкими, как шелк. Редкая красота. Сестра погладила тяжелый узел волос, который грозил развалиться, и смахнула прядь с ее щеки.

В одном монахиня была уверена: муж лелеял эту девушку с прекрасными волосами. Любовь не была причиной трагедии. Скорее уж дело в деньгах. В алкоголе. В безумии. В погоде и времени года: умирающий день в начале февраля, есть ли в году пора, более подходящая для отчаяния? Самой сестре сегодня приходили на ум похожие мысли, пока она долгие часы просила милостыню в продуваемом насквозь вестибюле.

«Мы все испытываем отчаяние, – думала она, – все мы, кто идет по улице, входит в магазин или выходит из него, с мокрыми плечами, ссутулившиеся, все, кто видел ее, но сделал вид, будто не видит, все, кто хмурился, и все (хотя в этот сырой день таких было не слишком много), кто, проходя, опускал руку в карман или сумочку, мы все его испытываем, думала она, в сей юдоли слез чувствуем груз низкого неба, равнодушного дождя и сырых глубин бесконечной зимы, кислый запах вестибюля, сернистое дыхание подземки, медных монет, холод, который забирается под одежду и опустошает твое нутро».

Сегодня она просила милостыню шесть с половиной часов и была так подавлена погодой и самой зимой, что не нашла в себе сил сдвинуться со своего насеста и снести будничное унижение – воспользоваться общественным туалетом в универмаге. И потому она покинула свой табурет на час раньше обычного.

– А нужно нам вот что, – сказала она наконец. – Не спешить и продвигаться шаг за шагом. – Это была ее обычная вводная фраза. – Ты обедала?

Девушка затрясла головой, потершись о бедро монахини.

– Каким-нибудь родственникам можно позвонить?

Девушка снова покачала головой.

– Никого нет, – прошептала она. – Только мы с Джимом.

У сестры Сен-Савуар возникло искушение чуть приподнять плечо девушки, чтобы уменьшить давление на ноющий мочевой пузырь, но она сдержалась. Она сможет потерпеть еще немного.

– Тебе нужно где-то переночевать, – сказала она. – Во всяком случае, сегодня.

Девушка отстранилась, подняв лицо к тусклому свету.

Она оказалась не настолько юной и не настолько хорошенькой, как воображала сестра Сен-Савуар. Заурядное круглое лицо, сейчас опухшее от слез, залепили мокрые пряди прекрасных волос.

– Где мне его похоронить? – спросила она.

В ее глазах монахиня прочла решимость продвигаться шаг за шагом – и это был не результат ее увещеваний, а скорее, из какого теста была сама девушка.

– У нас есть участок на Голгофе в Куинсе, – продолжала она. – Мы взяли его, когда поженились. Но теперь церковь ни за что не позволит.

– У тебя есть документы на участок? – спросила монахиня.

Девушка кивнула.

– Где?

– Наверху. В буфете.

Сестра мягко коснулась щеки девушки. Не столь юное или хорошенькое лицо, как она вообразила поначалу, но уже знакомое: дуги густых бровей, чуть выпяченная верхняя губа, россыпь родинок на щеке. Отчаяние легло на сей день тяжким грузом. Против отчаяния сам Бог бессилен – в это сестра Сен-Савуар твердо верила. Она верила, что Бог опустил голову на руки, пока молодой человек квартирой выше выскользнул из своей серой жизни (из воротничка и из ярма) не из-за отсутствия любви, а из-за абсолютной неспособности продолжать, в очередной раз выбираться из глубин холодного февраля и хмурого, клонящегося к вечеру дня. Бог плакал, она верила в это, когда вставала со своего табурета в вестибюле «Вулворта» на час раньше обычного, когда поворачивала на улицу с пожарной машиной, рассеивающейся толпой, светом фонарей, застрявшим в мелких лужах, даже когда поднималась по каменной лестнице, – ноги отекли, хотелось в туалет, но она все равно шла, хотя никто за ней не посылал. Тень от обмякшего пожарного шланга вдоль балюстрады, тень, похожая на сброшенную кожу огромной змеи, могла бы подсказать ей, что худшее уже случилось.

Однажды, когда она была послушницей, ее послали в запущенную квартиру, полную несчастных детей, где напоминавшая скелет женщина, состарившаяся, бледная как смерть, едва сохранившая человеческий облик от боли, терзалась в последних муках болезни.

– Тут ничем не поможешь, – предостерегла ее сестра Мириам перед тем, как открыть дверь. А потом, когда они переступили порог, когда на них обрушились чудовищная животная вонь разложения, хриплые стоны женщины, удручающее молчание голодных детей, она добавила: – Сделай, что сможешь.

– Твой муж уснул, – шепнула теперь сестра Сен-Савуар. – Пламя угасло. Это был сырой и несчастливый день. – Она выдержала паузу, желая удостовериться, что девушка услышала. – Его место на Голгофе. Вы же оплатили участок, так?

Девушка медленно кивнула.

– Ну, так туда он и отправится.

За тридцать семь лет, что прожила в этом городе, сестра обзавелась множеством знакомых, умевших обходить самые разные правила и постановления (церковные, муниципальные и те, которые сестра Мириам называла правилами хорошего тона), которые усложняли жизнь женщинам, женщинам из бедных слоев вообще и католичкам в частности. «Мой собственный „Таммани-холл“»[3] – так называла свой кружок сестра Мириам.

Она могла бы похоронить мужа этой женщины на Голгофе. Если все сделать достаточно быстро, должно получиться.

– Как долго вы с Джимом были женаты? – спросила монахиня. Она знала, что в самом произнесении имени вслух уже есть толика воскресения.

– Два года, – произнесла, глядя в потолок, девушка, потом провела кончиками пальцев по животу. – Летом ребенок родится.

Сестра кивнула. Хорошо. Теперь Бог хотя бы голову поднял. Ему ведомо будущее.

– Хорошо, – сказала она вслух.

Значит, летом надо будет заботиться о ребенке. Ради разнообразия она не спихнет смену подгузников и отирание рта на послушниц. Она почти улыбнулась. «Из глубины взываю…»[4] От фразы словно повеяло свежестью – обещание ребенка этим летом. Запах зелени, выманенный из сухой лозы.

Оторвав руку от живота, девушка схватилась за голову.

– Он потерял работу, – сказала она. – Его уволили. Выгнали из «Бруклинского скоростного». Он не знал, куда податься.

Сестра мягко высвободила руку Энни из волос (такие безумные, мелодраматичные жесты ведут лишь к безумным, мелодраматичным речам) и снова положила ее на живот, туда, куда бедняжке следовало устремиться мыслями.

– Возможно, сегодня тебе лучше остаться здесь, – сказала она. – Я поговорю с хозяйкой квартиры. Мы что-нибудь придумаем.

В гостиной глаза всех присутствовавших обратились к сестре Сен-Савуар, точно ее и впрямь прислали, чтобы руководить происходящим. Условились, что хозяйка квартиры (ее фамилия была Гертлер) переночует у своей невестки через улицу. Поскольку газ перекрыт и включат его только завтра, большинство жителей дома на ночь разойдутся кто куда. В вестибюле соседи спускались по темной лестнице с постельными принадлежностями и саквояжами в руках. Одного из них сестра Сен-Савуар попросила передать владельцу пансиона поблизости, что туда отправится мужчина в шлепанцах. Невоспитанный молодой человек в шляпе уже отбыл, поэтому она отправила офицера О’Нила к некоему доктору Хэннигану.

– Назовите мое имя, – сказала она. – Он, конечно, закатит глаза, но приедет.

Только когда все разошлись, задолго до прихода доктора Хэннигана, сестра Сен-Савуар позволила себе воспользоваться туалетом. В том году ей исполнялось шестьдесят четыре, но скованность в спине и коленях и артрит в руках в сырые дни, не говоря уж о более недавнем недуге, перемежающихся отеках лодыжек и стоп, заставляли задуматься о ее полезности. Она все меньше ухаживала за больными, все чаще и чаще ее отправляли с корзинкой просить милостыню. Она молчала, скрывая недовольство новым укладом, иными словами, жаловалась только Богу, который знал, что у нее на душе. Бог и послал ее сюда.

Она помогла Энни раздеться и устроиться поудобнее в кровати миссис Гертлер. Держала повыше свечу, пока доктор Хэнниган осматривал ее, прикладывая стетоскоп к животу и поднимавшейся и опускавшейся груди.

Когда он собрался уходить, сестра попросила его зайти в монастырь и сказать, где она («Чтобы там не подумали, будто меня убили средь бела дня»). И не мог бы он зайти в морг и сказать, что все хлопоты возьмет на себя «Похоронное бюро Шин и сыновья»? Она подалась вперед, чтобы лучше его видеть, – ей хотелось убедиться, что она смотрит ему прямо в глаза. Есть кое-какие детали, добавила она, о которых она попросила бы его умолчать.

Позже пришли из монастыря еще две сестры с одеялами и двумя грелками, завернутыми в тряпки, а заодно принесли ужин: сухие галеты, сыр и горячий чай. Сестра Сен-Савуар все съела, сидя в кресле, придвинутом к кровати.

Она задремала с четками в руке, и ей приснилось (конечно же, из-за холода и привычной ледяной ломоты в пальцах ног), будто она сидит на своем табурете в вестибюле «Вулворта». Дважды она резко просыпалась, потому что во сне плетеная корзинка (полная монет) соскальзывала у нее с коленей.

Когда темнота немного рассеялась (в рассвете была некая белизна, позволявшая поверить, что день принесет нечто большее, чем просто серость), она встала и вышла в гостиную. Две принесшие припасы сестры – сестра Люси и юная монахиня, чье имя она не могла вспомнить, – спали, сидя на диване, нахохлившись в своих черных накидках, как две чайки на пирсе. Медленно сестра поднялась сначала на один пролет, потом на другой, пока не нашла сгоревшую квартиру. Понемногу светало, но все равно трудно было определить, что воспламенилось при взрыве, хотя отчетливо ощущались запахи гари и паленой шерсти. А потом она увидела на полу мужское пальто, насквозь промокшие подушки дивана с высокой спинкой и прожженную дыру в центре отсыревшего ковра. На кухне еще висели обгорелые остатки пары муслиновых занавесок и дуга сажи шла через всю стенку возле плиты. Проведя по ней пальцем, она убедилась, что удалить ее будет нетрудно. Но она понимала: большей загвоздкой станет ужасная вонь, только усилившаяся в ночном воздухе. Запах мокрых углей. Запах залитого водой торфа, сырого камня и размокшего дерева. Пожар, кораблекрушение, перелопаченная земля кладбищ… Она подошла к единственному окну узкой кухни. Внутренний двор скрывался в глубокой тени, там как будто копошились мелкие серые птицы, и на нее волной нахлынула тоска. Присев на подоконник, она подобрала забытое там скрученное кухонное полотенце.

Большинство выходивших во внутренний двор окон были еще темными, лишь слабые отсветы тут и там: кому-то рано на работу, у кого-то грудной младенец или бдение у кровати. С неохотой она снова опустила взгляд в колодец двора. Солнце должно подняться очень высоко, чтобы осветить темную свалку, но и в этот час игра теней привлекла ее внимание. Конечно же, там были птицы, или охотившаяся кошка, или в собравшейся лужей дождевой воде неуверенно отразился наступающий рассвет, но на мгновение ей показалось, что во дворе человек, который заполз, нет, лучше сказать, скорчился под черными пластами мусора и палой листвы. В слабом утреннем свете едва-едва блеснули капли пота на высоком лбу, сверкнули зубы или глаза.

Поежившись, она размяла онемевшие пальцы. Разгладила на коленях полотенце и аккуратно его сложила.

Она могла бы сказать себе, что иллюзия не случайна: Бог показал ей молодого человека, самоубийцу, заключенного в горьком чистилище, но отказалась от этой мысли. Это суеверие. Это лишено милосердия. Сам дьявол привлек ее взгляд к тому нагромождению и соблазнял предаться отчаянию. Вот в чем истина.

Буфет в столовой размерами и длиной напоминал лодку. Сестра нашла договор на аренду квартиры и свидетельство о браке, и только потом ее рука легла на узкую синюю папку, на которой кто-то (строгим мужским почерком) написал: «Документы на Голгофу». Папку она сунула себе в карман.

В спальне окна стояли нараспашку, рулонные шторы подняты, испачканный пеплом шнур медленно покачивается на утреннем ветерке. Постель была застелена, одеяла разглажены, тут – никаких следов пожара, хотя налицо сажа на дальней стене. И никаких признаков того, где мог бы лежать на кровати муж. Она сразу поняла (было сочувствие в его жестах, сочувствие к девушке, к жильцам квартиры этажом выше), что когда тело уже увезли, невысокий полицейский вернулся, расправил и подоткнул покрывало. Один из нас.

Взяв две подушки, сестра Сен-Савуар сняла с них наволочки и хорошенько их встряхнула (вспорхнуло несколько белых перьев), а сами подушки разложила в открытом окне. Она сняла одеяла и простыни, помедлив на мгновение, снимая очки и пристально рассматривая штопку, которую нащупала пальцами (стежки маленькие, аккуратные), сказала Богу: «Как Ты сотворил нас», увидев знакомые ржавые пятна тут и там на синем тике матраса. Простыни она затолкала в наволочку и обернула одеялом.

Отходя с постельным бельем от кровати, она ударилась обо что-то пальцем ноги и обернулась посмотреть, в чем дело. Мужской ботинок из коричневой кожи, основательно поношенный. Ботинки стояли в изножье кровати. Раззявленные и потерянные, со спутанными шнурками. Она поддала их ногой, чтобы не мешали пройти.

С ворохом постельного белья она спустилась по узкой лестнице. Сестра Люси глубоко дышала во сне. Сестра Сен-Савуар сгрузила на диван рядом с ней ворох белья, а когда даже это ее не разбудило, коснулась черным ботинком ботинка сестры и остро ощутила повтор: пустой мужской ботинок наверху и ботинок сестры Люси здесь, и нога смертной владелицы все еще в нем.

– Я бы хотела, чтобы ты посидела с леди, – сказала она.

В спальне молодая монахиня (ее звали сестра Жанна, в честь основательницы конгрегации) перебирала четки, устремив взгляд на груду одеял и пальто, под которыми спала хозяйка. Сестра Сен-Савуар подала знак от двери, и они с сестрой Люси поменялись местами. В гостиной сестра Сен-Савуар попросила сестру Жанну отнести постельное белье в монастырь в стирку и принести оттуда ведро и швабру. Вместе они сверху донизу отскребут квартиру этажом выше, свернут мокрый ковер, высушат половицы, починят, что смогут, чтобы смягчить для девушки возвращение туда, где произошло несчастье, где перегорела лампочка, поскольку ей придется вернуться, ведь ей некуда идти, а летом еще и ребенок родится.

От последней новости на глаза сестры Жанны навернулись слезы. Слезы были ей к лицу – на этом лице еще не просохла роса юности. Юная сестра послушно подхватила с дивана постельное белье. Сестра Сен-Савуар проводила ее в вестибюль, а после смотрела ей вслед, глядя, как она изящно спускается по каменной лестнице, прижимая тюк к бедру, чтобы видеть, куда ступать крошечными ножками. Небо было бесцветным. Как и тротуар. Как и улица. В холодном свежем воздухе еще витал запах гари, а может, он просто засел у сестры Сен-Савуар в ноздрях. Над головой кружили редкие снежинки. Сестра Жанна была очень маленького роста и даже в черном плаще казалась совсем хрупкой, но в ней чувствовалась твердость, даже живость, пока она с узлом спешила прочь: столько всего предстояло сделать! Сестра Сен-Савуар понимала, что в ее возрасте трагедия увлекательна не менее влюбленности.

Зайдя в квартиру, сестра Сен-Савуар заглянула в спальню сказать, что скоро вернется, и сама спустилась вниз. Похоронная контора Шина располагалась всего в восьми кварталах.

Ветер холодил сестре Жанне руки (перчатки остались в карманах, слишком поздно их теперь доставать), а еще она чувствовала пульсацию крови в запястьях и висках. Она чувствовала, как колотится сердце у нее в груди, к которой прижат узел постельного белья, будто она убегает с ним. Горе прошлой ночи придало новому дню глубины, истинности, но для сестры Жанны первые часы любого дня, часы заутрени, были всегда самым святым. В это время, казалось ей, она была наиболее близка к Богу, видела Его в нарастающем свете, в обновленном воздухе, в тишине улиц (занавески задернуты, витрины забраны ставнями), а еще – в первых признаках жизни. В приятных шумах телеги молочника, в звяканье бутылок и стуке копыт, в щебете немногочисленных птиц, в криках далеких чаек, грохоте трамвая по авеню, в пыхтении буксира на реке – во всеобщем пробуждении, новом начале. Глубокая ночь пугала сестру до дрожи: она знала, что одолеваема ересью суеверий и полетов воображения, но это знание не помогало справляться с ужасами, которые она умела придумывать, когда просыпалась помолиться в три утра. А в напряженные, переполненные заботами дневные часы у нее едва хватало времени поднять глаза. Время ужина – с тех пор как она пришла в монастырь – было временем покоя, в которое Богу незачем вторгаться, ведь хлеб и суп всегда были хороши, а общество женщин, уставших после долгого дня от ухода за больными, – самодостаточным.

Но именно в час, когда солнце вставало на горизонте гудящим золотом или бледным персиком или хотя бы, как сейчас, серой жемчужиной, она чувствовала, как дыхание Бога согревает ей шею. Именно в этот час ей казалось, что сам город пахнет как неф собора – сырым камнем, холодной водой и свечным воском, и звук ее шагов по тротуару и по мостовой на пяти перекрестках заставлял думать о том, как священник в начищенных ботинках приближается к алтарю. Или, может, даже жених (из какого-нибудь романа, что она читала девочкой), переполненный любовью и предвкушением.

Извернувшись, сестра Жанна протиснула свой узел в приоткрытые кованые ворота монастыря и поднялась по ступенькам к парадной двери. Остальные монахини как раз выходили из часовни, и от того, как чинно и тихо они ступали по темному коридору, пока еще не тронутому светом извне, она еще острее ощутила жизнь в собственных жилах. Такое чувство посещало ее, когда маленькой девочкой она вбегала с яркого света в респектабельный, затененный дом, и день за днем ее просили говорить тише, потому что ее больная мать спит. Она пристроилась вслед за сестрами, а потом свернула к лестнице в подвал. Монастырская прачка, сестра Иллюмината едва не наступала ей на пятки. Подвал был темный, полный теней, но в маленькие окошки уже сочилось бледное утро. В этот час в подвале лишь слабо пахло мылом, и сильнее – землей и кирпичом, холодным подземельем. Едва переведя дух, сестра Жана пересказала историю смерти, пожара и ожидания ребенка, а также просьбу сестры Сен-Савуар. Сестра Иллюмината без улыбки забрала у сестры Жанны простыни, одеяло и покрывало, а после, дернув вверх подбородком, выставила ее из своих владений.

– Отнеси сестре завтрак, – велела она. – И скажи ей, что высохнут они в лучшем случае завтра. Даже если повешу их у печки.

Когда сестра Жанна двинулась в обратный путь, снег пошел упорнее, тротуар сделался скользким. С собой она несла швабры и ведро, в котором лежала щетка с железной щетиной, заодно и завтрак: термос с чаем, хлеб с маслом и джем были завернуты в полотенце, но все равно при малейшем движении гремели в металлическом ведре. Этот звук лишь заставлял сестру прибавлять шагу, а встречных (по большей части мужчин) приподнимать шляпы и улыбаться при виде нее: маленькая монахиня решительно спешит куда-то с ведром и шваброй. Когда она добралась до нужного дома, сестра Люси как раз спускалась по лестнице, плотнее запахивая на бедрах плащ и опуская вниз уголки губ, точно два эти движения были как-то взаимосвязаны – своего рода подгонка внешнего облика к внутреннему состоянию, в котором сестра Жанна сразу распознала лютый гнев.

– Ей сегодня вечером тело вернут, – сказала сестра Люси и для пущего эффекта добавила: – Сегодня вечером. Для прощания. А похороны завтра, с утра пораньше.

Ее обвислые щеки задрожали. Она была мужеподобной, некрасивой, лишенной чувства юмора и строгой, но при этом превосходной сиделкой. Она многому научила сестру Жанну, в том числе обращать внимание на мочки ушей умирающего – первый признак, что час близок.

– Завтра! – повторила сестра Люси. – На Голгофе. Обо всем уже договорилась. – Поежившись, она плотнее завернулась в плащ и еще больше скривила губы. – И с чего это ей так неймется его закопать? – Белки ее глаз подернулись желтизной, глаза бегали, словно вбирая в себя крыши и ледяные снежинки. – Скажу только одно, – объявила сестра Люси: – Бога не обманешь.

Опустив голову, она снова потянула полы плаща. Сестре Жанне вспоминалась картина, которую она видела однажды то ли в зале суда, то ли на почте: на портрете был изображен каменнолицый генерал в снегу (может, Джордж Вашингтон?), он именно так кутался в плащ.

– Бога не перехитришь, – продолжала сестра Люси.

Сестра Жанна (с ведром в одной руке и шваброй другой, впервые за утро чувствуя, как холод забирается под распахнутый плащ) с чувством благодарности повернулась к женщине, которая, проходя мимо, произнесла: «Доброе утро, сестры». Женщина была молода и одета по погоде: поверх широкополой шляпы повязана темно-синяя шаль, еще одна наброшена на плечи. Перед собой она толкала коляску. На поднятом верхе коляски лежали небольшие снежные наносы, снегом были также присыпаны выпуклости черных перчаток. Даже несмотря на объемистое мужское пальто, было видно, что женщина беременна.

– Доброе утро, – с поклоном откликнулись монахини.

И сестра Жанна сделала шаг в строну, чтобы заглянуть в коляску. Она почувствовала, что сестра Люси тоже неохотно наклоняется посмотреть. Младенец был так закутан в шерстяную шотландку, что видны были только два безмятежных глаза, крошечный нос и черточка задумчиво поджатых губ.

– Какой хорошенький! – воскликнула сестра Жанна.

– Ему нравится снег, – откликнулась мать. У нее самой порозовели щеки.

– Смотрит, как он падает, а? – спросила сестра Жанна.

Сестра Люси даже улыбнулась. Это была лишь слабая, напряженная улыбка, но светлая и всесильная, учитывая, через какую стену гнева ей пришлось пробиться. Она осветила младенца и даже мать. А потом снежинки начали собираться в желтых ресницах сестры Люси, и она снова прищурилась.

– Муж хорошо с тобой обращается? – спросила она.

Сестра Жанна на секунду закрыла глаза. Кровь прилила к ее щекам. Молодая мать издала короткий удивленный смешок.

– Да, сестра. Очень даже.

Сестра Люси подняла руку без перчатки, сурово грозя красным артритным пальцем, и сестре Жанне снова вспомнился генерал Вашингтон (или, может, это был Наполеон?).

– У него хорошая работа?

– Да, – ответила молодая мать и встала прямее. – Он швейцар в «Отеле святого Франциска».

Сестра Люси кивнула, хотя ответ едва ли ее удовлетворил.

– Вы живете поблизости?

– Да, сестра. – Молодая мать качнула головой назад, указывая направление. – В триста четырнадцатом. С прошлой субботы.

После этих слов сестра Люси выставила палец, почти коснувшись груди женщины.

– Приходи ко мне, – велела она, – в любой момент. Если он тебя обидит.

– Он ко мне добр, – повторила со смехом молодая женщина.

– Мы из монастыря на Четвертой. Я – сестра Люси. – Она сжала кулак, потом потерла пальцами один о другой. – А это сестра Жанна. Приходи к нам, если надо будет.

Женщина изобразила намек на реверанс и явно собралась идти дальше.

– Обязательно. Доброго вам утра, сестры.

Она успела отойти всего на несколько футов, когда сестра Люси произнесла:

– Будь он к ней добр, позволил бы перевести дух, прежде чем заводить еще ребенка. – Она сморгнула снежинки, стремившиеся залепить ей глаза. – Мог бы подумать не о своем удовольствии, а о ее здоровье.

С сестрой Люси любая радость была сродни прогулке по краю пропасти.

Склонив голову, сестра Жанна с минуту изучала мыски их одинаковых ботинок. Несмотря на холодок, она все еще чувствовала, как горят ее щеки.

– Я, наверное, пойду в дом, – прошептала она и повернулась к лестнице.

– Я постараюсь оповестить! – крикнула ей вслед сестра Люси. – Поговорю с мистером Хеннесси, он всех железнодорожников знает. Но она так спешит, что много народу нам не собрать. Всего один вечер для прощания.

Сестра Жанна, не оборачиваясь, кивнула и продолжила подниматься. Она совсем забыла, что Бог в снегу вокруг, в холоде и в необъятном небе; она совсем забыла про радость от трудов будущего дня. Вместо этого она думала, как хорошо будет избавиться от сестры Люси.

В коридоре у лестницы полицейский и пожарный совещались с каким-то господином. Когда сестра проходила вестибюль, они разом повернулись и кивнули ей. Дверь в квартиру была приоткрыта, и она тихонько вошла. В совсем уже дневном, пусть и тусклом свете комната казалась красивее, чем вчера ночью – хотя бы потому, что теперь занавески на большом трехстворчатом окне были раздвинуты и от снега на улице тут стало веселее. В комнате все еще витал запах гари, но теперь к нему примешивался аммиачный запах чистящих средств – запах идущего своим чередом дня. Миновав гостиную, она очутилась в узком коридоре, где со стен смотрели портреты унылых крестьян, и увидела в крошечной кухне сестру Сен-Савуар. Прислонив швабру к двери, сестра Жанна отнесла ведро к столу, где сидела старая монахиня. Кухня была убрана и отмыта, и о прерванном ужине хозяйки дома напоминала лишь газета. Сейчас она была расстелена перед сестрой.

Сестра Жанна налила чай с молоком в чашку, которую достала из буфета, и поставила перед старой монахиней.

– Тут все еще ужасно холодно, сестра.

Та пододвинула к себе чашку поближе.

– Только что приходили включить газ, – сказала она. – Я попросила мужчин выбросить кое-что из вещей, которые слишком пострадали от огня. Еще они помоют за меня стены. Так что у нас кое-какой прогресс.

Достав из буфета тарелку, сестра Жанна выложила на нее хлеб с маслом и джем.

– Мистер Шин заберет сегодня из морга тело, – продолжала сестра Сен-Савуар. – Когда леди проснется, пусть первым делом подберет ему костюм. Ты его потом отнесешь к Шину. Отпевание завтра в шесть утра. Потом кладбище. Земля, хвала Господу, не промерзла. Все закончится еще до начала нового дня.

– Быстро как-то… – Поколебавшись с секунду, сестра Жанна добавила: – Сестра Люси недоумевает, к чему такая спешка.

Сестра Сен-Савуар подняла глаза не выше ободка чашки.

– У сестры Люси, – равнодушно отозвалась она, – слишком длинный язык. – Она перевернула разложенную газету первой полосой вверх, выровняла края, потом коснулась очков. – Вот тут есть заметка, – она указала место пальцем, – мистер Шин об этом сегодня упомянул. Один человек в Джерси, играя на бильярде у себя дома, случайно задел газовый кран в комнате. Тут сказано, кием. Им в бильярд играют, тут так говорится. И в результате умер от удушья. – Она подняла подбородок. – Бедная жена заглянула позвать его к ужину и нашла его мертвым. – За очками ее темные глаза блеснули. – Не далее как позавчера. Мистер Шин утром об этом упомянул в разговоре со мной. Он сказал, подобное сейчас часто бывает. Несчастные случаи с газом.

Сестра сдвинула палец вверх по странице.

– А вот заметка про самоубийство, – продолжила она. – На той же странице. На Уордс-Айленде. Там одного человека лечили в больнице от сумасшествия. Казалось, он пошел на поправку, а потом вдруг взял, и бросился в воду, и пропал. С моста Хелл-Гейт[5]. Тут говорится, что вода поглотила его у Врат ада. – Она поцокала языком. – Точно дьяволу понадобилось поставить в своей работе жирую точку. – Она снова сдвинула руку, словно совершая над страницей крестное знамение. – А вот еще заметка про мужчину с Уолл-стрит. Он лишился рассудка. В тот же день. Орал и швырял на улицу бутылки. Его спровадили в больницу. – Она подалась вперед, водя пальцем по строчкам. – Там он потребовал встречи с Дж. П. Морганом и полковником Рузвельтом.

– Это правда? – Сестра Жанна тоже подалась вперед.

– Правда, – рассмеялась сестра. Улыбка словно приклеилась к ее лицу. – Дьявол любит такие короткие хмурые дни.

Сестра Жанна выпрямилась спину. Иногда она спрашивала себя, не выжила ли сестра Сен-Савуар из ума. Спросила же она в первый день сестры Жанны в монастыре: «Ты не могла бы за меня пописать?»

– Мистер Шин мне сказал, – продолжала старая монахиня, – что может показать заметку про бильярд любому в церкви или на кладбище. На случай, если возникнут вопросы. Чтобы понятнее было, насколько часто такое случается. И насколько легко такие случаи истолковать неверно. В конце концов, тот человек в Нью-Джерси ведь рано вернулся с работы. И закрыл за собой дверь. Будь он бедняком, а не тем, у кого есть бильярдный стол, историю могли бы подать совсем иначе. Богатые способны протолкнуть в газеты вообще все, что пожелают.

К тому времени как миссис Гертлер вернулась, чтобы снова вступить во владение своей квартирой, Энни уже встала, оделась и сидела на стуле у окна, сжимая обеими руками один из носовых платков сестры Жанны.

Обе монахини поднялись с ней в квартиру наверху: сестра Жанна шла впереди, а сестра Сен-Савуар замыкала шествие, каждый шаг отдавался болью в ее отекших лодыжках. У двери она задержалась, давая Энни войти в квартиру вместе с молодой монахиней.

В четыре часа к дому подъехал черный катафалк. Три женщины высматривали его из окна спальни. Первым из машины вышел элегантный мистер Шин в длинном зимнем пальто. Он же первым появился наверху. Это был высокий человек с острым носом, скулами индейского вождя и большими глазами под тяжелыми веками, которые как нельзя лучше подходили для его профессии. Широким жестом сняв шляпу, он взял обе руки вдовы в свои и, быстро оглядев скудно обставленную комнату, предложил леди и обеим монахиням подождать в спальне, пока он займется необходимыми приготовлениями. Энни и сестра Жанна сели бок о бок в ногах кровати, а сестра Сен-Савуар заняла пост у двери. Им было слышно, как мистер Шин отдает указания. Потом они уловили (такое ни с чем не перепутаешь!) звуки заносимого по лестнице гроба: пыхтение, скрежет дерева о косяк. А потом мистер Шин постучал в дверь спальни, чтобы сказать, что все готово.

Лицо мужа Энни было восковым и бледным, но оставалось красивым. Моложавое и торжественное на фоне накрахмаленного белого воротничка, оно сохранило какое-то юношеское упрямство. С таким лицом мальчишка встречает ложку касторки, подумала сестра Сен-Савуар.

Энни и сестра Жанна преклонили колени, а сестра Сен-Савуар, перекрестившись, задумалась о том, какой грех обмана совершает, тайком хороня самоубийцу в освященной земле. Мужчину, который отверг собственную жизнь, любовь этой убитой горем девочки, ребенка, который родился бы у них летом. Она сказала Богу, который знал ее мысли: «Возложи вину на меня, если пожелаешь». Бог может вписать этот день на листе гроссбуха, где перечислены прочие ее грехи: ненависть, которую она испытывала к кое-каким политикам, кражу подаяния, когда она забирала деньги из корзинки для милостыни, чтобы подавать, кому пожелает: больной триппером девушке, женщине, избитой пьяным мужем, матери младенца размером с мизинец, которого она завернула в чистый носовой платок, окрестила и похоронила в саду монастыря. Все те мгновения бесчисленных дней, когда ей отказывало сострадание, когда ей отказывало терпение, когда ее любовь к созданиям Божьим не могла тягаться с юношеской остротой ее презрения к их глупости, к их мелким грешкам.

Да, верно, она хотела, чтобы самоубийцу похоронили на Голгофе, но лишь потому, что это принесло бы утешение его бедной жене. Чтобы девочка получила то, за что заплатила. Но еще она хотела доказать, что она нечто большее, чем побирушка, испытать на прочность связи, которые наладила в этой части города, которые налаживала на протяжении жизни. Она хотела, чтобы его похоронили на Голгофе, потому что власть церкви не желала его туда пускать, а она, положившая жизнь на служение церкви, хотела, чтобы его допустили.

«Положи на другую чашу добро, которое я сделала, – молилась она. – Мы это уладим, когда я предстану пред Тобой».

Попрощаться пришло лишь несколько соседей, каждый был довольно сдержан в выражениях сочувствия, учитывая общее невысказанное мнение: сукин сын едва их всех с собой не прихватил. Заглянула троица краснорожих железнодорожников, но задержалась всего на минуту, когда стало ясно, что выпивку им не предложат. Позднее две монахини спустились с мистером Шином вниз, чтобы дать девочке побыть наедине с мужем. Очутившись на тротуаре, мистер Шин достал из кабины катафалка свежую газету и, развернув, постучал пальцем по узкому столбцу заметки. Сестра Сен-Савуар подалась вперед прочесть, сестра Жанна от нее не отставала. В тускнеющем свете холодного вечера, под размывающей контуры моросью дождя и пеленой поднимающегося тумана они едва-едва разобрали заголовок: «САМОУБИЙЦА ПОДВЕРГ ОПАСНОСТИ СОСЕДЕЙ». Далее следовал полный отчет о пожаре и смерти мужчины, добровольно расставшегося с жизнью.

– Ничего не поделаешь, сестра, – шепнул мистер Шин. – Раз уж пропечатали в газете, ни на одно католическое кладбище тело не примут. С меня голову снимут, если попытаюсь привезти его в церковь.

Сестре Жанне казалось, что черный газетный шрифт и особенно набранный жирным заголовок раздуваются и размываются с каждой каплей дождя, на миг превращая весь мир в нечто сделанное из бумаги в рытвинах слез.

Но сестра Сен-Савуар оттолкнула руку похоронного агента. Ей вспомнился невоспитанный молодой человек с торчащим зубом и в серой фетровой шляпе. Ее очки вспыхнули в свете зажегшихся фонарей.

– В «Нью-Йорк таймс», – сказала она, – слишком много трепачей.

Монахини снова поднялись наверх. Сестра Сен-Савуар сознавала, с каким терпением маленькая сестра Жанна выстаивает с ней на каждой ступеньке, подставляя руку, чтобы предложить помощь. Наверху они уговорили плачущую вдову подняться с колен и лечь в кровать. Заботу о ней взяла на себя сестра Жанна – ни тени усталости в худой спине, ни малейшего признака того, как утомляет безмерное сострадание к незнакомому человеку. Когда Энни уложили, сестра Жанна предложила сестре Сен-Савуар пойти в монастырь отдохнуть. Она прошептала, что просидит у кровати всю долгую ночь и леди будет готова рано утром.

– К чему готова? – спросила ее сестра Сен-Савуар, пытаясь определить, много ли понимает молодая монахиня, и подозревая, что не так уж много. – Никакого отпевания не будет. – Из-за невероятного, до мозга костей, утомления ее ответ прозвучал резче, чем она хотела бы.

Юная сестра Жанна подняла на нее красивые глаза, в которых снова собиралась влага.

– Я подготовлю ее ко всему, что ее ждет, – ответила она с детской решимостью.

Сестра Сен-Савуар оставила их перешептываться в спальне. У гроба она постояла, чтобы снова всмотреться в неподвижное лицо молодого человека. Потом подошла к кухонному окну и вновь заглянула в чистилище внутреннего двора. В этот час там ничего не было видно. Любое движение, любая жизнь – за освещенными окнами выше: мужчина за столом, ребенок под прикроватной лампой, молодая женщина, укачивающая младенца.

Разумеется, именно сестра Жанна будет рядом, когда летом ребенок появится на свет.

Именно за сестрой Жанной пошлют.

Старая монахиня почувствовала, как к горлу подступает зависть нищего. Да, верно, она завидовала маленькой Жанне, новый грех в ее гроссбухе, завидовала ее вере, решимости и легко дающимся слезам. Но также она завидовала и наступающему рассвету, заутрене, до которой еще столько часов. Она завидовала самому дневному свету, завидовала каждой женщине, которая вступит в него, делая один шаг за другим, и никакая боль не пригнет ее к земле, когда столько дел надо переделать.

Уверенная, что попадет на небо, ибо Богу известны ее прегрешения, сестра Сен-Савуар тем не менее – уже сейчас – завидовала живым.

Она отвернулась от холодного стекла и отмахнулась от мыслей о Боге, который привел ее сюда, чтобы Жанна могла последовать за ней. Так исполненная горечи старуха может повернуться спиной к неверному мужу.

Ребенок – девочка – родился в августе, спустя всего три недели после того, как умерла старая монахиня. Ее назвали Салли, но при крещении дали имя Сен-Савуар – в честь сестры и доброты, которую она проявила в тот печальный день. В тот сырой и хмурый день, когда перегорела лампочка. Когда наш молодой дедушка, бывший служащий «Бруклинского скоростного транзита», чью могилу мы так и не нашли, послал жену за покупками, а сам лег подремать.

А потом

Наш отец сидит в высокой коляске, точь-в-точь как в маленькой лодке, таким, по его словам, было его первое воспоминание из детства. Изгнанный из-под полога коляски-люльки, которую теперь занимал следующий младенец в пеленках, он цеплялся за бортики – малыш в носимой по волнам шлюпке. Сзади шла мать. Она огибала выбоины, преодолевала бордюры тротуаров и перекрестки решительными рывками, отчего вся конструкция: высокие колеса, рессоры и жесткий черный каркас коляски – сотрясалась и скрипела, вставала на дыбы у бордюров, взбрыкивала на булыжниках, качалась то влево, то вправо, огибая любопытных прохожих, собачьи колбаски, отбросы из овощных и бакалейных лавок и мусорные баки. Любую колдобину и любой поворот наш отец выдерживал с прямой спиной, расставив руки и крепко вцепившись в планширы своего корабля. Слева – деревья и автомобили, урны и фонарные столбы. Справа – дома, серый камень и кирпич, крылечки и дети, а еще острые пики заборов. Он же не отрывал глаз от линии горизонта, которая тянулась чуть выше черного бортика, всматривался в мир, как морской капитан, которому нужно преодолеть ледяной шторм. Он цепенел от страха.

За спиной у него мать считала все это неспешной прогулкой, хотя даже целой вселенной было не вместить ее вечную спешку, ее решительный натиск. Рядом с ней семенил, держась за ее юбку, старший брат отца. Она всем весом налегала на ручки коляски, в результате ее перед задирался (мальчика опрокидывало назад, и вздыбившийся горизонт закрывали деревья), потом приподнимала задние колеса (мальчика кидало вперед, и полоска серого тротуара устремлялась к его голове), когда приходилось одолевать очередной бордюр.

Когда же гуляющих укрыла тень, точно сами облака стали ниже, мать сбавила темп. С ними плавно поравнялась другая детская коляска, безмолвный черный призрачный галеон, который (почему-то он доподлинно это знал) все это время следовал за ними. Он услышал голос матери и ответ другой женщины, когда они развернулись у пруда посреди парка. Их разговор – бесконечный обмен репликами – серебрился смехом, точно рябь шла по иному водоему. Эта рябь его не успокаивала. Он держал спину прямо, а руки – на бортиках коляски. Он смотрел строго перед собой, лишь смутно улавливая краешком глаза других гуляющих, скользящие мимо деревья, тени колясок и катящих их женщин. Он не терял бдительности.

Дуэт женских голосов, пение птиц, отдаленные крики – то ли карканье вороны, то ли мяуканье кошки. Хотя бордюров на дорожке не встречалось, время от времени его повозку резко встряхивало: толчок, пауза, снова толчок. Он вцепился крепче, напряг руки. Он всматривался в перемежаемый смоляными тенями солнечный свет, в далекую улицу за туннелем деревьев. Потом ход колес замедлился. Отдаленные крики обернулись вовсе не отдаленными – они доносились из-под поднятых капюшонов других двух колясок. Обе женщины – его мать и ее подруга – остановились. Мать прошла мимо него, старший брат все еще цеплялся за ее юбку. Наклонившись, она достала из-под капюшона спеленутого младенца, размером не больше буханки хлеба. Другая женщина сделала то же самое. Недавно его мать разродилась близнецами. И пока она укачивала на плече этого очередного младенчика, а подруга вторила ее движениям, он всего на несколько дюймов повернул голову, и перед ним возникло – точно его отражение – личико другого ребенка: как и он, девочка сидела с прямой спиной, изо всех сил вцепившись ручонками в бортики. Он увидел, что и она тоже исполнена бдительности. Держится прямо и вне себя от страха, как и он сам.

Она была во всем белом: шапка, пальто, рейтузы (тут, наверное, память папу подвела, ведь та встреча произошла в разгар лета). Он уставился на нее, а она, расширив глаза, уставилась на него в ответ. И он сказал себе: «На этой девочке я однажды женюсь».

Двух матерей свели ради прогулок монахини. Точнее, сестра Люси. Сестра Люси умела настоять на своем.

Она выманила чудесную коляску у зажиточной пары с Президент-стрит, немолодых людей, чей первый и единственный ребенок умер во младенчестве. Потом она пошла с сестрой Жанной к жене швейцара в дом номер 314 и сказала, что чуть дальше по улице живет вдова с новорожденным младенцем.

– Надень шляпку и нанеси ей визит.

Не сходя с порога, сестра Люси бросила оценивающий взгляд за спину миссис Тирни на захламленную квартиру, перевела его на раскрасневшиеся диатезные щечки ребенка, которого та прижимала к бедру, потом на саму женщину в высоком переднике из блеклого перкаля с мокрым пятном (может, от материнского молока?) на груди. В другой комнате вопил младенец.

– Приведи себя в порядок, – добавила сестра Люси, – и нанеси визит. По-соседски.

Миссис Тирни улыбнулась. Она спросила имя и адрес вдовы. Пообещала очень скоро обязательно к ней заглянуть.

– Почему не сейчас? – спросила сестра Люси. – А мы, пока тебя не будет, за детьми присмотрим.

Стоявшая рядом с ней сестра Жанна виновато покраснела, пожала плечами и протянула руки к мальчику на руках у миссис Тирни. Миссис Тирни почувствовала, как тот всем телом, всем весом устремился к монахине, словно его тянуло магнитом.

И тогда она рассмеялась. И пригласила сестер войти.

Путь в парк и из него – в жару или в холод, в снег или в удушливый зной (удержать в четырех стенах их мог лишь проливной дождь) – молодые матери проделывали по запруженным улицам с нетерпеливым величием. Вместе они возвращали мальчиков и девочек-близняшек Элизабет Тирни в ее квартиру, потом вместе вносили обе громоздкие коляски по крутым каменным лестницам. Пусть другие матери бросают коляски в проулках и внутренних дворах, рядом с мусорными баками и под лестницами. Но только не эти две.

В сравнении со скудной меблировкой Энни квартира миссис Тирни казалась сущим шапито колыбелек и кроватей на колесиках, одежды, тазиков и грязных тарелок. Каждое утро обеденный стол заполняли липкие стаканы, стопки блюдец и пепельницы, забитые окурками от сигарет и сигар, потому что ее муж Майкл любил вечерние мужские посиделки. У них собирались «закадычные» (так называла их миссис Тирни): по большей части коллеги с работы, швейцары, коридорные и официанты, происходившие, по ее выражению, «изо всех уголков земли». «Чем больше, тем веселее», – говаривала она. И – вопреки хаосу стаканов и тарелок, въевшегося запаха сигарного дыма, силившегося перебить запахи стирки и грязных подгузников, – произносила она это с той же ироничной нежностью, с какой относилась ко всему связанному с ее мужем. Сам он был вовсе не иммигрантом, а, напротив, образованным сыном школьного учителя из-под Покипси. Семья от него отказалась за то, что он, по словам все той же миссис Тирни, «опустился до самых низов», женившись на ней.

Когда две большие черные коляски благополучно устраивались в узкой прихожей Элизабет Тирни, а ее младенцы – в самих колясках, Энни с дочкой покидали гостеприимный хаос ради мира и упорядоченности монастыря Малых сестер бедняков, где Энни дали работу в подвальной прачечной.

Все устроила сестра Сен-Савуар. Перед тем как старую монахиню окончательно сразил недуг, она положила записку в ноги Пречистой Деве (к ее статуе в монастырском садике) с просьбой изыскать достаточные средства, чтобы платить юной вдове зарплату: «Как-нибудь, дорогая Богородица». Дамы из комитета вспоможения монастырю нашли записку (они каждый день заглядывали под статую) и представили петицию совету. Комитет вспоможения при монастыре Малых сестер состоял по большей части из праздных католичек, имевших преуспевающих мужей. Как прекрасно понимала сестра Сен-Савуар, они питали особые симпатии – «на все Воля Божья» – к нуждающимся юным вдовам.

Из выделенных дамским советом средств монахини платили Энни восемнадцать долларов в неделю и кормили ее и ее дочь, когда малышку отняли от груди, во время завтрака и ланча. По всеобщему мнению, все сложилось наилучшим образом для вдовы с младенцем. Плетеную корзину оснастили полотенцами и подушкой, и младенец спал у ног матери, пока та стирала, штопала и помогала сестре Иллюминате с глажкой.

Когда девочка подросла, сестры отнесли в монастырь колыбельку, а позже персидский коврик (тоже подарок монастырю), чтобы прикрыть сырой пол подвала. Играть девочка могла с лоскутками и катушками от ниток, а сестра Иллюмината вырезала из туалетного мыла собачек и уточек – к вящему раздражению Энни, которой приходилось следить, чтобы дочка не сунула их в рот или в глаза. Но она никак не могла отказать монахине, учитывая, как сестра Иллюмината гордилась своими творениями и как радовалась дочка всякий раз, когда та доставала из складок одеяния новую фигурку.

Сама работа была бесконечной. Каждый день в монастырь приносили пожертвования – одежду, предназначенную для бедных, которую следовало рассортировать, постирать и починить. А еще было грязное постельное белье больных: простыни, одеяла и наволочки, подгузники, полотенца, носовые платки, – все сносилось из домов, где сестры ухаживали за недужными. В любую свободную минуту следовало резать на бинты и стерилизовать ветхие простыни, а потом скатывать и аккуратно укладывать их в саквояжи – ни одна сестра не отправлялась на служение без упакованного саквояжа.

Была и каждую неделю рутинная стирка и глажка монастырского постельного белья и облачения сестер – черных саржевых одеяний и коротких накидок, – а еще требовалось крахмалить и отглаживать их нагрудники, двурогие чепцы и платы. Любые проблемы, с какими сталкивались в своих повседневных трудах сестры, можно было отследить по пятнам на передниках и рукавах: запах рвоты на одеяниях, брызги крови на белых нагрудниках. Следы, которые неизбежно оставляли смертные тела сестер, были очевидны в нескончаемом потоке менструальных тряпок и исподнего, пожелтевшего в подмышках или в паху. По утрам первой задачей Энни было опустошить бак, в котором белье замачивали на ночь, – вода в нем становилась розовой от крови. Затем следовало подняться наверх в монастырскую кухню, чтобы вскипятить воды для первой стирки и, пока вода греется, выпить чашку чаю с булочкой за приятным разговором с миссис Одетт, монастырской поварихой, еще одной местной вдовой, или, если прийти пораньше, переброситься парой фраз и посмеяться с молочником – мистером Костелло.

В подвале тускло светила низкая лампочка, темные кирпичные стены были липкими на ощупь. Целый день напролет в подвале с плеском шумела вода, мучительно лязгал и скрипел катальный или сушильный станок, шипел и глухо стучал чугунный утюг сестры Иллюминаты. Зимой к этим звукам добавлялось уханье и стоны раскаленной топки. Летом через открытые окошки под потолком доносились считалки прыгающих через скакалку детей, завывания шарманки и крики мальчишек, играющих на улице в мяч.

В любое время года меняющийся свет дня пробирался в каждый закуток подвала. Иногда он бывал удручающе серым по утрам, но разливался живящей игрой желтого и золотого к тому времени, когда в три часа дня звонил колокол часовни. Порой подвал освещался лишь в самые ранние часы, а когда наступал вечер, к электрическим лампам льнула приглушенная чернота.

В зависимости от дня недели и времени суток пахло тут то влажной шерстью, то отбеливателем, уксусом, скипидаром, хвойным мылом или крахмалом.

В сырые дни одежду вешали на железные балки, поддерживающие свод подвала, или натягивали между ними веревки. В ясную погоду постиранное выносили во двор монастыря.

В конце каждого дня вновь и вновь водворялся неукоснительно соблюдаемый порядок: чистые простыни свернуты, пятна выведены, прорехи заштопаны.

Сестра Иллюмината творила чудеса с горячим утюгом и крахмалом, с железной мочалкой и отбеливателем. На четырех темных полках в углу своих подвальных владений она держала столько ценнейших веществ, что хватило бы на целую лабораторию. Тут были не только купленные в магазине бура, туалетное мыло и синька, но и составы, которые сестра смешивала сама: вода на отрубях с тальком – чтобы придать жесткости занавескам и чепцам, разведенные квасцы – чтобы муслиновые занавески и ночные рубашки не боялись огня, заваренный кофе – чтобы подкрашивать чулки и черные рясы сестер, бензин для выведения пятен, жавелевая вода[6] – для отбеливания и восстановления тканей. Сестра Иллюмината обладала энциклопедическими познаниями по части выведения пятен: от чая – бура и холодная вода, от чернил – молоко, соль и лимонный сок, от йода – хлороформ, от железной ржавчины – соляная кислота, от мокроты – аммиак и мыло, от кровавой мокроты (которую сестра всегда встречала крестным знамением) – соль и холодная вода.

В несгибаемом распорядке сестры Иллюминаты каждая вещь стиралась дважды: сначала наизнанку, потом с лицевой стороны. Затем ее следовало пропустить через катальный станок, снова постирать с мылом, прокипятить, еще раз прополоскать и опять поместить в катальный станок, чтобы отжать. Если одежде требовалась синька, то следовало ее лишний раз прополоскать в холодной воде, чтобы избежать ржавчины. Снова выжать, потом накрахмалить и повесить сушиться. Сестра Иллюмината не позволяла оставлять веревки во дворе на волю погоды: она натягивала их заново каждое утро и снимала в конце каждого ясного дня. Раз в месяц она мыла прищепки. С торжественностью священнодейства сестра Иллюмината продемонстрировала Энни, как правильно встряхивать и развешивать одежду (женское исподнее и мужские рубашки, держа за подол и полы, наволочки следовало вывернуть наизнанку и держать за шов; встряхивать всегда по ветру, ни в коем случае не против ветра). Она показала, как именно надо спрыскивать и скатывать только что высохшее белье и как отбивать свернутую ткань, чтобы распределить влагу.

Глажка была коньком сестры Иллюминаты. У нее имелось четыре утюга разного размера, их она время от времени мыла водой с мылом, потом терла пемзой и любовно полировала воском.

Требования сестры Иллюминаты были жесткими, а уклад не терпящим ни малейших изменений: все, что делала Энни на поприще стирки в первые ее недели у монахинь, отвергалось как сделанное «тяп-ляп – и готово». Сестра Иллюмината вообще никаких помощниц себе не просила.

Это была плотная, невзрачная, широкозадая женщина. Бледная кожа у нее на щеках, подбородке и лбу была тонкой, как папиросная бумага, и собиралась складками над высоким монашеским воротником. Руки у нее всегда были воспаленно-красными, на указательном пальце правой сиял овал незаживающего ожога от проб утюга. За исключением времени молитвы в часовне, сестра Иллюмината постоянно двигалась, ее рукава были вечно закатаны, плат отброшен за спину. Она вечно склонялась над тазом, или закладывала выстиранное в каток, или гладила. Глажка была величайшим ее умением: на утюг она налегала всем телом, в процессе участвовали ее локти, спина, даже бедра.

Сестра Иллюмината встряхивала мокрыми пальцами над тканью, точно окропляла грешника. Она с шумом ударяла чугунным утюгом по деревянной доске, ударяла и поднимала, ударяла и встряхивала в клубах поднимающегося пара, словно попавший ей в руки предмет требовал совершить подвиг решимости и силы, требовал борьбы не на жизнь, а на смерть. Ее локти вспархивали в широких рукавах, ноздри крючковатого носа раздувались. Она резко подзывала Энни: «Поди сюда и поучись кое-чему. Это прием моей мамы…» И проводила кончиком утюга: «Видишь? Вот так» – по идеальному шву. «Моя мама, – часто повторяла она, – была кудесница».

По словам сестры, ее мать была прачкой в Дублине. Эту профессию подыскали ей монахини конгрегации «Сестры милосердия», когда она совсем молоденькой только-только приехала в город. Она умерла от рака, когда сестре Иллюминате было всего двадцать лет. В последние месяцы мучительной болезни за ней ухаживали и ее утешали монахини конгрегации «Малые сестры бедняков». Год спустя сестра Иллюмината пришла к ним послушницей, а в тридцать лет эмигрировала в Штаты. Но ее трудам по уходу за больными положил конец туберкулез. Она восемь месяцев провела в санатории на севере штата, а по возвращении ее отправили заканчивать служение «здесь, внизу».

«Здесь, внизу», в подвале женского монастыря, где в сырости, среди клубов пара в колыбельке спал ребенок и на веревках сушились простыни и исподнее, сестра Иллюмината подзывала Энни: «Поди сюда и поучись». Она говорила: «Моя мама чудеса в глажке творила». Или: «У моей мамы был такой вот прием». Энни снова и снова слышала обрывки фраз о том, как та самая мама подворачивала воротник, штопала манжету, крахмалила простынь, отмеряла, вытягивала, отбеливала… мама делала это вот так… этому научила мама…

Шли недели и месяцы, из этих обрывков стали складываться разные истории. «…а потом моя мама бросила ферму и добралась в город, где ее под крыло взяли „Сестры милосердия“… это к моей маме они обратились, когда его светлость, которому самому надо было подлатать штаны… а потом моя мама осталась вдовой с маленьким ребенком, в точности как ты… а потом она взяла меня с собой в прачечную, в точности как ты сейчас берешь своего ребенка».

Энни знала, что здесь, внизу, истории были своего рода контрабандой. В те дни никто из сестер не говорил о своей жизни до монастыря или, как они пренебрежительно называли ее, «в миру». Принять обет означало оставить позади все прочее: юность и семью, друзей и любовь к конкретному человеку, любую жизнь, которая требовала взгляда в прошлое. Белые чепцы-шоры не просто ограничивали периферийное зрение, они напоминали сестрам, что видеть следует только работу, которую предстоит сделать.

Энни могла лишь воображать, в каком безмолвии проходили для сестры Иллюминаты дни всех тех лет, когда она одна, без помощницы трудилась в подвале монастыря, и, воображая это и вспоминая заодно собственное одиночество каждый безмолвный, пронизанный усталостью вечер, она глотала собственный гнев по поводу резких требований монахини. Еще она глотала ее оскорбления («тяп-ляп – и готово») и мирилась со строгими правилами. Энни прятала лицо в плечо всякий раз, когда сестра Иллюмината была не в духе, ведь даже у блаженного святого вырвалось бы тогда шепотом: «Дрянь старая!»

И она лгала, когда с самым невинным видом говорила: «Нет, этого еще не слышала», когда сестра Иллюмината снова заводила историю о том, как ее мать подлатала штаны члена городского магистрата, или застала на дворе, где сушилось белье, ломовую лошадь, или спасла жизнь ребенку другой прачки, проглотившему горсть квасцов. Пусть случилось это сорок-пятьдесят лет назад, в рассказах и пересказах сестры Иллюминаты все было так же свежо, как если бы произошло сегодня утром, где-то наверху, в мире, находившемся у них над головой.

Однажды после полудня в начале лета, когда Салли еще не исполнилось двух лет, Энни и монахиня сидели вместе в тишине, а малышка играла на коврике между ними. Они разбирали пожертвованную одежду: сортировали, осматривали, отделяли то, что можно отстирать, починить и раздать бедным, от того, что отправится на тряпки или (если имелись следы моли или вшей) в топку. Поскольку монахини предоставили Энни право первого выбора (разве она не бедная, в конце концов?), большая часть одежды ее дочери происходила из этих корзин с пожертвованиями, равно как и многие ее собственные блузки и юбки.

Вполне возможно, этим и объясняются белые шерстяные пальто, рейтузы и шапка, которые так ярко запечатлелись в памяти отца. Зимний костюм, слишком красивый, чтобы перед ним устоять, и слишком хорошо сидевший на девочке, чтобы приберегать для холодной погоды.

Внезапно Салли громко взвизгнула и разревелась, зажав кулачком глаз. Уронив проеденную молью шаль, которую как раз изучала на просвет, Энни опустилась на колени подле дочери. Сестра Иллюмината подалась вперед. Девочка раскраснелась и вопила.

– Ей что-то в глаз попало, – сказала старая монахиня, а Энни попыталась отвести кулачок ребенка.

Салли сопротивлялась. Она сжимала что-то в ручке.

– Покажи, что у тебя там, милая, – уговаривала Энни.

Но девочка не подчинялась. Она отводила руку от матери и кричала все более отчаянно, хотя и прижимала кулак к лицу. Это был кусочек белого мыла. Энни заметила, что самая маленькая из вырезанных сестрой уточек лежит теперь на коврике без головы.

– Дай ее мне, милая, – сказала Энни. – Ты делаешь себе больно.

С некоторым усилием она отвела руку от лица девочки, но не сумела уговорить ее разжать пальцы. Тем временем сестра Иллюмината сходила за мокрой тряпкой, которую протянула Энни. Лежа на коленях у матери, малышка по-прежнему плакала, но продолжала сжимать кусок мыла. Энни положила мокрую тряпку на глаз, который разъедало мыло. Сестра Иллюмината мягко попыталась забрать у девочки голову уточки, но та снова отстранилась. Она не желала расставаться с игрушкой.

– Какая упрямая! – прошептала Энни. – Вот уж кто не сдастся! – А потом добавила: – Это у нее от Джима.

Сестра Иллюмината склонилась над ними обеими, такая широкая в своем одеянии и слегка влажном переднике, и положила красную мокрую руку на тонкие волосенки девочки.

– Тогда, выходит, Джиму надо спасибо сказать, – решительно изрекла она. – Такая уж точно безвольной не вырастет.

Позже, когда вниз проникли запахи готовящегося обеда, Энни вдруг услышала собственный голос:

– Джим ни за что не стал бы есть репу. – А еще позднее, когда город накрыла волна зноя: – Слава богу, Джим никогда не был пьяницей, но в такой день, как этот, пивка бы выпил.

Салли росла, и, когда она отмалчивалась в присутствии незнакомых людей, Энни говорила: «Джим тоже был застенчивым. Когда мы только познакомились, я все спрашивала себя: он хотя бы слово мне скажет?»

В сырой подвальной монастырской прачечной Энни говорила: «У Джима был хороший голос, но балладам он предпочитал глупые песенки, я прямо из себя выходила». Или: «У Джима был друг, который носил похожие ботинки». Или еще: «Джим терпеть не мог тугие воротнички». Она повторяла: «Джим был… Джим предпочитал… Джим как-то сказал…»

Миссис Тирни могла с восторгом рассказать уйму историй о ее несносном муженьке, но во время утренних прогулок такт и предрассудки мешали женщинам говорить об утрате Энни. Люди, которые знали Джима при жизни, друзья и соседи опускали глаза всякий раз, когда встречали Энни в вестибюле или на улице. Сестра Сен-Савуар упокоилась с миром. А сестра Жанна, которая знала все, хранила это знание в своем сердце.

А потому его имя тоже стало в какой-то степени запретным. «Джим был… Джим предпочитал… Джим как-то сказал…» Но здесь, в монастырской прачечной, Энни произносила его так свободно, как, возможно, делала бы, если бы он еще жил и дышал в мире наверху. Как если бы была замужней женщиной с несносным муженьком, а не вдовой с ребенком. И сестра Иллюмината сочувственно слушала, как слушала бы семейную любая незамужняя подруга.

Салли было шесть лет, когда, подняв глаза от бумажных кукол, затесавшихся в корзину с пожертвованиями, она спросила:

– Кто такой Джим?

Ей было девять, когда она надумала поинтересоваться, где похоронен ее отец. И мать, положив руку себе на грудь, ответила:

– Здесь.

Ей было почти одиннадцать, когда она пришла домой из школы, чтобы с упоением рассказать, как один одноклассник ездил на могилу отца, о поездке на трамвае и чудесном пикнике на зеленой траве. Со смехом встряхнув головой, ее мать сказала:

– Так пусть приезжает к нам.

Смех матери всегда удивлял и волновал девочку. Улыбнувшись, она прижалась ладонью к ее щеке. Она по ошибке приняла шутку за приглашение.

Девятый час

В богослужебном кругу монастыря молитвы девятого часа читались в три пополудни. Каждая сестра, не занятая обходом больных или сбором милостыни, возвращалась к этому времени в монастырь.

Много позднее, когда колени сестры Иллюминаты будут скованы артритом и она станет проводить все дни на табурете у гладильной доски, она сможет только поднимать глаза к потолку и, перекрестившись, беззвучно молиться, но в годы, на которые пришлось детство Салли, сестра при звуках колокола бросала свои дела, вытирала руки, опускала рукава и тяжелой поступью поднималась по деревянной лестнице. Энни, заканчивая штопать или складывать белье, прислушивалась к молитвам, пению псалмов, потом гимна, затем ждала звуков, предвещавших возвращение сестры Иллюминаты, – пыхтенья и клацанья четок. А когда сестра Иллюмината снова бралась за работу, Энни с надеждой вслушивалась снова, не послышатся ли на лестнице другие, легкие шаги. В удачные, в самые лучшие дни она поднимала глаза и видела: через перила, радуясь как ребенок, что застала их тут, перегибается сестра Жанна.

– Передышка! – возвещала при появлении молодой монахини сестра Иллюмината, и в ее голос непременно закрадывалась обида. – Комендантский час сегодня отменяется, – добавляла она, явно ревнуя и дуясь и тут же прощая, ведь молодые женщины так искренне радовались встрече. В конце концов, подобное притягивает подобное, и сестра Иллюмината сама когда-то была молода и держалась за руки с некой худой, чумазой, забавной девчонкой по имени Мэри-Пэт Ши. Она все еще помнила, как крепко сжимала ее рука руку Мэри-Пэт, помнила ее болотистый запах, веснушки, грязные ногти и сияющие зеленые глаза, помнила мускулистое, гибкое маленькое тело подле ее собственного. В другой жизни сестра Иллюмината знавала такие же радости.

– Хочешь глотнуть свежего воздуха? – спрашивала иногда сестра Жанна. А иногда: – Хочешь сбегать за содовой? – Или: – Хочешь сходить за покупками?

Это стало возможным благодаря сестре Люси. Когда Энни только начала работать в монастыре, а Салли была еще совсем маленькой, взгляд сестры Люси останавливался на сестре Жанне, вместе с другими монахинями выходившей из часовни после девятого часа.

– Если у тебя сейчас есть свободное время, пойди вниз и посиди с ребенком, – говорила она. Сестра Люси умела настоять на своем. – Позволь матери подняться наверх и глотнуть воздуха.

– Ты не против? – всегда спрашивала Энни, поднимая взгляд на маленькую монашку и смеясь, невзирая на то, что надувшаяся и ревнивая сестра Иллюмината внезапно закатывала рукава или начинала посасывать обожженный кончик пальца.

И сестра Жанна вприпрыжку спускалась вниз по лестнице.

– Я? Против? – Точно не могло быть вопроса более нелепого.

Прижав руки к сердцу, чтобы не раскачивалось распятие, сестра Жанна заглядывала в плетеную корзину для белья, где спала Салли, или, когда девочка подросла, подбирала полы одеяния, чтобы присоединиться к любой игре, которую та затевала с вырезанными из мыла животными, лоскутами ткани и пустыми катушками из-под ниток.

Девочка приводила ее в восторг. На самом деле в восторг сестру Жанну приводил любой ребенок. Она была медсестрой из низов, без специального образования, а то, что она могла и умела, зачастую ограничивал ее рост и нехватка сил, но ее талант обращаться с детьми поражал. Возможно, потому, что даже в полном облачении она казалась одной из них: маленькая, вежливая, скорая на смех и на слезы, но с хитринкой и скептицизмом во взгляде, заметными всякий раз, когда она задирала подбородок, чтобы выслушать какого-нибудь высокого взрослого. И этот скептицизм, похоже, могли уловить и разделить только дети. Сестре Жанне достаточно было повернуться от любого серьезного, многословного взрослого (отца или матери, священника, доктора или даже другой монахини) к ребенку, и между ними возникало взаимопонимание. «Глупости ведь все это, правда? – говорил один только ее взгляд. – Лучше не давать им знать, что мы все поняли».

И разве она не проделывала такое с нами?

Из-за небольшого росточка и таланта в обращении с малышами работу сестра Жанна получала самую печальную: больные дети, дышащие на ладан новорожденные, младенцы, которыми пренебрегали, с которыми дурно обращались, которых бросили. Она была специалистом по выведению чесотки, стригущего лишая, вшей, по применению касторового масла и припарок, по чистке ушей и утиранию слез. Лучше других монахинь сестра Жанна знала дорогу к различные бруклинским приютам и в Манхэттенский дом сиротки. Часто ей поручали сопровождать туда детей, иногда от ворот кладбища, иногда из зала суда или из полицейского участка, иногда из той самой комнаты, где еще лежала недавно скончавшаяся мать, а в недвижимый воздух закрадывался гниловатый запашок смерти. Очутившись со своими подопечными на улице, сестра Жанна умела превратить путешествие в чудо для дрожащих малышей: доставала из глубоких карманов кусочки сахара или указывала на что-то или кого-то, способных их рассмешить. Она умела преодолевать лестницы подземки и запруженные улицы, не разбудив спящего новорожденного, которого несла на руках. И всегда, всегда сопровождавшая ее сестра сообщала потом, что обратный путь в монастырь сестра Жанна проделывала в слезах.

Сестра Жанна изо всех сил старалась уравновесить горе, которое испытывала, видя страдания больных, собственной неиссякающей радостью при созерцании чуда здоровых. Салли была здоровой (девять фунтов при рождении, а позже, когда подросла, крепкие руки и ноги и розовые щечки), и после печального дня у одра умирающего ребенка или горюющей матери сестра Жанна предвкушала, как увидит ее в подвальной прачечной, хотя бы чтобы убедиться: Бог, в конце концов, так же щедро наделяет добрым здравием, как и болезнями.

Она подбирала полы одеяния и садилась к девочке на персидский коврик, упиваясь видом пухлых ручек и ярких глазок, ее смышленостью (уже к четырем годам Салли знала поименно всех монахинь в монастыре) и тем, как быстро она растет. Это утешало, дарило надежду, что чахоточная девочка, за которой сестра Жанна на днях ухаживала в ее последние часы, возродится на небесах такой же пышущей здоровьем. И молодая монахиня говорила себе, что стенания и горе несчастной матери – не сейчас, но скоро, ведь жизнь – это лишь миг, – обратятся в радость, с какой Энни обнимала в лучах предвечернего солнца здоровую дочку и говорила:

– Оглянуться не успеешь, как я вернусь.

– Не спеши, – отвечала тогда сестра Жанна или, цитируя сестру Люси: – «Пойди глотни свежего воздуха». – И они обе хохотали.

Когда Энни уходила, сестра Жанна с девочкой карабкались вверх по лестнице («Нет-нет, у меня все будет в порядке, – иногда бросала им вслед сестра Иллюмината. – Столько дел еще, столько дел. Возможно, вам придется прислать мне ужин сюда».) Они заходили в красивую часовню, чтобы, преклонив колени, вместе помолиться. Они шли на кухню за сухим печеньем и стаканом молока или (если готовить обед было еще рано) стряпали основу для пудинга или фруктовое пюре. В хорошую погоду они выходили на задний двор монастыря, где копались в садике лопатой и старой ложкой. Когда шел дождь, они сидели в обставленной со вкусом общей комнате, в прошлом – гостиной особняка, и перебирали четки. Сестра Жанна превращала каждое таинство в своего рода сказку, а девочка считала бусины четок и, как правило, тихонько засыпала.

Как раз в такой сырой день, в минуты краткого и непривычного безделья, сестра Жанна задумалась о Джиме.

С убежденностью очевидца сестра Жанна верила, что любая человеческая утрата будет возмещена: к горюющей девочке вернется мать, мертвый младенец обретет в мире ином крепкое здоровье, страдание, горе, несчастный случай и потеря – все получит воздаяние на небесах. Она верила этому, потому что… (и она могла объяснить это только детям, а при попытке сказать то же самое горюющему или страдающему от тоски взрослому становилась косноязычной) потому что этого требовала справедливость.

На ее взгляд, это был простой логический вывод. Безумие, с которым страдание распространялось по миру, бросало вызов логике. По неправомерности со страданием ничто не сравнится. Невезенье, слабое здоровье, неудачный момент. Невинные дети заболевали так же часто, как грешные люди. Болезнь поражала молодых матерей, а старухи беспокойно задерживались на этом свете. Жизнь достойных людей обрывалась в хаосе, отчаянии или полнейшем разорении. Удачливые блаженно вели свою жизнь до того момента, пока удача им вдруг не изменяла: стук в дверь, кашель, блеск на лезвии ножа, краткий миг невнимания. Долгожданный ребенок выскальзывал в этот мир и тут же синел и обмякал на руках матери. Кто-то появлялся на свет хромым, увечным или просто слишком голодным для хрупкой женщины, которой сама жизнь была уже не по плечу. В соседнем приходе родился младенец с черепом настолько деформированным, что не мог закрыть рот, и каждый его вдох или выдох, каждое слово, которое он произносил, даже детский смех сухо хрустели на пересохших и раздутых губах. Сестра Жанна видела мальчика, который родился с пурпурным родимым пятном во всю щеку. Слепота. Побои. Сломанные или искривленные кости. Несчастные случаи, разложение. Жестокость природы. Жестокость дурных людей. Слабоумие, безумие.

Этому не было объяснения. Невозможно было объяснить и то, насколько всеобъемлюще страдание, насколько оно избирательно.

Сестра Жанна верила, что справедливость требует упорядочить этот хаос. Справедливость требует, чтобы горе обрело утешение, чтобы раны зажили, каждое оскорбление обрело воздаяние, а смятение – уверенность, что каждый живой человек, которого создал Бог, не погибнет окончательно.

– Ты же знаешь, что справедливо, а что нет, да? – спрашивала сестра Жанна больного ребенка, горюющего сироту и даже Салли, когда та достаточно подросла, чтобы понять вопрос. И нас она тоже спрашивала: – А откуда ты это знаешь?

Сестра Жанна касалась кончиком пальца лба ребенка, его бьющегося сердца.

– Просто Господь вложил в тебя это знание еще до твоего рождения. Чтобы ты распознал справедливость, когда ее увидишь. Чтобы ты знал: Он намерен явить справедливость.

– Кто самый тупой мальчик у вас в классе? – как-то спросила она нас. Дело было в старом хемпстедском доме, где прошло наше детство. – И если учитель, когда будет раздавать конфеты, всем даст по две, а ему только одну, что он скажет? Он скажет, что это несправедливо, верно? Если вы за игрой в мяч заявите, что он промазал, тогда как все видели, что он попал, что он скажет? Пусть он даже не успевает на уроках? Он скажет, что это несправедливо, так? А как он узнает? Он узнал про справедливость из книжки? Сдал экзамен по справедливости? Нет и нет.

В ночь перед похоронами Джима сестра Жанна переставила два стула от обеденного стола к его гробу. Когда уставшая сестра Сен-Савуар вернулась в монастырь, они с Энни вдвоем отсидели долгое бдение. Сестра Жанна достала четки, но не молилась, и, когда Энни потянулась взять ее за руку, сестра Жанна поймала себя на том, что не в силах выразить в ответном пожатии даже толики утешения. Мистер Шин ведь дал ей прочесть заметку в газете – под дождем, в печальном свете фонарей.

Тут логика воздаяния утрачивала силу.

На Джима не обрушился позор или несчастье. Он не подхватил грипп и не шагнул случайно с тротуара под колеса, лампочка не перегорела, годы его не истрепали. Он не понес оскорбления, которое должен был бы возместить Господь. Никакого несчастного случая. Никакой болезни. Никакого увечья с рождения. Ему была дана жизнь, а он от своей жизни отказался.

В простой логике сестры Жанны, в логике ее веры, ему не требовалось воздаяния или справедливости. Его смерть была его собственной прихотью. Его собственным выбором. Если по справедливости, как тут можно было чего-то требовать? В ее глазах обещание искупления, обещание вечной жизни, согласно установленному на небесах порядку, не могло воплотиться, если обнулялось невероятным упрямством, невероятным высокомерием. Обретение небес не станет чудом, если небеса нельзя утратить.

На протяжении той долгой ночи (рука об руку с Энни, молитвы не прочитаны) сестра Жанна всматривалась в неподвижное мальчишеское лицо Джима, холодное как камень. Ни сердце, ни воображение не могли ее убедить в том, что однажды оно вновь познает жизнь.

А теперь его дитя, его живая плоть и кровь, растянулось на диване в общей комнате монастыря, широко раскинув руки, повернув к потолку ладошки, перебирая во сне пальцами. Она так быстро росла. Сестре Жанне пришлось поднапрячься, чтобы разглядеть прежнего младенца в девочке со светлыми бровями и закрытыми глазами в обрамлении темных ресниц, с маленькими губками, так строго поджатыми во сне. Она ощущала (это было как прилив или половодье), как восхитительно любить это дитя, как прекрасно изо дня в день видеть его здесь – бальзам для души при любых горестях. Обретение равновесия. Радость.

Она думала о Джиме и о том, от чего он отказался.

Тихая общая комната монастыря, где все словно застыло под звуки дождя, окрасилась оттенками сепии – причиной тому был час суток, погода, коричневый бархат диванной обивки и темные стенные панели. На кухне миссис Одетт что-то тихо бормотала. Запах корицы и яблок смешивался с монастырским ароматом ладана и старой древесины. С улицы доносился гул машин, приглушенный дождем.

Потом раздался внезапный звук. Он был столь же неожиданным, как удар птицы об оконное стекло. И, подняв глаза, сестра Жанна вдруг увидела самого Джима – облаченный в коричневый костюм, он наблюдал за ней из полутемной прихожей. Она помнила этот костюм. Она много раз провела по нему жесткой одежной щеткой, смахнула с плеча пушинку, прежде чем отнести в похоронное бюро мистера Шина. И мужчину она тоже узнала. Узнала упрямое, торжественное, безжизненное лицо. Оно так и оставалось безжизненным.

К тому времени за плечами сестры Жанны было уже немало бдений подле покойников. Она распознала животный запах, затопивший сейчас комнату.

А потом, не успела сестра Жанна поднять руку к сердцу, не успела решить, заслонить собой дитя или показать девочку ему – возможно, в утешение, – как у входной двери послышалось ворчание чем-то недовольной сестры Люси и негромкие терпеливые ответы сестры Юджинии. Последовал еще один глухой удар – вероятно, сестра Люси задела мыском ботинка порог. Дверь открылась, впуская в безупречную прихожую голубовато-серый предвечерний свет и шум дождя. Монахини вошли, засуетились, стряхивая зонты и накидки, не переставая препираться. Встав, сестра Жанна сделала к ним несколько нетвердых шагов, одной рукой указывая на спящего ребенка, а другую поднеся к губам. Она заметила, что пальцы у нее дрожат.

Жест вызвал краткую паузу в неведомом споре монахинь, и сестра Юджиния воспользовалась ей, чтобы выхватить из рук сестры Люси черный саквояж. Качая головой, она ушла куда-то по коридору, бормоча имя доктора Хэннигана. Сестра Люси спрятала освободившуюся руку под влажную накидку и, вскинув бровь, посмотрела на сестру Жанну – все в монастыре знали это выражение, которое говорило: я умнее всех вас. Я лучшей породы. Оно говорило: вы, женщины, и есть мое чистилище. Оно говорило: я все стерплю, но не ради вас.

Все в монастыре знали, что сестра Люси предпочла бы созерцательную жизнь в затворничестве. Предпочла бы общение с одним только Богом.

Сестра Люси перевела нетерпеливый взгляд на ребенка на диване на сестру Жанну.

– Ее мать пошла домой? – строго спросила она.

– Не домой, – ответила сестра Жанна. – Просто по магазинам. Глотнуть свежего воздуха.

Сестра Люси не подала виду, что вспомнила, как сама это говорила. Ее глаза, что было для нее обычно, метались вместе с ее мыслями.

– Она слишком много времени здесь проводит, – внезапно произнесла она.

– Энни? – уточнила сестра Жанна.

Сестра Люси встряхнула головой так, что затряслись обвислые щеки.

– Нет, конечно, нет. Я имею в виду ребенка. – Ее взгляд снова куда-то скользнул. – Монастырское дитя – не то же самое, что монастырская кошка. Девочка – не домашнее животное. – Она устремила взгляд на сестру Жанну. – Ей нужен настоящий дом.

Сестра Жанна дрожала, еще не отойдя от увиденного. От того, что себе навоображала. От того, что вызвала. В горле у нее засела горечь – не столько страха, сколько от безнадежности, поражения.

Она знала, что в глубине души остается язычницей: сплошь суеверия и фантазии. В этом грехе она чаще всего сознавалась на исповеди. Но сейчас ее ужаснуло не воображение, а вера. Именно логика веры подсказывала ей: она видела перед собой душу, которой отказано в упокоении.

Виновато и испуганно она коснулась накидки сестры Люси, точно столь серьезная и здравомыслящая, столь полная пренебрежения ко всему мирскому монахиня наставит ее на путь истинный.

– И ее матери нужен настоящий дом, – продолжала сестра Люси. – Настоящий муж.

– Я помолюсь об этом, – слабо откликнулась сестра Жанна.

Сестра Люси фыркнула, и в ее желтоватых глазах промелькнула своего рода жалость – пусть это и была холодная, отстраненная жалость, сродни тени, которую предлагает скалистый выступ. Своего рода боль.

Ее руки оставались сжатыми под накидкой. Позднее сестра Жанна узнает, что в тот день сестре Люси мужчина в приступе белой горячки сломал запястье, а спор с сестрой Юджинией, когда они вошли, был о том, следует ли ей пойти в больницу, чтобы наложить гипс. Запястье под накидкой уже распухло. И это объясняло, почему сестра Люси не пронзала красным пальцем воздух, как делала всякий раз, когда произносила другое свое коронное наставление: «Обрати внимание».

Сестра Жанна кивнула старой монахине, чтобы показать – она и без увещеваний все запоминает.

– Когда в следующий раз увидишь на кухне мистера Костелло и нашу Энни, – произнесла сестра Люси, – обрати внимание на то, о чем говорят их лица.

Одиночество

Мистер Костелло был сдержанным, лысеющим и скорым на улыбку. С монахинями он говорил вежливо, понизив голос, а знакомых на улице окликал громко и благодушно. Он всегда предлагал сестрам лишнюю пинту сливок или скидки, которые придумывал на ходу, всегда нахваливал «чудесную» чистоту бутылок из-под молока, которые они ему возвращали. По приглашению сестер он каждую первую пятницу месяца приходил к мессе в монастырской часовне, где сидел в последнем ряду, держа кепку в руках и низко склоняя голову.

Когда мистеру Костелло было тридцать шесть, он женился на хорошенькой голубоглазой девушке. Перенесенная в детстве ревматическая лихорадка наградила ее слабым сердцем, а позже появился и второй недуг – виттова пляска[7]. Она стала странной, всех сторонилась. Не прошло и года после свадьбы, как миссис Костелло укусила бродячая собака, искавшая себе пропитания на свалке на заднем дворе доходного дома. Развилась инфекция. Несчастная потеряла ногу. Последовал нервный срыв, повреждение мозга, жизнь лежачей больной. Сестры говорили, что это печальный случай.

Поскольку монахини очень часто бывали дома у мистера Костелло, они знали, что он человек без претензий. Они знали, что свою квартиру он содержит в строгом, как умеют некоторые мужчины, порядке (несколько безделушек, лишь пара кукол миссис Костелло с фарфоровыми лицами на туалетном столике в спальне, статуэтка святого Иосифа на каминной доске) и старается вытирать пыль, насколько этого можно ждать от мужчины: столешница бюро (но не ножки), основание лампы (но не абажур). Они знали, что в единственном встроенном шкафу царит армейский порядок, а кухонные шкафчики аккуратно пусты – одна бутылка бутлегерского виски, исключительно от зубной боли или простуды (навещавшие миссис Костелло сестры ежедневно ее проверяли). Все сестры единодушно считали, что хозяйство он ведет как добропорядочный холостяк. Ни намека на что-то неподобающее. Ни намека на то, что он не тот, кем кажется, а именно: хороший человек, которому не повезло в жизни.

Интимные процедуры купания и женской гигиены мистер Костелло оставлял монахиням, но каждый вечер сам готовил больной ужин, а когда утром сестры приходили разбудить и накормить ее завтраком, ни одной тарелки не было в раковине, ни единой крошки на скатерти. Уход за миссис Костелло, которая была ребячливой, но иногда дулась и грубила, была худой как линейка и легкой как перышко, не представлял особых трудностей. Поскольку мистер Костелло вставал и уходил задолго до рассвета, сестры могли приходить раным-рано, проводить с женщиной час-другой, а потом оставлять бедняжку, вымытую и накормленную, в кресле у окна на улицу, поставив на расстоянии вытянутой руки тарелку с маленьким сэндвичем, стакан молока и ночной горшок. Во время ленча заглядывала какая-нибудь сестра или – если мистер Костелло собирался задержаться (он извещал сестер, оставляя записку среди бутылок с молоком, что собирается после полудня на маслобойню или в центр города на собрание), – они могли принести ранний ужин и приготовить больную ко сну, зная, что после долгого рабочего дня мистер Костелло увидит чистые простыни и умиротворенную жену и поймет, что только так сестры способны выразить ему свое восхищение.

Впервые Энни заговорила с ним в кухне монастыря очень ранним серым утром, когда холодный дождь шел без устали, а мистер Костелло запоздал с доставкой. Он слишком часто тем утром задерживался в дверных проемах, высматривая, не появится ли прореха в низких тучах. Он дал себе время поговорить с вечно с жалующейся старухой, которую обычно старался избегать. Наперекор заведенному распорядку, он выкурил, сидя в тележке, утреннюю сигарету, наблюдая, как от боков его терпеливой лошади поднимается пар, – ему не хотелось снова поднимать воротник, снова выходить с ящиком бутылок в непогоду.

А вот Энни пришла в монастырь раньше обычного – как раз когда сестры ушли в часовню на утреннюю молитву. Дождь разбудил ее еще до рассвета, прогулка с Лиз Тирни была невозможна, и от мысли, что лишится встречи, она задумалась, а хватит ли у нее сил заставить себя подняться с кровати. Трехлетняя Салли крепко спала рядом. Энни слушала, как стучит в окна дождь, пока не занялся рассвет, потом осторожно встала (девочку легко было разбудить) и пробралась на кухню. Она намеревалась поставить чайник, согреться и нагреть комнату, но, когда она прижалась носом к стеклу посмотреть, не будет ли передышки в ненастье, в нос ей снова ударила застарелая вонь несчастья. Она ощущала запах гари во влажном стекле и сыром подоконнике, в дважды перекрашенной стене кухни, точно вонь пожара и горя пропитала сами кирпичи здания.

Она мельком взглянула во внутренний двор. Все еще слишком темно, ничего не видно, кроме ее собственного отражения. Она представила, как открывает окно, чтобы высунуться под дождь. Представила, что, высунувшись, почувствует уверенную тяжесть руки Джима на талии, почувствует, как он втягивает ее назад, нашептывая ей что-то на ухо без слов, как это делают призраки. И что он сказал бы? Извинился бы? Поклялся бы в чем-нибудь? Это были бы неубедительные оправдания или улыбчивые, вкрадчивые ласковые слова, которые он так часто говорил ей за кухонным столом или в теплой постели: «Ах, позволь мне побыть тут еще немного».

В тот день, когда она его похоронила, на кладбище поехали в катафалке мистера Шина. Энни, похоронный агент и сестра Сен-Савуар, кутавшаяся в свою черную накидку. Монахиня казалась высеченной из камня, глаза у нее запали, как у побежденного генерала.

Поражение окутывало их, пока они ехали по темным улицам. Ранним утром, в дождь и снег. Джим, пустая его оболочка, ехал с ними в кузове.

Чем был для Энни Бог до того горького утра? Отцом, опекуном, утешителем, царем. Но пока они ехали, Энни могла вспомнить лишь, как всю жизнь до того самого утра вымаливала, просила, пеклась только о Джиме. Молилась, чтобы он ей улыбнулся, чтобы пришел, когда она позовет. Пожалуйста, Господи, пусть он благополучно доберется в Нью-Йорк. Пожалуйста, Господи, пусть он ее встретит, когда она приедет за ним следом.

Пусть он встанет с кровати.

Все это как будто слилось в единую молитву ее замужней жизни: пусть он встанет с кровати, пойдет на работу, вернется домой – вернется домой с лицом повеселее, а не с этой его угрюмой гримасой, пожалуйста, Господи. Пожалуйста, Господи, пусть перестанет раздраженно раздувать ноздри, уходить в себя, стиснув кулаки, и зло бормотать под нос. Пусть расскажет ей о чем-нибудь, случившемся с ним сегодня, что не было бы оскорблением или обидой. Пусть отбросит презрение. Пусть сохранит работу. Пусть встанет с кровати и ради разнообразия придет в контору вовремя.

В то холодное утро кладбищенские деревья казались черными линиями, выгравированными морозом на стекле, земля щетинилась ледяными копьями травы. Гроб вынули из катафалка. Когда подготовят участок, Джима туда закопают. Она не спросила, где до тех пор будет лежать тело мужа. Благодаря помощи сестер денег у нее хватило только на это. Участок на Голгофе она прибережет для себя.

Она коснулась гроба, покрывшегося крупными каплями от растаявшего снега. Сестра Сен-Савуар повела над ним пузырьком со святой водой и прочитала молитву. Все трое: Энни, мистер Шин и монахиня – перекрестились, потом забрались назад в кабину, их одежда успела отсыреть.

Энни не держала зла на церковь: за полное унижений утро, холодную, неосвященную землю, отказ в похоронной мессе, даже за деньги, которые она потеряла на двойной могиле на Голгофе. Она прекрасно понимала: если отказ следовать правилам не повлечет за собой наказания, вообще никаких правил не будет. Как любая хорошая мать, церковь должна шлепать своих детей, когда они дурно себя ведут. Пусть наказание соответствует проступку.

Он убил себя, а заодно убил что-то в ней.

Кто мог бы просить снисхождения? Кто мог бы ожидать отпущения?

Сестра Сен-Савуар, конечно. Но у этой женщины – бездетной, упрямой, приближающейся к концу жизненного пути – было пылкое, неистовое сердце. Возможно, неистово жаждущее милосердия, неистово жаждущее признания во всех делах (эту ее черту Энни научилась любить, восхищаться ею), но в чем-то безумное. По пути домой с кладбища сестра Сен-Савуар сказала:

– Будь моя воля, церковь была бы иной.

И так, со смешком, она помогла им сбросить бремя того ужасного утра.

Но Энни никогда не винила церковь.

Скорее уж память об оставшихся без ответа молитвах – таких простых и незамысловатых – сделала ее осторожнее в вере, осмотрительнее в желаниях.

Как часто она молила: пусть он встанет с кровати! – пока варила яйца и готовила ему чай и бежала в тихую спальню, чтобы снова его позвать. И ненавидела собственное отчаяние. Собственную беспомощность. Ненавидела, что серость его дурного настроения и алые вспышки его гнева заслоняют от нее простые радости, какие дарила им жизнь, своего рода рай в сравнении с тем, что они оставили на родине, – в городе кипела жизнь, у него была хорошая работа, они имели собственную опрятную квартиру, а летом должен был родиться ребенок.

Пусть он встанет и начнет что-то делать, молилась она, уворачиваясь от его руки, показавшейся из-под одеяла, которое он натянул на голову. Или иногда сдавалась (она и это тоже делала), уступая роскоши того, во что он хотел верить: время принадлежит им одним, они могут делать что пожелают.

Теперь, стоя у кухонного окна, всматриваясь в дно двора-колодца, где за стеной дождя словно извивалась черная свалка, она топнула ногой и испытала прежнее раздражение, которое вернулось самым ярким воспоминанием ее замужней жизни. «Джимми, вставай!»

Лишь собственное бледное лицо смотрело на нее из серого стекла.

Даже его призрак невозможно расшевелить.

Тщетно воображать иное.

Тем не менее какая-то подспудная надежда удерживала ее в этой квартире, где он умер, где он жил, хотя им с дочкой подошла бы и квартирка поменьше, подешевле.

Она разбудила Салли, они обе оделись и натянули калоши. Энни несла девочку пять кварталов до монастыря, от большого зонта при таком ветре не было толка, и прибежала, смеющаяся и запыхавшаяся, как раз когда монахини (их невзрачные лица выглядели еще невзрачнее после сна) безмолвно уходили вереницей в часовню. В светлой монастырской кухне она стряхнула капли с волос. Миссис Одетт еще не пришла. Энни терла кухонным полотенцем мокрые волосики Салли, и они обе тихонько напевали: «Льется дождик, моросит…» – а из часовни плыли звуки утреннего псалма. За стеклом задней двери Энни увидела темную ссутулившуюся фигуру, потом услышала позвякивание молочных бутылок. Она импульсивно открыла дверь. Мистер Костелло удивленно поднял глаза. С козырька его кепки и с кончика носа падали капли.

– Бедняга, – сказала она. – Может, войдете?

Он послушно переступил порог с единственной мыслью – укрыться бы от дождя. И остался стоять – две бутылки с молоком в руках, две сверкающие чистотой пустые бутылки под мышками, с пальто капает на циновку. Сама кухня была ему знакома, но он никогда прежде не видел ее такой прибранной, тепло освещенной, и на высоком табурете с приступочкой, который монахини держали в углу, сидела хорошенькая девочка с огромными глазищами, а женщина, помогавшая со стиркой, с кухонным полотенцем в руках гостеприимно ему улыбалась. Нет, может, и не красавица, но с чудесными темными волосами, которые от влаги налипли черными лентами на ее белый лоб и шею. Несмотря на шум дождя на улице, он слышал нежные голоса монахинь в часовне. Они пели гимн «O Salutaris Hostia»[8], который он знал с самого детства.

Энни сделала шаг вперед, желая взять у него из рук бутылки с молоком. Он заметил, что одна прядь змеится по залитой румянцем щеке, почти касается красиво изогнутых губ.

Лишь давняя привычка ухаживать за больной женой заставила его, все еще насквозь мокрого, поднять руку и смахнуть влажную прядь.

Он услышал заключительные строки гимна, вспомнил школьную латынь, слова, трогающие изгнанника за сердце: «Даруй бесконечность наших дней в истинной родине с Тобой».

Строки сподвигли его спросить:

– Вы откуда приехали?

Позже в тот же день мистер Костелло столкнулся с ней на углу, когда она выбежала, чтобы «глотнуть свежего воздуха». А затем она увидела его снова в более погожий день, когда выходила из мясной лавки. Случалось, он останавливался в дверном проеме, когда она проходила мимо. Он здоровался и невзначай проходил с ней несколько шагов. Он был одного с ней роста, невысоким для мужчины, и все же их плечи никогда не соприкасались. Он не предлагал понести ее сумку. Однажды ясным днем они пошли в парк, добрались до самого променада, а там сели – довольно далеко друг от друга – на скамейку. И все равно она улавливала запах конюшни от его одежды.

Их разговор перескакивал с темы на тему, как раз поэтому их совместные часы стали для нее так упоительны. У него всегда была наготове история: о том, что случилось утром или всего за несколько минут до их встречи. Или история, которую ему рассказали в прошлое воскресенье после мессы. Взамен она предлагала что-нибудь рассказанное Лиз Тирни – случай, произошедший в отеле или с ее детьми. С той первой встречи на углу, когда (спасибо сестре Жанне) Энни выбежала на часок из монастыря «глотнуть свежего воздуха», они, не сговариваясь, решили, что в разгар ее тяжелого рабочего дня или под конец его собственного, когда он уставал, говорить стоит лишь о том, что вызовет улыбку или рассмешит обоих.

А потому никаких горестных повестей о ее вдовстве или его недужной жене. Никаких ее возмущенных сетований на придирки сестры Иллюминаты в бесконечные часы в прачечной. Никаких его жалоб на холод, или ранний выход из дома, или бесконечные неопределенные требования клиентов и боссов.

Они сидели на парковой скамейке на расстоянии вытянутой руки, как незнакомцы, а их разговор перескакивал с того, что предшествовало их времени вместе, на то, что ждет их до ночи.

Так прошел год, а потом она вложила ему в руку ключ от двери парадного.

– Поднимайся, – только и сказала она и первой вышла из парка на улицу.

На углу она обернулась и увидела, что он уже перешел на другую сторону. Ей было приятно: он понимал достаточно, чтобы потянуть время.

Дверь в квартиру она оставила приоткрытой – ей не хотелось, чтобы стук слышали соседи. Отойдя от двери, Энни села на стул в гостиной, чтобы уловить звук его шагов или увидеть его тень, когда он подойдет.

Интересно, как долго он заставит себя ждать? Интересно, долго ей придется терпеть его осмотрительность?

Она сложила руки на коленях, одну поверх другой. Руки были не гладкие. Но она знала, что другого он и не ждет. Она подумала о его белых руках, крупных руках фермера, которые словно принадлежали человеку покряжистее. О его тяжелых ботинках и потрепанных шнурках, к которым иногда прилипали соломинки.

Дверь была приотворена. Стеклянная фрамуга над ней закрыта. Стоял холодный ясный день в середине зимы. Комната выглядела бедно. Чехол, который Энни сшила на диван, чтобы скрыть подпалины, сидел криво, ткань казалась тусклой, точно выцветшей. Картина, которую она повесила над диваном, была слишком маленькой для такой широкой стены. Это была картина маслом в тяжелой раме с изображением Пресвятого Сердца[9], краски почернели от времени. Картина лежала в корзине с пожертвованиями: рама была в сколах, холст порван. «Толчешь воду в ступе», – сказала сестра Иллюмината, увидев, как Энни ее оттирает, но маленькая Салли была ею очарована, и сама Энни почувствовала нечто особенное, когда ее вешала: пока стояла босиком на диване и вбивала гвоздь, а Салли наблюдала за ней с пола. Теперь картина казалась претенциозной. За время, которое Энни провела в монастыре, ее глаза привыкли к подлинной изысканности, так на нее действовал красивый дом, построенный для богатого человека: блестевшее от воска дерево, красивые люстры, лепные розы и изящные потолочные карнизы. Бессмысленно отрицать, что эта голая комната принадлежит бедной женщине, жалкое жилище иммигрантки. Бессмысленно отрицать, что его скудная чистота выдает испуг переселенки. Со смерти Джима она дважды переклеивала бумажные обои, и теперь, пока ждала, заметила, что в дальнем углу плоды ее последней попытки несовершенны – уже загибаются по углам. Дважды она перекрашивала стены на кухне, стены в спальне.

Когда он появится, то увидит, что в квартире чисто и прибрано.

На секунду ее одолели сомнения, а появится ли он; мимолетный страх, что он неверно истолковал смысл ее слов или не одобрил их, когда она вложила ключ в его руку. И то и другое она отмела.

Сестры говорили, что в его квартире нет ни пылинки. Энни подозревала, что это тоже компенсация, иммигрантская привычка к сдержанности. Флер порядка и чистоты призван был скрыть горе того, чья жена прикована к постели болезнью, и той, чей муж ушел из жизни, – он был призван скрыть одиночество и тревоги.

Дверь была приоткрыта. За ней она услышала шум, в котором распознала звук его шагов (хотя шаги могли принадлежать кому угодно), потом увидела его неуверенную, медлящую тень. Энни встала. Он пришел. Она открыла дверь ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть внутрь. Запах конюшни от его одежды, а теперь еще запах алкоголя и хвойного мыла, точно он зашел куда-то перед тем, как прийти сюда. Зашел выпить. Вымыть руки.

Сняв кепку, он пригладил волосы – то, что от них осталось. Увидев его оголенную макушку, она преисполнилась жалости, сочувственной нежности. Это был беззащитный череп младенца; это было напоминание, что он не молод.

В смутном свете его глаза казались просто карими, хотя на солнце она иногда видела в них искорки зелени, черноты и золота.

Он взял ее рукой за подбородок, и она коснулась его щеки, зная, что кончики пальцев у нее загрубелые. От звуков со свалки во дворе-колодце задребезжало стекло кухонного окна. Знакомое шуршание колес по мостовой, шорох подхваченных ветром листьев или, возможно, голубиных крыльев, бьющих по стеклу. Некогда такой шум мог пробудить разные фантазии: дыхание Джима у ее уха, его рука на ее бедре, что-то к ней возвращалось.

Когда они повернулись на шум, она заметила, что его взгляд зацепился за картину у нее на стене, знакомый образ Христа, горестного, сочувствующего, едва различимого среди почерневших мазков, если не считать бледной руки, указывающей на пронзенное шипами сердце.

Они отвели глаза от стены.

– Мы одни? – шепотом спросил он.

– Одни, – также шепотом ответила она.

Роуз

У нас была двоюродная прабабушка с отцовской стороны – тетя Роуз. Крошечная старушка, совсем дряхлая. Вспоминается бархатная шляпа и светлый костюм в мелкий рубчик, возможно, розоватый, а еще – исходивший от старушки запах розовой воды, когда она с трудом перемещалась по дому: одной рукой в перчатке она держится за длинный буфет, принадлежавший еще нашей бабушке, другой скользит по спинкам стульев вокруг обеденного стола, касается наших лиц, когда мы один за другим подходим с ней познакомиться. Позади нее – отец с двумя чемоданами в руках. Отец говорит: «Посторонитесь, дайте пройти». Или просит: «Поздоровайтесь с бабушкой Роуз», «Скажите, прошу прощения!». Наш отец, сын гостиничного швейцара, задевает чемоданами за ножки стола и стульев, отчего звенит посуда в буфете.

Это происходило в полном сквозняков доме в Хемпстеде, где мы выросли. Дом был старый, с красной черепицей и белыми наличниками, и в нем вечно что-то ломалось, и наш отец в те годы напоминал героя газетных карикатур на незадачливых городских жителей, обзаведшихся собственным жильем в пригороде. Помнится, он обходил комнаты со стремянкой на плече и с молотком или торцевым ключом в руках, но толку от этого не было никакого. Наша мать, когда чувствовала себя хорошо, неизменно снисходительно улыбалась, провожая его взглядом.

Наш старый дом в Хемпстеде. Вспоминается потертая стеклянная ручка задней двери, шелушащаяся краска косяка, к которому прислонялись плечом. В любое время года беспорядочно сваленные сапоги и ботинки в заднем предбаннике, видавший виды тряпичный коврик, запашок масляных обогревателей, шлака и холодной земли. Из предбанника три ступеньки вели в узкую кухню (темно-зеленые поверхности, черный с красной искоркой линолеум, красные шкафы, эмалированная плита и раковина, ароматы гвоздики и корицы, солнечный свет и танцующие пылинки). Оттуда узкий коридор вел в столовую. Кружевная скатерть на столе, кружевные салфетки на спинках стульев, кружевные занавески на окне, но и за ним кружева не кончались: кружево цветущих яблонь, с которых ветер взметает лепестки, а иногда и кружево снежинок. Старая тетя Роуз, опираясь на палку, входит в наш дом – одна рука в перчатке скользит по длинному буфету, принадлежавшему еще нашей бабушке, другая касается наших щек.

Нам до сих пор не совсем ясно, откуда и почему она приехала. «С севера штата», – сказали нам. «Потому что она старая», – сказали нам. Ей отвели гостевую комнату, и отец проводил ее туда, а мы окружили ее как рой, подставляя ладошки под ее локти. Помнится, она дрожала – то ли от возраста, то ли от радости, тронутая нашей чрезмерной предупредительностью.

Гостевая комната в нашем старом хемпстедском доме располагалась на третьем этаже, под самой крышей, она была узкой, стены были покрашены желтой краской, на окне – белые занавески.

Снова спустившись, отец рассказал историю двоюродной бабушки Роуз и Рыжего Уилена. По его словам, это случилось в Покипси, сразу после Гражданской войны. Семья обедала, когда в дверь постучали. Роуз была тогда совсем девочкой. Мужчину пригласили войти: рыжие волосы, красная кожа, красный шрам от шеи до уха, точно кожу ему вспороли плугом. Одна нога и одна рука. Поэтому Рыжий Уилен тоже медленно, с трудом поднимался наверх, и о продвижении его свидетельствовали удары костыля по каждой ступеньке, по каждой голой доске на полу чердака. Наш прадед Патрик, который в те времена был молодым школьным учителем, молча стоял в узком дверном проеме, пока Рыжему Уилену показывали кровать, умывальник, маленький стол и просторное кресло с высокой спинкой – все, что приготовила семья, обустраивая ему жилье. В этой комнате ему предстояло коротать свои дни.

А двоюродная бабушка Роуз, сама еще ребенок, держала прикрытое крышкой блюдо с его ужином.

Когда мы были подростками, валялись с книжкой, мрачно дулись, или мучились похмельем в своих комнатах, или просто спали после ленча, как обычно делала мама, отец неизменно ворчал, его голос звучал раздраженно, почти гневно, но с оттенком веселья, ведь он тоже был книгочеем, тоже был склонен к мрачным мыслям, и в его ворчании излюбленным рефреном было: «Впали в спячку, как Рыжий Уилен».

Отныне всякий рыжеволосый, широколицый и веснушчатый ирландец был для нас «сущим Рыжим Уиленом».

Всякий, кто приезжал погостить и слишком долго задерживался, грозил превратиться в Рыжего Уилена.

Любое упоминание о долгой и одинокой жизни старой тети Роуз подразумевало сорок с лишним лет, которые она посвятила Рыжему Уилену, который ушел на войну вместо ее брата. Отец называл ее вдовой – старой девой. Замужней монахиней.

Мы носили наверх чайные чашки и блюдца. Мы носили наверх ее скудный ужин, небольшие мисочки с чем-нибудь протертым: супы и яблочное пюре, манную кашу со сливками. У себя на третьем этаже она, моргая, смотрела на нас с кровати или из кресла, ее лицо всегда было припудрено, хотя нам тогда казалось, что это не пудра, а оно просто припорошено пылью.

И рядом стояли монахини из конгрегации Малые сестры бедняков. «Какие вы добрые дети!» – говорили они, когда мы приносили или уносили поднос для старушки. Среди них была и сестра Жанна. Наша любимица.

Мы хорошо их знали, этих малых сестер бедняков, монашеский орден, в который намеревалась вступить наша мама, пока (как любил говаривать отец) не передумала. Они были с нами, когда мы болели: просыпаясь поутру, мы чувствовали на лбу или на щеке их прохладные руки, смотрели воспаленными глазами на серьезные лица под белыми двурогими чепцами, а монахини вставляли в открытые рты термометры и напоминали не прикусывать стекло. Они словно парили вокруг наших кроватей, поправляя, подтыкая, подтягивая чистыми руками, пока скомканные за ночь одеяла и простыни не преображались в нечто чистое и прохладное.

Мы помнили долгие вечера, когда возвращались домой из школы, клали руку на стеклянную ручку облезлой задней двери и заставали посреди кухни черно-белый маяк – монахиню-сиделку, которая молча прикладывала палец к губам, потому что наша мать опять ушла в затененную комнату, чтобы «заспать» то, что они называли «ее меланхолия».

В те дни они приезжали на такси, пока их облачение не изменилось и новый чепец не позволил им видеть достаточно, чтобы самим водить машину. Наш отец спешил на улицу, чтобы заплатить водителю.

Годами мы считали, что в их присутствии нет ничего необычного. Годами мы считали, что малые сестры бедняков являются в каждый дом всякий раз, когда заведенный в нем порядок нарушает кризис или болезнь, всякий раз, когда нужно подменить Ту, Кого Нельзя Заменить.

Больше всего мы любили сестру Жанну. Тогда она была уже старухой. Ростом ниже нас, она походила на ребенка в монашеском облачении. Когда она заваривала нам чай, то обязательно подогревала к нему молоко, а в саквояже у нее всегда лежала упаковка вкусного сухого печенья – с тех пор мы так и не сумели найти такое в магазинах. Помнится, оно было покрыто шоколадом и с тонкой прослойкой клубничного джема, пахнувшего летом.

Когда она с нами говорила (не всем малым сестрам бедняков общение с детьми давалось легко), в ее голосе всегда звучала смешинка («Глупости ведь все это, правда?»), и мы никогда не знали, заставит ли нас ее фраза благоговейно замолчать или ее голос вдруг поднимет уголки губ в улыбке и мы увидим, что под белым чепцом и черным платом она сотрясается от смеха.

Она могла сказать: «Я знала вашу мать еще до ее рождения. Совсем как знаю вас».

Она смешно коверкала слова, что приводило нас в восторг. Она давно покинула Бруклин и теперь жила в доме престарелых, который сестры держали на Лонг-Айленде, но не как пациентка, а как помощница. Хотя, наверное, сестра Жанна была такой же старой, как те, за кем она ухаживала.

Сестра спросила нас:

– Кто самый тупой мальчик у вас в классе?

И постучала себя по лбу, покрытому россыпью веснушек. Она коснулась своего белого нагрудника между двумя линиями цепочки, на которой висело распятие.

– Потому что Господь вложил знание в вас еще до вашего рождения, понимаете? Чтобы вы знали, что он справедлив.

Свои фразы она часто заканчивала этим «понимаете?», почти как голливудский гангстер. И это тоже приводило нас в восторг.

Сестра Жанна рассказала, что сначала хотела вступить в совсем другой орден (он тоже назывался «Малые сестры»), но отправилась по неверному адресу. А когда пришла, сестра Сен-Савуар просто пожала плечами и заметила: «На все воля Божья».

Сестра Жанна сказала: «Я знала вашу мать еще до ее рождения, потому что нас познакомила сестра Сен-Савуар».

Она объяснила: «Никто за ней не посылал, но она все равно явилась. Это было чудо, понимаете? Бог увидел, где она нужна. Произошел несчастный случай с газом. Бог увидел вашу мать и нужду вашей бабушки, и потому объявилась сестра Сен-Савуар».

Мы сидели за обеденным столом в долгие послеполуденные часы, когда следовало вести себя тихо, потому что маме нужно «заспать свою меланхолию» или двоюродная бабушка Роуз отдыхала у себя наверху. Время года могло быть любое: за спиной у сестры Жанны яблони в цвету или мельтешение крупных снежинок.

Она сказала нам:

– Когда умерла сестра Сен-Савуар, разлился чудесный запах роз. Сестра Сен-Савуар на мгновение открыла глаза, а ведь она много дней их не открывала, потом снова их закрыла и вздохнула. Это был очень глубокий вздох. Но не усталости, понимаете? Не печали. Я бы сказала, это был вздох удовлетворения. А после показалось, будто в комнату внесли тысячу роз – специальной доставкой. Мы словно на мгновение перенеслись в то место, куда отправилась ее душа. Почувствовали его дыхание. Точно на миг открылась дверь, только чтобы впустить ее, а все мы, кто еще застрял здесь, на земле, увидели его мельком. Ведь только малый проблеск и способны снести живые. Только эту малость небесной красоты мы и можем снести. – Подняв глаза к потолку, она сказала: – Знаете, она не для меня. Та красота. Ну, да неважно. Вот вы ее непременно увидите. И ваша старая бабушка тоже.

Долго ли с нами прожила двоюродная бабушка Роуз? Несколько недель, месяц, возможно, два? Однажды теплым днем мы пришли из школы, а гостевая комната оказалась пустой. В тот день мама, которая чувствовала себя хорошо и сновала по дому, открыла окна, чтобы впустить свежий ветер. Шевелились белые занавески, матрас стоял голый.

Позднее отец объяснил, что, поскольку у нашей мамы слабое здоровье, поскольку у нее склонность к меланхолии, они сочли за лучшее, чтобы свои последние дни старая бабушка Роуз провела в доме престарелых. Там умеют обеспечить особый уход, сказал он. Домом престарелых управлял еще один монашеский орден, не наши малые сестры бедняков, число которых уже тогда сокращалось. А епископ уже тогда положил жадный взгляд на их величественный монастырь.

Нам сказали, что двоюродная бабушка Роуз уехала провести последние дни в доме престарелых, которым управлял тот самый орден, куда едва не вступила сестра Жанна, орден, который специализировался на уходе за стариками, чья жизнь подходила к концу. В городке под названием Валгалла.

– Ну надо же, какое название! – сказал наш отец. – Если это не верный знак, что она попадет на небеса, – добавил он, удовлетворенный, что его долг перед старухой исполнен, – то уж и не знаю, какой был бы вернее.

Монастырское дитя

Лисья горжетка со сломанной застежкой, найденная среди пожертвованной одежды, бархатный дамский берет, лайковые перчатки по локоть, порванные по шву, – и Салли преображалась в миссис Макшейн, элегантную и высокомерную даму («бруклинская шушера», – называла таких Энни), которая организовывала ежегодные чайные собрания женского общества и рождественские базары для сбора средств на монастырские нужды. Собрав горжетку под подбородком, Салли протянула дрожащую ручку к сестре Иллюминате, и, жеманно растягивая слова, миссис Макшейн произнесла:

– Наши добрые малые сестры… – А повернувшись к матери, прижала к щеке растопыренные пальцы в перчатке и спросила: – Но, Энни, милочка, где же птифуры?

Извиваясь, она натянула старое домашнее платье, просунула голову в нагрудник какой-то монахини и исполнила кухонный танец миссис Одетт: поднимала крышки с воображаемых кастрюль, чистила воображаемые яблоки, поднеся прямо к прищуренным глазам и шепча себе под нос «Herregud»[10], а ее мать и сестра Иллюмината, хохоча, умоляли ее утихомириться.

Платок, завязанный под подбородком, и поеденное молью пальто с цигейковым воротником, прищур любопытных глаз, проступающее неодобрение – и вот перед вами миссис Гертлер, так она выглядела, когда по вечерам смотрела в окно гостиной.

Однажды Энни ушла по магазинам, а на улице возле монастыря остановился шарманщик, который крутил ручку своего скрипучего ящика и фальшиво пел что-то итальянское. День был жаркий, и окна подвала открыли настежь.

– Да Бога ради! – пробормотала сестра Иллюмината. – Ну почему он не может сыграть ирландскую песенку?

И Салли – быстрая, как эльф – подтащила под окно ящик для угля, запрыгнула на него и, схватившись за прутья решетки, крикнула (с ирландским акцентом самой сестры Иллюминаты):

– Сыграй нам ирландскую песенку, Бога ради.

Оглядываясь в надежде определить, откуда раздался голос, бедняга крикнул в ответ:

– Конечно, сестра! – И неуверенно попытался выдать исковерканную версию «Носить зеленое»[11].

– Молодец! – похвалила Салли, когда он, запинаясь, добрался до конца баллады.

Сестра Иллюмината говорила, что у девочки врожденный дар подражания.

Для двух женщин в прачечной дни стали намного длиннее, когда Салли пошла в школу, но, возвращаясь после уроков, она приносила матери и монахине вести и рассказы о том, что они называли между собой «внешним миром». Она в совершенстве умела передать ломаный английский и картавый бруклинский акцент своих одноклассников. Она идеально изображала гнусавую латынь учителя. В школе она вела себя послушно и тихо, на улице – вежливо и застенчиво, но в подвальной прачечной монастыря природа брала свое – сумасбродное кривляние, пантомимы или подростковые танцы со вскидыванием локтей и коленей, не говоря уж о мелких проказах, и во всем этом ей потакали мать и старая прачка – при условии (они вечно ей напоминали), что она понизит голос.

При условии (и это само собой разумелось), что приличия будут соблюдаться всякий раз, когда она поднимается «наверх», иными словами, во вселенной над монастырской прачечной.

Возможно, из-за такой снисходительности подросшая девочка предпочитала оставаться с сестрой Иллюминатой, когда ее мать выходила в середине дня за покупками или «глотнуть свежего воздуха», а не идти с ней или играть с другими девочками на улице. Когда вниз спускалась сестра Жанна, Салли целовала маленькую монахиню, но все чаще отказывалась от их былых занятий. Сестра Иллюмината прятала довольную мину. Она возвращалась к глажке и тяжко вздыхала, чтобы замаскировать еле заметную улыбку. Милая доброта сестры Жанны больше подходит детям помладше, думала она. Невинным. А ребенок постарше, к тому же такой живчик, как Салли, как ее собственная Мэри-Пэт Ши, возможно, предпочтет иметь друзей немного побойчее.

Из прихожей наверху в подвал принесли маленький столик, чтобы Салли могла делать уроки тут, в обществе сестры Иллюминаты, под грохот и шипение утюга, а не (что было бы разумнее) за столом в хорошо освещенной монастырской кухне или в столовой ее собственной квартиры. Ведь если бы тут ее вдруг одолело желание захихикать или, вспомнив о каком-то происшествии на школьном дворе, немедленно разыграть его в лицах, или даже если бы, заскучав от арифметики, ей захотелось покопаться в корзинах с пожертвованной одеждой и что-то примерить, то сестра Иллюмината любовно позволила бы все это.

Дело было после полудня, когда мать ушла по магазинам. Салли было почти тринадцать лет. Она помогала сестре Иллюминате складывать последнюю за тот день одежду. Одна только что выглаженная рубашка принадлежала сестре Жанне, и Салли со смехом приложила ее к себе. Монахиня взглянула на девочку.

– Давай подшутим над мамой, – предложила Салли.

Она не в первый раз надевала облачение сестер. В ее школе существовал обычай устраивать «дни вакаций», когда учеников просили наряжаться священниками и монахинями и расхаживать по школьному двору, словно служители церкви в миниатюре. Салли считалась монастырским ребенком, и, поскольку она была хорошей и тихой девочкой, ее из года в год выбирали изображать монахинь различных орденов призрения в особом маленьком одеянии, которое когда-то сшила ей сама сестра Иллюмината, а потом каждый раз модифицировала и отпускала по мере того, как девочка росла. Но в тот день Салли положила глаз на полное облачение сестры Жанны – чистые, освященные вещи.

– Ну же, сестра! – попросила она. – Просто забавы ради.

Наперекор здравому смыслу сестра Иллюмината помогла девочке облачиться в одеяние. Поскольку опояски под рукой не оказалось, она намотала на тонкую талию Салли льняной бинт, затем расправила складки на плечах и на широких рукавах, все время при этом качая головой, мол, какой они совершают проступок, и одновременно упиваясь близостью девочки, энергией, сосредоточенной в ее худом тельце, сладко проступающих грудях, слабой россыпью веснушек на носу, которые, как казалось с такого близкого расстояния, существовали где-то под поверхностью кожи, словно под молочной пеленой.

Сев на высокий табурет для глажки, сестра надела на склоненную голову Салли отглаженную белую косынку, натянула плотнее на ушах и подоткнула под нее прядки волос с нежной суровостью занятой матери. Закрыв глаза, Салли положила руки на опухшие колени сестры. Ее дыхание отдавало молоком и крекерами. Когда сестра начала облачать девочку, та смеялась, даже задела неровными зубами за ткань одеяния, скользившего по ее лицу, но сейчас торжественно посерьезнела и молчала, пока сестра что-то разглаживала и подтыкала, мягко проводя загрубелым кончиком пальца по лбу и щекам девочки. Сестра Иллюмината в последний раз поправила плат и откинулась назад осмотреть Салли, освещенную пробравшимися в подвал лучами солнца.

Монахиня покачала головой, точно не одобряла такой маскарад и никакого участия в нем не принимала, но на самом деле она старалась стряхнуть впечатление от поразительной красоты заурядного девичьего лица в обрамлении белой ткани, лица такого чистого, словно лишенного возраста, и невинного, как будто только что созданного. Она чуть отодвинула Салли, сместив ее вес с больных коленей, и приладила поверх косынки свежеотглаженный плат сестры Жанны, затем осторожно пристроила на голову девочки чепец. Она даже отколола от собственного плата булавку, чтобы скрепить все воедино.

Когда вскоре после пяти вниз спустилась Энни, запыхавшаяся и извиняющаяся, что задержалась, поскольку пришлось забежать домой, чтобы отнести покупки, сестра Иллюмината, сидевшая на своем табурете у гладильной доски, небрежно бросила:

– Ах да, Салли уже ушла.

– Когда? – спросила Энни. – Я не видела ее на улице. Когда она ушла? Я не могла с ней разминуться!

Тогда девочка выступила из тени печи на свет, лившийся в высокое подвальное окно. Идеально подражая сестре Жанне, она спрятала руки в рукава, глаза не поднимала. Делая шаг вперед, она на манер сестры Жанны опустила голову, точно ужасно стеснялась, а еще изо всех сил тщетно пыталась подавить («Будто крышка на кастрюле с кипятком», – как иногда говорила Энни) желание разразиться смехом. От одежды сестры Жанны веяло солнечным светом. Золотой луч предвечернего солнца поздней весны забрался в высокое окно. И лег у ног Салли.

Учитывая, что девочка стояла, склонив голову, она не могла видеть мать, но уловила в ее голосе неуверенность.

– Что, скажите на милость?.. – прошептала Энни.

А сестра Иллюмината ответила:

– Позволь представить тебе нового члена нашей общины. Это сестра Сен-Салли. Сестра Сен-Салли из конгрегации «Сопливые слюнявчики». – И рассмеялась низким грудным смехом.

После краткой заминки к ней с нежностью и толикой раздражения присоединилась и Энни.

– Ну вы и шутницы! – воскликнула она, сбрасывая демисезонное пальто. – Два сапога пара. Это облачение Жанны? Вам не кажется, что это кощунство, сестра?

Салли вышла вперед, всего на шаг-другой в пятно весеннего солнечного света.

Золотой свет падал в высокое подвальное окно точь-в-точь как на церковных открытках, Салли чувствовала, что он ложится на нее так же, как нарисованный свет – на склоненные головы святых. Она вытянула перед собой руки и сама поразилась, какими изящными они кажутся в широких рукавах, какие тонкие и белые у нее запястья на фоне черной саржи. Самое ее существо словно заполнила уверенность и безмятежность сестры Жанны. Без зеркала, которое дало бы ей подсказку, воспринимая только дурашливый смех матери и сестры Иллюминаты, она все равно понимала, что преобразилась. Даже ее голос, казавшийся приглушенным, ведь уши ей закрыли несколько слоев ткани, тот самый голос, который ее так часто просили понизить, теперь сделался совершенно иным – серьезным, благостным и торжественным. Она поняла, что ей суждено стать монахиней.

Той ночью, когда Салли прошептала о своих намерениях матери, прошептала в постели, в которой они все еще спали вместе, Энни задумалась, не лучше ли напомнить дочери, что ее способность идеально изобразить надменную миссис Макшейн, вечно спешащую миссис Одетт и даже надоедливую миссис Гертлер ни в коей мере не доказывает, что ей суждено стать супругой члена городского совета, монастырской поварихой или еврейкой-домовладелицей с десятком париков.

Но увидев сияющие глаза дочери, она подавила желание ее поддразнить и спросила только:

– Уже подумываешь меня бросить?

Она не думала, что это прозвучит с такой мукой.

Когда Салли была еще маленькой и ее выселили из коляски, чтобы дать место очередному младенцу в длинной череде детей миссис Тирни, она, пока они с матерью шли по улицам, цеплялась за ее юбку. Под грубой тканью движения бедер и ног матери всегда были четкими, и даже будучи совсем маленькой, Салли ощущала уверенность в тех быстрых шагах. Когда мать брала ее за руку, потому что толпа на улице становилась плотнее, или потому что солнце садилось и зажигались фонари, или потому что надо было поскорее пройти мимо кого-то или чего-то, успокаивала не крепкая хватка пальцев матери, а ее непререкаемая уверенность.

На протяжении всей жизни Салли ее сопровождала эта спокойная уверенность.

Она видела, как за вечер руки матери переделывали уйму работы. Видела, как они превращали груду скомканного белья в высокую ровную стопку, которую можно убрать в шкаф, в стопку, архитектурную в своей красоте. Ее мать умела в мгновение ока разобрать сработавшую мышеловку, избавиться от удавленного грызуна (вышвырнуть за окно на задний двор) и молниеносным движением зажечь спичку, чтобы развеять тошнотворно сладковатый запах мертвой мыши.

Ее мать умела ловко скрутить шею курице, ощипать, помыть, отбить и подать ее на стол. Она умела смешать притирание, ведро клея для обоев, тесто для хлеба или для пирога. Ее мать умела унять потоки слез, проведя по щеке загрубелым большим пальцем. Она умела погрузить дочку в глубокий младенческий сон, мягко постукивая кончиками пальцев по ее спинке.

В подвальной прачечной Салли видела, как мать ловко достает с высоких полок сестры Иллюминаты различные средства, с легкостью обращается даже с теми коричневыми бутылями, на которых стоял значок, который сестра называла «печатью дьявола», – кошмарный череп и скрещенные кости.

Она видела, как мать шьет: большой и указательный пальцы легко и быстро снуют вверх-вниз, три тонких пальца изящно согнуты, мелькает серебристая игла, подмигивает золотое обручальное кольцо; движения у матери уверенные и быстрые, а стежки – такие тонкие, такие ровные, что можно было подумать, будто ткань (как сказала однажды сестра Иллюмината) сама себя исцелила.

Сестра Иллюмината, поднимая глаза от гладильной доски, железной щетки или пресса, следила за тем, как работает мать Салли. Восхищение монахини не выливалось в слова, но в их тихом подземном мире девочка все равно его подмечала.

А еще она видела, как сестра Жанна вздергивает подбородок при звуках смеха ее матери, точно стремится поймать теплое солнце. Как, всякий раз встречая их на улице после мессы, сестра Димфна, сестра Юджиния, любая из монахинь окидывают одобрительным взглядом купленный в лавке старьевщика костюм ее матери, безупречно перешитый и подогнанный, смотрят на воскресную одежду самой Салли, прежде лежавшую в корзинах с пожертвованиями. Невзирая на двурогие чепцы-шоры, восхищение монахинь было ощутимо и ясно.

И даже бесстрашная миссис Тирни откидывалась на спинку стула с искренним изумлением, когда мать Салли рассказывала, как «сумела за себя постоять»: когда мясник придерживал пальцем чашу весов, или когда вода в доме вместо горячей шла тепловатая, или когда страховой агент забывал делать верные пометки.

– Ты за себя постояла, – говорила тогда изумленно, восхищенно и гордо миссис Тирни, а мать Салли, воплощение силы и уверенности, подтверждала:

– Вот уж точно.

Мать с дочерью все еще спали в одной постели, как привыкли с самого рождения Салли. Они просыпались вместе и сразу после рассвета вместе спускались по лестнице. Ранние утренние прогулки с миссис Тирни закончились, когда дети пошли в школу, но Энни так сильно привыкла к заведенному порядку, что по утрам она обычно заглядывала повидаться с подругой. Пусть та и меняла квартиру за квартирой, шестеро детей Тирни подрастали настолько быстро, что новая почти сразу оказывалась тесной. Как всегда, у Лиз Тирни царил веселый хаос и беспорядок. Потом Салли вместе с выводком Тирни отправлялась в школу, а в пять минут четвертого девочка уже спускалась в подвал, размахивая ранцем, спеша рассказать, что случилось сегодня. В конце дня мать и дочь возвращались в сумерках домой под зорким взглядом миссис Гертлер, чтобы сесть за скромный ужин в столовой. Потом уборка и час на диване: Энни – с шитьем под звуки радио, Салли – с книжкой, газетой или, если в газете скверные новости, а день выдался хмурый, с молитвенником и четками. Молитвы они читали попеременно.

Раз разом повторяя молитвы, мать и дочь произносили их неизменно ясно и громко, словно их мог услышать кто-то в соседней комнате.

Они гасили свет, проверяли плиту. Зимой Энни вставала на стул, чтобы плотно закрыть фрамугу над дверью. Летом она вставала на стул, чтобы ее открыть. Мать и дочь раздевались одновременно (давно установленный порядок устранял любую неловкость, хотя они тактично отворачивались, надевая ночные рубашки), потом ложились в кровать, Энни – всегда на сторону Джима. Они держались за руки под одеялом или просто касались кончиками пальцев плеча или локтя. Шепот в темноте: не забыть про квартплату, подумать о тех платьях из корзины пожертвований – скорее всего они подойдут близняшкам Тирни, подать десятицентовик на заграничную миссию, штопальные нитки для чулок сестер, не забыть, что завтра первая пятница, а значит – никакого завтрака.

– Вы все больше на сестер похожи, чем на маму с дочкой, – стала говорить миссис Гертлер, встречая их в вестибюле.

И они обе краснели, не зная точно, что было бы предпочтительнее.

Они обедали у Тирни – обязательно на Пасху, Рождество и очень часто по воскресеньям, и, глядя на улыбчивого мистера Тирни с густыми усами, Салли думала, что и находясь рядом, он не играет такой уж большой роли. Да, он сидел во главе длинного стола, нарезал индейку или ветчину, был любезным с мамой Салли и обращался к ней самой, когда заговаривал с дочерьми, но, едва обед подходил к концу, он скрывался за газетой, или выходил на пожарную лестницу с сигарой, или исчезал в спальне так надолго, что Салли всегда удивлялась, снова его увидев в величественной ливрее швейцара, точно перед ней возникал актер на сцене: эполеты и галун, под мышкой фуражка.

– Нет отдыха усталой душе, – говорил он.

С его исчезновением в шумной квартире ничего не менялось.

Салли, когда была совсем маленькой, считала, что выйдет замуж за человека в ливрее и будет вести хозяйство в большой семье, как у Тирни, но такая мечта манила ее не потому, что ей не хватало мужского внимания. Она не чувствовала отсутствия мужчин в своей жизни, не считала себя обделенной. Мечта выросла из удовольствия, какое явно испытывала мама, гостя в шумном, забавном доме семейства Тирни: музыка и бурные разговоры, споры и мелкие перепалки. Ее мама обнимала детей Тирни, особенно младших, так, словно они были ее собственными. Она легко касалась губами их волос или качала на коленке. Как знала Салли, квартира Тирни была единственным местом на свете, где ее мать соглашалась «выпить капельку», где ее щеки пылали от смеха. Девочкой Салли черпала удовольствие в мечтах, что и у нее будет квартира и семья, как у Тирни – пусть только потому, что такая наполненная и комфортная жизнь станет прекрасным подарком для матери, которую она любила больше всего на свете.

– Уже подумываешь меня бросить? – спросила мать у Салли в темноте комнаты, в которой они всегда жили вместе.

В ее голосе звенели слезы, и от этого слезы навернулись на глаза самой Салли. Правда заключалась в том, что о матери она вообще не подумала ни в тот момент, когда нарисованный святой свет лег ей на голову, ни в прошедшие с тех пор часы.

– В нашем монастыре нет места для послушниц, – сказала мать. – Тебя пошлют в материнскую обитель в Чикаго.

– Знаю, – откликнулась Салли.

– Думаю, это грязный город, – сказала Энни.

– Мне бы хотелось его увидеть, – отозвалась Салли.

– Тебе придется научиться ухаживать за больными. Ты этого хочешь?

– Хочу, – шепотом ответила девочка.

– А потом придется поехать туда, куда тебя пошлют. Нет гарантий, что ты вернешься домой.

– Да, – откликнулась Салли.

– Ты оставишь мир, – сказала ее мать.

– Я знаю. – Это прозвучало безмятежно.

– Ты оставишь меня.

В полумраке комнаты Энни повернула голову на подушке. Свет уличного фонаря пробивался сквозь застиранные занавески, и потому она разобрала, что на глаза дочери наворачиваются слезы. Она видела, как они покатились – сияющий, серый, жидкий свет – и тут же поняла, что ее слова лишь укрепили смутную решимость дочери.

Ту же ошибку совершила ее собственная вдовая мать, когда приводила все мыслимые доводы, противясь отъезду дочери в Штаты за Джимом. У него нет работы, нет планов на будущее, да и жениться он не обещал. По меркам матери, он был не в себе: то очаровательно смеется, то мрачно молчит. И мать у него тоже странная.

Разумно, ах, как разумно было все, что она о нем говорила. Но за каждым разумным доводом старухи Энни слышала страх. Жадную потребность. Две сестры Энни жили в Лондоне. Один брат – в Ливерпуле. Ее старший брат жил на той же улице, но у него был выводок собственных маленьких детей. Мать хотела удержать при себе и для себя последнюю незамужнюю дочь, чтобы та послужила ей опорой и скрасила одиночество в последние годы перед смертью.

С каждым разумным предостережением матери Энни все больше смелела. Ее решимость росла, подпитываясь не здравым смыслом в доводах матери, но внезапным презрением к ее слабости. К ее эгоизму. До тех пор Энни думала, что мать сильнее. Что она в большей степени способна к самопожертвованию ради счастья ребенка.

Перед ее мысленным взором предстала рука карги, тянущаяся словно из могилы, чтобы схватить за юбку девушку, которая, пританцовывая, уже уходит прочь.

– Но мы же еще увидимся, – спокойно сказала в темноту Салли. – Ведь жизнь – это лишь миг.

Разумеется, сказано это было с интонациями сестры Жанны.

Достаточно скоро «внешний мир» решил, что ребенку суждена святость. Энни видела, как обычно шумные и склонные к проказам дети Тирни стали меняться (смягчались, как думала сама Энни) в присутствии Салли: они говорили тише, застенчиво ей улыбались. Скоро дочки Тирни стали брать Салли в кольцо по пути в школу и обратно, точно она гипсовая Мадонна в молитвенной процессии. Мальчики, Том и Патрик, теперь держались поодаль, потеряв уверенность, почти исполнившись благоговейного страха, хотя (как подметила Энни) все еще толкали и пихали локтями сестер.

От учителей Энни слышала, что девочка стала проводить перемены не в школьном дворе, а в церкви; как она возглавила в молитве восьмой класс, но скромно отказалась увенчать цветами статую Девы Марии и даже отдала венок глухому ребенку из младшего класса, застенчивому мальчику, у которого не было друзей.

– Это уже перебор, – обронила Энни миссис Тирни.

Осенью, когда Салли перешла в старшую школу, девочки Тирни доложили матери, что некоторые гадкие мальчишки обозвали ее «сестрой», а Салли обезоружила их, сказав: «Все верно, сестра Салли из конгрегации „Сопливые слюнявчики“».

От немногих юнцов, которые пытались ухаживать за ней в те годы (главным образом серьезных или непопулярных, не слышавших о ее религиозном призвании), она избавлялась с мягкими объяснениями и выслушивала сердечные драмы других девочек (в шестнадцать юная Матильда Тирни, как героиня оперы, умирала от разбитого сердца) с благожелательным сочувствием, пряча руки в рукава.

– Обещана Христу, – сказала за глажкой, преисполнясь восхищения, сестра Иллюмината.

Остановив грохочущий каток, Энни уперла мокрые руки в бока.

– Что за мужчина поверит обещаниям такой юной девчонки?

В монастыре ненадолго появилась красивая новенькая (через три недели сестра Августина, худая и элегантная, со смуглой кожей и запавшими глазами, вернулась к семье со спавшимся легким), и Энни заметила, как быстро Салли переняла воздушное скольжение обреченной монахини. Она знала, что в голове у дочери зреет романтическая история – история про девочку, призванную Богом, и эгоистичную вдовую мать, запирающую дверь. Это был рассказ прямо из «Житий святых», во всяком случае юных святых дев, которые вечно сталкивались с сопротивлением родителей или поклонников и которые, подняв очи горе, шли на смерть в упорном стремлении следовать зову Господа. Роль прекрасноглазого кавалера, опасного, странного и такого притягательного, играл в данном случае сам Иисус. Джим.

Сестра Иллюмината понимала доводы Энни, не одобрявшей призвания дочери. Она понимала логику поверхностной мимикрии. Ей ли изо всех сестер не знать, что по природе своей Салли склонна к дурачествам и веселью. Но сестра Иллюмината тоже видела святой свет, мелькнувший в подвальном окне. Она видела, как преобразилось лицо девочки. Энни она сказала: «Моя матушка говаривала: глаз друга – доброе зеркало».

Теперь в послеполуденные часы, когда Энни уходила по магазинам, сестра Иллюмината, оставаясь с Салли одна, нашептывала ей слова поощрения. Она сказала девочке, что ее саму к религиозному призванию подтолкнула не жертвенность, не желание пожертвовать жизнью, семьей и миром – «отказаться от того, сего и еще всякого», как она презрительно выразилась. Нет, это была мысль, что сам Христос воззвал к ней стать в этой жуткой юдоли непорочным, чистым противоядием от грязи и боли. Перед ними склоняются все смертные, сказала сестра Иллюмината. Предвечерние часы они проводили в подвале одни. Из-за первородного греха, говорила монахиня, род человеческий тянется к грязи, разврату, к нищете, к вони. Она указала на высокие окна подвала:

– Взгляни туда, если у тебя есть глаза, чтобы видеть.

Все смертное тянется к упадку, сказала сестра Иллюмината, а значит, к боли, к страданию. Она добавила, что дьявол всегда стремится убедить людей: они не ангелы, а всего лишь животные. Вот почему ничто не превращает человека в воющего зверя так, как боль. Ничто не изнашивает душу так, как болезнь. Ничто не обескураживает так, как вонь. Ничто не тащит нас вниз так, как грязь.

Жизнь сестры, ухаживающей за больными, – противоядие от козней дьявола. В нем жизнь безупречная и чистая.

Сестра делает себя чистой, сказала сестра Иллюмината, безупречной и чистой, не для того, чтобы поставить своей душе в заслугу жертву отречения от мира, а чтобы стать сладким, чистым противоядием от страданий и боли.

– Не кладут ведь на открытую рану грязную тряпку, верно? – спросила сестра Иллюмината.

Сидя на высоком табурете у гладильной доски (под черным одеянием колени распухли от артрита), она кивком указала на стопку белых носовых платков, недавно выглаженных и тщательно сложенных, точно они иллюстрировали ее слова. Салли, зная установленный порядок, поскольку знала каждый ритуал монастырской прачечной, взяла носовые платки с края гладильной доски и аккуратно переложила в плетеную корзинку на швейном столике матери. По возвращении та отнесет их наверх и разложит по узким комодам в узких кельях сестер.

Она придвинула поближе корзину со скатертями и салфетками, которые мать перед уходом сняла с веревки во дворе. В иерархии своих дел сестра Иллюмината всегда приберегала глажку для самого монастыря на конец дня – на случай, если ее оставят силы. Лучше всего ей работалось по утрам, которые отводились для одеяний сестер, или того, что возвращалось в дома больных, или для починенной одежды, предназначенной для бедных. Собственное облачение она стирала и гладила редко, по особым случаям. «Последние станут первыми», – говорила она тогда.

– Я уже очень давно не занималась уходом, – сказала сестра Иллюмината, пока Салли помогала ей раскладывать на гладильной доске широкую скатерть. Скатерть была простая, из грубого хлопка, предназначенная для повседневного использования, но после сушки благоухала. – Но тут, внизу, работа ведь похожая, разве не так? Своего рода исцеление. – И она хмыкнула при этой мысли, а потом тряхнула головой, точно прогоняя собственное тщеславие. Она велела Салли принести более широкий старомодный утюг, гревшийся на решетке печи. – Тут, внизу, мы трудимся по мере сил, чтобы преобразить то, что гадко, запачкано, запятнано, верно? Мы отправляем его назад в мир как возрожденную душу. Мы как священники в исповедальне, а? – Она снова хмыкнула от полета собственного воображения. Призвание Салли сделало ее болтливой.

Сестра Иллюмината окропила ткань. В последнее время она использовала для спрыскивания старую бутылку из-под кока-колы с резиновой затычкой с дырочками. Лизнув кончик пальца в шрамах, она проверила утюг и атаковала скатерть размашистыми движениями, яростно орудуя локтем.

– По утрам сестры благодаря нам выходят в мир безупречными, верно? Чистая ткань, чтобы наложить ее на страдающий мир.

Стоя по другую сторону гладильной доски, Салли тихонько откликнулась:

– Верно.

Они молча трудились вдвоем, сдвигали скатерть по доске, аккуратно складывали, сестра с нажимом проводила горячим утюгом по каждому свернутому шву. Наконец, когда с глажкой было покончено, сестра сказала:

– Есть для тебя одно имя.

Она пристроила еще теплую скатерть на руку Салли, чтобы та отнесла ее в столовую наверх и убрала в нижний ящик комода.

– Непорочная Дева Мария. Мария Иммакулата, – продолжила она, чуть запыхавшись от работы. – Чудесное имя для женщины. Великое имя для монахини.

Конгрегации

Были конгрегации Малые сестры бедняков, Малые сестры Успения, Сестры призрения бедняков, конгрегации Младенца Иисуса, Сестры бедняков святого Франциска, Сестры-доминиканки бедняков Непорочного Зачатия, Нищие кларитинки, Малое общество Марии. Были Сестры провидения Божьего, Сестры пресвятого Сердца Иисуса. И был их собственный орден – Малые сестры бедняков конгрегации Марии пред крестом, «Stabat Mater»[12].

Но еще были конгрегации Дщери мудрости, Дщери милосердия, Сестры благотворительности, Сестры-бенедиктинки, Сестры святого Иосифа, Сестры воздаяния конгрегации Марии. Были Серые монахини пресвятого Сердца Иисуса. Монахини Благой Вести. Сестры-визитантки. Девы Святого Дитя. Сестры-служанки Святого Духа.

Сестра Юджиния восхищалась сестрами милосердия. Основательница их ордена («Как и нашего собственного», – сказала она Энни, словно апеллировала к ее национальной гордости) была ирландкой, дочерью богатых родителей, призванной Богом служить больным беднякам сначала в Дублине, потом по всей Ирландии, Англии и Америке.

– Замечательный орден, – говорила сестра Юджиния. Она перечисляла названия больниц и школ, которые были под его началом, не забыла и про санаторий на севере штата, где исцелилась сестра Иллюмината.

Сестра Иосиф-Мария, ведавшая небольшой монастырской библиотекой, упоминала про Бесплатный приют для неизлечимых больных раком святой Розы, который находился прямо через реку и которым руководили сестры-доминиканки святой Розы Лимской. Их основательница была дочерью Натаниэля Готорна, с гордостью поведала сестра Иосиф-Мария. Сам он был, конечно, не католической веры, объяснила она Энни, но все равно великий писатель.

А как замечательно трудятся на благо прокаженных сестры святого Франциска Сиракузского на Гавайях! Сестра Димфна развернула на коленях альбом с вдохновляющими вырезками из газет. Энни показали аккуратно сложенную вырезку о святой матери Марианне Коуп. Большая часть статьи была посвящена отцу Дамиану де Вестеру, священнику, трудившемуся среди прокаженных, который призвал сестер в колонию Молокаи, но сестра Димфна подчеркнула черными чернилами каждое доброе слово о монахине. К статье прилагалась фотография молодой девушки, больной проказой: у нее было чудовищно обезображенное лицо, но одета она была в элегантные жакет и юбку, совсем как с Пятой авеню. Все дело рук матери Марианны, говорилось в статье. По словам автора, монахиня знала толк в моде.

Неужто Энни не гордилась бы, если бы ее собственное дитя несло красоту страждущим душам?

Среди сестер монастыря возникло мнение (возможно, потому, что они видели, как девочка помогает сестре Иллюминате подниматься и спускаться по лестнице в подвал), что Салли сумеет ухаживать за стариками. Монахини из французской конгрегации Малые сестры больных бедняков (орден, в который некогда намеревалась вступить сестра Жанна) творили истинные чудеса на этом поприще. А Сестры призрения держали приют для престарелой прислуги, главным образом иммигрантов, мужчин и женщин, которые по возрасту уже не могли работать и лишились поддержки своих нанимателей – верные слуги не знающих верности титанов города. Разве Салли не сумела бы там отличиться?

Или ухаживала бы за нуждающимися вдовами. Тут упоминали кармелиток. У них был собственный приют на Стейтен-Айленде.

Можно было рассмотреть и миссионерские ордена: Сестры зарубежной миссии святого Доминика, Сестры-миссионерки непорочного Сердца Марии, Сестры-миссонерки Девы Марии-Победительницы, Сестры-миссионерки Пресвятой Крови. Существовали еще сестры милосердия, которые как будто были повсюду и делали вообще все. Были и миссионерские, и учительствующие ордена. Были ордена, устав которых предписывал полное затворничество и аскетичное созерцание, хотя монахини в монастыре считали, что такая жизнь не подойдет Салли, – они же сами подмечали, как она по сей день елозит в часовне и играет с прядями волос на воскресной мессе. Ведь даже сейчас, несмотря на призвание девочки, матери приходится шикать на нее, когда ее заливистый смех доносится из подвала.

Значит, какой-нибудь орден вроде их собственного. Орден, который даст возможность не затвориться в четырех стенах, а работать среди бедных. Салли – сама непосредственная, как ребенок, – могла бы заботиться о сиротках. Сестры милосердия держали Приют для подкидышей на Манхэттене. («Надо же, какие они занятые, а?» – бросила как-то Энни миссис Тирни.) Учитывая юность, невинность и искорку шаловливости, Салли, возможно, сумеет, став сестрой, подать вдохновляющий пример падшим женщина. У Сестер доброго Пастыря есть для них приют.

– Отдать ее к проституткам! – сетовала Энни, обращаясь к миссис Тирни. – Послать ее в Китай или в Африку. Или на Гавайи к прокаженным. Вот какие у них мысли! Отправить ее работать в приют после того, как я все сделала, лишь бы она туда не попала.

Когда учеба Салли в средней школе почти подошла к концу, сестра Люси, обратив на девочку взгляд желтых глаз, сказала Энни:

– Пусть походит со мной неделю. Пусть получит представление о нашем труде.

Тем ранним июньским утром мать и дочь вошли в монастырь не через черный ход, а через парадную дверь. С минуту они подождали, чувствуя себя посетителями в тихой прихожей, потом по коридору к ним выплыла из кухни сестра Люси. На ней уже была ее черная накидка, она держала черный саквояж. Внезапно в руках у нее появился белый плат послушницы.

– Надень вот это, – велела она. – Не годится выглядеть туристкой. – И она кисло улыбнулась собственной шутке. – Пойдем со мной, – приказала она.

Энни помогла дочери закрепить плат и поцеловала ее поверх него в макушку, отсылая за монахиней. Мелкими торопливыми шажками Салли поспешила за сестрой Люси, точно длинная юбка сковывала ей лодыжки, – это ничуть не напоминало ее обычную походку. «Интересно, – подумала ее мать, – а какой из сестер она подражает теперь?» Она повернулась. В прихожей, у двери в подвал, стояла, опираясь на палку, сестра Иллюмината.

– Боевое крещение, – только и сказала старая монахиня.

Сестра Люси

Спеша за сестрой Люси, Салли раз, другой, третий коснулась нового плата. На улице она украдкой поворачивала голову, стараясь уловить свое отражение в витринах магазинов – в утреннем свете оно выглядело словно размытым. Поднимавшееся солнце светило так ярко, что она едва различала свое лицо. Дома девочка надела самое простенькое платье и скромные школьные ботинки, но ей хотелось увидеть себя с платом на голове. Хотелось изучить преображение. На углу она осмотрелась по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь знакомого, кого-то, кто засвидетельствовал бы, кем она стала.

– Перестань глазеть по сторонам, – одернула сестра Люси, когда свет светофора переменился, и она ринулась вперед. Склонив голову, Салли двинулась следом.

Они направлялись в серый четырехэтажный жилой дом. Кирпичные ступени крыльца там выщербились от времени, трещины в стеклянной вставке парадной двери были залеплены полосами коричневой бумаги. Сама дверь была открыта. В вестибюле стояла грязная детская коляска с насквозь проржавевшими рессорами. Поверх бортиков лежал кусок фанеры. Пахло кошками и сырой штукатуркой. Сестра Люси поднялась по голой, без дорожки, лестнице, Салли – следом.

Ключ от квартиры свисал со связки, закрепленной на опояске монахини и спрятанной глубоко в кармане одеяния. Она довольно долго возилась, пока нашла подходящий, и открыла дверь в скудно обставленную чистенькую комнату: два мягких стула, стол. Сквозь задернутые шторы сочился желтоватый свет. Сестра Люси крутанулась, снимая накидку, положила ее на стул и окликнула:

– Доброе утро, миссис Костелло!

– Доброе утро, сестра, – донесся из соседней комнаты слабый голос. – Я проснулась.

Монахиня повязала передник, который достала из сумки у себя на поясе. Проходя через гостиную, она закатала рукава, и Салли потянулась за ней следом в крошечную спальню: тут оказалось еще темнее – задернуты не только занавески, но и тяжелые шторы. Чувствовалась вонь камфары. Женщина в постели слабо пошевелилась. Салли передернуло, едва она увидела, что под покрывалом одна нога обрывается ниже колена.

– Я всегда знаю, когда вы не спите, миссис Костелло, – заметила сестра Люси. – Я не окликала бы вас, если бы вы еще спали.

Женщина силилась приподняться на локтях. Ее длинные волосы были заплетены в неряшливую, неровную косу, лишенное бровей лицо, мятое от сна, было маленьким, в форме сердечка, в тоненьких морщинках.

– Я знаю, что вы всегда знаете. – Голос у нее был высокий, детский и по-детски разобиженный. – Но я не знаю, как вам удается всегда знать. Кто это?

Салли улыбнулась улыбкой сестры Жанны, но это не смилостивило миссис Костелло. На ее бледном лице отразилось презрение.

– Почему ко мне в комнату вечно приходит еще кто-то? – вопросила она, выпятив нижнюю губу. – Вас и одной тут довольно.

Сестра Люси не ответила, она занималась делом: резким движением распахнула занавески, потом тяжелые шторы, затем из угла комнаты подкатила к кровати инвалидное кресло.

– Вам хорошо спалось? – спросила она.

– Нет. – Женщина все еще неприязненно смотрела на Салли. – Наоборот. Ужасные боли в животе, ни на минуту глаз не сомкнула.

– Значит, вы не спали, когда мистер Костелло уходил, – сказала сестра Люси.

– О боже, нет! – раздраженно отозвалась миссис Костелло, дергая на себя покрывало, как раз когда сестра Люси собралась его откинуть. Последовало нечто похожее на перетягивание каната. Верх одержала сестра Люси. Голос женщины стал пронзительным: – Вы хотя бы знаете, во сколько мой муж выходит из дома, сестра? Кто вообще бодрствует в такой час?

Сестра Люси осторожно высвободила из хватки миссис Костелло край покрывала. Аккуратно отвернула одеяла. Длинная ночная рубашка женщины задралась выше колен. Ноги у нее были белые как мел, их покрывали тоненькие светлые волоски. И неповрежденная нога, и культя казались одинаково безжизненными. Женщина как будто твердо вознамерилась не шевелиться. Внезапно, без намека на предупреждение, сестра Люси наклонилась, обеими руками обхватила миссис Костелло, подняла с подушки и передвинула на край кровати сначала неповрежденную ногу, потом усеченную. Под голубой ночной рубашкой жалкая культя с блестящими шрамами будто билась по собственной воле. Салли поймала себя на том, что отворачивается.

– Это объясняет боли в животе, – сказала сестра Люси.

Салли посмотрела снова. На белой простыне и на подоле ночной рубашки пестрели кровавые пятна.

– Ах, опять! – раздраженно буркнула миссис Костелло.

Сестра Люси повернулась к Салли.

– Пойди налей ванну, – сказала она. – Нагрей на плите воду.

В небольшой квартире было опрятно и бедно. Стоявшая в кухне ванна была прикрыта чистой белой скатертью и потому походила на алтарь. Рядом оказался деревянный ящик из-под молочных бутылок, в котором Салли нашла мыло, щетки и коробку эпсомской соли. Достав большую чугунную кастрюлю, она налила в нее воды и поставила на плиту. Салли только-только начала переливать в ванну воду, когда сестра Люси ввезла свою пациентку.

Миссис Костелло все еще была в ночной рубашке, растрепавшаяся коса болталась за плечом. На коленях она держала пару тонких полотенец. Привычными движениями приподняв кресло, сестра Люси перевалила его через порог и ловко развернула, поставив рядом с ванной на львиных лапах. Долив кипятка с плиты, она проверила воду и плеснула еще. Забрав полотенца с коленей миссис Костелло, она передала их Салли и в мгновение ока через голову сняла с пациентки ночную рубашку. Салли было отвернулась, но сестра велела:

– Замочи в холодной воде.

Уронив полотенца на пол, Салли отнесла ночную рубашку к раковине и пустила струю холодной водой на пятна крови. Услышав вскрик миссис Костелло, она оглянулась и увидела, как в руках у сестры Люси барахтается голая женщина. Контраст черной спины монахини, несгибаемой и широкой в плате и одеянии, и тонких, голых, трепыхающихся белых рук и ног женщины был неожиданным, гротескным. Словно это были существа двух разных пород: страус в хватке черного медведя, кузнечик в клюве огромного ворона. Салли видела, как за плечом монахини открывается и закрывается рот миссис Костелло. Она издавала пронзительный писк и, не переставая бороться, устремила на Салли беспомощный, панический взгляд. Ее тело выгибалось. Она будто вознамерилась сбить с сестры чепец или даже перелезть через ее голову. Под вытянутыми руками у нее виднелись длинные пучки светлых волос цвета дыма и такие же между тонкими ляжками.

– Я боюсь, я боюсь! – кричала она и на ванну смотрела, точно это была стена огня.

– Прекратите сейчас же. Хватит ваших глупостей, – сурово приказала сестра Люси, но женщину в ванну опустила с удивительной осторожностью, почти без всплеска. Ее рукава на мгновение зацепились за край ванны, но плат был предусмотрительно подвязан сзади черной лентой – и когда она успела?

Очутившись в воде, миссис Костелло затихла. Слышалось только то ли рыдание, то ли шепот. Оглянувшись, сестра Люси рявкнула:

– Подними полотенца с грязного пола!

Салли повиновалась (хотя и с толикой обиды заметила, что потертые деревянные половицы совсем не грязные) и застыла, прижав шероховатые полотенца к груди. Голая женщина в воде являла собой ужасное зрелище, однако Салли не могла отвести взгляд. Время от времени она видела мельком тело матери под водой, когда та принимала ванну, но никогда раньше не сталкивалась с такой наготой. Шея, предплечья, маленькие сморщенные груди женщины казались съежившимися, точно плоть соскоблили тупым ножом, стерли туалетным мылом. Здоровая нога миссис Костелло всплыла на поверхность, а культя слабо подергивалась, когда она, внезапно став послушной, нагнулась, растирая между ладонями мыло и позволяя сестре Люси вымыть ей спину. Хвостик ее косы потемнел от воды. Между ног вилась в ванну розовая взвесь.

– Присмотри, – велела, выпрямляясь, сестра и вышла из кухни.

И снова голубые глаза миссис Костелло уставились на Салли. Глаза у нее были запавшие, а кожа вокруг них – темной, но сама радужная оболочка очень яркой. На фоне бледной наготы они смотрелись тем поразительнее. Салли ей улыбнулась. Она не знала, что сказать. Женщина, наверное, целую минуту смотрела на нее без всякого выражения, потом ее внимание привлекло мыло. В голову Салли пришло слово «бесстыдная» (словечко матери), ведь женщина даже не попыталась прикрыться, извиниться, попросить прощения за свое жалкое состояние.

Вернувшаяся сестра Люси принесла одежду миссис Костелло. Простое платье, шерстяные чулки, нижнее белье. Все было проложено белой тканью, во рту у сестры – четыре английских булавки. Ловким движением сестра закрепила булавками ткань внутри исподнего, потом взяла из рук Салли полотенца. Одно она постелила на сиденье инвалидного кресла, другое перебросила через плечо. Она умело вытащила миссис Костелло из ванны (теперь та была доверчива, как младенец), усадила в кресло и хорошенько растерла. Приподнимая и подвигая, сестра одела больную. В какой-то момент миссис Костелло снова начала рыдать, но сестра ее успокоила, и она сидела тихо. Затем резким кивком монахиня приказала Салли следовать за ней в спальню, где подкатила кресло к окну и поставила так, чтобы миссис Костелло могла смотреть на улицу. Взяв с туалетного столика расческу, сестра Люси протянула ее Салли.

– Постарайся, – только и сказала она, сняла с кровати простыни и вышла из комнаты.

Длинные светлые волосы женщины выбились из спутанной косы. Даже Салли могла определить, что косу эту заплели руки неловкого мужчины. Она как могла осторожно разобрала влажные пряди, а миссис Костелло ерзала в кресле, внезапно резко наклоняясь вперед и вертя головой, чтобы посмотреть в оба конца улицы.

– Там хорошая погода? – спросила она, и Салли ответила, что да. Миссис Костелло вдруг резко откинулась на спинку кресла. – Сегодня вечером мой муж отнесет меня вниз, – сообщила она. – Мы посидим в парке.

– Правда, замечательно будет? – откликнулась Салли.

Внезапно миссис Костелло подняла руку и, не поворачиваясь, ударила ее по пальцам.

– Не дергай!

– Я стараюсь, миссис Костелло, – прошептала Салли.

Она провела пальцами по прядям, распутывая последние узелки и колтуны, ощутив то, что ее мать называла запашком «зимней» кожи, и осторожно, тщательно начала расчесывать влажные концы, заведя под них руку, чтобы не дергать.

– В косу хотите или в пучок? – спросила она миссис Костелло, подняв при этом взгляд и уловив в оконном стекле слабое отражение лица больной, а немного выше – своего собственного, такого доброго.

– Ну надо же, – задумчиво откликнулась миссис Костелло. Она склонила голову. – А тебе как нравится? – Это был совершенно новый голос, нежный и почти застенчивый.

– Давайте я сначала заплету, – предложила Салли. – А потом красиво сверну. Я иногда так маме волосы укладываю.

А вот это было неправдой. Ее мать сама укладывала волосы. Салли не могла бы сказать, почему солгала.

Преисполнившись уверенности, она мягко провела расческой по волосам женщины. Голова у миссис Костелло была маленькая, волосы – реденькие, совсем не такие, как у самой Салли, не без тщеславия подумала она, ее волосы ложатся красивой волной. И не такие, как у мамы – по-ирландски густые и все еще темные, – ее самое большое достояние, как она иногда говорила. Расческа потревожила сало на коже у миссис Костелло, так что корни волос заблестели и стали темнее, почти как концы, все еще влажные после купания. Седые пряди чередовались со светлыми, и Салли вспомнила, как на прошлое Рождество мистер Тирни пел жене: «Ты становишься старше, дорогая, серебряные нити среди золотых». «Типун тебе на язык!» – откликнулась тогда миссис Тирни, уворачиваясь, когда он попытался ее поцеловать (густые усы и влажные губы), и все вокруг засмеялись.

Миссис Костелло наклонила голову, по которой ходила расческа. Она словно тихонько замурлыкала, эдакое приятное горловое гуденье. В блюде на туалетном столике лежали шпильки. Салли потянулась за ними, а заодно взглянула в зеркало на собственное лицо под коротким платом. На туалетном столике, накрытом салфеткой, стояла маленькая свадебная фотография. Миссис Костелло сидела на стуле, под подолом кружевной юбки – две ступни. На коленях – букет шелковых цветов. Рядом, пристроив на локте котелок, стоял ее муж. Это была более стройная, более темная версия того молочника, которого знала Салли. Молодожены смотрелись немного наивными, серьезными и, возможно, напуганными. Он казался таким молодым. Она в своей серьезной красоте – почему-то безжизненной, как одна из двух фарфоровых кукол, привалившихся к зеркалу туалетного столика. И у кукол лица тоже пошли сеточкой трещин-морщин. У одной ввалился стеклянный глаз.

Салли снова повернулась к миссис Костелло, которая теперь сидела спокойно, сложив руки на коленях. Девочка ощутила прилив гордости: у нее все очень хорошо тут получалось. Свернув тонкую косицу бубликом, она аккуратно ее сколола. Пригладив свое творение ладонями, она обошла инвалидное кресло, чтобы посмотреть женщине в лицо. Наклонившись поближе, она ей улыбнулась.

– Вы выглядите очень хорошенькой, – сказала Салли.

Миссис Костелло подняла голову медленно, почти кокетливо. Ее голубые глаза нашли Салли, и та отступила на шаг, чтобы снова ей улыбнуться, но тут взгляд миссис Костелло скользнул к крышам через улицу. Он стал отстраненным, и в ее глазах заблестели слезы.

– У меня боли, – прошептала миссис Костелло и указала на то место, где обрывалась культя. – Мне больно.

Тут она посмотрела Салли прямо в лицо. Ее губы скривились, как у ребенка, который больше не может сдерживать слезы. Салли почувствовала, как уголки ее собственных губ сочувственно опускаются.

– Бросили меня одну-одинешеньку! – захныкала миссис Костелло.

– Глупости! – одернула ее сестра Люси, входя в комнату с завтраком на подносе. Она мельком взглянула на новую прическу пациентки, но сказала только: – Посторонись.

Опустив поднос на туалетный столик, сестра расставила маленький складной столик, который был прислонен к батарее. Деловитость монахини будто заставила пациентку прийти в себя. Она прищурилась.

– Ты этой девочке рассказала, что со мной произошло? – спросила миссис Костелло.

Сестра Люси как раз пристраивала у нее на груди кухонное полотенце.

– А что с вами произошло? – Она как будто не слишком этим интересовалась.

Резким, гневным жестом миссис Костелло указала на отсутствующую ногу.

– Моя нога! – крикнула она. – Моя нога! – Она посмотрела на Салли. – Меня укусила бешеная собака во дворе. Я застала тварь врасплох, и она на меня набросилась. В горло могла вцепиться!

Сестра Люси размешивала сахар в чае миссис Костелло.

– Это давняя история, – безмятежно откликнулась она.

Но миссис Костелло теперь всецело сосредоточилась на Салли, обращалась к ней одной:

– Я залезла на столб, чтобы гадина не стащила меня вниз. Я оцарапала щеку. – Она коснулась лица. – Мои крики все слышали! Другие женщины на улице слышали. Они прибежали. А с ними крупный мужчина. Он прогнал собаку и отнес меня домой. – Миссис Костелло подняла вверх обе руки. – Столько крови было!

– Ешьте свой завтрак, – посоветовала сестра Люси.

Повернувшись к сундучку в изножье кровати, она подняла крышку и достала свежее белье. На мгновение – перед тем как крышка опустилась – вдруг повеяло кедром – аромат жизни в душной комнате. Салли она сказала:

– Надо опорожнить ночной горшок. – И мотнула подбородком, указав на деревянную тумбочку у кровати.

Но миссис Костелло схватила Салли за запястье, желая удержать на месте.

– Они слишком туго намотали бинты – я про тех женщин. Клуши несчастные. У меня пальцы на ноге почернели. Мужу пришлось везти меня в больницу в тележке молочника.

Заразившись негодованием женщины, Салли спросила, взглянув на сестру Люси, которая не обращала на разговор решительно никакого внимания:

– И никто не послал за сестрами?

А миссис Костелло покачала головой:

– Нет.

– Надо было послать за сестрами, – сказала ей Салли.

Сестра Люси резко обернулась к ним обеим.

– Ночной горшок, – бросила она Салли и обратилась к больной: – Подумайте-ка лучше о чем-нибудь другом, миссис Костелло. Съешьте завтрак и помолитесь.

Монахиня вернулась к застиланию кровати, а Салли и миссис Костелло обменялись взглядами, которые ненадолго сделали их союзницами, объединившимися против сестры Люси. Потом миссис Костелло отпустила запястье Салли и взяла чашку с чаем.

– Девочка должна знать, что со мной случилось, – сказала она сестре Люси и изящно подула на чай. – Постыдилась бы, сестра. Ты должна была ей рассказать. Как на меня во дворе напала собака.

Встряхнув свежую простынь, сестра Люси дала ей взвиться над тонким матрасом.

– И чей это был двор? – спросила она. – Вашего дома?

Миссис Костелло помахала рукой в воздухе.

– Откуда мне знать, чей это был двор!

Наклонившись над кроватью и разводя руками, как пловчиха, сестра Люси разглаживала простынь.

– Тогда вам следовало бы не совать нос в чужие дворы, – сказала она и снова обратилась к Салли: – Ночной горшок. Опорожни и вымой, будь добра.

Снимая фарфоровую чашу с сиденья, Салли задержала дыхание. Старалась не смотреть на желтую жидкость и нити запекшейся крови. Вылив все в унитаз и дернув за цепочку, она помыла горшок в раковине, не зная, следует ли ей воспользоваться чистым полотенцем или найти что-то другое. Мокрый горшок она отнесла на кухню, решив вытереть полотенцами, оставшимися после купания миссис Костелло, но они вместе с простынями и ночной рубашкой уже были аккуратно сложены в холщовый мешок, готовые к отправке в монастырскую прачечную. Порядок на кухне был восстановлен. Салли помахала горшком в воздухе и все еще мокрым отнесла назад в комнату, надеясь, что сестра Люси не заметит.

Когда миссис Костелло закончила завтракать, когда поднос унесли, посуду помыли, вытерли и убрали в шкаф, сестра Люси отправила Салли убираться с метелкой для пыли и шваброй, а сама снова посадила женщину на тумбочку с ночным горшком и поменяла ткань в ее исподнем. Наконец поставила на поднос у руки миссис Костелло стакан молока и тарелку с куском хлеба, намазанным маслом и посыпанным сахаром.

Из гостиной Салли услышала, как сестра Люси говорит:

– Позже одна из сестер вернется покормить вас ленчем. У мистера Костелло дела в городе. Он оставил записку. Он вернется к ужину.

Повисла тишина, а потом Салли услышала, как женщина снова заплакала.

– Мне страшно, когда его нет, – хныкала она. – Я боюсь быть одна. – Какое-то время она плакала – по-детски, убитая горем. А потом вдруг в ее голосе вновь появилась сварливость: – Ты слышала меня, сестра? – позвала она. – Я сказала, что боюсь.

– Бояться нечего, миссис Костелло, – невозмутимо ответила сестра Люси. – Помолитесь, чтобы скоротать время.

Раздался стук, словно что-то уронили или бросили.

– У меня боли! – выкрикнула миссис Костелло. – Ты меня слышишь?

Голос сестры Люси грохнул громом:

– Возьмите себя в руки! Довольно! – А затем с шипеньем: – Лучше помолитесь. Поблагодарите Господа за жизнь, которую Он вам дал. Поблагодарите Его за своего хорошего мужа. Другого вы не получите.

Повисла гнетущая тишина, через какое-то время прерванная бормотанием сестры Люси:

– Похоже, лампу вы все-таки разбили.

Когда миссис Костелло заговорила снова, ее голос звучал приглушенно, заговорщицки:

– Взгляни на этот пучок, сестра. Это же крысиное гнездо. Вынь шпильки, ладно? Пока не ушла.

Из гостиной Салли слышала, как шпильки, позвякивая, возвращаются в блюдо.

Она прошла на кухню, чтобы убрать совок и швабру. В глазах щипало от слез, хотя она и понимала, как это глупо.

Вернувшись в гостиную, она услышала, как сестра Люси говорит:

– Я бы делала все так, как решил ваш муж. Он, как обычно, вернется к ужину.

И, спуская рукава, она вышла из спальни. Ее передник был вымазан коричневатой кровью. Увидев Салли, она застыла как вкопанная, точно забыла о ее существовании, потом выражение ее лица переменилось. Пару мгновений она смотрела на девочку прищурившись, точно распознала в ней воровку или лгунью. А потом непроницаемое лицо монахини вдруг приобрело синюшный оттенок. Она быстро склонила голову, сняла передник, свернула его и убрала в сумку, затем потянулась за накидкой. Салли она велела принести мешок для прачечной.

Как раз когда они собирались уходить, миссис Костелло снова позвала:

– Мне страшно! Пожалуйста, не оставляйте меня!

– Помолитесь! – крикнула в ответ сестра Люси.

– У меня боли, – сказала миссис Костелло, но уже с меньшей настойчивостью.

– У вас все хорошо, – откликнулась сестра Люси, закрывая дверь и запирая собственным ключом.

– Мне страшно, – снова послышался голос миссис Костелло.

Спускаясь по лестнице следом за сестрой Люси, Салли спросила:

– С ней все будет в порядке?

– Конечно, – ответила, не оборачиваясь, монахиня.

До них еще долетали жалобы миссис Костелло.

– Ей нога причиняет боль? Ампутированная?

– Это воображаемая боль. Не реальная.

– Но ей больно… – осторожно начала Салли.

– Она просто хочет, чтобы с ней кто-то сидел. Не любит оставаться одна.

– Может, нам следует остаться?

Они уже вышли в вестибюль. Сестра Люси как раз переступала порог.

– Есть другие, чья нужда больше, – вдруг ответила она.

На тротуаре, на ярком солнечном свете, Салли помешкала. Она ощущала, как стягивает голову белый плат сестры-сиделки, ловила взгляды прохожих. Сестра Люси неумолимо двигалась вперед. Салли пришлось дважды окликнуть ее, прежде чем она обернулась. На мгновение сестра Люси застыла: саквояж в одной руке, мужские часы на черном ремешке – в другой. Она выставила вперед подбородок, на ее мужеподобном лице читался вопрос и отражалось раздражение. Медленно-медленно Салли двинулась к ней. Она все ей скажет!

Две проходившие мимо женщины поздоровались:

– Доброе утро, сестры.

Какой-то мужчина приподнял шляпу:

– Сестры.

Сестра Люси, здороваясь, кивала в ответ.

– Та несчастная женщина, – сказала Салли. – Воображаемая у нее боль или нет, это все равно боль, разве не так, сестра?

– Не возгордись, – отрезала монахиня с внезапностью пощечины.

Она подняла увечную руку (запястье так и не срослось как следует).

– Страдание, – сказала она, – не скрывает истинного характера человека. А лишь проявляет его. – Желтоватые глаза под полями чепца прищурились. – Любая женщина, которой нужно оправдание лечь в постель и не вставать, непременно его найдет. – Она помолчала. Она как будто размышляла, стоит ли продолжать, потом, едва заметно пожав плечами, все же продолжила, наклонившись к Салли так близко, что накрахмаленный край чепца почти коснулся щеки девушки: – Есть женщины, которые выходят замуж, понятия не имея, что подразумевает брак, – сказала она. – Некоторые из-за этого страдают. Роды каждый год. Некоторые заставляют страдать своих мужей. – Она отступила на шаг, словно проверяя, поняла ли Салли. – Если бы собаку, которая укусила миссис Костелло, утопили еще щенком, она нашла бы что-то другое. На Балтик-стрит живет молодая женщина, у которой отнялась рука. У этой женщины шестеро детей. – Она приподняла брови, припорошенные сединой, как пеплом. – И ей не нужны две ноги, чтобы подарить мужу ребенка.

Повернувшись, сестра Люси убрала часы в карман.

– Я иду вон туда. – Она указала на очередной доходный дом, еще одно щербатое крыльцо и облезлую дверь. – Я буду в передней комнате с миссис Гремелли. Ей нужно сменить повязки. Догонишь меня там.

Салли стояла в полной растерянности. Цокнув языком, сестра Люси ткнула скрюченным артритным пальцем на мешок с бельем в руках девочки.

– Отнеси грязное постельное белье матери, – с подчеркнутым терпением сказала она. – И поторопись назад. – Затем добавила, когда Салли собралась уходить: – И по возможности перестань собой любоваться.

Одно стало ясно Салли за следующую неделю: в груди сестры Люси таился маленький, плотный ком ярости. Он возник, сжался как кулак, когда ее мать умерла от перитонита, вызванного разрывом аппендикса.

Как выяснилось, не одну сестру Иллюминату одолевало искушение рассказывать истории о своей жизни в миру.

Мать сестры Люси умерла от вызванного разрывом аппендикса перитонита, когда сестре Люси было семь лет. Признаками аппендицита служат (объяснила сестра Люси) ужасная боль справа внизу живота, лихорадка и рвота. Она сказала Салли, что нельзя терять время попусту, надо сразу звать врача. Сестра Люси пояснила: от самого аппендикса толку нет. Они как раз ждали трамвай. Монахиня терпеть не могла тратить время попусту.

– Зачем Господь создал аппендикс – загадка, – сказала сестра Люси.

Брюшина, сообщила Салли сестра Люси, это такая серозная оболочка, которая выстилает стенки брюшной полости, как кусочек тонкого шелка.

– Может, у Творца воображение разыгралось, – без тени веселья сказала сестра Люси.

Три дня напролет семилетняя Люси бегала (без сна, в ужасе) между кухней и комнатой больной с миской: то пустой, то полной, то пустой, то полной. Полной горькой жидкости, которая по мере того, как шли дни, становилась все жиже и все темнее, от которой пахло солоноватой желчью, а потом кровью. Ужасная рвота. Кожа у матери почернела.

Утраты хуже не бывает, сказала сестра Люси.

Она сказала: ребенку без матери жизнь радостей не сулит.

Ей было семь лет.

– Когда бывает подобное, – повторила сестра Люси, – ты меня слушаешь? – когда налицо боли внизу живота, лихорадка и рвота, нельзя мешкать, надо сразу звать врача.

– Сестра Сен-Савуар, твоя тезка, упокой, Господи, ее душу, – сказала сестра Люси, – вот уж кто знал, как нагнать страху Божьего на любого врача, который отмахивается от бедняков.

Они в тот момент шли по вонючим коридорам очередного доходного дома.

– Тут надо отдать ей должное, – несколько расстроенно, слегка запыхавшись, сказала сестра Люси.

К тому времени, когда умерла ее мать, старшие братья сестры Люси уже ушли из дома и вели свою жизнь. Ее отец был инспектором по сборам муниципального налога, он обеспечил своей семье комфортную жизнь. Добрый человек, но серьезный и замкнутый, – человек своего времени. Он выписал из Германии мать, чтобы та воспитывала его единственную дочь. Сестра Люси вспоминала, что в школе была умной, но дома после смерти матери всегда молчала: все внутри у нее сжалось.

Немецкая бабушка сказала маленькой сестре Люси, что легче верблюду пройти через игольное ушко, чем сборщику налогов избежать адских мук. Но это можно будет сделать, если она станет молиться за душу своего отца.

– Вот за это я и взялась, – сказала сестра Люси. – Спасала душу моего отца. В семь лет.

Улыбка искривила жесткую прямую линию, в которую были сжаты губы сестры Люси. Монахиня улыбалась редко. В тот момент они с Салли сидели на скамейке в парке и ели бутерброды с маслом и сахаром, которые сестра Люси прихватила из монастыря.

Твердо вознамерившись спасти душу отца, маленькая Люси с бабушкой посетила почти каждую церковь в Чикаго. Она терпеливо стояла на коленях подле старухи. Она час за часом неустанно молилась у холодных ограждений алтарей, пока не начинали неметь колени. В полумраке, при газовом свете и при свечах ее взгляд скользил к святым сценам и статуям за алтарем или у нее над головой. Зрение у нее обострилось.

Будучи ребенком, рассказывала сестра Люси, светлые холмы позади горы под названием Голгофа она изучила так хорошо, словно сама по ним ходила. Она знала пучки былинок вдалеке, очертания немногочисленных могил за ними. Она знала, каков на ощупь желтый череп у подножия креста, точно сама проводила пальцами по его макушке, знала вкус пыли на земле под мозолистыми ногами центуриона. Она видела мертвенный свет, окутавший мир в мгновение, когда Господь наш испустил последний вздох.

Стоя на коленях подле набожной бабушки, маленькая Люси изучала вознесение на небеса Марии, не просто голубое небо и воздетые глаза и руки, но складки ткани на ее опоясанной талии, изящный палец ноги, касающийся облака, русые с золотом завитки волос серафимов.

Она знала улицы, изображенные в сценах крестного пути, – неровную брусчатку, и темные дверные проемы, и то, как женщины, которых приветствовал Иисус, касаясь друг друга плечами, плакали.

Стоя на коленях подле бабушки то в одной, то в другой церкви города, пока у нее немели колени и ступни, пока мерзло лицо и руки, маленькая Люси так погружалась в эти святые картины (она чувствовала, насколько остра сталь, пронзившая сердце Девы Марии, шелковистую кожу на горле Спасителя), что после, когда они со старухой выходили из храма и занимались обычными делами, она ловила себя на том, что ей не терпится вернуться назад. Она ловила себя на мысли, что ее раздражает любой обычный час, что ее задерживают или отвлекают мелочи, которыми так одержим мир. Ей казалось, что любой, кто стоит перед ней, заслоняет от нее то, что она больше всего хочет видеть, – места, где разворачивалось самое важное, где вели битву время и вечность, где ужасная смерть отступала: камень откатывался от отверстия склепа, дыхание возвращалось, и плоть вновь становилась теплой.

Однако, сказала сестра Люси, пытливый взгляд, который позволил ей так погрузиться в картины жизни Христа, нельзя было отвести по собственной воле. Когда после многих часов молитвы она возвращалась на улицы, то с той же остротой восприятия замечала ободранную пятку босого ребенка или бледность туберкулезника. Она видела, что жизнь бедняков покрыта коростой грязи, наполнена отчаянием и безнадежностью.

Она видела, что требуется сделать. Она понимала, чего ждет от нее Бог.

Сестра Люси призналась Салли, что предпочла бы тишину и красоту жизни созерцательного ордена.

Она сказала, что сердце у нее сжалось, когда она поняла, чего просил от нее Бог. Но она не отказала.

Сестра Люси держала в руках раздутую, бесформенную ступню миссис Гремелли.

– Водянка, – объяснила она Салли, – это бывает, когда вот таким образом застаиваются жидкости. – И она мягко вдавила большой палец в плоть. – Видишь, какой остается отпечаток? Слишком много жидкости.

Нога больной была испещрена язвами, кое-какие сочились. Стоя на коленях перед старухой, сестра Люси тщательно рассматривала каждую лезию.

– Слово «лезия», – объяснила она, – происходит от латинского слова laesio, что значит «рана».

Миссис Гремелли, невысокая тучная итальянка, беззубо улыбалась Салли и монахине, с удовлетворенным видом сложив руки на круглом животе поверх черного платья. Она плохо говорила по-английски, и комнатка, в которой она жила, была загромождена мебелью: две кровати, диван, маленький столик и стул, – а еще в ней лавинами нависали стопки коробок и газет. В углу – настольная рака со статуей Пречистой Девы в окружении множества толстых свечей. Комната пропахла чесноком, мусором и свечным воском. Живший с миссис Гремелли сын весь день проводил на работе.

С величайшей осторожностью сестра Люси очистила ужасную кожу старухи и наложила свежие бинты, предварительно свернутые сестрой Иллюминатой и матерью Салли. На аккуратно перевязанную ногу миссис Гремелли она натянула чистый черный чулок, затем аккуратно расправила ее юбку. Встав с колен, сестра Люси положила руку на голову женщины. Беззубая миссис Гремелли подняла на монахиню затуманенные катарактой глаза и воздела руки в жесте благодарности и мольбы. Прямо как Мария в момент вознесения.

Когда на другое утро они выходили из квартиры миссис Костелло и вслед им несся тихий плач больной, сестра Люси сказала, что жизнь женщины – кровавая жертва. Такое наследство, напомнила она Салли, женщинам оставила Ева. И, по словам сестры Люси, бедность и мужчины – лишь дополнительное бремя, когда угораздило родиться женщиной.

Сестра Люси, за которой по пятам шла Салли, остановилась на тротуаре перекинуться парой фраз с хорошенькой молодой женщиной, которая тепло с ними поздоровалась. За каких-то несколько минут монахиня выяснила, что та лишь недавно приехала в Штаты и ищет работу. Сестра записала для нее имя и адрес одной дамы из комитета вспоможения – богачки, которой нужна прислуга. Хорошая и безопасная работа, объяснила сестра Люси Салли, когда они пошли дальше, и поможет женщине удержаться от преждевременного брака.

Поднимаясь по лестнице очередного доходного дома, они встретили беременную, которая спускалась с двумя маленькими детьми, да еще несла младенца, прижимая к животу. Сестра Люси остановилась посмотреть на детей. Поцокав языком, она обвела мизинцем круглые пролысины на их головах, красную сыпь у младенца на руках матери.

– Стригущий лишай, – объяснила она Салли. – Правильное название болезни – трихофития. А звучит как растущий червь.

Салли передернуло. Она посмотрела на воспаленную кожу, на залысины и отвела взгляд.

– Я предпочитаю использовать пасту из уксуса с солью, – продолжала тем временем сестра Люси. – Сестра Жанна добавляет соломинку из яслей, которая остается после рождественского вертепа. Что, разумеется, глупо. – Чуть позже она неохотно добавила: – Хотя у нее с соломой неплохо получается.

Сестра Люси записала номер квартиры женщины и пообещала, что к ней зайдет одна из сестер-сиделок.

– Лишай – дело поправимое, – сказала она.

Затем она перенесла внимание на мать, платье которой лоснилось от грязи и жирных пятен, а волосы были кое-как сколоты под грязной шляпой.

– Муж с тобой хорошо обращается? – спросила сестра Люси.

Монахиня уже успела сказать Салли, что хороший муж, который каждый день ходит на работу, не пропивает зарплату или не спускает ее на скачках, не бьет детей и не обращается с женой как с рабыней, – благословение, но редкое, мало кому так везет.

Она добавила, что даже хороший муж жену доконает. Она сказала, даже хорошая жена может превратиться в ведьму или пьяницу или того хуже, в младенца или инвалида, лишь бы держать своего очень хорошего мужа подальше от своей постели.

Сестра Люси подождала, когда со щек Салли сойдет прилившая к ним краска (они как раз завтракали, на сей раз в недавно убранной кухне старого вдовца, которого сестра Люси только что искупала и накормила), а потом добавила, что некоторые женщины, как богатые, так и бедные, предпочитают изображать разные болезни и недуги, даже безумие, лишь бы избежать барахтанья в постели, крови и борьбы, смертельных опасностей, преследующих замужнюю женщину.

– Я никогда не поощряю юных девушек становиться христовыми невестами, – сказала она, устремив на Салли проницательный взгляд, – если они приходят к нам сразу после того, как сестра или мать умерла родами. Ни одна женщина не должна уходить в монастырь из страха.

Сестра Люси сказала, что лучшие из мужчин (на ум тут же пришел мистер Костелло), когда на их жен находит такая напасть, ищут помощи у сестер. Они стоят в дверях перепуганные и потерянные, а монахини без страха входят в их дом, чтобы посмотреть, что случилось с обмякшей в кровати женщиной.

– Анемия – довольно распространенная болезнь, – сообщила сестра Люси. – Бледность. Слабость. На сей раз мы позаимствовали слово из греческого: anaemia – нехватка крови. Такую больную надо напоить касторовым маслом, мужа или кого-нибудь из детей послать к мяснику за печенкой, а тем временем постараться привести в порядок квартиру. Отправить грязное белье в прачечную к сестре Иллюминате, выкупать детей, вычесать у них из волос гнид, открыть окна, выбить коврики. Приготовить семье пристойный обед, после которого у матери, возможно, хватить сил сесть за стол и самой прожевать несколько кусочков печенки. Возможно, к ней вернется жизнь, уровень железа в крови повысится. А может, и нет.

Сестра Люси сказала, что поскольку мать самой Салли не ленивая, девочка, вероятно, не знает, что есть разница между женой, которая болела, но поправилась, и женой, которая поправилась, но не хочет отказываться от всего приятного, что связано с болезнью.

– Никогда не разбрасывайся сочувствием попусту, – посоветовала сестра Люси. Они как раз снова входили в квартиру миссис Костелло. – И ни на минуту не верь, будто улыбкой или очарованием можешь победить все страдания мира.

– Бедные всегда будут с нами, – не раз говорила сестра Люси за ту неделю, что Салли провела рядом с ней. Она произносила эту фразу без доброты или даже смирения. Она даже казалась раздраженной. – Если бы мы могли жить без страдания, то не обрели бы мира на небесах.

Они возвращались под конец долгого дня в монастырь, когда сестра Люси, шедшая впереди Салли, внезапно остановилась посреди улицы. На ступеньках высокого крыльца сидела маленькая девочка в чем-то похожем на ночную рубашку с чужого плеча, и грубых башмаках на босу ногу. Подойдя ближе, Салли услышала, как сестра Люси строго спросила ее, почему она не в школе. Девочку она назвала по имени – Лоретта. Маленькая Лоретта ответила, что не пошла сегодня в школу, поскольку сестры не могли ее отвести. А когда сестра Люси снова спросила почему, девочка уперла подбородок в коленки, подтянутые к груди. Сестре пришлось подстегнуть ее:

– Говори же, дитя!

Маленькая девочка, запинаясь, начала говорить, потом слова полились потоком:

– Чарли рассердился на нас сегодня утром – мы слишком смеялись. Он запер Маргарет и Тилли и не хочет их выпускать.

Сестра Люси посмотрела на вход в дом позади девочки.

– Они все еще там?

И девочка с огромными глазами и спутанными волосенками медленно кивнула.

Встряхнув черными рукавами, сестра Люси без единого слова поднялась на крыльцо. Салли и малышка безмолвно двинулись следом.

Этот дом был лучше многих. На лестнице лежал ковер. Где-то негромко играло радио. Пахло мастикой для пола. Добравшись до двери в квартиру маленькой девочки, сестра Люси решительно бухнула в нее кулаком, а после, не дожидаясь ответа, повернула ручку и вошла. Перед ними открылся длинный коридор, плохо освещенный и душный. В дальнем его конце оказалась красивая комната с темной мебелью, отделанной замысловатой резьбой, стол под бархатной скатертью, большое зеркало в золоченой раме. На обтянутом плюшем кресле – обвалившаяся стопка учебников.

Постояв мгновение, сестра Люси позвала: «Девочки?» – затем повернула в другой коридор покороче, который вел к закрытой двери. Она снова постучала и снова, не дожидаясь ответа, повернула ручку.

– Хвала Господу, – сказала она, открыв дверь.

Салли поверх плеча монахини заглянула в полутемную комнату. Она увидела двух девочек приблизительно одних с ней лет – те сидели в изголовье и ногах кровати на смятом белье. На одной, чуть постарше, была юбка и атласная комбинация, другая, помладше и более худая, была в белой ночной рубашке, как Лоретта. Обе оказались привязаны к железным столбикам кровати темными кожаными ремнями, которые петля за петлей охватывали их запястья. Увидев монахиню, девочки постарались сесть прямо. Когда она бросилась к ним, обе жалобно заплакали, приговаривая «ох, сестра».

Взглянув на их лица, сестра Люси и Салли сразу поняли, что они проплакали весь день. В душной комнате пахло мочой. Пахло потом.

Сестра Люси уже развязывала девочку постарше, которая была привязана к изголовью кровати. Салли завозилась, стараясь распутать ремень (точнее, даже два ремня: длинный мужской с массивной пряжкой и тонкий, который, возможно, раньше скреплял стопку учебников в гостиной) на второй девочке. Ремни плотно обматывали железную перекладину с шелушащейся краской и тонкие запястья девочки. На коже у нее проступили огненные рубцы, а кончики пальцев посинели.

Сквозь слезы девочки рассказали сестре Люси, что сегодня утром, собираясь в школу, они слишком много смеялись и рассердили брата. Они терли запястья. Младшая девочка обмочила ночную рубашку и теперь краснела от стыда. Старшая, в габардиновой школьной юбке, но без блузки, только в атласной комбинации, поднесла ладонь к шее. Салли увидела, что она пытается прикрыть синяк, похожий на бутон розы или мелкую монету. Она заметила, что и сестра Люси тоже оценивающе рассматривает отметину. Глаза монахини сузились. Салли спросила себя: может, на шее у девочки тоже стригущий лишай?

Когда пленницы, все еще всхлипывая, встали с кровати, Салли проследила взгляд монахини до череды красных рубцов у них на голенях и ляжках. Следы порки.

– Где ваша мать? – спросила сестра Люси.

– На работе, – хором ответили девочки. – Уехала со своей семьей.

Как оказалось, мать уехала на неделю с семьей, к которой ходит готовить, в их загородный дом. Девочки сказали, что Чарли теперь главный.

Салли видела, как гнев оттягивает вниз уголки губ и глаз сестры Люси. Она вообразила, как он поднимается чем-то ужасным, чем-то непереваренным из глотки, из узла ярости в ее груди.

– Отведи Лоретту на кухню, – велела сестра Люси Салли. – Посмотри, нельзя ли ее чем-нибудь там покормить. А заодно вымой ей лицо и руки.

Когда Салли потянулась к ней, маленькая девочка отпрянула.

– Делай, как я говорю, дитя, – сказала сестра Люси. Холодно сказала. Настойчиво.

Когда они переступили порог, сестра Люси закрыла дверь в комнату, но Салли успела услышать ее слова:

– Дай посмотрю на твою шею.

Кухня оказалась большой, опрятной, даже милой, хотя на столе все еще красовались остатки завтрака: недоеденные яйца в подставках, недопитое молоко и корки холодного тоста. Смех, так рассердивший брата, наверное, взорвался здесь.

Сам стол был покрыт чистой скатертью, украшенной голубыми цветочками, вышитыми крестиком. На окне висели накрахмаленные голубые занавески. Красивый керамический чайник стоял на плите. В целом квартира была лучше, чем у них с мамой, подумала Салли, но все равно, похоже, это квартира вдовы. Еще одна мать, которая уходит на работу. В холодильном шкафу – молоко, сыр и даже ветчина. Пока Салли готовила девочке сэндвич, Лоретта снова объяснила, что Чарли – ее брат и что всякий раз, когда мамы нет, он тут главный. Ее мама – кухарка в одном доме в центре города. По словам Лоретты, Чарли шлепал ее сестер, когда они плохо себя вели, но ее саму никогда не трогал. Она его любимица, не скрывая радости, заявила она.

Внезапно маленькая девочка помедлила, стоя на коленях на стуле и задрав подбородок. По ее личику проскользнула неуверенность или, возможно, страх. Салли услышала шаги в длинном коридоре, и тут на пороге кухни появился парень.

– Привет, сестра, – сказал он с ноткой удивления.

Лоретта бросилась к нему и запрыгнула на руки, обвив его голыми ногами.

– Приветик, Пищалка! – воскликнул он.

Руки под закатанными рукавами выглядели загорелыми и мускулистыми. Ростом он был со взрослого мужчину.

– Что тут происходит? – спросил парнишка, глядя поверх головы сестры.

– Сестра Люси снова здесь, – зашептала Лоретта. – Она разговаривает с девочками.

– Вот как? – Чарли, опустив девочку на пол, посмотрел на Салли.

Он стоял так близко, что она уловила запах его пота. Этот запах ассоциировался у нее с подземкой или трамваем, с работягами, которые входили в вагон в середине дня с судками для ленча. Глаза у него были темно-синие, и одна прядь густых темных волос падала на лоб. Он поднял руку, чтобы небрежно ее смахнуть. На подбородке у него была глубокая ямочка, а еще тень щетины – привлекательная для парня, настолько молодого. Он действительно был очень красив.

– Ты послушница? – спросил Чарли.

Салли ответила, что сегодня просто ходит с сестрой Люси. Учится разному.

Он кивнул, сунул руки в карманы и прислонился спиной к косяку, одну ногу поставив на мысок и все еще пристально глядя на нее. Плечи под белой рубашкой у него были широкие. И росту в нем было, наверное, больше шести футов, решила Салли. Сверкнув в улыбке прямыми белыми зубами, Чарли обвел взглядом комнату. Глаза у него были цвета глубокой воды. Он был красив, как кинозвезда.

– Сестра Люси прямо как револьвер, да? – сказал он. – Я зову ее Шестизарядная Люси.

Салли увидела, что по коридору к ним приближается сама монахиня. В руке она несла черный саквояж. Две сестры Чарли следовали за ней на некотором отдалении, они жались у того коридора, что был покороче. Теперь обе были полностью одеты и причесаны.

Салли прежде и не подозревала, что сестра Люси такого невысокого роста, она оказалась даже низенькой в своем черном одеянии, когда очутилась перед Чарли и погрозила согнутым пальцем перед его носом. Он же смотрел на нее сверху вниз.

– Только попробуй еще раз тронуть этих девочек, и я вызову полицию! – рявкнула сестра Люси.

Парень только улыбнулся. Он казался добрым и снисходительным.

– Они валяли дурака и капризничали, – спокойно объяснил он. – Мать велела шлепать их, когда они капризничают. Я главный, – добавил он. – Они должны научиться себя вести как следует.

– «Мать велела», – саркастически передразнила сестра Люси, едва ли не шипя. – Я знаю вашу мать. Ничего такого она тебе не говорила. – Ее палец дрожал. Даже чепец и плат будто содрогались. Она поводила вверх-вниз локтями в черных рукавах, точно мехами раздувала жар гнева. – Запереть их на целый день! – Голос у нее сделался пронзительным. – Не пускать в школу! – Ее голос сломался. – У них рубцы остались. – Даже брыли у нее тряслись под двурогим чепцом. – Я знаю, что еще ты сделал с этими девочками. – И она почти взвизгнула: – Это грех!

Красивый Чарли пожал плечами, сложил руки на груди и оттолкнулся от косяка, став еще выше ростом.

– Когда мать на работе, – повторил он, – я тут главный.

Его улыбка практически превратилась в презрительный оскал, но осталась кривоватой, что делало ее мальчишеской, даже очаровательной. Его голые руки были покрыты темными волосками. Под тканью рубашки с небрежно закатанными рукавами перекатывались мышцы. Ноги у него были длинные. Бедра узкие.

– Послушайте, сестра, – начал он и помедлил. Он взглянул на Салли, даже кивнул в ее сторону. Глаза – темно-синие. – Наши девочки не такие тихони, как вот эта святая. Их надо учить дисциплине. – Он покачал головой – грустно, по-дружески. Потом снова пожал плечами и добавил: – Жаль, что приходится говорить вам то, чего вы не знаете.

Салли почувствовала, что у нее горят щеки.

– Ах ты наглый мальчишка, – бесстрастно произнесла сестра Люси, успев совладать с голосом.

Маленькая Лоретта стояла рядом с братом, огромными глазами уставившись на монахиню.

Бросив на нее взгляд, сестра Люси пообещала:

– Еще раз хотя бы пальцем тронешь девочек, и я вызову полицию. Я пойду прямиком к монсеньору.

Теперь Салли уже никак не могла отвязаться от мысли о том, насколько беспомощно и глупо выглядит сестра Люси, грозя парню кулаком, дрожа от гнева в длинном черном одеянии и дурацком чепце.

Чарли взял за руку маленькую Лоретту.

– Ладно, сестра, – по-дружески сказал он. – Незачем так кипятиться. Надо было преподать им урок, и я это сделал. – Все еще улыбаясь, он прищурил блестящие глаза. – Теперь можете пойти заняться собственными делами.

– Скотина, – прошептала, отворачиваясь, сестра Люси. – Идем, – буркнула она Салли.

А Салли пришлось практически коснуться парня, чтобы протиснуться. Вполне возможно, он тихонько смеялся.

– Пока-пока, – проронила им вслед маленькая Лоретта.

В гостиной две девочки прильнули одна к другой, словно спасаясь от шторма. Сестра Люси велела им:

– Если он еще раз вас тронет, приходите в монастырь святой Анны. Сразу же.

Девочки пообещали, но Салли спросила себя, как они пойдут в монастырь святой Анны, если будут привязаны к кровати.

– Не медлите, – слабо добавила сестра, словно и сама это понимала. Ее взгляд скользнул к старшей девочке, все еще прикрывавшей ладонью отметину на шее.

– Не позволяй ему тебя трогать, – приказала сестра.

Спускаясь по лестнице этого ухоженного (нигде ни пылинки, ни паутинки) дома, монахиня заявила:

– Будь я мужчиной, сама бы его выпорола.

Когда они вышли на улицу, сестра Люси снова буркнула «идем», а потом повернула не к остановке трамвая, которой отвез бы их назад в монастырь, а в другую сторону. Салли поспевала за ней как могла.

– Добрый вечер, сестры, – приветствовали их вполголоса прохожие.

Четыре квартала быстрым шагом, и вот они очутились у красной приземистой церкви, позади которой раскинулась большая школа. Они миновали оба здания и пустую площадку для игр и поднялись по ступеням каменного дома приходского священника. Постучав в дверь, сестра Люси ждала на пороге, склонив голову и нетерпеливо постукивая по порожку мыском ботинка. Открывшая им женщина была невзрачной и мягкой на вид, ее тронутые сединой волосы были стянуты в тугой пучок, поверх платья из набивного ситца – глухой передник.

– Привет, Труди, – сказала сестра Люси. – Он у себя?

Женщина кивнула.

– Наверху. – А потом добавила, словно предупреждая: – Как раз собирается обедать. У него в семь собрание конгрегации Святого имени.

– Я всего на минуту, – сказала сестра Люси, и женщина неохотно посторонилась, позволяя войти.

Невзирая на июль, в вестибюле было прохладно и так же сумрачно, как зимой. По обе стороны от иконы с негодующим темноглазым святым стояли два обитых кожей стула – узких, с высокими спинками. На плиточном полу лежал толстый персидский ковер. В вестибюле витал запах камня, как в церкви, хотя сюда и доносился аромат жареного мяса из кухни. Сестра Люси велела Салли сесть, но та осталась стоять. Сама монахиня расхаживала туда-сюда, быстро поводя рукой из стороны в сторону, точно сдавала карты или быстро перебирала четки, хотя ее рука была пуста.

Никогда прежде Салли не видела, чтобы сестра Люси тратила столько энергии на то, что со стороны напоминало пантомиму.

Арка в дальней стене, через которую ушла экономка, сулила доступ к менее официальным покоям. В узком проходе на низеньком столике стояла лампа от «Тиффани» с витражным абажуром, дальше виднелся диван с высокой спинкой и окно с частым переплетом. Салли заметила изгиб лестницы и спустя пару минут (хотя показалось, что прошло гораздо больше времени) черные ботинки и подол одеяния спускавшегося священника.

Священник тоже был крупным, возможно, даже выше Чарли. Его фигура словно целиком заполнила собой арку: широкая грудь, большая голова, густые темные волосы, а покрытое черной сутаной брюхо как бы вплыло впереди него в комнату. Выглядел он так, будто только что побрился. Светлая кожа на подбородке раскраснелась, кое-где проступила кровь. Здороваясь, он назвал сестру Люси по имени и символически улыбнулся Салли. Девушка разглядела тонкие темные волоски на тыльной стороне его рук. Глаза священника казались очень маленькими для такого большого лица.

– На два слова. – Сестра Люси указала на коридорчик, из которого вышел хозяин дома.

Священник сделал приглашающий жест, и сестра Люси прошла всего несколько шагов, а потом повернулась посмотреть прямо ему в лицо. Салли увидела, как он наклонился, чтобы приложить ухо к чепцу сестры. Увидела, что он оглянулся на нее через плечо, слушая монахиню. Возможно, даже подмигнул. Салли отвела взгляд. Эта таинственность казалась глупой, ведь Салли сама видела связанных девочек и рубцы от ремня у них на коже.

Она услышала, как сестра Люси произносит имя парня – Чарли. И слова: «Со связанными запястьями».

Салли поймала себя на том, что не может вообразить это: чтобы настолько красивый парень (как любовно он назвал свою сестру – Пищалка!) размахивал ремнем наподобие Саймона Легри[13]. Может, ничего подобного вообще не было, может, тут какое-то недоразумение? Может, девочки действительно очень плохо себя вели?

Свистящее бормотание монахини в большое ухо священника сменилось чеканными фразами.

– Сегодня, святой отец, – настаивала она. – Не хотелось бы, чтобы подобное повторилось. Их мать вернется не раньше воскресенья.

– Хорошо, сестра, – сказал священник. Взяв монахиню под локоток, он повел ее к двери. – Я сегодня вечером туда схожу. Вселю в него страх Божий. Как только пообедаю.

– Благодарю вас, святой отец, – откликнулась сестра Люси, но Салли поняла, что она не успокоилась.

Пока они шли назад к трамвайной остановке, постепенно спускались сумерки. Хотя еще не стемнело, у ног прохожих («Добрый вечер, сестры»), на брусчатке мостовых, на серебристых трамвайных рельсах, у обочин и в проулках сгущались тени, эти предвестники ночи.

– Дурной, жестокий мальчишка! – повторяла, тряся рукавами, сестра Люси, пока они ждали трамвай. – Ни стыда, ни совести. Наглец!

Казалось, она все еще дрожит, и, стоя бок о бок с ней, Салли вдруг сообразила, что они почти одного роста. Сколько Салли знала сестру Люси, та всегда держала спину прямо, точно аршин проглотила, а сейчас вдруг стало ясно, что она съеживается, горбится.

Позднее, вспоминая об этом, наша мать сказала:

– После того дня я уже не так боялась сестру Люси.

– Будь я мужчиной, – снова и снова бормотала сестра Люси, – стерла бы у него с лица эту улыбочку! – И добавила, оглядываясь, когда они садились в трамвай: – А ты просто стояла там и ела его глазами! Помощи от тебя никакой!

В конце недели (тем утром мать позволила Салли подольше полежать в постели) сестра Люси спустилась до половины лестницы в подвал, помешкала, когда сестра Иллюмината и Энни разом подняли на нее глаза.

– Если окажется, что у нее к этому призвание, – рявкнула сестра Люси, – я свой плат съем!

Встряхнув черными рукавами, монахиня потерла поясницу. На локте у нее висела плетеная корзинка. Сегодня был ее черед собирать подаяние. Обязанность, которую она втайне презирала.

– Я люблю ее как дочь, – не меняя сурового тона, продолжала сестра Люси, словно и любовь была чем-то вроде неприятной обязанности. – Замужество, возможно, ее успокоит. Но не монастырь.

Энни улыбнулась, но, повернувшись к сестре Иллюминате, увидела, что та сгорбилась над глажкой.

– А вы что скажете, сестра? – спросила Энни, когда сестра Люси поднялась на безопасное расстояние.

Сестра Иллюмината тряхнула головой, повозила утюгом по доске.

– Скажу: дайте Богу то, что Он просит.

Компенсация

Сестра Жанна нашла Энни во дворике, где вывешивали сушиться белье. Она жестом предложила ей сесть, и та, закрепив прищепкой последнюю наволочку, присоединилась к ней на кованой скамье, примостившейся в этом уголке двора еще с тех времен, когда монастырь был особняком богатого человека, фешенебельным и новым. Ходила легенда, что дом был завещан Малым сестрам бедняков в Чикаго пятьдесят лет назад, когда его владелец потерял семейное состояние из-за выпивки и разврата. Согласно преданию, этот человек умер на руках у малых сестер и на смертном одре попросил, чтобы они взяли его дом в Бруклине как возмещение за его грехи. Когда Энни об этом спросила, сестра Иллюмината от легенды отмахнулась и сказала, что дом был даром хорошего человека, который только хотел помочь бедным.

Скамья стояла под узким навесом, сейчас обвитым ползучей жимолостью и плющом и украшенным маленькой статуей святого Франциска. Складки одежд святого окрасились зеленью ржавчины, плющ оплел животное у его ног. Мотив черных листьев повторялся в узоре на спинке скамьи, которая тоже была тронута голубовато-зеленым. Энни сделала мысленную заметку – опустить плат Жанны перед тем, как они снова войдут в здание.

Тень навеса почти не приносила облегчения от зноя. Энни смотрела, как монахиня, достав носовой платок, вытирает пот с висков и над верхней губой. То, что монахини способны носить свои облачения в жаркие дни, особенно накрахмаленные нагрудники, закрывавшие подбородок и горло, переполняло Энни восхищением и некоторой гордостью, что они с Иллюминатой сумели сделать так, чтобы нагрудники приятно пахли – во всяком случае, в первые часы утренней духоты.

Выйдя во двор с постиранным бельем, свою собственную блузку Энни расстегнула на три пуговицы ниже, чем требовали приличия. Держа прищепки во рту, она мельком взглянула в вырез на свою грудь, когда вешала на веревку летние облачения монахинь. Без иронии или стыда она вспомнила, как приятно было прикосновение к ее коже его щеки.

Бедная сестра Жанна выглядела усталой. На лице у нее залегли морщинки, глаза запали. Она много дней работала вне стен монастыря и сейчас рассказывала о своих успехах: ослепшую вдову переселили в дом призрения Французских малых сестер, молодая мать с послеродовым маститом поправилась, ее младенец снова благоденствует. Платьица для первого причастия, которые Энни отбелила и заштопала, с большой радостью встретили в итальянской семье, где было семь дочерей – четыре собственных плюс три осиротевших кузины, – хотя одна из девочек решительно вознамерилась надеть к нему красные туфли. Сестра Жанна с сестрой Агатой дежурили у постели мистера Бэннистера, старого ветерана, старого холостяка, пока он не испустил дух, на что ушло четыре долгих дня. Но он умер не в одиночестве.

Энни, со своей стороны, рассказала, как познакомилась с новой президентшей комитета вспоможения, более милой и более молодой, чем миссис Макшейн. Та хотела собрать деньги, устроив не обычную вечеринку с бриджем, а обед с танцами в прекрасном отеле в центре города. Обе они поджали губы и приподняли брови – давнее молчаливое союзничество против дам из общества, которые творят столько добра. «Пустые вертихвостки», – говорили их гримаски.

Энни знала, что за спиной дамы называют ее «та бедная вдова», а в лицо ей они говорили: «Энни, дорогая».

– У тебя хотя бы полдня выдались свободные? – спросила сестра Жанна.

Энни кивнула.

– Ты же меня знаешь. Выбегаю глотнуть свежего воздуха, когда могу, – сказала она, процитировав сестру Люси.

Сестра Жанна кивнула. Молчаливая снисходительность к сестре Люси была их тайной с самых первых дней дружбы.

Они сидели в тени узкого навеса, а яркий солнечный свет неспешно скользил по белым рубахам на веревке. Над двором нависала черная громада монастыря, в каждом окне отражалось небо. Белые руки сестры Жанны покоились у нее на коленях. Энни видела следы собственных трудов на потертом рукаве ее одеяния: мелкие аккуратные черные стежки. У обеих женщин были золотые обручальные кольца. Энни ласково похлопала сестру по руке. Своего рода чудо, что она такая знакомая и гладкая, невзирая на годы тяжелой работы.

Они дружили так долго…

Энни кивком указала на дом.

– В какой комнате жила Сен-Савуар? – спросила она, и сестра Жанна с улыбкой подняла взгляд.

– На первом этаже. Вон в той, угловой.

Энни помнила, что ей это уже говорили.

– Когда она умерла, – негромко, с обычным своим детским изумлением продолжала сестра Жанна, – повеяло невероятной сладостью. Словно от роз. Я знаю, что уже тебе рассказывала.

Энни снова кивнула. В день, когда умерла сестра Сен-Савуар, ей скоро предстояло рожать. Был такой же жаркий, как сегодня, день. Утром сестра Жанна, как обычно, пришла в квартиру Энни со свежим молоком, чистыми простынями и спиртовой растиркой, чтобы как-то снять тяготы зноя. Не было никаких слез – они вдвоем только смеялись, пока маленькая монахиня обтирала раздутые лодыжки Энни холодной водой, и вдвоем думали о сестре Сен-Савуар на небесах: властная и гордая, вся ее боль позади.

Именно сестра Жанна предложила Энни дать ребенку при крещении имя старой монахини, чтобы у младенца была грозная покровительница.

С расширившимися глазами сестра Жанна описывала тем утром для Энни последний вздох монахини, его умиротворенность и то, как потом аромат святости залил притихшую комнату. Красота небес была в том аромате, сказала сестра Жанна. Слабый отблеск… того, что обещано. Столько небесной красоты, произнесла исполненная восторга сестра Жанна, сколько мы способны снести на земле.

Энни нисколько не сомневалась в истинности рассказанного. Сестра Жанна не смогла бы солгать. Но сама Энни была склонна соотносить подобные чудеса с рациональным миром. Сестра Сен-Савуар умерла в июле. Окна, конечно же, были открыты, а если и не были, то сестра Жанна, державшаяся за старые суеверия, распахнула их, едва старая монахиня скончалась. И конечно же, где-то поблизости цвели розы. Энни думалось, что сама сестра Сен-Савуар, пренебрегавшая любыми суевериями, сказала бы то же самое.

Глядя на окно комнаты (интересно, чья она теперь?), Энни сказала:

– Ты пришла сказать, что я должна отпустить Салли.

– Пусть попытается, – откликнулась сестра Жанна.

– Можно подумать, я как-то могу ее остановить.

Рассмеявшись, монахиня подняла их сплетенные руки к губам (губы у нее были теплые и сухие), поцеловала костяшки пальцев Энни и опустила все еще сплетенные руки себе на колени. Она подняла глаза и чуть повернула голову, чтобы проникавшие через плющ лучи могли добраться до ее лица.

– Я собиралась вступить в миссионерский орден, – сказала она, – но когда мое послушничество завершилось, Бог попросил меня пойти к бедным, чтобы за ними ухаживать. Мой исповедник предложил орден Французских малых сестер, но записал мне не тот адрес. – Она рассмеялась. – У него было так много дел – я про святого отца, – и я его не виню. Вот так я и явилась сюда. Когда до меня дошло, какую ошибку я совершила, сестра Сен-Савуар сказала: «Божья воля». И я осталась там, куда Он меня привел.

– Но не в Чикаго же, – откликнулась Энни.

– По мне, это было как на Луну, – возразила сестра Жанна. – Я никогда раньше не бывала в Бруклине. Я выросла в Бронксе.

Энни взглянула на монахиню. Так много о своей жизни в миру Жанна еще никогда не рассказывала. Это не Иллюмината с утомительными байками из ее детства. Энни задумалась: а где они теперь, где члены ее семьи из Бронкса? Уж конечно, были мать и отец, возможно, братья и сестры… Они все мертвы или просто о них никогда не говорят? И есть ли разница? Энни окинула взглядом щуплую фигурку сестры Жанны: узкие колени, детские черные ботинки аккуратно зашнурованы и едва-едва достают до реденькой травы под ногами. Она спросила себя: что убедило эту девочку затвориться в одинокой жизни, полной тяжкого труда, что заставило ее поверить, что она способна на столь долгую жертву, – она же такая крошечная, такая мягкая и нежная, никакого опыта или подготовки, никакого представления о том, что найдет в этой части мира, не говоря о том, что ее ждало в скрытых от посторонних глаз комнатенках самых отчаявшихся обитателей огромного города. Что подтолкнуло ее считать, будто она способна вынести такую жизнь?

– Что твоя мать думала о твоем призвании? – спросила Энни.

Сестра Жанна помешкала, потом осторожно ответила:

– Уверена, она была счастлива на небесах. – Она снова аккуратно промокнула подбородок и губы.

– Если Салли уедет в Чикаго, это разобьет мне сердце, – просто сказала Энни.

Рожки белого чепца сестры Жанны обратились к зданию монастыря. В садик слабо доносились дребезжание и крики с улицы. Упал мусорный бак. Лязгнули шестерни. В установившейся тишине сестра произнесла:

– Я видела его. Когда Салли была маленькой. Вон там. – Она кивком указала на окна монастыря, расцвеченные голубыми и белыми отблесками неба и летних облаков. – Я про Джима. В коричневом костюме. Он выглядел как обычно. Был материальным, плотным, как камень.

Энни кивнула. Сестра Жанна не способна была солгать.

– Это правда был Джим?

– Да, – прозвучал исполненный сожаления ответ.

– Ты никогда не видела его живым, – напомнила Энни.

Жанна покачала головой:

– Не видела.

– Но ты его узнала.

– Да, – шепнула монахиня. – Бедняга. – Затем она резко втянула сквозь зубы воздух, точно реагируя на внезапную боль в боку. – Есть ли худшее страдание для души? – продолжала она. – Навсегда застрять в ловушке смертного тела. Никакого облегчения.

Последовал новый всплеск уличного шума, и сестра Жанна, не отпуская руку Энни, перевернула ее ладонью вверх. Склонив голову, мягко провела по ней пальцем и заговорила осторожно, как ребенок, приводящий хлипкие доводы:

– Я вот что хотела тебе сказать. Есть ведь искупление, понимаешь. Есть прощение. Через его дитя. Через ее призвание. Есть прощение греху.

Энни подняла глаза, чтобы поверх склоненной головы подруги посмотреть на вьющийся по навесу плющ. На мгновение перед глазами у нее возник Джим в ловушке сплетенных теней. Мелькнул его белый лоб, темные брови, мимолетная улыбка.

За несколько дней до смерти он потерял зуб… Как давно она об этом не вспоминала? У него всегда были проблемы с зубами.

Может ли быть горше мука для человека, чей грех – самоубийство, чем оказаться навечно запертым в теле, от которого он стремился избавиться?

Солнечные лучи скользили по листьям. Энни почувствовала, как они касаются ее макушки, шеи. Ее светлой кожи под расстегнутой блузкой. Джим тоже прижимался теплой щекой к ее груди, даже в последнюю ночь своей жизни. Салли уже была в ней, размером не больше сердца.

Энни высвободила ладонь из руки сестры Жанны и выпрямила спину, глядя в дальний угол двора.

– Ты пытаешься сказать… – Она умолкла.

Лицо сестры Жанны выражало внимание, но было усталым. И полным нежности. Они так давно дружили.

– Ты пытаешься сказать, что я недостаточно страдала. – Энни снова умолкла.

Новые бисеринки пота выступили на верхней губе сестры Жанны. Капля, размером и формой похожая на слезу, собралась на виске, скатилась по щеке.

– Восемнадцать лет, – продолжала Энни. – Ты считаешь, что эти восемнадцать лет не принесли мне достаточно страданий. Достаточно одиночества. Ты думаешь, я должна потерять еще и дочь. Собственную дочь. Чтобы Бог смог его простить.

Лишь один узкий луч, пробравшись сквозь черные листья плюща, упал на белый чепец сестры Жанны. Под его крыльями, в его тенях и свете она улыбалась: лицо осунувшееся, глаза запавшие, в тонких волосках на верхней губе сверкает пот. Так она могла бы улыбаться непослушному ребенку – за выговором последует полное любви прощение. Она снова потянулась за рукой Энни, взяла ее в свои ладони.

– О нет, – сказала она. – Не Джима простить. Я не о Джиме. Он, бедняга, потерянная душа. – Она помедлила. – Я никогда не увидела бы его здесь, если бы для него была какая-то надежда попасть на небеса. – И она покачала головой, смиряясь с фактом, но не без жалости. – Я хочу сказать, это ты можешь получить прощение, понимаешь? – И она прикусила губу, словно желая подавить смешок, скрыть собственное удивление и радость от такого счастливого поворота событий. – Я твой грех имела в виду. Твою душу.

Впервые на памяти Энни сестра Жанна рассказала о том, как она проводит свои послеполуденные часы.

В ночь

В конце сентября Салли отправилась с матерью и сестрой Жанной на Пенсильванский вокзал. Ночной поезд. Денег на купейный вагон у матери не было, поэтому Салли предстояло ехать в общем, но она была молода, как не уставали напоминать ей сестры. С ней все должно быть в порядке.

Ее почти новый чемодан примостился в сетке над головой. Чемодан был подержанный, но довольно милый: лакированный бежевый ротанг с кожаной отделкой цвета карамели, а золотистые застежки бесплатно починил сапожник, обслуживавший монастырь. В чемодане лежало только то, что попросили привезти сестры из материнской обители: шесть пар чулок, шесть пар трусов, три муслиновые ночные рубашки без отделки, четыре комбинации, шерстяные перчатки и черные ботинки.

В кошельке Салли было пять долларов, еще пятьдесят она приколола к подкладке сумочки, их предстояло по приезде в Чикаго передать сестрам.

Она заняла место у окна. Выглянув наружу, Салли увидела, что мать стоит на платформе, под руку с сестрой Жанной. Они опирались друг на друга, хотя сестра Жанна доставала матери только до плеча. Мать хорошо смотрелась в шляпке и сером выходном костюме. Салли еще ощущала непривычные запахи пудры и губной помады, которыми мать пользовалась, только когда ездила на Манхэттен. Эти две женщины словно сошли с киноэкрана – мать и сестра Жанна выглядели поразительно изысканными и чистыми. Салли помахала и послала воздушный поцелуй, а мать прикоснулась рукой в перчатке к сердцу, потом подняла ладонью вверх, словно отпускала в полет птицу.

Салли осмотрела вагон, почувствовала энергию молчавших локомотивов, готовых сдвинуть состав с места. Люди устраивались поудобнее. Она сделала то же самое.

Подоконник был не грязный, как в вагонах подземки. Обивка – мягкая. Все было просто чудесно. Мать упаковала ей сэндвичи на ужин и булочки на завтрак. А еще грушу и шоколадный батончик. Сестры сказали Салли, что если она дождется конца обеденного часа, то сможет пойти в вагон-ресторан и спокойно, без толчеи и спешки выпить чашечку чая. С собой у нее было три книги: молитвенник, «История души» святой Терезы и роман, который подарили ей на прощание близняшки Тирни. Она снова выглянула из окна. Мать и сестра Жанна все еще стояли на платформе. Паровоз протяжно вздохнул, послышались крики вагоновожатых. Поезд тронулся, и это движение взволновало Салли. «Прощайте! Прощайте!» – беззвучно крикнула она, точно произнося молитву. Она не опускала руку в перчатке с оконного стекла, пока обе женщины не исчезли из виду.

По проходу, направляясь (с ужасом догадалась Салли) на место рядом с ней, пробиралась пухлая дама с двумя громоздкими сумками, полными покупок. Девушка смотрела, как дама размещается рядом: внушительный зад, темное пальто и короткие суетливые руки. Салли улыбнулась ей, прикидывая, что лучше – разочарование, что на остаток долгой поездки скамейка не будет принадлежать ей одной, или возможность общения. Ей вспомнился аттракцион на Кони-Айленде, когда смотритель иногда сажал в твою кабинку случайного малыша. Близняшки Тирни вечно возмущались, но, когда на американских горках начинался подъем, Салли предпочитала чувствовать чье-то плечо, пусть даже чужого человека.

Женщина довольно долго обустраивалась: втиснула сумки с покупками между своими коленями и противоположной лавкой, откинулась на спинку, проверить, как получилось, и снова наклонилась, чтобы повозиться со своей поклажей. Всякий раз, когда она шевелилась, от ее одежды веяло запахом искусственных фиалок и (плохо скрытым фиалками) маслом для жарки. Наконец она снова откинулась на спинку. Женщина дышала тяжело, но в странном ритме – не как запыхавшийся человек, опаздывающий на поезд, нет, это скорее было быстрое, глубокое, взволнованное пыхтение животного, спасающегося бегством.

Салли взглянула на коричневые сумки, ручки которых были связаны грязной бечевкой, уголком глаза уловила, как вздымается грудь пыхтящей женщины, и испытала приступ странной паники, точно ее волос коснулось крыло летучей мыши. Нет, ей не изменило мужество в самом начале ее великого приключения. Это был перехватывающий горло, скручивающий позвоночник страх, такой же неожиданный, какой охватывает, когда оступаешься во сне, рефлекторное вздрагивание, внезапный резкий вдох.

Она отвернулась к окну. Поезд шел по туннелю, который вел за черту города, вспышками сменяли друг друга участки света и темноты. Разумеется, Салли всю свою жизнь ездила в подземке. Она привыкла путешествовать под землей, как любой житель Нью-Йорка. Но прикосновение ужаса (она взаправду подняла руку, чтобы коснуться шляпки, словно та как-то изменилась) отдавалось в ней снова и снова. Ужас словно дребезжал у нее в костях. Никогда прежде, когда она спускалась в подземку, ей не приходилось задумываться о крепости стальных балок и бетона или о гениальном труде инженеров и кессонщиков, – ведь именно благодаря им вода, земля и камни не обрушивались людям на голову.

Никогда прежде она не задумывалась об ужасающем и глупом чуде перемещения по выдолбленным магистралям.

Никогда прежде не соотносила несущуюся мимо черноту, вонь земли, сажи и стали с миром мертвых, подложкой мирных кладбищ… То место, где лежал ее отец, в зной и в дождь, всегда было мирным… Да и сама она всегда беспечно сбегала по уходившим под землю ступеням в подвал монастыря…

Салли посмотрела за окно поезда в выдолбленную темноту. Она сказала себе, что душа, конечно же, поднимается к небу, но ведь тело до Судного дня проводит время тут, в этой черной подложке яркого мира. Почему она никогда не думала об этом прежде? Тело отца ждало здесь в неподвижности и выглядело во многом так же, как в последний раз, когда видело солнечный свет: та же одежда, те же волосы, те же терпеливо сложенные руки. Без обуви (это ей рассказал кто-то в школе)… и плоть медленно слезает с костей.

Внезапно поезд залило солнечным светом – как взрыв, как удар молнии. Салли, возможно, даже подскочила.

Надавив на нее плечом, дыша в шею, соседка спросила:

– Вы в Чикаго направляетесь?

Салли повернулась к ней.

– Да, – ответила она, радуясь, что в стекло бьет дневной свет, пусть уже и с лиловым оттенком подступающего вечера.

– Я тоже, – сказала соседка.

Кожа ее лица была бугристая, основательно напудренная, с россыпью грубых волосков. Она была моложе, чем показалось вначале, об этом говорила упругость подбородка и щек, чуть блестевших от пота. Помада у нее была яркая. И когда она открывала рот, то на мелких серых зубах показывались частички помады.

– Сбегаете от кого-то? – поинтересовалась женщина.

– Ну… нет, – откликнулась Салли.

Ей потребовалось некоторое усилие воли, чтобы встретить взгляд маленьких глазок соседки, – не только потому, что ее лицо было чересчур близко, но потому, что ей очень хотелось еще раз обернуться к окну, к прекрасному свету сумрака. Они уже покинули подземные туннели. Но монахини приучили Салли быть вежливой, выказывать доброту каждому незнакомцу.

– Я еду в женский монастырь, – сказала она. – Там начнется мое послушничество. Я собираюсь стать сестрой-сиделкой.

Соседка чуть отодвинулась, всплеснула короткими ручками, пнула несколько раз сумки у себя под ногами. Салли заметила, что кисти у нее очень маленькие и пухлые, а ногти коротких пальцев с острыми кончиками. Потом соседка снова повернулась к Салли и широко улыбнулась с неподдельным восхищением.

– Господь милосердный! – воскликнула она, обращаясь к потолку, и рассмеялась – нутряным, раскатистым смехом. – Господь милосердный! Монашка. – И снова наклонилась поправить сумки с покупками. – Ну, может, у вас все отличненько, а вот я пустилась в бега. – Она выпрямилась. – От мужа, – добавила она. Было что-то птичье (от голубя или, может, от совы) в том, как она повернула голову на толстой шее, стрельнув глазами и дернув подбородком в сторону Салли. – Он думает, я еду повидать сестру в Чикаго, откуда я родом, но я поеду дальше, до самой Калифорнии. – Все еще улыбаясь, она покивала. – Он ни за что меня не найдет. До конца жизни не увидит моего лица. – Она приподняла брови, которые были толстыми, жесткими и какими-то кривыми. – И что на это скажет маленькая монашка?

Салли раздумывала какое-то время.

– Очень жаль это слышать, – наконец сказала она, подражая солнечному сочувствию сестры Жанны. – Я буду молиться о вас.

Женщина снова улыбнулась. Салли почудилось, что с каждой минутой соседка становится все моложе и моложе, приближаясь к ее собственному возрасту, что казалось странным, учитывая, какой старой она изначально выглядела.

– Мы были женаты шесть лет, – сообщила женщина. – Поверить не могу. Шесть! – повторила она. – Шесть лет. Я была совсем девочкой. – Она снова рассмеялась и заерзала. Изо рта у нее пахнуло чем-то сладковато-неприятным. (Может, у нее гнилой зуб, подумала Салли.) – И хотя уверена, что малышка-монашка ничего не смыслит в таких вещах, зуб даю, у него самый крошечный член, какой вообще может быть у мужика.

Она выставила вперед бледный мизинец. Ноготь был острым и окантованным грязью. А потом женщина сунула мизинец в рот и обхватила его губами. Она расширила глаза, точно в большом удивлении. Когда она вытащила палец, он был влажным и перепачканным ее помадой. Подобрав пальцы к ладони, она положила руку себе на колени и повозила влажным пальцем по темной ткани юбки.

– Можете себе представить, что девушке моих габаритов до конца жизни придется скакать на штучке такого вот размера?

Салли отвела взгляд, щеки у нее горели. Ткнув ее локтем, женщина указала глазами и подбородком на свои темные колени и влажный мизинец, который судорожно подергивался, как бледное слепое существо.

– Конечно, – продолжала женщина, сжимая руку в кулак, – малышке монашке ничего про это не известно, но когда попадете в свой монастырь, порасспрашивайте сестер. Или у своей матери спросите, когда в следующий раз с ней увидитесь. Ваша мать еще жива?

Салли была настолько потрясена, смущена и растерянна, что ответила вежливо:

– Да, – прошептала она. – Жива.

– А ваш отец? – не отставала попутчица. – Он все еще с вами?

Салли покачала головой, снова отводя глаза. Сразу через проход сидел мужчина с газетой. Ей показалось, он бросил на них мимолетный взгляд.

– Мой отец умер еще до моего рождения, – ответила она, хотя интуиция (при всей неопытности Салли в путешествиях) подсказывала ей прекратить разговор, перебраться на другое место, в другой вагон. Обратиться за помощью к мужчине через проход.

Женщина опять рассмеялась, глубоко и протяжно захихикав, хотя, как заметила Салли, осторожно на нее глянув, грудь у нее поднималась очень быстро, в такт странному дыханию.

– Ну, полагаю, маленькая штучка лучше, чем вообще никакой, как в случае вашей бедной матушки.

Как раз в этот момент к ним подошел проводник.

– Добрый вечер, дамы.

Он взял их билеты.

– Добрый вечер, сударь, – откликнулась попутчица Салли и нагнулась в поисках билета, который был втиснут в угол одной из ее сумок, затем подняла голову слишком близко к пряжке его ремня. Передавая билет, она посмотрела на Салли, потом снова перевела пристальный взгляд на синие штаны кондуктора, кивнув, точно Салли следовало задуматься о том, что скрыто под габардином.

Перед глазами у Салли возник извивающийся в темноте влажный мизинец, и она, снова покраснев, отвернулась к окну.

– Читали когда-нибудь «Крошек»?[14] – спросила вдруг соседка вполне приятным, светским тоном. – В воскресных приложениях? Про миленьких эльфов. У них катушки из-под ниток вместо стульев, листья каштанов или что-то там еще вместо одежды. Видели когда-нибудь?

– Нет. – Салли покачала головой.

– Они просто очаровашки, – продолжала попутчица. – Я большая поклонница воскресных приложений. Люблю Сиротку Энни, потому что сама сирота. Почти как вы. Большого Папочку Уорбакса с его красивой лысиной. А еще Малыша Эбнера. Вы часто ходите в кино?

– Иногда, – сказала Салли.

Женщина повернула голову, при этом ее подбородки словно удвоились, и еще раз осмотрела девушку.

– Вы правда хотите провести жизнь в полном одиночестве, без мужчины, который бы вас защищал?

Салли, пожав плечами, улыбнулась. Интуиция подсказала ей не размениваться на разговор с этой грязной женщиной, но она боролась с желанием резко бросить: «Обручена с Господом Нашим».

Попутчица смотрела на нее изучающе.

– Но вы просто ребенок, – констатировала она, явно не ожидая ответа. – Скоро поймете, о чем я.

Подняв руки, она вынула булавки из шляпы, устраиваясь поудобнее, затем взбила себе волосы и продолжила:

– Как приеду в Калифорнию, перекрашусь в платиновую блондинку. Думаю, мне пойдет. Как по-вашему, пойдет?

Салли вежливо улыбнулась (именно так, как ее учили):

– Думаю, да.

Ей очень хотелось отвернуться от женщины к окну: и чтобы посмотреть, где они едут, и чтобы положить конец разговору. Но она не знала, как это сделать.

– Но, конечно, муфточка все выдаст. – Женщина снова ткнула Салли локтем в бок.

Все еще улыбаясь, Салли покачала головой. Ее мать как-то нашла в корзине с пожертвованиями белую муфту из кроличьего меха, но Салли от нее отказалась – тогда она была уже достаточно взрослой, лет десяти или одиннадцати. Она к тому времени научилась распознавать высокомерные взгляды других девочек на улице, даже в церкви, когда те видели, что она донашивает их собственную одежду, из которой они выросли.

Но женщина кивала на свои колени и говорила с ней так, словно она вдруг оглохла.

– Муфта, – повторила она. – Что, никак не поймете? Там, внизу. Ее я перекисью обрабатывать не стану. – И она рассмеялась, запрокинув голову и опять елозя по скамье толстым задом, чтобы устроиться поудобнее. Ручки у нее были слишком короткими для такого тела. Она то и дело скрещивала и складывала их на внушительном бюсте. – Как по мне, – продолжала она, – к тому времени, как мужик окажется с глазу на глаз с твоей муфтой, ему уже нет дела, натуральная ты блондинка или нет.

Салли непонимающе покачала головой, и женщина, не переставая пыхтеть, зашлась смехом.

– Ах, вы ребенок! – с многозначительным видом воскликнула она. – Скоро узнаете.

Салли с пылающим лицом повернулась к окну. Поезд шел по скучным окраинам. Вдалеке еще виднелись доходные дома и широкие улицы, тут и там в окнах зажигался свет, хотя солнце пока не село. Она смутно чувствовала, что женщина снова наклоняется вперед пристроить сумки, выпихивает их в проход, задвигает назад под свои маленькие ноги.

А потом у плеча Салли опять начался бубнеж, с каждым словом горячее дыхание соседки било ей в шею.

– Однажды, – сказала женщина, – я ехала на поезде из Чикаго, и по проходу шли двое мужчин и обсуждали, мол, какие они меткие. Слышали про такое?

Салли покачала головой – она опять все не так поняла.

– Один, хвастаясь, говорил, что с десяти шагов в очко попадает. Вот я ему и сказала: «Что-то меткость у вас сортирная, сударь». А он мне: «Сами попробуйте, дамочка. Такой тир в каждом вагоне имеется». – Она рассмеялась. Когда она выдыхала, у самого воздуха словно бы появлялся вкус. – Поняли, о чем я? Сортир. Отхожее место. – Она помахала пухлой ручкой. – Я про то, что пойду-ка я поищу сортир.

Салли по укоренившейся привычке вежливо улыбнулась и кивнула, точно до сего момента их беседа была невероятно изысканной. Внезапно женщина наградила ее долгим, проницательным взглядом, совсем не добрым.

– Держите свои руки при себе, пока меня не будет, – предупредила она. – Мои вещи не трогать!

Она не без труда поднялась. И опять же, то, как она двигалась, шаркая и раскачивая задом, наводило на мысль о солидном возрасте. Когда она удалилась, мужчина через проход опустил газету и посмотрел на Салли с оттенком удивленного сочувствия. Он был в годах. Или, может, молодой, но его старила тень от полей шляпы. Салли снова покраснела при мысли о том, что он мог случайно слышать их разговор.

В проходе рядом с ней возник маленький ребенок. Во всяком случае, это было существо с крошечным тельцем, тонкими руками и ногами, но с большим и грязным лицом. Голова у него была неравномерно обрита: в одних местах до самой белой кожи, в других же торчали черные волосы, отчего череп казался покрытым вмятинами и деформированным. На голове, подбородке и на носу у ребенка красовались струпья. Мгновение он стоял около нее, покачиваясь от движения поезда. Потом положил руку на подлокотник пустого места и улыбнулся, показывая кривые и серые, почти зеленые зубы. Улыбнувшись, Салли поздоровалась с ним.

– Ты едешь в Чикаго? – спросила она.

Он пожал плечами. Вокруг носа у него запеклась белая короста.

– Хочешь кусочек шоколада? – спросила она его.

Он приподнял светлые брови. Салли заметила темно-бордовый струп вдоль одной из них. От движения ранка как будто вскрылась, на брови выступила сукровица. Салли открыла сумку, чтобы достать приготовленный матерью ужин, и уже нашарила шоколадный батончик, как с сиденья впереди нее высунулась рука, пошарила в воздухе, пока не коснулась плеча, потом воротника ребенка и рывком дернула его с глаз долой, почти сбив с ног. Салли услышала женский голос: «Сидеть!» – и шлепок ладони о тело.

Ребенок не издал ни звука, но мужчина через проход снова поднял глаза от газеты, посмотрел на то, чего не могла видеть она, снова взглянул на нее и печально покачал головой.

Противная соседка не возвращалась довольно долго, а когда вернулась и снова ввинтилась на сиденье, запах фиалок уступил вони немытого тела, а вонь масла для жарки стала почти осязаемой.

К тому времени Салли достала молитвенник (ей очень хотелось бы открыть роман, но она испугалась, представив, к чему может привести разговор о нем), женщина тут же подчеркнуто наклонилась, чтобы посмотреть, что она читает. Потом снова откинулась на спинку.

– У вас парень когда-нибудь был? – спросила она.

Салли перевернула страницу и, кивнув, извиняясь пожала плечами, точно слишком поглощена молитвами, чтобы разговаривать. Но она заранее отрепетировала, как, если женщина надавит, использует имя и личность Патрика Тирни, которого знала всю свою жизнь, чтобы создать портрет настойчивого ухажера, которому в конечном итоге отказали. В истории, которую она рассказала бы, если бы соседка стала наседать, воображаемый Патрик Тирни выглядел лучше, чем в действительности, вроде высокого Чарли с голубыми глазами, а его семья – повыше рангом (отец – не швейцар, а солдат) и профессия тоже (не рабочий, а студент-медик). Она сказала бы этой неотесанной женщине, что Патрик Тирни с трудом сдерживал слезы (стоически), когда сегодня провожал ее на вокзал, – в реальности же он просто сказал вчера вечером, когда заглянул попрощаться с сестрами: «Гарантирую, ты вернешься. Такая жизнь не для тебя».

Но разбитная соседка не стала наседать. Взмахнув рукой, точно зная, что кивок Салли – ложь, она наклонилась порыться в сумках. Из одной она достала сэндвич (теперь запахло ливерной колбасой и луком) и принялась молча, но жадно, с пыхтением есть.

По мере того как мир за окном утрачивал свет и краски, пассажиры принялись доставать еду, и вагон заполнила вонь мясных консервов, сыра и старых яблок. Сигаретный дым, как туман, собирался над головами и шляпами пассажиров. В одном конце вагона вспыхнула ссора. Салли увидела, как проводник остановился в проходе одернуть дебоширов. Мимо снова прошел бритый ребенок, как в трансе балансируя между сиденьями. Несколько минут спустя, когда поезд дернулся, он издал вопль, перекрывший даже лязг колес и гул локомотива. Его мать, которую Салли со своего места не могла видеть (только часть смятой матерчатой шляпы на тонких седеющих волосах в проеме между спинкой и стеклом), спала, привалившись к окну. Услышав крик, она вскочила и, горбясь, бросилась бегом по проходу. Секунду спустя она уже тащила мальчика назад. Тот вопил. Руками он прикрывал глаза, а рот превратился в заплесневелое отверстие. Швырнув мальчика на сиденье, мать нырнула следом. Снова послышался звук затрещины, но на сей раз с явным эффектом: возмущенные вопли мальчика поднялись на регистр выше.

– Заткнитесь! – потребовал кто-то.

– Поделом им, – сказала соседка Салли.

Мужчина через проход аккуратно сложил газету, сунул себе под мышку и натянул на глаза шляпу.

Когда Салли наконец решилась встать со своего места и воспользоваться туалетом, пол там оказался мокрым. Подошвы ее ботинок неприятно липли к полу, когда она возвращалась на свое место. Салли пошла в вагон-ресторан под конец обслуживания, как советовали сестры, но ей пришлось ждать в качающемся коридоре, и, пока она ждала, мимо протиснулся мужчина, от которого пахло алкоголем, причем он не просто протиснулся, а практически прижался своей грудью к ее, дыша ей в лицо перегаром. Когда Салли наконец усадили, за столиком уже сидела девушка одних с ней лет (Салли не сомневалась, что уж она-то ее возраста) и заканчивала обедать. Одета она была в элегантный темный костюм и шляпку с вуалью, и поначалу Салли испугалась, что это богатая девушка из преуспевающей семьи, из тех, что фыркали, меряя ее взглядами в церкви. Но не прошло и минуты, как Салли заметила, что ткань на жакете девушки лоснится, а обшлага обтрепанные. Салли умела распознавать подержанные вещи. И вуаль была порвана. Девушка попыталась скрыть это при помощи шляпной булавки, но вуаль расползлась и распушилась, выставив на всеобщее обозрение прореху, словно шляпка насмехалась над своей недостойной владелицей. Салли поняла, что внешний шик девушки – сплошь видимость.

Когда Салли заказала себе чай, девушка попросила то же самое и порцию ванильного мороженого в придачу. Потом тепло улыбнулась через маленький столик.

– Едешь в Чикаго? – спросила она, а Салли только осторожно кивнула.

Она уже усвоила первый урок своей первой поездки. Но девушка словно не заметила кивка. Она заговорила, налегая грудью на стол, точно, не будь тут его, она заползла бы Салли на колени. Было что-то трогательное в потоках ее слов. Она сказала, что едет из Бронкса в Чикаго к мужу, который наконец нашел там работу. У него два года работы не было. Почти столько же, сколько они женаты.

Тут она выпрямилась, чтобы позволить официанту поставить чайные чашки и серебристую креманку с мороженым. Открыв на коленях сумочку, она начала в ней рыться, не переставая при этом разговаривать. Она так скучает по мужу. Просто как сумасшедшая.

– Это похоже на зуд, – сказала она.

Миссис Тирни иногда говорила: «Зудит там, где никак не почесать», что всегда вызывало у матери Салли смех.

– Я просто с ума схожу, – продолжала девушка. – Мне так без него одиноко!

Не замолкая, она достала из сумочки флакончик и уронила в горячий чай несколько капель прозрачных духов. И глазом не моргнув, она потянулась через стол и без спросу плеснула немного в чашку Салли.

Салли удивленно и протестующе подняла руку.

– Полезно для здоровья, – пояснила девушка, ненадолго отвлекаясь от своей повести.

Когда они только-только поженились, продолжала она, то жили у ее матери в Бронксе, но они вечно ссорились, поскольку он не мог найти работу. Поэтому он уехал в Чикаго. (Девушка облизала мороженое с тыльной части ложки.) Она даже не знала, где он живет. Ее мать сказала, мол, наверное, на улице. Она написала, чтобы спросить его, вдруг он правда живет на улице, но он ни разу не ответил. За полгода пришло только два письма, в которых говорилось, что ему не везет и он все еще ищет.

– Я с ума схожу, так я по нему скучаю, – повторила девушка.

Отпив чаю, она поджала губы.

– Неплохо, – сказала она и кивнула Салли, чтобы та попробовала свой. – Лучше, чем сливки и сахар.

Салли неохотно подняла к губам теплую чашку. Она ожидала почувствовать вкус лаванды или розовой воды, вкус духов, но в небо и язык ей ударило нечто жаркое. Ей словно обожгло нос и глотку разом, на глаза навернулись слезы. Она закашлялась.

Девушка рассмеялась.

– Это виски, – сказала Салли. Она кое-что знала о его вкусе – мама давала ей чайную ложку виски, когда она простужалась, или втирала в десны, когда болел зуб.

– Конечно, – кивнула девушка. – Полезно для здоровья. – И потянулась за кусочками сахара на столе между ними. Два она бросила в чай Салли. – Попробуй теперь, – предложила она, и Салли подчинилась.

Опять слезы на глазах и позыв к кашлю, но от сахара вкус стал лучше.

– Так вот, на чем я остановилась… – снова завела свое девушка.

Наконец муж написал, что у него есть работа (он даже не сказал где) и комната.

Письмо было на бумаге чикагского отеля, там даже название и адрес сверху напечатаны. Ей и такое сойдет. Она получила письмо вчера, но она не из тех, кто откладывает что-то в долгий ящик. Она с ума сходит, так по нему скучает.

Сквозь вызванные чаем слезы Салли смотрела, как девушка ей улыбается. У нее было приятное, открытое лицо. Салли вспомнила про писчую бумагу, на который миссис Тирни писала записки в школу, когда кто-то из ее детей заболевал, – чудесная белая бумага с тиснением «Отель святого Франциска». «Похищенное письмо», называл ее Патрик Тирни и объяснял Салли и своим сестрам, что так называется рассказ Эдгара По.

Салли отпила третий глоток. На вкус чай был как теплый палец матери, когда, обмакнув его в ложку с виски, она натирала ей десны.

Девушка сказала, что утром просто ушла из квартиры матери, попыталась заложить обручальное кольцо (она показала руку без кольца), а оно оказалось не золотым, а позолоченным. Она пожала плечами. Она вернулась домой и там осмотрелась. У матери был серебряный чайный сервиз, которым та никогда не пользовалась. Вообще никогда. Ни единого раза. Он просто стоял себе и стоял. Она отнесла чайный сервиз в ломбард и выручила достаточно, чтобы купить билет. И вот она здесь.

– Держу пари, ты считаешь меня ужасной, раз я обокрала собственную мать, – сказала она. – Но я знаю, что, как только смогу, пришлю ей деньги. И на стопке Библий могу поклясться, что моя мать никогда не пользовалась даже заварочным чайником.

– Я не считаю тебя ужасной, – вполголоса выдавила Салли.

Девушка сказала, что у нее отличная спальная полка, и спросила у Салли, есть ли у нее спальное место. Она сочувственно поцокала языком, когда та ответила, что нет. Это была хорошенькая девушка с маленьким лицом, светло-русыми волосами и крошечным ртом, который не закрывался, даже когда она молчала. И это личико сделалось озадаченным, когда Салли сказала, что собирается стать послушницей. После, когда Салли объяснила, что это значит, что она хочет быть монахиней, собеседница только пожала плечами.

– Я не католичка. – Глаза у девушки стали пустыми, равнодушными.

Когда официант в белой куртке принес чеки, девушка потянулась через стол и схватила Салли за запястье. И затараторила настойчиво. Салли задумалась, а верно ли она оценила возраст незнакомки.

– Выручи меня, – попросила девушка. – У меня больше нет денег. Теперь меня высадят с поезда.

В кошельке у Салли лежало пять долларов, еще пятьдесят были прикреплены к подкладке сумочки, их предстояло отдать по прибытии сестрам. Она улыбнулась, как улыбнулась бы сестра Жанна, и положила на серебристый подносик две банкноты, которых хватило бы на ужин девушки.

Но та мгновенно снова вцепилась в ее руку.

– Если у тебя есть еще немного, – сказала она и замолчала, но потом у нее вырвалось: – То есть если бы ты могла немного мне одолжить… Если у тебя есть. – Ее хватка стала крепче. – Понимаешь, я не знаю, как мне попасть в отель. Может, надо ехать на подземке или еще как-то? Я же не знаю. А если мужа там нет, я даже не представляю, что буду делать. Где остановлюсь? Что, если я не смогу его найти? Что тогда со мной будет? Я окажусь на улице!

Пальцы девушки вдавились в кожу Салли. Ногти у нее были обкусанные.

– Уверена, твой муж будет там, – попыталась успокоить ее Салли. Таким голосом она разговаривала с миссис Костелло. – Он же послал тебе письмо. – Но думала она о «похищенной» бумаге миссис Тирни.

Девушка еще дальше перегнулась через столик, прижавшись грудью к узкой деревяшке. Порванная вуаль у нее на шляпке вздернулась.

– А если нет? Ты не могла бы мне одолжить? Совсем чуть-чуть? – Она уперлась взглядом в сумочку Салли. – Клянусь, я сразу тебе верну! – заворковала она. Затем в ее голос вкрались хнычущие нотки: – Что я буду делать на улице?

Салли совсем не хотелось в это верить, но она поняла, что именно здесь и сейчас ее призвание подвергается испытанию. Сначала распутная соседка с ее вульгарными разговорчиками, теперь эта девушка. Несправедливо, что Господь решил испытать ее на прочность так скоро. Она подумала о сестре Люси, которая мечтала о созерцательной жизни. Которая не отказала.

– Хорошо, – с несчастным видом произнесла Салли и высвободила руку из хватки липких рук девушки.

Она открыла сумочку, добралась до тонкой прорези в атласной подкладке, нащупала английскую булавку, постоянно чувствуя на себе хищный взгляд девушки. Она понимала, что, будь в ней достаточно благости, она отдала бы девушке все, что у нее есть, как поступил бы Христос. Как, конечно, поступила бы и сестра Жанна. Она знала, что сестры в Чикаго похвалят ее за щедрость. Но еще она знала, что не хочет этого делать. Не хочет расставаться с тем, что так старательно откладывала мать. Не хочет – еще яростнее! – чтобы над ней насмехалась еще одна грязная незнакомка. Вытащив две десятидолларовые банкноты, она положила их на стол, борясь с собственным сожалением, когда их отдавала.

– Это все, что у меня есть, – сказала она набожно. Упрямо. – Все, чем я владею.

Девушка потянулась за деньгами.

– Запиши мне свой адрес. – Она подтолкнула к ней квитанцию с серебряного блюдца. – Я зайду завтра и все тебе верну.

Она уже убирала банкноты в свою сумочку, но вдруг подняла глаза.

– Я и не знала, что монахиням разрешено иметь деньги, – сказала она. Это прозвучало как выговор.

Когда Салли выходила из вагона-ресторана, направляясь в сторону, противоположную той, куда ушла девушка из Бронкса, ее тронул за локоть официант в белой куртке:

– Простите, мисс. Та леди ваша подруга?

– Да, – ответила Салли, резко втянув в себя воздух, точно ее поймали на лжи.

Официант покачал головой. Он был лысым, чернокожим, с большими, полными сочувствия глазами.

– Просто я надеюсь, что она не причинила вам беспокойства, – сказал он доброжелательно. – Вот и все.

– Спасибо, – откликнулась Салли.

Она уже собралась уйти, как вдруг добавила, словно желая отплатить ему за доброту:

– Мой отец тоже работал на железной дороге. На «Бруклинском скоростном транзите». – Она удивилась, обнаружив, что язык у нее заплетается.

Официант улыбнулся и кивнул. Возможно, он уже это знал.

– Ваш отец сегодня с вами? – спросил он.

А она ответила, скомкав слова:

– О да! – И указала на открытый коридор: – Он вон там.

Салли на мгновение представила его там – мужчину в мягкой фетровой шляпе, натянутой на глаза.

– Тогда желаю вам обоим хорошего вечера, – откликнулся официант.

Когда она вернулась на место, ее соседка снова пыхтела и похмыкивала – трудно сказать, от чего именно.

За окошком в кромешной тьме перемаргивались крошечные огоньки. От вкуса сладкого чая, от действия алкоголя у Салли саднило в горле, чесались глаза. Она прислонилась головой к стеклу.

Станции, на которых они останавливались, поначалу приносили облегчение – сплошь золотой свет и суета на перронах. Но чем позднее становилось и чем чаще остановки вырывали ее из неглубокого сна, тем больше представавшие перед ней в желтоватом свете сцены напоминали гнетущий кошмар: поднятая рука усталого смотрителя, одинокий тщедушный пассажир с потрепанным чемоданом, прибитая ветром к стене газета, – утомленные тени, которые снова быстро терялись, когда поезд отъезжал в бескрайнюю ночь.

Ее отец был вагоновожатым на «БСТ».

Всю ее жизнь, пока она ходила по солнечным тротуарам и зеленой траве, он лежал в гробу, самом узком из всех коридоров – этих неосвещенных туннелей, которым положено служить преградой для камня и сырой земли. Почему она никогда не думала об этом прежде? Почему никогда не представляла его, пока беспечно спускалась и поднималась по лестницам подземки, пока равнодушно ехала сквозь тьму? Вагоновожатый на «БСТ», давно вернувшийся туда, где пробивался своим ремеслом, – в сырые подземелья, где есть только грязь, иссеченный камень и хрупкая темнота.

В какой-то момент Салли проснулась и увидела, что маленький мальчик снова стоит в проходе. Рядом беспокойно спала соседка. Мальчик покачивался в такт движению поезда. Даже в притушенном, мглистом от дыма свете она разглядела шишку размером с гусиное яйцо на его голове. Когда он сместился под грохот поезда, она увидела, как по щеке у него сбегает дорожка запекшейся крови. У нее осталась всего половина шоколадного батончика, но она нашла его в сумочке и протянула поверх спавшей рядом толстухи. Взяв шоколад, мальчик подобно призраку двинулся дальше. Щека его матери расплющивалась о стекло.

Салли собирается отдать свою жизнь другим во имя распятого Христа и Его любящей Матери. Она собирается вступить в орден Малых сестер бедняков конгрегации Марии пред крестом, «Stabat Mater», – сестра Жанна считала, что это самое красивое название из всех орденов. Потому что, говорила монахиня, оно напоминает всем, что в то мгновение на Голгофе только любовь противостояла жестокости и только любовь победила. По отношению к страданию любовь была, по выражению сестры Иллюминаты, как чистая ткань на гнойной ране.

Салли понимала этот образ, когда в подвальной прачечной монастыря наблюдала, как сестра Иллюмината водила горячим утюгом по чистой одежде монахинь, а вокруг витали ароматы крахмала, мыла и плотного полотна, высохшего на солнце внутреннего двора. Выстиранная ткань – безупречная и чистая, – чтобы наложить ее на раны человечества. В клубах ароматного пара Салли чувствовала радость и оправданность этой жертвы. Нет смысла накладывать грязное и запачканное на то, что уже поругано и извращено. Ты держишь себя в чистоте, ты делаешь себя чистой. Одетая в безупречные одежды, ты ходишь по чистым комнатам, молишься в положенные часы, говоришь мягко, воздерживаешься от лишних движений праздных рук и хранишь доброту мыслей, чтобы принести облегчение несчастному миру, излечить сочащуюся лезию – людского страдания. А страдание, по словам сестры Иллюминаты, – удел и наследие всех смертных.

Ей хотелось быть чистым противоядием от болей человечества в прекрасном одеянии.

А еще – бурно и неистово – Салли в такой же степени хотелось, чтобы над ней из-за этого не насмехались, чтобы ее не обманывали. Сестра Люси сказала, не следует думать, будто улыбкой и очарованием можно положить конец всем страданиям мира.

Когда в следующий раз Салли понадобилось в туалет, ей пришлось перелезать через тушу спавшей соседки. Неловко перебираясь через ее колени, стараясь не наступить на сумки под ногами, она почувствовала, как женщина ухватила ее за ляжку и ткнула грязным пальцем сзади в юбку. Вскрикнув, Салли едва не повалилась на пол, но успела восстановить равновесие в проходе. Она оглянулась на женщину, которая снова закрыла глаза. Мужчина через проход протянул руку, чтобы ее поддержать, и на мгновение она сжала его руку, хотя в этом не было необходимости. Рука у него была теплая, широкая и очень сильная.

– Спасибо, – поблагодарила она.

В туалете стояла сбивающая с ног вонь от чьих-то испражнений. Спотыкаясь, Салли выбралась в узкий тамбур между вагонами глотнуть свежего воздуха. Здесь грохочущее по рельсам эхо колес словно отражалось от темноты, а сама темнота вокруг будто была из черного камня. Казалось, они снова спустились под землю.

В желтом свете из соседнего спального вагона Салли увидела, как к ней по проходу приближается мужчина, а за ним движется проводник. Проводник застегивал пологи полок, надежно закрывая их обитателей на ночь. Девушка из Бронкса спит сейчас на деньгах, ради которых столько трудилась мать Салли. Приближающийся мужчина ей улыбнулся, и, испугавшись, она прошла перед ним. Он последовал за ней, даже протянул руку у нее над головой, чтобы придержать дверь, прижавшись (он что, правда прижался?) к ее спине. Он вошел в туалет, а она пробралась дальше по проходу. Четверо курильщиков все еще играли в карты. Когда она проходила мимо, они равнодушно подняли головы. У одного в пальцах был зажат черный окурок сигары, конец которой поблескивал от влаги. Все кругом воняло. Воняло дымом, пóтом и газами, испускаемыми глыбами спавшей плоти. Салли поднесла к носу тыльную сторону ладони – от нее самой воняло.

Пошатываясь от движения поезда, она прошла мимо своего места в другой конец вагона («Сортир», – с растяжечкой произносила похабная соседка… так вульгарно…), потом развернулась и направилась назад. Вот здесь, в тусклом и дымном свете, перед ней предстала вереница «других», которым она собиралась посвятить жизнь: это были грубые, неопрятные, неблагодарные люди. Их бледные лица, раззявленные, перекошенные во сне рты, раскинувшиеся руки и ноги. Солдат с ввалившимися глазами бездумно смотрит в ночь, прижимая к груди ранец цвета хаки. Скорчившийся старик с желтой кожей уставился прямо перед собой – с ненавистью и жаждой убийства. Молодая женщина в кокетливой шляпке яростно жевала жвачку. Читая журнал, она ковыряла в носу и щелчком отправляла козюли в проход.

Салли прошла немного вперед, чуть дальше своего места. Маленький обритый мальчик теперь спал, прижавшись к матери, которая повернулась к нему спиной. Руки он зажал между коленями, словно в надежде согреть. Он походил на бездомных, которые спали под эстакадами, на маленького беспризорника, прикорнувшего у стены бетонного склада. На полу у его ног валялся носовой платок в пятнах крови.

– Прошу прощения, – окликнула соседку, вернувшись к своему месту, Салли.

Разлегшаяся на сиденье женщина не шелохнулась. Мужчина через проход наблюдал, все еще улыбаясь.

– Прошу прощения, – повторила Салли. А попутчица лишь тихонько фыркнула и пустила ртом пузыри.

– Возможно, ее придется подтолкнуть, – заметил мужчина, сидевший через проход.

Салли впервые посмотрела прямо на него. Немолод, с проступившей щетиной, с залысинами, но почти красивый. Когда обнажает в улыбке зубы, видно, что сбоку недостает одного. Конечно, и на нем тоже, учитывая поздний час, лежала тень усталости, но взгляд был добрым. Салли и вправду хочет прожить жизнь без мужчины, который бы ее защитил? Наклонившись через проход, он тронул вульгарную женщину за толстый локоть.

– Мэм, – позвал он. Потом громче: – Мэм!

И снова из глубины вагона крикнули:

– Эй вы, потише!

Устав от всего, Салли набралась храбрости и крикнула:

– Прошу прощения!

Она протянула руку (даже на ее собственный взгляд, движения у нее стали странные, точно ее пригибал огромный груз) и вдавила палец в плечо женщины. Тело под тканью пальто словно и не поддалось. Широкие ляжки соседки, растягивающие черную юбку, чуть дернулись, но все еще преграждали путь. Мужчина повторил:

– Мэм.

Изо всех сил пытаясь сохранить равновесие в проходе, Салли посмотрела на свое пустое место по другую сторону мощного препятствия из плоти. Никогда в жизни она так сильно не хотела куда-то попасть. Ей хотелось только свернуться там, прижаться щекой к прохладному стеклу. Ей хотелось только, чтобы ее оставили в покое. Внезапно от своего рода отчаяния она схватила сумки, вытащила из-под ног женщины и выбросила их в проход. Одна из них повалилась, оттуда выпал апельсин, пудреница и что-то шелковое, яркое – шарф, комбинация или ночная рубашка, и это наконец заставило женщину пошевелиться. Она потянулась к Салли, выставив заостренные когти, – инстинктивное движение неожиданно разбуженной. И в следующее мгновение Салли, охваченная страхом и гневом, ударила в ее ладонь кулаком, ощутив соприкосновение, замахнулась снова и ударила по внутренней стороне запястья, почувствовав кость под складками мяса. А потом словно бы единым, непрерывным движением (хотя, по правде говоря, движения были рубящими и резкими, как отбивание белья), она замахнулась снова… Женщина, защищаясь, попыталась и не сумела поднять локоть… Салли под костяшками пальцев почувствовала твердость сухих зубов женщины, еще липкую губную помаду и жаркое, неприятное дыхание.

– Держи при себе свои проклятые руки! – сказала Салли, переступая через ноги женщины и пяткой отпихивая ее набитые вещами сумки. – Не лезь ко мне!

Преодолев колени женщины, она юркнула на свое сиденье, сердце у нее ухало. Она повернулась лицом к окну.

Повисла изумленная тишина, потом соседка выкрикнула:

– Господь милосердный! – пыхтя с еще большей натугой, а может, не пыхтя, а рыдая.

Салли оглянулась через плечо. Осторожно прижав ужасные пальцы к губам, ее попутчица свесилась в проход, чтобы водворить на место свое добро. Мужчина с противоположной стороны наклонился ей помочь. Появился маленький обритый мальчик и, подобрав, протянул ей укатившийся апельсин и толстую золотую пудреницу. «Предатели!» – подумала Салли.

– Спасибо, золотко, – услышала она у себя за спиной голос со всхлипом. И еще раз: – Спасибо, сударь. – Затем: – А ведь с виду она и мухи не обидит.

Салли отвернулась к окну. И снова почувствовала жаркое дыхание соседки у себя на шее.

– Хорошая же из тебя получится монахиня, – прошипела та.

Салли подняла плечо, словно загораживаясь от звуков, от дыхания женщины. Теперь уже она сама задыхалась. Гнев – как сжатый кулак у нее в груди. Но была еще и гордость. В конце концов она за себя постояла.

– Ты дьявол, – сказала ей на ухо женщина.

Не поворачиваясь к ней, Салли оскалилась на собственное отражение и прошептала:

– Нет, вы.

Подоконник теперь был закопчен не меньше, чем в вагоне подземки.

В вагоне пахло сажей. Салли вжалась лбом в стекло, пытаясь понять, нет ли за ним завода, пожара, пылающей мусорной свалки. Пламя и сера. Вполне подходящий запах для этого адского поезда, этой ужасной поездки, которая не могла бы увести ее дальше от чистой прачечной монастыря и светлой радости – именно такое чувство она испытывала всего несколько часов назад при мысли, что призвана к освященному церковью служению.

За окном поезда была только темнота, на нее смотрело лишь ее собственное смутное отражение. Интересно, сколько миль они уже проехали? Подумав об этом, Салли почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы, которые она, сама того не сознавая, сдерживала с того момента, как в последний раз видела за окном сестру Жанну и мать. Она прижала кончики пальцев к стеклу. В его раме стояли мама и сестра Жанна. Слезы наконец хлынули. Горькие и неудержимые. Ребенку без матери жизнь радостей не сулит.

За спиной у нее беспутная соседка сказала:

– Поделом тебе.

Было три утра.

К тому времени, когда поезд прибыл на вокзал в Чикаго, Салли уже произвела в уме подсчеты: у нее есть столько-то в кошельке и еще три банкноты пришпилены к подкладке сумочки. И в каждом ботинке лежало по доллару – по совету близняшек Тирни. На обратную дорогу домой она возьмет себе билет в спальный вагон.

В красивом здании вокзала витал аромат – знакомый запах города поутру, от которого ей на мгновение почудилось, что она не впервые сюда приехала, а вернулась. Было нечто чудесное в лившихся сквозь стеклянную крышу лучах, которые причудливо ложились на каменные плиты пола.

Тут деловито суетилось множество людей, как напоминание о неотвязной грязной женщине, дыхание которой Салли все еще ощущала. Она увидела двух монахинь, пришедших ее встретить: чистые и строгие силуэты, руки спрятаны в рукавах. Одна была молодой, другая – постарше. Обе улыбнулись, когда Салли подошла. В сравнении с лицом вульгарной попутчицы с плотным слоем пудры их лики казались чистыми, будто только что созданными – невзирая на рыжеватый пух и морщины одной и россыпь бородавок другой. Салли узнала запах солнечного света и крахмала, исходивший от их одеяний. Она сразу прочла предложение дружбы в застенчивых карих глазах младшей.

Она до конца жизни будет любить компанейское общество монахинь.

– Вот и ты, – сказала старшая, приветственно протягивая безупречные руки. – Мы так рады, что ты решила к нам присоединиться.

Салли поставила на каменные плиты чемодан. Краешком глаза она, возможно, заметила, как быстро проходит мимо девушка из Бронкса. А может, и нет.

– Правда в том, – призналась она, – что я передумала.

Stabat Mater

Никаких сестер на улицах, пока Салли шла от станции подземки. Никакого Патрика Тирни, который крикнул бы: «Что я тебе говорил?», увидев, как она тащится домой. Тут ей повезло. В поезде на обратном пути она спала урывками: на нижней полке с застегнутым пологом, но не менее перепуганная, чем когда отправлялась на запад. Настоящей мукой по пути туда были ужасные люди. Мукой по пути назад – бесконечное одиночество на темной узкой полке.

Шум громыхающего и качающегося поезда звучал в ее ушах (словно она все еще ехала или тротуар подрагивал), пока она шла с чемоданом по своему кварталу, поднималась на знакомое крыльцо. В подъезде оказалось пусто. В окне гостиной первого этажа не маячила миссис Гертлер. Тут Салли тоже повезло. Она поднялась по лестнице. Чуть перевалило за полдень, но недосыпание и неурочное возвращение странно сбивали ощущение времени. Каких-то сорок восемь часов назад она попрощалась с этим домом, поглощенная романтическими мыслями, что много лет пройдет, прежде чем она увидит его снова. Учитывая усталость, не требовалось большого воображения, чтобы поверить: время действительно сместилось, и она возвращалась, подобно Одиссею, став намного старше и сильно изменившись.

Ведь жизнь – это лишь миг – пролетит, не успеешь моргнуть… Не требовалось большого воображения, чтобы убедить себя, что это уже случилось.

Голос матери донесся до нее через открытую фрамугу над дверью квартиры. Смех матери. Несомненно, ее, но тут послышался и мужской голос на заднем плане. Негромкий мужской голос повышался, повышался и снова стихал – в ритме некоего повествования, точно рассказывалась история или анекдот. Там, за дверью квартиры, мужчина рассказывал ее матери какую-то историю, а та время от времени смеялась. В смехе матери всегда было что-то, вызывавшее зависть. С самого детства Салли летела на этот смех, поднимала ладошки к щекам матери, спрашивала настойчиво: «Что такое? Что?» Ей вспомнилось, как сестра Жанна поднимала лицо к этому смеху, точно к теплому солнцу.

Салли осторожно открыла дверь. Поставила у дивана чемодан. Из гостиной ей было видно, что мужчина подтащил стул от обеденного стола к порогу кухни. Он сидел на стуле верхом, спиной к гостиной, спиной ней. Он был без пиджака, руки засунул в карманы штанов. Мать возилась у плиты, но на расстоянии вытянутой руки. Она жарила что-то на сковородке, похоже, там брызгался и скворчал бекон. Мать смеялась. Мужчина рассказывал. Сколько Салли себя помнила, ни один мужчина без пиджака не сидел на пороге кухни, разговаривая так с ее матерью. Не как гость, а как тот, кто тут совершенно как дома, совершенно свой в этих бедных комнатах. Сделав несколько шагов вдоль длинного буфета, она подошла ближе.

Теперь ей было лучше его видно. Черные, тронутые сединой волосы, густые на затылке и редеющие на макушке. Широкие плечи под полосатой рубашкой. Воротничка нет. В стекле единственного кухонного окна она смутно видела отражение его лица: бледный высокий лоб, темные глаза, которые в отражении казались еще темнее.

– И вы мне говорите…

Салли распознала раскатистое ирландское «р».

– Я его спрашиваю, после стольких лет вы мне говорите…

– После стольких лет, – не оборачиваясь, повторила мать, смеясь вместе с ним.

Ее бедра колыхались, подол длинной юбки тоже колыхался, само ее тело двигалось в такт смеху, а ее голос… Что за новизна в ее голосе? Он такой веселый, легкий, теплый. Оба их голоса так привычно сплетаются… Слышала ли Салли когда-нибудь что-то подобное в этих комнатах? Когда вообще она такое видела?

Позднее, рассказывая нам, она говорила: «Мне пришлось протереть глаза».

А потом, резко втянув воздух, она заметила, что мужчина не обут – его худые ноги казались поразительно белыми на фоне линолеума!

– Боже ты мой! – произнесла мать, а мужчина повернулся на стуле.

Никакой не Джим, не ее отец, который вернулся к ним, к ней, вернулся к жизни за время ее отсутствия, а молочник мистер Костелло – именно он теперь вежливо старался встать, пряча босые ноги.

В спальне простыни расправлены, покрывало на кровати без единой морщинки. В воздухе – запах сигаретного дыма, запах плоти, более слабая, теплая версия плотского духа из поезда.

Поношенный мужской пиджак наброшен на спинку стула. Ботинки бок о бок стоят в ногах кровати. Мать пошла за ней и закрыла за собой дверь.

– Ты вернулась, – сказала она.

Волосы у нее были распущены. Щеки раскраснелись. За краткое отсутствие Салли она помолодела.

– Что случилось? Ты до смерти меня напугала.

Она замолкла, и вместе мать с дочерью оглядели комнату: покрывало, пиджак, мужские ботинки в изножье кровати.

– Ты вернулась, – повторила мать, но на сей раз так, словно наконец полностью это осознала.

А Салли только изучала комнату, которая когда-то была ее спальней, и кровать, которая когда-то была ее кроватью.

Она повернулась к матери. Ей казалось, она вот-вот упадет, и рядом не было даже плеча чужого человека.

– И куда ты пойдешь? – спросила ее мать.

Когда женщины вернулись в гостиную, мистер Костелло (босиком) нерешительно топтался у входной двери, склонив голову, точно ждал лифта. Он застенчиво посмотрел на мать Салли, а когда они прошли мимо него, проскользнул в спальню.

Мать велела Салли сесть за стол. Девушка заметила, что стул аккуратно вернули на место к обеденному столу. Несколько минут спустя мать принесла две тарелки – яичница с беконом. Она села рядом с дочерью. Появился мистер Костелло – в ботинках, в поношенном пиджаке, волосы причесаны, в руках кепка.

– Так я пойду, – очень вежливо сказал он, а мать лишь на краткий миг подняла глаза, и нежность в ее взгляде была совершенно новой и давно знакомой – напоминание о том, что Салли знала всегда: о силе любви, которую способна дарить мать, о ее надежности и неизбывности.

– До свидания, милый, – произнесла мать.

Они поели в тишине. Еда показалась Салли безвкусной. Она снова ощущала покачивание и громыхание поезда. Она знала, что если закроет глаза, то сможет убедить себя, что она еще в вагоне, в удушающей темноте, смотрит на игру света и теней (эта комната, этот день, уверенные руки матери, ее живое присутствие, ее счастье), смотрит на все это как бы глазами отца: завистливого, одинокого, похороненного, осиротевшего.

Замена

– Тогда возьми с собой Патрика, – сказала миссис Тирни. – Он его полный тезка.

– Ладно, – согласился мистер Тирни.

Это было под конец спора. Оба раскраснелись. Оба удовлетворенно слизывали с губ слюну выкрикнутых слов. Наш отец говорил, что ссоры его родителей вспыхивали внезапно, как уличные драки, и так же быстро завершались. Водворялся мир. Своего рода счастье. Их шестеро детей научились понимать, что можно получить определенное удовлетворение от того, чтобы заставить кипеть кровь любимого человека.

Из Покипси пришла телеграмма: умер отец мистера Тирни. Мистер Тирни сказал, что должен поехать на похороны, а миссис Тирни спросила, намерен ли он ее унизить, ожидая, что она будет его сопровождать. Он сказал, нет, но хотел взять детей. На это миссис Тирни возразила, что не позволит им пропускать школу ради человека, которого они в глаза не видели. А мистер Тирни сказал, что тогда возьмет только мальчиков. А жена напомнила: работа Майкла и так висит на волоске.

– Я ненадолго, – сказал мистер Тирни.

– Ты дурак, что вообще едешь, – возразила миссис Тирни.

– Я его единственный ребенок, – напомнил мистер Тирни.

– А он-то это знал? – откликнулась миссис Тирни.

– Не хочу, чтобы меня изводил его призрак! – выкрикнул мистер Тирни.

– Ему не было до тебя дела при жизни, – невозмутимо откликнулась миссис Тирни. – С чего бы ему приходить к тебе после смерти?

– У тебя в жилах вода со льдом!

– А у тебя в голове опилки!

– Он умер.

– Он позволил, чтобы твоя мать умерла, с тобой не попрощавшись.

– Я не знал.

– Этот сукин сын тебе не сообщил.

– Его переполняла горечь.

– Его переполняла ненависть. Он ненавидел меня.

– Нас.

– Хорошо, нас.

– Будь добрее, он всю жизнь прожил с занозой в сердце. Тот калека в комнате наверху.

– Ах, сейчас заплачу!

– Имей хоть каплю жалости.

– Имей хоть каплю здравого смысла.

– Тогда я поеду один.

Возникла пауза. Он произнес единственное слово, которое она терпеть не могла: «один». Наш отец говорил, что его отец не мог выйти на угол за газетой, чтобы мать не уговорила его взять кого-то с собой.

– Тогда возьми Патрика, – сказала она. – Он его тезка.

– Ладно, – откликнулся он.

Когда она заговорила снова, в ее голосе слышались нотки смеха, который давал знать детям, что ссора окончена. Что в конечном итоге оба получили толику удовольствия.

– Если сукин сын и будет кого-то преследовать, – сказала она, – то скорее уж Патрика.

– Призрак способен и на кое-что похуже, – заметил мистер Тирни.

Вот как вышло, что наш отец очутился в поезде в Покипси и ехал на похороны дедушки, своего тезки, которого никогда в жизни не видел.

Хотя Майкл Тирни был одет, по его собственному выражению, в «штатское» (накрахмаленный воротничок, жилет, отличный темный шерстяной костюм в тонкую лиловую полоску, сверкающие ботинки и начищенный котелок), на протяжении поездки он все равно сохранял прямую и элегантную выправку швейцара. На плоском животе у него неприметно красовались золотые часы с шатленом. Он был свежевыбрит и благоухал лавровишневой водой. Прекрасные каштановые усы, подстриженные и расчесанные, сверкали, как полированное дерево.

И на Патрике тоже был отличный костюм. Костюм купили всего год назад у еврея-портного (одного из «закадычных» отца) в Нижнем Ист-Сайде для старшего брата по случаю церемонии вручения дипломов по окончании школы, однако Том нашел работу не в конторе, а на военной верфи, и костюм хранился в холщовом мешке в шкафу вместе с шариками нафталина и плашками кедра от моли. Учитывая, что времени было мало (телеграмма от Роуз, незамужней сестры дедушки, пришла всего два дня назад), у мамы оставался лишь один солнечный день, чтобы проветрить костюм у окна, и от ткани тянуло запашком того, что отец называл «зимней спячкой». Перед выходом из квартиры мистер Тирни комично окропил сына одеколоном, крестя и бормоча что-то на латыни. И потому на поезд они отправились в отличном настроении.

Мать поехать отказалась. Это совершенно понятно, сказал мистер Тирни, учитывая, как старик противился их браку. И все потому, что она была иммигранткой. Она была горничной в Верхнем Вест-Сайде, в семье, которая проводила лето в Покипси. Этой богатой семьей его собственный отец восхищался, завидовал и старался подражать. Для его отца, школьного учителя, который сам был из семьи иммигрантов, приглашение в летний дом таких людей стало шагом вверх по социальной лестнице, подтверждением того, как вырос статус школьного учителя, которого считают теперь светским человеком и зовут побеседовать с богачом из Сити в его собственной летней резиденции, побеседовать о бизнесе и политике, философии и науках.

И он счел несмываемым оскорблением то, что приведенный сын школьного учителя, которого так почтили («Твоего покорного слугу, – сказал Патрику мистер Тирни по пути в Покипси, – бывшего немногим старше, чем ты сейчас»), вместо того чтобы внимать послеобеденной беседе, вместо того чтобы ухватиться за возможность произвести впечатление на предпринимателя с Манхэттена, на человека, который мог быть ему полезен, стал заглядываться на горничную с кривыми зубами.

– Конечно, у твоей мамы нет кривых зубов, – заметил уже в поезде отец, – она у нас несравненная красавица. Это в моем отце гнев говорил, разочарование и гнев. Он считал, что я не должен жениться на такой женщине, он хотел, чтобы я шел все вверх, и вверх, и вверх. – Майкл Тирни резко поднял правую руку, точно выжимал большой вес. Потом он небрежно ее опустил. И пожал плечами.

Стоял прекрасный весенний день, и, как только поезд покинул город, в вагоны проникли запахи свежей травы и чернозема. Перрон каждой станции заливало утреннее солнце, ветер приносил белые зонтики одуванчиков, зеленых насекомых, бабочек и шмелей. На каждом вокзале стояли вазоны с яркими цветами, и сходивших с поезда мужчин и женщин встречали, казалось, сплошь красивые дети и счастливые собаки. Когда оба Тирни вошли в вагон, отец уступил сыну место у окна, а сам с величественным видом сел у прохода, приподнимая шляпу перед каждым новым пассажиром. «Отличный день, мэм», – говорил он. «Сэр». «Доброе утро». «Прекрасная погода». Привычка швейцара.

Одна женщина, которую он так приветствовал, задержалась в проходе, ожидая своей остановки. Майкл Тирни снова коснулся шляпы, и она просияла в ответ. Она была немолода, но одета в светлый весенний костюм и летнюю меховую горжетку, она держалась за спинку сиденья перед ними, и на ее руке в перчатке блестел золотой браслет.

– Это ваш сын? – спросила она, а отец рассмеялся:

– Виновен по всем статьям.

– Он очень красив, – сказала женщина.

Отец посмотрел на Патрика с наигранным удивлением:

– Вот как?

Поезд затормозил у перрона.

– Вы очень красивая пара, – произнесла женщина, не отводя от Майкла Тирни глаз.

И снова отец поднял шляпу, когда, улыбаясь, она отправилась к дверям. Отец с сыном обменялись раздосадованными взглядами, затем отец, этот милейший человек, похлопал сына по коленке. Оба знали: ничто на свете не способно их рассорить.

На вокзале в Покипси оказалось чуть более шумно и многолюдно, чем на остальных, но все равно это был загородный вокзал. Отец знал дорогу. Маленькая кирпичная церковь уже заполнялась как будто бы самыми старыми жителями города. Седые старики и сгорбленные старухи, заметавшие юбками пол. Нафталиновый запах «зимней спячки» от их одежды. Самыми молодыми тут были те, кто нес гроб (а он был из поблескивающего красного дерева), но даже они были с животиками. Патрик слышал их пыхтенье, пока они, шаркая, шагали по проходу. За ними следовали всего двое скорбящих. Одной оказалась крошечная женщина, улыбавшаяся под черной вуалью как невеста, а рядом с ней медленно, с заученным терпением опирался на костыль одноногий мужчина, пустой рукав на месте отсутствующей руки у него был аккуратно приколот к плечу. Волосы у него были бледно-оранжевые, как у того, кто когда-то был рыжим, а справа, над шишковатым серебристым шрамом, над исковерканным куском кожи на месте уха – белая отметина.

– Тетя Роуз, – шепнул за спиной у Патрика отец. – Сестра моего отца. И Рыжий Уилен. Он пошел на войну вместо моего отца.

После похоронной службы Майкла Тирни окликнул в неторопливой толпе раскрасневшийся толстяк, друг юности. Он предложил подвезти их на кладбище в открытом автомобиле, что стало приключением для Патрика, ведь в Бруклине не было смысла иметь автомобиль. На заднем сиденье Патрик растянулся на кожаной обивке. День становился все более ясным, потеплело, зеленый пейзаж – поля, лужайки и распускающиеся деревья – раскинулся, на его взгляд горожанина, разноцветной картинкой из книжки: красный сарай, смешные черно-белые коровы, карикатурная силосная башня. За рычанием мотора и скрежетом рессор он разобрал слова отца:

– …и вижу, старина Рыжий еще с нами.

– Он крепкий орешек! – последовал ответ. Отцовский друг юности придерживал соломенную шляпу, почти такую же, как у самого Патрика. – Но не такой, как Роуз. Она все еще его сиделка.

Отец повернулся к Патрику с переднего сиденья.

– Рыжий Уилен… – начал он, но автомобиль вильнул, огибая выбоину на дороге, и по лицу отца скользнула тень раздражения – такая же мимолетная, как солнечный зайчик. Он начал снова: – Рыжий Уилен служил в армии Севера, чтобы моему отцу не пришлось идти на войну. Он спас моему старику шкуру. Позволил мне появиться на свет.

Друг юности за рулем коротко рассмеялся, потом кивнул, точно сопоставление фактов застало его врасплох.

– Ну надо же! – воскликнул он и добавил уже более торжественно: – В жизни не слышал столь правдивых слов. – Он будто оправдывался за свое изумление.

Майкл Тирни забросил руку на спинку кресла, чтобы лучше видеть сына, раскинувшегося на широком заднем сиденье щегольского автомобиля. И нацелив палец в грудь мальчика, добавил:

– Иными словами, ты сам появился на свет благодаря Рыжему Уилену.

Патрик сел прямо, точно его отругали. Но все вокруг было словно ненастоящим, несерьезным: слишком много зелени лугов, бирюзовости неба и красивости ферм. Автомобиль пыхтел и попискивал, как некое существо в цирке. Окружающие прелести, этот разговор о прошлом, сам день – все было как из юмористического воскресного приложения. Патрик ничего не воспринял всерьез.

Кряжистый друг отца крикнул ему, поймав его взгляд в зеркале заднего вида:

– Подумай об этом, мой мальчик. Ты, возможно, вообще не родился бы. Ты! – выкрикнул он. – Первенец!

Патрик подавил импульс его поправить: первенцем был Том.

– Прекраснейший плод жертвы Рыжего, – продолжал мужчина, явно наслаждаясь звуками своего голоса. – Ты. Босоногий мальчишка с задорным загаром[15]. Ты здесь только по милости старого Рыжего Уилена.

На лицо отца опустилась все та же тень раздражения. Возможно, он вспомнил, что этот друг юности ему не слишком-то и нравился.

– Нельзя сказать наверняка, – попробовал он унять толстяка. – Отец мог пережить войну без единой царапины, пойди он служить. Если бы Рыжий Уилен не заменил его, он, возможно, все равно уцелел бы. Никто не знает. – Он отвернулся к лобовому стеклу, потом, поразмыслив несколько секунд, снова обратился лицом к сыну. – Хотя, полагаю, тебе стоит сказать ему спасибо. Если представится шанс.

У могилы Рыжий Уилен сидел. Он был настолько старый и худой, что словно потерялся в собственной одежде. В своей военной форме. Теперь, на ярком свету, Патрик заметил выцветшую полоску вдоль штанины на вытянутой ноге. Солнечный свет отразился от золотых пуговиц на куртке и медали на груди старика. Из-за широкого лица и густых волос казалось, что голова его парит над узкими плечами как огромный воздушный шар. Она даже будто приподняла его со стула, когда служба закончилась и гроб (без флага, потому что служил-то Рыжий Уилен) опустили в недавно вырытую яму. Но на самом деле встать ему помогла маленькая женщина, тетя отца по имени Роуз, она же вложила ему в руку костыль, которым было удобно пользоваться, двигаясь по мягкой и неровной травянистой земле. Как бы он ни горбился, она все равно доходила ему только до плеча. Его сиделка.

По пути назад в город друг юности был исполнен сожаления (цокал языком при каждой фразе) из-за потерянных лет, утраченных лет их общей юности. Не поинтересовавшись планами Патрика и его отца, он отвез их в семейный дом в Покипси на ленч. Дом оказался красивым: высоким и узким, со светло-красной черепицей и белыми наличниками. Маленькая веранда, раскидистый дуб, отцветающие нарциссы, поникшие головками, еще не расцветшая сирень в палисаднике, эркер с кружевными занавесками.

Гости парковали машины по всей тенистой улице или подходили по тротуару, пока отец с сыном и цокающий языком друг шли по вымощенной плитами дорожке. Как раз когда они подошли к белым, крашеным ступеням террасы, на разбитую подъездную дорожку свернула черная машина похоронного бюро. Водитель открыл дверь для тети Роуз, а та в свою очередь помогла выйти Рыжему Уилену. Вместе они медленно пересекли лужайку.

Приветствуя их, друг отца сказал:

– Мисс Тирни, Рыжий. – И отступил на шаг, позволяя им увидеть Патрика.

Сорвав с головы соломенную шляпу, мальчик прижал ее к сердцу, ожидая, что его представят этому немощному мужчине, который когда-то был солдатом. Но никто не сказал ни слова. Его отец отошел, уже поднялся на несколько ступенек и теперь стоял у входной двери, прижимая котелок к груди. Он открыл перед стариками дверь и посторонился, придерживая сетчатый экран. Тучный друг его юности хмыкал, но так тихо, что казалось, звук исходил от птиц, чирикавших на дереве.

Тетя Роуз улыбнулась, поддерживая под локоть Рыжего Уилена. За черной вуалью сверкали только ее глаза и зубы. Поскольку никто никого никому не представил, Патрик сказал просто:

– Здравствуйте. Как поживаете?

Рыжий Уилен сосредоточился на медленном продвижении костыля, который он перетаскивал с лужайки на синеватый сланец дорожки. С близкого расстояния Патрик различил, что расчертивший его кожу, лишивший уха и выбеливший с одной стороны волосы шрам лишь делает более заметной красноту, которой наделила его кожу природа, и разрушительную работу времени на его изборожденном морщинами старческом лице, шее и единственной, почти высохшей руке.

– Я – Патрик Тирни, – сказал наш будущий отец, обратившись к старику. Тот откинул назад голову. – Вы пошли на войну за моего дедушку. Вы пошли вместо него.

И не понимая почему, ведь он знать не знал своего деда, своего тезку, он внезапно испытал потрясение. Почувствовал, что щеки у него вспыхнули, а в горле возник ком подступивших слез. Внезапно он ощутил всю боль, от которой захотелось оскалиться (исковерканная плоть, грязь и вой крови), которую, наверное, вынес этот человек. Страдание.

– Я – Патрик Тирни, – повторил он уже смелее. – Я – внук.

Тетя Роуз похлопала его по плечу выходного пиджака.

– Так и есть, – сказала она, точно за что-то хвалила.

Но Рыжий Уилен промолчал. Маленькие глаза на широком лице на мгновение поднялись, прошлись по Патрику и снова опустились к насадке на костыле. Он перенес костыль на другую плиту, прыгнул на одной ноге: одинокий ботинок – широкий и поношенный, дыхание – натужное. Тетя Роуз поддерживала его под локоть. От одежды Рыжего Уилена, когда он протискивался мимо, повеяло нафталином.

Они поднялись по ступенькам – тетя Роуз шла рядом со стариком, обхватив его рукой за спину. Рыжий Уилен не обратил внимания и на мужчину в дверях. Склонив голову, сгорбив спину, он проследовал в темные недра дома, его медаль (ведь это действительно была медаль на засаленной ленточке, хотя, по словам нашего отца, кто знал, откуда она взялась и кому принадлежала) елозила по потертой ткани солдатской куртки.

Ни один из них – ни отец, ни сын (красивый плод жертвы Рыжего Уилена) – не представляли ни малейшего интереса для старика, не стоили того, чтобы отвлекаться на них от намерения попасть внутрь и получить свой ленч.

У двери тетя Роуз кивнула Майклу Тирни, который придерживал экран, и вошла в дом со своим подопечным. Друг-толстяк тоже вошел. И Патрик поднялся по ступенькам, собираясь последовать за ними, но отец, ухватив его за рукав, велел подождать. Вместе отец и сын стояли у открытой двери, пока входили гости, и Майкл приветствовал каждого. «Добрый день». «Отличная погода». Одни узнавали его и выражали соболезнования. Другие опирались на сопровождающих и, даже переступая порог, спрашивали, кто это. Когда вошел последний и никаких машин больше не подъехало, Майкл Тирни тихонько закрыл дверь и снова надел свой красивый котелок, лихо подвинув его, как любил это делать, двумя пальцами.

– Пошли, – сказал он.

Не успели они спуститься с лестницы, как послышался женский голос с сильным ирландским акцентом:

– Вы внутрь не пойдете?

Оглянувшись, отец с сыном увидели темноволосую горничную, державшую в руках несколько женских пальто. На голове у нее была белая наколка с черной ленточкой, и, хотя экран служил своего рода завесой, было видно, что она красавица: большеглазая, с нежным лицом.

– Нет, – ответил Майкл Тирни.

На середине дорожки отец с сыном снова оглянулись. Горничная все еще стояла за экраном. Взяв сына под локоть, отец потянул его прочь.

– Давай-ка ты не будешь заглядываться на горничных-ирландок, – саркастически бросил он. – Давай не повторять историю.

Они вместе съели ленч и выглядели очень даже элегантными в обеденном зале местного фешенебельного отеля. Отец достал флягу, из которой дважды налил себе виски, пока готовили их стейки, и потом еще дважды под кофе.

На обратном пути отец задумчиво (без сомнения, под воздействием алкоголя) спросил:

– Интересно, отец вышел из себя, поняв, что Рыжий Уилен его переживет? Интересно, на смертном одре он подумал: а вдруг еще за триста долларов Рыжий Уилен опять согласится занять его место?

Он рассказал сыну, как Рыжий Уилен вернулся с войны, как постучал в дверь однажды вечером, когда вся семья сидела за ужином. Его собственный отец был тогда молодым. Как Рыжего Уилена, тогда тоже молодого, отвели наверх в чердачную комнату, где ему было суждено провести остаток жизни. Тетя Роуз, сама еще ребенок, без единого слова взвалила на себя бремя, которое несла по сей день и будет нести в будущем, или по крайней мере до того дня (похоже, не слишком далекого), когда жизнь Рыжего Уилена наконец завершится.

– Один Бог знает, что она будет тогда делать, – сказал отец. – Она же станет разом и старой девой, и своего рода вдовой. Из близких у нее только я. – И добавил: – И еще вы.

Когда поезд въезжал в город, мистер Тирни сказал, что, когда в последний раз видел своего отца, тот схватил его за руку. Они стояли на том самом пороге, который он сегодня отказался переступить. Майкл Тирни в последний раз уходил из дома. Элизабет Брин, его Лиззи, ждала на станции. На следующее утро они поженились в Бруклине, где жила ее семья.

– Ради этого Рыжий Уилен потерял руку и ногу? – спросил тогда Майкла Тирни отец. (Наш отец, рассказывая нам о случившемся, добавлял: «Вот так и появилась наша любимая фразочка».) – Чтобы плод его жертвы стащил нас назад в трущобы?

Свой яростный вопрос отец почти прошептал, словно Рыжий Уилен, находившийся двумя этажами выше и наполовину лишившийся слуха, мог разобрать слова.

– Уж поверь мне, я свой ответ шептать не стал, – сказал Майкл Тирни, когда поезд возвращался в город. – Я четко все сказал. Прямо ему в лицо. Я сказал: «Одну жизнь уже положили, чтобы спасти твою шкуру. Еще и мою я тебе не отдам». Это было последнее, что я ему сказал. – Он повернулся к сыну, зубы под блестящими усами оскалились, в глазах стояла боль. Но боль скоро исчезла. Он улыбнулся. – Все это дело прошлое. – Он снова коснулся колена сына. Посмотрел на него ласково, смахнул пылинку с лацкана пиджака. – Однако… – От виски он раскраснелся. – Я мог бы его простить. Старого сукина сына.

– Возможно, он тебя простил, – подал голос Патрик.

Еще одно воспоминание того дня.

Поздно ночью, проспав уже несколько часов, Патрик вдруг проснулся в темноте. Его брат Том крепко спал на соседней кровати. Ни звука из комнаты, где его четыре сестры иногда смеялись, иногда возились, боролись или стучали посреди ночи в стенку. Шум с улицы доносился мерный, но в этот час слабый. Невозможно было понять, почему он вдруг так внезапно проснулся. В темноте он вспомнил, как играл на полированной деревянной крышке солнечный свет, когда гроб опускали в свежевыкопанную могилу. Он вспомнил, как холодно Рыжий Уилен отказался признать факт его существования – его, сияющий, щегольский, живой плод принесенной когда-то жертвы. Как смеялась мама, сказав, что если старый сукин сын и станет кого-то преследовать, то это будет Патрик.

Он повернулся к смутному голубоватому – да, призрачному – свету за окном. Там, за стеклом, лицо? На задах дома мяукает кошка или воет банши? Потерянная душа? Он вообразил, как его собственная душа (бледная, удивленная версия его самого) трепещет, точно тонкая голубая тряпица в костлявых руках полного горечи деда. Он вообразил, что его тащат по пустым улицам, где есть только свет фонарей и темнота, влажный черный тротуар и заборы, пожарные лестницы и свалки во дворах (трущобы, как назвал их дед), потом все выше, выше и выше в кромешную тьму. Проснувшись утром, Том обнаружит на соседней кровати тело брата, полую оболочку, с пустыми глазами, с кожей как бумага. Только прах. Вот ради чего лишился руки и ноги Рыжий Уилен?

Патрик почувствовал, как у него на шее, позвоночнике, подошвах ног выступил липкий пот страха. Он от всей души, что было сил пожелал, чтобы отец никогда не произносил тех слов при их последнем расставании – про жизнь за жизнь. «Одна жизнь… чтобы спасти твою шкуру…»

Зарывшись под одеяло, он почти довел себя до панического ужаса, но вдруг услышал в столовой голоса родителей и понял, что именно их разговор его и разбудил. Отец снова и снова повторял: «Слишком поздно, слишком поздно», а мать утешала: «Ничего не поделаешь, Майкл. Ничего не поделаешь». Даже не видя, Патрик знал, что в руке отца стакан. Он услышал (что, разумеется, было невозможно), как отец подносит стакан к губам, мягко глотает. А потом голос отца резко взмыл, и Патрик узнал фразу, которая всего несколько минут назад вырвала его из глубокого сна.

– Я его любил, – простонал отец. – Я его любил.

Снова повисла тишина. Отец плакал.

Все было бы слишком ужасно: его собственный страх, горе отца, мяуканье кошек в каком-то далеком дворе, лицо старика за окном, – если бы наконец голос его матери не положил конец этому тягостному мигу:

– Любил, – произнесла она. Патрик узнал ее тон: шелковистый, с ноткой веселья, означающий конец спора. – Но любовь – это бальзам, Майкл, не исцеление. Он все равно был сукиным сыном.

Две недели спустя пришло письмо от тети Роуз. Идеально ровные строчки черными чернилами, и почерк со множеством росчерков – такой красивый, что отец позвал девочек им полюбоваться, прежде чем прочесть вслух. Тетя Роуз очень сожалела, что он не зашел в дом после похорон своего отца. Она не ожидала, что его гнев так глубок. Да, разумеется, писала она, он сердится справедливо. Ее брат был несчастным человеком. Всю жизнь его тяготило бремя благодарности.

– Благодарность, – повторил отец, взглянув на мать.

– Заноза в сердце.

Далее в письме говорилось, что Рыжий Уилен скончался. Тетя Роуз сообщала, что пишет сейчас в его комнате на чердаке и его отсутствие ощущается тут особенно остро. Всю свою жизнь прожив подле него (напомнила тетя), свой долг она выполняла с радостью. Ей не на что жаловаться, не о чем сожалеть. Многие годы она была для него другом, а он – для нее. Теперь она осталась одна. Ушло целое поколение. Далее следовали инструкции отцу связаться с юристом на Уотер-стрит. В качестве компенсации за годы взаимного отчуждения она отдает ему все, что оставил ей его отец. Она выедет из дома и снимет квартиру в городе. Она обойдется тем, что они с Рыжим Уиленом вместе скопили за долгие годы. Она просит лишь писать ей время от времени. И сама обещает делать то же самое. Она добавила, что каждое утро и каждый вечер до конца своих дней будет молиться за него и его семью.

Лиз Тирни сказала:

– Она будет искать кого-то, кто позаботится о ней, когда она одряхлеет.

– Надо же, какая ты у нас провидица, – отозвался отец.

Четыре месяца спустя семья снова переехала. На сей раз в трехэтажный дом на Второй улице. Их собственный дом, купленный на наследство Тирни. Дом стоял стена к стене с другими такими же, ничего особенного, но там было пять спален – пять! Одна для двух сыновей, одна для близняшек, и еще одна для двух младших девочек. Просторная спальня для родителей. Но и тогда оставалась пустая комната, подходившая для гостя или жильца.

Подходившая для Салли, когда она постучала в дверь под вечер того дня, когда вернулась из Чикаго. У ее ног стоял тот самый чемодан, с которым она села в поезд и в котором лежали все те же четыре сорочки, шесть пар чулок, три муслиновые ночные рубашки без вышивки и отделки – безупречная одежда, которая должна была привести ее в новую жизнь.

Позади нее маячила сестра Люси, которая умела настоять на своем.

Истина

Когда старая тетя Роуз уже водворилась у нас в мансарде, сестра Жанна однажды возвела глаза к потолку.

– Вот вам история, – сказала она нам.

Произошло это во Франции в прошлом веке. Жанна Жюган была доброй женщиной и работала в домах богатых людей. Однажды она наткнулась на слепую вдову, которую семья выставила на улицу. Выбросила на улицу умирать. Жана Жюган отвела старуху к себе домой, выкупала ее и накормила. Она уложила старуху в свою постель и поставила раскладушку в мансарде прямо над ее головой, чтобы постоянно ее слышать.

Вскоре после этого Жанна Жюган наткнулась на другую старуху, которую бросили на улице, и взяла к себе и ее тоже. Потом еще одну. И еще.

В то время жизнь стариков была очень тяжелой. Особенно для бедных вдов. Кому они были нужны? Маленькие, слабые, старые. Они мешали стремительной, бурной жизни, понимаете? Они были сущей докукой. Вечно больные и хилые. Поэтому люди спрашивали себя: «Кому они нужны?»

Молва о Жанне Жюган разнеслась, и со всего города люди стали приводить к ней своих стариков. Но хороших людей всегда столько же, сколько плохих. Уж поверьте. Скоро другие женщины, такие же добрые, как Жанна, узнали о ее трудах и спросили, не могут ли ей помочь. Кое-какие из этих достойных женщин тоже поселились в мансарде у Жанны, чтобы оказывать содействие в любое время дня или ночи. Их община крепла. Число стариков, получавших уход, все росло и росло.

Жанна Жюган пошла к священнику и спросила, нельзя ли женщинам основать собственную религиозную общину, чтобы они получали наставления, пока творят свой добрый и тяжкий труд. В мансарде у Жанны провели собрание, и там составили план, как станут Малыми сестрами бедняков.

Каждый день Жанна вешала на локоть корзинку и шла собирать еду и деньги для своих людей. Она никогда не принимала отказа, понимаете? Один богатый человек так рассердился на нее из-за настойчивости (тут сестра Жанна взмахнула кулаком в воздухе, чтобы изобразить это), что ударил ее кулаком прямо в лицо. Сбил с ног.

Когда она поднялась, то сказала: «Мне все ясно, но мои женщины все еще голодны». И тогда он отдал ей все деньги, какие у него были при себе.

Всякий раз, когда люди говорили Жанне Жюган: «Господи милостивый, сестра, я подал вам вчера!» – она отвечала: «Но сегодня мои женщины опять голодны».

Жанна Жюган стала знаменитой. Президент Франции наградил ее золотой медалью за добрый труд, и как вы думаете, что она сделала? Она ее расплавила и на это золото купила более просторный дом для своих женщин.

Сестра Жанна сказала: мол, когда была послушницей, слышала от своего духовного наставника одну историю. Однажды к Жанне Жюган приехал Чарльз Диккенс. Возможно, он прочел про нее в газете, не знаю. Что, по-вашему, она ему сказала?

Мы не знали ответа.

Она сказала ему: всегда лучше действовать, чем говорить. Поэтому он сделал ей большое пожертвование.

А потом где-то написал, что она была самым святым человеком, которого он когда-либо встречал. Правда, замечательно?

Мы согласились: да, замечательно.

Но все то время, пока добрая Жанна Жюган была занята своими благими трудами, священник, который ее наставлял, строил коварные планы. Он поехал в Рим и там рассказал, что это он основал орден. Он утверждал, будто это он нашел на улице первую слепую вдову и именно он поручил Жанне Жюган заботиться о несчастной. Якобы именно он также призвал других женщин ей помогать. И священники в Риме на это купились. Они сделали его главой ордена. И они поместили на доме Жанны Жюган мемориальную доску с надписью: «ЗДЕСЬ ОТЕЦ ТАКОЙ-ТО ОСНОВАЛ КОНГРЕГАЦИЮ МАЛЫХ СЕСТЕР БЕДНЯКОВ».

И это было еще не самое худшее, продолжала сестра Жанна.

В ордене состояла одна совсем юная монахиня, и этому священнику она нравилась больше, чем Жанна Жюган. Он назначил ее главной и сказал Жанне, что та больше не может ходить за пожертвованиями со своей корзинкой. Ей позволено было оставаться в четырех стенах, следить за хозяйством и обучать послушниц. Жанна ответила священнику: «Вы отобрали у меня мой труд». А потом она сказала: «Но я с радостью его вам отдаю». Вот так она и прожила остаток жизни. Оставалась в четырех стенах.

Шли годы, и люди забыли, что это Жанна Жюган основала орден.

Но поймите, сказала сестра Жанна, жизнь – лишь миг.

Молодая монахиня, которую лживый священник назначил главной, сама состарилась и, когда пришел ее смертный час, поняла, что должна все исправить. Провели дознание, и, разумеется, доску на доме Жанны заменили, отныне она гласила: «ЗДЕСЬ ЖАННА ЖЮГАН ОСНОВАЛА КОНГРЕГАЦИЮ МАЛЫХ СЕСТЕР БЕДНЯКОВ».

Сестра Жанна откинулась на спинку стула, за спиной у нее тускнел свет уходящего дня. Мы тоже расслабились, как бывает с детьми, когда история заканчивается восстановлением справедливости. Ведь дети без наставлений или учебников знают, что это такое.

Но тут мы увидели, что старая сестра Жанна смеется.

– Глупости ведь все это, – сказала она. – Неужели вы не поняли?

Жанна Жюган уже была на небесах с нашим Господом.

Зачем, скажите на милость, ей какая-то доска на старом здании в стране под названием Франция? Какую бы славу ни отобрали у нее тут, на земле, ей сторицей, в миллион раз и больше воздалось на небесах.

Ей воздалось счастьем большим, чем мы можем вообразить, продолжала сестра Жанна. Красотой большей, чем способен снести кто-то на земле. «Я ее никогда не увижу, – сказала она. – А вы увидите».

Важно помнить, добавила сестра Жанна, что правда всегда выходит наружу. Ложь, будь она большая или маленькая, никогда не остается сокрытой. Она рассекла воздух ладонью – комичный жест, который говорил: «Ну же, ну же…» Поэтому даже не стоит трудиться лгать, сказала она.

Истина выходит наружу. Право же, это просто поразительно.

Господь хочет, чтобы мы знали истину во всем, в большом и малом, потому что так мы познаем Его.

Со всей своей простотой старая сестра Жанна сказала нам:

– Вот так в самом деле все просто.

Бальзам

В свой первый вечер в санатории на севере сестра Иллюмината ушла с террасы, где пациентов уложили в шезлонги, как тюки с бельем, и долго блуждала по коридорам здания. Ей хотелось только одиночества. Она уже вытерпела скученность и грязь поездки в третьем классе. Она уже вытерпела бесконечные мольбы каждого бедного католика на борту и стирала с плата и подола одеяния следы слюны, ведь в нее плевали те, кто католиками не был. Она отстояла в тесноте толкающейся толпы на Эллис-Айленде. И хотя благодаря монашескому одеянию по ее легким лишь мельком шаркнул стетоскопом (прямо по нагруднику, ни больше ни меньше!) измотанный и краснеющий врач, она и ночи не успела провести в монастыре, как доктор Хэнниган, не столь смущенный и куда более дотошный, чем государственный врач, послал ее в санаторий.

Когда тамошняя нянечка (сама из конгрегации Сестер милосердия) попыталась помешать сестре Иллюминате уйти одной, она солгала, сказав, что правила ее ордена предписывают выстаивать дневную службу на ногах. Она ненадолго.

Вот так и вышло, что роскошь тишины привлекла ее в неиспользуемую часть здания, на зады, где располагалась застекленная терраса, которую она видела с подъездной дорожки и где сейчас, в разгар лета, устроили склад. С четками в руке она вышла из темного коридора на яркий свет. В воздухе плясали пылинки, было душно. У стены – наваленные в кучу каркасы кроватей и плетеные шезлонги. Зеленый с белым линолеум на полу казался белесым от яркого света. Она искала как раз такой глухой тишины. Но внезапно ее нарушил шум, какой способны издавать только люди, – долгий вздох прокатился в спертом воздухе, подобно журчанию воды.

Взгляд сестры нашел их сразу: мужчина и женщина то ли стояли на коленях, то ли присели. Они прижимались друг к другу в углу жаркой террасы, прижимались друг к другу позади поставленного на пол каркаса железной кровати, и, казалось, они находятся в клетке. Они спустили с плеч больничные халаты и двигались в едином прерывистом ритме. Сестра Иллюмината видела напряженное горло женщины, белую кожу ее груди и коричневатые соски. Она видела лопатки мужчины, бугры позвонков, проступавшие под тонкой, как бумага, кожей. Мужчина приподнялся, женщина выгнулась ему навстречу. Мужчина был стар: белые волосы на затылке, на плечах, на исхудавших руках.

На мгновение сестра подумала: есть что-то ангельское в их бледной схватке: лопатки – как крылья, сплетенные тела, мягкие складки светлых одеяний и танец пылинок в солнечных лучах. А потом она увидела, что их рты черны и раззявлены. Беспомощно раскрыты, словно это был внезапный рефлекс, чтобы облегчить краткие, судорожные вдохи. Дыхание ведь здесь драгоценно.

Сестра Иллюмината смотрела на них лишь мгновение, потом отвернулась. Вот он – голод, подумала она.

Женщина была молодой матерью из богатой семьи – одних лет с сестрой Иллюминатой. Не прошло и месяца, как она умерла. Старик был доктором из Сиракьюса в штате Нью-Йорк, он вернулся к своей семье приблизительно тогда же, когда сестра Иллюмината в свой монастырь, – на легких у обоих (по его словам) навсегда останутся шрамы от пережитой болезни.

Голод существует. Таков был урок, который усвоила сестра Иллюмината, а потом забыла за годы, пока трудилась в прачечной монастыря. Но она снова вспомнила о нем, когда Салли вернулась из Чикаго, и сестра Люси объяснила ближайшему кружку монахинь (Иллюминате, Жанне, сестре Юджинии и старой сестре Мириам), что обнаружила девочка.

Они сидели в зале, которую сестры смиренно называли трапезной, – на самом деле это была парадная гостиная богатого особняка. Зала все еще была красивой: высокий потолок, деревянные панели стен, толстые шелковые гардины, за которые заплатил богач. В этой комнате сестры вкушали простую трапезу, а еще тут устраивали вечера с карточными играми и чаепития для дам комитета вспоможения, рождественские праздники для местных бедняков или принимали епископа. Эту комнату монахини использовали, чтобы произвести впечатление и на неимущих, и на богатую шушеру.

Свет маленьких лампочек в люстре над отполированным столом, за которым сейчас сидели монахини, красиво отражался в темной древесине – как свет звезд в пруду. Пока сестра Люси рассказывала, какие приняла меры, чтобы удалить Салли с места «неблагоразумия» ее матери, сестра Иллюмината вспомнила, что видела похожий пруд, похожий танец звездного света в санатории на севере. Она вспомнила пруд, бодрящий холодок ночи, высокие черные стволы в темноте и аромат сосен. Она вновь ощутила ноющую боль в покрытых шрамами легких. Она вспомнила старого врача.

Она вспомнила урок, который усвоила в тот первый день в санатории, усвоила, но забыла: голод существует.

Теперь сестра Люси говорила о собственности, которую орден должен получить по завещанию, о поместье на Лонг-Айленде. Тамошний просторный дом можно превратить в дом престарелых, а в прилегающих строениях со временем разместить больницу. С этой сферой жизни ордена сестра Иллюмината сталкивалась мало (она называла ее «делами наверху»), и, на ее взгляд, в ней было столько же честолюбия и тщеславия, сколь и служения больным беднякам. Разумеется, в этом присутствовало и добро, и щедрость католической семьи, которая оставила сестрам поместье. Сестра Люси сказала, что собственность не перейдет к ним легко, без ограничений. Но материнская обитель в Чикаго поспособствует, и местная епархия тоже внесет свой вклад. Епископ одобряет. Кое-какие добрые дамы из комитета вспоможения предложили помощь мужей, предпринимателей и банкиров с Уолл-стрит, мирских людей.

Разумеется, в этом было добро, но и алчность тоже. Сестра Иллюмината улавливала ее в пылком тоне Люси: размер участка, дом, банки и закладные, епископ, кардинал…

От поместья пользы (говорила сестра Люси) больше, чем могла бы принести в одиночку любая сестра, посещая дома бедняков.

Своего рода мирское честолюбие, думала сестра Иллюмината. Оно хорошо идет к мужеподобному лицу сестры Люси. И тут же мысленно помолилась о прощении за злые мысли.

Сейчас не время, говорила сестра Люси, тревожить дам из комитета вспоможения или возбуждать в округе пересуды, вышвырнув на улицу вдову, которая вот уже почти двадцать лет известна как монастырская прачка.

Сестра Иллюмината подняла взгляд от электрических звездочек, отражавшихся в полированной поверхности обеденного стола. Она чувствовала застарелую ноющую боль в легких. И в распухших коленях. Старая монахиня знала, что настанет время (возможно, уже скоро), когда она не сможет спускаться в подвал и подниматься обратно. Она прекрасно сознавала: без помощи Энни ей не управиться и с половиной дел, тех самых дел, которые во благо монастырю. Если Энни прогонят, на ее место, несомненно, назначат монахиню помоложе или, возможно, даже наймут в помощь другую нуждающуюся вдову из округи. И тогда станет известно, сколько долгих часов сестра Иллюмината порой просто дремлет на своем высоком табурете у гладильной доски – под снисходительной улыбкой доброй Энни. А поскольку никакую больше пользу сестра Иллюмината приносить не может, ее каждое утро будут отводить в вестибюль конторского здания, или на продуваемый пятачок у спуска в подземку, или ко входу в универмаг и ставить ей на колени плетеную корзинку для сбора милостыни. Палка, на которую она теперь опирается, станет лишь дополнительной приманкой.

– Если сестра Иллюмината согласится ее оставить.

Все взгляды устремились на нее.

Понимая, что ее застали врасплох, сестра лишь кивнула с серьезным видом.

– Тогда предлагаю ее оставить, – постановила сестра Люси. – Вне зависимости от того, исправится она или нет.

Наконец в залу позвали Энни. Она стояла с прямой спиной, скрестив перед собой руки. Ее ответом стало «нет».

Снова свет собора, свет раскрашенных церковных открыток лег из высоких окон на плечи девушки и ее склоненную голову. Салли пристроилась на полу, опираясь на колени монахини. Служба девятого часа только что закончилась. Салли теперь приходила навестить сестру Иллюминату лишь в отсутствие матери (когда та отправлялась за покупками), они продолжали говорить о монастыре, точно правда о том, чем занималась в эти часы мать, не могла окончательно нарушить их уклад, поколебать их твердолобую невинность.

Существует голод, сказала девушке сестра Иллюмината.

«Голод по утешению» – так вспоминала эти слова наша мать.

Но словарный запас старой монахини в делах тела и плоти и того, что происходит между мужчиной и женщиной, был весьма ограничен. Как и ее собственный опыт.

Она положила руку на голову девушки. Наклонилась так близко к знакомым, душистым волосам, насколько позволял накрахмаленный чепец.

– Мы можем помолиться о душе твоей матери, – сказала она. – Можем трудиться ради спасения ее души, как делаем это ради душ в чистилище. – Она помолчала, испытывая умиротворение от понятных ей слов. – Ты можешь взять на себя какую-то работу. Нечто, что ты могла бы предложить Богу от имени своей матери.

– Мне не нравится ухаживать за больными, сестра, – сказала Салли. Упрямо сказала. – У меня плохо получается.

– Не обязательно ухаживать, – откликнулась сестра Иллюмината. – Это не обязательно должна быть религиозная жизнь.

Прислонясь к ее коленям, Салли смотрела с настороженностью. Сестра ощущала нетерпение в юном теле девушки. Сгусток энергии, таившейся в нем с самого детства, – только сейчас сестра подумала, что мнение сестры Люси, мол, замужняя жизнь послужит Салли якорем, было правильным.

– Ты могла бы просто делать что-то хорошее от имени матери, – сказала она. – Пока твоя мать не будет готова сделать что-то ради себя самой.

Салли прищурилась, словно желая лучше увидеть то, о чем говорит сестра. Ее милое простое лицо уже было не таким детским. Сегодня россыпь блекнущих веснушек скрывалась под пудрой. И что-то розовое различалось на обветренных губах. Мистер Тирни нашел ей работку в чайной при отеле, три смены в неделю по несколько часов. Сестра Иллюмината решила, что использование косметики положило конец мечтам девушки о религиозном призвании.

– Своего рода епитимья, – продолжала сестра. – Способ добыть некую индульгенцию. Для ее души.

Над головой у них послышался шум шагов выходивших из часовни сестер. Сегодня лишь немногие монахини возвратились к мессе в монастырь, большинство остались с больными, учитывая, сколько их сейчас стало в округе.

– Возможно, мы сумеем найти какую-нибудь несчастную, которой ты могла бы помогать. Например, старую женщину, которая будет рада твоему обществу. Или молодую мать, которой нужно помочь с детьми. Мы можем спросить у сестер. Мы найдем для тебя угодное Богу занятие. Ты могла бы делать добрые дела. Ради своей матери. Ты могла бы это предложить. Для спасения ее души.

Сестра Иллюмината услышала на подвальной лестнице легкую поступь сестры Жанны. Салли прижалась щекой к широким коленям монахини.

– Она этого не сделает, – сказала она. И сестра услышала в голосе девушки решимость самой Энни. – Она не исправится. Она называет его «милый».

– Мы найдем для тебя угодное Богу занятие, – повторила сестра Иллюмината на сей раз громче, надеясь, что ее услышит сестра Жанна, хотя и понимала, сколько тщеславия в этой их давней, глупой борьбе за привязанность девочки. – Молитва и добрые дела, несомненно, подвигнут Господа нашего подарить тебе то, о чем ты просишь.

Салли снова подняла голову. Сестра Иллюмината с удивлением увидела, что в ее глазах нет слез – только тень чего-то, что, когда она была совсем маленькой, предвещало проказы.

– Миссис Костелло, – шепнула Салли и продолжила громко: – Сестра Люси считает ее симулянткой, а я нет. Я могла бы сидеть с ней, когда она совсем одна. Она не любит быть одна. – Девушка приподняла светлые брови, в глазах у нее заплясали озорные искорки. – Я могла бы сидеть с миссис Костелло, пока ее мужа нет дома. Что на это сказала бы моя мать?

Сестра Иллюмината уже собиралась запротестовать (сама эта идея сбивала ее с толку и расстраивала в одно и то же время), но, подняв глаза, увидела, что через перила перегнулась сестра Жанна. В ярком солнечном свете под конец дня сестра Жанна казалась лишь силуэтом, прижавшим руку к сердцу. Сестра Иллюмината обняла одной рукой Салли за плечи, а другой коснулась мягких волос девушки. Грешно вот так соперничать с Жанной – в этом грехе сестра Иллюмината никогда не смогла бы сознаться на исповеди, не смогла бы даже его сформулировать. Потребность занимать особое место в сердце девочки, чтобы это смертное и растерянное дитя любило ее сильнее всех прочих в монастыре! – эту потребность она даже себе не могла объяснить. Голод.

– Прекрасная мысль, – сказала сестра Иллюмината.

Сострадание

Прачечная «Отеля святого Франциска» и в подметки не годилась темным владениям знающей свое дело сестры Иллюминаты в монастырском подвале, но она все равно притягивала Салли. Девушка старалась очутиться поблизости днем, когда приходила в отель, и вечером под конец дня, лишь бы почувствовать запах пара и посмотреть на шумную суету работников – по большей части мужчин-китайцев, которые, на миг подняв на нее глаза, пока она брела мимо, тут же отводили взгляды.

Она придумала жестокую и точную пародию на их споры и разыграла в лицах перед сестрой Иллюминатой. Монахиню это не позабавило.

– Держись от этих мужчин подальше, – велела она. – Такие и ножом пырнуть могут.

Мистер Тирни нашел Салли работу в чайной, где она три дня в неделю, с двух до шести вечера, помогала подавать. Это было лучшее, что он пока мог ей подобрать. Она надевала красивое серое форменное платье, белый передник, сетку для волос под чепец и закрытые черные туфли, и этот наряд, выданный ей в подвальной раздевалке, где собирались и переодевались сотрудники, сразу сказал ей все, что ей требовалось знать о правилах поведения наверху. Она быстро учится, обронила старшая смены. Чудесная девушка.

По утрам Салли ждала на ступеньках дома миссис Костелло.

Когда приходила монахиня, девушка поднималась следом за ней вверх по лестнице и хлопотала в аккуратной, скудно обставленной квартире, а когда сестра заканчивала работу, составляла компанию миссис Костелло в одинокие часы позднего утра и раннего полудня, часы, наполнявшие ее бесконечным ужасом.

Часы, в которые миссис Костелло болтала, перескакивая с одного на другое, а иногда бранила ее, время от времени забываясь сном в своем кресле у окна.

В такие дни, пока миссис Костелло дремала в тишине, неизменно следовавшей за деловитым снованием сестер, маленькая квартирка наполнялась странным светом – цвета желчи. На чем бы ни останавливался взгляд Салли, всегда что-то бросало ее в дрожь. Расческа мистера Костелло на туалетном столике, в которой запутался тусклый черный волос. Скверно связанная салфетка на бюро, которую миссис Костелло смастерила по настоянию сестер, чтобы занять праздные руки. Свадебная фотография. Черный свернутый носок, забытый под тумбочкой, – лежит ли парный к нему под кроватью ее матери? Мужские трусы, кальсоны (пока миссис Костелло спала, Салли открывала шкафы и ящики) и носовые платки, сложенные аккуратными стопками, среди них – потертый молитвенник. Сам туалетный столик был покрыт темным лаком, почти под черное дерево, но внутри каждый ящик был светлым, поразительно светлым (как нагота, от которой следует отводить взгляд), и источал аромат свежераспиленного дерева. Аккуратно сложенные ночные рубашки, чулки и нижнее белье миссис Костелло. Свидетельство о браке в коричневом конверте. Они женаты почти двадцать лет. Свидетельство о крещении миссис Костелло в приходе святого Карла. Ей было сорок два года. Документы на участок на кладбище Святого креста в Бруклине. Много раз сложенный листок с золотой печатью (вроде важной бумаги из классной комнаты в школе), где говорилось, что мистер Костелло является гражданином Соединенных Штатов.

В небольшом шкафу висели мужские рубашки и брюки. Рядом – немногочисленные платья миссис Костелло. На полке над вешалками – две ее фетровые шляпы рядом с его соломенным канотье и мягкой фетровой шляпой – еще одно доказательство (если в них была необходимость), что эти двое – муж и жена.

Белая куртка молочника мистера Костелло (Салли видела ее однажды на крючке за дверью спальни матери), плечи у нее обвисли, воротник вздернулся, точно сам владелец куртки от нее отвернулся, пристыженно понурив голову.

Представления Салли о физических отношениях между мужчиной и женщиной в те дни были смутными, укладывались в поспешно произнесенные слова, когда мать рассказала то, «что ей нужно знать». К этому примешивались слова, произносимые кое-какими девочками в школе и выкрикиваемые на улице невоспитанными мальчишками. Член. Зад. Булочки. Там, внизу. Извивающийся мизинец женщины из поезда.

Когда Салли была маленькой, она временами мельком видела – и лишь на долю секунды, пока мама поскорее проводила ее мимо, – как какой-нибудь мужчина (мама всегда говорила, что он пьян) пускает струю в закоулке. Прошлым летом, когда Салли ходила с сестрой Люси, она видела больше голого тела, чем когда-либо прежде: ягодицы, члены и обвислые груди, младенцев с луковичками, как у тюльпанов, между ног, лысых старух, промежность которых была такой же сморщенной, как их беззубые рты. Она подумала, что странный магнетизм притягивает человеческий взгляд даже к самой бледной, самой гадкой, самой печальной неприкрытой коже. Сестра Люси, обтиравшая губкой старика, когда проводила намыленной тряпкой по похожей на индюшачью шею колбаске, лежавшей поверх раздутых шаров цвета синяка, крикнула, увидев, что Салли пялится, разинув рот: «Отвернись! Это тебе не балаган».

Но она никак не могла взять в толк, как этот странный магнетизм (сестра Иллюмината назвала его «голод») объясняет то, что творится между ее матерью и мистером Костелло в спальне, которая когда-то принадлежала ей. Почему его, этого «голода», достаточно, чтобы мать выбрала какого-то молочника, называла его «милым», жила, по утверждению сестер, которые даже сейчас не желали говорить о происходящем, в смертном грехе?

Ее мать жила в смертном грехе, с каждым шагом, каждым вдохом все больше приближаясь к вечному проклятию. По утрам она спускалась вниз по лестнице, теперь совсем одна, на запруженную улицу, где шумели трамваи и грузовики, поворачивали автомобили, и всякие сумасшедшие толкали ее на каждом углу, и рядом с ней не было дочери, которая стала бы для нее лишней парой глаз. Вот как протекали теперь ее опасные дни. По улицам в монастырь, а там вниз – по еще одной лестнице. Стоны печи. Грохот пресса. А что, если из-за пожара или наводнения она попадет там в ловушку? Что, если обожжется кипятком? Что, если яды с полок сестры Иллюминаты попадут ей в чай? Что, если бациллы туберкулеза или гриппа перескочат ей в легкие из застойной воды в чане, где отмачиваются простыни какой-нибудь умирающей? А ведь дни становятся все темнее. И тротуары скользкие от дождя, когда она идет домой. Украденные часы с мистером Костелло, яичница с беконом и смятая постель в холодном угасающем свете – один черный грех за другим. А после – долгая ночь, когда в квартире никого… Мать не забывает проверить, выключена ли плита, как они делали – из-за Джима, – когда Салли была маленькой? Она осторожно спускается со стула, проверив фрамугу над дверью? Услышит ли кто-нибудь, если она вскрикнет среди ночи, схватившись за сердце?

Дьявол наступал матери на пятки, дьявол с острыми пальцами и когтями в ободках грязи поджидал, чтобы поймать ее, пока она проживала свои опасные дни, схватить, как спелый плод (это выражение Салли услышала однажды на проповеди). Ее мать жила в смертном грехе, и, если она умрет сейчас, ничто не помешает ей раз и навсегда попасть в руки дьявола.

А как же Джим, думала Салли (словно находя аргументы для речи, которую никто не просил ее произносить), а как же Джим, который ждет ее на небесах?

Ничто, ничто не убережет мать от вечного проклятия, кроме, возможно… возможно… индульгенции, которую заработает для нее хорошая дочь, которая проглотит свои панику и гордость, свое желание очутиться в другом месте (от этого желания все нервы у нее скручивались и подергивались) и останется с миссис Костелло в предполуденные часы, слушая ее глупости, впитывая ее презрение, глядя, как эти голые и пустые комнаты, средоточие ее собственных бед, заполняются светом цвета мочи, цвета желчи.

Все было так очевидно: мать не желает исправляться. Мистер Костелло был ее «милым», и даже сестры оказались бессильны перед ее блаженной решимостью не расставаться с ним. Кто-то должен нести епитимью за нее, за грех, от которого она не хочет отказаться. Кто еще, как не дочь, которая любит ее больше всего на свете?

Приходившая тем утром монахиня, сестра Аквина, оставила пациентку в кресле у окна, плотно укутав в шерстяной халат мистера Костелло, а Салли велела присматривать, чтобы она его не сбросила. Миссис Костелло, по словам сестры Аквины, знобило, у нее начинался жар. Салли смотрела, как монахиня размешивает в утреннем чае миссис Костелло винный камень – от запора. Потом сестра положила на грудь больной фланельку, пропитанную льняным маслом. Перед уходом она растолкла в ступке две таблетки аспирина и велела Салли подмешать его в яблочное пюре, которое она принесла из монастыря, поскольку миссис Костелло очень слаба и ей будет тяжело проглотить таблетку целиком.

– Только подмешай, пожалуйста, в жижу, – попросила сестра Аквина. – Не туда, где кусочки и кожура.

Сестра Аквина была низенькой, толстенькой, сущий сорванец с деловито-авторитетными манерами уличного копа. Ее черные глазки слегка косили. Она недавно прибыла в монастырь и потому решила, что Салли приходит в квартиру миссис Костелло каждое утро, чтобы учиться ухаживать за больными.

– В подобных случаях лучше избегать надежд да придыханий, – сказала она, перекладывая яблочное пюре в чайную чашку и выуживая кусочки кожуры, оставленные близорукой миссис Одетт. – И я не про надежды найти красивого мужа, – добавила она, хохотнув над собственной шуткой, не подозревая о положении дел в семье Салли и видя лишь ее готовность служить ближним. – Надо быть очень осторожной, чтобы еда не попала пациентке в дыхательное горло, чтобы она не поперхнулась при вдохе. – Сестра Аквина провела пальцем вниз по своему нагруднику, по темному одеянию, кружком обрисовав легкие под своей бесформенной грудью. – Вот так может начаться инфекция. Инфекция легких. Пневмония. Нам же такого не надо.

Сестра Аквина надолго не задержалась. Происходило это в конце января. В студеную пору сестры трудились не покладая рук. Уже надев плащ, она положила руку на локоть Салли, поводила головой, точно хотела как следует рассмотреть девушку косящими глазами.

– Какая же ты молодец! – сказала она с порога. – Сидишь тут вот так!

И Салли склонила голову на старый манер, как сделала бы, принимая похвалу в прошлом году, до поездки в Чикаго, словно неведение сестры Аквины, не знавшей ничего о епитимье Салли и ее обстоятельствах, восстановило ее невинность. Как будто благодаря неведению сестры Аквины доброту Салли, ее милосердный труд снова ничто не омрачало.

Пока миссис Костелло дремала в кресле (ее дыхание было неровным, отягощенным мокротой), Салли еще раз обошла тесную спальню. Воздух в комнате был грязно-желтым, потолок испачкан потеками воды горчичного цвета, швы выцветших обоев сделались светло-коричневыми. За задернутыми кружевными занавесками тени казались хрупкими и ломкими, как старая бумага. Нескончаемое шипенье и скрежет батареи напоминали бульканье грязной уличной воды, сбегающей в ржавый водосток.

Салли тихонько обошла кругом кровать, которую сестра Аквина аккуратно застелила и заправила, и узкий сундук с приданым в изножье. Проходя, она остановилась, чтобы на несколько дюймов приподнять его крышку (оттуда пахнуло кедром, вспыхнули белым свернутые простыни), и снова ее опустила, услышав, что миссис Костелло зашевелилась.

Она приблизилась к туалетному столику. Две куклы с фарфоровыми лицами повалились одна на другую. На них были одинаковые платья – с длинными рукавами и пышными юбками, с пожелтевшим кружевом по вороту и на манжетах, выцветшая ткань продернута еле заметной яркой ниткой, у одной – голубой, у другой – малиновой. У куклы в малиновом платье один глаз запал. Фарфоровые лица у обеих были испорчены, пошли мелкими трещинками. Взяв малиновую, Салли с удивлением обнаружила, что руки и ноги у нее утяжелены песком или опилками.

В бесформенности куклы было что-то роднившее ее с самой миссис Костелло.

Салли, которая совсем недавно сама была девочкой, пришло в голову, что хватит малейшего полета фантазии, чтобы оживить куклу. Бедняжка: она так мило улыбается, ей так одиноко с сестрой на полке. Но некое отвращение – к возрасту куклы, к ее вдавленному глазу – заставило Салли воспротивиться детскому импульсу оживить игрушку, проявить к ней сочувствие.

– Положи на место, – велела миссис Костелло. Ее голос, несколько капризный, звучал натужно от мокроты. – Она не твоя.

Салли вернула куклу на туалетный столик.

– Наверное, вы с ней играли. – Она подошла к миссис Костелло. – Когда были маленькой.

Миссис Костелло силилась сбросить халат – дергала за отвороты, скребла фланельку на груди.

– Мне жарко, – сказала она. – Сними это с меня.

Салли остановила ее руку. За многие недели, проведенные с миссис Костелло, монахини научили девушку, что больную так же легко отвлечь, как ребенка.

– У вас очень красивые куклы. – С этими словами Салли отвела руку миссис Костелло от халата. Против воли она подмечала ненужные детали: тонкий ободок обручального кольца, птичьи косточки бледных пальцев и рук, плоскую узкую грудь под толстым халатом и сильно пропитанной маслом фланелькой.

Миссис Костелло подняла глаза на Салли. Мельчайшие сосуды, гнавшие кровь к ее векам, проступали на них ярко-красным узором.

– Они моей матери, – тихо произнесла она. – Это она мне их подарила.

– Ваша мама еще жива? – спросила Салли, поймав себя на том, что подражает голосу разбитной толстухи из поезда. Подражает ее фальшивой утонченности. А с виду и мухи не обидит. Некоторые лишь кажутся невинными и искренними, а на деле лгут и изворачиваются. Она покраснела – так стыдно ей стало от собственной фальши.

Миссис Костелло покачала головой.

– Ревматическая лихорадка, – сказала она. – Я тоже ею переболела, но мать от нее умерла. Мне было всего тринадцать.

– Мне очень жаль, – откликнулась Салли.

– После болезни, – жалобно продолжала миссис Костелло, – я уже не могла ходить в школу. Однако не могла и усидеть на месте. Все время двигалась. Пляска святого Витта. Отец так от этого уставал, что привязывал меня к стулу. – Она захныкала. – А что еще бедняге оставалось?

– И больше вы в школу не вернулись? – спросила Салли.

– Я не могла усидеть на месте, – раздраженно бросила миссис Костелло, зная, что повторяется, и думая, что Салли невнимательно слушала. – Даже монахини не могли заставить меня сидеть спокойно. Я все ходила и ходила, пока соседи не начинали барабанить в потолок.

Тут она снова схватилась за отвороты халата, и Салли опять отвела ее руку.

– Что толку? – Миссис Костелло отвлеклась от борьбы и пустым взглядом уставилась за окно. Она поерзала в кресле. – У меня боли, – сказала она негромко, уставившись прямо перед собой. – Меня мучает боль.

Салли ответила, как ответила бы на ее месте любая монахиня:

– Знаю.

Это были привычные пароль и отзыв. Ничего больше нельзя сделать, говорили ей сестры. Ничем не помочь против воображаемой боли, ничем не помочь женщине, повредившейся рассудком, женщине, которая решила лечь и не вставать.

– Но вы же потом поправились, – напомнила Салли, стремясь ее отвлечь. – Вы излечились от пляски святого Витта. Вы вышли замуж.

Миссис Костелло, казалось, об этом задумалась, потом кивнула, будто ей требовалось некоторое усилие для этого воспоминания.

– Верно. Я поправилась. Я вышла замуж за молочника. Он постучал к нам в дверь, и мой отец сказал: «Всего тебе с ней доброго».

Миссис Костелло почти улыбнулась. Утром сестра Аквина аккуратно расчесала ей волосы, разделив на пробор, и заплела в две тугие косы, которые лежали сейчас на плечах коричневого халата. Из-за кос она напоминала юную девушку – в ней еще оставались следы хрупкой красоты.

– Мы поженились восьмого декабря. – Она закашлялась. – В церкви святых Петра и Павла.

Тут она закашлялась с еще большей силой, так что затряслось кресло. Салли положила руку на колесо, чтобы кресло не покатилось с места.

– День был очень холодный, – сказала миссис Костелло, кашляя при каждом слове. – Я была очень счастлива.

Когда приступ миновал, больная обмякла, а ее руки и ноги словно налились тяжестью. Она опустила подбородок, уронила руки по бокам и, расширив глаза, устремила пустой взгляд на худые колени.

Салли видела, как некоторые монахини, кому не хватало терпения, когда такое случалось, хлопали миссис Костелло по рукам. Кое-то тряс ее за плечо и окликал по имени.

– Бросайте вы свои глупости! – кричала сестра Люси.

И миссис Костелло всегда быстро приходила в себя. Возможно, это доказывало, что ее приступы – сплошная симуляция.

Но сегодня Салли ждала молча, немного напуганная, а еще ей было любопытно, насколько долго может продлиться подобная безучастность. Как выяснилось, пару минут, хотя это и были долгие, тихие минуты, заполненные только шипением батареи, звуками проезжавших по улице машин и слабым воркованием голубя за окном. Миссис Костелло медленно подняла голову, ее взгляд снова сфокусировался.

– Все меня бросили, – произнесла она. – Осталась я одна-одинешенька.

Из носу у нее пузырями выделялась слизь.

– Давайте принесу вам платок, – вполголоса предложила Салли.

Подойдя к туалетному столику, она достала чистый носовой платок мистера Костелло, выглаженный сестрой Иллюминатой. Она поднесла его к носу миссис Костелло, а другую руку положила ей на затылок, как когда-то делала ее мама, и сказала:

– Сморкайтесь.

Миссис Костелло высморкалась в ткань, совсем по-детски обеими руками вцепившись в запястье Салли. Носовой платок заполнился теплой мокротой. Салли вытерла нос женщины и свернула ткань. В уголке были вышиты инициалы мистера Костелло. Вышиты аккуратными стежками ее мамы.

Салли пришло в голову, что они с миссис Костелло выброшены в пустоту, «остались одни-одинешеньки» – из-за союза, который заключили мистер Костелло и ее мать.

Импульсивно она наклонилась и коснулась губами пробора миссис Костелло. Немытая голова женщины была горячей – нездоровый жар лихорадки. Из-под халата поднимался запах льняного масла.

Мгновение миссис Костелло безропотно сидела, не шевелясь, принимая ласку.

Выпрямляясь, Салли увидела, как за кружевной занавеской скользнула тень голубя. Она подумала, что это ее жертва, ее собственный милосердный труд взмывает к небесам, чтобы возместить грех матери.

Тут в животе у миссис Костелло заурчало, и она пустила газы.

– Отвези меня на горшок! – крикнула она. – Скорее!

Стараясь двигаться как можно быстрее, Салли откатила инвалидное кресло от окна и завела к деревянной тумбочке. Все это время миссис Костелло снова и снова требовала поспешить, изо всех сил старалась встать на единственную ногу, скорее мешая, чем помогая. Едва они оказались у тумбочки, Салли взяла ее под локоть и помогла встать, потом нагнулась, чтобы поднять полы халата. Как раз когда она наклонилась, а ее ухо оказалось у талии миссис Костелло, та ударила ее по спине, приговаривая:

– Скорее, чтоб тебя, скорее!

Салли собрала тяжелую ткань халата и фланелевой ночной рубашки, задрав их выше коленей женщины. Шрамы крест-накрест на культе. Грубые следы швов светятся, как серебро. На самой культе кожа собралась складками к середине, казалась подоткнутой, как свернутый носок. С объемистым халатом было трудно управиться. Несколько раз полы выскальзывали, пока Салли пыталась их собрать, потом сползла вниз и ночная рубашка. Прислонясь к вонючей груди миссис Костелло, обхватив руками ее тощее тело, Салли исхитрилась собрать складки и халата, и ночной рубашки на спине женщины, над ее бледными ягодицами. Она развернула больную на ее единственной ноге. Опустившись с глухим стуком на стульчак, миссис Костелло опорожнила кишечник. Не выпуская из рук складки одежды больной, Салли отвернула лицо от запаха и плеска.

Миссис Костелло сидела, опустив плечи.

– Извини, – сказала она. И с тихим хлопком вытолкнула из себя новый поток мочи и вони.

Задерживая дыхание, Салли быстро вытерла бледный зад миссис Костелло и едва не расплакалась, когда грубая бумага порвалась и влажные экскременты испачкали ей пальцы. Отмотав еще бумаги, она промокнула грязь на руке, а потом – совсем не мягко – подняла женщину, опустила на ней одежду, отряхнула полы и снова повела назад в кресло, задерживая при этом дыхание. Кресло она откатила назад к окну.

Ей хотелось только одного: сбежать. Опустить руку в тазик с отбеливателем.

– Пойду приведу себя в порядок, – сказала она. – А потом принесу вам бульону.

Миссис Костелло запустила руку под ночную рубашку, корябая наложенную сестрой Аквиной припарку.

– Сначала горшок вынеси, – велела она.

Она сидела, задрав подбородок, а потому вид у нее был надменный. Перебирая руками, она вытащила мокрую ткань из-под халата, поднесла обвисшую фланель к носу и презрительно бросила на пол у кресла – плоды ухода и заботы сестры Аквины.

Запахнув полы халата на шее, миссис Костелло величественно изрекла:

– Не оставляй тут эту дрянь.

Собака (в этой версии истории была только одна) вцепилась ей в юбку, а когда она пыталась вырвать подол из ее челюстей, цапнула за руку. Она хорошенько ее пнула, а когда поворачивалась, чтобы уйти, та укусила ее за ногу. Вскрикнув, она ударила ее по голове, и («Цап! Хрусть, хрусть!» – приговаривала она) псина вцепилась ей в лодыжку, а может, в голень. Снова закричав, она привалилась к столбу, полезла наверх, оцарапала лицо, свою бедную щечку о шероховатое дерево, но держалась за столб изо всех сил, собака же старалась стащить ее вниз. Она услышала, как сбегаются с улицы женщины. Потом – крики из квартир над головой. Мужчина без пиджака в подтяжках схватил доску (во дворе всегда была настоящая свалка) и швырнул в собаку. А ее саму снял со столба. Столько лет прошло, а она помнит его сильные руки.

Сидя в кресле-каталке у окна, миссис Костелло снова заплакала.

Этот мужчина отнес ее домой, еще больше расцарапывая пораненную щеку о подтяжки. Ее чулки пропитались кровью. Ее туфля потерялась. За ними бежала толпа женщин в передниках и с полотенцами в руках, в квартире они ее обступили. Льняные кухонные полотенца, фартуки из батиста и грубого набивного ситца… откуда-то взялась еще и стерильная вата. С нее сорвали чулок. Нога раздулась, из нее что-то сочилось. Кровь, повсюду кровь. Вата липла к ранам. Кто-то принес таз. Кто-то плеснул на раны перекисью водорода, и она взвыла. На ранах вскипела пена.

– Это все дело давнее, – мягко сказала Салли. – Давайте ради разнообразия поговорим о чем-нибудь приятном. – На коленях у нее стояла миска бульона, уже остывшего.

Миссис Костелло покачала головой. Нога пульсировала, сказала она.

Нога все пульсировала и пульсировала. Когда муж пришел домой, то упал на колени у дивана, где она лежала. В комнате все еще толкались женщины. Они сказали ему, что лучше оставить все как есть, нога ведь перевязана. Они замахали на него полотенцами и передниками, прогнав его прочь. Нога все пульсировала и пульсировала и раздулась под бинтами из рваных тряпок. Раздулась, как поднимающееся тесто. Из нее стал сочиться зеленый гной. Бинты потемнели. Пальцы на ноге стали черными. Женщины метались по комнате.

Однажды рано утром муж взял ее на руки и понес вниз. Тележка молочника стояла перед дверью. Он посадил ее туда. За ними следом потащились соседи, привлеченные ее воплями боли и унижения.

Назад муж прикатил ее по улицам в этом самом кресле.

Салли научилась считывать гримасы и предвидеть перепады настроения миссис Костелло. Иногда рассказ о бедствиях заставлял ее скалиться в горьком гневе. Иногда, как теперь, она просто плакала. Иногда она проклинала соседок. Иногда винила мужа, что сдался и отступил под их натиском. Иногда она сочувственно качала головой и называла его хорошим человеком, которому не повезло в жизни – это ведь врачей следовало винить, что, не спросив, отрезали ей ногу. Иногда дело было лишь в жгучем унижении из-за того, что он доставил ее в больницу в тележке молочника.

В тот день Салли вспомнила, как сестра Люси сказала, что, если бы ту собаку утопили еще щенком, миссис Костелло все равно нашла бы себе оправдание. Она вышла замуж, ничего не зная об обязанностях, которые накладывает на женщину семейная жизнь. О тех самых обязанностях (Салли доподлинно знала), в которых разбирается ее мать. Возможно, она даже выполняет их с удовольствием.

Это вызывало у девушки непонятную гордость, поскольку было еще одним свидетельством силы и власти матери, ее неисчислимых умений.

– А в чьем дворе вы нашли собаку? – спросила Салли у миссис Костелло. В ее голосе звучала скука и сонная тоска долгих часов. Она намеревалась при случае повторить суровый ответ сестры Люси: «Вам следовало бы заниматься своими делами».

Миссис Костелло всплеснула руками, и Салли увидела, что не сумела расправить на больной одежду так же аккуратно, как сделали бы монахини. Полы халата обвились вокруг ее ляжек.

– Откуда мне знать, чей это был двор! – раздраженно крикнула больная. – Какая-то женщина искала мужчину. Мужчина побил ребенка, привязал его к столбу и хорошенько отхлестал ремнем. Она и еще несколько теток толклись на улице, когда я спустилась. Мы все пошли искать его по дворам. Но только меня покусали.

– Мне очень жаль, – сказала Салли. – Но теперь вам лучше.

Миссис Костелло уставилась на нее. Маленькое, испещренное трещинами морщин личико.

– Лучше? – переспросила она. – Чем же?

Из носа у нее текло. Поставив миску с бульоном на туалетный столик, Салли встала, чтобы достать из ящика еще один носовой платок мистера Костелло.

– Чем мне лучше? – крикнула ей в спину миссис Костелло. – Что сижу здесь день за днем совсем одна?

– Я же здесь, – сказала, возвращаясь, Салли. – Вы не одна.

Она поднесла носовой платок к носу женщины.

– Всеми брошена, одна-одинешенька, – прогнусавила из-под него миссис Костелло и ноющим тоном добавила: – Меня мучает боль.

Салли свернула носовой платок, снова вытерла ей лицо. Внезапно ее охватил порыв засунуть платок женщине в рот.

– Я знаю, что вам больно, – сказала она безжизненно. – Знаю.

Бедам миссис Костелло не было конца. Уходу за ней не было конца.

Салли взяла с туалетного столика миску с бульоном. Два скомканных носовых платка, полных слизи, и пропитанная льняным маслом желтая фланелька по-прежнему валялись возле нее на полу. Следовало еще прибраться. И оставалось еще немало часов, прежде чем она сможет уйти на свою смену в чайной.

Поелозив в инвалидном кресле, миссис Костелло пустила ветры и деликатно кашлянула.

Казалось, она вот-вот снова расплачется, но тут ее взгляд упал за окно, на яркий холодный свет позднего утра, и она вновь провалилась в бессмысленное созерцание. Салли прислушалась к шуму с улицы. Уловила шорох ветра о стену дома. Руки и ноги у нее зудели от желания – электризующего, настойчивого – бежать! Ее собственная пляска святого Витта.

– Мне пора уходить, – сказала она.

Она быстро прошла на кухню. В раковине метнулся в отверстие слива таракан, и вдогонку ему она вылила остатки бульона. В ее собственном доме, в доме ее матери, теперь для нее утраченном, еду никогда не оставляли неприкрытой, но она все равно оставила на плите кастрюлю из-под сваренного в монастыре бульона. Почему бы мистеру Костелло ее не вымыть, когда он вернется домой, набив живот яичницей с беконом и тостами с чаем, приготовленными ее матерью? Почему бы ему не поухаживать за собственной женой? Салли оставила грязную миску в раковине. Она взяла со стула в гостиной пальто и поскорее его надела. Потом натянула шляпку и перчатки и только тут заметила, что руки у нее дрожат.

– Ты тут? – крикнула из спальни миссис Костелло.

Салли услышала хрипы мокроты в ее голосе. Миссис Костелло закашлялась, потом снова позвала, уже со слезами:

– Тут кто-нибудь есть? – Она издала один-единственный стон – детский, полный отчаяния, поразительный своей внезапной громкостью, а потом сердито сказала себе самой: – Чтоб им всем в ад провалиться!

Салли выскользнула за дверь.

– Я вернусь завтра, миссис Костелло, – слабо крикнула она, понимая, что женщина ее не услышит.

На холодной улице Салли в полной мере ощутила груз своего дезертирства. При всех ее прекрасных намерениях она снова потерпела неудачу. Словно чей-то большой палец вдавился ей в грудь, оставив смазанное пятно на ее душе. Она несколько раз вдохнула полной грудью и выдохнула, точно стараясь сбросить какой-то груз. Лучи зимнего солнца отражались от лобовых стекол машин, от окон съемных квартир и от светлого кирпича и были такими яркими, что Салли хотелось щуриться. Какая же радость идти ничем не обремененной по холодку! Выбраться из той душной комнаты!

И тут она вспомнила про аспирин, который сестра Аквина оставила для миссис Костелло от лихорадки. Истолченные таблетки следовало подмешать в яблочное пюре, приготовленное миссис Одетт, причем в жидкую его часть. Она вспомнила, какой жар исходил от головы миссис Костелло. Нездоровый жар, жар болезни. Она вообразила, как он будет охватывать миссис Костелло, пока та сидит, тщетно призывая на помощь, в кресле у окна; как температура у нее будет все повышаться и повышаться, как пот, сбегая по сморщенному личику, смешается с покрывшей губы слизью. Салли словно слышала ее влажные хрипы.

И сестра Аквина или, возможно, сам мистер Костелло, вернувшись в квартиру, заметят черную вереницу тараканов, шествующих по белой эмалированной плите. И увидят миссис Костелло с опаленным лицом, безжизненно обвисшую в кресле.

В отель Салли пришла за два часа до начала смены. Войдя через служебный вход, она спустилась по лестнице в раздевалку, затем пошла кружным путем через подвальный лабиринт. Она ощутила, как изменился воздух – вонь хлорки, запах пара, – когда впереди замаячили широкие двери прачечной. Сама влажная атмосфера пульсировала от грохота катков и сушилок. После холода улицы пальцы в перчатках на внезапном тепле стало жечь как огнем. Салли стянула перчатки. Огромные стальные двери прачечной стояли настежь открытыми, практически опираясь на настенную плитку. Она прошла мимо. Внутри мужчины в белом были заняты работой: перетаскивали корзины, загружали простыни в огромные машины. Все они, казалось, были одного роста и телосложения. Кое-кто – в белых шапочках без полей. У двух или трех змеились по спинам длинные черные косы. У дальней стены прачечной стояли четыре больших паровых катка, каждый размером с гроб. Они изрыгали клубы пара, и в нем на секунду словно исчезали суетившиеся кругом работники. Тут были столы для глажки, и мужчины (ей все это казалось комичным), стоявшие рядом, орудовали большими электрическими утюгами, шнуры от которых тянулись вверх к потолку.

Салли переступила порог. В обычный день она просто прошла бы мимо, заглянув внутрь, вдохнула знакомый воздух, постаралась бы подметить разные мелочи, чтобы потом пересказать в монастыре: сколько простынь тут стирают за день, сколько полотенец и скатертей – сестра Иллюмината любила строить догадки на этот счет, – но сегодня Салли переступила через порог. Один китаец тут же поднял голову, крикнул что-то, перекрывая грохот, и жестом велел ей уйти. Она усмехнулась в ответ, но не двинулась с места. Пожав плечами, он вернулся к работе. Интересно, вдруг сестры правы? Пырнул бы он ее ножом, если бы мог? И что тогда сказала бы мама?

Слева от нее тянулась полка, выше и длиннее, чем у сестры Иллюминаты, но так же плотно заставленная коробками чистящих средств и бутылками с отбеливателем, банками с бурой и синькой, с солями и с известью. Крошечный череп и скрещенные кости на бутылке аммиака. Когда Салли была маленькой, сестра Иллюмината называла этот значок «печать дьявола», чтобы напугать и заставить девочку держаться от него подальше.

Салли знала: благословенная матушка сестры Иллюминаты однажды спасла жизнь маленькому мальчику, сыну другой прачки. Мальчик проглотил горсть квасцов, а его глупая мать в панике стала лить ему в горло воду. Мальчик задохнулся бы, умер или «утонул прямо на суше», как говорила сестра Иллюмината, если бы ее дорогая матушка не оттолкнула женщину и не сунула мизинец мальчику в рот, тем самым пробив пробку. Когда тот мальчик вырос, он стал священником, с огромным удовлетворением завершала рассказ сестра Иллюмината.

Салли импульсивно подняла руку и коснулась «печати дьявола». И опять один из китайцев что-то ей прокричал и замахнулся на нее полотенцем, словно она была уткой, которую следовало прогнать. Она отвела руку и тут заметила коричневую грязь у себя под ногтями. Даже тут, где воздух полнился запахами мыла и хлорки, она ощутила вонь миссис Костелло.

Сняв с полки бутылку аммиака, Салли быстро выскочила за дверь и юркнула в узкий коридор. Завернув за угол, она шмыгнула в двери туалета для персонала. Заткнув пробкой одну раковину, Салли наполнила ее водой, настолько горячей, насколько было возможно. Затем вылила в раковину аммиак, – поднявшийся запах обжег ей носовые пазухи. Из дальней кабинки туалета вышла девушка, тоже работница чайной. Подойдя к раковине, у которой стояла Салли, она поморщилась.

– Что тут происходит? – спросила она с неторопливым коровьим любопытством и разинула от удивления рот, увидев, как Салли погрузила руки в воду.

Вода была недостаточно горячей, чтобы ошпарить, но аммиак щипал обкусанные кутикулы, и Салли слабо охнула. Запах аммиака забирался в нос, щипал глаза. Задержав дыхание, она отвернулась, но рук не убрала.

– Это что, теперь такое правило? – с чуть большей настойчивостью спросила девушка и зажала пальцами нос. Ее темная челка была острижена довольно коротко, открывая ровно половину высокого лба, что придавало ей глупый вид. – Теперь нас это заставляют делать?

Салли кивнула, а потом, поскольку пришлось выдохнуть, рассмеялась. Она сказала, что да, теперь все работающие в чайной девушки обязаны мыть руки в аммиаке. И добавила что-то про санинспекцию. Забавляясь, она слушала собственную ложь и не удивлялась, что способна на такую мелкую жестокость. Салли поводила руками в быстро остывавшей воде. Провела одним ногтем под другими и снова прополоскала руки.

– Кругом уйма болезней. От нас хотят, чтобы мы были осторожны.

Девушка задумалась. Она была крупной, с большой обвислой грудью под уличной одеждой – шерстяным платьем и плохо сидевшим пальто. Салли подумала, что она гораздо лучше, чище и даже элегантнее выглядит в униформе работницы чайной – в переднике и чепце. Лицо и тело, созданные для обслуживания.

Салли заметила, как девушка рассматривает остатки аммиака в бутылке.

– Возьми, если хочешь, – предложила она.

Стоя бок о бок, они раз за разом окунали руки, зачерпывая и выливая резко пахнущую воду.

Позднее, рассказывая эту историю, мама говорила:

– Как пара Понтиев Пилатов.

В тот день в чайной сидела чудесная пара – мать и дочь. Они деловито совещались, обсуждая свадебный прием дочери здесь, в отеле, в июне. Мать была изящной леди в шляпке с вуалью, опущенной на глаза. Дочь – в чудесном приталенном пиджаке с широкими белыми лацканами. От обеих веяло нежными духами. Они беседовали, сдвинув головы. До Салли доносились названия цветов: флердоранж, комнатный жасмин, сирень, ландыши. Она услышала что-то и про июньскую погоду, про ванильный торт и лимонад со льдом.

После их ухода Салли нашла под столом льняной носовой платок – аккуратно сложенный, красивого бледно-лилового цвета. Он хранил аромат женских духов. Она спрятала его в сумочку.

Переодеваясь после смены, Салли мысленно повторяла как припев песни, как слова молитвы: комнатный жасмин, сирень, лимонад со льдом.

Когда она снова вышла на улицу, было темно и стоял лютый холод. Еще в отеле она выбросила перчатки и теперь поглубже засунула саднящие руки в карманы, чувствуя въевшийся в кожу запах аммиака.

Флердоранж и ландыши. Комнатный жасмин. Лимонад. Пока она шла в темноте, то вдруг подумала, что, если бы миссис Костелло сегодня умерла, одна-одинешенька сидя в своем кресле, ее мать и мистер Костелло могли бы пожениться. Возможно, в июне.

Святость

– Тебе на пользу пойдет, – сказала миссис Тирни, когда на следующее утро Салли крикнула через дверь спальни, что ей не надо рано вставать. – Не сомневаюсь, что сестры без тебя обойдутся. Отдохни.

Лиз Тирни приятно было думать, что девочка начала уставать от благих трудов, от благочестия, от одиночества и самопожертвования. Миссис Тирни знала только, что Салли после неудачного начала на избранном поприще снова проводит утра с монахинями. Набирается смелости попробовать еще раз. Отчуждение между ней и матерью, по мнению Лиз Тирни, тут было ни при чем.

На следующее утро, когда Салли за завтраком объявила, что вообще больше не будет помогать монахиням, миссис Тирни улыбнулась. Собственным дочерям, которые сидели тут же, за кухонным столом, она сказала, что их обязанность теперь позаботиться о том, чтобы Салли «наконец немного повеселилась».

– Они ужасно много от тебя требуют. Я про сестер говорю. Это непростая жизнь. Бог не будет на тебя в обиде, если из тебя не выйдет благословенной святой. Мы же все люди, так? Каждый из нас делает что может, верно?

Элизабет Тирни восхищалась сестрами, которые в своем черно-белом облачении творили благие дела там, где необходимо, и сеяли добро там, где, по их мнению, его не хватало.

Она неизменно здоровалась с ними, когда они проходили мимо («Доброе утро, сестры», «Как поживаете, сестра?»), и клала пенни-другой в корзинки всякий раз, когда видела их с корзинками для пожертвований. И хотя она понимала презрение Энни к дамам из общества, которые собирали деньги для монахинь, сама все же посещала благотворительные базары и карточные вечера в различных женских монастырях и щедро тратила деньги мужа на передники, лотерейные билеты и вязанные крючком одеяла в пользу сестер.

Миссис Тирни любила говорить, что монахини делают в миру больше хорошего, чем любой ленивый приходской священник, – особенно в спорах с мужем, особенно когда он узнавал, что она промотала недельные расходы на хозяйство за игрой в юкер и бридж в каком-нибудь монастыре или отдала, как он выражался, «больше, чем следовало» какой-нибудь храброй сестричке, отправлявшейся в земли язычников. Лиз Тирни в ответ утверждала, что в сравнении с этими святыми женщинами священники – просто изнеженные маменькины сынки. «Князья церкви, боже ж ты мой! – говорила она, лишь бы позлить мужа. – Да они балованные дети. Это монахини всем заправляют».

Лиз Тирни любила монахинь («обожала», по ее собственным словам) и твердо верила, что любая женщина, которая по собственной воле соблюдает целибат и трудится на благо других людей, «чуток не в себе».

Миссис Тирни была набожной католичкой, но из тех верующих, которые, отслушав мессу, предпочитают шум и влажность улицы холодной сырости ризнице, беседу – молитве, солнечный свет – неверным теням. Она была из тех католичек, которых больше трогает чудо крови, окрашивающей щечки ее шестерых детей, пока те елозят на церковной скамье, чем какие-нибудь увещевания с амвона относительно жидкости, вытекавшей из Его бока ради спасения рода человеческого. Лиз Тирни ничего не имела против спасения рода человеческого. Еще она была благодарна за сам факт существования рая, равно как и уверена, что путь туда ей обеспечен. Пречистую Деву она почитала как первую среди своих наперсниц. Она любила порядок и определенность, которые церковь привносила в ее жизнь: упорядоченную смену праздников, недель и дней, наставления в житейских трудностях и горестях. Она любила псалмы и гимны. Она любила молитвы. Ей нравилось, как церковь – в лице священников, монахинь и послушниц, равно как и посредством весьма удобной угрозы вечного проклятия, – управлялась с ее буйным потомством.

Но от святости ей делалось скучно.

Она любила хаос и суету. Она любила, чтобы дом был завален одеждой и мелкими вещицами, книгами и журналами, скакалками, бейсбольными битами и молочными бутылками. Ей нравился вид и запах переполненных пепельниц, нравилось, когда мужчина чуток выпьет, когда стол заставлен стаканами. Она любила под конец долгого дня упасть в незастеленную кровать, упасть рядом с храпящим мужем (и возможно, парой детишек, забравшихся под покрывало) и не дойти (потому что ее сморил сон) в «Аве Мария» до слов «ныне и в час смерти нашей…».

На ее взгляд, все, что могла сказать церковь, в конечном итоге сводилось к одному: смерть существует. И хотя она понимала необходимость и логику происходящего, сама тема не слишком ее интересовала.

Цитируя ее, наш отец иногда говорил: «Разве не забавно, как мы все умираем в одно время? Непременно в конце жизни. Так чего огород городить?»

Лиз Тирни предпочитала пестрое коловращение жизни. Она любила добрую ссору. Она любила долгие, основательно приправленные сплетнями разговоры. Ей нравилось, что у мужа взрывной, но отходчивый нрав, а дети переворачивают дом вверх дном: носятся или смеются, негодуют или замышляют что-то. Она любила, когда ее дом полнился голосами, а еще больше любила, когда они сливались в хоровом пении. Она гораздо больше любила истории про грех, чем поучения про добродетель. Ей нравилось ощущать на языке солоноватый вкус противоречий. Она ненавидела безделье. И долгое молчание. Она терпеть не могла, когда кто-то делал что-то в одиночку.

И в тот миг, когда на пороге у нее во второй раз почти за двадцать лет объявилась сестра Люси, а за спиной монахини маячила сонная Салли, так и не ушедшая в монастырь, миссис Тирни в глубине души пришла в восторг, услышав про тайные свидания Энни – и не с кем-то, а с молочником.

«Ты за себя постояла, – хотелось ей сказать подруге, – обманула паршивую судьбу: муж мертв, дочь приходится растить одной, каждодневный тяжелый труд, каждодневное одиночество, скучный долг». Она и вслух сказала при следующей встрече с Энни: «Час-другой после полудня – тоже мне грех».

А потому утром, когда Салли, все еще в халате, села за кухонный стол, заставленный тарелками и чашками, и сказала, что она больше не с сестрами, миссис Тирни смогла лишь улыбнуться. Утро выдалось холодное и хмурое, за окном ледяной дождь стегал внутренний двор. Лиз Тирни только порадовалась, что девочке не надо выходить из дому в такую погоду, пусть даже чтобы утешать больных.

– Приятно вставать по утрам, – нараспев сказала миссис Тирни, заваривая еще чайничек чаю. – Но еще приятнее понежиться в постели.

А потом – не прошло и двух недель – миссис Костелло слегла с пневмонией, а мистер Костелло решил исправиться. Энни сообщила об этом Лиз Тирни, не проронив ни слезинки. Она как будто еще больше его за это полюбила. Он с ней порвал, а после отправился на исповедь, и Энни сказала:

– Ну вот и конец.

– А ты? – спросила Лиз Тирни. – Ты тоже исповедалась?

Энни на нее шикнула – они как раз шли под руку через холодный, лишенный листвы парк. Она сказала, что едва ли сможет завести разговор на эту тему в церкви, со священником. Да бедняга просто умрет от смущения, так ведь?

Им пришлось опереться друг на друга, так они хохотали. Впрочем, будучи католичками, обе знали: на карту поставлена бессмертная душа.

– Можно было бы коротенько исповедаться, – предложила Лиз. – Не вдаваясь в подробности.

Но Энни упрямо покачала головой:

– Я ни о чем не жалею.

Тем вечером, сырым вечером в начале февраля, Салли вернулась в дом Тирни после смены в отеле и поднялась к себе. Через час они с близнецами должны были идти в кино. Она только и успела, что снять обувь с чулками, и как раз сушила волосы полотенцем, когда в дверь тихонько постучали. Вошла миссис Тирни и, закрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Щеки у нее ярко горели, словно она только зашла с мороза.

– Тебе следует знать, – без экивоков начала миссис Тирни, – что ситуация изменилась. Для твоей мамы. – Она всмотрелась в лицо Салли, точно проверяла, нужно ли говорить что-то еще. И как будто была слегка разочарована, что нужно. – Гость к ней больше ходить не будет. Его жена заболела. Он считает, что долг велит ему быть с женой. – Тут она приподняла брови, словно спрашивая: «Теперь понимаешь?» И с облегчением улыбнулась, как будто Салли ответила ей вслух: «Да, понимаю».

Но на самом деле Салли вообще ничего не сказала.

Выпрямившись, миссис Тирни вытерла руки о передник, хотя они и так были совершенно сухими.

– Разумеется, тут тебе всегда рады, – сказала она. – Можешь оставаться, сколько захочешь. Но никто не удивится, если ты решишь от нас уйти и вернуться к себе домой. – Она разгладила передник поверх юбки, в голосе у нее звенели эмоции, которых она не могла скрыть: – Теперь твоя мама осталась одна. Совсем одна.

Неподвижность

Все лампы были зажжены в квартире миссис Костелло, хотя в окно спальни бил дневной свет. В похоронной тишине молча сновали две монахини – сегодня сестра Жанна и сестра Люси. Когда пришла Салли, сестра Жанна раскладывала по ящикам и шкафам постиранное белье. Сестра Люси как раз повернулась от лежащей в постели миссис Костелло, – свисавший у нее с шеи стетоскоп казался совсем черным рядом с серебряным крестом на фоне белого нагрудника. Маленькое лицо миссис Костелло сделалось восковым. Как сказала сестре Жанне сестра Люси, она была «слаба, как котенок». В углу под окном стоял обтекаемый кислородный баллон, рядом маячила белым призраком кислородная палатка.

Сестра Люси взглянула на Салли, остановившуюся на пороге спальни миссис Костелло, и безразлично бросила:

– А, ты здесь. Хорошо.

Она пригладила рукав искривленной рукой. Затем потянулась в карман за наручными часами на потертом кожаном ремешке.

– Ладно, я пошла, – сказала она. Взяв Салли за локоть, она вывела ее в гостиную. – Ты надолго или просто заглянула? – спросила она. Ее взгляд скользил по комнате, а складка губ подсказывала, что она уверена: любой ответ окажется неудовлетворительным. – Поскольку мне говорили, что именно этот труд милосердия ты забросила, – продолжала она, – что вполне объяснимо, ты не обязана. Тебя вообще никто не обязывал приходить. Но Жанна переутомилась. Ей не помешала бы помощь, пока мистер Костелло не вернется домой. Его женушка поправляется, но медленно. – Она прищурилась из недр чепца. – Мистер Костелло придет, как только сможет. Теперь так каждое утро. Слышишь, что я говорю?

– Знаю, – ответила Салли.

Сестра потянулась за накидкой, все еще мокрой после утреннего дождя. Она набросила накидку на плечи, стетоскоп у нее на шее спутался с цепочкой креста.

– Миссис Костелло будет жить, – произнесла она таким тоном, словно просто вычеркивала очередной пункт из списка дел на день. – Ее муж исправится. – Она улыбнулась обычной своей тонкогубой улыбкой, заводя руку назад поправить плат. – Я никогда не думала, что с Богом можно заключать сделки, но мужчины, похоже, так считают. Чушь, разумеется. Пока он молился, чтобы она жила, она молилась о смерти. И кто же из них заключил сделку? – Сестра Люси презрительно фыркнула. – Мы удержали ее среди живых, – сказала она. – Бог это знает. – Сдернув стетоскоп, она сердито (как было у нее в обычае) убрала его в черную сумку на поясе. – Мистер Костелло вернется около десяти. Самое позднее в одиннадцать. Никто не станет тебя винить, если не захочешь с ним встречаться. Но посиди тут какое-то время и дай сестре Жанне глотнуть свежего воздуха.

Взяв саквояж, она огляделась по сторонам.

– Сотри пыль с абажуров, – продолжила она, – и с плинтусов. В кухне есть хлеб с маслом. Несколько вареных яиц и яблочное пюре. И заставь Жанну тоже что-нибудь съесть. Вскипяти чайник. Приготовь им обеим по чашке чая. Не забудь положить побольше молока и сахара.

И на том сестра Люси была такова.

Салли все еще стояла в пальто и шляпке, держа в руках маленькую сумочку. Монахини включили две лампы в гостиной и свет на кухне. В единственное окно спальни забирался приглушенный серенький рассвет. Было почти семь утра. Батарея у дальней стены шипела и пощелкивала, но, когда сестра Люси, уходя, открыла дверь, по комнате пронесся сквозняк, вытягивая тепло. Салли поежилась. В сумочке у нее лежал лиловый носовой платок, который она подобрала на полу в чайной. А в нем – завязанная в узел, как пожитки бродяги, солидная пригоршня квасцов.

Салли положила сумочку на покрытый чехлом стул. Сняла пальто и шляпку и положила их сверху. Затем пошла на кухню поставить чайник. Пока закипала вода, она вернулась в гостиную за сумочкой. Переложила ее на кухонный столик. Выставила на разделочный стол две чайные чашки, насыпала ложкой чай в серебряный шарик-ситечко и опустила в оловянный заварочный чайник. Когда вода вскипела, заварила чай. Вернулась за сумочкой и нашла лиловый носовой платок.

Развязав узел, она вытряхнула немного квасцов в пустую чашку. Налила сверху чай – жидкость тут же стала мутной. Повеяло чем-то, приятно напомнившим ей прачечную сестры Иллюминаты. Добавив молока и сахара, она попробовала смесь с ложки. Почувствовала на языке резкую горечь чего-то, что точно не было чаем. В шкафу над раковиной мистер Костелло держал бутылку виски. Салли видела ее там раньше. Быстро достав бутылку, она плеснула немного в чай, на мгновение вспомнив девушку из Бронкса. Снова связав носовой платок, вернула его в сумочку. Защелкнула застежку, щелчок эхом разнесся по квартире. Да, точно разнесся… никаких сомнений.

Чайную чашку на блюдце, на котором гремела ложечка, она отнесла в спальню. Миссис Костелло, как и раньше, полулежала, опираясь на подушки. Сестра Жанна считала ей пульс.

– Сестра Люси сказала принести ей чаю, – прошептала Салли. – Я и тебе заварила, он в кухне.

Она прикрывала чашку рукой, точно стараясь удержать в ней запах того, чем ее наполнила. Ладонь у нее понемногу становилась влажной от пара. К горлу подступало что-то болезненное. Она знала, что в любой момент может уронить чашку. Веки миссис Костелло дрогнули и поднялись, глаза были бессмысленными и голубыми.

– Я не хочу, – прошептала больная. – Уходи. – Слабо кашлянув, она попыталась сползти с подушек.

Сестра Жанна поправила подушки.

– Попробуйте посидеть немного, если сможете, дорогая, это полезно для легких, – сказала она мягко. Салли безошибочно определила, что она уже много раз это повторяла. – Знаю, вы устали, миссис Костелло, но было бы неплохо, если бы вы дали своим легким немного простора.

Миссис Костелло снова кашлянула и прищурилась, как рассерженный ребенок.

– Я от тебя устала, – заявила она.

– Вы вообще устали, миссис Костелло, – откликнулась сестра Жанна. – Выпейте немного чаю. Вам надо что-нибудь съесть, тогда вы почувствуете, как к вам возвращаются силы.

Она сделала знак Салли, чтобы та обошла кровать.

– Всего ложечку, – прошептала она. – По ложечке за раз. Я принесу вам поесть.

Руки у Салли дрожали, и чашка дребезжала на блюдце. Квасцы осели на самое дно. Она планировала дать миссис Костелло несколько глотков жидкости, а потом по чайной ложке скормить набухшие квасцы со дна. Забить ими ей горло. Остановить дыхание.

Она планировала обменять собственную бессмертную душу на смертное счастье матери.

Нелепый план. Даже зайдя так далеко, Салли понимала, насколько он нелепый. Она поняла, что он нелепый, как только он у нее появился (по пути домой из отеля той горькой ночью, когда она думала про комнатный жасмин и сирень, про свадьбу в июне, про то, что только жалкая калека, сплошь кровь, вонь и жалобы, птичьи косточки и бледная кожа, преграждает матери путь к счастью, к месту на небесах). Она понимала, насколько он нелепый, вчера, когда уговаривала сестру Иллюминату подняться наверх в часовню на трехчасовую мессу («Неужто вам не хотелось бы помолиться в часовне, сестра? – спрашивала она. „А с виду и мухи не обидит…“ – Как давно вы в последний раз провели пару часиков днем вдали от своей гладильной доски?»), а потом насыпала в лиловый платок квасцы сестры. Салли знала, они существуют для того, чтобы сделать огнестойкими платы монахинь, пожертвованные пеленки для младенцев, кухонные занавески. И все это время она повторяла себе, что ее план нелепый. Она ни за что этого не сделает. У нее духу не хватит.

Но как-то она проснулась рано утром в своей кровати в доме Тирни. Звуки обычной утренней безумной суеты эхом доносились сквозь стены. Топот ног по лестнице, мистер Тирни барабанит в дверь ванной. Девочки жалуются, что им тоже туда надо. Обычный припев: «Можно я надену твой… Можно мне одолжить твой…» – на четыре голоса. И Патрик зовет Тома, а миссис Тирни – близняшек. Мистер Тирни красивым баритоном напевает мотивчик без слов, проходя по коридору мимо двери Салли. Свисток чайника и шипенье жарящегося на сковородке бекона. Подгорающий тост. На нее нахлынуло воспоминание о том, как она уловила похожий запах в квартире матери, когда нежданно переступила порог и поверила, глупо, ошеломленно, но искренне поверила, что в ее отсутствие вернулся отец, вернулся, чтобы вернуть счастье матери, ее яркий смех, ее жизнь. Чтобы она не была совершенно одна.

Салли понимала, что план нелепый, когда поднималась утром с кровати и одевалась в холодной комнате, а потом солгала миссис Тирни, что пойдет в монастырь повидаться с матерью. Сама ложь, произнесенная вслух, на шаг приблизила ее к осуществлению нелепого, ужасного плана. Она произнесла эту ложь, вышла из дома, и внезапно из полета воображения ее задумка переместилась в область возможного. Возможно, она и правда способна что-то совершить, чего-то добиться: спасти жизнь матери тут, на земле, и там, на небе.

«Пойду в монастырь повидаться с матерью», – солгала она без заминки и вышла из дома, а потом поднялась в квартиру миссис Костелло. Толкнула дверь и вошла. Солидная пригоршня квасцов в надушенном носовом платке.

И вот она здесь – один на один со своим планом у кровати миссис Костелло.

Зачерпнув ложкой чай, Салли медленно поднесла ее к губам больной. Миссис Костелло послушно глотнула, сомкнула губы. А потом покачала головой. Она кашлянула, вложив в это проявление слабости всю свою силу, и сказала:

– Хватит.

– Еще пару ложек, – попросила Салли.

Она чувствовала, что как на щеках у нее выступает лихорадочный румянец, как из-под воротника к лицу поднимается неестественное тепло. Миссис Костелло вяло проглотила еще ложку. Губы у нее были сухие и тонкие. Над верхней пробивались светлые волоски. Кости подбородка и скул проступали под кожей. Она была худой и бледной, и ее тело почти исчезло. Ее самой тут почти не было. Точно в комнате совсем пусто: груди нет, узкие бедра, и только одна здоровая нога под простыней и покрывалом. А ведь столькому мешает…

Салли зачерпнула смесь со дна чашки.

В спальню вернулась сестра Жанна. Она тоже держала в руках чайную чашку и ложку.

– Если бы вы чуть-чуть поели, миссис Костелло… – начала она, подходя к кровати. – Может, немного яблочного пюре?

Миссис Костелло все еще кашляла, но уже изящно, слабо и жалобно отнекивалась. Она опять откинулась на подушки.

– Посторонись-ка, милая, – сказала сестра Жанна Салли и втиснулась между ней и больной.

Отвернувшись к туалетному столику, Салли мельком увидела собственное отражение в зеркале. Она выглядела бледной и взъерошенной, с дикими глазами – такая нелепая. Было что-то безумное в том, как она прижимала к груди хрупкую чашку и блюдце. Что-то безумное в самой идее: заткнуть женщине горло. Остановить ее дыхание. Положить конец ее бесполезной жизни, ставшей бременем для всех, – лишь бы получить то, чего она жаждет для матери, которую любит больше всего на свете.

Салли посмотрела на молодые лица на свадебной фотографии.

Две здоровых ноги миссис Костелло в атласных туфлях под кружевным подолом платья. Черные волосы мистера Костелло, густые и волнистые, блестят от помады.

Разве они тоже не смотрят из прошлого диким взглядом?

Миссис Костелло снова закашлялась. Салли оглянулась на нее, и вдруг – за то время, что понадобилось ей на разворот телом, кашель больной словно перешел в другой регистр. До начала приступа она успела сползти с подушек, и теперь спина у нее вдруг выгнулась, а голова запрокинулась. Она силилась поднять голову с подушки, как пловец, выныривающий на поверхность. На щеках и на шее у нее проступили красные пятна – неровные и хаотичные, как щербины на битой посуде. Миссис Костелло прижала ладони к матрасу, точно хотела подняться, потом кашель совершенно ее одолел. В такт ему билась под простыней культя. Салли двинулась к больной и почувствовала, как, плеснув через край, чай намочил ей блузку. Она резко повернулась поставить чайную чашку, а когда развернулась снова, то наткнулась на темную спину сестры Жанны. Монахиня отступила от кровати, хотя ее белый крахмальный чепец все еще склонялся к миссис Костелло. В руках она по-прежнему держала чашку с яблочным пюре и ложку. Кашель калеки еще раз изменился: теперь это было не выталкивание воздуха, а втягивание его – глубокое и мучительное. Маленький рот раззявился, раскрылись и светлые глазки, в которых сейчас чувства и смысла было больше, чем когда-либо видела Салли: паника, боль, удивление.

Салли услышала собственный возглас и схватила монахиню за рукав.

– Помогите ей, сестра! Она задыхается.

Не поворачивая головы, сестра Жанна вытянула руку с ложкой, держа ее на уровне талии Салли и делая знак не подходить ближе. Рука сестры Жанны была на удивление сильной, но смотрела монахиня на миссис Костелло. Она была спокойна и непоколебима.

Салли лишь смутно догадывалась, что сестра Жанна знала: лучше подождать, не вмешиваться, дать приступу, «глупостям» пройти.

Лицо миссис Костелло посинело. Вырывавшиеся у нее звуки походили на рев осла или на треск рвущейся ткани. Между синими губами показался влажный язык. Ее грудь вздымалась, словно выворачивая жалкое тельце наизнанку. Миссис Костелло скорчилась от шума, издаваемого ее легкими, от попыток вдохнуть, подтянула к животу здоровую ногу, нагнув голову в направлении колена. А потом ее кашель опять изменился, пошел на спад и внезапно стих. Салли снова услышала, как по водостокам дома барабанит дождь.

И тут в комнате возникла сестра Люси – точно упала ночь. Она была еще в своей темной накидке, которая словно развевалась, и ее плат тоже развевался. На обоих блестели капли дождя. На мгновение показалось, что в комнату больной проник запах дождя. Сестра Люси была уже у кровати, нависла над ней, подняв на руках легкую как перышко миссис Костелло, и держала ее так легко, так привычно, что та словно двигалась сама собой в объятиях монахини. К сестре Люси присоединилась сестра Жанна, она ухватила женщину за плечи. Обе монахини быстро ее посадили, похлопали по рукам и запястьям, побарабанили по спине. А потом, точно мать, укачивающая маленького ребенка, сестра Люси пристроила голову миссис Костелло себе на сгиб локтя в темном рукаве. Прошло какое-то время. Больная будто затихла. Сестры снова ее опустили. Салли увидела, как мотнулась вперед длинная, аккуратно заплетенная коса миссис Костелло. Миссис Костелло обмякла, рот у нее опять раззявился, потом ее лицо скрылось за накидкой сестры Люси, когда монахиня провела большим пальцем по лбу, стирая капли пота, а может, слезу. Салли увидела, как сестра Жанна перекрестилась. Сестра Люси сделала то же самое.

Повисла странная тишина, едва нарушаемая стуком капель о стекло. Монахини засновали вокруг кровати с такими изяществом и уверенностью, что Салли подумала: они, наверное, отправляют давно установленный ритуал. Заведя ладонь под затылок миссис Костелло, сестра Люси приподняла ее голову и поправила подушки. Потом снова мягко опустила. Сестра Жанна откинула простыни, одеяло и расправила на ногах ночную рубашку, мягко распрямила скрюченную в страдании здоровую ногу, пристроила рядом культю, потом натянула ночную рубашку до лодыжек.

Без слов две монахини взяли за края скомканные простыни, подняли, встряхнули и опустили снова, освеженные и разглаженные. Они аккуратно подоткнули одеяла. Сестра Люси переложила тонкую косу миссис Костелло ей на плечо и носовым платком из своего глубокого кармана стерла с ее губ жидкое яблочное пюре. Носовой платок она убрала назад в карман, а сестра Жанна отошла к окну, чтобы впустить в комнату прохладный воздух.

Только когда обе они опустились бок о бок на колени в освещенной лампами спальне, Салли поняла: миссис Костелло умерла.

На туалетном столике стояла чайная чашка с варевом, которое она смешала, казалось, много часов назад. Когда она ее ставила, чай выплеснулся. От него пахло виски. Рядом стояла чашка с ложкой – их принесла сестра Жанна, чтобы покормить больную. Салли не видела, как она их ставила. Внутри – яблочное пюре миссис Одетт с мягкими кусочками и частицами кожуры.

Теперь все казалось совершенно бессмысленным: еда и питье, которые принесли несколько минут назад, чтобы поддержать тело, теперь безжизненное. Абсурд.

Медленно, не видя, за что бы ухватиться, Салли опустилась на колени позади двух монахинь. Позади их темных платов, и одеяний, и потертых, выставленных напоказ подошв черных ботинок. Они читали «Аве Мария». Салли села на пятки. Персидский коврик здесь был потертым, он мало отличался от коврика в прачечной сестры Иллюминаты, где Салли играла ребенком. Довольно чистый, подумала Салли, но, возможно, местами с въевшимися следами уличного песка или грязи. Или что там еще приносил на фермерских ножищах мистер Костелло. Стоял февраль. Несомненно, в эти последние месяцы коврик часто подметали, но не выносили выбить с самой весны.

Медленно поднимаясь на ноги, сестра Люси оперлась о кровать миссис Костелло. От слабого давления на край матраса тело миссис Костелло чуть сместилось. Сестра Жанна еще стояла на коленях, опустив голову. Возвышаясь над ними, сестра Люси посмотрела сверху вниз на Салли и кивком указала, что ей следует выйти из комнаты.

– Прихвати с собой чашки, – устало велела она.

Никогда раньше Салли не слышала усталости в голосе сестры Люси. Она послушно взяла блюдце и чашку с отравленным чаем, потом продела палец в ручку чашки с яблочным пюре. И прижала обе посудины к груди. Выходя из спальни, сестра Люси остановилась у туалетного столика, открыла ящик и достала одну из аккуратно сложенных ночных рубашек миссис Костелло, из тех, что сестра Жанна убрала всего несколько минут назад. Положив ее на столик, она вышла.

Салли последовала за монахиней на кухню. Сняв с плиты чайник, сестра Люси подставила его под кран в раковине, долила воды и вернула на плиту. Из кухонного шкафчика она достала оловянный тазик. Налив в тазик теплой воды, она, словно вспомнив что-то, издала «эх», покачала головой и вернулась в гостиную. И быстро вернулась уже без накидки, в переднике поверх одеяния, плат был подвязан сзади черной ленточкой. Вылив в тазик остатки воды, она взяла из ящика из-под молока подле занавешенной ванны кусок мыла и положила в воду. Подхватила тазик и собралась уходить. Помедлила, чтобы с головы до ног смерить взглядом Салли, которая все еще прижимала к груди чашки и блюдце. Салли заметила, что сестра Люси заглянула в чашку с яблочным пюре, заметила, как вздернулась ее бровь.

– Вымой, ладно? – только и сказала сестра Люси.

Салли вылила в раковину чай и светлую, мутную взвесь сахара и квасцов. Туда же она соскребла яблочное пюре, посмотрела, как закружились у слива кусочки мякоти и кожуры, протолкнула их ложкой и дала воде течь, пока все не смыло. Она не могла думать о будущем. Она не могла думать о ближайшем часе. А недалекое прошлое казалось поблекшим и нереальным. Она едва могла вспомнить свой нелепый план. Чего она, собственно, хотела? Зачем она здесь?

Взяв стоявшую в углу за дверью швабру и тряпку для пыли, Салли вернулась в гостиную, где провела тряпкой по двум выцветшим абажурам, потом по каминной доске запечатанного камина. По статуэтке святого Иосифа, который в одной руке держал молоток, а другую прижимал к сердцу. Она слышала, как монахини снуют в спальне, как плещется вода в тазике, до нее долетал чистый аромат мыла, иногда обмен короткими фразами: «Еще полотенце, сестра», «Спасибо, сестра», «Если поддержишь ее вот тут…».

С тазиком мыльной воды из спальни вышла сестра Жанна, но голова ее была опущена, и Салли не разглядела лица. Из кухни донесся плеск выливаемой воды, потом она вроде бы что-то убрала. Затем снова прошла через гостиную. Коснувшись руки Салли, монахиня посмотрела на нее. Салли увидела, что глаза у нее покраснели, а в лице ни кровинки, оно казалось серым на фоне белого нагрудника и крахмального чепца. Губы словно исчезли совсем.

– Зайди, помолишься, – шепнула она.

Салли неохотно прислонила швабру к каминной доске, бросила рядом тряпку. Провела по юбке влажными ладонями. Сестра Жанна ждала ее у двери спальни и, когда Салли приблизилась, протянула руку, указывая ей войти первой. Салли вспомнила, как, преграждая путь, сестра Жанна протянула руку, когда она попыталась подойти к кровати миссис Костелло.

Свет в комнате переменился. Поначалу Салли решила, что за окном развиднелось, что сквозь тучи и шторы на окнах пробилось солнце, а потом заметила две горящих на туалетном столике свечи. Запах нового фитиля и воска приятно смешивался с запахом чистых простыней на кровати и задержавшимся запахом мыла, с которым омыли усопшую. Миссис Костелло не изменилась: ее тело осталось таким же тщедушным под покрывалом, возвышение здоровой ноги, впадина за культей. Ее руки теперь были скрещены на груди поверх чистой ночной рубашки, мелкие прядки влажных волос красиво обрамляли лицо. Это лицо было таким же бледным, как раньше, но губы посерели, а черты обострились, отчетливее проступили косточки.

Куклы с фарфоровыми лицами на туалетном столике были ужаснее.

Салли заплакала. Она опустила голову. Она полностью отдалась плачу. Она вообще ни о чем не думала – ни о последнем часе, ни о последних неделях или днях, ни о предстоящих часах. Сестра Жанна обняла ее за талию. Салли чувствовала, как в ее бок вжимается маленькая ладонь монахини, притягивает и отпускает, притягивает и отпускает. Все, что она планировала, воображала, все, на что надеялась, все ее удручающие сделки с самой собой, с Богом, с прошлым и с будущим, обратились в ничто перед этой неподвижностью. Какое-то мгновение она даже не могла вспомнить, что ее сюда привело или что означает эта смерть. Она просто плакала. Запах свечного воска и мыла, одеяния сестры Жанны, чистого носового платка, который маленькая монахиня мягко вложила ей в руку. Сестра Люси. Шум дождя за окном, журчание в водосточных трубах. Неподвижная женщина на кровати, и запах – запах смерти, животной смерти, мертвой мыши за стеной – заползает в комнату…

Сестра Люси прошептала (Салли никогда раньше не слышала, чтобы она шептала):

– Скоро придет мистер Костелло.

Иными словами, Салли лучше было уйти.

Все еще вытирая слезы, она вернулась с сестрой Жанной в гостиную. Надела пальто и шляпку (казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как она их сняла), но ей пришлось вернуться в кухню за сумочкой. Сестра Жанна последовала за ней.

– Выпей воды перед уходом. Ополосни лицо холодной водой.

И Салли послушно подошла к раковине. А потом, когда она повернулась, сестра Жанна протянула ей сумочку. Застежка была открыта. Сестра удерживала ремень лишнюю секунду, которая потребовалось ей, чтобы поднять голову и встретиться глазами с Салли.

– Ты никакого вреда не причинила, милая, – сказала сестра Жанна. – Что бы ты ни намеревалась сделать. Господь справедлив. Он знает правду.

Салли спустилась по узкой лестнице дома миссис Костелло и прошла шестнадцать кварталов до отеля. Улицы гудели от голосов, стука дождевых капель, грохота машин и грузовиков. Кто-то кричал, несколько девочек у дверей магазина смеялись, мимо текла река серьезных лиц под зонтиками, одни прохожие смотрели на нее, другие отводили взгляды, и ни один не подозревал (на краткое мгновение поверила она) о неподвижности, которая их настигнет. Захватит черты их лиц, их жестикулирующие руки, их шевелящиеся губы и вздымающуюся грудь. Дойдя до отеля, Салли увидела спешивших людей, быстрое движение дверей, от которого словно вспыхивали стекла, самого мистера Тирни в бежевой униформе, со свистком у рта, с поднятой рукой, а черная мостовая сверкала у него под ногами как лакированная кожа. Его густые усы. Его улыбающиеся губы (когда монета тихонько скользила ему в руку или опускалась в карман) не подозревают о параличе, который их настигнет, о внезапной неподвижности, окончательной и бесповоротной. На лифте Салли спустилась в помещение для персонала. Пока она переодевалась, воображение рисовало ей каждую из находившихся поблизости девушек:… голова обмякла, покоится на сгибе руки в черном рукаве, ее мягко опускают на подушку. В чайном салоне с его вежливой тишиной (мягкое позвякивание чашек, блюдец и ложечек, учтивое поедание пирогов и сэндвичей, разговоры вполголоса) она увидела отупелое забытье рода человеческого. Рано или поздно ужасная неподвижность настигнет всех. Тем способом или иным ужасная неподвижность остановит их дыхание, однако посетители накладывают ложечками сахар в чай, откидываются на спинку стульев, чтобы достать часы, или прижимают к розовым губам салфетки.

Домой после работы Салли возвращалась в холодной темноте, под уличными фонарями, залепленными туманом. Как ей жить после того, что она увидела? Одно дело отказаться от монастыря со словами «я передумала» после долгой поездки в поезде, показавшей ей правду грязного мира, показавшей, что при встрече с человеческой грязью она получает не утешение, а проклятие и удар в лицо. Но теперь ей хотелось отказаться от самой жизни, ведь как жить, зная, что все ее дни ведут к той неподвижности, той бессмысленности, к звериному запаху смерти?

В этот поздний час каждая церковь, мимо которой проходила Салли, была слабо освещена. Начался Великий пост. Она знала, что внутри статуи укрыты пурпурными саванами. Что-то знакомое чудилось ей во влажном камне и тенях. Сырость и холодная земля. Знакомо, но безотрадно. Она вышла к монастырю. Тут тоже свет за окнами казался тусклым. Монахини, наверное, устало молятся под конец проведенного в трудах дня. Она пошла к себе домой – к дому матери – и увидела свет в окне спальни. Ее мать там совсем одна? Или неподвижность вернула ей мистера Костелло? Салли целый день о нем не думала. И какая жизнь ждет теперь ее мать? Сирень, ландыши. Ясная погода в июне. Теперь они вольны пожениться. Салли попыталась проникнуться радостью, ощутить ее всем своим существом, охладить ее – так иногда молитва способна унять электризующий зуд, потребность двигаться. Но никакие мысли о лете не могли сделать менее ярким воспоминание о неподвижности миссис Костелло.

Лиловый носовой платок с остатком квасцов все еще лежал у Салли в сумочке.

Ее намерения, ее нелепый план убийства теперь казались ей ребяческими, наивными и невинными. Она хотела спасти душу матери пусть даже ценой погибели своей собственной. Но в своей ребяческой наивности она не понимала, что это означает.

А вот ее отец знал. Давным-давно знал, лежа в своем выдолбленном пространстве под землей: неподвижность, которую не одолеть никакой молитвой, никаким желанием, никаким воображением и никакой жертвой. Конечно, он никогда к ним не вернется.

Она вошла на кухню Тирни. За кухонным столом под одинокой лампочкой сидели Том и Патрик, стол был завален раскрытыми книгами и листами бумагами. Когда она появилась, они посмотрели на нее с безразличием братьев.

– А мы уже думали, куда это ты запропастилась, – сказал Том. – Ма решила, что ты к себе вернулась.

И снова она сняла пальто и шляпку, теперь отсыревшие и тяжелые от влаги, и повесила на крючок за дверью. Опустив сумочку на пол, вышла на тусклый свет.

– Выглядишь как утонувшая крыса, – беспечно заметил Патрик и, не вставая, отодвинул от стола стул рядом с собой. – Отдохни-ка. Выпей стакан молока.

Откинувшись назад, он потянулся и взял с сушилки стакан, наполнил его из бутылки, которая уже стояла на столе. Патрик поставил стакан перед Салли, пока она садилась, а потом оба вернулись к своим занятиям. Никогда в жизни она не ощущала такой усталости – даже после двух бессонных ночей в поезде.

Патрик объяснял Тому какой-то график, который рисовал в блокноте. Том раз за разом запускал руку в волосы, от чего они вставали дыбом, словно сопротивляясь объяснениям.

– Уровень воды в сообщающихся сосудах всегда одинаков, она сама его ищет, – говорил Патрик. – Ну как ты не понимаешь!

– Не понимаю, и все, – раздраженно откликнулся Том. – И от того, что ты это повторяешь, ничего не меняется. Что это значит? Ты хочешь сказать, у воды есть мозги, есть глаза? Она расхаживает, выставив вперед руки, как слепой? Чушь собачья.

Патрик склонился над страницей.

– Это значит… – Он провел пальцем по листу. – Просто попытайся вникнуть. Вот акведук. Вот водонапорная башня. Вот трубопровод. Вот клапан. Улавливаешь?

– Ну и что? Я все равно не понимаю, о чем ты.

В тусклом свете лампочки на его лице обозначились тени. Он был выше и плотнее брата. Глаза с набрякшими веками. Том был тугодумом, а Патрик – слишком уж башковитым. К этому в семье привыкли, и это служило неисчерпаемым источником шуток, в которых обоим доставалось поровну: Тому – за ошибки, которые сделал по невежеству, Патрику – за ошибки, которые совершил из высокомерия.

– Ну, так вот, – продолжал Патрик, – уровень воды в сообщающихся сосудах…

Не успел он договорить, как Том вскочил ноги.

– Знаешь, с меня хватит! – Он повернулся к Салли. – Сама разговаривай с этим попугаем, если хочешь. А я спать пойду. – Он ткнул пальцем в сторону широкой кухонной раковины: – Кран открой, если вздумаешь узнать, чего ищет вода.

Он вышел из кухни, и они услышали его шаги на лестнице. Пожав плечами, Патрик сложил листок с графиком и сунул его в книжку. Потом стал собирать бумаги. И вдруг сделался неловким во внезапной тишине.

– Хочешь еще молока? – спросил он.

Салли не притронулась к тому, что он уже налил.

– Нет, спасибо, – ответила она.

Он вылил остатки в собственный стакан, посмотрел на него недовольно и раздраженно покачал головой, точно молоко налил кто-то другой. Точно теперь из-за этого полного стакана ему придется остаться с ней за столом. Он выпил молоко.

– Мама решила, что ты ушла ночевать к себе, – сказал он, вытирая губы. – Когда ты не пришла.

– Нет.

– Но она говорит, ты все же вернешься к матери, – осторожно добавил он.

– Не знаю.

Известно ли Патрику, как обстоят дела с ее матерью? Если и так, то, наверное, очень мало. Едва ли миссис Тирни стала бы обсуждать подобное со взрослым сыном. Едва ли молодого мужчину вроде Патрика это заинтересует. Последние несколько месяцев в семье по молчаливому согласию все делали вид, будто Салли поселилась у них в гостевой комнате, просто чтобы быть поближе к отелю, хотя мистер Тирни нашел для нее работу в чайной уже после того, как сестра Люси привела ее сюда.

Она сжала пальцы на высоком стакане.

– Больная, которую я иногда навещала по утрам… миссис Костелло… – Салли помолчала. – Она сегодня скончалась, как раз когда я была там.

Патрик обмяк на стуле, точно для него это тоже был удар, и перекрестился.

– Печально. Она очень болела?

– У нее была пневмония, – сказала Салли. И, помолчав, добавила: – Она была одноногой. Ногу ей отрезали, когда началось заражение после укуса собаки. Это было много лет назад. Она немного повредилась… – И Салли коснулась виска, чтобы Патрик понял.

Патрик сделал еще глоток молока и неохотно поставил стакан. Порылся в памяти, стараясь припомнить что-то, и наконец спросил:

– Так это жена молочника? – Он словно только что сложил два и два.

Патрик указал на бутылку. По его лицу тут же стало понятно: он сомневается, не бестактный ли это вопрос.

– Она самая, – подтвердила Салли.

Он снова кивнул, явно решив перевести разговор в более приятное русло:

– Мама как-то сказала, что с твоей стороны очень мило ее навещать. Наверное, было нелегко. Одноногая, да еще и не в себе. – Он был явно доволен собой.

– Нелегко, – согласилась Салли. – Временами.

Они еще посидели в тишине. Над головой у них храпел его отец. Выпадали ночи, когда от храпа мистера Тирни даже стены подрагивали. Салли заметила, что Патрик взглянул на нее, словно желая определить, что она думает об этих звуках, и явно их стесняясь. Салли пришло в голову, что его лицо и глаза вообще ничего не способны утаить: он, конечно, умен, но, если наблюдать за ним внимательно, можно угадать все до единой мысли.

Страшно подумать, что такое лицо может стать неподвижным.

– Слышала когда-нибудь историю моего отца о Рыжем Уилене? Я про одноногих среди нас.

Она ответила, мол, нет, и он взялся рассказывать.

Начал Патрик издалека, присовокупив (как было у него в обычае в те дни, когда он считался в семье умником) все, что знал об истории Гражданской войны, плюсах профессии швейцара и легендарном романе родителей, о том, каким выдался весенний вечер (семья за обедом, сиреневый куст под окном столовой еще не зацвел), когда в дверь постучал Рыжий Уилен, отправившийся на войну вместо его дедушки.

И закончил рассказ, эффектным жестом указав на потолок, подразумевая прекрасный дом с пятью спальнями, точно дом, сам его кирпич и камень, служили доказательством правдивости его слов. Словно сама эта повесть, звук его голоса, дрожащий воздух вернули их в безусловное настоящее, когда они сидели одни вдвоем посреди ночи, одни бодрствовали и были (по крайней мере он) влюблены.

Эффектный жест он сделал правой рукой, поскольку в левой держал тонкие пальцы Салли. Они наконец согрелись в его ладони, и ему не хотелось их выпускать.

Благодать

Наш отец рассказывал: «После этого жизнь вашей матери из черно-белой стала цветной. По моему скромному разумению».

Свадьбу матери Салли сыграли в июне. Пусть это и была короткая церемония в будний день в пустой церкви, все равно там были и ландыши, и сирень. Далее последовало избавление от двух квартир – от многократно перекрашенной и от голой, как келья монаха. Они купили домик в районе, где жило семейство Тирни. Сам мистер Тирни щедро ссудил им денег из «репараций» от отца. А потом («на склоне лет», как говорил наш отец) Энни в свои сорок восемь однажды ясным утром родила вторую дочь. Ее назвали Грейс.

Салли возила девочку гулять в детской коляске, когда Энни снова приступила к работе в монастырской прачечной (на то время, когда Энни была уже на большом сроке, наняли другую молодую вдову с ребенком, который играл на полу).

Каждый раз, когда у Патрика Тирни выдавалась минутка, на этих прогулках он присоединялся к Салли, уже тогда вспоминая, какое волшебное у них было детство, когда каждое утро их возили на прогулку матери. «Две императрицы» – так он их называл. Салли сказала, что те дни – дни, когда она была монастырским ребенком, – лишь смутный сон в сравнении с жизнью, которую она вела теперь: в красивом доме с маленькой сестренкой и матерью, имевшей время для досуга. И своего рода отцом. Мистер Костелло так и не научился смотреть ей прямо в глаза, а оттого, что вечно словно хотел извиниться, делался в ее присутствии косноязычным и нежным. Понемногу он стал ей дорог.

Ухаживание, начавшееся той долгой ночью, когда Патрик Тирни все говорил и говорил, сидя на кухне своей матери, продолжалось, пока Грейс не пошла в школу, и лишь тогда он набрался смелости сделать предложение.

Салли горевала, что лишилась общества девочки, которая служила ей своего рода якорем, а он вдруг спросил:

– Как насчет того, чтобы самой завести детей?

Самое негалантное (по словам нашего отца) предложение руки и сердца, которое когда-либо делал мужчина.

Когда наш отец был очень стар (к тому времени мы сами уже состарились), он повторил нам историю, которую рассказал Салли той сырой ночью, историю похорон его дедушки, поездки на поезде, ирландской горничной за сетчатым экраном.

Если бы наша мать не вернулась от монахинь, признался наш отец, он, наверное, женился бы на той девушке.

Он снова вспомнил каштановые усы отца и его элегантный, нарядный костюм, его фляжку с виски. И слезы отца в темные часы той ужасной ночи. Любовь – это бальзам, сказала тогда его мать, а не исцеление.

Старый Рыжий Уилен.

Мы собрались в комнате нашего отца. Его собственная жизнь прошла в разных квартирах (их было не меньше дюжины), в прекрасном доме с пятью спальнями, ветшающем доме нашего собственного счастливого детства, а теперь пространство, в котором он обитал, съежилось до спальни, ванной и крошечной кухоньки, его дни ограничивались многоэтажным домом, выбранным им самим после смерти матери с тщательностью холостяка: нечто простое, скудное и принадлежащее только ему.

Ни с того ни с сего он стал напоминать нам, что прожил хорошую жизнь, и без конца повторял истории о своем шумном детстве, своем элегантном отце и матери, которой палец в рот не клади.

Наша мать хотела было стать монахиней, но передумала. «При крещении, знаете ли, ей дали имя Сен-Савуар». Девочка без отца, монастырское дитя во всем белом. Он всегда знал, что на ней женится.

Сами старея, мы потакали ему. Мы слушали пересказы все тех же историй и замалчивали правду.

О том, что «меланхолия» матери была на самом деле клинической депрессией, в те годы не говорили.

О том, что счастливая дрожь двоюродной бабушки Роуз, когда мы вели ее вверх по лестнице, была, конечно же, болезнью Паркинсона, которая со временем одолела и нас тоже, также не упоминали.

Мы молчали и о том, что благочестивые монахини, сновавшие по нашему дому, когда мы были детьми, уже тогда были вымирающим видом, епископ уже тогда положил глаз на их красивый особняк, а религиозное призвание, подразумевавшее самопожертвование и самообман, приправленные изрядной долей суеверий, уже тогда исчезало из мира.

Мы задумались, а сколько, собственно, заплатили Рыжему Уилену, речь ведь шла об истории страны, это о ней мы рассуждаем в комфорте под конец дней отца и с приближением нашей собственной дряхлости. История страны – штука простая: прошлое, из которого выгорели все утраты, стерлись все горести, из которой – ах, как удобно! – удалено все личное.

Сколько стоило его деду нанять себе замену в Гражданской войне?

Мы запустили поисковик. С экрана компьютера на столе нашего отца прочли вслух: «Закон о воинской повинности 1863 года… триста долларов… доступно только состоятельным».

Как мы обнаружили, Линкольн тоже купил себе «замену». Кто бы мог подумать! Какого-то молодого человека рекрутировали на военную службу вместо президента Линкольна. Привезли в Белый дом, дали благословение командующего. Отправили, как выяснилось, на короткую войну. Мы нашли заметку в старой «Нью-Йорк таймс» о том, как предлагалось воздвигнуть памятник этому молодому человеку в его родном городе, молодому человеку, который согласился пойти на Гражданскую войну вместо Линкольна.

Лучше бы в театр Форда пошел, посмеялись мы над иронией судьбы. Мы говорили, что от президента было бы больше проку, если бы молодой человек пошел вместо него в театр Форда[16].

Наш отец произнес: «Мой отец сказал своему: „Одну жизнь уже положили, чтобы спасти твою шкуру“. Он так и не простил себе этих жестоких слов».

Он сказал: «Все это было очень давно».

Пролистывая архивные материалы (черные газетные строчки типографской краской, так мило неровные), мы увидели на той же полосе: «САМОУБИЙЦА ПОДВЕРГ ОПАСНОСТИ СОСЕДЕЙ».

– Это про него, – сказал наш отец, когда мы ему это прочитали. – Про Джима, отца вашей матери. Выходит, все-таки самоубийство, – вздохнул он печально. – Самоубийство в семье. И добавил: – Слава Богу, ваша мать так и не узнала.

Мы вспомнили, как в детстве на нас шикали днем, мол, мама «засыпает свою меланхолию», как в доме появлялись монахини – заменяя Ту, Кого Нельзя Заменить, удерживая ее в мире живых. Удерживая для нас.

Поразительно, о скольком в те времена не говорили. Сколь многое, как казалось, было поставлено на карту.

– Ну, теперь правда вышла наружу, – сказал наш отец.

Бесконечность дней наших

– Вам когда-нибудь доводилось носить кусачее старое пальто? – спросила нас сестра Жанна. – Из очень грубой шерсти и слишком тесное в рукавах? И бегать в нем трудно, потому что оно тянет вот тут и вот тут, а еще в бедрах. Вы его переросли, понимаете? Возможно, вы надеваете его по утрам, поскольку больше нечего носить, возможно, на дворе холодное темное утро, но потом высоко в небе поднимается солнце – даже в самый холодный и хмурый день оно все равно встает, понимаете? День за днем непременно встает солнце. И вот вы в старом кусачем пальто, и к трем часам, когда вы возвращаетесь домой из школы, солнечный свет и тепло словно гнут вас к земле, как огромная рука, а может, ударяют, как кувалда. Ваши плечи и спина согреваются, и под старым жестким пальто все тело начинает чесаться. Вы потеете, вам противно, жарко.

Она сгорбила плечи в темной сарже, демонстрируя наш дискомфорт, но улыбаясь из-под двурогого чепца. За спиной у нее, в раме окна столовой, – долгие тени золотого дня или сгущающиеся сумерки, скрип снега или весенние гроздья соцветий, а может быть, серый дождь.

– И что вы делаете, как только переступаете порог? – Поверх наших голов она указала на дверь кухни, и мы повернулись, будто могли увидеть самих себя, будто под действием ее слов мы вошли в дом, как входили всегда: рука на стеклянной круглой ручке, плечо задевает шелушащуюся краску. – А ведь я знаю, что вы сделаете! Сама так делала девочкой. Начнете извиваться, трястись и дергаться, пока не избавитесь от того старого пальто. Руки так быстро из рукавов выдернете, что они вывернутся наизнанку.

За крыльями-рогами белого чепца она закрыла глубоко посаженные глаза. Она подняла сжатые руки к подбородку (к округлому, выдающемуся подбородку с красным пятном розацеи, совсем как загар у возвращающегося с поля батрака) и сведенными домиком указательными пальцами коснулась маленького рта.

– Когда вы наконец сорвете с себя это старье, – сказала она, не открывая глаз, – воздух покажется вам таким же прохладным и нежным, как шелк, верно? Он будет как прикосновение прохладной воды к шее или запястьям. – Она снова открыла глаза, и мы увидели, что в них блестят слезы. – Это будет как простыни вашей мамы, что сушатся на веревке, например, после полудня осенью или весной, и, пока никто не смотрит, вы расхаживаете между ними. Даете ткани скользить по голове и по лицу и падать вам на спину, да? А потом поворачиваетесь и идете назад. Я видела, как вы это проделываете. Они так сладко пахнут. И они такие чистые.

Она рассмеялась, глаза у нее сияли.

– Вот как приятен воздух, когда вы скинули то старое пальто. – Она добавила: – Вот что вы почувствуете, когда попадете на небеса, понимаете? Для вас это будет еще очень не скоро, – пожалуйста, Боженька. Но очень скоро для вашей старой тетушки.

А потом тень скользнула по ее лицу, хотя она сидела спиной к свету из окна. Хотя откуда бы взяться тени? Кожа у нее словно стала серой, из глаз исчезли смешинки.

– Но не для меня, – сказала она. – Того облегчения мне не познать. Та красота не для меня. – Она вздохнула. – Я давным-давно утратила небеса.

Она положила руку на цепь, с которой свисало у нее с шеи распятие, сжала в кулачок на белом нагруднике.

– Давным-давно, когда ваша мама была еще девушкой. Лет восемнадцати, кажется. – Она задумчиво помедлила. – Я утратила их из-за любви. Забавно звучит, а? Скорее уж считается, что небеса можно утратить из-за ненависти. – Она передернула плечами – вечно девчачий жест. – Но я все равно их утратила.

Наверху наша мать сном залечивала «свою меланхолию», которая одолевала ее даже в ясные дни нашего счастливого детства. Старая тетя Роуз, давно ставшая персонажем далекого прошлого, собирала пыль на чердаке в мансарде.

Сестра Жанна коснулась кулачком груди. За спиной у нее – рой лепестков или желтеющих листьев, снежинок или дождевых капель.

– Я давным-давно отказалась от места на небесах, – сказала она. – Из любви к друзьям.

Из-под белого чепца взгляд ее маленьких глазок, тускнеющих, старческих, скользнул над нашими головами. На краткий миг что-то нежное, даже радостное превозмогло в них печаль, но лишь на краткий миг. Когда вернулась та серая тень, мы узнали в ней не угасающий свет, не моргание, а горе, которое всегда таилось в ее милом старом лице.

– Господь знает, что у меня на сердце, – произнесла она. – И потому я не буду просить Его прощения, понимаете?

Кулачок, сжимавший цепочку с распятием, разжался, ладонь распласталась над сердцем.

Она сказала:

– Мне никогда не сбросить это старое пальто. Вот какая меня ждет мука.

И снова ее взгляд обежал стол, коснулся по очереди лиц всех нас.

– Но вы будете молиться за меня, верно? – спросила она. – Вы будете молиться за эту потерянную душу?

Мы пообещали молиться, не поняв при этом ни слова. Или, возможно, сочтя, что лишь ее великое смирение, святость заставляют ее говорить, что она недостойна небес.

А потом – на знакомый всем лад – усмешка в ее голосе сменилась смехом. Мы видели, как ее хрупкие плечи заходили под черным платом. Мы чувствовали, как она нам радуется (и это тоже было знакомо), радуется нашему присутствию, нашей жизнерадостности и нашему дыханию, бальзаму от любого горя.

Она шепнула:

– Господь сокрыл это от благоразумных и мудрых, понимаете? Он явил это только малым.

Примечания

1

Возникшее в 1874 г. общество по защите детей, официальное название «Общество по предотвращению жестокого обращения с детьми». – Здесь и далее прим. пер.

2

Конгрегация, основанная в 1842 г. Жанной Жюган в Сан-Серване во Франции, изначально называлась «Служительницы бедных», позднее название было изменено на «Малые сестры бедняков».

3

Политическое общество демократической партии США в Нью-Йорке, действовавшее с 1790-х по 1960-е годы. В первой половине XIX в. стало главной политической силой Нью-Йорка, к 1870-м превратилось в орудие верхушки демократической партии и отличалось неразборчивостью в средствах и коррупцией лидеров.

4

Отсылка к Псалму 129 «Из глубины взываю к Тебе, Господи».

5

Название моста переводится как «Врата ада».

6

Хлор с едким калием, разведенные в кипятке.

7

Синдром, характеризующийся беспорядочными, отрывистыми, нерегулярными движениями, сходными с нормальными мимическими движениями и жестами, но различные с ними по амплитуде и интенсивности, то есть более вычурные и гротескные, часто напоминающие танец.

8

«О искупительная жертва» (лат.) – гимн, написанный католическим теологом святым Фомой Аквинским для литургии праздника Тела Христова.

9

Культ Пресвятого сердца – особый культ в католической церкви. Почитание Сердца Иисуса как символа его любви к людям возникло в Средние века и упоминается в сочинениях монахинь, имевших мистический опыт.

10

«Боже мой» (норв.).

11

Ирландская уличная баллада о подавлении Ирландского восстания 1798 г., в которой говорится, что «мужчин и женщин вешают за то, что носят зеленое». Зеленую одежду, ленточки и кокарды носили сторонники «Общества объединенных ирландцев», возникшего в 1791 г. в Белфасте.

12

Святая Мать скорбящая (лат.) – от первых слов средневековой католической секвенции «Stabat Mater dolorosa», в которой первая часть текста повествует о страданиях Девы Марии во время распятия Иисуса Христа, вторая представляет собой молитву грешника к Богородице и заканчивается просьбой о даровании рая.

13

Жестокий рабовладелец из романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома».

14

Комикс Уильяма Донахью, выходивший в «Чикаго трибьюн» с 1914 по 1964 г., в котором нормальные предметы соседствовали с крошечными персонажами.

15

Цитата из стихотворения американского поэта, квакера и аболициониста Джона Гринлифа Уиттьера (1807–1892).

16

В театре Форда во время представления пьесы «Наш американский кузен» на президента Линкольна было совершено покушение, и на следующий день он скончался.

Content

Элис Макдермот
Девятый час

Эти короткие хмурые дни

А потом

Девятый час

Одиночество

Роуз

Монастырское дитя

Конгрегации

Сестра Люси

Компенсация

В ночь

Stabat Mater

Замена

Истина

Бальзам

Сострадание

Святость

Неподвижность

Благодать

Бесконечность дней наших

Примечания