Марина Воронцова

Подлянка, сэр!

МЕДВЕЖЬЯ ЗАСЛУГА

Кто не мечтает бросить работу и зажить в свое удовольствие?

Просыпаться от солнечных лучей, наполняющих светом комнату, а не от надсадного звона или пиканья будильника. Без спешки приготовить на завтрак что-нибудь легкое, вкусное и питательное, а затем прогуляться. Или выйти на балкон и, устроившись в кресле, почитать книжку. Собраться с подружками и пойти куда захочется — в театр, кино или на выставку. А затем обсудить все услышанное и увиденное в каком-нибудь уютном кафе за чашечкой горячего шоколада с пирожным. И вволю наговориться о жизни, никуда не торопясь и не спеша. И так изо дня в день, изо дня в день. Скука…

Десять лет назад я работала в центральной библиотеке Невского района и вела литературную колонку в газете «Смена». Рассказывала читателям о новых, переводных, просто интересных книгах и авторах. Каждый день в нашей библиотеке что-то случалось — пропадали и поступали редкие книги, кто-то вырывал страницы из научных изданий, а кто-то дарил раритетные собрания, сотрудники ссорились и мирились, кто-то женился, кто-то разводился, одни покупали дачу, другие проклинали однажды начатое огородничество — в общем, жизнь лилась бурным потоком. Иногда приносила радости, иногда — невзгоды, но радостей было все-таки больше…

— В последнее время участились разбойные нападения на квартиры, — радостно сообщила милая улыбчивая девушка с экрана. — Воры не боятся, даже если хозяева оказываются дома. Отпирают замок и входят. Как правило, жертвы не пытаются им препятствовать, считая, что вернулся кто-то из своих…

— Ох, — недовольно поморщившись, я выключила телевизор.

Раньше новости были оптимистичнее. В любое время включи — там вести с полей. Посмотришь пять минут на однообразные картины всеобщего благополучия и успокоишься, даже в сон клонить начнет. Теперь же! Может сложиться впечатление, что перестройка вызвала цепную реакцию природных катаклизмов. Что ни день — катастрофа! Однако я уверена, что зимние морозы и весенние паводки существовали и в СССР. Просто нам про них не рассказывали.

Прервав мои спокойные размышления, в дверном замке повернулся ключ. От неожиданности я чуть не выронила тарелку, что вытирала. Внук с работы так рано никогда не приходит, а больше некому своим ключом отпереть…

«Грабитель!» — вспыхнуло в мозгу красной лампочкой.

Решил, наверное, что никого нет дома! Ну сейчас я ему покажу! Осторожно взяв с плиты тяжелую чугунную сковородку, доставшуюся мне от бабушки, а бабушке — от ее мамы, я осторожно подкралась к двери. Надо заметить, что сковорода эта не простая, а можно сказать, волшебная. С ее помощью бабушка раз и навсегда отучила дедушку пить. Рецепт прост: с размаху прикладываешь чугун к больному месту пропойцы, голове то бишь, каждый раз, как учуешь, что есть за что.

Замахнулась повыше. Дверь распахнулась настежь и…

— Дзын-н-нь!!!! — звон прямо как у большого колокола во Владимирской церкви!

— Й-ооо!

Незнакомый коренастый мужчина плотного телосложения в мятой рубашке и с татуировкой «Валя» на пальцах, схватившись за голову, выбежал вон!

— Нечего по чужим квартирам шастать! — назидательно выкрикнула я ему вслед, выскочив на лестничную клетку и потрясая сковородой. — Повезло тебе еще, что внука нет дома! Он у меня капитан милиции!

Однако грабитель остановился у лифта, потирая ушибленную голову, и бежать дальше явно не собирался. Тут у меня душа ушла в пятки. Зачем сказала, что Олега нет?! Ой-ей! Что же делать?

— Капитан? Вы уверены? — неожиданно обратился ко мне грабитель. Голос его, как ни странно, показался знакомым. — А то я вот уже начинаю думать, не вернуть ли его обратно в лейтенантское состояние.

От удивления у меня даже сковородка опустилась.

— Хм, — раздался сбоку грозный кашель.

Медленно повернувшись, я уткнулась взглядом в мужскую грудь. Странное дело, кто-то пуговички этому человеку пришивает точно так же, как и я Олежке, квадратиком…

— Познакомьтесь, Федор Игнатьевич, — смущенным, сдавленным и заикающимся голосом изрек обладатель пуговиц. — Вера Афанасьевна Золотова, моя бабушка.

Олег!

Федор Игнатьевич! Майор Пухляков! Это же его начальник! Тот самый, что вечно дергает Олежку на службу по выходным и дает массу сверхурочной нудной, бумажной работы! Тот самый Федор Игнатьевич, что не поручает моему внуку интересных убийств, а сваливает на него всю рутину. Тот самый Федор Игнатьевич, что считает моего Олега «зеленым» и «занудой» за внимание к деталям и безукоризненный подбор улик в доказательной базе!.. А не треснуть ли мне его бабушкиной сковородкой еще раз?

Тут же устыдившись своих мыслей, я сглотнула и принялась извиняться.

— Простите! Я думала, вы — вор! Испугалась, не рассчитала! Проходите, я вас мятным чаем напою с рыбной кулебякой! Сейчас льда принесу!

Олежек смотрел на меня свирепым, не обещающим ничего хорошего взглядом. Ох, что-то мне подсказывает — после ухода гостя будет трудный разговор.

Федор Игнатьевич прошмыгнул мимо меня с опаской, косясь через плечо, но боясь обернуться. К этому моменту меня уже окончательно замучил стыд. Завтра же… Нет, сегодня же пойду и поставлю свечку за здоровье несправедливо стукнутого человека.

Олег проводил гостя на кухню. Я суетилась вокруг, предлагая тапочки, полотенце, фотографии внука, когда он был маленьким. Одним словом, всячески пыталась произвести приятное впечатление. Раз уж Федор Игнатьевич к подчиненному домой пришел — это, наверное, хороший признак.

Начальник разводил руками и нервно косился в сторону сковородки, что я по рассеянности бросила на трюмо.

— Бабушка, не беспокойся, я сам, сам, — и внук вежливо, но настойчиво выпроводил меня в коридор.

Стоя перед закрывшейся дверью, я даже немного обиделась. Так и не узнаю, хороша ли вышла кулебяка. Кажется, я ее передержала. Засмотрелась в телевизор и опоздала. Ладно, как услышу, что есть начали, зайду невзначай на кухню. За чашкой или за чайником. Мне мама всегда говорила, что когда к мужчине гости приходят, надо его слушаться, а то решат, что подкаблучник или маменькин сынок (а тем более уж бабушкин внук!), и уважать перестанут. А с мужиком, которого никто не уважает, жить тяжко. Такие от жены и детей тройного почтения требуют.

Успокоившись на этом, решила скоротать время, но быть неподалеку. Вдруг понадоблюсь. Пожалуй, надо шкафчик в ванной разобрать. Накопилось там всякого. А ванная у нас имеет одну смежную стенку с кухней. В углу этой стенки невесть зачем вентиляционные дырочки. Услышу, если звать будут.

Осторожно, стараясь не греметь, — еще подумают, что подслушиваю, — я вынимала из шкафчика все, что накопилось на его стареньких пластиковых полках. Майор Пухляков что-то мерно бубнил о глухаре. «Надо же, — подумала я, — а с виду не скажешь, что лесными птицами увлекается». Но, похоже, начальник Олега про глухарей знал много. Говорил путано и непонятно. Из его слов получалось, что у нас в соседнем подъезде завелся редкий глухарь, каких раньше на их участке не бывало. Глухарь этот появился при участии некой банды. И теперь, как я поняла, они хотят сбыть незаконно нажитое за границу. Я покачала головой. До чего же некоторые люди бывают жестокими! И не жалко им птичку! Поймали в лесу и теперь хотят сдать в какой-нибудь иностранный зоопарк! По телевизору как-то показывали таких извергов. Возили обезьян в багаже. Те мучились ужасно, не все доезжали. Никогда не думала, что в соседнем подъезде может случиться нечто подобное. Надо же, редкого глухаря поймали и хотят продать! Похоже, это дело Федор Игнатьевич решил свалить на Олега. Что ж, оно, может, и к лучшему. Ему даже и делать ничего не придется. Мы с Марией Гавриловной поможем. Расспросим всех ненавязчиво, не видел ли кто птицу, про людей подозрительных. Нам расскажут. Милиции люди не доверяют, боятся, а от нас скрывать нечего. Интересно, у кого же в квартире может быть этот глухарь? Может, в той, что сдается? Там жильцы меняются постоянно. Месяц поживут — съезжают. Мне это всегда казалось подозрительным.

— Федор Игнатьевич, — раздался голос Олега, — ну не можем мы доказать, что это убийство! Не можем!

Я чуть не выронила пузырек с зеленкой. Какое убийство?! Неужели у нас в доме кого-то убили?! Из-за птицы?!

— Скажут, бабушка разбила градусник, не заметила, шарики под диван закатились, она не все собрала, а куда звонить в таких случаях — не знала, — чеканил каждое слово Олег.

У меня пол под ногами закачался. Неужели у Марфы Андреевны?! Это она на прошлой неделе преставилась, пусть земля ей будет пухом! Ужас. Все в точности, как Олег говорит, было. Оказалось, Марфа Андреевна парами ртути отравилась. Я после этого сразу выписала из «Желтых страниц» в книжечку, что всегда под телефоном лежит, куда звонить, если градусник разбился. А вообще надо со следующей губернаторской надбавки к пенсии пойти и разориться на электронный. Хоть он и четыреста пятьдесят рублей стоит, зато безопасный.

— А ты все равно попытайся доказать наличие умысла! Откуда эти племянники взялись? Братьев-сестер у бабки нет — племянники есть. Как такое может быть? — горячился Федор Игнатьевич. — Дело пахнет организованным преступным сообществом, говорю тебе. В три раза подскочила смертность среди одиноких бабушек! В три! За полгода.

— Я сделал краткую подборку всех дел, связанных с жилищным мошенничеством и преступлениями в отношении одиноких стариков, но этот случай в схему не укладывается, — продолжал упрямиться Олег. — Никаких договоров о пожизненном содержании с иждивением по шестьсот первой статье гражданского кодекса, никаких дарений — ничего! И племянники эти сейчас по архивам справки собирают! Вполне может оказаться, что они на самом деле в родстве состоят. У покойной фамилия мужа — Лукина. Племянники утверждают, что являются детьми старшего брата Марфы Андреевны Лукиной, в девичестве — Маргулис. У парня фамилия Яичников по матери, а у девушки — Мансилья-Гомес по первому мужу, иностранному корреспонденту. Придется попотеть, чтобы доказать родство с Лукиной, но теоретически оснований не верить им нет. Равно как и доверять. Понимаете, что я хочу сказать?

В ответ раздался только напряженный вздох Федора Игнатьевича.

У меня губы сжались. До чего же Олег упертый! Прямолинейный. Хитрости в нем никакой. Весь в отца, сына моего покойного. Надо было согласиться со всем. Сказать: «Да, Федор Игнатьевич, конечно», — а потом все по-своему сделать. Кто ж с начальником так в открытую спорит? Только разозлит сейчас его, и все. Хотя о чем идет речь — вообще непонятно. При чем тут Марфа Андреевна? Тут меня осенило. Вскочив с края ванной, на которую присела, чтобы было удобнее протирать склянки, заметалась от раковины к двери. Какая-то банда держит в пустующей квартире Марфы Андреевны глухаря, а чтобы не вызывать подозрений — притворяются ее племянниками! Ай, ловко придумали! Никто ведь не заподозрит родственников, что на похороны приехали. К тому же могут сказать, что не покойной Марфы Андреевны племянники, а мужа ее, тоже покойного, Михаила Евфстафьевича. Уж как он нас мучил сбором подписей за Зюганова! До сих пор с дрожью вспоминаю. Раз всему подъезду стояк с холодной водой перекрыл, чтобы подписи собрать. Сказал, пока все не распишетесь, вентиль не отдам. Пришлось подписаться, хоть я Зюганова на дух не переношу. Одна была надежда — что все наши подписи никакого значения не имеют. Кого надо, того и выберут.

— Так, — в голосе Федора Игнатьевича появилось усталое раздражение. — Ты опять за свое? Ты пойми, на одних экспертизах и аналитических выкладках далеко не уедешь. У меня предчувствие, что это те самые, о которых на городском совещании говорили.

— Предчувствие к делу не подошьешь, — тихо заметил внук.

Вот упрямец!

— Короче, — вздохнул Федор Игнатьевич, — неделя тебе на сбор информации. В следующую среду все, что имеет отношение к этому делу, пусть даже косвенно или намеком, должно лежать у меня на столе в виде рапорта. Это приказ — и он не обсуждается.

— Но вы могли бы укрепить мной следственную группу Данилова! По делу о махинациях на оборонном заводе! — протестовал Олег. — Им же не хватает аналитика!

— Данилов справится сам. Все. Сиди дома, смотри в окно и разговаривай с соседями. У тебя место преступления из окна видно. Чего еще желать? Никуда ездить не надо, даже на работу можешь не приезжать к девяти. Считай, что я тебя в служебную командировку отправил.

Прежде чем Олег успел ответить, я выбежала из ванной и стремительно распахнула дверь на кухню.

— Кулебяки-то попробуете, Федор Игнатьевич? По моему фирменному рецепту, от бабушки достался. Больше такой ни у кого не встретите.

И ловким движением вырезала самый аппетитный и румяный кусочек из серединки. Положила его на тарелку и поставила перед начальством.

— Бабушка… — начал было Олег.

— И тебе сейчас положу, с корочкой, — поспешно ответила я и как бы невзначай, для перемены темы, добавила: — А у Марфы Андреевны, что ртутью отравилась, муж в «почтовом ящике» работал. Секретное КБ. Чем занимался, никто не знал. Известно только, что за коммунистов сильно переживал. Все надеялся, что советская власть когда-нибудь вернется.

Но Федор Игнатьевич меня не слушал. Он уткнулся носом в кулебяку и сосредоточенно вдыхал аромат. Затем схватил кусок обеими руками и жадно откусил.

— М-м-м! — он замычал, вытаращив глаза и показывая Олегу на кусок. — Вкусно!

— А то я не знаю, — проворчал внук себе под нос и, уныло отковыряв кусочек вилкой, печально принялся его жевать.

— В каком КБ? — неожиданно очнулся от вкусового наваждения майор Пухляков. — Вы что-то сказали про КБ.

— Да так никто и не знает, в каком. Где-то в районе метро «Лесная». Туда он каждый день на работу мотался. На пенсию отказался выходить. До последнего дня чего-то все изобретал.

Пухляков поглядел на Олега долгим многозначительным взглядом.

— Может, твоей бабушке расследование поручим? А? — и подмигнул.

Внук поглядел на меня взором, исполненным скорби, и уткнулся в свою тарелку.

— Ну ладно. Вы тут сидите, а я пойду телевизор посмотрю. Там сейчас «Династия» начнется. Очень интересное кино.

Чувствуя, что сказала или сделала не то, поспешно налила себе кружку чаю, взяла кулебяки и ретировалась. Надо Марии Гавриловне позвонить. Она вроде бы с Марфой Андреевной отношения поддерживала. Может, ей что-нибудь известно, а то из этих милицейских разговоров ничего не поймешь.

Сосредоточиться на телесериале никак не удавалось. То ли серия скучная, то ли про рабочие дела Олега думать интереснее. Рука сама потянулась к телефонной трубке и машинально начала вертеть диск. Номер Марии Гавриловны могу набрать не глядя.

— Алло, Маша? — спросила я, поспешно проглатывая последний кусочек пирога.

— Кто же еще, — сердито ответила Мария Гавриловна.

Ее муж — боевой полковник ВДВ, с которым они прожили без малого сорок лет, — погиб восемь лет назад на Кавказе. Говорят, супруги со временем становятся друг на друга похожи. В отношении Марии Гавриловны и Ивана Степановича это справедливо. До замужества Маша была гимнасткой. Сейчас в это невозможно поверить. Ее мощная фигура, куб весом свыше ста килограммов, низкая квадратная челюсть и спецназовское выражение лица нагоняют ужас даже на нашего управдома. Но в душе Мария Гавриловна тонкий и ранимый человек, хоть и старается чувства свои скрывать. Плачет, только когда никто не видит. Если глаза красные и опухшие, соврет, что лук резала, хотя на самом деле может его кромсать килограммами и слезинки не уронит. Сибирский организм плюс тридцать пять лет скитаний по гарнизонам в смеси дают непробиваемое железное здоровье и крепкие нервы.

— Маша, ты не знаешь, кто сейчас у Марфы Андреевны в квартире живет?

— Никто, а зачем тебе? — тут же насторожилась Мария Гавриловна.

И спустя пятнадцать лет после кончины советской власти бдительность — ее главное оружие.

— Так просто…

— Вера, я знаю тебя двадцать пять лет, — сообщила Маша. — Выкладывай.

— Ну мне для Олежки надо, — уклончиво ответила я.

— Хочешь с председателем, что ли, договориться? Чтоб квартиру пустующую сдал, пока государство в права наследования вступает? — предположила Мария Гавриловна. Тон ее звучал явно осуждающе.

— Нет, что ты! — поспешно отмахнулась я. — В общем, не телефонный это разговор.

— Спускайся, — распорядилась Маша.

Олег с начальником все разговаривали. Судя по громкости их голосов, — спорили.

Наверное, надо предупредить, что ухожу.

— Я к Марин Гавриловне пошла!

— Только не допоздна! Чтобы в десять, самое большое, была дома! — ответил внук через дверь.

Спустившись на два этажа, позвонила в сто семьдесят восьмую квартиру.

Кажется, еще совсем недавно у Маши была «полна коробочка». Она с мужем, дочка, зять, двое внуков, потом брат ее приехал. В квартиру заходишь — оглохнуть можно. Особенно когда Иван Степанович домой приезжал. Голос имел громкий, командирский. Как начнет нашу сборную по футболу критиковать — все соседи слышат. До сих пор вспоминают его выражение: «Они б играли — да мяч под ногами путается и противник мельтешит!» А сейчас тишина. Одна Мария Гавриловна грузно переступает, опираясь на палку. И кот ее, Барсик, за хозяйкой бежит, хвост распушив. Вот и сейчас Маша топает дверь открывать, а рядом «цок-цок», кот коготками по старенькому паркету стучит.

— Проходи, — Мария Гавриловна распахнула свою тяжелую стальную конструкцию с четырьмя замками.

Ее дочка страшно боится, что мама одна живет. Каждый год какое-то новое защитное средство привозит. Некоторые из них явно лишние. К примеру, смысла решеток на окнах квартиры, что на шестом этаже двенадцатиэтажной блочной башни, мне не понять.

По сравнению с нашей квартира у Кондратьевых «шикарная». Хотя мне лично подобное убранство кажется немного смешным. Зачем, скажите на милость, в обычной городской квартире шторы из красного бархата? Да еще Маша зачем-то их золотым шнуром расшила. Хрустальные люстры я ей всегда мыть помогаю. Попробуй-ка одна пятьдесят килограммов ценного стекла сними и обратно повесь. А с коврами так и совсем беда. Маша каждый день их пылесосит часа по два с половиной. На полу, на стенах, на диванах и креслах, и, главное, тот маленький, что перед дверью лежит, не забыть.

— Садись, — сурово предложила Мария Гавриловна, доставая свои позолоченные чашки с эмалевым рисунком.

Когда она накрывает на стол, покрытый вышитой красной скатертью, полагается молчать. Иначе Маша забудет какую-нибудь из десяти хрустальных конфетниц, или вазочку с печеньем, или масленку, или банку с вареньем, шоколадным кремом, сахарницу и так далее. Потом ей придется подниматься с насиженной подушечки на кухонном уголке… В общем, полагается молчать.

Через десять минут, когда на столе передо мной не осталось свободного места и тарелочка с нарезанным лимоном встала вторым этажом, Мария Гавриловна последний раз оглядела стол, вздохнула и медленно опустилась на свое хозяйское место. Приготовления к чайной церемонии завершились.

— Ну рассказывай, что у вас там случилось.

Я вздохнула и начала.

— Понимаешь, какое дело. Олегу хотят поручить расследовать исчезновение одной редкой птицы. Есть подозрение, что люди, которые выдают себя за племянников Марфы Андреевны, к этому как-то причастны. Надо бы вывести их на чистую воду. Соседей расспросить, понаблюдать. Олежке это бы очень, на мой взгляд, помогло. Тем более, что я его начальника сковородкой огрела. Ну случайно… По ошибке.

— Как по ошибке? Или ты по-прежнему за мухами со сковородой гоняешься? — Маша нахмурила свои черные густые брови, но глаза загорелись озорными огоньками. Не поймешь, серьезно она или в издевку.

— Ну сколько можно вспоминать! — взвилась я. — Лет пятнадцать с того случая прошло, а ты все никак не успокоишься!

— Да! А Люся так до сих пор вздрагивает, если видит, что у тебя мухобойка и сковорода рядом лежат!

— Подумаешь, схватился человек по ошибке не за ту ручку, — проворчала я. — С кем не бывает. И кто же мог знать, что та дурацкая муха на голову Люсиному мужу сядет… — тут мне подумалось, что пора менять тему. — Ну так что, Мария Гавриловна, поможешь?

— Угу, — коротко кивнула Маша. — Прямо сейчас чай допьем и сходим к Алевтине. Это Марфы соседка. Если живет кто в квартире, она точно знает. Стены-то картонные. О!

И постучала палкой по стенке у батареи. В ответ тут же раздалась возмущенная дробь сверху с возгласом:

— Хватит стучать! Только ребенка уложила!

Не успела мамаша прокричать последнее слово, как раздался оглушительный младенческий рев.

— Старая сволочь! — подытожила дама свое выступление.

— Чего она на тебя ругается? — возмутилась я. — Ты два раза еле слышно ударила, а она как сирена взвыла. Тут мертвый проснется, не то что ребенок.

— Я внимания не обращаю, — флегматично ответила Мария Гавриловна. — Жизнь у этой бабы тяжелая, заездили совсем. Песню знаешь? Только от жизни собачьей собака бывает кусачей… Вот это про нее. Как ребенок родился — муж запил. Из дома все тащит, работу бросил. Ночью приползет на карачках, она его не пускает. Такие концерты закатывают! Слушай, давай-ка допивай и пойдем. Вспомнила, что Алевтина может на работу уйти. Она тут офис один убирать нанялась по вечерам. Сейчас пять, пока дойдем; пока поговорим. А в шесть ей уходить надо.

Маша на удивление быстро собралась, вытащила из шкафа дежурный вафельный тортик «Крем-брюле» и вытолкала меня на лестницу.

— Алевтине про птицу не говори ничего заранее. Ее если спросишь, слышала ли звон, непременно скажет, что слышала. Внушаемая очень.

— Хорошо, — согласилась я. — Может, позвонить ей сначала? Скажем, что на чай.

— Не надо. Иначе мы пока дойдем, она Раю позовет. Тогда уж точно ничего не узнаем.

Рая — лучшая подруга Алевтины. Хорошая, заботливая женщина. У Олега в школе математику вела. Один недостаток имеет — за столом слова никому вставить не даст. Даже вопрос задать не позволит.

Алевтина явно не ожидала, что мы придем.

— Ой, девочки, извините, мне на работу, и внучку еще надо покормить, — ее глаза с досадой буравили Машу, ясно говоря: «Нашли время прийти!».

«Надо было позвонить!» — я даже толкнула Марию Гавриловну в бок от этой мысли.

— Бабуська, тортик хосю! — раздался снизу гнусавый голос Кристины, внучки.

Кто не в курсе, скажу, что некоторые дети бывают довольно гадкими. Внучка Алевтины — бесспорно из их числа. Кажется, из-за характера ее недолюбливают сверстники, и она вымещает злость на животных. Но Аля от внучки своей без ума и балует самым непозволительным образом. Стоило Кристе заикнуться о торте, бабушка тут же втянула нас в квартиру, приняла угощение и побежала нарезать его кусочками, чтобы дорогая внученька поскорее могла скушать десерт.

— Я бы ей сладкого вообще не давала, — прошипела мне на ухо Мария Гавриловна, — она и так чересчур упитанная, не говоря уж о проблемах с зубами!

Наконец Алевтина вспомнила про нас и, торопливо налив по чашке чая, убежала в ванную переодеваться и разговор вела оттуда.

— Так что вы узнать-то хотите?

— Аля, в квартире Марфы Андреевны живет сейчас кто?! — прокричала Маша.

— Не-а! Светочка только заходила, ключи отдала! Я их снесла председателю! У него ж все ценности хранятся!

— Светочка? Кто это?! — Мария Гавриловна торжествующе мне подмигнула.

— Медсестра, уколы ходила Марфе Андреевне делать! — раздался через секунду ответ. Алевтина пыхтела и что-то бубнила про нескладуху.

— Что за медсестра? Из поликлиники нашей?! — продолжала кричать Маруся, прихлебывая чай. Кристя тем временем, стырив еще три куска торта, самозабвенно чавкала, не отходя от стола и рассыпая крошки по полу.

— Нет! По-моему, она Марфы родственница какая-то! Племянница, что ли? Приятная такая девочка!

Глаза у Марии Гавриловны вспыхнули, как у охотника, заметившего дичь.

— Слушай, Алевтина, мне тут витамины прописали, в уколах! Абы кого звать не хочется. Телефона этой Светочки у тебя нет? Или еще каких координат?!

— Есть, — ответила Аля, входя в кухню. На ней уже был синий сатиновый халат поверх летнего сарафана. Из кармана торчали розовые резиновые перчатки. — Мне Марфа Андреевна давала. На случай, если с ней чего вдруг случится неладное, чтобы Свете сразу позвонить. Она ей какое-то лекарство приносила, немецкое, кажется, от сердца сразу помогает. Ты Марфу помнишь? В больницу ни за что не хотела. Говорила, раз туда попадешь и не выберешься. Щас, погоди. У меня в книжке записано.

Аля быстренько подмела то, что насвинячила Кристя, и помчалась в коридор.

— Вот, на. Я тебе записала.

— Спасибо, Аля. С меня «Рябиновка», — улыбнулась Маша.

— Только не забудь, — Алевтина слегка щипнула Марию Гавриловну за бок. — С черноплодкой у тебя в этом году?

— Для тебя оставлю бутылочку с черноплодкой, — заверила ее Маша.

Надо заметить, что такой рябиновой настойки, как Кондратьева, никто делать не умеет. Все пытаю ее насчет рецепта, но пока безуспешно. Секрет в сочетании трав, а его она никак не выдает.

Схватив листочек с номером, мы поспешно откланялись, помахали Кристе, что запихивала в рот последний кусочек торга обеими ладошками, и вышли.

Выбежав из подъезда, ни слова не говоря друг другу, уставились на листочек, да так резко дернулись вперед, что стукнулись лбами. Алевтина четким каллиграфическим почерком бывшей учительницы вывела: 920 78 67 Светлана.

— Богатая, видать, медсестра, — подозрительно покачала головой Маша. — Телефон у нее мобильный, номер прямой.

— Может, подарил кто, — пожала плечами я.

— Вдвойне подозрительно, — заявила Кондратьева, гарцуя на месте.

Я с удивлением уставилась на Марию Гавриловну. Подобного воодушевления у своей подружки не припомню с девяносто второго года прошлого века. Военная операция по выдаче засидевшейся дочки Златы замуж держала Машу в необыкновенном тонусе. Грудь колесом, глаза горят, щеки розовые, дыхание глубокое, ровное, как у спортсменки. Даже на палку она, по-моему, меньше тогда опиралась. Ну прямо, как сейчас!

— Идем звонить.

И Мария Гавриловна, как развивший приличную скорость буксир, потащила меня обратно к себе. Мои пятьдесят килограммов против ее ста двадцати — сущий пустяк. Если бы она могла передвигаться побыстрее, то при сильных порывах ветра я вполне бы могла лететь, как воздушный змей, привязанный к велосипеду.

— Представляешь, через две недели у Олега день рождения, а мы ему принесем вместо обычных бритвенных принадлежностей — птицу! Думаю, за такое быстрое раскрытие дела ему должны дать повышение, — деловито заметила я. — Он так мечтает, чтобы его зачислили в следственную группу Данилова. Эта группа занимается всякими интересными делами. Олежек очень хочет к ним попасть, а Федор Игнатьевич считает, что ему еще рано. Мол, всего год после академии, не справится. Понимаешь?

— Ясно, — грозно насупилась Маша. Значит, решено. Будет у твоего Олега через две недели ко дню рождения раскрытое дело. Надо еще Люсю подключить. А что? Втроем справимся!

— Точно, — я тоже серьезно насупилась и кивнула головой.

Маша принесла телефон на кухню, и мы, очень взволнованные происходящим, стали набирать номер, по очереди нажимая кнопочки и напряженно перетягивая друг у друга трубку.

Раздались короткие двойные гудочки. Точь-в-точь такие, как у Олега в телефоне.

— Алло? — отозвался через пару секунд высокий, растягивающий слова голос.

— Светлана? — авторитетно пробасила Мария Гавриловна.

— Да, — последовал настороженный ответ через секунду. — А кто говорит?

— Кондратьева, Мария Гавриловна, мне ваш телефон дала одна знакомая. Вы уколы ей ходили делать. Марфа Андреевна Лукина. Помните?

Молчание.

— И что? — мне показалось, голос Светы стал откровенно враждебным.

— Хочу с вами договориться, — Маша бросила на меня растерянный взгляд. — Можете вы мне тоже уколы поделать? Марфа Андреевна…

Тут в трубке раздались короткие гудки.

— Бросила, — торжествующе заявила Маша. — Давай, зови Олега. Кажется, мы ему преступницу вычислили. Они ведь по номеру смогут какие-нибудь ее координаты узнать? А?

— Не знаю, — пожала плечами я.

— У тебя же внук — следователь! — укоризненно скривилась Мария Гавриловна.

— По-моему, опыт и образование вещи не заразные…

— Все остришь, — уперла руки в бока Маша. — Идем, Олега обрадуем. Видишь, как все, оказывается, просто. Эх, надо было мне тоже в следователи податься! Ха! А что? Как думаешь, еще не поздно?

Когда мы вернулись, Олега дома не было. На кухонном столе записка: «Бабушка, не волнуйся, ушел по делам. Буду в одиннадцать».

— Э-эх, — разочарованно вздохнула Мария Гавриловна. — Что же делать?

— Ничего, — пожала плечами я. — До завтра придется все отложить.

— Ну уж нет, — неожиданно уперлась Маша. — Идем к Виталику. Он тут недалеко, в магазине связи работает. Мне его мать, Тамара, вчера только говорила. Договора оформляет. Пошли. Скажем, что нашли трубку на улице, хотим вернуть владельцу за вознаграждение. Пусть он как-нибудь для нас ее координаты вычислит. Не откажет, надеюсь. Моя Златка ему с математикой помогала, когда он еще в школе учился.

Что-то внутри подсказывало мне — сопротивляться бесполезно. Если Маше в голову запала какая-то идея, это серьезно. Пока не добьется своего, не остановится. Как уже было сказано, Мария Гавриловна родилась в Сибири. В поселке Котнево. Училась в лесотехнической академии. Должна была стать профессиональным лесником, но на последнем курсе выскочила замуж за лейтенанта и начала мотаться по просторам Союза. Куда бы ни забрасывала ее судьба, в степи Казахстана или таймырскую тундру, везде Маша становилась председателем женсовета, по-совместительству — завхозом. Натура у нее деловитая и деятельная. Таким людям без загрузки нельзя. Чахнут.

Через двадцать минут, красные и запыхавшиеся, мы влетели в стеклопластиковый павильончик у метро. Возле стеклянных шкафов толпились люди, разглядывая телефоны. Витя, завидев нас, почтительно улыбнулся, встал из-за стойки и подошел здороваться.

— Здравствуйте, тетя Маша, здравствуйте, тетя Вера.

Удивительная покладистость и учтивость. Особенно если принять во внимание тот факт, что Виталику уже тридцать с лишним, он женат и воспитывает двух очаровательных дочек.

— Виталечка, — Мария Гавриловна взяла его за локоть и оттащила в сторону. — Мы тут с Верой Афанасьевной телефончик нашли. Из дорогих. Складной такой, с цветным экранчиком, как по телевизору рекламируют. Хотим владельцу вернуть, вместе с сумочкой. Понимаешь?

Я восхищенно вздохнула. Надо же так врать на ходу! А Маша вдохновенно продолжала:

— Представляешь, зашла сегодня в поликлинике в туалет, а там женская сумочка. Внутри деньги, телефон, рецепты. А написано на рецептах все так неразборчиво, знаешь, как врачи обычно корябают. Сам черт ногу сломит. Только и можно понять, что выписано какой-то Свете. Денег почти тысяча рублей и телефончик. Бедняжка расстроилась, наверное.

— Да, ужас, Я один раз паспорт потерял… — начал было Виталик.

— Погоди ты со своим паспортом, — оборвала его Маша. — У девочки номер телефона этого был записан. Так что мы только его и знаем. Помоги, а? У вас же как-то, наверное, владельцы фиксируются.

— Ну вообще, да, — Виталик покрылся красными пятнами и зашептал: — Только разглашать эту информацию нельзя. Меня с работы выгонят, если узнают.

— Мы не скажем никому, что ты! — замахала руками Мария Гавриловна. — Сумочку только вернем, и все. Ну помоги! Сам же говорил, что ради нас все что угодно сделать готов. Или врал?

В последнюю фразу Маша вложила всю свою едкость и колкость, что иногда в ней просыпается.

— Блин, ну, блин… — заметался Виталик, запустив пятерню в свою редеющую шевелюру. — Ладно, давайте.

Маша тут же сунула ему приготовленную заранее бумажку. Парень схватил ее и исчез в небольшой подсобке.

Я едва сдержала улыбку. Все таки Виталик хороший молодой человек, но уж больно не сообразительный. Даже не подумал спросить, как мы узнали номер этой барышни. Лично мне известен только один случай, когда человек номер своего мобильного записывал на его оборотной стороне. Это наша Люся. Ей сын купил простенький «Сименс», чтобы в случае чего ее всегда можно было найти. А Людмила Марковна Коровкина даже в молодости не могла запомнить телефонов длиннее «01», «02» и «03», да и те путала. Что уж говорить об одиннадцатизначном номере!

Мы прождали Виталика почти полчаса, изо всех сил делая вид, что изучаем аппараты на полках. Маша только удивлялась ценам.

— Жуть! Смотри, этот стоит в четыре раза дороже того, а делает все то же самое! Неужто кто-то берет?

Двое других продавцов бросали в нашу сторону настороженные взгляды, но с угрожающим вопросом: «Вы что-то хотели?» никто не подходил.

Наконец Виталик вернулся и, успев своим заговорщицким видом привлечь всеобщее внимание, передал Марии Гавриловне бумажку.

— Вот, — прошептал он, — здесь адрес. Телефона домашнего нету.

— Спасибо, — Маша, как коршун, схватила свою добычу и жадно спрятала в карман.

— С нас пироги, — виновато улыбнулась я. Не хотелось бы, чтобы у Виталика из-за нас были неприятности.

— Нет, пусть лучше тетя Маша рябиновку готовит, — подмигнул парень.

Когда мы вышли на улицу и завернули за угол, Мария Гавриловна тут же вытащила листочек и прочитала:

— Рябикова Светлана Юрьевна, Кузнечный переулок, дом пять, квартира восемь. Это «Владимирская»?

— Да, — кивнула я.

— Может, прямо сейчас поедем? — в Машиных глазах горел такой авантюризм, словно она собиралась прыгнуть с берега на палубу отходящего в далекие страны сухогруза, распрощавшись с прошлой жизнью.

Странным образом это ощущение внутренней дрожи передалось и мне. Во рту стало сухо и закололи маленькие иголочки.

— А что мы ей скажем? — чуть заикнувшись, спросила я. — У нас же корочек милицейских нету. Нам на вопросы никто отвечать не обязан.

— Поехали, — решительно заявила Мария Гавриловна. — По дороге решим.

КВАРТИРНЫЙ ДОПРОС

Из метро мы вышли, крепко держась друг за друга и стараясь ступать в ногу.

— Значит, так. Ты звонишь в дверь, а я спрашиваю Свету. Как только выйдет, скажу: «Мы все знаем!». Как только она испугается, ты сразу так участливо ей сообщишь, что в ее интересах чистосердечно во всем признаться. Помнишь, мы фильм смотрели? «Секреты Лос-Анжелеса» назывался. Там изображали хорошего и плохого полицейского. Значит, ты будешь хорошей, а я буду плохой. Ясно? Я буду запугивать, а ты проявлять понимание. Она должна захотеть остаться с тобой наедине и все рассказать, — деловито строила планы Мария Гавриловна.

— А… а если она не захочет? — осторожно предположила я.

— Когда не захочет, тогда и будем думать, — Машины брови съехались к переносице, в положение боевой готовности. — Действовать надо по плану, но придерживаясь обстоятельств.

— Хм, чем-то напоминает «в погожий день особенно нужен зонтик, иначе дождь окажется неприятным сюрпризом».

— Английская пословица! — закончили мы с Машей хором.

Ее муж любил так говорить. Умел незамысловатые армейские шутки произносить с такой интонацией, что все катались со смеху. Хотя, напечатанные в газете, они бы казались глупыми и плоскими. Когда к Марии Гавриловне приехал его адъютант со сложенным красным флагом, мы почти год никак не могли поверить, что Иван Степанович уже никогда не вернется домой.

Мы подошли к типичному питерскому двору-колодцу, под завязку набитому машинами. Подъезд традиционно совмещал функции парадной и общественного туалета.

Восьмая квартира находилась на третьем этаже. В старых питерских домах пролеты длинные, а полустертые гранитные ступеньки чрезвычайно неудобны; лифт, естественно, не работает. На двери несколько звонков с разномастными наклеечками: «Сысоев», «Френкель», «Глущенко», «Цыцкис» и так далее. Истертые кнопочки всей гроздью цеплялись за облупившуюся коробку.

Мы застыли в нерешительности. Звонка с фамилией «Рябикова» не наблюдалось.

— Фальшивый адрес дала, — прошипела Маша. — Чует мое сердце, этой девице ни в чем доверять нельзя.

— Может, просто снимает здесь комнату? — предположила я.

Мария Гавриловна уставилась на меня разинув рот. В ее глазах появилось выражение разочарования и какой-то детской обиды.

Чтобы снять возникшую неловкость, я взяла и не глядя нажала пальцем на случайно попавшуюся кнопочку. Потом еще раз. За дверью раздался громкий собачий лай. Затем возмущенный женский голос:

— Да уймите же вы своего кобеля!

— Опять к Глущенке собутыльники нагрянули, никакого житья нету! — возмутился следом какой-то дедушка.

— Блин! Откройте же кто-нибудь дверь! Иначе так и будут трезвонить!..

Питерская коммуналка — это такое же культурное явление и местный колорит, как белые ночи. Кто ни разу не бывал в двадцатикомнатной квартире с длиннющим коридором, общей кухней, устрашающим санузлом и десятью-пятнадцатью совместно проживающими семьями, может считать, что не знает нашего города.

Наконец огромная створка старинной двери пришла в движение. Ее приоткрыла агрессивно настроенная остроносая женщина с поролоновыми бигуди на голове. Увидев нас, она впала в замешательство:

— Вам кого? — удалось ей произнести через секунду.

— Добрый день, — я старалась улыбаться как можно сильнее, чтобы расположить к себе барышню. — Нам нужна Светлана Рябикова. Если вас не затруднит, позовите ее, пожалуйста.

— Дверью ошиблись, — кисло ответила женщина и собралась захлопнуть створку.

Мария Гавриловна подставила свою палку.

— Нет, извините, у нас точный адрес, и вижу я нормально, и с головой все в порядке. Светлана Рябикова прописана здесь! — ее голос прозвенел грозно и уверенно.

У остроносой дамы мгновенно прибавилось вежливости.

— А, прописана… Ну, это еще не значит, что живет, — выдала она загадочную фразу. — Вам к Цыцкису. Четвертый звонок.

И воспользовавшись тем, что Маша на секунду потеряла бдительность, захлопнула дверь.

— Ну ладно, — процедила сквозь зубы Мария Гавриловна и с силой надавила на кнопочку под табличкой «Цыцкис».

Ситуация проигралась сначала. Оглушительный собачий лай, первый недовольный возглас, второй, третий, шарканье тапок, створка чуть приоткрылась. Из-за нее выглянул мужчина, более всего напоминающий анекдотического дистрофика. Жидкие белесые волосы, неестественно глянцевая и натянутая кожа, узловатые пальцы и торчащие ключицы.

— Вам кого?

Почему-то меня даже не удивило, что он задал тот же самый вопрос, что и предыдущая соседка. Мария Гавриловна решительно двинулась в наступление.

— У вас прописана Светлана Рябикова?!

Для пущего эффекта Маша нахмурилась и уперла руки в свои титанические бока.

— Д-да, — субъект предусмотрительно спрятался за дверь и оттуда пискнул, — а в чем дело? У меня все законно!

— Ну, это мы сейчас разберемся, — пробасила Маша, решительным рывком распахивая створку. — Заходи, Вера! Тьфу, темень какая! Лампочку, что ли, некому ввернуть?

— Лампочку ей подавай, — проворчал кто-то в комнате сбоку. — О стране бы подумали…

Гражданин Цыцкис двигался быстрым подпрыгивающим шагом, беспрестанно оглядываясь и протестуя себе под нос:

— Не знаю, что вам нужно, у меня все в порядке. Все документы в порядке…

У порога комнаты он внезапно остановился.

— Кстати, хотел бы спросить, вы родственники Светланы?

— Да, — тут же ответила Мария Гавриловна.

— Нет, — одновременно с ней помотала головой я.

— В смысле я родственница, а она нет, — тут же выдала Маша, сунув мне чувствительного тычка локтем под ребра.

— Понятно… — протянул Цыцкис.

Вид у него сразу сделался чрезвычайно подозрительный.

— И на что вы, позвольте узнать, рассчитываете? — пискнул он, с опаской глядя на Марию Гавриловну.

У меня по спине тонкой струйкой потек пот, а от щек, думаю, в этот момент можно было прикуривать. Маша не знала, как правильно ответить, поэтому молчала. Вернее сказать, многозначительно пыхтела.

— Извините, — я решила переменить тему. — Как вас зовут? А то говорим все, говорим…

— Арнис Борисович, — деловито кашлянув, представился Цыцкис и затоптался на месте, потом протянул мне руку для пожатия, но поспешно отдернул. — Извините, по привычке. Все больше с мужчинами здороваюсь.

— Вера Афанасьевна, — кивнула я.

— Мария Гавриловна, — представилась Кондратьева. — Ну так что?

— Хорошо, документы я вам покажу, — заявил Цыцкис и почему-то обиделся. — Но имейте в виду, если вы хотите получить то, что принадлежало вашей родственнице…

— Как это принадлежало? — уперла руки в бока Мария Гавриловна. — А сейчас что — уже не принадлежит?!

Я окончательно перестала что-либо понимать. Разговор Цыцкиса с Машей напоминал интермедию «Беседа слепого с глухим».

Арнис Борисович провел нас в огромную светлую комнату с шестью окнами.

— Сейчас, — пробурчал он, открывая старинный секретер. — Вот, документы о купле-продаже метра. Теоретически, конечно, можно предположить, что суд вам этот метр присудит… Хотел бы я на это посмотреть! Ха!

Внезапно мне припомнились яркие объявления в бесплатных газетах, один сюжет, что показывали по телевизору, и тут же осенила догадка.

— Вы торгуете пропиской!

— Я торгую жилплощадью, — строго поправил меня Цыцкис. — Это не одно и то же, — и, скорчив необыкновенно жалостливое лицо, сообщил: — Да и то ради искусства. Я ведь поэт. Возможно, один из последних. Увы, ураган московского мещанства вскоре сметет последние ростки культуры в нашем городе. Кстати, как вы относитесь к Москве?

Он поджал губы и пристально на нас уставился. Я поняла, что надо соврать, дабы разговор продолжался в благожелательном тоне. Но простодушная Мария Гавриловна нюансов не разумеет.

— Я Москву люблю, — мечтательно вздохнула она. — Там все такое белое, широкое, блестит! Прямо смотришь, и душа радуется. Люди все говорят громко, коротко и по делу. Не то что…

Тут мне пришлось наступить Маше на ногу. Вместо рокового «вы» она ойкнула и толкнула меня:

— Вера, ты чего? Смотри, куда ступаешь! Чего мнешься? В туалет тебе, что ли, надо?

— Нет, спасибо, — пискнула я, глядя на смертельно оскорбленного в лучших патриотических чувствах Цыцкиса. Мне лично кажется, что различия между Питером и Москвой склонны преувеличивать и каждый город по-своему хорош, но у поэта, очевидно, иное мнение. — Может, вы нам что-нибудь прочтете? Так давно не видела живого поэта!

И восторженно всплеснула руками. Цыцкис капризно наклонил голову и протянул, с сомнением глядя на Машу:

— Ну не знаю… Вряд ли вы будете в состоянии оценить… Хотя, если рассматривать это как культурную прививку, почему бы нет? Возможно, мне удастся немного очистить ваше сознание от пошлости. Входите.

И широким движением распахнул перед нами дверь.

— Внутри я до сих пор ощущаю себя юным эллином, случайно заброшенным в этот жалкий отрезок человеческой истории, — печально сообщил нам Арнис Борисович, роясь в допотопном секретере.

Мой взгляд невольно скользнул по чахлой фигуре Цыцкиса.

— У вас могучее воображение, — пробурчала Маша, которой, видимо, пришли те же мысли.

— Как у всех поэтов, у всех певцов красоты, — скромно согласился с ней Арнис Борисович.

Ожидая, пока хозяин найдет свои вирши в недрах бюро, Мария Гавриловна озиралась по сторонам. И, видимо, для поддержания беседы, задала очередной убийственный вопрос:

— Вы печатаете свои стихи на деньги от продажи прописки?

Цыцкис метнул глазами молнии.

— Я?! Слава богу, нет. Вижу, вы люди девственные, — нахмурился он.

Маша, поперхнувшись, заметила:

— Вообще-то у меня взрослая дочь…

— Девственные в культурном плане, я имел в виду, — строго одернул ее Арнис Борисович. — Хотя… — он чуть скривил губу, скользнув взглядом по нашим лицам. — Не удивился бы, — и сально ухмыльнулся. — Ну да Бог с ним. Садитесь. Так и быть, прочту лекцию: кто есть кто в современной поэзии.

— Что вы! Мы не можем потратить… то есть отнять у вас столько времени! — запротестовала я. В памяти сразу всплыл кошмар третьего курса библиотечного факультета. — Может, вы лучше посоветуете какую-нибудь литературу? Нам так неловко отнимать у вас время! И потом, Светлана Рябикова…

— На культуру времени не жалко! — топнул ногой Цыцкис. — Садитесь!

Пришлось сесть.

Лекция немного напоминала «говорильное шоу», что ведет наш министр культуры. Вначале Цыцкис обрушился на государство, туманно намекнул о заговоре и обругал народонаселение постсоветского пространства за отсутствие художественного вкуса. Обвинительные пассажи вроде: «Вы! Променяли высокую поэзию Зинченко и Ерохина на содомские завывания Ярослава Могутина!» сыпались на наши головы, как молнии Зевса. Мы с Машей не знали, куда деваться. Возможно, я смогла бы как-то оправдаться от имени российского народа, если бы имела хотя бы отдаленное представление, о ком идет речь!

Арнис Борисович постепенно перешел от культурологии к своей жизни:

— Почему я должен вкалывать, если труд как состояние души и тела чужд мне? — задал он нам вопрос и сам же на него ответил: — Да потому, что нынешняя власть не в состоянии даже понять, что все пройдет, а мои стихи останутся в вечности! И ее, эту власть, запомнят такой, какой живопишу ее я! Да где же эта сра… извините, чертова тетрадь?!

Наконец ему удалось отыскать засаленную тетрадку с клеенчатой обложкой. Я такие покупала Володе, отцу Олега, когда он в университете учился. Арнис Борисович страстно начал читать нам свою поэму. Стихотворная речь перемежалась комментариями: «во-во, слушайте!», «о, сейчас будет», «а дальше еще лучше», «обратите внимание на нетравиальность рифмы». Не могу сказать точно, о чем именно была поэма. Что-то о том, как мы все плывем на «Титанике» по канализационному коллектору, навстречу нам движется айсберг Америки, а «спасительные» шлюпки высокой поэзии сброшены за борт революционными матросами «Авроры», но пассажирам это все равно, так как они давным-давно умерли от, извините, сифилиса. Примерно через полчаса «особенно драматический пассаж» был прерван Машиным храпом.

Цыцкис импульсивно захлопнул тетрадь.

— Я всю жизнь писал эту песнь эстетике не для того, чтобы какая-то свинья храпела под ее трубные звуки, — проворчал он.

— Что вы! Было очень интересно! — запротестовала я, испугавшись, что после всех мучений мы про Светлану так ничего и не узнаем. — Просто у нее сонная болезнь. Ее в зоомагазине укусила муха цеце. Везут же люди всякую дрянь из Африки! Она теперь в определенный момент засыпает, и все. Ничего поделать нельзя. Из дома выходит только с сопровождением!

Будем надеяться, что познания Цыцкиса о мухах простираются не дальше моих.

Маша тем временем проснулась и, успев сообразить, что напортачила, обратно зажмурила глаза и, вытянув вперед руки, встала. Медленно, старательно изображая лунатика, двинулась на Арниса Борисовича.

— Что моя родственница? — загробным голосом изрекла она, остановившись прямо перед Цыцкисом.

— Лучше ответить, — прошептала я, разыгрывая ужас. — Она в таком состоянии не может сдерживать своих инстинктов.

Маша весьма натурально прохрипела:

— Откр-р-рой тайну! — и легонько тряхнула Цыцкиса за горло.

Тот моментально засуетился.

— Сейчас, сейчас… О Боже, сонная болезнь! Я думал, от нее давным-давно делают прививки!.. — он вытащил из секретера пухлую папку. — Вот, ваша родственница приобрела полметра жилого помещения за тысячу двести долларов США. Расплатилась сразу. И больше я ее не видел. Судя по тому, что вы пришли выяснять, чем она тут владела, могу заключить, что с ней произошло что-то нехорошее. Впрочем, ничего удивительного. Ваша, э-э… Кем она вам приходится? — последний вопрос был обращен к Марии Гавриловне.

— Племянницей, — проворчала Маша, не открывая глаз. В ее мимике и ритмичном, но едва заметном перетаптывании с ноги на ногу чувствовалась неуверенность.

— Так я почему-то и думал, — печально вздохнул Цыцкис. — В общем, с документами можете ознакомиться, но для обращения в суд вам потребуется оригинальный экземпляр договора купли-продажи, который остался у вашей племянницы. Кстати, а что с ней случилось? Если не хотите, можете не отвечать. Я так, из пустого любопытства спрашиваю.

— Пропала, — горестно вздохнула Мария Гавриловна, схватив протянутые бумажки.

Затем вдруг глубоко вздохнула, замычала и «пробудилась». Нельзя же, согласитесь, читать с закрытыми глазами!

— Ну, может, еще найдется, — философски вздохнул Цыцкис. — А жених ее что говорит?

— Жених… — Маша надула губы и озадаченно глянула в мою сторону. — Что-то не появляется. Она вообще-то скрытная такая. Слова не вытянешь. И про жениха, честно говоря, мы первый раз от вас узнаем.

— Мне кажется, что это только Света думала, будто у нее жених есть, — Арнис Борисович просмаковал эту фразу так, что сразу стал похож на объевшегося суслика, покачивающегося из стороны в сторону. — Видел я их как-то вместе. Мужчина на BMW с блатным номером, три семерки, и ваша, гхм, извините, племянница! Не собирался он на ней жениться, я уверен. Даже не обещал и ни разу не заговорил об этом! Могу спорить! Сама себе что-то напридумывала, прости Господи. Сначала все твердила, что у нее муж, муж. А как стали документы-то оформлять, смотрю, нету в паспорте штампа. Значит, никакой не муж!

Арнис Борисович говорил с таким искренним злорадством, потирая руки и сверкая глазами, что мне стало противно. Кажется, про таких говорят: «на душе тепло, когда у соседа хата горит».

— Большое спасибо, — прервала его Ма-ша. — Ну, давайте прощаться. Как говорят в американских фильмах, до свидания, приятно было познакомиться, увидимся в суде.

— Ага, думаю, Как раз к новому году ваше заявление примут в производство, а еще через пять лет вы станете законной наследницей пятидесяти квадратных сантиметров в моей комнате. Желаю удачи, — Цыцкис вложил в эту тираду столько скептического издевательства, что мне захотелось встряхнуться, как мокрой собаке.

В общем, насколько я поняла, Цыцкис зарабатывает себе на жизнь продажей прописки. Это такой распространенный бизнес простых граждан в Питере. Некто, обладатель такой же большой комнаты в коммуналке, как Арнис Борисович, продает время от времени полметра какому-нибудь иногороднему. Благо что приобретение недвижимости освобождает от всех проблем с пропиской. Похоже, что Светлана воспользовалась этой лазейкой. Стало быть, найти ее теперь практически невозможно. Она может снимать квартиру, может жить с кем-то — вариантов море. И как нам ее в этом море отыскать, совершенно непонятно.

Мы вышли из подъезда, озадаченная Маша спросила:

— И что теперь делать?

— Может, попросим Олега поискать машину? — предположила я. — Как-никак, BMW, три семерки — приметная вещь. Может, что-то и узнаем. Кстати, неплохо бы спросить у Алевтины. Может, помнит, на какой машине приезжала Света к Марфе Андреевне?

— Точно! — воскликнула Мария Гавриловна и, приложив палец к губам, изрекла: — Аут цезар, аут нихиль.

В переводе это означает: «Или все, или ничего». До сих пор гадаю, где Маша могла подцепить эту латынь?

— Давай, может, по мороженому купим? — предложила Мария Гавриловна.

— Давай.

Всю дорогу в метро мы не разговаривали. Маша, в два приема заглотив черносмородиновый стаканчик, что-то писала в своем хозяйственном блокноте. Обычно она заносит на его страницы все свои покупки до копейки, а затем раз в неделю считает, сколько потратила на необходимые вещи, а сколько на «прихоть». Удивительное дело, каждый раз оказывается, что ненужных трат, произведенных под влиянием чувственного порыва, в три раза больше, чем разумных и взвешенных.

Я, откусывая по маленькому кусочку от сахарной трубочки крем-брюле, репетировала сообщение Олегу. Как мне сообщить ему о машине? Что-то подсказывает, что наша инициатива ему серьезно не понравится. Сказать, может, что у знакомых машина пропала? BMW, три семерки. Нет, внук меня тут же раскусит. Ни у кого из моих подруг и бывших коллег по работе нет таких знакомых. Самая лучшая машина у Машиного зятя — новая зеленая «десятка». Цвет так забавно называется — «мурена».

Осторожно повернув ключ в двери, тихонько приоткрыла ее и тут же зажмурилась. На пороге кухни стоял Олег.

— Бабушка, ты знаешь, сколько времени? — сурово нахмурился он.

— Нет, — совершенно честно ответила я.

— Десять вечера. Тебя нет с четырех. Я звонил Марии Гавриловне и Людмиле Марковне; никого не было дома. Можно хотя бы предупреждать, когда вы куда-то уходите?

— Извини, пожалуйста, — придется изображать саму кротость. Надо узнать о машине.

В обычные дни попытки внука следить за мной, как за малым ребенком, раздражают. Я еще в здравом уме, да и чувствую себя отлично. В шестьдесят все зубы целы и на месте. Даже мужчины иногда знакомиться пытаются. Сзади, Маша говорит, вообще за пионерку можно принять. Рост небольшой, фигурка субтильная. А седина — это вроде сейчас модно. Я даже краску в магазине видела специальную. На коробочке улыбающаяся девушка, а под ней уточнение: «седой блондин». А пару недель назад было: бежал за мной в универсаме приличного вида мужчина, догнал, воскликнул: «Девушка!», за тележку мою рукой схватился, а как я обернулась, чуть не поперхнулся. «Извините, — говорит, — где здесь хлеб?»

— Олежек, ты кушать не хочешь? — елейным голосом предложила я. — Вареников с черникой? А?

— Мне через три месяца нормы сдавать, — отрицательно покачал головой внук. — Не могу жир нагуливать.

— Ладно, — я огляделась по сторонам.

Что бы такого сделать, чтобы он взялся узнать про машину? Напряженно думая, я вздохнула и опустилась на нижнюю антресоль древней «прихожки», что стоит у нас в коридоре.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — тут же встревожился внук.

Ненавижу пользоваться страхом за мое здоровье, но иногда он меня к этому вынуждает. Бывают такие люди, которым прямо ничего сказать нельзя, приходится окольными путями, а они на это обижаются.

— Хорошо, хорошо, — поспешно кивнула я. — Переживаю только, а так все нормально.

— Из-за чего сыр-бор? — тут же повелся Олег, присев на корточки и участливо заглядывая мне в глаза.

И тут, сама от себя не ожидая, я соврала.

— Да Алевтина, соседка Марфы Андреевны, говорит, что медсестра к Лукиной приезжала на дорогой машине, с номером три семерки, BMW, кажется, так называется. Я сразу вспомнила, что вы тут говорили, и так мне беспокойно стало за Марфу! Неужто действительно ее… Ну, сам понимаешь. Мы с Марией Гавриловной сейчас гуляли, все говорили про это и совсем обе расстроились.

Олег вскочил, хлопнул руками по бедрам и глубоко выдохнул:

— Делать вам с Марией Гавриловной нечего! — воскликнул он наконец. — И Алевтина Захаровна тоже хороша. Я к ней заходил час назад. Хотел расспросить, кто к Лукиным в последнее время приезжал. Так она даже дверь не открыла. Кричит через нее: «Ничего не видела! Ничего не знаю!»

Да… Могу себе представить, как это было. Звонит Олежек к Алевтине, тыкает в глазок милицейской корочкой и заявляет: «Гражданка Петрова, я капитан милиции Золотов, Олег Владимирович. Прошу вас уделить мне пару минут для дачи свидетельских показаний!» И почему мой внук никак понять не может, что общаться с людьми надо проще? По наивности своей полагает, что сообщение о том, что ты следователь и обращаешься к ним официально, должно действовать успокаивающе. Лично ко мне если подойдет дотошный молодой человек с подобным заявлением, то я, скорее всего, тоже, как и Алевтина, сошлюсь на глухоту, слепоту и склероз. По телевизору только и передают, как преступники охотятся за свидетелями.

В этот момент мой взгляд упал на кухонный стол, заваленный бумагами. Внук что то чертил на карте при помощи циркуля и линейки. Рядом дела в белых картонных панках, на полу разложены ксерокопии. Со штампом в углу, неровные, со следами от брошюровки — заключения. Один раз во время уборки такой листочек куда-то сунула, потом Олег из-за этого на меня долго дулся.

— Чего колдуешь? — спросила я, поднимаясь и как бы случайно двигаясь в кухню, посмотреть, что же там Олег рисует.

— Пытаюсь разобраться с этим делом, — скупо ответил внук. — По-крайней мере, показать Пухлякову, что случай Лукиной в общую схему не укладывается.

И тяжело вздохнул. Потом взял карандаш левой рукой и записал на краешке карты «BMW: 777». Нервничает, значит. Мама Олега, Ирочка, очень переживала, что сын левша. В школе неудобно, учителя требуют, чтобы он стал «праворуким». В общем, она его переучила. С этого времени он одинаково хорошо владеет обеими руками, иногда рисует двумя карандашами сразу, но когда чем-то расстроен или напряжен, всегда пользуется левой.

Раздался телефонный звонок. Я машинально сняла трубку.

— Алло?

— Здравствуйте, Вера Афанасьевна! — бодро прочирикала в трубку Регина. — Олег дома?

— Конечно, — и передала трубку внуку.

Тот спросил одной артикуляцией:

— Регина?

Я кивнула.

Олег замахал руками:

— Меня нет!

Ситуация стала неловкой. Никак не могу понять, — почему Олегу не нравится Регина. По всем параметрам должна нравиться — умница, красавица, строгого воспитания, работает в юридической фирме.

— Он сейчас подойдет, — строго сказала я в трубку и настойчиво сунула ее внуку.

Тот посмотрел на меня глазами загнанного животного, но все же ответил, правда без всякого энтузиазма:

— Привет, Регина.

Девушка что-то возбужденно трещала. Единственный ее недостаток — это, пожалуй, голос. Даже встав к раковине мыть посуду, сквозь шум воды и грохот тарелок, мне были слышны отдельные слова. Когда Олег разговаривает с ней, то предусмотрительно держит телефон подальше от уха. Регина восторженно рассказывает о Вагнере. Наверное, приглашает Олежку на «Кольцо Нибелунгов». Сейчас по телевизору только и говорят, что об этой премьере.

— Нет, я не могу. Извини, много работы. Сходи с Инной. Регина, сегодня никак не получится. И завтра не получится. Ладно… Послушай, я не хотел этого говорить, но не думаю, что вообще когда-нибудь получится. Что? Нет, у меня никого нет! Регина, прекрати… Я не могу… Хорошо, если ты хочешь, чтобы я прямо сказал, слушай. Я никуда с тобой не пойду. Ты хорошая девушка и с кем-нибудь другим тебе наверняка повезет. Еще раз повторяю: нет у меня никого! Но это не значит, что я хочу вступать в какие-то отношения с тобой!

У меня щеки вспыхнули ярким огнем. Как же! Нет у него никого! Это же надо так обманывать! А еще следователь! Нет, не подумайте, что Олежек относится к тем бессовестным молодым симпатичным мужчинам, что беззастенчиво пользуются повышенным женским вниманием. Совсем нет. Просто он однолюб. В двадцать лет его угораздило по уши втрескаться в женщину, которой на тот момент было двадцать восемь. Кажется, ее зовут Ниной, и он ни разу ей не рассказал о своих чувствах. Как это обычно бывает. Сначала думал: «Ну, зачем ей студент? Что я могу ей дать?» А потом у Нины появился ухажер с серьезными намерениями. И два года назад она вышла замуж. Недавно я наткнулась на нее в Летнем саду, но не подошла. Нина была с коляской и с мужем. Солидным таким человеком, кажется, лет на пятнадцать старше ее. Может быть, Олег зря ничего не сказал. Я видела Нину всего два раза, но мне не показалось, что она оценивает людей исходя из того, что они могут ей дать. Была у нее в глазах особая грусть, что появляется у женщин, когда они никак не могут дождаться от кавалера мужского поступка. Не все же такие нахрапистые, как Регина. Хотя чувствуется, что ничего она так не добьется.

Вымыв посуду, я поставила на ночь дрожжевое тесто. Завтра с утра приготовлю фирменные оладьи со свежим сливовым вареньем. Специально для пышных оладушков с хрустящей корочкой покупаю килограмм жесткой кислой сливы. Варенье-пятиминутка из нее выходит, ложку проглотить можно! Если не полениться и еще немного лимонной цедры в него добавить, м-м! Кому-то такой завтрак может показаться чересчур сложным. Но это только так кажется. Четыре оладьи жарить недолго. А с вареньем так и вовсе просто. Накололи сливы вилкой, в эмалированную посуду сложили, сахаром засыпали. За ночь слива сок пустит. Утром кастрюльку на огонь поставить — и все. Как закипело, сразу снимать и вместе с оладьями на стол.

Наконец со всеми приготовлениями было покончено. Я умылась, переоделась в свою «жуткую пижаму» и устроилась в кровати. Ужасной пижаму называют потому, что она темно-сиреневого цвета, украшена белыми кругами, а в центре каждого — играющий плюшевый мишка. Причем игры постоянно меняются, то мячик, то машинки, то книжка. Олег называет эту одежду «психоделической» и просит, чтобы она не попадалась ему на глаза. Уютно подложив под плечи две больших подушки, я рассчитывала еще часик почитать. За время работы в библиотеке мне подарили столько книг, что прочитать их все до конца жизни вряд ли получится. Однако сегодня фантастические пассажи Маркеса про дождь и палую листву в Макондо никак не увлекали. Почему-то захотелось встать, пойти в коридор и достать из тамошнего книжного шкафа учебник по криминалистике. Надеюсь, Олег никому его не отдал.

В этот момент раздался звонок. Удивившись, кто это может быть так поздно, я сняла трубку.

— Алло! Вера? — не дожидаясь ответа, зашептала Маша. — Ты еще не спишь?

— Нет, а что? — я отложила книгу.

— Алевтина в точности описала машину, на которой эта Света приезжала к Марфе! Номер «777»! Они заодно!

— Кто заодно? — мне не поспеть за Машиной мыслью. К тому же когда она успела сходить еще раз к Алевтине?

— Тот, чья эта машина, и Светка! — рявкнула Маша. — Узнай завтра у Олега, не забудь! Надо любыми средствами эту машину отыскать!

После некоторой паузы Кондратьева продолжила заговорщицким тоном:

— Знаешь, что мне еще Алевтина сказала?

— Понятия не имею.

— Что у Марфы и градусника-то не было! Его снаружи принесли! — произнесла Мария Гавриловна.

— Маша, — я потерла рукой висок, — ты хочешь сказать, что Марфу Лукину убили градусником?

— Не градусником, а ртутью из него, — обиделась Маша. — И потом, Алевтина говорит, что Марфа Андреевна каждый раз просила у нее градусник, когда было нужно. А своего у Лукиных не было. Какой-то один неработающий. Марфа же скупая была до жути. Все мастерскую искала, где бы ей градусник починили. Утверждала, будто это возможно.

— Ладно, утро вечера мудренее, — примирительно вздохнула я. — Завтра Олег выяснит про машину, тогда подумаем. И про градусник, — я зевнула, — и про Свету…

— Спокойной ночи, — пробурчала Мария Гавриловна.

Я подумала, что она как пить дать теперь до утра не заснет, будет ходить из угла в угол и строить версии. Кто и как мог убить старушку Лукину при помощи градусника? А главное — зачем? Ведь, как Олег говорит, завещания она не составляла, ничего никому не продавала да и жила бедно. Все, что было ценного в доме, ее муж Михаил Евфстафьевич продал, дабы поддержать любимую коммунистическую партию на выборах. И что могло понадобиться неизвестной девушке в квартире Алевтины? Непонятно…

«ЗОЛОТОЕ КОЛЕСО» УДАЧИ

Надо сказать, что я самый популярный повар среди моего внука. Моя кухня вне конкуренции. Утренние оладьи удались на славу. Олег слопал три штуки, запил их не кофе, а свежезаваренным какао с молоком и поехал на работу в райском расположении духа. Разумеется, на прощание я как бы между прочим напомнила:

— Про машину не забудешь, хорошо?

— Хорошо, бабулечка, — тут же согласился внук и умчался вниз по лестнице. Лифта в нашем доме по утрам не дождаться.

Оставшись одна, я убрала посуду, неспешно приготовила завтрак для себя и вышла на балкон. Августовское утро выдалось поразительно погожим для Питера. Неправдоподобно идеальным. Воздух теплый, но еще свежий. Тополиный пух кружится по двору. Машин во дворе нет — те, у кого они есть, либо на даче, либо на работе. Прямо под балконом качаются зеленые раскидистые кроны деревьев. А ведь эти самые клены, тополя, березки мы сажали пятнадцать лет назад и представить не могли, что они вымахают до пятого этажа! Еще через пару лет и в нашей квартире всегда будет густая тень от их веток.

Мечтательно вздохнув, я подумала, как хорошо было бы иметь дачу. Небольшой домик, садик, огород для души. Так, чтобы одни клубничные грядки. Жмурясь на яркое солнце, я потянулась в удобном кресле. На лоджии у нас некое подобие веранды. Сюда поместилось старое кресло и небольшой круглый телефонный столик. По утрам я устраиваюсь здесь на балконе с чашкой кофе и книжкой. Так хорошо, что даже какую-нибудь песенку хочется мурлыкать.

— Море, море, мир бездонный… — заскрипела я, стараясь, чтобы никто, кроме меня самой, этого не услышал. Уши мне оттоптало, должно быть, целое стадо медведей. Не то чтобы очень большое, так, обычная медвежья семья из пяти-шести особей среднего размера. Но петь, как обычно бывает в таких случаях, люблю. В последнее время даже меньше комплексую. Как ни включу телевизор, там полно таких, как я. Поют в свое удовольствие и не стесняются. — В белой пене…

Внезапно сонный утренний воздух пронзил резкий рев сирены «Скорой помощи».

— Вера! — раздался с нижнего балкона густой флегматичный бас Марии Гавриловны. — Ты там?

— Ага, доброе утро, Маша, — ответила я, не отрываясь от книги.

— Слышишь «Скорую»?

— Слышу.

— Только бы не к нам, — резюмировала Мария Гавриловна.

В отличие от нашего спартанского балкончика у Маши все гораздо основательнее. Двойное остекление, обшивка вагонкой, цветочные горшки. Диванчик выполняет одновременно функцию ларя для овощей, а самодельный балконный столик зимой превращается в дополнительный холодильник.

Однако рев сирены приближался.

— Гляди, Вера, кому-то, похоже, плохо! — Мария Гавриловна показала сверху своей палкой на карету «Скорой помощи».

Я прищурилась. С такого расстояния только по общим очертаниям могу догадаться, что предо мной такое. Близорукость мучит.

— Может, детский врач?

— Не-а, участковый педиатр пешком ходит, ему даже машину не выделяют. Серьезное какое-то дело, — уверенно пробасила Маша. — Ого, смотри, к подъезду Лукиной подъехали. Погоди-ка… Смотри, это же Рая! Дочка Алевтины! Смотри, видишь, в белой футболке?

— Извини, Маша, — я пожала плечами.

— Что-то у меня предчувствие какое-то нехорошее. Идем вниз! Ой, Господи, только бы не Алевтина!

Быстро собравшись и оставив свой кофе на столике, я вышла из квартиры и вызвала лифт. Спустилась за Машей.

— Только что в их квартиру звонила, никто не отвечает! — лицо Кондратьевой покрылось крупными пятнами.

Я пошла чуть быстрее, оставив медлительную Марию Гавриловну позади. Все хочу набраться смелости и предложить Кондратьевой отказаться от обильных ужинов на ночь и ее любимого густого какао. Все-таки лишние пятьдесят килограммов для людей нашего возраста не очень-то полезны. Быстрым шагом приблизившись к карете, увидела, что перед подъездом стоят Рита из пятнадцатой квартиры с коляской и Рая.

— Ой, Вера Афанасьевна, здравствуйте, а я вам звоню, звоню! — тоненьким, надрывным голоском тут же запричитала Рая.

— Что случилось? — во рту неожиданно пересохло, а в ушах возник неприятный шум.

— Только не волнуйтесь, хорошо? — Раиса взяла меня за руку. — Говорят, что у мамы сердечный приступ, но, по-моему, ее кто-то очень сильно напугал! И все вещи! Ничего не перевернуто, а рамочки для фотографий все перепутаны, белье в шкафу как попало свернуто! В квартире кто-то был! Можете Олегу позвонить? Я вышла, хотела сама к вам бежать!

— Что-нибудь украли?

— Вроде нет, — покачала головой Рая. — Деньги на месте, золото тоже, из техники у мамы и не было ничего особенного.

— Алевтина? — раздался за спиной напряженный, прерывающийся хриплой отдышкой голос Марии Гавриловны.

Не дождавшись ответа, Кондратьева пронеслась мимо нас, как баржа на полном ходу.

— Подождите! — крикнула ей вслед Раиса, но Мария Гавриловна уже взбиралась вверх по лестнице.

А я осталась стоять как вкопанная, глядя на красно-белую «ГАЗель» «Скорой помощи». Господи Боже, с Алевтиной мы знакомы уже не знаю сколько лет. С момента постройки дома! Да и молодая она еще совсем! Моложе меня! Всего пятьдесят девять лет! Только вчера с ней говорили, совсем бодрая была! Какой приступ?

Я очнулась, только когда поняла, что Рая тянет меня за собой.

— Идемте, мне одной страшно, — шептала она.

В квартире мы первым делом увидели врача в голубом костюме, торопливо заполняющего какие-то бумаги. На полу лежали носилки с телом, покрытым белой простыней.

Я охнула и схватилась рукой за дверной косяк.

— Мама! — болезненно, чуть слышно охнула Рая и упала как подкошенная.

Вокруг нее засуетилась молодая медсестра с необыкновенно серьезным лицом. Вокруг невидимым облаком распространился запах нашатыря.

— Вы родственница? — сурово уставился на меня врач.

— Нет, соседка, — тихо проговорила я, услышав свой голос, словно посторонний.

— Тогда нечего здесь смотреть, — еще более зло и отрывисто проговорил доктор.

Быстро промелькнули фразы: «сердечный приступ», «скоротечный инфаркт», «невозможно помочь». Совершенно обалдевшую Марию Гавриловну привлекли к описи ценных вещей, найденных в квартире Петровой. Маша, плотно сжав губы, вместе с социальной работницей раскладывала на столе кольца, брошки, документы, деньги, ключи… Я перекрестилась. Знаю, что на людях Мария Гавриловна слезинки не уронит. Хоть они с Алевтиной и не дружили особенно, но и не ссорились никогда. В гости друг к другу иногда ходили. Помогали друг другу свадьбы устраивать. Правда, брак Раисы развалился через год. Муж уехал в рейс, вернулся, но ненадолго. Только чтобы заявление о разводе подать. Встретил в Самаре «женщину своей мечты». Рая удерживать его не стала, хотя ей предстояло вот-вот рожать.

Рая пришла в себя и заметалась по комнате.

— Перевернуто все, перевернуто, — бормотала она, глядя перед собой стеклянными глазами, словно сомнамбула.

— Искали что-то, — уверенно заключила она.

Я подошла к телефону и набрала номер мобильного телефона Олега. Вчера, при нас, Петрова собиралась идти на работу, возилась с Кристиной, пила чай, съела кусок торта и выглядела по-боевому. У меня был инфаркт, и я знаю, как ощущается его приближение. За несколько недель начинает казаться, будто на ребра железный обруч одет, дышать тяжело, давление скачет, устаешь быстро, — в общем, непохоже, чтобы у Алевтины был хоть один из этих признаков!

— Я занят, — отрывисто проговорил в трубку внук.

— Алевтину убили! — крикнула я, чтобы успеть сообщить самое важное до того, как он отключится.

Несколько следующих секунд было слышно, как Олег порывисто сообщает о произошедшем Федору Игнатьевичу. «Соседка Лукиной», «пожалуй, возможно»…

— Через полчаса буду, — ответил он наконец, и разговор прервался.

— Вот здесь! — воскликнула Рая, которая цепким, внимательным взглядом осматривала помещение. — Смотрите!

Мы подскочили к ней.

Возле кровати Алевтины поблескивал странный предмет.

Я осторожно подняла его с пола и чуть не вскрикнула. Это был женский ноготь! Длинный, покрытый ядовито-розовым лаком, прихотливым золотым узором и тремя блестящими камушками в правом верхнем углу.

— Ай, — вырвался у меня слабый крик, но мужества не бросать улику, слава богу, хватило.

Маша зачем-то судорожно откинула край простыни и уставилась на руку Петровой. Неужели она хоть на секунду могла предположить, что этот ноготь принадлежит Алевтине?! Я нечто подобное видела только один раз. По телевизору поздно вечером показывали рекламу какого-то салона красоты. В этом ролике у девушки были ногти, похожие на эти. Квадратные, длинные и неестественно крепкие.

— Подождите, — я перевернула находку и увидела отчетливые следы клея. — Он не настоящий!

— Точно, — кивнула Мария Гавриловна, сосредоточенно глядя на улику. — Отдадим его Олегу. Должны же у них быть какие-то средства, чтобы по этому ногтю вычислить, кто убийца?

Голос ее чуть дрожал и вообще звучал неуверенно.

— Хотя, — продолжила Маша, — я по телевизору ни разу ничего подобного не видела.

— Что же они искали? — Рая будто заведенная носилась по квартире, открывая все новые и новые следы чьего-то присутствия. — Ага, в сервизном чайнике смотрели! Крышечку забыли на место вернуть!

Я покачала головой. Если бы нечто подобное случилось в нашей квартире, мы бы и не заметили. У Алевтины была невозможная тяга к чистоте и, порядку. Она даже белье на балконе развешивала по цвету и размеру. Конечно, Рае было несложно заметить, что кто-то покопался в вещах ее матери. Раиса живет в точно такой же однокомнатной квартире, только этажом выше. Когда она выходила замуж, Аля поменяла свою трехкомнатную на две «однушки». Надеялась, что зять со временем заработает денег, и они с Раисой смогут поменять свою жилплощадь на что-то большее.

Олег с майором Пухляковым прибыли на десять минут раньше, чем обещали, а с ними целая куча народу. Человек с собакой обошел все углы. Ноготь у нас забрали и с величайшей осторожностью поместили в пластиковый пакетик. Всем велели выйти на улицу и давать свои показания там. Мы сели на лавочку с видом двух примерных старушек и сложили руки на коленях.

Услышав, что это Алевтина вчера дала нам телефон Светланы, по которому мы вычислили адрес, Олег схватился за голову.

— Значит, вы туда ходили?! — воскликнул он, а затем обрушился на нас с Машей.

Суть его гневной тирады состояла в том, что двум пенсионеркам, пусть даже таким бодрым и неугомонным, как мы, следует сидеть дома, смотреть телесериалы, кушать клубнику и сплетничать про соседей. Мне от этого почему-то стало так обидно, что на глаза даже слезы навернулись. Закусив губу, чтобы не разреветься, я мысленно решила, что найду Светлану Рябикову, сама до всего докопаюсь! С выходом на пенсию человек не лишается способности двигаться и думать. У него просто становится больше свободного времени. И как это время расходовать — на просмотр сериалов или на добровольную помощь следствию, — сугубо личное дело!

Судя по тому, как вздувались вены на могучей Машиной шее, ее обуревали те же самые чувства. Она не выдержала первой.

— Так! — стукнув своей палкой, она поднялась и быстро затопала в сторону нашего подъезда, бурча себе под нос: — Я ему манную кашу со щек вытирала, а он меня теперь жизни учит!

— Подожди! — вскочив, я побежала вслед за подружкой.

— Вера Афанасьевна! — строго окрикнул меня внук. В присутствии своих коллег он всегда обращается ко мне по имени-отчеству. Как-то, согласитесь, неловко высокому серьезному блондину с очень умным выражением лица кричать на всю улицу: «Бабушка, постой!»

И не подумаю обернуться.

Он догнал меня в три прыжка.

— Кстати, — его тон смягчился и стал деловито извиняющимся, — хотел тебя поздравить, — Олег сунул мне в руку какую-то бумаженцию. — Машина, на которой приезжала сестричка, действительно числится в угоне. Уже год. Хозяин получил страховку и заявление забрал. С ориентировки BMW сняли.

Я тут же остановилась.

— Да ну? — и, схватив бумажку, поднесла к глазам, стараясь прочитать.

Похлопав по карманам в поисках очков, я сообразила, что они остались на балконе вместе с завтраком и книжкой. Кое-как сощурившись, немыслимо напряглась и с трудом разобрала верхнюю строчку, написанную жирными и большими буквами. «Спиридонов А. А., паспорт №… (цифр не увидела)… Конногвардейский бульвар, 12, кв. 7».

Олег забрал у меня листок.

— Ладно, в общем, за данные по машине спасибо, но чтобы больше такого не было. Хорошо?

— Угу, — я кивнула, а пальцы за спиной сами по себе почему-то сложились в фигу.

Между прочим, из всех детективных персонажей самой любимой у Олега всегда была мисс Марпл. Он восхищался ее острой способностью подмечать психологические тонкости и на интуитивном уровне находить закономерности между самыми, казалось бы, мелкими и неприметными деталями. А между прочим, мисс Марпл была намного старше меня!

Глубоко дыша, чтобы снизить уровень внутреннего возмущения, я остановилась перед подъездом и почти нос к носу столкнулась с Машей. Она стояла за раскидистым кустом сирени, что прижился у нас в палисаднике и разросся до гигантских размеров.

— Ну что насчет машины? — глаза Марии Гавриловны загорелись. — Что Олег сказал? Они ее нашли?

Она напрочь забыла свою обиду на Олежку. Маша, на счастье, очень отходчивая, как и все вспыльчивые люди. Проблема только в том, что те, против кого она вспылила, не могут отойти так же быстро от обрушившейся на них, словно внезапное цунами, головомойки. Сейчас, слава богу, Кондратьева стала гораздо мягче и дипломатичнее.

— Владелец — какой-то Спиридонов, — деловито насупилась я. — Живет на Конногвардейском бульваре, это возле Главпочтамта.

— А что туда от нас идет?

Ясно, Маша решила сразу перейти к делу.

— Чувствую, что дело опять в этой девице, — говорила она мне, пока мы поднимались в лифте за сумками и кошельками. — Наверное, ей вчера сказали, что ее приходили искать. Вот она и решила убрать свидетеля! Алевтину то есть. Чтобы та больше никому телефона не дала.

— По-моему, проще другой номер себе завести, — скептически заметила я.

— Не нравится моя версия, придумай свою! — тут же вспылила Маша. — Критиковать все горазды!

«Может, Марфа что-то еще дала Алевтине на хранение? — подумала я, приложив палец к губам. — Рая говорит, искали в квартире что-то, причем весьма настойчиво. Даже ноготь накладной потеряли».

Оказавшись дома, я быстро переоделась в свой любимый индийский костюм. Идеально подходит для жары. Просторная белая юбка и блуза к ней, а на голову — панамка. Схватив плетеную кошелку, наскоро побросала в нее ключи, кошелек, документы и побежала вниз.

Маша уже ждала, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

— А где твоя палка? — не удержалась я от вопроса.

— Ну ее, — отмахнулась Мария Гавриловна. — Мешает только.

Всю дорогу до метро я не уставала удивляться. Откуда в Кондратьевой взялось столько прыти? Ее зеленый балахон с рисунком в виде ярко-розовых долек арбуза развевался на ветру, словно парус.

Добираться до Конногвардейского бульвара пешком чрезвычайно неудобно. Ждать троллейбус означает с гарантией никуда не успеть. Это редкий нынче транспорт, а переполненные маршрутки даже не думали останавливаться. Забитый машинами Невский проспект казался миражом в раскаленном августовском мареве из горячего воздуха, пыли и выхлопных газов. Когда мы добрались до Александровского парка, у меня появилось нездоровое желание искупаться в фонтане. Остановившись передохнуть, мы купили себе по маленькой бутылочке минералки. Все скамейки в тени оказались уже заняты.

Проходя мимо Исаакиевского собора, я невольно залюбовалась его обновленными порфировыми колоннами и свечением над куполом. Если стоять близко от собора, то купол не видно. Кажется только, что откуда-то сверху исходит ослепительное, но мягкое сияние.

Наконец, мы добрались до дома номер двенадцать. Как и везде в центре, шикарные квартиры соседствуют здесь с самыми жуткими коммуналками. Планировка домов тоже иногда заставляет путаться в догадках. Покружив по двору минут пятнадцать, мы обнаружили нужный подъезд. Он был надежно спрятан за гигантским квадратным джипом. Квартира номер семь находилась в нем и была единственной. Массивную стальную дверь украшали домофон и камера наверху. Мы немного оробели. А вдруг не откроют? Вообще откажутся разговаривать?

— Слушай, давай просто скажем, что нашли их машину, — предложила Мария Гавриловна.

— Но мы ведь ее не нашли, — озадачилась я.

— Скажем, что видели в Кузнечном переулке, — в Машиных глазах сверкнул хулиганский огонь. — И адрес дадим этой Светы! Представляешь?!

— По-моему, это плохая идея…

Но было уже поздно. Кондратьева давила на кнопку вызова. Что-то щелкнуло, и приятный женский голос ответил:

— Союз блокадников в следующем подъезде.

— Нет! Нам нужен товарищ Спиридонов! — закричала Маша в переговорник. — Мы по поводу его машины! BMW, семьсот семьдесят семь!

Сверху послышалось мягкое жужжание. Я подняла голову и увидела, что камера повернулась и внимательно на нас смотрит.

— Ну заходите, — в женском голосе прозвучали нотки удивленного любопытства.

Раздался резкий щелчок, и металлическая дверь, чуть дрогнув, открылась. Мария Гавриловна уверенно взялась за ручку и распахнула дверь. Как только мы оказались на узкой, ведущей вверх лестнице, дверь тут же с шорохом закрылась. Мы поняли, что надо подниматься. Через шесть пролетов ступеньки вывели нас на небольшую прямоугольную площадку перед еще одной металлической дверью.

Повторилось жужжание, повернулась камера, и только после этого створка приоткрылась. На пороге стояла девушка. До сего момента я полагала, что такие существуют только в музыкальных клипах и рекламе. Худенькая настолько, что ребра видны даже сквозь белую облегающую майку. Белые волосы, яркий бронзовый загар, пронзительно голубые глаза и по-детски пухлые губы. Она внимательно оглядела нас озорным любопытным взглядом и кивнула головой.

— Проходите.

Оказавшись в прихожей, мы с Марией Гавриловной прижались друг к другу, боясь пошевелиться. Белые стены, на полу черная плитка, такая гладкая, что в нее можно смотреться, как в зеркало, везде стеклянные полочки с подсветкой.

— Проходите, проходите, — поманила нас рукой девушка, — разуваться не надо.

Держась друг за друга, мы робко засеменили за хозяйкой, жутко опасаясь наследить.

За поворотом оказалось просторное помещение. Также все — бело-черное. С одного края — кухня, на которой, похоже, вообще никогда не готовили. Посередине, островком, что-то вроде гостиной, а у окна столик на шесть персон. Напоминает столовую.

— Видите ли, какое дело, — я смущенно попыталась объяснить причину нашего вторжения. — Вы, кажется, потеряли машину в прошлом году. Так вот мы ее нашли…

Девушка уставилась на меня своими глазами-льдинками и чуть заметно улыбнулась.

— И… и… — я замялась, не зная, что говорить дальше.

— И хотели бы вернуть за вознаграждение, — на одном дыхании закончила Маша.

Внезапно из соседнего помещения раздался низкий хриплый мужской голос.

— Оля, кто там?

— Выйди сам посмотри! — ответила девушка.

На кухню через пару секунд вышел суровый нахмурившийся мужчина в черном атласном халате. Нечто среднее между гориллой и человеком.

— Вы кто? — сурово, без всяких приветствий обратился он к нам.

— Мы нашли вашу машину, — пролепетала я, отступая назад.

— Вот как! — озадаченно воскликнул мужчина. — Опять?

Мы с Машей переглянулись.

— Извините? — заикнувшись, переспросила я.

— Мою машину уже находили и возвращали, — заявил мужчина, скрестив руки на груди. Как я поняла, он и есть тот самый Спиридонов. — Ее угнали в прошлом году. Через три месяца позвонили и предложили вернуть за вознаграждение. Треть цены. Я подумал, подумал. И согласился. Страховку тем более на нее уже получил. А сейчас тачка продана. Она вообще теперь не моя.

— Подождите, — перебила его Мария Гавриловна. — Мы в специальном милицейском каталоге угнанных машин видели фотографию вашей и подпись — владелец Спиридонов. Вы ведь Спиридонов?

— Ну и что? — пожал плечами мужик. — Я ее по доверенности продал, через тот же салон, где купил. П-ф! Хотите, сходите к ним, узнайте. Они сделку оформляли, может, имя нового владельца запомнили.

— То есть вы этой машиной больше не интересуетесь? — крякнула Маша, попятившись к выходу.

— Не-а, — Спиридонов замотал головой, открыв при этом рот.

— Как салон называется? — затараторила я. — Мы бы, пожалуй, сходили… Вдруг хозяин машину ищет?

— «Золотое колесо», на Петроградской набережной, — зевнул в ответ Спиридонов, повернулся к нам спиной и удалился.

Быстро, но организованно, чтобы не выдать своих панических настроений, мы с Машей вылетели из бело-черной квартиры и остановились, только когда снова оказались в Александровском парке.

Мария Гавриловна хмурилась, а я пыталась сообразить, что значит «продал по доверенности»? Кажется, слышала что-то такое в новостях. То ли депутат какой-то не указал в списке своей собственности машину, которую продал «по доверенности», то ли кто-то эту доверенность подделал и подсунул машину депутату из вредности… Не помню.

— Вера, может, пива холодного по стаканчику? — прервала ход моих рассуждений Маша.

— Нет, я его не люблю. Ты, если хочешь, возьми себе.

Мы устроились в самом тенистом уголке, за красным пластмассовым столиком. Мария Гавриловна с «Невским», а я с холодным персиковым чаем «Липтон». Единственный баночный напиток, который мне нравится.

— Маша, ты что-нибудь поняла из его слов? — обратилась я к Кондратьевой, которая что-то увлеченно чиркала в своем блокнотике.

— Кажется, ему машину уже возвращали за вознаграждение. А он ее продал потом по доверенности, — пожала плечами Мария Гавриловна, вытаскивая из своей необъятной и бездонной сумки потрепанную брошюрку «Все маршрутки Санкт-Петербурга».

— Что значит «продал по доверенности»? — не унималась я.

— Понятия не имею, — покачала головой Маша. — Мы машин никогда не продавали. Если и катались, то только на служебных. На «козлах» все больше. Смотри, отсюда до Петроградской набережной триста сорок девятая идет. Знать бы только, где там это «Золотое колесо».

— Нет, Маш, мне уже домой надо бежать. Олег скоро с работы придет. Его кормить надо, может, постирать что. Завтра сходим.

— Я и одна справлюсь, — заявила в ответ Мария Гавриловна. — А ты бы подумала, сколько твоему внуку лет. Что ты за ним все как за малым дитем ходишь? Из садика встречала, кормила. Теперь вот из прокуратуры ждешь. Избалуешь парня, как потом его жене придется, не думала? Выберет себе работающую, и пойдет поедет. Олежек твой будет считать, что она его со службы обязана встречать и выставлять обед из трех блюд, да чтобы все свежесваренное. О других бы подумала! Эгоистка. Что, твой внук из холодильника суп себе не достанет? А?

«Достанет», — подумала я и кивнула.

В самом деле, неужели нужно мое присутствие, чтобы разогреть щи, намазать сырники сметаной и налить себе вишневый компот? Нет, пожалуй, работник прокуратуры с академическим образованием и отличной физподготовкой в состоянии справиться с этим сам. Воображение живо нарисовало мне Ирочку, маму Олега, и ее мужа (моего сына Володю). Вовка действительно воспринимал как должное, что его быт отлажен до мелочей. Протягивал руки и доставал чистое белье, глаженые рубашки, садился за стол и получал вкусную еду. Ему даже в голову не приходило задуматься, какие усилия для этого прилагались Ирой. Нет, пожалуй, настало время исправить этот пробел в воспитании Олега. Пусть привыкает к самостоятельности. Понемногу. Начну с мелочей. Пусть научится самостоятельно добывать пищу из холодильника.

Улыбнувшись своим мыслям, я подмигнула Маше.

— Ну ладно. Поедем. А что мы у них спросим?

— Скажем, что увидели объявление о пропаже машины, знаем, где она находится, и хотели бы сообщить владельцу, — без запинки ответила Кондратьева.

— А если они не скажут? Или не вспомнят? — все еще сомневалась я.

— Чего заранее гадать, — пробурчала в ответ Мария Гавриловна, отставляя в сторону свое пиво. — Фу, теплеть начало. Чего-то меня, Вера, опять на горькое потянуло. Не знаешь, с чего?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Знаю только, что когда грустно, тянет на шоколад. Но это объяснимо. Вроде там какое-то вещество содержится, которое настроение поднимает. Но думать о таких вещах почему-то не хотелось. Мысли настойчиво вертелись вокруг сегодняшних событий. Алевтина, ноготь, Спиридонов… Машина, которую никак не найти. А мы знаем, что она должна быть у «жениха» той таинственной Светы, что ходила к Марфе Андреевне делать уколы. Стало быть, найдем владельца машины — получим какую-нибудь информацию о медсестре. Хотя, может, и не медсестра она вовсе?.. И вообще, с чего это все началось-то? Ах, ну да. Птица. Глухарь. Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему Олег иногда бывает таким замкнутым и уставшим. Совсем не таким, как обычно показывают следователей в сериалах. Попробуй собери в один клубок такие разные вещи! Девушка, которая приезжает на дорогой машине делать уколы Марфе Лукиной. Не за деньги ведь она их делала! Марфа Андреевна никогда бы за медицину платить не стала. Много раз говорила, что она всю жизнь на государство работала, и оно ей теперь обязано уход обеспечить. Обижалась на власти все время. Вообще Лукины были ужасно желчные и все время недовольные. Ходили всех поучали. Из-за таких вот молодежь начинает ко всем людям старшего возраста плохо относиться. Теперь Алевтина. Эта была совсем здоровая. Жила на одной лестничной клетке с Лукиными, работала, за внучкой смотрела. Никому не мешала. А тут влезает к ней какая-то девица с розовыми накладными ногтями и пугает в прямом смысле до смерти. Потом ищет что-то. Что можно было искать у Алевтины? Столько вопросов, а ответа ни на один нет. Даже предположений никаких! Хотя Олег говорит, что мы обычно о тех людях, что вокруг живут, совсем ничего не знаем. Кажется, что жизнь у всех одинаковая, обычная, заботы одни и те же. Да и неудобно в чужие дела нос совать.

— Вера, уснула, что ли?! — окликнула меня Маша.

— Ой!

Испугавшись, словно меня разбудили, я увидела, что Мария Гавриловна уже залезает в тесную «ГАЗель» и машет мне рукой. Ничего себе! А я даже не заметила, как мы на остановке оказались.

Петроградская набережная напоминала одну большую стройку. Вдоль нее возводили огромные здания из бетона и стекла.

— Возле салона «Золотое колесо» остановите! — крикнула я водителю.

Именно крикнула, потому что над его местом висела огромная табличка: «Водитель глухой! Об остановках сообщайте громко и заранее!»

Парень кивнул головой. А с виду и не скажешь, что глухой. Молодой совсем. Может, в армии контузило?

— Душно как, — шумно вздохнула Маша, вынула из сумки блокнот и стала обмахиваться.

У гостиницы «Петербург» (бывшая «Ленинград») машина остановилась. Водитель сообщил:

— «Золотое колесо» кто просил?

— Мы! Мы! — встрепенулась Маша и начала пробираться к выходу.

Габариты у Марии Гавриловны внушительные, поэтому протискиваться между впритык пригнанными креслами ей было тяжело. Только и приходилось смущенно бормотать: «Ох, извините, простите, извините» и так далее. Перед самым выходом она потеряла равновесие и с размаху приземлилась на колени молодому человеку восточной наружности. Вернее, на большую картонную коробку, прикрытую марлей, что мужчина держал. Потерпевший издал странный писк, а покрасневшая Маша пулей вылетела из маршрутки, захлопнув за собой дверь. Микроавтобус тут же зафырчал и рванул с места.

— Гхм! Идем! — Мария Гавриловна одернула свой балахон с арбузами и решительно двинулась в сторону пешеходного перехода.

Я посмотрела на нее сзади. Что-то не так? Должно ли быть на ее светлых широких брюках это огромное фиолетовое пятно? Не припомню, чтобы видела его раньше. С другой стороны, Олег говорит, что я жутко невнимательна к деталям.

— Маша, а этот рисунок у тебя на брюках всегда был? — спросила я подругу, догнав уже на середине дороги.

— Какой еще рисунок? От жары тебе, что ли, мерещится? — удивилась Мария Гавриловна.

— Да вот этот! — я ткнула пальцем в фиолетовый овал.

— Уть, е! — воскликнула в ответ Кондратьева. — Где это я умудрилась так сесть? Черникой вроде пахнет, а?

— Да, похоже на чернику, — удивленно согласилась я.

Думая и гадая, где Маша могла усесться на такое количество ягод, мы добрались до «Золотого колеса». Оробели второй раз за день. Гигантские стеклянные витрины, а за ними на специальных подставках большие красивые машины. Такие блестящие, что до них, наверное, и дотронуться страшно. Мы ходили вдоль витрин и никак не могли понять, где здесь двери. Так, наверное, долго бы продолжалось, но тут к одной из стеклянных стенок изнутри подошла пара, и стенка бесшумно перед ними раздвинулась.

— Ух ты! — я не удержалась от вздоха.

Только мы с Марией Гавриловной подошли поближе, эта же стенка раздвинулась и перед нами. При том, что никто ее не открывал! Никто даже не видел, как мы вошли. В огромном салоне совсем не было людей.

— Холодно прямо, — поежилась я.

В помещении царила такая свежесть и прохлада, что хотелось остаться подольше.

— Гляди, Вера, сколько стоит! — шептала мне на ухо ошарашенная Маша, показывая пальцем на ценник. На нем было зачеркнуто «50 000 $» и сверху написано «46 500 $». — Откуда у народа такие деньжищи?! Раз продают, значит, кто-то покупает! Ой, Вера, смотри! А вот эта, длинная, на крокодила похожа, хоть и «ягуар» называется, целых семьдесят пять стоит!

— Что-нибудь конкретное интересует? — раздался у меня над ухом приятный мужской голос.

Обернувшись, мы увидели приятного молодого человека. Чем-то на моего внука похож, только одет с иголочки. И на лацкане пиджака табличка «Денис. Продавец-консультант».

— Что вы! — я махнула рукой. — Нам о таком даже мечтать в голову не придет!

— Ничего, — улыбнулся Денис, — на эти модели многие приходят просто посмотреть. Это единственные образцы в городе. Может, желаете взглянуть на более демократичный ряд?

— Э-э… — я замялась. Когда так вежливо предлагают, отказываться как-то неудобно.

Денис быстрым шагом повел нас наискосок через зал. В соседнем помещении было тоже холодно, но не так свежо. И машины здесь стояли без всяких подставок. Некоторые даже пыльные.

— Вы для себя автомобиль смотрите? — поинтересовался продавец-консультант.

— Нет, дочка попросила поездить, посмотреть на цены, на качество, какие-нибудь бумажки взять, — очнулась, наконец, Мария Гавриловна, — самим им некогда ходить, а у меня времени свободного много.

— Вы что-то конкретное для дочки смотрите или пока выбираете? — Денис смотрел на нас таким странным взглядом, что было неясно — он действительно принял нас за потенциальных покупателей или просто «тренируется» в отсутствие настоящих клиентов.

— Выбираем, — поспешно вставила Маша.

Интересно, как она от этой милой беседы собирается перейти к вопросу об украденной машине?

Денис сыпал вопросами: на какую сумму дочка рассчитывает, какой водительский стаж, сколько человек в семье, сколько детей, есть ли животные, будут ли ездить на дачу. В общем, за пятнадцать минут узнал практически все о семье Златы Усиковой, в девичестве Кондратьевой.

— Для такого случая могу порекомендовать вам десятую модель, кузов «универсал», сейчас на них скидка, — выдал он в конце концов рекомендацию. — По цене вам подходят только отечественные машины, а «десятка» и все ее модификации признаны самыми безопасными из наших автомобилей.

Я даже удивилась. У Златы с мужем как раз такая машина!

— Цвета у нас есть разные. Но мне кажется, что для ваших целей подойдет «мурена», красивый, глубокий, немаркий цвет…

И цвет, как у Златкиной машины!

— Хотите взглянуть? — Денис расплылся в такой очаровательной улыбке, что мы с Машей тут же закивали головами. Будто машина — это такая вещь, которую мы можем приобрести так, по случаю, случайно наткнувшись на распродажу.

Продавец-консультант подвел нас к симпатичной отполированной «десятке». Большая, приземистая, рабочая лошадка. Не роскошь, а средство семейного передвижения. Конечно, в ней нет ничего шикарного, но зато много места и, как говорит Денис, она самая безопасная из отечественных машин. Копия той машины, что у Златы! Хотя, впрочем, что в этом удивительного? С тех пор, как Форд изобрел конвейер, в мире стало много Одинаковых вещей.

— С ума сойти, — Мария Гавриловна повернулась ко мне и уважительно кивнула в сторону продавца.

Усиковы машину себе выбирали три месяца! Взвешивали «за» и «против», обошли все салоны, рынки, частные ангары (те, что содержали граждане, гонявшие подержанные иномарки из Калининграда. Сейчас таких уже больше нет). Наконец решились. А Денис сообразил за несколько минут!

— Дайте нам ее описание, — предложила Маша, обходя «десятку» кругом. — Хотя подождите…

Кондратьева взялась за ручки и попыталась открыть дверь, но не смогла.

— Подождите.

Денис сначала надавил всем своим весом на дверцу, потом дернул ручку. Все открылось.

Я даже рот себе ладонью зажала. Ничего себе! И дефект заводской точно такой же, как на машине Усиковых. Они, видать, целую партию бракованных наштамповали. Маша нахмурилась. Потом вдруг открыла заднюю дверь, а затем начала шарить руками между спинкой сиденья и им самим.

Ко мне тем временем подбежала бойкая девочка лет шестнадцати с табличкой «Алла. Стажер».

— Извините, можно вам задать пару вопросов?

— Да-да, конечно, — кивнула я, продолжая краем глаза следить за Машей.

— Откуда вы узнали о нашем салоне? — девочка смотрела на меня круглыми карими глазами и умильно хлопала рыжими ресницами.

— Девушка одна знакомая рассказала.

— Она у нас работает или приобретала что-то? — уточнила стажерка.

— Понятия не имею. Она к соседке ходила уколы делать. Вроде ее молодой человек что-то приобретал в вашем салоне. BMW, с номером три семерки.

Лицо Аллы вдруг стало злым.

— Света Рябикова, что ли?

— Д-да, кажется, так, — заикнувшись, ответила я. — А вы ее хорошо знаете?

— К сожалению, да, — Алла глубоко вдохнула и выдохнула.

Судя по ее выражению лица, Светлана Рябикова чем-то ей изрядно досадила. Возможно, я ошибаюсь, но выражение лица, подобное тому, что было у девушки-стажера, мне приходилось видеть каждый раз, когда одна подруга уводила молодого человека у другой. Глубокое дыхание, чтобы от обиды не зареветь, плотно сжатые челюсти и стремление во что бы то ни стало доказать окружающим, что ее это ни капли не задело. Эх, была не была, попробую на этом сыграть.

— Знаете, если честно, мне бы очень хотелось ее найти, — я искоса посмотрела в сторону Марии Гавриловны, которая осматривала и ощупывала машину с таким рвением, будто и в самом деле собралась ее покупать. — Видите ли, в чем дело… Света, как я уже говорила, ходила к одной из моих знакомых на дом делать уколы. После этого пропало очень редкое и дорогое кольцо. Антикварное. Кроме Светы и меня в доме никто не бывал. Я не брала… Мы поначалу подумали, что где-то затерялось. Обыскали все углы! А потом, когда Светочка перестала на уколы приезжать, поняли, что она. Понимаете, как неприятно? Кольцо же цены немалой. Но главное, что это фамильная реликвия, талисман, передающийся по женской линии. Очень бы хотелось его вернуть. В милицию думали обратиться, но, к сожалению, ни адреса, ни отчества, ни паспортных данных ее не знаем.

— Зато я знаю, — тут же ответила Алла. — Идемте ко мне в подсобку.

Глаза девушки зажглись недобрым огнем. Ну что ж, желание отомстить разлучнице можно понять. У самой по молодости, помню, был грех. Училась с нами девушка, Таня Елисеева, рыжеволосая зеленоглазая красавица. А тогда часто устраивали вечера танцев. Приглашали целые девичьи факультеты в военные училища. Наш библиотечный был нарасхват. И, помню, в Военно-медицинской академии мне понравился курсант. Красивый, высокий, волосы черные, глаза серые, и форма на нем так красиво сидела — прямо дух захватывало. Я была худенькая, маленькая, незаметная. Одевала меня мама совсем скромно. Сижу в уголке, даже мечтать о таком боюсь. И вдруг, представьте, этот красавец ко мне направляется. Уже почти подошел, улыбнулся… Внезапно откуда не возьмись, как барракуда, наша Таня появилась. Вклинилась прямо передо мной, чуть ногу не отдавила. «Молодой человек! Разрешите вас пригласить?» А она в обтягивающих джинсах и зеленой шифоновой кофточке. Как такой откажешь? Ох, я разозлилась! Правда, не сказала никому. И с Таней по-прежнему улыбалась и здоровалась. Стыдно было из-за парня ругаться.

Помещение для сотрудников автосалона ничего общего не имело с шикарными выставочными залами. Тесный закуток без окон с одним столом, малюсеньким холодильником «Бирюса» и стульями впритык.

— Чай, кофе будете? — спросила меня Алла, щелкнув кнопочкой электрического чайника, покрытого бурым слоем ржавой накипи.

— Нет, спасибо. Сердце, — я приложила руку к груди, — воды, если можно.

Алла вытащила из холодильника бутылочку «Святого источника» и дала мне пластиковый стакан. Себе налила полную кружку кипятка и бросила туда пакетик зеленого чая с жасмином. Затем отставила напиток в сторону.

— Не люблю горячий, — девушка села напротив и сложила руки на коленях, потянулась, еще раз глубоко вздохнула. — Так что вас про Светку интересует?

Я опустила глаза. Надо, наверное, сначала дать возможность Алле выговориться.

— Да мы бы хотели ее найти. Говорят, она с молодым человеком все время приезжала. По месту прописки сказали, что вроде бы это муж…

Ничего такого Цыцкис нам не говорил, даже наоборот. Но надо же было пустить разговор по нужному руслу.

— Муж объелся груш, — проворчала девушка, придвигая к себе пакет с соленой соломкой. — Валера сначала со мной был, Я не хотела кое-какие вещи для него делать. Считала, что мужчина не должен девушку использовать. А он завел: «Ты меня не любишь, ты меня не любишь…» А Светка на все согласилась. Подстилка трехкопеечная… И как ему только с ней не противно?

— А что плохого в том, что любимый человек иногда помочь просит? — я постаралась изобразить невинность и наивность дореволюционной барышни из Коломны.

— Смотря что просит, — процедила сквозь зубы Аллочка. — По домам чужих людей ходить просит, выведывать что-то, фотографировать иногда. И совершенно его не волнует, каким способом ты к этому человеку проберешься! Разве любящий мужчина так поступит?!

— Так что горевать?! — я всплеснула руками. — Радоваться надо! Не всякому дается счастье вовремя разглядеть негодяя! Представляете, если бы об этом узнали когда… м-м… уже бы… м-м… в положении оказались?

Тут я натурально покраснела. О таких вещах раньше можно было говорить только с самой-самой близкой подругой, да и то полунамеками. Но, посмотрев американский сериал «ЭТО в большом городе» (не могу почему-то привыкнуть к заморскому слову на букву «с», прежнее определение «любовь» почему-то осталось ближе), поняла, что нет, пожалуй, ничего постыдного в таких разговорах. Даже польза от них бывает, наверное.

Алла уставилась на меня с умилением. Я уже заметила, что все молодые девушки считают нас, тортилл, наивными слепками нравственности, полагая, что мы никогда не слышали определений «контрацепция», «аборт» и «гражданский брак». Право, смешно даже.

— Все бы хорошо, только Валера — декан моего факультета.

И торжествующе на меня зыркнула. Небось думает, бабка сейчас с табуретки грохнется от праведного возмущения.

— Ну и что? — хладнокровно заметила я. — Не думаю, что он бы очень хотел афишировать подробности ваших отношений.

Алла, недовольная моим спокойствием, решила поднажать.

— Светка в нашей группе как появилась, сразу ко мне подсела и спрашивает: «Так, с кем тут надо переспать, чтобы сессию сдать заочно и досрочно?»

И опять на меня смотрит. Ожидает бурной старческой реакции.

— Ая-яй-яй, — я покачала головой и причмокнула губами. Раньше этот жест назывался «Брежнев зубы на присосках поправляет». — Как же она на работу потом пойдет, если ни одного предмета по специальности толком не изучила?

Эффект вышел не тот, что ожидала Алла. Девушка склонила набок голову и Приподняла брови. Сейчас, наверное, что-нибудь про ЭТО в подробностях залепит. И почему молодежь так любит нас шокировать?

— Кстати, какой у вас институт? Не медицинский, надеюсь? — я красноречиво приложила руку к сердцу.

— Нет, Военмех, — буркнула в ответ Алла.

Вот уж чего не ожидала так не ожидала!

— Туда же только мальчиков берут, — я удивленно захлопала ресницами.

— Это раньше. Теперь там куча платных факультетов пооткрывалось, по ходовым специальностям. Берут всех, кто деньги платит. Мы со Светкой на политологии оказались. Я с Валерой встречалась на первом курсе. Он тогда еще аспирантом был. Приходил к нам лекции читать, про основы современного естествознания. Все больше про всякие сплавы рассказывал да про чудеса науки. Намекал постоянно, что сам участие в их создании принимает. Девчонки наши все уши развесили, сидели, дышать в его присутствии боялись.

— Так он совсем молодой? — с облегчением вздохнула я.

Мне, грешным делом, в голову пришла мысль, что это какой-то старый пень наших лет служебным положением пользуется. В моем понимании — декан факультета должен быть не моложе шестидесяти. Во всяком случае, когда я училась, было так.

— Тридцать один год, — пожала плечами Алла. — Нормальный возраст. А то, что он преподаватель… Ну и что? Что, преподаватель не человек? Если бы я его на улице встретила или у друзей — нормально, а с преподавателем — ни-ни? Чушь какая.

И опять кисло на меня посмотрела. Мол, ну хоть это-то тебя проймет?!

Я деликатно отхлебнула воды из стаканчика. Значит, интересующая нас Светлана Рябикова обучается на платном факультете политологии в Военмехе. Уже хорошо. Завтра наведаюсь в учебный отдел и постараюсь выяснить какие-нибудь ее точные координаты. Жаль, сейчас каникулы. Вполне может оказаться, что Света куда-нибудь уехала. А вслух заметила:

— Странно. Что же этот ваш Валера, занимался наукой, сплавами, говоришь, какими-то, раз в Военмехе, то это, скорее всего, для оборонки, а деканом стал на факультете политологии?

Едва удержалась от едкого вопроса: «Лапшу, может, вам на уши вешал?»

— Отношения у него на кафедре не сложились. Знаете, там сейчас с деньгами туго. Лишний специалист не нужен. Кто там с советских времен сидит, за свои места держатся. И потом, гранты всякие иностранные — тоже не последнее дело. Ясное дело, что американцы лучше молодому ученому денег дадут, чем… В общем, когда непонятно, доживет он до конца эксперимента или нет. Как же их кафедра полностью называется? — Алла наморщила лоб. — Не вспомню сейчас. Сокращенно все говорят «Материаловедение». Они там новые свойства открывают, всякие материалы выдумывают. Валера мне рассказывал, что он принимал участие в создании нового сплава для автомобилестроения. Короче, металл измельчается в порошок и смешивается с пластиком. Потом все это сильно нагревается — и под штамповочный пресс. Выходит штука прочная, как сталь, и гибкая, как пластик. Представляете?

— Ой, — я махнула рукой. — Да про этот материал мне лет десять назад сосед рассказывал! Профессор Лукин!

Тут меня словно током ударило. Материаловедение! Военмех! Ну конечно! Покойный Михаил Евфстафьевич Лукин возглавлял отдел физико-химии металлургических процессов в этом институте! Он и рассказывал на дне рождения Марфы Андреевны, что еще в конце шестидесятых годов они изобрели особый сплав пластика и металла. Порошковая металлургия! Теперь, когда сплав уже вовсю используется, можно о нем рассказывать. Все равно все уже узнали.

— Лукин? — Алла презрительно надула губы. — Мне Валера рассказывал, что этот Лукин занимался кражей идей у собственных аспирантов. Присваивал их разработки и на этом держался.

Тут я по-настоящему разозлилась. Михаил Евфстафьевич был коммунист до мозга костей. Свято верил в те принципы, которые декларировала КПСС, сама же их не соблюдая.

— Интересно, как можно обокрасть того, кого сам всему научил? — вполголоса заметила я. — А где живет Светлана, адрес не знаешь?

— Сейчас не знаю, — пожала плечами Алла. — Она все время переезжает. В общаге жить не хочет. Связалась с каким-то мужиком из агентства по недвижимости. Тот ей адреса пустующих квартир дает. Тех, что на продажу выставлены или сдаются, но желающих пока нет. Последний раз она где-то в районе Озерков ошивалась. Агентство «Европрестиж». Я запомнила, потому что название дурацкое.

— Ой, спасибо, вы мне очень помогли, — тут же вскочила я. По правилам хорошего тона положено, чтобы разговор заканчивал тот, кто его начал. — Меня подруга там, наверное, уже ищет. Спасибо большое, Не переживайте из-за этого Валерия. Он ваших переживаний не стоит!

С этой фразой я вышла обратно в зал и быстренько пошла к «десятке», которую так придирчиво взялась обследовать Маша. Одному Богу известно, зачем ей это было нужно.

Мария Гавриловна что-то сосредоточенно искала под ковриками. Увидев меня, поспешно захлопнула дверь. Я обеспокоилась. На Кондратьевой прямо лица нет! Что стряслось в мое отсутствие?

— Мы скоро зайдем, — пообещала она Денису, который почему-то вспотел.

Схватив меня под локоть, Мария Гавриловна устремилась к выходу с такой скоростью, что чуть не сбила один из ценников, стоявших на длинных красивых ножках в первом зале.

— Ты чего?! А про BMW спросить?! — восклицала я, подпрыгивая и едва поспевая за широким Машиным шагом.

Не слушая меня и крепко держа за руку, Мария Гавриловна заметалась из стороны в сторону и вдруг, завидев маршрутку, выбежала на дорогу, размахивая руками! Со всех сторон раздался визг тормозов. Летом водители, как правило, не закрывают окна, так что со всех сторон на нас с Машей полилась такая брань!

— Извините, торопимся… — жалко попыталась оправдаться я перед водителем красной машины, которая затормозила в непосредственной близости от меня.

— На кладбище, что ли? — сердито проорал тот в ответ.

Мария Гавриловна втащила меня в маршрутку прежде, чем я успела ответить.

— Ну вы даете! — неодобрительно крякнул шофер, принимая у нас две десятки за проезд. — Кто же по проезжей части так носится? Хорошо, аварии никакой не произошло! Чего выскочили-то? Не видели машин, что ли?

— Надо было, вот и выскочили, — буркнула Маша.

— В самом деле, — тут и я не выдержала. — Что случилось? Чего ты понеслась как ошпаренная?

Кондратьева протянула ко мне кулак и медленно его разжала. У нее на руке лежала расплывшаяся карамелька «Sula», вся растаявшая и прилипшая к бумажке.

— Спасибо, не хочу, — я невольно поморщилась. — И тебе это есть не советую. Если так хочется конфет, купи нормальный свежий пакетик…

— Это я в машине нашла, — проговорила Маша, таращась на меня совершенно круглыми глазами.

— Тем более есть не надо! — возмутилась я.

— Вера, — Мария Гавриловна приблизила ко мне лицо и сказала с необыкновенной серьезностью, — это была Златы машина! Точно она! Я ее как облупленную знаю! Дверь только так открывается, на правом зеркале сбоку чуть заметные царапины, Златка их посадила, когда в ворота на даче въезжала. Просила еще меня Лешке ничего не говорить. Он и так постоянно издевается над тем, как она водит. А эти карамельки я дала Алене, когда они последний раз от меня на дачу уезжали!

— Да ну, — с сомнением покачала головой я. — Ты знаешь, Маша, мне кажется, что от всех этих криминальных приключений в сочетании с тридцатиградусной жарой тебе того… мерещится. То, что у наших машин двери не открываются, это общеизвестный факт. По телевизору все время об этом говорят.

— А конфета? — Маша поднесла к моим глазам основную улику.

— Да мало ли, как она туда попала! — воскликнула я. — Что, одна твоя внучка эти конфеты любит? Я вот как в нашей аптеке не спрошу «Sulu», у меня вишневая любимая, так мне Света, продавщица, все время отвечает, что разобрали уже. Позвони Злате. Она же тебе трубку подарила, чтобы ты ей в экстренных случаях звонила. Вот и позвони…

— Я телефон с собой не ношу, — насупилась Маша. — Больно дорогая вещь.

— Ну, тогда из метро позвонишь, — заключила я и стала смотреть в окно.

В душе у меня разыгралась буря. А что, если в самом деле только что в салоне мы видели машину Златы? Надо будет у нее спросить, не в «Золотом ли колесе» они свою «мурену» покупали. Если да, тогда это вдвойне подозрительно. Спиридонов покупает там BMW, и через некоторое время машину угоняют. Предлагают вернуть за вознаграждение. Спиридонов ее возвращает, потом опять через этот же салон продает, и мы выясняем, что машина сейчас снова числится в угоне… Хм. Может, в этом и есть нечто подозрительное.

— Маша, а где Злата с мужем машину покупали? — обратилась я к подружке, которая всем своим видом выражала возмущение.

— Зачем тебе знать? Ты же считаешь, что это все совпадения! Жара подогрела маразм! — тут же обрушилась на меня Мария Гавриловна.

— Так, просто спросила, — обиделась я.

Есть у Маши дурацкая привычка сначала накричать, а потом разбираться.

До метро мы доехали молча. Когда спустились вниз, Мария Гавриловна первым делом бросилась к телефону-автомату. Слава богу, сейчас их много на платформах поставили.

— Алло! Злата? Это мама! — заорала в трубку Маша, стараясь перекричать подходившую к платформе электричку. Надо заметить, что Кондратьевой это удалось. — Что?! Что?! Златочка, не плачь! Я знаю, где она находится!

Мария Гавриловна метнула в мою сторону торжествующий взгляд.

— Где вы ее покупали? В «Золотом колесе»? Точно?! Она там и стоит! Я ее только что видела! Да ничего я не путаю! Погоди, не уходи далеко от телефона! Сейчас Вера внуку своему позвонит! Поедем на изъятие!

Грохнув трубкой с такой силой, что автомат закачался, Маша повернулась ко мне.

— Ну что?! Убедилась?! Угнали у них машину. Позавчера вечером! А я нашла!

Вдруг Мария Гавриловна схватила меня за руки и закружила.

— Мы нашли машину! Мы нашли машину!

Прохожие очумело на нас глазели. Чего это две бабки посреди платформы выплясывают?

— Погоди ты! Маша! У меня голова кружится!

Я едва смогла устоять на ногах, когда Мария Гавриловна меня отпустила.

— Звони Олегу! Ну чего ты ждешь? Звони немедленно! Представляешь, какое ему дадут повышение за раскрытие такого дела?! — Кондратьева трясла меня за плечо, как такса пойманного бурундука.

— Се-сей-час, — еле смогла выговорить я.

Наконец Мария Гавриловна сообразила, что до тех пор пока она меня держит, к телефону я не подойду.

Мне пришлось вытянуть руки, чтобы, получив долгожданную свободу, не упасть. Кое-как набрав номер прокуратуры, я спросила:

— Олега Золотова можно?

— Минуточку, — ответил приятный женский голос.

Мне тут же нарисовалась картинка. Симпатичная девушка в милицейской форме и пилотке, из-под которой торчат два темных блестящих хвостика, идет звать Олега. Он посмотрит в ее большие синие глаза и сразу влюбится. Женится…

— Алло-о-о! — раздался в ухе раздраженный возглас. — Капитан Золотов слушает, и если ему никто не ответит, сейчас положит трубку!

— Олежек! — встрепенулась я. — Понимаешь, тут такое дело! У Златы угнали машину…

— Номер скажи, — тут же отозвался внук.

— Понимаешь, дело в том, что мы ее уже нашли, — мне показалось, что объяснять придется долго. — Видишь ли, в чем дело, тот салон «Золотое колесо», где Спиридонов покупал машину, торгует на самом деле крадеными машинами! Мы там только что видели «десятку» Златы! Маша там карамельку даже под сиденьем нашла!

Последовала долгая пауза. Маша, напряженно следившая за нашим разговором, заботливо опустила в автомат еще одну пятирублевую монетку. Наконец Олег пришел в себя.

— Бабушка, ты как себя чувствуешь? — тон его голоса был в высшей степени озабоченным. — Ты вообще где?

— Мы с Машей на платформе станции метро «Площадь Ленина», — отрапортовала я.

— Что вы там делаете? — еще мрачнее поинтересовался внук.

— Звоним тебе, — выдала я вполне логичный ответ. — Послушай, Олег, думаю, тебе надо как-то сделать так, чтобы в салон «Золотое колесо» послали проверку. Во всяком случае, насчет Златиной машины…

В ответ раздались частые гудки.

— Ну что? — напряглась Маша.

— Трубку бросил, — вздохнула я, живо представив масштабы головомойки, которую устроит мне Олежек по возвращении с работы. — Зря мы, кажется, все это затеяли.

— Ничего не зря, — надула губы Мария Гавриловна. — Я передачу одну смотрела, там говорилось, что у мужчин в отношении самостоятельных женщин комплекс! Раз в жизни у тебя появилось какое-то хобби, он сразу разъярился. Куда это годится?

— Мне кажется, он просто беспокоится, Маша, — вступилась я за Олега.

Никакого комплекса у него нет. Наоборот. Он даже в школе всегда только с активными девочками дружил. И в академии тоже. Не женится, правда. Ну так, может, просто не время. Двадцать семь — не возраст. Сейчас много говорят, да и пишут, что браки после тридцати — самые прочные, потому что заключаются вдумчиво.

— Как же, беспокоится он, — ворчала Маша себе под нос всю дорогу. — Кабы беспокоился, так что-нибудь бы сделал. Если и беспокоится, то только за репутацию свою. Мужики на этом повернутые. Стыдно, небось, сказать, что его две бабки обскакали…

Когда мы приехали домой, возле подъезда нас поджидала толпа соседок.

— Вечер добрый, Вера Афанасьевна! Вечер добрый, Мария Гавриловна! — наперебой загалдели они, завидев нас с Машей.

Со всех сторон посыпались вопросы. Что с Алевтиной да что с Марфой Андреевной. Воспользовавшись тем, что меня считают «занятой», я побежала домой под предлогом срочной необходимости готовить ужин.

— Ох, Вера, зря ты все за Олежку уроки делаешь! Пусть бы сам парень что-то выучил, — назидательно покачала седой морщинистой головой Надежда Абрамовна, самая старая в нашем доме.

— Да, наверное, — согласилась я, отлично понимая, Надежде Абрамовне бесполезно объяснять, что уроки Олежеку не задают уже десятый год, а когда задавали, он их делал сам. Ее сознание навсегда застряло в девяносто третьем году. Молодежь Абрамовну за глаза называет «машина времени», но не обижают. Вообще, всякие социальные педагоги и психологи, что по телевизору выступают или по радио, на молодежь все больше клевещут. Я когда вспоминаю свою молодость — никакой разницы не вижу между нынешними девчонками и нами тогдашними. Моя мама в ужас пришла, когда увидела меня в платье с пышной юбкой выше колена. И от музыки, что мне нравилась, у нее головная боль случалась. Когда я замуж выходила в ЗАГСе и венчаться не стала, мама брак признать отказалась. А про всех дореволюционных старух, что делали замечания, я думала: «Ну почему они не хотят меняться вместе со временем?» Мне кажется, все проблемы, что возникают между молодым и старшим поколениями, не от их «распущенности», а от нашей нетерпимости. И зависти иногда. Своя-то жизнь уже прошла, по-другому не переживешь, а их только начинается.

Примерно через час позвонил Олег, и сообщил, что к ужину его не будет и вообще можно ложиться спать, его не дожидаясь.

— С тобой все хорошо? — заботливо уточнила я, но внук уже повесил трубку.

Визит в «Золотое колесо» не шел из головы. Как-то чересчур складно все у нас с Машей выходит. Пошли искать медсестру Светочку. Машину сразу нашли, и первого ее владельца, и второго… Что же это за Валера, который раньше был аспирантом на кафедре у Лукина? Кажется, что-то начинает вырисовываться. Валера зачем-то подсылает к Марфе Андреевне Свету. Что ему нужно в квартире вдовы Михаила Евфстафьевича?

— Угу, — вслух кивнула я, плотно сжав губы и приложив к ним палец. Затем выразилась в духе детективов про мисс Марпл: — Сдается мне, леди и джентльмены, что все ниточки ведут на прежнее место работы Лукина. Пожалуй, стоит навестить этот оазис науки.

Решив поучиться мыслить в духе великой старой девы, я подошла к книжным полкам, подставила табуретку и вытащила одну из книг полного собрания сочинений А. Кристи. Роман «В 4.50 из Паддингтона», мой любимый. Про то, как мисс Марпл раскрывает «идеальное убийство», руководствуясь не уликами, а личными мотивами каждого из участников. Боюсь, я уже не очень хорошо помню содержание, но, кажется, пожилая сыщица говорила что-то вроде: «Если у человека есть цель, то нетрудно предугадать, как будут развиваться события. И наоборот, выстроив цепь событий, можно узнать, какова была изначальная цель». Может, мисс Марпл никогда ничего подобного и не говорила, а я сама это придумала и пытаюсь выдать собственную робкую криминалистическую мысль за классику, но определенного смысла такое высказывание, согласитесь, не лишено.

Я вытащила из холодильника тарелку ванильных сырников, баночку «Деревенской» сметаны и налила себе большую кружку вишневого компота. Снарядившись таким образом, уютно устроилась в кресле и стала читать. Однако полностью сосредоточиться не получилось. Параллельно чтению в голову лезли всякие собственные мысли и догадки.

Фантазия нарисовала такую версию событий. Валерий, алчный субъект, пришедший в науку ради денег, входит в конфликт с профессором Лукиным, работающим принципиально только за идею. Михаил Евфстафьевич был тяжелым человеком, но, судя по количеству правительственных наград и премий, не без искры гениальности. Завистливый Валерий кусает себе локти, видя, как изобретения, стоящие миллионы долларов, передаются государству бесплатно, а сумасшедший старик довольствуется нищенской пенсией и еще более убогой зарплатой. Аспирант входит в сговор с иностранными разведками и предпринимает попытку выкрасть результаты какого-нибудь чрезвычайно важного научного эксперимента. Лукин ловит его на этом и с позором изгоняет. Но аспирант все равно не оставляет надежды обогатиться. Он ищет эти документы дома у Лукина, потом у соседки… Стоп, стоп. Тьфу. Такая шпионская история накрылась! Наверное, во время работы в библиотеке я слишком много читала советской беллетристики. Только что у меня в голове пронеслась квинтэссенция подобных романов. Там всегда действовал некий иностранный шпион и двое наших ученых. Один партийный и идейный, а второй алчный и беспринципный. Нет, эта линейная схема, к сожалению, в данном случае не работает. Начнем хотя бы с того, что профессор Лукин умер полтора года назад. До этого примерно год он тяжело болел и не выходил из дома. Стало быть, на момент аспирантства Валерия Михаил Евфстафьевич изобрести ничего не мог. А что Лукин изобретал раньше — это государственная тайна и аспирантам про нее не рассказывают. Во-вторых, с чего бы это профессор, занимающийся секретными разработками, вдруг потащил бы результаты к себе домой? В обычную квартиру обычного панельного дома? Учитывая состояние нашего ЖКХ, любая протечка или замыкание в проводке могли лишить горячо любимую Родину стратегически важного материала. Нет, на это Лукин бы не пошел. Эхе-хе… А так красиво все складывалось!

Откусив с горя еще кусок сырника, я перевернула страницу. Похоже, у мисс Марпл мне еще учиться и учиться. Так что тут про труп в саркофаге?

КАВАЛЕРГАРДОВ ДЕНЕГ НЕ БЕРЕТ

Утром я проснулась и первым делом попыталась потянуться. Ничего не получилось. Снизу что-то упорно мешало. Открыв глаза, поняла, что по-прежнему сижу в кресле, укрытая пледом до самой шеи.

«Завтрак!» — вспыхнуло в мозгу красной лампочкой. Олегу же скоро на работу! И рубашка! Не помню, есть глаженая или нет.

Томик Кристи лежал рядом на столике. Сверху записка: «Ну ты, бабуля, даешь! Поздравляю, вчера провели операцию. «Золотое колесо» взяли с таким поличным, что им теперь никак не отвертеться. Мы с майором Пухляковым приходили тебя поздравить, но ты уже спала. Кстати, чересчур много читать о мисс Марпл, по-моему, вредно. Извини, доел твои сырники. Больше ничего не было. Олег».

— Кошмар, — я приложила ладони к щекам.

Это же надо, проспать уход Олежека на работу! Со мной такого вообще никогда не случалось. Что же мне теперь делать?

Телефонный звонок решил эту проблему.

— Вера, ты сейчас упадешь! — гаркнула мне в ухо Мария Гавриловна.

Я не стала сообщать Маше, что сижу, дабы не испортить сладость изложения сногсшибательной новости.

Примерно полчаса Мария Гавриловна взахлеб пересказывала историю вчерашнего вызволения Златиной машины. Дочка с мужем после нашего звонка пришли в смятение. Затем решили позвонить Олегу. Они поддерживают дружеские отношения. Услышав от них ту же самую историю, что и от меня, внук призадумался. Решил съездить в «Золотое колесо». Просто так, посмотреть. Приехал. Сразу приметил какую-то редкую машину, стоявшую в углу, фотография которой висит на доске информации. Очень хочет владелец этот автомобиль отыскать, вознаграждение предлагает. Наконец на свой страх и риск решил вызвать подмогу и произвести задержание администрации салона для дачи показаний. Пухлякову сказал, что в ходе разработки дела Лукиной случайно наткнулся на банду автомошенников.

— Ты представляешь, что они делали! — воскликнула Маша. — Продавали людям новую машину. Страховали ее. Потом через некоторое время машина исчезала. Владелец в большинстве случаев, надеясь на страховку, особенно не пытался имущество искать! ГАИ не тряс, никуда не звонил. А в «Золотом колесе», похоже, копии ключей нашли от проданных машин. В общем, новенькую машину месяца через два-три угоняют, подкрашивают, что-то еще с ней делают. Боятся, мало ли всплывет, что есть уже у автомобиля законный владелец. Столько пострадавших, наверное! Да, если бы не мы с тобой, представить невозможно, сколько бы еще народу облапошили!

Еще минут двадцать Маша рассказывала, как ее дочка с мужем радовались возвращению «мурены». Конечно, Кондратьева не преминула тяжко посетовать, что зять у нее жуткий бесхребетник, добиваться ничего не хочет, зарабатывает мало, живут они со Златкой от зарплаты до зарплаты.

— Даже на зиму ей приличного ничего купить не может! Ходит моя девочка четвертый год в коротенькой шубке-обдергайке, из моей старой норки перешита. Дело это разве?

Мне уже который год хочется сказать Маше, что мужчина, идущий в ЗАГС, как баран на привязи, под давлением невесты и ее родственников, вскорости непременно всех разочарует, оказавшись размазней и тряпкой. По моему глубокому убеждению, настоящий мужчина тем и отличается от мужа Златы, что выбор делает сам и… несет потом ответственность за его последствия. Как это случилось с моим папой, но эту душещипательную историю следует рассказывать осенью. Когда романтика кружащихся кленовых листьев и темной воды располагает к драматическим зарисовкам.

Я подумала, что, пожалуй, стоит рассказать Маше о вчерашнем разговоре с Аллой и поделиться мыслями, возникшими у меня по этому поводу. Но в последний момент что-то меня остановило. Это все равно что, выслушав охи и ахи подружки, пришедшей похвастаться новым платьем, взять и вытащить из шкафа свое новое и ничуть не хуже того, в котором та пришла. Пожалуй, не буду сейчас лишать Марию Гавриловну ощущения триумфа. Съезжу в институт сама. Хотя без Маши, конечно, страшно.

Быстренько собравшись, я выбежала из дома, прихватив с собой кулинарную тетрадку. Подумаю над каким-нибудь быстрым рецептом. Раз уж из часов, обычно посвящаемых домашней работе, выпадает пара-тройка, надо придумать способ сэкономить время. Пожалуй, с уборкой я знаю, как поступить. Чтобы пол сох быстрее и без разводов, добавляю в ведро стакан паленой водки, что в ларьках по пятнадцать рублей продается. Один Бог знает, что в ней намешано, но пол отмывает феерично. Главное — потом проветрить. Глажка рубашек тоже не займет много времени, если делать это в такой последовательности: ворот, манжеты, рукава, плечи (гладить, надев на угол доски), спина, левая, правая сторонки. Те части, что выглядывают из-под формы или костюма, лучше гладить с изнанки. Наша вода в импортных паровых утюгах оставляет накипь, иногда та высыпается и оставляет на белоснежной поверхности ржавый след.

Здание Военмеха на 1-й Красноармейской улице было окружено плотным кольцом абитуриентов. Вот, а говорят, на технические специальности поступать никто не хочет! Стоят и мальчики, и девочки. Явно не просто так сюда пришли. С трудом пробившись через толпу желающих узнать условия поступления, я оказалась перед дверью с надписью «Приемная комиссия». Длинный ряд столов, к каждому очередь. У кого бы хоть что-нибудь узнать?

— Чем могу вам помочь? — обратилась ко мне высокая симпатичная девушка с папкой в руках. — Ольга, помощник.

Я тут же выложила ей приготовленную по дороге легенду:

— Извините, ищу одну вашу студентку. Она учится на факультете политологии. Понимаете, она снимала у меня комнату и неожиданно съехала. Что не заплатила-то — ладно, как говорится, ничего не поделаешь. Но телефонных счетов оставила на несколько тысяч! Милиция ее искать не хочет, а мне без телефона остаться никак нельзя. Никто не хочет квартиру без телефона снимать.

— Ой, конечно, я вам помогу! — тут же откликнулась Оля. — Идемте со мной!

И она повела меня по коридорам, все время оглядываясь, не потерялась ли я.

— У нас все студенты в компьютер занесены. Имя, фамилию знаете?

— Ага, — кивнула я. — Только это и знаю. Она мне в качестве документа студенческий билет показала. Сказала, паспорт на обмен сдала. Потому к вам и пришла. На вас последняя надежда.

— Не волнуйтесь. Чем можем — поможем, — решительным тоном отчеканила девушка.

Глядя на ее ладную, крепкую, спортивную фигуру, мне тут же представился зал торжественной регистрации бракосочетаний на набережной Красного Флота, теперь она Английской называется. Стоит эта Оля в красивом белом платье, крепкие плечики видно, в волосах цветы. А рядом мой внук. Спины у них очень подходящие, прямо чувствуется, друг для друга созданы. Она военный следователь, он — гражданский, а сыночек у них был бы прокурор…

— Мы пришли, — прервала полет моей мечты Оля.

— Ой, так быстро! — воскликнула я.

Девушка странно на меня посмотрела, но ничего не сказала. Из-за своих мыслей я даже не успела посмотреть, куда захожу.

Помещение походило на хранилище. В небольшом предбаннике за столом сидела ухоженная, тщательно причесанная женщина лет сорока, в строгом костюме и очках, читающая новый детектив Елены Топильской. Похоже, дама была так увлечена, что даже не заметила, как мы вошли.

— Гхм, — кашлянула Оля.

Женщина поспешно спрятала книжку в стол и приняла самый внимательный вид.

— Слушаю вас?

— Наталья Сергеевна, тут вот женщина разыскивает девушку, которая снимала у нее квартиру, сбежала не заплатив, да еще кучу телефонных счетов оставила. Учится в нашем институте, на политологии. Не могли бы вы помочь?

Я свела бровки домиком и приложила руку к груди.

— Помогите, пожалуйста.

Строгое лицо Натальи Сергеевны дрогнуло и выразило сочувствие.

— Вообще-то не положено, но, думаю, можно в таком случае сделать исключение. Только большая просьба, пусть это останется между нами.

— Конечно-конечно, — закивала я. — Вы не беспокойтесь. Никому не скажу.

— Ox, — вздохнула Наталья Сергеевна, поворачиваясь к монитору компьютера. — С этими платниками! Деньги — это, конечно, важно, но так и репутацию потерять можно. Да если бы наш студент выкинул такое пятнадцать лет назад! Исключили бы моментально! А сейчас… Фамилию знаете?

— Светлана Рябикова, учится на политологии, платное отделение, — тут же выложила я почти всю известную мне информацию. Про любвеобильного завкафедрой Валеру здесь рассказывать, думаю, не стоит.

Наталья Сергеевна уверенно пробежала пальцами по клавишам. Через несколько секунд склонила голову чуть набок и вздохнула совсем тяжело.

— Отчислена ваша голубушка. За неуспеваемость. Боюсь, найти ее теперь будет трудно. Из общежития ее выписали два месяца назад. Попробуйте, может, соседку по комнате расспросить. Может, она что-то знает?

Теперь настала моя очередь вздыхать.

— Надо же! Но все равно, спасибо большое, что хотели помочь. Такое сейчас редко встречается, — я сделала шаг к двери.

— Я вас провожу, — предложила Оля. — Спасибо большое, Наталья Сергеевна!

Всю обратную дорогу Олечка возмущалась на предмет Рябиковой.

— Меня такие люди просто бесят! — ругалась она. — Вы адрес нашего общежития знаете?

— Нет, конечно. Откуда?

— До первого этажа дойдем, я вам дам специальный буклетик. Там адрес и карта. Как придете, идите сразу по коридору налево. К коменданту. Ивецкая Людмила Борисовна. Объясните ей все. Она вообще женщина ничего. Думаю, поможет.

— А из преподавателей с ее факультета можно с кем-нибудь поговорить? Может, им что-то известно?

— Да ну! — махнула рукой Оля. — Кто ее помнит?

Я мучительно пыталась вспомнить систему отношений в высших учебных заведениях. Кто кому подчиняется и кто какие решения принимает. Но поскольку учеба моя завершилась порядка сорока лет назад, понятия «декан», «завкафедрой», «научный руководитель» и прочее оказались подзабыты.

— Может быть, заведующий кафедрой? Он же ее, наверное, отчислял? Она часто ругалась на какого-то Валерия… м-м… не помню отчества, извините.

Как хорошо, однако, быть в зрелом возрасте, всегда можно сослаться на склероз, глухоту, маразм и прочие избавляющие от всякой ответственности вещи!

— А, Кавалергардов? Валерий Дмитриевич? — оживилась Оля. — Есть такой. Точно. Кстати, он сейчас в актовом зале. Встречу с родителями абитуриентов проводит. Хотите, можем пойти.

— Хочу, — тут же согласилась я, не веря своему везению.

Говорят, в азартных играх, к коим можно с полной уверенностью отнести и детективные похождения, везет новичкам и беременным. Во вторую группу я уже вряд ли когда-нибудь попаду, а вот к новичкам вполне могу пристроиться. Ой, знал бы Олежек, о чем я думаю. Скандал бы устроил чудовищный. И почему моему внуку так не терпится усадить меня за просмотр сериалов? Мы с девочками регулярно ходим на премьеры Виктюка. Очень нам нравится. Билеты всегда поручаем Люсе Коровкиной. Третьей нашей подружке, которую Маша зовет «культмассовый сектор». Один раз Олег случайно, умываясь после работы, услышал, как мы обсуждаем очередной спектакль. У внука почему-то шок случился. Он вышел и стал объяснять, что нам уже не надо искать острых ощущений, а сидеть дома, как все приличные, извините, бабки, и смотреть телевизор. Дался ему этот ящик…

Мы тихонечко проскользнули в актовый зал. Я надела очки. На сцене или, как раньше говорили, «в президиуме» сидели важные люди в серых костюмах. Один выделялся. Молодой, высокий, пиджак цвета кофе с молоком. Волосы блестят.

— Итак, если вопросов больше нет… — выступавший седой мужчина вопросительно посмотрел в зал поверх своих старомодных очков в роговой оправе.

Родителей было не очень много, и, похоже, все, что их интересовало, они уже узнали.

— Тогда наше собрание можно считать закрытым, — с облегчением констатировал оратор.

Народ стал вяло подниматься с кресел и потек к выходу.

— Вон Кавалергардов! — Оля показала на молодого мужчину в кофейном костюме. — Идемте!

Как только завкафедрой спустился, Олечка тут же подскочила к нему.

— Валерий Дмитриевич, — кокетливо заулыбалась она. — Тут вот женщина разыскивает одну вашу бывшую студентку.

Дальше девушка повторила мою «печальную историю», но с гораздо большей экспрессией, чем для Натальи Сергеевны. Почему-то этим она мне сразу разонравилась. Строит глазки Кавалергардову! А он, возможно, убил Марфу Лукину градусником! Нет, все-таки эта Оля вертихвостка. Хорошо, что она никогда за Олежку замуж не выйдет.

— У несчастной бабушки даже не будет возможности вызвать «Скорую помощь», если она, не дай бог, умрет! — драматично восклицала Оля, заламывая руки. — Представляете, какой ужас?! — и умильно стрельнула глазами на Валерия Дмитриевича.

Я подумала в этот момент, что если вдруг умру, то «Скорую помощь» не смогу вызвать вне зависимости от наличия в квартире телефона. И попутно удивилась, почему многие девушки в присутствии мужчин начинают изображать непроходимых дур? У меня была одна такая подруга. Сидели мы с ней как-то давно в мороженице неподалеку от института и мирно беседовали о японской поэзии. Разговор был примерно следующего содержания:

— Поскольку хайку генетически восходит к танка, то вполне естественно наследует как изящную лаконичность изложения, так и достаточно свободную форму, поэтому переход настолько плавный, что заметить его можно только матема-тиче-ски, по увеличению числа слогов…

Отвечала подружка на мои сомнения относительно того, в какой части антологии «Манъесю» переход от народной песни к нерифмованному трехстишию становится заметен. В этот момент к нашему столику приблизились двое молодых людей с лицами будущих боксеров чемпионов.

— Ой, я вчера в Пассаже видела та-а-акую обалденную юбку! — внезапно завопила, вытаращив глаза, моя подружка. — Ты себе не представляешь! Плиссировка на кокетке, двойная шлица по линии разреза, креп-сатин на винил-атласе!..

Знала бы Оля, с вдохновением разыгрывающая кукольную дурочку, чем это грозит. Моя подружка в результате вышла замуж за одного из тех боксеров и всю жизнь обижалась, что муж ее, дипломированного библиотекаря, за непроходимую идиотку держит. Особенно, кажется, изводила присказка мужа: «Ты б хоть это, книжку какую сперва бы послюнявила…»

Кавалергардов от повествования все больше мрачнел и бросал в мою сторону косые недобрые взгляды.

У меня вдруг появилась мысль, что он может сбежать. Почувствовав опасность такого развития событий, я, отбросив смущение, подошла ближе. Оля тут же вытянула руку:

— Как, вы говорите, ее звали? Ах, совсем из головы вылетело! Память девичья!

— Светлана Рябикова, — четко выговорила я и неотрывно уставилась на Валерия Дмитриевича, стараясь не упустить ни малейшего движения его мимических мышц или глаз.

Однако, к моему полному изумлению, Кавалергардов нисколько не испугался, не смутился, не проявил ни малейшего беспокойства. Со спокойной улыбкой сделал шаг мне навстречу и понимающим голосом изрек:

— Знаете, к огромному сожалению, эту студентку давно отчислили. К тому же она так редко ходила ко мне на лекции, что я даже не помню ее лица. Имя и фамилию запомнил только потому, что документы оформлял об ее неуспеваемости. Извините, ничем не могу вам помочь. Хотя по-человечески — искренне сочувствую. Прошу меня простить, но вынужден бежать. До свидания.

И быстрым, уверенным, пружинистым шагом направился к выходу!

Оля пожала плечами и, как бы оправдываясь, начала объяснять:

— Понимаете, он у нас принципиальный жутко. На экзаменах трясет не по-детски, денег не берет, на жалость его тоже не пробьешь. Тройка — любимая оценка. Многим уже дипломы попортил. Главное, что нам его политология да геополитика нужны, как корове ласты. Одна надежда — дурой прикинуться. Тогда он не сильно зверствует. Грешно ж над убогими измываться.

— A-а… — протянула я и мысленно устыдилась своих поспешных выводов относительно Олиного кокетства, — ну, в общем, мне так сразу и показалось. У него, наверное, комплекс какой-то. Когда я училась, тоже такие попадались, правда, только среди женщин.

— Комплекс! — фыркнула Оля. — Его первую кандидатскую, по физико-химии металлургических процессов, завернули с официальной формулировкой: «Слишком значительное участие руководителя. Самостоятельного научного интереса не представляет». У нас все преподы, что не гуманитары, над Кавалергардовым втихую ржут.

— Хм, странно, что он после такого провала не перевелся в другой институт, — заметила я. Заложив руки за спину, тоном «одинокие старушки любят поговорить» заявила: — У меня был один знакомый профессор, тоже занимался физико-химией металлургических процессов. Лукин, не слышали про такого?

— Слышала! — вытаращила глаза Оля. — Да он тут что-то вроде героя! Ректор в каждом своем выступлении его вспоминает. Вот, мол, говорит, был настоящий ученый и коммунист. Ректор у нас такой, немного того на почве левых идеи, — Оля повертела пальцем у виска. — Кстати, нам Уварова Майя Михайловна, она раньше вместе с Лукиным работала, сейчас нанотехнологии преподает, вроде говорила, что Михаил Ев… Ев…

— Евфстафьевич, — подсказала я.

— Да, что, кажется, он и был научным руководителем у Кавалергардова.

— Мы знакомы с пятьдесят девятого года прошлого века! Если бы вы знали, каким прекрасным человеком был Михаил Евфстафьевич! — пропела я с интонацией, обещающей пространные и подробные воспоминания о дружбе с профессором.

Оля, уловив эти нотки, заметно занервничала.

— Извините, честно говоря, мне надо помогать в приемной комиссии. Там меня, наверное, ждут уже…

— Жаль, жаль, — плаксиво расстроилась я. — Так хотелось бы поговорить с кем-то, кто знал профессора Лукина лично. Многим он казался просто выжившим из ума ретроградом…

— Что вы, что вы! Майя Михайловна всегда о нем говорит как о человеке исключительно прогрессивных взглядов! — Олечка была близка к панике. — Кстати, хотите, я вас познакомлю? Она здесь, недалеко. Должна экзаменационные работы по физике проверять.

И поспешно бросилась к выходу.

— С удовольствием! — я всплеснула руками. — Вы представить себе не можете, что для меня будет значить эта встреча!

Ну вот. Цель достигнута. Девушке не терпится сбыть меня на руки такой же тортилле и ускакать по своим делам. Справедливости ради надо заметить, что ко всем разыгранным мною актам маразма девушка отнеслась с ангельским терпением и пониманием. За это ей, как обещают все мировые религии, а также народные сказки, непременно воздастся.

Майя Михайловна Уварова оказалась маленькой, полной и чрезвычайно подвижной старушкой лет семидесяти. Ее морщинистое личико, спрятанное за огромными очками, выражало удивительное благодушие и довольство жизнью. Больше всего меня удивили ее глаза — веселые, озорные и очень умные. Глаза серьезной двадцатилетней девочки, которая не прочь иногда пошутить. Она сидела в подсобке, какие делают под ступенчатыми аудиториями, и пила чай с шоколадным зефиром.

Не справляясь о моих пожеланиях, она тут же выставила на стол дополнительную чашку с блюдцем, придвинула ко мне сахар, сладости, лимон, коробочку с чайными пакетиками «Ахмат Эрл Грей», встала, налила кипятку и только после этого угомонилась.

— Ну, за знакомство, — и подмигнула мне.

Не знаю почему, но я тут же прониклась к Майе Михайловне любовью. Бывают такие люди, что располагают к себе сразу и навсегда. Словно внутри у них неиссякаемый источник светлой энергии, которой они щедро одаряют всех окружающих.

Мы отхлебнули чаю. Еще раз улыбнулись друг другу. Возникла некоторая неловкость. Перед Майей Михайловной разыгрывать словоохотливую пожилую дамочку не имеет смысла. В этом случае, могу спорить, она прервет меня через десять минут и попрощается. Ее изучающий взгляд скользил по моему лицу и рукам, словно рентген. Кажется, Олег как-то говорил, что истинные намерения и мысли человека выдает именно мимика и движения рук. Пожалуй, лучше сказать честно, зачем я пришла.

— Майя Михайловна, извините, что отнимаю у вас время, но в ваш институт меня привели чрезвычайные обстоятельства. Видите ли, я соседка Лукиных. Мы общались. Нельзя сказать, что очень тесно. Скажем, как хорошие знакомые. Марфа Андреевна, вдова Михаила Евфстафьевича, недавно скончалась.

— Ай-яй-яй! — шумно вздохнула Майя Михайловна. — А мы ничего и не знали! Скажите, может, необходима какая-то помощь?

— Да, у них ведь не было детей, — я замялась. — Так что вроде как должны за государственный счет…

— Нет! Что вы! — махнула рукой Уварова. — Об этом не может быть и речи! Сегодня же пойду к ректору и поговорю с ним. Не волнуйтесь. Оставьте мне свой телефон, чтобы можно было связаться. Узнать все, что необходимо.

— Спасибо огромное, но проблема несколько шире, — я сложила руки на коленях. — Понимаете, мое участие в этом деле случайное. Дело в том, что мой внук следователь прокуратуры. И от него я узнала, что Марфу Андреевну, вероятно, убили.

У Майи Михайловны из руки выпала чашка, но она даже не подумала ее поднять или отряхнуться.

— Не волнуйтесь! — я испугалась, что Уваровой станет плохо, и заговорила быстро, чтобы у нее не осталось времени на треволнения. — Пожалуйста, не волнуйтесь! Ко всему этому неким образом оказалась причастна девушка, студентка одного из ваших факультетов. От ее подруги мне стало известно, что Светлана, так ее зовут, как бы это сказать… в общем, состояла в интимной связи с Валерием Дмитриевичем Кавалергардовым. Светлана ходила к вдове Лукина делать уколы. А через некоторое время Марфа Андреевна умерла. От отравления ртутью. Через несколько дней кто-то влез к квартиру к ее соседке Петровой, и ее тоже нашли мертвой. Преступник что-то искал, осмотрел все — шкафы, столы, антресоли, на кухне. Это была женщина. Она потеряла на месте преступления накладной ноготь. Вряд ли речь идет о каких-то материальных ценностях. Лукины жили очень скромно, на две пенсии. Однокомнатная квартира. Все сбережения сгорели на книжках. Мне кажется, что все это каким-то образом связано с научной деятельностью Михаила Евфстафьевича. Скажите, у вас есть предположения, что именно они ищут? Еще мой внук сказал, что это дело таинственным образом связано с птицей. Глухарем.

Уварова тяжело оперлась на стол, сняла очки и закрыла глаза руками. Потом все ее тело забила мелкая дрожь. «Истерика!» — вспыхнуло у меня в голове. Я схватила чашку и набрала полный рот чаю, чтобы в случае чего… Но тут Майя Михайловна отняла руки, и оказалось, что она смеется. Ну что ж, пожилой человек, можно понять… Неизвестно, как сама буду на стрессы реагировать в ее возрасте. От неожиданности я сглотнула всю жидкость, что держала во рту, разом. Горло сдавило, будто в него апельсин протолкнули.

— Глухарь! — простонала Уварова, утирая слезы. — Ну вы даете! Неужели совсем сериалов не смотрите?

Да что ко мне все привязались с этими сериалами!

— «Менты», раз-два-три-четыре, «Улицы разбитых фонарей», раз-два? — Майя Михайловна успокоилась и подняла свою чашку. Потом резко посерьезнела. — Извините за такую реакцию. Вы, наверное, решили, что у меня того, — Уварова повертела пальцем у виска, — крыша поехала, как мои студенты говорят. Хотя от таких новостей вполне бы могла. Понимаете, содержание работ профессора Лукина является государственной тайной. Я не могу рассказать вам о них. Но меры приму.

— Но ведь в поисках этого, чего бы там ни было, преступники могут еще кого то убить! — воскликнула я.

— Вера Афанасьевна, — Уварова надела очки и посмотрела на меня долгим многозначительным взглядом, — поймите, то, над чем работаю я и над чем работал Михаил Евфстафьевич, — нанотехнологии — представляют огромный интерес. Это новое направление в науке. Своего рода революция. Не подумайте, что у меня паранойя, но рассказать, даже косвенно намекнуть о том, за чем именно охотятся те люди, о которых вы говорите, я не могу.

— Нано… что? — переспросила я. — Ну хотя бы определение? Первый раз слышу это слово.

— Определение можно. Оно в любом словаре есть, — Майя Михайловна чуть отошла. Правда, от спокойного благодушия не осталось и следа. — Нанотехнология — это штука, которая занимается объектами размером порядка одной миллиардной метра. Атомы, молекулы, представляете? Наш обычный мир подчиняется ньютоновской механике. Помните? Яблоки, упругость, тяготение, трение и прочие элементарные вещи. А вот нано-мир — это совсем другая история. Он подчиняется законам квантовой механики. Это вещь действительно божественная. Представьте, из работы мириадов невидимых нам частиц рождается все, что мы видим. От песчинки до целой галактики. Удивительная вещь! Потрясающая! Раз узнав об этом, остановиться невозможно! Так вот, нанотехнологии пытаются совершать действия, которые мы уже привыкли делать с большими объектами, — собирать, смешивать, вызывать реакции, — но на уровне атомов. Изъяв всего один электрон из атомов, составляющих объект, можно кардинально изменить свойства всего объекта. Грубо говоря, можно изготовить прозрачный металл или сверхпрочное стекло со всеми свойствами стали.

— Просто алхимия! — удивленно всплеснула я руками. Вот так живешь всю жизнь рядом с человеком и не знаешь, что он практически волшебник! Если, конечно, можно представить себе волшебника, который радеет за Зюганова и ссорится со всеми из-за своих политических убеждений.

— Да, настоящая алхимия, — кивнула Майя Михайловна. — Дух захватывает. Спасибо, что пришли и рассказали о случившемся. Оставьте мне свой телефон.

Уварова придвинула ручку и листочек бумаги.

— Было приятно познакомиться, — аккуратно записав свой домашний и телефон Маши на случай, если меня не окажется дома (теперь и такое бывает), я поспешно встала и откланялась. — Спасибо за чай. До свидания.

— До свидания.

Майя Михайловна проводила меня до дверей, и, не успев пройти и пары шагов, я услышала, как подсобка закрылась на ключ изнутри. Хм, странно…

В метро меня прижали в угол с такой силой, что было не вздохнуть. Чувствовала я себя паршиво. Ничего важного не узнала. Валерий Дмитриевич Кавалергардов — тот еще фрукт. Про таких говорят: «пестом в ступе не поймаешь». Майя Михайловна — милая женщина, беседа с ней была крайне познавательна в общем смысле, но света на происходящее не пролила. Значит, наш Михаил Евфстафьевич был алхимиком. Представляю, как Мария Гавриловна удивится!

Домой я мчалась с неестественной для моего возраста скоростью. По дороге основательно загрузилась продуктами, необходимыми для сверхбыстрого приготовления комплексного обеда. Нет, речь не идет обо всяких перемороженных полуфабрикатах и химической лапше. Просто в моей тетрадочке имеется несколько волшебных рецептов.

Вбежав в квартиру, переоделась в домашнюю униформу и шагом марш к плите. Первым делом сунула в кастрюльку свежего охлажденного цыпленка. Варится быстро, вкус отменный. Как только закипело — туда же целую морковку, целую луковицу, перец горошком и соли. Олег любит, чтобы все было крепко посолено. Я его вкуса не разделяю, поэтому себе готовлю отдельно. Сорок минут, пока сварится бульон, можно посвятить глажке. Включила телевизор, чтобы послушать шестичасовые новости. Как раз к их окончанию разделалась со всеми рубашками. Теперь пройтись финской поролоновой шваброй по полу в коридоре, и сразу бегом обратно на кухню.

Курочка уже сварилась. Я аккуратно вытащила цыпленка из кастрюли, отлила часть бульона в ковшик, а в оставшийся порезала пучок сельдерея, петрушку и колечками сварившуюся морковь. Луковицу выбросила. Она была нужна для прозрачности бульона. Ковшик на соседнюю конфорку, туда круглый рис и чуть-чуть, на кончике ножа, шафрана. Пока все варилось, на оставшееся место на плите пристроила любимую чугунную сковородку. Немного масла. Быстренько разрезала курочку на четыре части, смазала кусочком сливочного масла и посыпала сухарями. Ап! И все куски на разогретой сковороде. Только и нужно, что подрумянить их со всех сторон. Тем временем настало время положить в суп немного макарон-«звездочек». А через пару минут разбить в кастрюлю с кипящим ароматным супом два яйца, чтобы они сварились «в мешочек». Все, суп через десять минут будет готов. На второе аппетитный, румяный и мягкий цыпленок с рисом. Останется только перед подачей на стол нашинковать два пучка укропа. Половину добавить в тарелку с куриным супчиком, а половину перемешать с гарниром.

Итого, ровно за час вся домашняя работа оказалась выполнена. Обычно у меня те же действия занимают часа четыре, а то и больше. Я посмотрела на часы. Внук должен вот-вот прийти. Только об этом подумала, как раздался звонок.

— Бабушка, я сегодня задержусь, — радостным голосом сообщил Олег. — Нам сегодня твоя Мария Гавриловна такого перца задала, но об этом она сама, наверное, расскажет. А меня раньше девяти не жди. У тебя там все хорошо?

— Да, — ответила я, тяжело вздохнув.

— Чего-то у тебя голос грустный, — озабоченно заметил Олежек.

— Ничего не грустный. Иди работай, обо мне не беспокойся.

— Ты у меня, бабулечка, золото! — воскликнул внук и отключился.

Ну вот. Зря торопилась. Ладно, зато теперь есть время с Машей чай попить. Пойду узнаю, что за «перец» она устроила прокуратуре.

Доведенным до полного автоматизма движением я набрала номер Марии Гавриловны, но ее, к моему большому удивлению, дома не оказалось. Раз Маши нет дома, значит, она или у меня, или у Люси Коровкиной. У меня Кондратьевой нет, звоним Людмиле Марковне.

Через три гудка Люся сняла трубку.

— Говорите, я у телефона, — осчастливила меня Коровкина.

— Люся, привет, а Мария Гавриловна у тебя?

— Ха! Ну а где же ей еще быть в момент личной драмы? — изумилась Людмила Марковна. — Приходи. У меня сегодня к чаю гранд-безе.

— Сейчас буду, — ответила я и положила трубку.

Ох уж наша Люся! До самого сокращения она работала инженером. Была в советское время такая работа, за которую давали пособие под видом оклада да предоставляли место организованного чаепития. Делать ничего особенно было не нужно. Просто государство следило, чтобы граждане без определенных занятий не слонялись по улицам и имели прожиточный минимум. В свободное от сидения на работе время Люся вела в двух окрестных школах драмкружки. Коровкина — заядлая театралка. Тратит на билеты весь свой заработок, что получает от какой-то швейной мастерской за художественное шитье стразами, бисером, изготовление кружев, кистей и прочей мишуры.

Еще у Людмилы Марковны есть хобби. Она выходит замуж. С каждым мужем живет не больше полугода. Первый, кажется, вытерпел ее даже целый год. Хобби — это, как известно, на всю жизнь, так что даже сейчас Коровкина его не забывает. У нее есть три замечательных внука, от которых она узнает о «продвинутых темах». Поэтому, когда Маша ворчит, что Люсе уже пора прекратить отслеживать свадебную моду, та отвечает: «Ты ничего не понимаешь. Это как в компьютерной игре. Каждый последующий уровень сложнее предыдущего. Требуются все прежние знания, умение и опыт плюс дополнительные усилия. Сейчас мне выходить замуж гораздо интереснее, чем раньше. Потому что труднее. А иначе где кураж?»

«Кураж» — любимое слово Коровкиной. Правда, от своего нового поклонника — Григория Ивановича — она подцепила современный эквивалент «драйв».

Про Григория Ивановича разговор отдельный и особый. Вы можете себе представить Льва Толстого в желтой майке, шортах до колена, велосипедном шлеме и на роликовых коньках? Если получилось, то перед вашими глазами портрет Григория Ивановича. Ему шестьдесят восемь лет, но благодаря физическим упражнениям и особой диете Мечникова он в отличной форме и планирует дожить как минимум до ста десяти. Григорий Иванович занимается бизнесом. У него «рок-кафе», даже представить себе не могу, что это такое. Люся говорит, там очень здорово. Много молодежи в черной кожаной одежде. Приходят слушать музыку каких-то современных малоизвестных групп. Главное, что привлекает в это кафе публику, по утверждению Коровкиной, — это личность его владельца. Когда Григорий Иванович с развевающейся седой бородой на своих роликах лихо катит по Невскому проспекту, раздавая рекламные листовки, у народа глаза на лоб лезут. Живая заинтересованность, таким образом, обеспечена. Иногда для пущего эффекта Люсин сердечный друг берет в руку стариковскую палочку. Разумеется, она ему не нужна. Но я видела, какие глаза были у водителя машины, которому Григорий Иванович, проезжая мимо, этой палкой погрозил.

— Вера, у тебя влюбленный вид, — прервал мое внутреннее веселье высокий Люсин голос.

Ой, я, оказывается, уже стою перед дверью Коровкиной, успела позвонить, и Людмила Марковна даже открыла!

— Что ты, Люся! — вырвалось с интонацией «чур меня, чур!».

Коровкина скривила свой ярко накрашенный рот и многозначительно повертела длинные, свисающие на живот коралловые бусы. Стиль «немого кино» Людмила Марковна освоила недавно. После того как для сокрытия ее морщин стал требоваться весьма и весьма толстый слой грима. Впрочем, чтобы никто не подумал о Коровкиной плохо, скажу, что на вид ей не больше сорока с маленьким хвостиком. А если сзади, так и без хвостика. В отсутствие косметики и при ярком свете, возраст, конечно, себя выдаст, но кто ж ему позволит? Люся не выходит из дома раньше пяти часов. И никого не принимает «в неглиже», то бишь без макияжа.

— Присоединяйся к нашему чаепитию, — предложила Люся, пододвигая один из своих ужасных «индийских» табуретов.

Это обычная табуретка, которой Коровкина при помощи ножовки, оставшейся от седьмого или девятого мужа, укоротила конечности. А затем пристроила сверху мягкую подушечку со слоником. Вообще вся Люсина квартира напоминает пыльную китайскую шкатулку. Пятна от протечек на обоях Людмила Марковна закрывает огромными декоративными веерами. Те части потолка, что особо настоятельно требуют побелки, нещадно заклеиваются звездами из золотой фольги, а старенькая мебель регулярно перекрашивается в немыслимые цвета и расписывается узорами. Надо сказать, что иногда выходит очень удачно. К примеру, сейчас Люсина кухонная обстановка выкрашена в красный матовый тон, добавлена самоклеящаяся окантовка с восточным орнаментом и желтые слоники. Как их делать, Коровкина подглядела в «Квартирном вопросе». Вырезала из плотной бумаги трафарет и по нему краской из баллончика соорудила слоников. На шторы пошла обычная бязь, какая продается очень дешево, потому что используют ее в основном для половых тряпок. Люся купила рулон желтоватой бязи, нарезала его полотнищами, кое-где вырезала бахрому, еще кусок постригла на аппликации, раздербанила пару надоевших деревянных бус, пристроила шарики и подвески в разных местах. Признаю, что получилось очень оригинально. Про всякие хитрости Коровкиной по украшению жилища и сохранению молодости можно рассказывать бесконечно. Один ее «деревянный» холодильник и «овсяное мыло» чего стоят!

В уголке на своем привычном месте, обставленная тарелками и вазочками, сидела грустная Маша. Ее внешний вид наводил на мысли о больном морже. Она горестно ковыряла ложечкой гранд-безе (обычное безе, просто очень большое) и ни на что не обращала внимания.

— Какой позор, — тихо прошелестела она губами, подняв на меня глаза. Надо сказать, что ни одна обиженная корова не в состоянии была бы сравниться с этим взглядом по выразительности.

— Что случилось, Мария Гавриловна? — обеспокоилась я.

Худшее из моих предположений касалось зятя Кондратьевой. Он собрал волю в кулак и спасся от тещи бегством?

— Ее репутация в следственных органах погибла, — коротко «объяснила» Коровкина, мастер напустить туману. — Звезда частного сыска закатилась, не успев родиться, и оставила черную дыру скорби в душе Марии Гавриловны.

Маша метнула в сторону Люси гневный взгляд затравленного, истекающего кровью слона, но промолчала.

— Ничего не понимаю, — мотнула головой я, наливая себе чай. Только бы Люся опять не переусердствовала с каркаде. — Можете вы нормально объяснить, что произошло?

Присказка зашла на второй круг.

— Подождите! — пришлось оборвать Люсину лебединую песню на полуслове. — Девочки, ну прекратите! Говорите толком.

— Ох, — Люся закатила глаза и потянулась к своему двадцатисантиметровому мундштуку. — Мария Гавриловна, нага местный ужас, летящий на крыльях ночи…

— Лучше я сама расскажу, — сердито перебила ее Маша. — Все переврешь, трещотка.

Дело было так. Вчерашние события превратили Марию Гавриловну в доверенное лицо майора Пухлякова. Она заняла в его глазах примерно то же положение, что Джейн Марпл среди инспектора Скотленд-Ярда Крэддока. Часовая лекция о важности проявления гражданской бдительности произвела большое впечатление на сотрудников прокуратуры. В общем, наша Маша провела чудесный вечер. Не говоря о том, что зять долго и со слезами на глазах благодарил тещу, дочка прыгала от радости, а внуки, уважительно качая головами, говорили: «Ты, бабушка, прямо Покемон!». Не знаю, правда, кто такой Покемон и чем знаменит среди молодежи. Должно быть, какой-то известный сыщик, специалист по краденым машинам. Судя по фамилии — француз. Или, может, Покемсон? Машин внук букву «с» не выговаривает.

Сегодня утром Маша проснулась «окрыленной». Хотя не представляю, как она могла окрылиться еще больше, чем во время нашего совместного рейда на «Золотое колесо». Встав и сделав зарядку, чего не случалось уже лет пятнадцать, Мария Гавриловна позавтракала «плотнее обычного». (Воображение тут же нарисовало мне жареного быка с горчицей и «хлеб викингов», лепешку размером с мельничный жернов). Набравшись сил для борьбы с криминалом, Маша оделась и вышла из дома, взяв с собой мобильный телефон. Для экстренного вызова майора Пухлякова в случае необходимости.

В течение двух часов ей удалось искоренить преступную привычку некоторых владельцев собак выгуливать своих любимцев на детской площадке. Также она предотвратила мошенничество в виде продажи предпринимателем Ибрагимовым инвалиду Метелкину мелкой картошки по цене средней. Совершив еще несколько небольших, но, согласитесь, полезных подвигов, Маша немного приуныла. Все-таки поймать банду угонщиков — это одно, а ругаться с собаководами, пусть и за правое дело, — совсем другое. Кондратьева бдительным взором обвела окрестности и чуть не завопила. От счастья. Из мусорного бака, по соседству со «стекляшкой», длинным промтоварным магазином, занимающим весь первый этаж многоквартирного «муравейника», торчала женская нога бело-зеленого трупного цвета с ярко накрашенными ногтями!

Трепеща от радостного предвкушения, Маша тут же набрала заученный наизусть телефон майора:

— Алло! Федор Игнатьевич? Это Мария Кондратьева! У нас очередное убийство! Труп женщины в мусорном баке по адресу Российский проспект, четырнадцать! Я на месте. Выезжайте срочно! Жду.

Затем Мария Гавриловна позвонила Рае, дочке Алевтины, на случай, если убитая связана как-то с Марфой Лукиной и Петровыми. Подумав, вызвала участкового и управдома. Наша председательница товарищества собственников жилья, ясное дело, тут же оповестила об очередном убийстве весь дом. Одним словом, через десять минут у мусорного бака собралось все свободное от работы население микрорайона. Гордая Маша никого не подпускала к баку ближе пяти метров, дабы не случилось нечаянной порчи возможных улик возле места преступления.

На глазах у всего честного народа прибыли Пухляков, мой внук и целая следственная бригада. Майор поздоровался с Марией Гавриловной за ручку и еще раз прилюдно произнес лекцию о важности гражданской бдительности. Затем следователи деловито полезли в мусорный бак.

Тут рассказ прервался.

— Ох, об этом лучше не вспоминать! — простонала Маша, закрылась руками и заплакала.

В мертвой тишине под пристальным взором десятков глаз оперативник вытащил из мусорного бака… сломанный манекен!

Следом раздался одинокий возглас подслеповатой Надежды Абрамовны: «Расчленили!», а потом… Мне стало искренне жаль Машу. Представить невозможно, что она пережила!

Сгорая от стыда и спасаясь от града колких шуточек, сыпавшихся со всех сторон, Мария Гавриловна галопом примчалась к Люсе.

— Отказывается выходить, — серьезным голосом сообщила мне Коровкина. — Ума не приложу, где ее размещать! Предлагаю ей дождаться ночи и под покровом темноты тайно перебраться в собственную квартиру. Жить там инкогнито. Не отвечать на телефонные звонки. Никому, кроме нас с тобой, не открывать. Полная конспирация. По-моему, в этом даже есть какая-то романтика. Как ты думаешь, Вера, есть в добровольном сокрытии себя от суетного мира высокая, жертвенная поэтика?

— Тихо, Люся, ну прекрати, — попросила я Коровкину. — Видишь, плохо человеку? Поставь себя на ее место.

— П-ф! И не подумаю! — картинно повела плечами и вытаращила глаза Люся. — Вечно вы мне рот затыкаете. А у меня, между прочим, тоже горе!

Уголки коровкинского рта поползли вниз, и она промакнула сухие глаза уголком скатерти.

— У тебя-то что стряслось? — всплеснула я руками, искренне надеясь, что ее роман с Григорием Ивановичем все так же бурно развивается и не впал в застой.

— Могла бы и запомнить за… за столько лет, — Люся путем долгих и тщательных тренировок полностью изгнала из своего лексикона все, что могло хоть как-то выдать ее возраст, — и запомнить. У меня на следующей неделе этот страшный день!

Ах! Ну да! Я едва удержалась от того, чтобы хлопнуть себя ладонью по лбу. Точно, у Люси же скоро день рождения! Последнее время она отмечает его траурно. Ритуально хоронит перед домом «еще один ушедший год молодости», а затем сажает на «могилке» какой-нибудь цветок. Усилиями Коровкиной в нашем полисадничке перед домом образовалась довольно приличная клумба. В минуты черной меланхолии Люся роняет с балкона слезы на «канувшие в Лету дни веселья и неги».

— Обычно я люблю сюрпризы, — поджав губы, начала издалека Коровкина, — но в этом году хочу попросить вас, девочки. Пожалуйста, подарите мне ролики.

— Что?! — очнулась от своего горестного оцепенения Маша. — Совсем с ума сбрендила?! Может, тебе лучше инвалидное кресло подарить? Оно тоже на колесах. Будет тебя Григорий Иванович на прицепе таскать. Народ на Невском очумеет. Нет, Люся, все-таки чем дольше я тебя знаю, тем больше убеждаюсь, что у тебя с головой не все в порядке!

— Зато с ногами нет проблем, — съязвила Коровкина.

— Девочки, ну прекратите! — вмешалась я. — Хорошо, Люся. Я думаю, что мы с Машей обязательно скинемся и подарим тебе ролики. Лично мне кажется, что в занятиях спортом нет ничего плохого. Спорт — он в любом…

— Только не надо произносить этой ужасной фразы про любой сама знаешь что, — перебила меня Коровкина. — Я еще свежа. Молода. И хочу кататься!

— На катафалке пофорсить, — пробурчала себе под нос Мария Гавриловна.

Между ними разгорелось обычное препирательство, а я, тихонько отщипывая кусочки от гранд-безе, задумалась о сегодняшней встрече с Майей Михайловной. Она сказала, примет какие-то меры. Интересно, что имелось в виду?

Иногда, словно из проезжающего мимо автобуса, до меня долетали обрывки Машиной с Люсей перепалки.

— Ты такая злая, потому что у тебя личной жизни нет! — заявила Коровкина.

— Я шире этого! У меня есть общественная! — парировала Мария Гавриловна.

Наши трехсторонние чаепития всегда заканчиваются небольшим скандалом. И при этом Коровкина и Кондратьева жить друг без дружки не могут. Помню, когда Люся поехала в дом отдыха, Маша чуть не заболела с тоски. Поехала встречать Коровкину на вокзал. По дороге домой они подрались и прибыли абсолютно счастливыми.

— Слушай, Люся, — влезла я между пикирующимися дамами, — ты у нас человек современный. Скажи, что подразумевают милиционеры под словом «глухарь»?

— Сериалов, что ли, ментовских обсмотрелась? — презрительно скривила губы Коровкина. — Эх, Вера, Вера! Ну как тебе не стыдно уподобляться пролам!

— Кому? — сморщилась, как печеное яблоко, Маша.

— Плебеям из романа Оруэлла «1984», — вздохнула я. — Низшей касте. Для них партия специально производила всякие низкопробные киношки. С целью довести их до состояния полной неспособности к мышлению. Маша, ты наверняка знаешь, просто забыла. «1984»! Помнишь всякие афоризмы: «Большой брат смотрит на тебя», «Незнание — сила»?

— Тю! — махнула на меня рукой Маша. — Какой прок от этих ваших книжек, раз в них всякую муть пишут, а про элементарные, необходимые в быту вещи ни слова? Да любой ребенок знает, что «глухарь» у милиционеров Значит преступление, которое невозможно раскрыть! Тебе, Вера, надо хоть раз оторваться от своих заумных книжек и прочесть нормальный боевичок. Я вот тут недавно купила книжку. Автор Б. К. Седов. Ой, девочки! Там такое!

— Сделай милость, не рассказывай, — поморщилась Люся.

У меня щеки подернулись красным глянцем. Нет, пожалуй, прав Олег. Иногда стоит посмотреть сериалы. В общеобразовательных целях.

Когда я пришла домой, внука все еще не было. В ожидании программы «Время» пощелкала пультом в поисках каких-нибудь «Улиц разбитых фонарей», но, как назло, по всем программам шли какие-то игры. В одном из шоу разыгрывали машину. Почему-то вид лакированной блестящей иномарки произвел на меня гипнотическое впечатление. Я все смотрела и смотрела на машину, выставленную таким образом, чтобы она всегда попадала в кадр. В голове все крутились мысли насчет Кавалергардова и Спиридонова. Ведь машина, на которой приезжала Света, оказалась числящейся в угоне. Алена же, девушка из салона «Золотое Колесо», сказала, что Кавалергардов автомобиль купил. И, по всей вероятности, у Спиридонова. Ведь тот сказал, что продавал машину через тот же салон, где и купил. То есть через «Золотое колесо». Как тогда могло получится, что машина снова оказалась в ориентировке? Значит, ее угнали и у Кавалергардова? С другой стороны, Спиридонов официально все еще числится владельцем BMW. Конечно, он сказал, что это из-за какой-то доверенности, по которой он «продал машину». Хм, непонятно. Из всего этого следует, что Кавалергардов действительно не имеет к убийству Марфы Андреевны и Алевтины никакого отношения. Голова стала тяжелой. Почему-то страшно захотелось спать. Силы покидали с такой скоростью, что, упав на диван, я даже не смогла втащить на него ноги. Пожалуй, стоит немного отдохнуть. Вся эта детективная беготня определенно не для нашего возраста…

Глаза закрылись.

Странный сон. Все зеленое, откуда-то выкатывается Люся Коровкина на роликовых коньках и выделывает пируэты из олимпийской программы по фигурному катанию. Тройной тулуп, тройной аксель… Даже голова закружилась, причем так сильно, что случился приступ тошноты.

— Бабушка! Бабушка, очнись! — раздался в ухе крик Олега. Потом меня будто подняло в воздух и куда-то шлепнуло. Дурнота постепенно стала отходить.

— Олежек? А я чего-то задремала, — сонно пробормотала я, но говорить что-то мешало. Попыталась поднять руку, чтобы убрать предмет, закрывающий рот и нос.

С трудом приоткрыв глаза, увидела, что надо мной склонился врач. Появился внук, лицо у него было растерянное и очень обеспокоенное.

— Слава богу, она не курит, и готовить не надумала. Рвануло бы так, что мама не горюй, — ворчал сбоку чей-то недовольный голос.

— Откуда взялся газ? Можете сейчас сказать? — спрашивал Олег у невидимого ворчуна.

— Кран плохо завернула в духовке. Он накопился в жарочном шкафу, потом пошел под дверь и распространился по квартире. Поэтому, видимо, сразу и не заметила. Когда он постепенно прибывает, запах не все чувствуют. Особенно старики.

— Но я тоже не почувствовал запаха! Только когда в квартиру вошел! Да и то очень слабый! Пробы можете взять? Чтоб я на экспертизу сдал.

— Сейчас уже нет. Улетучился мгновенно. Вентиляция у вас в доме хорошая.

— Что-то не замечал, — ответил через пару секунд задумчивый голос Олега.

Тут кровать подо мной почему-то мелко задрожала. Внук сел рядом. Кровать несколько раз подпрыгнула. Тут до меня стало доходить. Я лежу в кислородной маске, под капельницей, и, похоже, «скорая» везет нас в больницу. Олег смотрит на меня очень тревожными глазами. Резко заболела голова. Так сильно, что стало казаться, будто вокруг плавают зеленые круги. Но одновременно с этим в мысли возвращалась ясность. Не зря, наверное, говорят, что боль — это первый признак жизни. Что же все-таки случилось? Мои размышления были прерваны вмешательством врача. Мне сделали укол, и я почти мгновенно уснула.

ПОПЫТКА № 2

Открыв глаза, я увидела белый потолок в трещинах. Надо же! Только вчера их еще не было, а сегодня появились! Надо будет срочно заделать… Тут до меня дошло, что потолок этот больничный, и трещины, скорее всего, возникли еще при строительстве, а заделают их только в одном случае. Если кровать, на которой я лежу, станет платной и пребывание на ней будет стоить приличных денег. Тот человек, что сможет их платить, ни за что не станет мириться с трещинами. Закатит скандал и потребует, чтобы за его деньги потолок был целым.

— Ой, смотри, кажется, проснулась, — раздался сбоку чуть слышный шепот.

Надо мной тут же возникли два лица.

— Добрый день, Люся, — я обрадовалась, увидев Коровкину. Наверняка она в курсе дела. — А где Маша?

— Здесь, — пискнул кто-то рядом.

Повернувшись, я заметила еще одну даму. В светлом парике, соломенной шляпе с огромными полями и квадратных черных очках в красной оправе.

— Я ее замаскировала, — сообщила Людмила Марковна. — Народ гудит! Ты себе представить не можешь!

— А что случилось? — я сделала попытку приподняться, но не получилось. Мешали тонкие трубочки капельниц, идущие от рук к двум стойкам.

Маша с Люсей затараторили наперебой:

— Мы за тебя так испугались!

— У меня чуть инфаркт не случился!

Из их эмоционально насыщенного рассказа выходило, что вчера вечером Олег, явившись домой, обнаружил меня без сознания с явными признаками отравления угарным газом.

— Бытовым! — перебила Люся Машу. — Откуда угарный, если ничего не горело! Просто она кран в духовке забыла завернуть!

— Олег сказал угарным! — настаивала Маша.

Естественно, моего внука учили, что нужно делать в этих случаях. Немедленно открыть окна или вынести пострадавшего на воздух. Олег вытащил меня на балкон, усадил в кресло и только после этого вызвал «скорую», милицию и газовую службу.

— Газовщики ничего не нашли, естественно, — развела руками Маша. — Только то, что у тебя в духовке было. Ты, видимо, когда к Люсе пошла, забыла вынуть. Ну и кран завернуть, само собой.

— Я ничего не делала в духовке, — у меня по спине пробежал неприятный холодок.

— Как не делала? — развела руками Люся. — Там нашли твою форму для кексов с угольками. Забыла просто. У меня тоже такое бывает. Поставлю чего-нибудь и забуду начисто. Соображу только, когда уж чад по всей квартире.

— Я ничего не делала в духовке, — мне пришлось еще раз повторить. — И помню это совершенно отчетливо.

— Точно? — нахмурилась Маша.

— Абсолютно.

— Тогда кто открыл кран? — уперла руки в бока Люся. — Дверь у тебя была целая, ничего не украли, ничего не взломали! Кто мог кран отвернуть?

— А-ах! — приложила руку ко рту Маша. — Я поняла! Кто-то теперь пытается убить нашу Веру!

— Зачем? — Людмила Марковна уставилась на Марию Гавриловну. — Что тебе все какие-то шпионские страсти мерещатся, а?

— Она слишком много знает, — многозначительно сверкнула глазами Маша.

— Не могу я с вами! — всплеснула руками Люся Коровкина. — Совсем на старости лет из ума выжили!

— Это Светка, чувствую, что она. У меня против нее такое острое чувство возникло, — проговорила Маша, морща лоб.

— Мария Гавриловна, считаю своим долгом заметить, что у тебя предубеждение против всех молодых девушек в юбках чуть выше щиколотки, — пропела Люся, подкрашивая губы люминесцентной помадой. — Кстати, рекомендую! — она показала нам розовый футлярчик. — В журналах пишут, что блеск придает губам пухлость. А пухлые губы — первый признак молодости.

— Угу, — сердито буркнула Маша, — если тебе удастся надуть губы так, что второй подбородок натянется, то конечно.

— Мария Гавриловна, ты очень злая. Тебе надо есть поменьше жирного на ночь, — беззлобно пискнула Люся. — И вообще! Ты за сутки уничтожила мой недельный запас продуктов.

— Чего у тебя там было уничтожать-то? — презрительно фыркнула Маша. — Три огурца да литр кефира! И вся еда. Я голодная, как собака.

— Куда тебе есть? Ты на себе годовой запас таскаешь! — Люся ущипнула Марию Гавриловну за жирную складку на спине. — Во! Ты хотя бы знаешь, что в одном грамме жира — девять калорий? Следовательно, в килограмме жира — девять тысяч калорий! Представляешь? Это десять твоих дневных норм! А у тебя лишнего веса как минимум пятьдесят килограммов. Одного жира! Четыреста пятьдесят тысяч калорий! Год можно ничего не есть! А то и больше. Накопила сала! Ноги бы свои пожалела. Вены из-под кожи буграми лезут от натуги. Сердце, небось, от холестерина задыхается. Легкие замучились воздух качать на такую массу. Одышка, как у паровоза! Попробуй весь твой жиртрест кислородом обеспечь. Стопы расплющились все…

— Отстань, — коротко отмахнулась от Коровкиной Мария Гавриловна. — У нас тут проблемы есть поважнее твоей диетологии. К тому же будь Вера такая же тощая, как ты, не дотянула бы до прихода внука. Скорость отравления от массы тела зависит.

Я деликатно промолчала, что вешу меньше Люси. Чтобы, во-первых, не травмировать Коровкину, а во-вторых, не обижать Машу. Между тем вероятность того, что кто-то намеренно проник в квартиру с целью меня отравить, навевала ужас. То, что вчера ничего не делалось в духовке, — это сто процентов. К тому же, уходя к Маше, я по привычке завернула общий кран подачи газа. Мы всегда так делаем! Это на уровне автомата. Уходя из дома, и я, и Олег смотрим, выключен ли свет, закрыты ли форточки и газовый кран. Неужели Кавалергардов так был напуган моим появлением?! Уж кто-кто, а он точно знал, что Света Рябикова не снимала у меня никакой квартиры! Точно, это он! Больше некому! Должно быть, он решил, что мне известны какие-то подробности, и почувствовал опасность.

Тут дверь палаты открылась и кто-то вошел. Маша тут же натянула шляпу до самых глаз и поспешно напялила очки.

— Добрый день, дамы! — приветствовал нас бодрый, но явно чем-то обеспокоенный голос Федора Игнатьевича. — Здравствуйте, Мария Гавриловна, — персонально приветствовал он Кондратьеву.

— Фы меня с кем-то путать! — изменившимся голосом неожиданно запищала та, старательно изображая немецкий акцент.

— Ох, простите, фрау… Извините, не знаю вашего имени, — подыграл ей майор Пухляков.

— Мне пора, — Маша вскочила и поспешила к двери. — Ауфидерзейн, попрафляйся, Вера.

И смылась.

Коровкина прыснула в кулак.

— Любопытно, она теперь до конца дней своих будет маскироваться? — спросила я, но вопрос прозвучал риторически. Как долго Маша пробудет в таком состоянии, предположить невозможно.

— Людмила Марковна, — обратился к Люсе Олег, — понимаете, нам надо допросить… то есть поговорить с бабушкой наедине. Вы меня понимаете?

— О да, конечно, — Коровкина деловито встала и направилась к двери. — Я все понимаю. Настоящий друг не лезет в тайны. Он просто приходит в больницу и сидит, ожидая, пока товарищу станет лучше. А как только настает момент, когда в настоящем друге больше нет необходимости, он уходит. И не упрекает, что его выпроводили вон. Он доверяет!

На этой патетической ноте Людмила Марковна величественно распахнула дверь.

— Я ухожу! — и, задержавшись на пороге, обвела мужчин долгим презрительным взглядом. — Шепчитесь сколько угодно.

Когда она наконец удалилась, Пухляков вытер лоб рукой.

— Фу-ух! Ты давно с ними знаком? — обратился он к Олегу.

— Всю жизнь, — усмехнулся внук и подмигнул мне.

Лицо Федора Игнатьевича стало серьезным.

— Вера Афанасьевна, будьте любезны, расскажите нам подробно обо всем, что вы делали в последние три дня, — попросил он. — Только постарайтесь ничего не забыть, не упустить ни одной детали. Это нужно для вашей же безопасности.

Я бросила виноватый взгляд на Олега, но, понимая, что дело серьезное, стала рассказывать. Обо всем. Как мы с Машей ходили к Спиридонову, как потом ездили в «Золотое колесо» и я говорила с Аленой. Упомянула обо всем, что от нее узнала. Потом рассказала, как прошел мой визит в Военмех и про Кавалергардова.

— Вы думаете, меня хотели убить? — спросила я, напряженно вглядываясь в лицо Пухлякова.

— Не исключено, — сухо ответил тот. — Вера Афанасьевна, пожалуйста, послушайтесь того совета, что я сейчас дам. Как только вернетесь домой из больницы, будьте предельно осторожны. Старайтесь без необходимости не выходить из дома. А если выходите, то в светлое время и хотя бы с одним провожатым. Как я только что видел, есть кому вас охранять. Теперь второе. Никому не открывайте дверь. Сантехник, уборщица, потерявшаяся девочка — все равно. Не пускать ни единого постороннего, понятно?

— Угу, — кивнула я.

— И прекратите добровольную сыскную деятельность, — строго наказал майор Пухляков.

— Угу, — продолжать играть в детектива мне и в самом деле расхотелось.

Наше дело — сторона. Преступниками пусть Олег занимается. Раз он теперь везде ходит вместе с Федором Игнатьевичем, можно рассчитывать на повышение. Не стал бы майор Пухляков тратить время на бестолкового сотрудника. Думаю, так.

Дверь снова открылась, и вошли доктор с медицинской сестрой. Оба такие чистенькие и аккуратные, что взгляд радовался. Отглаженные халаты, крахмальные шапочки и голубенькие марлевые повязки на тонких резиночках.

— Ну, гражданка Золотова, Вера Афанасьевна, 1943 года рождения, как мы себя чувствуем? — бодро поинтересовался врач.

— Хорошо, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно бодрее. — Можно мне домой?

— А что у нас дома? Дети малые по лавкам сидят? — доктор деловито записывал что-то в карту.

— За внуком надо ухаживать, — у меня была веская причина проситься домой. Как же Олег там один?

— Который из вас внук? — врач смерил Пухлякова и Олежка с ног до головы оценивающим взором.

— Я, — признался Олег.

— Вера Афанасьевна, как специалист заверяю вас со всей ответственностью, — доктор приложил руку к груди, — ребенок такого возраста и размера уже вполне способен обходиться без бабушкиной помощи.

— Нет, мне надо домой! Я хорошо себя чувствую! — вырвался у меня протест.

— Н-да? А чего же вас, такую здоровую, к нам привезли? — врач посветил мне в глаз фонариком. — Внук, вы, кстати, можете быть совершенно свободны.

— Хорошо, — кивнул Олег. — Ну ладно, бабулечка. Лежи, отдыхай. Я к тебе еще вечером зайду.

— Не надо, — замахала я руками. — Вот еще, поздно уже будет. У нас вечером лучше лишний раз по улице не ходить.

Пухляков недовольно хмыкнул и заложил руки за спину.

— Это, как я понимаю, камень в мой огород?

Не обратив внимания на его комментарий, Олег рассмеялся и чмокнул меня в лоб.

— Бабушка, я же милиционер!

— Тебе вечером на улице особенно опасно, — я нахмурилась, — вон по телевизору только и говорят. Всякая шпана подкарауливает одиноких милиционеров, нападает и отбирает у них самое дорогое!

— Кхм, — Олег покраснел, — ну ладно, я пошел.

Пухляков, попрощавшись знаками, выскользнул вслед за ним.

— Я надеюсь, вы табельное оружие имели в виду? — уточнил доктор.

— Конечно! — я обрадовалась, что нашла понимание. — Чего еще дорогого может быть у простого работника милиции? Знаете, какая у них зарплата? И смех и грех. Меньше только моя пенсия.

Врач задал мне еще несколько вопросов. На сей раз о самочувствии, хронических болезнях, особенно заинтересовался перенесенным инфарктом.

— Ну, могу вас обрадовать, скорее всего, через недельку выпишитесь, — объявил он в результате.

— Только через неделю-ю?! — возмутилась я.

— Нет, если вы настаиваете, могу оставить и на две, — вытаращил глаза врач.

Дав рекомендации сестре, он подмигнул мне и вышел.

Сестричка ласково улыбнулась и освободила наконец меня от капельницы. Потом вынула из кармашка шприц, наполненный чем-то зеленым, и сделала укол. Все это молча, не говоря ни слова. От укола по всему телу пробежал сильный жар. Я подумала, что мне, наверное, выписали хлористый кальций. От него обычно такое ощущение. Но кальций, насколько я помню, белый, да и колют его обычно намного больше. Десять миллилитров как минимум…

В горле началось сильное жжение. Страшно захотелось пить. Тут мне стало ясно — что-то не так. Скорее всего, у меня аллергия на то лекарство, которое назначил доктор. Надо бы его позвать, сказать, чтобы отменил. Я попыталась сказать об этом сестре, но, к своему полному изумлению, не смогла. Язык и губы будто одеревенели. Из горла вырывался только сиплый, чуть слышный хрип. Внезапно на грудь будто надели металлический обруч. Не вдохнуть… О, Господи! Инфаркт! Точно такое же у меня было ощущение и в прошлый раз!

Но почему сестра стоит, ничего не предпринимает?! Она же видит, что мне плохо! Молодая, наверное, совсем, растерялась… Или…

— Свет… Светлана… Рябикова? — попыталась выговорить я.

Сестричка, продолжая все так же ласково улыбаться, отрицательно покачала головой. Затем чуть нагнулась, посмотрела на меня внимательно и, удовлетворенно кивнув головой, направилась к выходу.

— Сто-о-й… — голосовые связки совсем перестали слушаться.

Тело начало быстро неметь. От кончиков пальцев ног вверх до коленей. Внезапно я осознала, что сейчас умру! Внутри все взбунтовалось против этого факта. А как же Олег? Да и не хочу я умирать! Совсем не хочу! Из последних сил я рванулась вбок в надежде добраться до коридора. Могильный холод задержался чуть выше коленей. Организм изо всех сил боролся с проникшей в него отравой. Закружилась голова. Еще немного… Мне удалось свалиться с кровати. Но до двери еще так далеко! Ни одно расстояние в жизни не казалось мне таким большим, как этот метр!

Тут снаружи раздались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и перед моими глазами возникли стоптанные кроссовки и мятые засаленные полы белого халата.

— Как меня достали уже эти больные, — бормотал кто-то. — Это послед… Нина! Нина! Мать твою! Где ты шляешься?! Б…! Быстро! Мы с тобой об этом потом еще поговорим! И очень серьезно!

На мою шею легли два холодных пальца. Рядом с кроссовками беспомощно топтались кокетливые розовые тапочки с пухом.

— Я обедала, Михаил Юрьевич… К ней родственники приходили, они должны были следить…

— Ты должна следить, мать твою! Ты палатная сестра, б…! Нитроглицерин! Каталку! Звони в кардиологическую реанимацию! Господи, Нина! Идиотка! Пошла вон! Оля!! Оля!! Каталку!

Дальше перед моими глазами стремительно пронеслись старенькие, едва работающие больничные галогеновые лампы, пластиковая коробка лифта, ослепили яркие круглые огни…

«Адреналин в сердце!», «Дефибриллятор!», «Разряд!», «Еще разряд!» доносилось откуда-то глухо, будто издалека.

Глаза заволокло белым туманом. Внезапно он рассеялся. Я увидела, что еду в машине. Летний вечер, пустое шоссе. За рулем сын Володя, а рядом его жена Ирочка, мама Олега. И вдруг замечаю, что Володя спит! И Ира тоже дремлет, откинувшись назад! Я кричу, пытаюсь трясти их, но мои руки проскальзывают сквозь их тела, а голоса они явно не слышат. Впереди раздается резкий гудок, будто рев динозавра! Я поднимаю глаза и… Прямо на меня, в лобовое стекло, летит огромный «КаМАЗ», транспортная фура!

— Володя, проснись! — заорала я, не отводя глаз от стремительно приближающегося грузовика. Увидела испуганное веснушчатое лицо водителя, поняла, что он пытается затормозить и не может! Машина слишком тяжелая!..

Бам!!!

Яркая вспышка. Оглушительный скрежет металла. Дикая боль. Меня подбросило вверх, а потом мягко, будто легкую пушинку, опустило вниз.

— Есть пульс, — раздался совсем рядом собранный женский голос. — Прекратить электростимуляцию. Реополиглюкин сто пятьдесят, преднизолон, норадреналин. В палату интенсивной терапии капельницу с контрикалом, сорок единиц в сутки, пантрипин сто восемьдесят единиц первые сутки, по сто пятьдесят вторые…

Перед моими глазами появилось лицо женщины, расплывчато, так всегда показывают миражи в пустыне.

— Поразительно, — сказала она кому-то. — У меня такое ощущение, что мы видели чудо.

КОГДА НОГАМ НЕТ ПОКОЯ

С момента моей выписки из больницы прошел месяц. Врачи были удивлены тем, как быстро я пошла на поправку. Они сделали кучу анализов, чтобы определить, что за вещество ввела мне девушка-убийца, но выяснить это так и не смогли. Похоже, оно вызвало резкий спазм сосудов. Было бы похоже на то, что смерть наступила от обычного скоротечного инфаркта. Один из водителей карет «скорой помощи» видел у больницы BMW с номером «777». Запомнил из-за блатного номера. Тех двоих, что приходили ко мне в палату под видом врача и медсестры, ищут. Составили фоторобот. Но толку от него нет. Оба преступника были в масках.

Олег сутками пропадает на работе. Очень боится, что злоумышленники снова предпримут попытку со мной расправиться. Нас с Машей несколько раз вызывали в прокуратуру давать показания. Но, насколько я поняла из разговоров внука с майором Пухляковым на нашей кухне, допросы Спиридонова, его жены, Кавалергардова, Алены, Майи Михайловны Уваровой ни к чему не привели. Федор Игнатьевич теперь регулярно у нас бывает, под разными предлогами. Олег по секрету рассказал мне, что жена майора отвратительно готовит. Поэтому Пухляков всегда рад приглашению у нас пообедать или поужинать. Иногда у нас появляется высокий, болезненно худой человек со впалыми щеками. Круглые желтого цвета глаза и тонкий крючковатый нос делают его похожим на сову. Это капитан Данилов, в группу которого так хотел попасть Олег. Данилов — следователь по особо важным делам. Сказать честно, я его побаиваюсь. К тому же он почти ничего не ест. Говорит, что еда мешает ему думать. Пьет кофе и много курит. После него приходится очень долго проветривать.

В целом жизнь быстро и незаметно вошла в привычное русло. Только Люся свой день рождения перенесла. Не хотела без меня отмечать.

Кроме этого, произошло еще одно знаменательное событие.

— Ума не приложу, что с этой дачей делать, — ворчала Маша. — Я свою-то, после того как Ивана схоронила, сразу продала. На даче мужик нужен. Без него никак. И почему она мне свою дачу завещала? Год назад составила завещание и никому ни слова! Хоть бы посоветовалась! Нет, спасибо Марфе, конечно. От души человек завещал, понимаю. Но мне-то как быть с ее добром?

Пока я лежала в больнице, Марии Гавриловне пришло официальное уведомление, что Лукина Марфа Андреевна завещала ей, Кондратьевой, все свое имущество. В завещании была только одна оговорка. Старую дачу Лукиных, в поселке Васкелово, продавать нельзя и сдавать никому тоже. Только самой жить. Другая странность касалась дома. Марфа категорически настаивала, чтобы дом не трогали. Не сносили и не перестраивали.

— Последняя воля, дело святое, — деловито пробасила Маша в кабинете у нотариуса, когда тот зачитал ей завещание. — Не продам, сдавать не буду, строиться тоже.

Новость о наследстве мы никому не сообщали. Народ у нас хороший, но завистливый. Ни к чему лишний раз повод давать.

— Что такого в этом доме? Была я там несколько раз, видела, — недоумевала Мария Гавриловна. — Натуральная развалюха!

Теперь у Маши только и разговоров, что о неожиданном наследстве. О наших криминальных похождениях она больше не заикается.

Еще раз вытащив из сумки купон с надписью: «Предъявителю скидка — 10 %», я надела очки и сверила название магазина.

— Точно, «Спорттовары». Идем, Мария Гавриловна, нам сюда.

Я быстренько поднялась на ступеньки.

— Да не беги ты так, Вера, — сердита прогудела в ответ Маша, пыхтя и обливаясь потом. — Из-за Люсиной придури можно ходить и помедленней. Будет у нас теперь во дворе цирк бесплатный. Людмила Марковна на коньках. Шестьдесят пять — бабка втрескалась опять! Вот уж точно шарики за ролики!

— Лично я ничего плохого не вижу в том, что Григорий Иванович научит ее кататься.

— Да ты вообще никогда и ни в чем плохого не видишь. Потому тебе на рынке гнилье и суют постоянно!

— Маша, ну что ты! Всего один раз по недосмотру картошки из ящика для отходов насыпали. Так извинились же, поменяли…

— Это после того, как я им твою картошку назад принесла. Слава богу, от покойного Викентия Кузьмича мне его наградной пистолет достался.

Мария Гавриловна наконец взобралась на крыльцо.

Девушка у стойки с роликовыми коньками приветливо улыбнулась. На ее спортивной маечке была табличка с большими буквами «Оля».

— Добрый день. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Мария Гавриловна засмущалась. К вежливым продавцам ей никак не привыкнуть. Вот если какая халда попадется, тут уж Маша не растеряется.

— Нам бы коньки, — несмело проговорила я, надевая очки, чтобы разглядеть ценники.

— На мальчика, на девочку? — уточнила Оля.

Тут возмущение заклокотало в Марье Гавриловне с новой силой.

— На бабушку! Елки-палки!

— Не надо так нервничать, — лицо девушки приняло то милое выражение, какое обычно показывают в кино, когда речь идет о медсестрах в психбольнице. — Понимаете, просто у них есть некоторые конструктивные различия, да и по цвету…

Я примерно сложила руки и стала быстро объяснять:

— Нет, вы ее неправильно поняли. Нам, понимаете, действительно нужны коньки на… м-м… даму нашего возраста. Видите ли, в чем дело…

— Людмила Марковна на свой шестьдесят пятый день рождения пожелала получить от нас в подарок роликовые коньки, — Мария Гавриловна взяла ситуацию в свои руки. — Так что прекращайте на нас смотреть, как на двух маразматичек, и принесите этот срам, чтоб на тридцать девятый шел.

— Подожди, — оторопела я, — у Люси вроде тридцать шестой?

— Это она пусть Григорию Ивановичу свиристит, — пробасила Маша, усмехнувшись в свои усы, — тридцать девятый у нее. А где с носками, там и весь сороковой.

— Точно? — меня терзали сомнения, но тут я вспомнила, как в восемьдесят шестом году просила у Люси туфли, сходить на встречу выпускников своей школы. И лодочки оказались велики. Хотя у меня тогда был тридцать седьмой. Это сейчас, с подагрой, стал тридцать восьмой…

Маша трясла меня за плечо.

— Вера! Ты что, уснула?! Нравятся тебе эти? Смотри. К ним еще пять сменных колес дают.

— Броские такие, — я с сомнением покачала головой. Ядовито-розовый цвет роликовых коньков казался вульгарным. Да еще эти колесики из прозрачной резины с блестками внутри…

— Наоборот, хорошо. Люська наша — как сорока. Что красно и блестит, то красиво. Эти надо брать, точно.

Оля, поджав губы, подвинула нам другую пару.

— Посмотрите лучше вот эти. Они более устойчивые. К тому же на розовых основа пластик, а здесь металлические дужки. Не сломается.

— Извините, вот тут все правильно написано? — я протянула девушке купон.

— Да, предъявите на кассе, — она вежливо указала рукой в угол.

Над кассовым аппаратом нависала огромная женщина в короткой черной маечке. На мой взгляд, ей бы не следовало так одеваться. Огромное загорелое тело колыхалось от малейшего движения. Хотя, впрочем, в новостях как-то показывали, что в Америке толстяки борются за свое право не ограничивать себя в одежде. Чтобы никто не показывал на них пальцем, если вдруг увидит в шортах или коротких обтягивающих платьях. Не знаю, по-моему, только очень смелый человек способен носить такую одежду, зная, что у него настолько крупная фигура.

— Тысяча триста пятьдесят, — нелюбезно буркнула она, с неохотой пробивая чек.

Мария Гавриловна пыхтела и фыркала, всем своим видом показывая, что дама за кассой ей не нравится.

Я положила на тарелочку деньги без сдачи, взяла чек и пошла обратно к витрине.

Продавщица Оля уже успела уложить будущие Люсины ролики в коробку, последний раз их нам показала, приложила запасные колеса, инструкцию. Дала бесплатный пакет и рекламные буклеты со всякими спортивными товарами.

— Большое спасибо, — я улыбнулась.

Так приятно, когда тебе попадается милый продавец. Сразу хочется у него еще что-нибудь купить. Пожалуй, спрошу у Олега, не хочет он гантели или еще какой-нибудь спортивный снаряд? Внезапно у меня в голове появилась безумная мысль. А может, и мне попробовать прокатиться на роликах? Григорий Иванович вон как ловко управляется. На коньках я в молодости кататься очень любила. Не думаю, что колеса так уж сильно отличаются от полозьев.

— Ты видела, какая там жаба на кассе стояла? — дернула меня за рукав Маша. — Жуть. Если бы не эта девчонка за прилавком, ничего бы не купила. Из принципа. Я покупатель, значит, в магазине всегда права!

— Ну хватит, Маша, — мягко притормозила я подругу. — Чего ты так волнуешься? Она же тебе ничего плохого не сказала.

— Ха! Еще бы она сказала! — уперла рука в бока Мария Гавриловна. — Пусть бы только попробовала!

В метро было совсем пусто. Народ обычно разъезжается на лето, а кто остался, старается бывать на раскаленных солнцем улицах как можно реже. Оно и правильно. Зачем дышать жаром, пылью и выхлопными газами!

Наша Люся купила себе специальную машинку для вышивки, которая быстро крепит стразы и нанизывает бисерные ниточки. Надеется заработать на отдых за границей. Еще она записалась на курсы росписи по шелку. Показывала нам платок, который там сделала. Очень красиво получается. Фирма, которая дает ей Заказы, очень довольна. Вещи с Люсиными художествами идут «на ура».

Книжки у меня с собой не оказалось, и я раскрыла один из бесплатных буклетов. Вообще это был не совсем буклет. Скорее, тонкий журнальчик с большим количеством рекламы всяких товаров и статьями про них. Речь шла по большей части о непонятных мне вещах. «Фитнес», «целлюлит» и прочие англицизмы. На предпоследней странице была симпатичная фотография бревенчатого домика в сосновом лесу. Я ею невольно залюбовалась. Так хочется иногда уехать из города. На воздух, чтобы рядом был лес с грибами и ягодами, озеро или речка… У меня вырвался вздох. С нашими доходами дачу никогда не купить. Взгляд непроизвольно зафиксировался на рекламной надписи: «Агентство “Европрестиж”: покупка, продажа и аренда недвижимости в Ленинградской области. Все виды риэлторских услуг в Санкт-Петербурге». «Европрестиж», где-то я уже слышала это название. Слово-то какое придумали. Все же иногда эта рекламно-газетная лингвистическая эквилибристика бывает не очень удачной. К примеру, объявление: «Фирма предлагает супербезотходные биотуалеты с элитным дизайном». Что это означает, понять, наверное, может только специалист. Или вот мужчина напротив читает газету. Серьезного вида газета, черно-белая, вроде «Правды». А заголовок на всю первую страницу совершенно безграмотный: «От хлора в воде женщины кончают раком». Ну кто так по-русски говорит? Тем более пишет. Однако слово «европрестиж» все вертелось и вертелось в голове, как заевшая пластинка. Где же я могла слышать это название? То, что мы никогда не обращались ни в какие агентства по недвижимости, это точно. Я мучительно пыталась вспомнить, но это было то же самое, что пытаться силой мысли заставить рыбу выброситься из воды.

Когда я пришла домой, то неожиданно оказалось, что Олег уже дома.

— Привет, — передав внуку набитые по дороге кошелки, села на пуфик снимать босоножки. — Чего так рано?

— В здании авария. С проводкой что-то. Света нет, вот и отправили всех «в поле». Я опросил соседей Лукиных. По пятому разу, наверное. Обошел всех ларечников. Был на бензоколонке… Ни-че-го.

— И что теперь? — я уже поставила перед внуком тарелку летнего свекольника и присыпала островок белоснежной сметаны смесью укропа и петрушки. Кстати, хочу поделиться секретом. Чтобы холодные супчики лучше освежали, добавляю в зелень пару мелко порезанных листиков мяты. Вкус не перебивает, а свежести кажется больше.

— На Мурманском шоссе нашли машину, похожую на эту BMW. Сейчас проверяют. Номера, естественно, другие. Хозяин говорит, что купил у какого-то мужика в Петрозаводске. Пытаемся найти продавца, — вздохнул внук, откусывая кусочек от черной гренки.

Никогда не выбрасываю подсохший хлеб. Если небольшие ломтики примерно по пять миллиметров поджарить на растительном масле, присыпать солью и натереть чесноком, они отлично подойдут к любому супу. Разве что кроме куриного.

— Странное дело, — продолжал Олег, — мы нигде не можем обнаружить следов этой Светланы Рябиковой! Как сквозь землю провалилась! Ее документы из архива института исчезли. В базах паспортного стола она не числится. В общежитии ее видели только один раз. Милицией никогда не задерживалась. В Твери, откуда она приехала, родственников нет. Снимала там квартиру. Паспорт получила в поселке Апатиты Мурманской области, но через год его потеряла. Какая-то добрая душа принесла найденный бланк в паспортный стол. Сказала, сумку нашла, а в ней паспорт. Служащие стали искать владелицу, но из Апатитов Рябикова к этому времени уже уехала.

— Неужели даже родственники ничего не знают? — удивилась я, наливая себе зеленого чаю с лимоном. Врачи рекомендовали полгода от черного воздерживаться. Там кофеин содержится, а мне пока нельзя. Кстати, зеленый чай оказался весьма и весьма тонизирующим. Есть после него совсем не хочется, а бодрости прямо как у двадцатилетней.

— С родственниками совсем беда, — вздохнул Олежек, — вчера пришел отчет из местного отделения. По нашему запросу. Мать Светланы Рябиковой отбывает наказание в колонии строгого режима, за двойное убийство.

— Ой! Да ты что?! — ужаснулась я.

— Ага, трудилась на тамошнем алюминиевом комбинате, в день получки пришла домой пораньше и, естественно, слегка подшофе. Застала безработного сожителя в постели с соседкой. Схватила старое охотничье ружье, что возле двери держала, и с двух стволов по очереди. Ну потом, когда аффект спал, раскаялась. Сама милицию вызвала, сразу во всем призналась. Получила двадцать лет. Отсидела пока только шесть.

У меня слов не нашлось.

— Опекуншей назначили тетку Рябиковой. Других родственников нет. Тетка в настоящий момент находится на принудительном лечении от алкоголизма. Про племянницу вообще ничего не помнит. Говорит, пила, дома не бывала. Куда девчонка делась, не знает. Вот такая, бабулечка, история.

— Кошмар, — я тяжело вздохнула. — Бедная девочка.

— Эта бедная девочка, прошу заметить, тебя чуть было на тот свет не отправила, — сердито буркнул Олег. — Так что, как только мы ее найдем, ответит по всей строгости закона. И за Лукину, и за Петрову, и за двойное покушение на жалостливую гражданку Золотову.

— Может, это не она была. Ты ведь наверняка не знаешь, — покачала я головой. — К тому же, вероятно, ее кто-то заставляет. В «Криминальной России» часто такое показывают. Дети из дома убегают от родителей-пьяниц, попадают в руки к нехорошим людям, и те их принуждают всякие мерзости творить.

— Потому что бежать надо не к «нехорошим людям», а в органы социальной опеки, — проворчал Олег. — Юридическую грамотность надо начинать прививать с детского сада. К нам немцы приезжали. У них права ребенка с четырех лет в популярной форме подрастающему поколению излагают. Говорят, если тебя мама или папа бьют или не могут содержать, потому что наркоманы-алкоголики, ты не должен их бояться. Иди к фрау Хильде на такое-то штрассе, офис номер такой-то, и все расскажи. Или обратись к любому полицейскому.

— Думаю, у нас никогда такого не будет, — с сомнением заметила я.

— Открой «Желтые страницы» и посмотри. Все там есть. Кризисная служба для детей и подростков, телефоны доверия, помощь страдающим от насилия в семье женщинам и так далее. Все бесплатное и круглосуточное. Только обращений совсем мало, потому что народ у нас рассуждает в точности как ты. «У нас такого нет, потому что не может быть никогда!», — вольно перефразировал Чехова Олежек, и на этом разговор прервался.

Я пошла к себе. Надо переодеться и подумать, что завтра надену в гости к Люсе. Гардероб у меня, конечно, невелик, но за всю жизнь вещей набралось. Одних юбок выходных штук двадцать. Все фасоны есть. Можно историю ленинградской моды изучать. Большую часть этих вещей мне сшила Коровкина. Она в эпоху тотального дефицита нарасхват была. Любую модель из журнала могла в выкройку перевести. Женщины к ней в очередь на шитье записывались. Да и сейчас. Хоть в магазинах вещей много, а денег не у всех на них хватает. Люся некоторым перешивает. Так, бесплатно, по старой дружбе. Ей за вышивку все равно больше платят.

Спокойно занявшись изучением своих нарядов, я тихонечко замурлыкала:

— Такие девушки, как звезды, что светят в небе до утра… — жутко мне нравится этот мальчик, Андрюша Губин. Как увижу его по телевизору — ощущение, будто свежего зефира наелась. — В одну из них совсем не поздно влюбиться раз и навсегда…

Внезапно меня будто током ударило. «Европрестиж»! Вспомнила, откуда мне знакомо это название. Алена из «Золотого колеса» говорила, что Светлана Рябикова познакомилась с каким-то мужчиной из этого агентства! Тот пускает ее пожить в пустующие квартиры! Ну конечно! Вот почему Олег никак не может найти девушку! Она ведь не оставляет никому паспортных данных, за квартиру не платит, в паспортной службе тоже наверняка не регистрировалась! Забыв о потенциальной угрозе, я бросилась к своей сумке, где остался рекламный буклет.

— Московский проспект, сто одиннадцать, — прочитала я вслух.

Дернулась было, чтобы рассказать о своей догадке Олегу, но что-то меня остановило. Почему-то возникло убеждение, что официальным путем они ничего не добьются. Ну какой сотрудник признается, что селит в пустующие квартиры своих знакомых? Естественно, этот человек ничего не скажет. А Свету предупредит. Нет уж. Лучше я сама туда схожу, под видом клиентки. Придумаю что-нибудь. Разузнаю, что к чему, и только потом расскажу внуку. Когда мне будет что-то известно, тогда так просто от милиции не отмахнешься. Свидетель есть. Правда, при мысли о новых детективных похождениях мне стало как-то не по себе. Вдруг опять влипну? Вдруг злодеи, считавшие назойливую старушку покойницей, узнают, что их план не сработал, и снова начнут за мной охотиться? Может, все же Олегу сказать? Перед глазами мгновенно возникла картина. Олежек с Пухляковым приезжают в «Европрестиж», достают корки и заявляют: «Прокуратура. Отдел по расследованию особо тяжких преступлений. Один из ваших сотрудников предоставлял убежище Светлане Рябиновой, подозреваемой в убийстве». Нет, так им точно ничего не узнать.

Эх, ладно. Была не была.

Зазвонил телефон.

— Алло? — я сняла трубку.

— Вера, мне знаешь какая мысль в голову пришла, — раздался в ответ деловитый Машин голос. — Мы могли бы все вместе на этой даче устроить себе небольшое хозяйство. Посадили бы там овощи. Глядишь, на зиму были бы продуктами обеспечены. Как думаешь?

Мария Гавриловна всегда и ко всему подходит с прагматической точки зрения. Даже если мы просто будем выезжать за город на выходные, то и без посадки овощей от дачного участка будет польза. Честно говоря, у меня шевельнулась мысль, что Машино наследство могло бы стать для нас местом отдыха, но я постеснялась ее озвучить.

— Это было бы замечательно! — воскликнула я. — Думаю, Люся тоже обрадуется!

— Тогда не планируй ничего с понедельника по среду, — похоже, Маша уже все определила. — Поедем смотреть. Наверняка там уборки невпроворот.

— Хорошо, — меня тут же одолели мысли, что такое можно приготовить, чтобы Олежек три дня питался без проблем. И рубашек ему надо впрок погладить. И постирать, наверное. И убрать во всей квартире капитально. В общем, чувствую, как раз к понедельнику со всем управлюсь.

Взгляд упал на часы. Еще только два. Может, сегодня и покончить с «Европрестижем»? Как раз и Олег дома. Если что, сразу ему позвоню. Могу прямо на место вызвать. Хотя после обнаружения Машей манекена сомневаюсь, что Пухляков поедет.

Вернувшись к себе в комнату, выбрала светлые брюки и кремовую блузку с непонятными цветами. Не знаю, как выглядят обращающиеся в агентства по недвижимости пенсионеры, но почему-то думаю, что хорошо.

— Я в хозяйственный! — крикнув через дверь внуку, поспешно выскочила на лестницу, захлопнула дверь и нажала на кнопку вызова лифта.

Олег приобрел привычку подробно выспрашивать, куда я иду, с кем, надолго ли. Думаю, идея с посещением «Европрестижа» ему точно придется не по вкусу.

Потратив почти час на дорогу в метро, я вышла прямо к подъезду с вывеской «Европрестиж». К моему удивлению, дверь агентства практически не закрывалась. Люди сновали туда-сюда, выходили и заходили. Причем нельзя сказать, чтобы все они выглядели как-то особенно респектабельно. Из летнего кафе рядом доносилась громкая веселая музыка.

Глубоко вдохнув и выдохнув, я наконец решилась. Поднялась на крыльцо и вошла внутрь. Там оказалось народу, как в жилконторе. Особенно меня удивила очередь из древних бабулек в кабинет № 9. Я и сама, конечно, не девочка, но не такая старая. Одна из них внимательно на меня уставилась.

— Присаживайся, — прошамкала она, снимая со стула рядом с собой кошелку. — В ногах правды нет. Чего ноги зазря снашивать?

Я села. Все-таки интересно, что они все тут делают? Неужели летние коттеджи снять хотят?

— Чего-то очередь такая, — удивленно произнесла я. Надо как-то завязать разговор.

— Да, очередь большая, — согласилась соседка. — Ты сама-то сколько еще прожить думаешь?

Я несколько удивилась. Обычно пожилые люди избегают таких разговоров. Первый раз сталкиваюсь, чтобы так запросто незнакомого человека спрашивали, сколько он еще намерен небо коптить. Даже неприлично как-то.

— Не возьмут у вас заявление, — проскрипела дама, сидевшая напротив. — Молодая еще больно. У меня соседка узнала как-то, что я собираюсь на пожизненную ренту подавать, и тоже решила. Подслушала, наверное, мой разговор с агентом. Такая ведьма, ужасть! Везде свой длинный нос сует. До всего ей дело есть! Пошла сюда. Так отказали ей. Сказали, что она еще лет сорок проживет. Столько времени, естественно, ее никто тянуть не будет.

— Смотря за что, — заносчиво фыркнула сухая, желчная и прямая как палка, на которую она опиралась даже сидя, пожилая дама. В отвисших мочках ее ушей болтались бриллиантовые серьги такого размера, что я невольно забеспокоилась. Говорят ведь по телевизору, чтобы мы остерегались драгоценности надевать на улицу. Если уж крохотные пенсии отбирают, то в таких серьгах…

— Ну вам-то хорошо рассуждать, — недовольно проворчала моя соседка. — У вас квартира шестикомнатная в центре, кажется. В доме гараж, лифт, охрана. Конечно, вас хоть тридцать лет готовы опекать.

— Семикомнатная, — поправила ее старуха. — С двумя лоджиями и террасой на крыше. А еще дача. Каменный дом со всеми удобствами. Сейчас уже таких не строят.

— Да, за такое добро можно и сиделку просить, — вздохнула старушка рядом со мной. — Чтоб не скучно было…

Бабки окончательно меня запутали и сбили с толку. Вообще не понимаю, о чем речь идет.

Тут дверь кабинета № 9 открылась. Оттуда вышел взмокший молодой человек и тоскливо оглядел очередь.

— Есть кто на первичную регистрацию?

Старухи тут же показали на меня.

— Вот она.

Я испуганно захлопала глазами, но сказать ничего не успела.

— Проходите. Сначала предварительное собеседование, — гаркнул парень. Подумал, наверное, что глухая. Ладно, войду и попытаюсь выяснить, не знает ли кто Светлану Рябикову.

Помещение за дверью делилось на три кабинета с двумя смежными дверями. Меня повели в правый. Там оказался удобный диван, два кресла и журнальный столик. Играла спокойная музыка, а в уголке журчал искусственный фонтан.

Меня усадили в одно из кресел.

— Чай, кофе? — привычно вежливо поинтересовался молодой человек.

— Воды, если можно, — я чувствовала себя очень смущенной. Обычно агентов описывают, как хищных пираний, которые только и смотрят, как бы тебя облапошить. А тут такой милый, чувствуется, сильно уставший, но все равно очень вежливый и почтительный человек.

— Меня зовут Владимир Терентьев, — парень положил передо мной беленькую визитку.

— Вера Афанасьевна, — представилась я, и добавила: — Золотова.

— Очень приятно. Ну что? Давайте, я вам коротко расскажу о наших условиях? Вы сможете задать потом все вопросы, которые возникнут. Сможете взять домой материалы. Посоветоваться с юристом, если будет необходимость. В общем, сразу ничего подписывать не нужно. Можно спокойно думать. Единственное… — молодой человек сел, взял со стола лист, вписал в графу мою фамилию, дату, время прихода. — Маленький вопрос. Мы тут статистику ведем. Чтобы знать, какая реклама наиболее эффективна. Вы из какого источника узнали о нашем агентстве и партнерской программе пожизненной ренты?

— A-а… — тут я вспомнила, что говорила старушка в очереди. — От соседки. Она у вас, кажется, ну… это. Ну…

О чем говорить, у меня не было ни малейшего представления.

— Фамилию не подскажете? — улыбнувшись, поинтересовался молодой человек.

— Лукина, Марфа Андреевна, — тут же выпалила я первое, что пришло на ум.

Владимир нахмурился. Отложил в сторону свой лист, встал и начал нервно ходить туда-сюда.

— К сожалению, ваша соседка гражданка Лукина у нас в черном списке. Поэтому в вашем случае, вы уж извините, придется, кроме обычных документов, представить еще заверенную копию медицинской карты из поликлиники.

— В черном списке? Марфа?! — я вытаращила глаза.

Сердце забилось чаще. Может, я неожиданно напала на след? Может, убийство Лукиной вовсе не с деятельностью Михаила Евфстафьевича связано?!

— Бабушки-кидалы, не слышали о таком? — устало вздохнул Владимир, сев на место.

— Простите, не поняла, — смущенно пробормотала я.

Терентьев поправил очки, ослабил узел галстука и начал подробно объяснять. В последнее время на рынке недвижимости появился новый вид мошенничества. Одинокие старушки обращаются в агентство с предложением заключить договор пожизненной ренты с иждивением. Суть этой бумаги довольно проста. Бабушка пишет завещание в пользу того, кто берет на себя расходы по ее содержанию и уходу. Вариантов масса. От простой покупки продуктов раз в неделю и уборки до приличного ежемесячного содержания плюс «компания». То есть кто-то из семьи покупателя или он сам приезжает к старушке по первому требованию. Развлекать ее или ухаживать — как заблагорассудится. Зачастую бабушки просят некоторую сумму денег сразу. Кто же откажется заплатить три-четыре тысячи долларов за перспективу получить после смерти старушки четырехкомнатную квартиру в центре с видом на канал Грибоедова?

Проходит год, и бабушка внезапно решает, что за ней недостаточно хорошо ухаживают.

— Или вспоминает, что у нее диабет, как ваша соседка, — криво усмехнулся Владимир. — Среди многочисленных осложнений, вызываемых этим эндокринным заболеванием, есть и нервные. Старушка договор расторгает. Суд в этих случаях железно стоит на ее стороне. Естественно, денег она никаких не вернет, а завещание сочтет недействительным. Все шишки потом летят на агентство. Нам за расторжение сделки между Лукиной и ее рентодателем пришлось своих кровных денег выложить почти семь тысяч!

Из дальнейшего объяснения мне стала окончательно ясна суть аферы. Освободившись от обязательств перед незадачливым субъектом, который, рассчитывая на ее жилплощадь, содержал год-два, бабушка снова выходит на охоту!

— Ищет другого лоха, — завершил свою обстоятельную речь Владимир. — Поэтому мы их так и зовем — «бабушки-кидалы». Ваша Марфа Андреевна так в черный список и угодила. Последний несчастный принципиальным оказался. Денег, что в качестве залога ей отдал, вернуть не смог и с досады разослал ее данные всем риэлтерским конторам. Мол, такая-то такая — мошенница, будьте осторожны. Видать, она после этого решила клиентов частным образом искать. Правда, потерпевшего потом какой-то грамотный юрист надоумил эти деньги с нас стрясти. Мол, в обязанности посредника входит проверка вменяемости и дееспособности старушки. Урод…

— Как это? — едва смогла выговорить я.

Неужели наша тихая, благообразная, как одуванчик, Марфа Андреевна была способна на такое?! Да она ведь еле ходила! Говорила тоненьким, слабым голосочком! Казалось, дунет ветер чуть посильнее — и покатит ее по тротуару!

Владимир вытащил из корзинки для бумаг газету бесплатных объявлений.

— Вот, гляньте! Может, до сих пор ей заявку печатают.

Я надела очки и пробежала пальцем по колонке, которую указал Терентьев.

— Ой, — вырвался испуганный крик, когда среди объявлений наткнулась на телефон Марфы Андреевны.

Текст гласил: «Одинокая пожилая женщина завещает квартиру добрым людям, согласным за ней ухаживать».

— И что? Неужели она действительно так обманывала людей?! — ужаснулась я.

— Точно, — кивнул Владимир.

— И вы подумали, что и я… — у меня щеки покрылись красной краской.

— Неважно, что я подумал, но документов придется собрать с вас больше. Видите ли, в чем дело. Полагаю, что раз вы к нам пришли, то отдаете себе отчет, что те люди, которые захотят взять вас на содержание, сделают это отнюдь не из христианских побуждений. Просто им нужна ваша квартира. Так что, как бы цинично это ни прозвучало, они будут искренне желать вам скорейшей смерти. Это большая психологическая нагрузка. Подумайте, вы уверены, что хотите этого? Может, вам лучше подойдет обмен с доплатой? Я вас не пугаю, просто объясняю истинное положение вещей, — Владимир подался чуть вперед.

— Знаете, — я была так шокирована, что временно забыла, за чем пришла. Мысли роились в голове, как пчелы над ульем по весне. — Марфа Андреевна Лукина умерла два месяца назад. Ее отравили.

Владимир побледнел. Я продолжила:

— Незадолго до смерти к ней начала приходить медсестра. Она как-то была связана с вашим агентством. Светлана Рябикова. Не слышали?

— Света?! — вытаращился на меня Владимир. — Да… Одно время она у нас работала. Была агентом по сдаче квартир. Но… Ее никто уже давно не видел. Наверное, нашла себе какое-то другое место. У нас большая текучка. Работа нервная, доход нерегулярный, все стараются надуть…

— Вас? — удивилась я.

— Да, представьте себе, — кивнул Терентьев. — Это только по телевизору показывают, как агентства кого-то дурят. А в реальной жизни все больше наоборот. Норовят под срочный выкуп подсунуть жилье с обременением. После покупки выясняется, что там прописан десятилетний ребенок, и выселять его мы не имеем права. Так что продавец, обычно мама или папа этого мальца, продолжает спокойно жить на наши деньги в своей квартире, прикрываясь дитем. А со съемом — там вообще! Поступит заявка, хочу, мол, снять помещение под офис. Агент ноги сносит по самую «мадам сижу», подберет подходящий вариант, приводит клиента смотреть. Клиент говорит, что ему не нравится, а на следующий день сам приходит к хозяину, уже без агента. И заключают сделку напрямую, чтобы комиссионные не платить. Нормально? Про это телевизор ни гугу!

— И вы думаете, что эта девушка ушла на другую работу? — я решила вернуться к прежней теме.

— Думаю, да, — кивнул Владимир. — Я ее не вижу уже месяца три.

— А могла она устроиться медсестрой?

— Понятия не имею, — пожал плечами Терентьев.

— Интересно, где она жила? — не унималась я.

— Почему вы думаете, что я знаю? — молодой человек рассердился и уставился на меня немигающими злыми глазами. — Кто вы вообще такая?!

— У меня был следователь из прокуратуры, — я тоже перешла в наступление. — Он сказал, что это уже не первый случай, когда пожилые женщины, заключившие с вами договор, скоропостижно умирали. А вы только что признались, что Светлана, которую они считают убийцей, работала у вас! Имейте в виду, молодой человек! Марфа Андреевна была моей близкой подругой. Мне еще не так много лет, как ей, я отлично соображаю и умею делать выводы. И поверьте, смерть Лукиной я так просто не оставлю! Я сейчас же пойду к следователю и расскажу все, что узнала. А дальше пусть милиция разбирается!

В комнату сунулась женщина.

— Вова, что тут у тебя? — голос ее звучал тревожно.

— Ничего, Нина Валентиновна. Провожу ознакомительную беседу, — Владимир изо всех сил старался вести себя сдержанно.

— Точно? — Нина Валентиновна, ярко накрашенная брюнетка лет тридцати пяти, скользнула по моему лицу недоверчивым взглядом.

— Все в порядке, — улыбнулась я ей, по-старушечьи складывая руки на животе, — мы просто беседуем. Извините, что расшумелась. Знаете, нервы шалят. Доживете до моих лет, поймете.

— У меня уже сейчас с нервами полный звездец, — буркнула в ответ Нина Валентиновна и скрылась из виду.

— Слушайте, — понизил голос Терентьев, — мы не имеем к случившемуся никакого отношения. Если вы тут посидите минут пять, я постараюсь добыть вам координаты этой Светы. Один из агентов, кажется, с ней трах… встречается. Подождите.

Он стремительно вылетел из кабинета. Я сидела как на иголках. А вдруг он побежал звонить Светлане? Вдруг меня сейчас опять попытаются убить! На лбу выступил холодный пот. Черт, только я могу дважды с одинаковым упорством наступить на одни и те же грабли! И почему мне не пришло в голову прихватить с собой Машу? А еще лучше — сразу все рассказать Олегу? Неужели у меня начинается старческое упрямство?! Кошмар. Так и до маразма недалеко!

Окончательно расстроившись и разволновавшись, полезла в сумку за валидолом. Как мне объяснил врач, основная задача этой таблетки, которая есть не что иное, как концентрированная валериана, снизить уровень нервного напряжения. А сердце уже автоматически станет биться медленнее.

Сунув под язык две таблетки, стала неотрывно смотреть на большие белые часы с красной секундной стрелкой. Время тянулось невыносимо долго.

Наконец хлопнула дверь, вбежал Владимир. Он оглянулся, словно хотел убедиться, что нас никто не подслушивает, и шепотом заговорил:

— Вот. Здесь ее последний адрес. Телефона там нет. Только если в милицию пойдете, не говорите ничего про наше агентство, хорошо? Мы тут правда ни при чем! Понимаете, на самом деле эта программа пожизненной ренты всем выгодна! Вы поймите, у нас в Питере одиноких бабушек, за которыми некому ухаживать больше, чем в любом другом городе России. Умрут — жилье государство отберет. Никому пользы не будет. А люди, кто квартиру хочет купить, всю сумму сразу собрать не могут. Но выделять в месяц две-три тысячи на содержание старушки — вполне. Вот и договариваются! Всем же от этого лучше. Негативных случаев на самом деле единицы! Но если хоть один в печать или на телевидение попадет — все, программе кранты. Так что, пожалуйста, не упоминайте про нас ничего, ладно? Просто я разработчик и куратор этой программы! Если она будет успешной, мне откроют собственный филиал! Понимаете? У вас внуки должны быть моего возраста. Спросите у них, как тяжело сейчас пробиться!

Владимир тараторил быстро, вплотную приблизив свое лицо к моему. Тон его был умоляющим, но временами проскальзывали нотки ярости. Почему-то мне показалось, что если я сейчас скажу: «Нет, молодой человек! Я не могу поступиться принципами и скрыть от милиции правду», — то он меня задушит. К счастью, моя принципиальность находится в пределах нормы.

— Не волнуйтесь. Если адрес окажется верным, то я вас больше никогда не побеспокою. Большое спасибо, — улыбнулась я. — Вы очень хороший молодой человек. Желаю вам успехов.

— Спасибо вам, — оторопел Терентьев, видимо, не ожидавший такой легкой победы.

И его можно понять. К сожалению, я тоже часто замечаю, что люди моего возраста, измучившись от собственной невостребованности, жадно набрасываются на любую возможность показать свою значимость. Если вдруг какого-то человека угораздит попасть в зависимое от таких мегер положение, они ведут себя в точности, как пауки. Мне кажется, что выколачивать из окружающих таким образом внимание и почтение по меньшей мере неразумно. Эффект стопроцентно обратный.

— До свидания, — я встала, взяла бумажку с адресом и направилась к двери.

— Вы это… — Владимир замялся, — если надумаете что-нибудь со своей недвижимостью делать, звоните мне. Постараюсь что-нибудь подобрать.

— Спасибо, — кивнула я, хотя отлично понимаю, что производить какие-нибудь операции с недвижимостью мне уже вряд ли доведется.

Хотя мысль о том, чтобы взять на содержание какую-нибудь одинокую пожилую даму, чтобы за ней ухаживать в обмен на последующее получение жилья, показалась мне довольно разумной. Ведь я все еще не оставляю надежды, что Олежек когда-нибудь надумает жениться. Хорошо, если у невесты окажется жилье, а если нет? Не со мной же, старой, им сидеть. Молодые должны жить отдельно.

Размышляя таким образом, я вышла из агентства и уставилась на листочек бумаги. «Байкальская улица, дом 28, квартира 10».

— Байкальская, Байкальская… — название показалось знакомым.

Кажется, эта улица где-то здесь, совсем рядом. Глядя на титаническое здание Дома Советов, я закрыла глаза, пытаясь вспомнить какой-нибудь четкий ориентир. Вроде бы Московский проспект почти не изменился, но я здесь очень давно не была. Минуты через две поняла, что на собственную память полагаться больше нельзя. Дырочек в ней стало, как в хорошем сыре.

Рядом кисла от жары продавщица за тележкой с мороженым. Прижавшись боком к своему холодильнику, она положила голову на толстые, обгоревшие на солнце руки и тяжело дышала.

— Извините… — обратилась я к ней.

Женщина подняла на меня осоловелые глаза и, презрительно смерив взглядом с головы до ног, переплюнула через губу:

— Некондиции сегодня нет, топай дальше, бабка.

И опять положила голову на руки. Хорошо хоть пустую бутылку из-под пива не стала совать, хамка.

Тут меня задел мальчишка лет десяти, проезжавший мимо на роликах.

— Ой! Извините! — остановился он и собрался было ехать дальше.

— Подожди, мальчик! — с надеждой окликнула его я. — Ты не скажешь, как пройти на Байкальскую улицу?

— В подземный переход, на ту сторону, горсовет обойдете, мимо ларьков, и сразу Байкальская, — четко, по-военному объяснил мальчик. — Хотите, провожу? Я тут все равно просто так катаюсь.

— Нет, что ты! Спасибо тебе, — смутилась я.

— Пожалуйста! — ответил тот и укатил прочь.

Да, будь я на роликах, добралась бы до Байкальской за считанные минуты. Если только граждане не столпились бы вокруг с настойчивыми предложениями вызвать психиатрическую неотложку, слышала, есть у нас такая.

С трудом отыскав нужный вход, я поднялась по разбитой лестнице. Из подъезда вырывался традиционный для примыкающих к торговым зонам домов резкий запах аммиака. Понимаю дворников, которые не хотят убирать за согражданами нечистоты. Чтобы смыть ночные накопления, требуется пожарный брандспойт. Закрывая нос рукой, я поднялась на четвертый этаж. Господи, какая вонь! Юбилейный глянец, как всегда, не распространился дальше правительственной трассы. Московского проспекта то бишь. В 1953 году было то же самое. Мне как-то кошмарный сон приснился. Я иду по Невскому и чувствую, что-то не так. Потом понимаю, что вместо фасадов передо мной фанерные макеты, в ужасе сворачиваю, чтобы заглянуть за один из них, и вижу одни руины. Хуже, чем после войны. Удивительный все-таки у нас город. Ротшильд с фасада. Изумительной чистоты и строгости линии. Васильевский остров, Елисеевский магазин, Дом книги (бывший магазин фирмы «Зингер») — самые лучшие в мире образцы модерна. Дворцовая площадь, органично сочетающая барочный Эрмитаж и классические здания Сената и Синода, с Александрийским столпом в центре, поставленным в честь великой победы над Наполеоном. А пройти полчаса в любую сторону — к Балтийскому ли вокзалу, к Малому проспекту, заглянуть во дворы домов на площади Трезини — и ужаснешься. Разбитые дороги, запущенные дворы, забитые досками окна, переполненные мусорные баки, по которым скачут огромные крысы. Затопленные подвалы с лежащими в воде прохудившимися трубами. И никого это не беспокоит, кроме беспомощных в своих протестах жильцов да бомжей, которым ввиду своей многочисленности трудно найти место для ночлега.

Вот и четвертый этаж. Ага. Опять коммуналка. Правда, всего на четыре звонка. Нажав верхний правый, я прислушалась. Еле слышно раздалась электрическая трель. Быстрые шаги. Похоже, ребенок.

— Кто там? — раздался из-за двери звонкий голос.

— Добрый день, не подскажешь, Света Рябикова у вас в квартире проживает? — вежливо обратилась я к невидимому собеседнику.

— У нас только ее нет, — ответил бдительный ребенок, даже не думая, открывать.

— А когда будет? — вряд ли малыш знает, но спросить надо.

— Не знаю, — последовал вполне закономерный ответ.

— Плохо, — вздохнула я, — а кто может знать? Не в курсе?

— Жених ее, — подумав, уверенно выдал невидимый собеседник. — Он в парке рядом все время болтается. Сходите.

— Как же я его узнаю, деточка? — недоуменно спросила я.

— Длинный такой. Мама его называет: «Зимой и летом одним цветом». Он всегда в одном и том же длинном плаще, белом бадлоне, черных брюках и ботинках. Все такое старое и противное. Фу! И еще говорят, что он наркоман.

— Спасибо большое. Молодец, что никому не открываешь, — поблагодарила я ребенка.

— Пожалуйста, — раздалось в ответ, а потом быстрые удаляющиеся шаги вприпрыжку.

Ну что ж. Может, оно и к лучшему, что я не застала Свету. Хотя есть что-то подозрительное в ее неуловимости. Алена сказала, что очень давно ее не видела. Кавалергардов заявил то же самое. В «Европрестиже» Рябикову также никто не видел очень давно. И на этой квартире она тоже не бывает. Странно. Куда же она все-таки делась?

Надо бы, пожалуй, спросить у ее жениха. Если он свою возлюбленную тоже не видел пару месяцев, можно бить тревогу. Возможно, Олегу с Пухляковым ее следует в моргах поискать. Все-таки, что бы мой внук про эту Свету ни говорил, но чем больше я узнаю про ее жизнь, тем сильнее жалею. Бывает ведь так, что человеку с самого детства не везет. Мать в тюрьму попала, тетка пьет, в нашем городе нет никого. Где она только деньги брала за институт-то платить? И еще в довершение всего влюбилась в наркомана.

Небольшой парк за домом относился, видимо, к школе. Яркий летний день его совсем не тронул. Казалось, что в этом месте навсегда поселилась осень. Зеленой травы почти не видно из-под толстого слоя прошлогодних пожухлых листьев. Высокие сухие деревья, несмотря на то что листья были только на их кронах, давали густую тень.

Молодого человека в длинном сером плаще я заметила не сразу. Он как-то сливался с окружающей обстановкой. Учитывая, что на улице плюс двадцать шесть, ему должно быть жарко.

Я посмотрела кругом. У кого бы узнать об этом странном типе? А, вон двое парней на лавочке. Бутылки с пивом уже почти пустые, значит, давно сидят.

— Молодые люди, извините!

— Бутылки можешь забрать, бабка, — вяло бросил в ответ один из них. — На.

И вылив остатки, протянул мне емкость. Покраснев до корней волос, я отступила назад.

— Простите, вы меня не так поняли. Я всего лишь хочу спросить. Вижу, вы тут давно. Не знаете, кто вон тот молодой человек? В длинном, немного грязном плаще.

Парни уставились на меня мутными глазами.

— Во дает, — один толкнул другого плечом. — Ты чего, бабка, до сих пор хипуешь?

— Заткнись, — вежливо попросил его друг и ответил на мой вопрос. — Барыга[1] это, планом[2] торгует. Больше чем за сотню не бери. Бодяжный[3] у него.

Почти минуту я обдумывала, какую часть ответа попросить растолковать подробней. Ладно, танцевать надо от печки. Начну с самого начала.

— Планом чего? — переспросила я.

Теперь не понял парень.

— В смысле?

— Ну какого объекта или государства, уж не знаю…

Молодой человек скривил губу.

— Не знаю. Говорит, иранский. Тока если он иранский, то его соломой так утрамбовали, что лучше бы таджикский, там бодяжить нечего.

— Спасибо, — пробормотала я.

Ладно, кое-что вроде прояснилось. Попробую подойти. Может, не обругает пожилую женщину?

— На хрен ей барыга? Она, по-моему, и так в мясо, — сплюнул мне вслед друг отвечавшего.

Не знаю, что он хотел этим сказать, но чувствую хамство. Я подняла голову и, чеканя шаг, быстро пошла прочь. Надеюсь, ему будет стыдно за свое поведение.

Осторожно приблизившись к неизвестному в плаще, я вытянула вперед руку:

— Молодой человек! Можно вас на секунду!

Тот обернулся и приподнял свои круглые очки, уставившись на меня, словно Людмилу Целиковскую увидел.

— Извините, что отрываю вас от дела. Это не займет много времени. Мне сказали, вы картами Ирана торгуете. Я бы хотела приобрести. Может, даже несколько. Или даже все. Если у вас их не вагон, конечно.

Парень молчал. У него как-то неестественно приоткрылся рот.

— Гхм, у вас, по-моему, сигарета сейчас выпадет, — я робко показала пальцем на тлеющую отраву. — Понимаю, вас, наверное, насторожило мое предложение. Не бойтесь, у меня на уме нет никакого мошенничества. Просто мне нужно узнать кое-что о вашей невесте — Свете. Конечно, я не рассчитываю, что вы поделитесь информацией просто так, потому и предлагаю купить у вас карты. Пораньше домой уйдете, а?

Бессмысленное лицо молодого человека начало медленно расплываться в удивленной улыбке.

— Вы откуда ж такая взялись, бабуля? — спросил он хриплым, но дружелюбным голосом. — Родственница Светкина, что ли?

— Нет, просто… В общем, долго объяснять. Жили рядом, потом разъехались, а тут вот, узнав, что я в Питере, мать ее просила разузнать. Хотя бы найти, написать потом, что жива-здорова ее дочка.

— Ясно, — кивнул парень. — Я — Виктор.

И протянул мне руку.

— Вера Афанасьевна, — я пожала протянутую конечность с некоторой опаской.

Желто-зеленые, изъеденные грибком ногти Виктора срочно требовали «Клотримазола». Кстати, хочу заметить, что верить рекламе всяких дорогих противогрибковых средств не нужно. Однопроцентный раствор «Клотримазола» отлично справляется с микроорганизмами и, кстати, является основным действующим компонентом всех рекламируемых средств. Так зачем переплачивать лишние деньги? Да еще получать не чистое средство, а разбавленное бесполезными гелями или кремами.

— Хотите, можем в кафе пойти, — Витя сунул руки в карманы и стал чертить что-то ногой на земле.

Почему-то мне стало ясно, что поход в кафе есть обязательное условие разговора.

— Вы пиво пьете? — уставился он на меня.

У меня в голове всплыла мелодия песни, которая до сих пор казалась мне совершенно дурацкой, но к этому случаю подошла как нельзя лучше: «Я понял, это намек, я все ловлю на лету…»

— Нет, но вас с удовольствием угощу.

— Круто, — обрадовался Виктор. — Идемте.

Мы вышли из парка, свернули за угол и оказались в маленьком уличном кафе с красными пластиковыми столиками. Белая палатка с полиэтиленом, изображающим ажурную расстекловку, предлагала широкий ассортимент отечественного пива и водки. Ума не приложу, кто может пить водку в такую жару.

— Два разливных «Калинкина» и чипсы, — бодро распорядился Витя.

Женщина, лицо которой выражало полнейшее безразличие к жизни, наполнила пластиковые емкости и бросила на прилавок запотевший пакет с жареной картошкой, распугав тучных мух.

— Сорок два пятьдесят, — сосчитав на кассе, сообщила она. Голос звучал, словно механический.

Виктор подхватил чипсы и стаканы, оставив меня расплачиваться.

— Сын? — неожиданно обратилась ко мне продавщица, как только он отошел.

— Что вы! Не дай Бог! — вырвалось у меня в ответ.

— А у меня как раз такой, — еще печальнее вздохнула женщина, смахнув деньги с прилавка. Затем снова опустилась на пластиковый ящик возле холодильника «Пепси», уставившись в одну точку.

Да, несладко, видать, ей живется.

Виктор к моему возвращению уже успел осушить один пол-литровый пластиковый стакан и цедил второй.

— Чипсов хотите? — он протянул мне пакет.

— Нет, спасибо, мне жирное нельзя. С сердцем неважно.

— А-а…

Парень сунул себе в рот горсть хрустящих кусочков, прожевал и повел свой сказ.

Жизнь, по его мнению, обошлась с ним весьма несправедливо. Родился он в обычной семье, денег вечно не хватало. Мать вкалывала на трех работах, домой приходила за полночь, валилась с ног и храпела до утра. Платили ей, судя по всему, копейки, потому что юный Витя чрезвычайно страдал от отсутствия новых, редких в ту пору, американских джинсов. И вот, чтобы помочь матери купить ему джинсы, молодой человек подался к одному из местных барыг в помощники. Продавал у себя в ПТУ марихуану. Жизнь, кажется, начала поворачиваться к нему лицом, но тут случилась беда. Витя не дал одному парню травы в долг. Тот в отместку пошел и сдал несчастного юного наркоторговца плохим милиционерам. Валеру арестовали, произвели дома обыск, изъяли достаточное количество конопли и дали срок. Мать с горя поседела, но что-то в ней в этот момент надломилось. Она не стала продавать квартиру, чтобы «откупить» сына от тюрьмы. Вообще ничего не предприняла. Даже на суд не пришла. Витя сел на четыре года.

— Представляете? Это же не мать, а кукушка! — горестно пожаловался мне на свою жизнь молодой человек. — Другие вон в лепешки расшибались, до самого прокурора шли! А моя даже пачки сигарет за все время не прислала!

Странно, почему-то в ответ на эту реплику у меня не появилось никакого осуждения в адрес мамы Виктора. Я хорошо представляю, что значит одной растить ребенка. Володька у меня тоже никогда не был хорошо одет. А про американские джинсы даже и речи быть не могло! Они в советское время стоили две моих зарплаты в библиотеке. Однако Вовке в голову не приходило меня этим попрекать или идти заниматься чем-то противозаконным ради ковбойских штанов.

Самый неприятный сюрприз ожидал Виктора по возвращении из колонии. Оказалось, что мать разменяла квартиру, оставив сыну комнату в коммуналке, а сама исчезла в неизвестном направлении.

— Сволочь, — шипел обиженный сын, допивая второе пиво. — Даже не подумала, что меня на работу с волчьим билетом нигде не возьмут!

Он потряс пустым стаканом.

— Надо бы повторить, — глаза уставились на меня требовательно.

Я молча вытащила из кошелька полтинник и положила перед Виктором. Тот схватил бумажку и, ни слова не сказав, побежал к стойке.

Ой ли? У меня зародились сомнения на счет несообразительности его мамы. Думаю, она очень хорошо себе представила будущую жизнь с отсидевшим сыном. Во-первых, он не будет работать, а сядет к ней на шею, как в прежние времена. Между тем, судя по возрасту Валеры, мама у него должна быть ненамного моложе меня. Три работы уже не осилить. Во-вторых, сыночек будет постоянно ее винить в своей отсидке. Мол, что ж ты, свинья такая, не продала квартиру, чтобы меня выручить? В-третьих, Витя, очевидно, любит выпить. И сдерживает его только отсутствие денег. Догадываюсь, где бы он их брал, останься жить с матерью. Нет, от такого чада надо бежать со всех ног. Именно так., как сделала мать Валеры. Квартиру на размен. Сыну комнату или однокомнатную, как изначальные условия позволяют, себе что останется, и скрываться. Вот именно так, в неизвестном направлении. Чтоб не знал, где искать.

Виктор вернулся еще с двумя стаканами и пачкой мягкого «Космоса». Рассказ о несправедливой жизни продолжился.

От безысходности подался к тому же барыге. У него работает по сей день. Но денег не зарабатывает, потому что сам употребляет слишком много товара. Перебивается случайными заработками. Грузчиком или разнорабочим. Но нигде его не держат дольше недели.

— Суки все, капиталисты, — сплюнул он. — Вот раньше было время, правда?

И воззрился на меня, ожидая поддержки.

— Раньше и статья за тунеядство была, — вполголоса заметила я.

На счастье, Виктор так упивался драмой своей жизни, что пропустил эту реплику мимо ушей. «Проклятые капиталисты» выгоняли с работы, уловив запах перегара, и не понимали, почему новый сотрудник появляется после обеда и уходит раньше положенного времени.

— Как это раньше называлось? — ухмылялся окосевший Виктор. — Эксплуататоры трудового народа?

Мне стало казаться, что я зря теряю время. Пока он в своем рассказе доберется до появления Светы, уже накачается до такой степени, что будет не в состоянии связно изложить.

— А что Рябикова? — я поджала губы и отодвинулась назад.

Слишком уж противный пошел от Виктора запах.

— Не гони, — «обиженный жизнью» махнул рукой. — Все по порядку.

Да… А еще говорят, что старики рады каждому встречному и поперечному до потери пульса рассказывать историю своей жизни!

Некоторое время назад Витя придумал своеобразный способ прокормиться. Стал пускать к себе жить. Взамен — только еда. Таким образом постояльцы решали самую насущную из его проблем. Среди них оказалась и Светлана Рябикова.

— Ну, вроде как у нас с ней любовь возникла, — почесав живот и зевнув, сообщил Виктор.

Из его дальнейших пояснений я поняла, что жених не имел ни малейшего представления, откуда берутся у Светы деньги. Самое главное, что на них она покупала продукты и готовила. Правда, наотрез отказывалась покупать Виктору новые вещи, что его «насторожило».

— Если бы взаправду любила, разве бы жалась? — изрек он риторически и потянулся за сигаретой. — Вообще она мне чем-то мою мать все время напоминала. Такая же в итоге оказалась стерва.

— Что же случилось? — я изобразила заинтересованность. Наконец то мы подошли к главному.

— Тоже в один прекрасный день взяла и свалила. Ни письма тебе какого, ни денег… тьфу, то есть объяснений! Просто слилась, и все. Хотя я должен был догадаться, что у нее еще где-то хата есть. Вещей-то у нее никаких не было. Дома не держала ничего. Так, в ванной дребедень. Шампунь, расческа, зубная щетка, косметика всякая. А шмотки, обувь, деньги она в другом месте хранила.

Что-то мне подсказало, что Света Рябикова, наученная горьким опытом сосуществования с тетей-алкоголичкой, опасалась оставлять у Виктора даже одежду. Интересно, где она хранила вещи? Может, в общежитии? Или у Цыцкиса?

Тут меня посетила тревожная догадка. Если у Светланы Рябиковой была прописка, зачем ей было устраиваться в общежитие?! Тем более, что она не собиралась там оставаться. И еще маленькая заминка. Почему она мыкалась по пустым квартирам, терпела Виктора, если могла остановиться все в том же общежитии? Конечно, Рябикову отчислили недавно, но по пустым квартирам, как сказала Алена, она обитает уже давно. Что-то здесь не так.

Задумавшись над этим, я пробормотала:

— Спасибо, всего хорошего, вы мне очень помогли, — и поспешно ретировалась.

— Эй! — заорал мне вслед Виктор. — И это все?! Купи еще пива, бабка! За ценную информацию!

Слава богу, что он уже не мог быстро передвигаться. Дрожа от страха и все время оглядываясь, я спустилась в метро. Успокоилась, только когда села в поезд. До последнего смотрела на эскалатор, нет ли погони. Воображение тут же нарисовало мне сценку в духе американского триллера, как сейчас говорят, с «адаптацией к российским условиям»: тунеядец Виктор преследует меня повсюду с настойчивым требованием купить ему еще пива и послушать историю о жестокой матери. Кошмар.

Но у меня появилась мысль. Не съездить ли к Свете в общежитие? В конце концов, бюрократические пути комендантов неисповедимы. Может, девушка спокойно живет там? До осени и приезда новых студентов пока далеко. В новостях как-то передавали, что студенты устроили голодовку в знак протеста против того, что их комендантша брала деньги за размещение, и места получали только те, что заплатили. В общежитии института, откуда Рябикову отчислили два месяца назад, ее вряд ли кто-то будет искать…

— Женщина, с вами все хорошо? — раздался сверху вкрадчивый мужской голос.

Я подняла глаза. Надо мной склонился благообразный дядечка в очках.

— Извините? Что-то не так?

— С кем вы разговариваете? — не унимался доброжелатель. — Может, вам нужна помощь, чтобы добраться до дома?

— Нет-нет, все в порядке! — я огляделась по сторонам и увидела, что почти все взгляды обращены на меня.

— Рябикова ваша внучка? Ее отчислили? Не переживайте из-за этого. Все будет хорошо! — продолжал увещевать меня мужчина.

О, Господи! Я что, всю дорогу разговаривала сама с собой?! От этой мысли на щеках мгновенно вспыхнул огонь. Ужас! Какой позор!

Нет, с частными расследованиями надо заканчивать. Иначе стану похожа на Джейн Марпл и меня тоже будут считать сумасшедшей! Чокнувшейся на преступлениях по причине отсутствия личной жизни.

Поезд подошел к станции, двери открылись, и я пулей вылетела из вагона. Подожду следующий. В этом что-то дискомфортно.

ЛУКИНЫ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

О Люсином дне рождения лучше не вспоминать. Пришел, вернее, приехал Григорий Иванович. Мы сели за стол. Сначала все было хорошо. Мы подарили Коровкиной коньки. Ее «молодой человек» высоко оценил наш выбор, сказал, что эта фирма «самая-самая» и мы правильно сделали, что купили именно такие ролики. Все были довольны. Но потом Маша подняла свой фужер с шампанским и торжественно произнесла:

— Люся, мы с Верой знаем тебя сорок лет…

Людмила Марковна на этих словах побагровела, молча дослушала тост до конца, а затем вскочила и помчалась на кухню. Я за ней.

— Она это специально, специально сказала! Да еще при Грише! — тут же бросилась на мое плечо рыдающая Люся. — Просто она мне завидует! Она всю жизнь мне завидует! Теперь Григорий Иванович подумает, что я совсем старая!

Учитывая, что Людмиле Марковне сегодня исполнилось шестьдесят четыре года, а ее избраннику шестьдесят девять, то причины для расстройства, на мой взгляд, нет. Мне мама всегда говорила, что пять лет — это оптимальная разница в возрасте для брачного союза. Естественно, старше должен быть мужчина. Но Люсина мама, должно быть, считала, что оптимальная разница — это лет двадцать-двадцать пять, раз наша Коровкина так старается убедить Григория Ивановича в том, что ей сорок с хвостиком. В сущности, это почти правда. Никто ведь не знает, какой длины хвостик имеется в виду.

День рождения был безнадежно испорчен. Багровая от возмущения Маша ушла домой, бубня себе под нос, что Людмила Марковна, видимо, считает окружающих или слепыми, или идиотами. В крайнем случае, больными «неспособностью к визуальному определению возраста». Люся захлопнулась в ванной, как мидия в отлив, и Григорий Иванович безуспешно пытался ее из санузла достать.

Я, оставшись за праздничным столом в одиночестве, подумала, что в этой ситуации правых и виноватых нет, так что как-нибудь разберутся. К тому же утешать Люсю Коровкину в моменты ее «личной драмы» — только понапрасну затягивать представление. Чем настойчивей попытки успокоить Людмилу Марковну, тем в больший аффект она впадает. Вариант действий только один — не обращать на Коровкину внимания. Она убежит, поплачет и минут через пять придет обратно, надув губы. Посему, раз большого горя не приключилось, я придвинула к себе салатник и положила на тарелку немного оливье. Хоть и говорят, что наш традиционный рецепт, с горошком и колбаской, на самом деле лишь основа для салата, а в оригинальном рецепте присутствовали еще лобстеры с черной икрой, мне все равно нравится. Видимо, это многолетняя привычка. На столе оливье — значит, праздник, сразу настроение поднимается.

Придя в почти новогоднее расположение духа, я сделала себе бутерброд с «Преображенской», взяла яичко с красной икрой, положила селедки под шубой, ломтик буженины, маринованный гриб и бодро закусила. В лучших традициях брежневского застоя. Были в советской жизни светлые времена. Кабы не приватизировали нефтяные деньги, можно было бы и сейчас так жить.

Плотный ужин дал о себе знать на следующее утро.

Веки открылись с трудом. Во всем теле ощущалась свинцовая тяжесть. Страшно хотелось пить. Во рту было горько, гадко и неприятно. Больше ни за что на свете не буду наедаться после шести вечера! Это какое-то преступление против организма!

С трудом добравшись до кухни, я нещадно ругала себя за второй кусок жаркого и неумеренное потребление оливье. Разом ощутила себя старухой. Прав был Мечников, все-таки Нобелевские премии просто так не раздают. Я уже упоминала о его диете, которую, кстати, соблюдает и Григорий Иванович. Надо бы и мне от нее не отходить.

Мечников, как известно, занимался проблемами иммунитета и страдал пороком сердца. С такой болезнью мужчины редко доживают до сорока, даже при полном покое. А Мечников умер от инфаркта в шестьдесят три, оставив после себя сотни научных работ, несколько блестящих открытий и прекрасную научную школу. Но, кроме того, в прикладных целях он еще изучал вопросы долголетия и профилактики. И пришел к выводу, что если организму помочь, то он может оставаться молодым и здоровым гораздо дольше, чем принято считать. Свою диету ученый опробовал на себе и рекомендовал многим пациентам преклонного возраста. Результаты были фантастическими. Подтягивалась кожа, сохранялись все двигательные функции, укреплялась нервная система, — одним словом, чувствуешь себя «на отлично». Суть диеты, как объяснял Григорий Иванович, проста. Мечников считал, что надо насыщать желудочно-кишечный тракт полезными микроорганизмами. Для этого надо полностью отказаться от тяжелой белковой пищи. Как я поняла, мясо требуется только растущему организму для быстрого роста мышц, скелета, мозга. В старости, когда все функции идут на спад, пользы от поступающего с мясом насыщенного белка никакой, а вот вредные токсины, что выделяются в процессе его переваривания, для организма смертельны. Ведь почки и печень уже не так активны, как в молодости, и выводить яды с такой скоростью, как раньше, не могут. Мечников, убедившись в правильности своих выводов, стал вегетарианцем. Питался очень и очень умеренно. В основном грубой растительной пищей и кисломолочными продуктами. Каши, картофель, макароны тоже практически исключил из рациона. Кефир, простокваша; салаты из капусты, редьки, моркови, свеклы; редиска, тыква, кабачки, — из всего этого можно приготовить огромное количество прекрасных блюд. Все, с сегодняшнего дня начинаю собирать только полезные рецепты.

А то надо ехать в общежитие к Светлане, а у меня из-за вчерашнего ужина ноги не ходят. Чувствую себя кулем с мукой. Самой противно.

Утренняя уборка показалась каторгой. Приходилось заставлять себя перемещаться. Страшно хотелось бросить все и залечь перед телевизором… Нет, нельзя. Батюшка Михаил из Владимирской церкви говорит, что лень и чревоугодие из всех семи смертных грехов самые коварные. За ними неминуемо придут все остальные. Если подумать, то так оно и происходит. У нас на работе была такая девушка — Люба. Она любила покушать. Все время жевала. По молодости еще как то сдерживалась, а как за двадцать пять перевалило — словно с цепи сорвалась. Притаскивала с собой из дома целую авоську баночек со снедью и целый день ела. На полный желудок, естественно, тянет поспать. Пришлось Любе перейти из библиотекарей в архивариусы, чтобы не бегать, собирая заказы. Но архивариусу надо учитывать документы, кропотливо заполняя карточки изо дня в день. Любе и это стало лень. Она перешла в гардеробщицы. Там оказалось, что тяжело подниматься с табуретки, подавать одежду. Стала вахтершей, чтоб меньше «прыгать». Весьма скоро посетителям пришлось протискиваться мимо Любы боком, втянув живот. В тридцать она выглядела на все пятьдесят. Замуж так и не вышла. Стала завидовать другим женщинам и постоянно злиться, срывая внутренний гнев на всех встречных и поперечных. Ох… Вспомнив Любу, я стиснула зубы и, преодолевая искушение улечься, помыла пол, разобрала холодильник и приготовила Олегу щавелевый суп.

К двум часам мне полегчало. Жажда и тяжесть в желудке прошли, хотя некоторое ощущение дискомфорта все же осталось. Решив не сдаваться, я приняла прохладный душ, оделась, выписала себе из «Желтых страниц» адрес общежития Военмеха и отправилась туда.

Комендантша, Людмила Борисовна, оказалась на месте. Строгая, жилистая, с недобрым взглядом карих глаз. Жесткие, осветленные добела волосы смотрелись несколько неестественно. Скорее всего, она восточных кровей, а такие женщины обращению в блондинок поддаются с большим трудом.

— Слушаю вас, — отрывистым сиплым голосом приветствовала она меня.

— Добрый день, — я села на предложенный стул. — Даже не знаю, с чего начать. Видите ли…

И подробно изложила ей уже опробованную сказку про неудачно сданную квартиру и километровые телефонные счета.

Людмила Борисовна выслушала историю без малейшего сочувствия. И в итоге заявила:

— Потому что думать надо головой, кого к себе жить пускаете! У Рябиковой на лице было написано, кто она есть.

Женщина зло посмотрела на свои руки, потом встала и подошла к шкафу.

— Как только мне прислали уведомление об отчислении, я ее сразу отсюда списала, — Людмила Борисовна вытащила из шкафа журнал. — Так… Рябикова. Вот, выписана из общежития пятнадцатого июня.

— Но как же мне ее теперь искать? — всплеснула руками я. — Может, соседки по комнате что-нибудь знают про Светлану?

— Все разъехались, — покачала головой комендантша. — Хотя подождите. Вот, Кравченко. Она осталась на лето. Работать устроилась. Ничего, приличная девушка. Думаю, можете с ней поговорить. Сейчас позвоню, попрошу, чтобы она спустилась, если, конечно, она у себя.

Она быстро набрала две цифры на аппарате и попросила:

— Тоня! Глянь, там Кравченко в комнате есть? Поищи ее, пожалуйста. Тут с ней поговорить хотят.

И сердито бросила трубку, не дождавшись ответа.

— Вам Рябикова тоже чем-то досадила? — осторожно спросила я.

— Досадила! Досадила, это очень мягко сказано! — рявкнула Людмила Борисовна. — Эта шалава, прости Господи, у меня деньги сперла! Прямо из стола! Как только ящик умудрилась открыть! Брат принес долг, брал на машину полторы тысячи зеленых! Я в стол положила, на ключ заперла. Отлучилась на пару минут! Возвращаюсь, ящик открыт, денег нет!

— И вы думаете, это Светлана? — я с сомнением поморщилась.

— Она, больше некому, — уверенно заявила комендантша. — Ее поставили окна мыть. Она, видимо, соседнее драила, услышала, как Тимур про деньги говорит. Мы еще поспорили, сколько он мне должен. Брал-то, когда доллар был двадцать девять, а отдает, когда уже тридцать с хвостиком!

— А какая разница, если в долларах взял и в них же отдал? — не поняла я. — Вы же не в убытке.

— Какая теперь разница, — махнула рукой комендантша. — Я пошла брата проводить до выхода. Всего-то меня не было минуты две. Возвращаюсь, денег в столе нет.

— У вас же решетки на окнах, — мне показалось странным, как Рябикова, мывшая окна, сумела незаметно проникнуть в кабинет, взять деньги и исчезнуть.

— Вы эту Свету хорошо запомнили? — уставилась на меня Людмила Борисовна. — Она же худая, как веревка! Повернулась боком и протиснулась.

У меня возникло сомнение. Решетку, конечно, сделали неплотной. Просветы между прутьями сантиметров по десять-пятнадцать. Но все же такая версия проникновения в кабинет показалась мне нереальной. Девушка должна быть сдувающейся, чтобы попасть к Людмиле Борисовне таким образом.

В кабинет постучали.

— Да?! — крикнула комендантша.

Дверь немного приоткрылась.

— Звали, Людмила Борисовна? — внутрь неслышной вороватой походкой скользнула девушка с абсолютно белыми волосами, бровями и ресницами.

— Знакомьтесь, — комендант показала на прибывшую, — Ксения Кравченко.

На девушке был короткий джинсовый сарафан, из-под которого выглядывали тощие ножки. Каждая не полней моей руки! Белые, как молоко, плечи были густо усыпаны желтыми веснушками.

— Ксения, вот эта женщина хочет узнать про твою бывшую соседку, Рябикову. Так что будь любезна, ответь на ее вопросы. Идите в кафе. Там сейчас должно быть открыто. Извините, мне сейчас надо отъехать.

На этой ноте мы попрощались.

Ксения шла впереди меня по пустому полутемному коридору, словно привидение. Надо же, шагов совсем не слышно. Как она научилась так легко ступать? Словно вообще не касается пола.

— Может, лучше на улице? — прошелестела она розовыми потрескавшимися губами, когда мы вошли в пустое помещение с допотопными столами из ДСП и просиженными креслами в красном дерматине.

Боковая дверь вела на уличную часть кафе. Там народ был. Правда, совсем немного. За двумя из пяти белых пластиковых столиков девушки пили пиво.

Ксения села за самый крайний столик, подальше от всех. Руки примерно сложила на столе, как первоклассница.

— Что вы хотите узнать? — девушка Улыбнулась, но благожелательности ее непроницаемому, словно венецианская Маска, лицу это не прибавило.

Вообще вся она какая-то безжизненная. Словно внутри этой белесой оболочки абсолютная пустота. Мне никогда не нравились такие люди. Смотришь на них и думаешь — то ли он тебя вообще не замечает, то ли представляет, как будет тебя убивать.

Я вкратце повторила свою жалостливую басню о телефонных счетах.

— Даже не знаю, чем смогу вам помочь, — покачала головой Ксения. — Мы со Светой близко не общались. К тому же я очень давно ее не видела. Ее ведь отчислили, вы, наверное, уже знаете?

— Угу, — кивнула я. — Вообще я хотела узнать о другом. Знаете, девочки ведь делятся друг с другом всякими подробностями… Ну, вы понимаете, о чем я. Скажите, был у Светы какой-нибудь друг, я имею в виду друга мужчину, к которому она могла бы переехать? К примеру, Алена, она, кажется, училась вместе с Рябиковой, сказала, что у Светланы был роман с одним из преподавателей.

— С кем? — глаза Ксении испуганно раскрылись.

— С Валерием Дмитриевичем Кавалергардовым. Во всяком случае, мне так сказала Алена. Достоверно, как вы понимаете, этого утверждать нельзя.

— Это неправда, — уверенно заявила Кравченко, начав ковырять свои коротенькие слоящиеся ногти.

— Почему вы так уверены? — мне показалось, что эта тема была для Ксении неожиданно волнующей. — Света симпатичная девушка, и я видела Валерия Дмитриевича. Он еще совсем молодой мужчина.

— Нет, если у нее был кто-то, то не он, — упрямо повторила Ксюша.

У меня появились самые нехорошие предчувствия. По законам детектива сейчас должно оказаться, что Ксения Кравченко сама является «интимной подругой» Кавалергардова, а Света упорно пыталась его отбить, за что Ксюша в припадке ревности ночью задушила соседку по комнате подушкой.

— И все же, почему вы так уверены, — настаивала я. — Не скрою, что он даже привозил ее несколько раз на своей машине к дому.

— На какой? — Кравченко уставилась на меня синими глазами-льдинками.

— BMW, три семерки.

Я не сводила глаз с бледного личика Кравченко.

— Это не его машина, — покачала головой Ксения.

— В салоне сказали, что его! — потеряв бдительность, воскликнула я. Эх, не надо было демонстрировать своих познаний.

— Послушайте, — Ксения скривила шею так, что мне стало, наконец, ясно, как смотрят «искоса, низко голову наклоня». — Я не знаю, что там натворила Светка, но Валерий Дмитриевич к этому не имеет ни малейшего отношения. Машину, про которую вы говорите, он подарил.

— Кому? — оторопела я. — Дорогой больно подарок.

— Ну вот это точно не ваше дело, — разозлилась Кравченко. — Подарил, значит, может.

— Свете? — мне удалось весьма натурально изобразить полнейший кретинизм.

— Уварову Геннадию Михайловичу, нашему проректору, — вполголоса выдохнула Ксения. — Только я вам этого не говорила.

— Откуда вы знаете? — удивилась я. Странно, что бедная девочка, живущая в общаге, в курсе всех институтских интриг.

— Валерий Дмитриевич — мой дядя, — еле слышно прошептала Ксения.

— Но…

Я непонимающе захлопала глазами. Почему человек, который может спокойно подарить машину, не снимает родственнице квартиру, не помогает деньгами, — она прозрачная прямо вся! Хотя, по-моему, это сейчас модно. Не исключено, что девочка голодает сама, по собственной инициативе.

Кравченко покосилась в сторону гоготавших, как стая гусей, девиц за соседним столиком и, придвинувшись ко мне, быстро заговорила:

— Слушайте, не знаю, кто вы такая и что вам на самом деле нужно, только Валерий Дмитриевич не убивал эту старуху, вдову Лукина! Я вас сразу узнала, дядя про вас рассказывал! Что вам от него нужно? Вас или наняли, или используют, чтобы повредить Кавалергардову, понимаете вы это или нет?

— Но зачем кому-то ему вредить? — я совсем перестала понимать, о чем речь.

— Ох… — Ксения изучающе посмотрела на меня. В холодных глазах зажглись огоньки, только непонятно, злые или добрые. — Слушайте. Майя Михайловна долгие годы была второй женой Лукина, ясно? Он жил на два дома. Вернее, на институт и свой дом. У его законной жены не могло быть детей. А Уварова родила сына. Лукин от жены не ушел и ребенка не признал. Раньше с внебрачными связями у тех, кто в партии состоял, большие проблемы были, — доверительно сообщила мне Кравченко. — Но, естественно, нашлись добрые люди. Рассказали жене. Не знаю, как Лукин это дело уладил, но обошлось без большого скандала. По-крайней мере мне так дядя рассказывал. Сыну своему профессор, ясное дело, помог. Уваров у нас теперь проректором заделался. Хотя говорят, что на нем как ребенке гениальных людей природа конкретно отдохнула. Мой дядя наоборот…

— Он что, тоже сын Лукина?! — вырвалось у меня.

— Нет. Он добрачный сын его жены, — ухмыльнувшись, ответила Кравченко.

То, что она рассказала дальше, казалось почти невероятным.

У Марфы Андреевны был отрицательный резус фактор. Она забеременела в семнадцать лет. Врачи сказали, надо рожать. Второго шанса не будет. Уехала на студенческую стройку в Новосибирск, чтобы родители не узнали. Там произвела на свет ребенка и отказалась от него. Назвала Николай Фролов. По имени отца, фамилию дала свою. Со временем, естественно, начала горько жалеть о своем поступке. Мужу соврала, что в детстве перенесла тяжелую болезнь почек и теперь не может иметь детей. Мальчика в двухлетнем возрасте усыновила семья Кавалергардовых. Они дали ему имя Валерий, отчество досталось Дмитриевич. По иронии судьбы приемный отец оказался физиком, которого через год по заявке от Военмеха привлекли к работе над проектом, руководителем которого оказался молодой Лукин. Круг замкнулся. Как-то Елена Кавалергардова, будучи у Лукиных в гостях, услышала от хозяйки жалобы на свое бесплодие и рассказала, что тоже столкнулась с подобной проблемой. В Новосибирске они взяли мальчика из Дома малютки. При слове «Новосибирск» у Марфы Андреевны перехватило дыхание. Ведь она все время думала, как сложилась судьба оставленного ею сына.

— Вот все время думаю, — заметила она как бы между прочим, — можно ли дать ребенку из детского дома свою фамилию и другое имя?

— Можно, конечно, — кивнула Елена. — Вот нашего звали Николай Фролов. Мужу сразу не понравилось. И мы при оформлении документов попросили записать, что его будут звать Валерий, а нашу фамилию ему автоматически присвоили.

Слушая Ксюшу Кравченко, я только открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыбка. Представить себе не могу, что случилось с Марфой Андреевной в этот момент.

— Ну, короче, жена Лукина к дядиной маме набилась в лучшие подруги. А потом, когда ему было лет тринадцать, взяла и сказала, что она его настоящая мать. Он не поверил. Родители, понятное дело, хором заявили, что Марфа Андреевна просто душевнобольная. Крыша, мол, поехала из-за бесплодия. На порог ее больше не пускали. А в двадцать Валерий Дмитриевич, когда оказался в Новосибирске на семинаре, вспомнил про этот разговор. Решил проверить. И чуть заикой не стал, когда убедился, что старуха Лукина не врала.

— Подождите, — я мотнула головой. — Выходит, ваша мама — сводная сестра Валерия Дмитриевича?

— Ага, — кивнула Ксения. — Ее тоже из детдома взяли. Когда дяде было семь лет. Только они с мамой почти не общаются. Не знаю уж почему, но она дядю очень сильно не любит. Когда узнала, что я к нему в Питер сбежала, чтобы поступить, — год со мной говорить отказывалась.

— А он что? Помог?

— Да как сказать, — пожала плечами Ксюша. — Восторга у него особого, понятно, не было, когда он меня увидел на пороге. Но с поступлением, наверное, помог. Я все «на отлично» сдала. В общежитие тогда была очередь, дядя как-то организовал, чтобы устроили.

— То есть тесных отношений с ним вы не поддерживаете, — подытожила я.

— Он иногда интересуется, конечно, как дела. Приглашает домой на семейные обеды. Ненавижу их… — добавила девушка вполголоса.

— Кого?

— Обеды, — пожала плечами Кравченко. — Жена у дяди противная. Не понимаю, как он с ней вообще живет. Жадная! Это что-то! Каждый кусок взглядом провожает. Постоянно заводит разговоры, что, типа, бедным родственникам рассчитывать не на что, они сами, мол, еле на плаву держатся. Начинает дядю пилить, что он мало денег зарабатывает.

— Мало?! — я оторопела в очередной раз. — Как это мало? Вы же только что сказали, что у него была машина, и, честно говоря, он не производит впечатления бедного!

— Некоторым сколько ни дай, все мало, — проворчала Ксения.

Мне показалось, что надо еще раз вернуться к Свете.

— А вы не думаете, что он просто не хотел ставить вас в известность насчет отношений с Рябиковой? Все-таки, может, я немного старомодна, но отношения преподавателя и студентки…

— Это не то, что вы думаете, — упрямо повторила Ксения. — Я не буду ничего объяснять. Просто примите к сведению. Ничего такого, о чем вы думаете, между ними не происходило.

Мне было ничего не ясно, но, похоже, девушку не переубедить.

— Ксения, извините, может, это не мое дело, но вы сказали, что кто-то с моей помощью пытается повредить вашему дяде. Из-за чего? Честно говоря, мне в голову даже не приходит, почему это может быть. Я всю жизнь знала Лукиных, и, если уж быть до конца откровенной, то, что вы мне сейчас рассказываете, звучит, как нечто из области мексиканских сериалов.

— Не хотите — не верьте, — отрубила Кравченко. — А дяде просто все завидуют. Он единственный из всех учеников Лукина оказался в состоянии продолжать его исследования. Уваров из-за этого его диссертацию завалил. Заявил, что, мол, все списано у профессора, а своего ничего нет. Фу, вспоминать противно.

— Вы очень любите вашего дядю, да? — умилилась я. — Так его защищаете!

— Слушайте, вы все узнали, что хотели? — у Кравченко нетерпеливо задергалось колено. — А то мне вообще-то еще на работу надо собраться.

— Да-да, прощу прощения, что отняла время, — мне стало неловко. — Спасибо, что помогли.

Хотя положа руку на сердце, откровения племянницы Кавалергардова мне не помогли. Только еще больше запутали.

По дороге домой, в метро, я купила книжку Топильской, Маша утверждает, что по ней можно криминалистику изучать. Зашла в полупустой вагон, села, надела очки и углубилась в чтение. Через десять страниц, с трудом заставив себя оторваться от захватывающей интриги, попыталась мыслить в духе следователя по особо важным делам Шевцовой. Так, сначала надо сопоставить, собрать воедино все, что услышала от разных людей и узнала сама. Хм. Вроде получается.

Значит так, Марфа Андреевна Лукина, оказывается, в семнадцать лет родила ребенка. Вот ведь! В тихом омуте черти водятся! А Машину Златку проституткой обзывала, когда та с будущим мужем целовалась у подъезда под сиренью. Хотя Злате на тот момент было двадцать восемь. Да если девушку такого возраста кто-то целует с серьезными намерениями, по этому случаю можно устраивать народное гуляние! Ну ладно, это к делу отношения не имеет. Этот ребенок, по случайному стечению обстоятельств, оказался Валерием Дмитриевичем Кавалергардовым. У Михаила Евфстафьевича тем временем рождается сын от Майи Михайловны, которого Лукин хоть и не признает, но опекает. У Кавалергардова есть сводная сестра, мама Ксении Кравченко, которая делит комнату в общежитии Военмеха со Светланой Рябиковой.

Рябикова в этой истории — самый загадочный персонаж. Она покупает за тысячу двести долларов прописку у Цыцкиса, одновременно живет и в общежитии, и у Виктора. Комендантша считает ее воровкой, утверждая, что Светлана украла из ящика стола полторы тысячи зеленых. Кстати, не на них ли Света купила квадратный метр у Арниса Борисовича? Алена из «Золотого колеса» утверждает, будто Рябикова была любовницей Кавалергардова, Кравченко это категорически отрицает. Покойная Алевтина утверждает, что Марфе ходила делать уколы именно Света. Приезжала она на машине, которую Спиридонов по доверенности передал Кавалергардову, оформив сделку через «Золотое колесо», а тот в свою очередь подарил Уварову! Однако эта машина числится в угоне и последний раз была замечена в районе Петрозаводска!

Сколько я ни пыжилась уловить между всеми этими событиями какую-то связь, ничего не получалось. Даже расстроилась. «Так начинается маразм», — констатировал внутренний голос. Совсем уже ни на что не гожусь. Как пить дать, разгадка лежит на поверхности, а я своими склеротичными мозгами ничего не могу понять! И к тому же наверняка что-то забыла! Рассердившись на свою старость, я покосилась в сторону сидевшей рядом девочки лет пятнадцати. Она читала яркий глянцевый журнал. В очках вижу очень хорошо, так что машинально прочитала несколько строк на той страничке, что касалась моего левого бедра.

«Добрый день, дорогие Гвозди!

Меня зовут Галя, мне четырнадцать лет. Я живу в Минске. Мы с моим парнем вместе уже два месяца. Но я чувствую, что если в самое ближайшее время у нас не будет секса, он меня бросит. Мне пока этого не надо. Хочу подождать до окончания школы. Подруга сказала, что лучший выход из положения — это минет. Так я не лишусь девственности, и мой парень от меня не уйдет. Пожалуйста, ответьте, Можно ли теоретически от этого забеременеть, если не использовать презерватив?»

На какой-то момент мне показалось, что я сошла с ума и брежу. Снова опустила глаза. Перечитала. Нет. Это на самом деле. Или такая устойчивая галлюцинация? Сняла очки, аккуратно их протерла замшевой тряпочкой, надела обратно и снова прочитала. Обман зрения оказался ни при чем.

Но окончательно дар речи покинул меня, когда взгляд дошел до ответа редакции:

«Хай, Галя! Судя по всему, ты рульная герла, раз не хочешь потерять своего парня. Отвечаем на твой вопрос. Теоретически забеременеть нельзя ни от чего, а вот фактически залететь можно от чего угодно. Как говорил Форрест Гамп: «Дерьмо случается». Так что презерватив, как чупа-чупс, всегда бери с собой. Наш совет: избавляйся от своей девственности поскорей и получай нормальное удовольствие от секса. Твои Гвозди».

Из метро я вышла в трансе, не в состоянии поверить, что действительно видела эти буквы. Автобусный кондуктор приняла меня за глухонемую идиотку, встала со своего места и, тихонько взяв за локоть, усадила.

— Куда родственники смотрят? — сочувственно вздохнула она. — Отпустили убогую инвалидку одну! А если под машину попадет? Или заблудится? Эх, люди теперь ни черта головой не думают… Плату за проезд передаем, пожалуйста! Проездные не забываем показывать! Оплачиваем проезд!

Дома Олег, Пухляков и Данилов, запершись на кухне, горячо обсуждали футбол. Постоянно мелькали названия команд «Химик» и «Металлург». Я вздохнула. Похоже, и у них расследование не клеится. Столько дней строили версии, размышляли, а теперь вдруг вспомнили о спорте. Запрусь у себя в комнате и буду читать про мисс Марпл, пока не засну. У нее всегда все складывается, сходится и раскрывается. Закралось смутное подозрение, что Кристи на самом деле была фантасткой. Просто до меня этого никто не замечал.

ДАЧНАЯ ЛИХОРАДКА

Электричка, в которой мы тряслись в предвкушении осмотра нашей будущей общей дачи, постоянно дергалась. Должно быть, стажер ведет. От жары, вчерашнего переедания и духоты в переполненном вагоне мне стало нехорошо.

— Мороженого хочешь? — толкнула меня в бок Маша, протягивая купленный у «несуна» стаканчик.

От одного взгляда на сгусток молочного жира к горлу подкатила тошнота.

— Нет, спасибо.

— Не хочешь — как хочешь, — лаконично выразилась Мария Гавриловна и, держа в обеих руках по мороженому, стала попеременно откусывать от стаканчиков.

Завещанная Кондратьевой дача располагалась в поселке Васкелово. Хорошее место недалеко от города. Представить себе не могу, что со мной было бы, окажись домик где-нибудь в Приозерске.

Глядя на меня, Люся вздохнула:

— Вера, ты вся зеленая. С чего бы это? Ты, часом, не встречаешься тайком с каким-нибудь мужчиной?

И хулигански улыбнулась. Обычно ее шутки вгоняют меня в краску и Людмила Марковна долго хохочет, но сегодня ей было не суждено получить удовольствие. Зеленый цвет моих щек сменился белым.

— Дело, видать, серьезное, — нахмурилась Мария Гавриловна, не увидев традиционного пурпура на моем лице. — Ты чего, Вера? Сердце не болит?

— Нет, — я мотнула головой и снова прижалась лбом к стеклу, тупо глядя на проносящиеся мимо зеленые березки.

— Депрессия, — тут же поставила диагноз Люся Коровкина. — Вера, запомни, лучшее лекарство от депрессии — это легкий флирт. Хочешь, я тебя с братом Григория Ивановича познакомлю? Очень импозантный мужчина, кстати. От чистого сердца предлагаю, как лучшей подруге.

— Почему-то мне как лучшей подруге ты за всю жизнь ни с кем познакомиться не предложила, — надулась Мария Гавриловна. — Даже когда я тебя просила. Помнишь свидетеля на твоей девятой, нет, на твоей восьмой свадьбе? На которую я не пошла, а потом фотографии смотрела, помнишь?

— Дмитрий Осипович мне ничего плохого не сделал, — дернула плечиками Люся, — с какой стати мне было вас знакомить? Обещаю, когда у меня появится заклятый враг-мужчина, я обязательно его на тебе женю. Зуб даю!

— Ой, Люсенька, — осклабилась Мария Гавриловна, — всегда знала, что ты ради меня изо рта вынешь последнее!

— Девочки, ну прекратите! — не выдержала я. — Почему нельзя хотя бы один день не ругаться? Люся, хватит всех подначивать!

— Я всех подначиваю?! — вытаращилась Людмила Марковна. — Я?!!

— Ты! — рявкнула Маша.

— Черт меня дернул переться с вами на эту дурацкую дачу, — Люся положила ногу на ногу и скрестила руки на груди. — Воображаю, что будет ночью! Я в компании комаров и двух энергетических вампиров!

Мария Гавриловна тоже надулась и скрестила руки на груди, хоть это было и непросто.

В конце вагона раздался звонкий голос очередного «несуна»:

— Газеты! Журналы! Свежий «Криминал»! Продолжение нашумевшего материала о знаменитых киллерах Химике и Металлурге! Леденящие душу подробности всего за восемь рублей! В городских киосках вы не сможете узнать их дешевле, чем за десять!

Мою руку подбросило вверх само собой. Торговец подошел.

— Мне «Криминал», — я торопливо вытащила из кошелька десятку.

Парень дал газету, еще пачкающую руки краской, сдачу и побрел дальше, гремя тележкой.

— Свежий «Криминал»! Свежий «Интим»! Японские кроссворды! Дешевле, чем в киосках!..

— Чтение желтой прессы — верный признак депрессии, — заметила Люся.

— Никогда ее такой не видела, — вздохнула Мария Гавриловна.

Я отгородилась от подруг газетой.

В центральной статье номера рассказывали о таинственном дуэте наемных убийц. Один по кличке Химик, а второй — Металлург. У меня вырвался печальный вздох. Все-таки есть у прокуратуры и преступности общие интересы. Они болеют за одни и те же футбольные команды! Мой внук с коллегами обсуждает их матчи вместо дела, а киллеры берут себе клички в честь обожаемых футболистов.

Вспомнилось, что папа Володи, мой бывший муж и дедушка Олега, всю нашу недолгую совместную жизнь болел за киевское «Динамо». Сейчас я понимаю, что вышла замуж слишком рано. Не была к этому готова. К тому же моя мама была настолько стеснительной, что подробно рассказала мне только о хозяйственной части брака, а в остальном «положилась на природу». В результате, когда на вторую после брачной ночь муж крепко меня обнял и стал целовать, я испуганно зашептала: «Что ты, Миша! У нас уже будет один ребенок, больше нам пока не надо!» Муж странно на меня посмотрел, но ничего не сказал. На следующий день свекровь закрылась со мной на кухне и стала говорить «ужасные вещи». Я заплакала и убежала обратно к маме. Закрылась в своей комнате и наотрез отказывалась объяснять, что случилось. Через две недели родители при помощи бабушек и дедушек вернули меня в дом к мужу. Свекровь снова попыталась со мной поговорить, уже более осторожно. Это я сейчас понимаю, что она у меня была золотая. Другой такой, наверное, на свете не было и нет. А тогда мне казалось, что она пытается подбить меня на разврат. Муж перепробовал все — цветы, бурные ухаживания, нежные поцелуи… Бесполезно. К тому же через месяц я поняла, что беременна, и окончательно убедилась в собственной правоте. Один раз — один ребенок. Родила Вовку и вся ушла в заботы о нем. Считала, что второго нам пока рано. Муж все больше смотрел футбол и стал вечерами выпивать рюмочку. Я плакала, не могла понять, в чем дело. Дом — как с картинки, еда — пальчики оближешь, сын родился! Чего еще нужно?! Когда Володе было два года, Миша подошел ко мне, взял за руку и сказал:

— Вера, так жить больше нельзя, — и с такой болью посмотрел, что до сих пор слезы на глаза наворачиваются. — Я тебя люблю и уважаю. За спиной твоей ни с кем встречаться не хочу. Так что если тебе так противно со мной… Ну, понимаешь, в общем. Дай развод. Про деньги не думай. Вы с Володькой ни в чем не будете нуждаться.

Я в слезы, по лицу ему хлоп! Кричу: «Так вот зачем ты на мне женился?! Только из-за этого?!» Собрала вещи и к маме ушла. Насилу после развода Мишины родители уговорили меня от них квартиру принять. У них от бабушки осталась пустая. До сих пор помню, как свекровь, качая головой, говорит:

— Дура ты, Вера! Второй такой дуры на свете нет!

Что правда, то правда. Вспоминаю сейчас все это и думаю: «Дура я, дура! Вот уж действительно, дурнее во всем свете не сыскать!» Миша к сыну вначале часто приходил. А через год женился, и новой супруге это не понравилось. Он стал к нам реже наведываться, тайком, чтобы Ирина, новая жена, ничего не заподозрила. Она ко мне ревновала жутко. Один раз пришла, скандал устроила. Я (опять сдуру!) взяла и запретила Мише к сыну ходить. Так и живет он, наверное, до сих пор со своей Ириной. А мог бы со мной остаться. И было бы от этого, наверное, всем счастье.

От нахлынувших воспоминаний по щекам скатились две слезы.

— У-у… — протянула Люся. — Совсем наше золотко расклеилось! Вера, ты скажи хоть, чего случилось? Чего ревешь-то средь бела дня без причины?

— Отстань от нее, — пихнула Коровкину в бок Маша. — Не видишь, мужа своего опять вспомнила. Все из-за тебя! Довыступалась! Знаешь же, что с ней на эти темы очень деликатно надо. Она у нас считай что девушка!

В ответ скрипнули Люсины зубные протезы.

— Молчи, сказала! — глухо прорычала Мария Гавриловна.

Так мы и ехали оставшиеся станции. Я — закрывшись газетой, Людмила Марковна — скрипя зубами в такт стуку колес, и грозная Маша — следя, чтобы Коровкина опять чего-нибудь не ляпнула.

Статью про киллеров я так и не прочитала. Газету сложила в сумку. Завтра, может, будет настроение.

Сойдя с платформы, мы двинулись по главной улице поселка искать «фазенду».

— Второй Советский тупик где, не подскажете?! — кричала Маша через забор каждому попадавшемуся на глаза.

Следуя многочисленным указаниям, мы наконец отыскали наше наследство. Облезлый одноэтажный дом с летней кухней и просторной верандой. Во дворе все густо заросло высокой травой.

— Кхм, — кашлянула Люся. — В целом не так уж и плохо. Немного краски и фантазии…

— Надеюсь, это счастье нам на голову не упадет, — пробормотала Мария Гавриловна, оглядев дачу. — Давайте, девочки. Надо засветло успеть тут все наладить. Иначе придется на последнюю электричку бежать, если к ночлегу не подготовимся.

Внутри дом Лукиных оказался в гораздо большей сохранности. По счастливой случайности его не тронули воры и не эксплуатировали зимой бомжи. В комнатах было пыльно и сыро, но все в идеальном порядке. Так, как оставила Марфа Андреевна, приезжавшая сюда последний раз, наверное, лет пять тому назад. Четыре небольших комнаты и одна общая проходная. Стенные шкафы, забитые старыми вещами. На кухне нашлась вся необходимая посуда и даже исправный газовый баллон.

Мария Гавриловна, освоившая за годы гарнизонной жизни навыки электрика и водопроводчика, взяла на себя все коммунальные вопросы. Нам с Люсей достались уборка, просушка и топка печи. Осмотр чердака решили отложить на завтра.

— Ничего не понимаю, — ворчала Маша, перемещаясь от трансформатора к дому. — Провода зарыты в землю, а куда они уходят? Девочки, помогите-ка мне найти щиток. Должен же он где-то быть!

Мы с Люсей послушно стали заглядывать во все шкафы в поисках рубильника. Примерно через сорок минут нами стало овладевать беспокойство.

— Может, его тут вообще нет? — предположила Людмила Марковна. — Это был бы даже плюс. Можно устроить грандиозный ужин при свечах.

— Ага, остается только их найти, — проворчала Маша.

Я со вздохом решила пока вернуться к уборке. У меня с потерянными вещами всегда получается одинаково. Пока мечешься, пытаешься найти, ничего не выходит. А когда плюнешь на это дело, сразу натыкаешься на пропажу. Причем оказывается, что она все время лежала на самом видном месте. С этими мыслями я подняла нитяной полосатый коврик в проходной комнате, хотела его вынести на улицу, чтобы вытрясти. Уж больно грязный был. Но под ним оказалась… дверь.

— Маша! Люся! — я позвала подруг. — Смотрите!

Мария Гавриловна и Людмила Марковна тут же перестали спорить о свечах (судя по громкости голосов, дело неуклонно двигалось к драке) и поспешили в дом.

— Ух ты! Тут и погреб есть! — восхитилась Маша. — Совсем как у моих родителей в доме! В хорошем погребе можно и ледник устроить, чтобы на холодильник не разоряться. Можно всякие соления хранить.

— Соления ей! Тебе про соленое вообще лучше забыть, — пробурчала Люся, — ты лучше глянь, нет ли там щитка!

— А ты не командуй! — огрызнулась в ответ Мария Гавриловна, берясь за ручку-кольцо.

Ручка, надо заметить, была сделана очень оригинально. Чтобы ее очертания не выступали из под коврика, в доске, к которой она крепилась, сделали штробу, куда укладывалось тяжелое металлическое кольцо.

— Тяжелая, — заметила Мария Гавриловна, поднимая огромную крышку погреба одной рукой. Изнутри дохнуло сыростью и неприятным земляным холодом.

— По-моему, там все покрылось плесенью, — поежилась Люся, прячась за мою спину.

— Глубокий какой, — Маша чуть наклонилась. Вниз вела добротная деревянная лестница с перилами. Низа ее даже не было видно. — Надо бы посветить. Чего ты там, Люся, про свечи говорила?

— У меня фонарик есть, — поспешно вмешалась я, пока они снова не начали ругаться.

Добыв из моего рюкзака осветительный прибор, мы с Коровкиной, не задумываясь, сунули его Маше со словами:

— Ты у нас самая смелая, иди вперед.

Мария Гавриловна что-то проворчала, но фонарик взяла и посветила в погреб. Луч света выхватил из темноты островок земляного пола. Скользнул по краю длинного стола. Собравшись с духом, мы стали осторожно спускаться, прячась за широкой Машиной спиной.

— Холодно как, — застучала зубными протезами Людмила Марковна.

Погреб оказался огромным. По площади — никак не меньше самого дома, а то и больше. Оказавшись внизу, мы поняли, что домик держится на сваях и бетонном фундаменте в форме буквы «П». Вдоль стен тянулись длинные полки, сплошь заставленные какими-то банками, пробирками и ретортами.

— Похоже на лабораторию. Интересно, что здесь Михаил Евфстафьевич делал? — спросила я, разглядывая затянутый плесенью и паутиной стол.

На нем громоздились бумаги, спиртовки, хитроумная конструкция из стеклянных трубочек, аквариумы с металлическими шариками, — в общем, натурально кабинет Фауста.

— А вот и щит! — радостно воскликнула Маша, когда луч фонаря выхватил из темноты серую металлическую коробку.

Мы открыли шкафчик. Внутри действительно обнаружился рубильник. Мария Гавриловна огляделась по сторонам, подняла какую-то тряпку, сложила в четыре раза и, зажмурившись, взялась ею за ручку. Удара током не последовало. Облегченно вздохнув, Маша с силой повернула основной выключатель. В погребе тут же зажегся свет и, чихнув, заговорило допотопное радио. А я и не знала, что «Маяк» до сих пор выходит в эфир!

Даже при тусклом освещении стало понятно, что перед нами совсем не обычный подвал.

— Интересно, почему Марфа Андреевна не хотела, чтобы дом продавали? — Коровкина высказала вслух мысль, которая пришла в голову нам всем одновременно.

Забыв про уборку в доме, мы принялись изучать содержимое погреба. Я схватилась за старые тетради с пожелтевшими листами. Но это было все равно, что древние манускрипты найти. Листы, плотно исписанные многократно зачеркнутыми, исправленными, длиннющими формулами, не сообщали ровным счетом ничего.

Людмила Марковна деловито обнюхивала и разглядывала стеклянные пузырьки.

— Ой, смотрите, какая интересная краска! — воскликнула она, схватив одну пузатую реторту.

Мы с Машей подошли. В руках у Коровкиной была плотно закупоренная емкость с красивой густой жидкостью серебристо-голубого цвета.

— Вот бы такой дом покрасить, — мечтательно вздохнула Люся. — Представляете, какая была бы красота?

— Ты уверена, что это краска? — с сомнением покачала головой Маша.

— Уверена. Цвет «голубой металлик», я такие знаю, ими машины красят, — уверенно заявила Коровкина.

— С каких это, интересно, пор ты у нас эксперт по окраске машин? — съехидничала Мария Гавриловна.

— Давайте ее на свет вынесем, попробуем что-нибудь нарисовать? — глаза Коровкиной загорелись. — Ну пожалуйста!

И запрыгала на месте.

Пришлось подчиниться. Иначе Люся пойдет красить одна. Неизвестно, чем это может закончиться.

Когда мы вернулись на жаркое солнце, мне почему-то сразу полегчало. Определенно, подземелья не для меня. Коровкина бегала вокруг дома, ища, где бы намалевать пятнышко тем небольшим количеством краски, которое у нее было. Малярные кисти она привезла с собой по просьбе Марии Гавриловны. Маша решила потихоньку свозить на дачу необходимое для ремонта.

— Вот! Здесь! — Люся показала на небольшие реечки, закрывавшие края небольшого ромба, вырубленного в двери. Что-то вроде простого глазка, размером четыре на четыре сантиметра, с простым стеклом. — Покрасим краешки, будет красиво!

Она откупорила склянку и сунула туда самую тонкую кисточку.

— Сейчас… — закусив нижнюю губу, Коровкина попыталась набрать краску. — Так…

Сухая кисточка провела по рейке.

— Не поняла? — оторопела Люся. — Чего она не мажется-то?

— Дай мне! — Маша выдернула у Коровкиной склянку и повторила попытку. — Хм, да. Не мажет.

У меня закралось подозрение, что это какой-то розыгрыш. Бывают такие предметы, специально предназначенные для удивления. Внуку как-то подарили рюмку. Смотришь на нее, кажется, что там коньяк. Переворачиваешь, а в рот ничего не льется. Может, и эта краска из той же оперы?

Я взяла у Маши из рук емкость и внимательно посмотрела на нее сквозь свет.

— Смотрите, она по стенкам не стекает, — и взболтнула содержимое.

Действительно, краска не оставила никакого следа! Будто твердая!

— Слушайте, давайте это на место поставим, мало ли что, — встревожилась Мария Гавриловна.

— Давайте, — поддержала я.

Люся протянула руку, чтобы взять у меня склянку, но Маша ее оттолкнула.

— Ну тебя! Разобьешь еще по дороге! Дай мне, Вера.

— Сама разобьешь, — обиделась Людмила Марковна. — Ты же как медведь. Это, может, и донесешь, только еще десять таких по дороге раздавишь!

— Дай мне!

— Нет, мне!

Они обе схватились за склянку, а так как от жары мы все порядком взмокли, ладони стали влажными, и дело закончилось тем, что емкость грохнулась на пол и разбилась.

Мы все как завороженные уставились на серебристо-голубой шарик, который и не думал растекаться. Он спокойно лежал среди осколков стекла, не изменив ни цвета, ни формы, ни глянцевого блеска!

— Ой, — поежилась Коровкина, — девочки, что это?

— Ты меня спрашиваешь? — буркнула Маша. — Ты у нас инженер, вот и скажи.

Но Люся была так удивлена, что даже не подумала ответить.

Присев на корточки, мы склонились над шариком.

— Никогда ничего подобного не видела, — пробормотала я, с недоумением глядя на диковинную штуку.

Коровкина осторожно протянула к шарику кисточку и сунула внутрь. Вынула обратно. Следа не осталось ни на кисточке, ни на странной субстанции.

Мария Гавриловна решилась и, осторожно протянув руку, дотронулась до шарика пальцем.

— Холодный, — поведала нам она. — Но приятный.

Мы тоже по очереди потрогали находку. На ощупь голубой мячик казался металлическим. Будто гладко отполированное серебро. Увидев, что невиданная штуковина не причиняет вреда, Мария Гавриловна осторожно подняла ее и, держа в ладонях, стала искать, куда бы ее пристроить.

— Глядите! — воскликнула Люся, ткнув пальцем в место падения склянки. — Вмятина!

Действительно, в старой доске деревянного крыльца была круглая ямка, будто от падения тяжелого предмета! Но шарик в Машиных руках казался совсем легким, почти невесомым!

— По-моему, это какие-то чудеса науки, — предположила я, вспомнив свой разговор с Майей Михайловной о нанотехнологиях. — Гибрид стали и резины. Давайте его куда-нибудь положим, а в понедельник отвезем в институт, где Лукин работал. Там должны знать, что это такое.

— Нет, давайте не будем его отдавать, — надула губы Людмила Марковна. — А может, это клад! Сдадим государству, и пусть выплачивает нам двадцать пять процентов!

— А мне кажется, что это просто игрушка, — скептически заметила Мария Гавриловна. — Каучуковый мячик.

— И что он делал в этой склянке, как ты думаешь? Зачем Михаилу Евфстафьевичу было такую хреновину в реторту запихивать? — тут же заспорила с ней Люся. — Нет, девочки, интуиция мне подсказывает, что это нечто чрезвычайно ценное.

— Я там внизу видела аквариум с металлическими шариками, — встряла я, чтобы они опять не поссорились из-за ерунды. — Сейчас принесу. Положим пока туда, а вечером подумаем, что с ним делать.

Сказано — сделано. Мы устроили находку в аквариуме, поставили на стол в проходной комнате, а сами бросились обратно в подвал искать еще какие-нибудь интересные вещи.

Люся совала кисточку во все банки подряд, пока не сожгла ее в случайно подвернувшейся серной кислоте. Побежала за другой. Маша открывала большие деревянные ящики, стоявшие внизу у стен. В большей части этих сундуков оказались исписанные тетради, исчерченные ватманы и непонятные фотографии, напоминавшие увеличенные снимки клеток из учебников по биологии.

Я разбирала завалы на столе. Очень скоро мне потребовалась еще одна тряпка. Прежняя, собрав неимоверное количество пыли, больше пачкала, чем вытирала.

— Сейчас вернусь, — предупредив Машу, я пошла наверх.

Через пару минут, когда мы с Люсей возвращались, из подземелья неожиданно донесся сдавленный крик.

— Маша!

Сбежав по лестнице, полные самых нехороших предчувствий, мы увидели Марию Гавриловну, которая, сидя на земляном полу, протирала глаза и осторожно приподнимала крышку сундука, заглядывая в щелку.

— Что там?! — всполошилась Коровкина, прячась за меня. — Ну что?

— Там… там… — у Кондратьевой дрожала каждая клеточка в теле. Она показывала на сундук дрожащим пальцем. — Там мумия!

— Фух, — облегченно вздохнула Люся. — Опять ты со своими криминальными фантазиями. Может, еще раз милицию позовешь? Скажешь, что в своем дачном погребе обнаружила Рамзеса четвертого! Представляю, как они обрадуются!

Мария Гавриловна перевела на меня беспомощный взгляд.

— Может, опять манекен? — пробормотала она синими от испуга губами. — Вера, ты не знаешь, делают муляжи мумий?

— Не знаю, — я растерянно развела руками. — Скелеты — точно знаю, делают. Как наглядные пособия для школ. Из особого пластика. Может, конечно, и мумии… В образовательных целях… Понятия не имею.

Людмила Марковна решительно двинулась вперед и откинула крышку сундука.

В следующую секунду раздался такой вопль, что у меня барабанные перепонки задрожали.

— Там труп в аквариуме! Вера, звони Олегу! Там труп! — вопила Люся, взлетая вверх по лестнице погреба. — Ой, мамочки! Я боюсь!

Мы с Машей переглянулись.

Глубоко вздохнув, я шагнула вперед, чтобы своими глазами убедиться в необходимости звонка Олегу. Вдруг действительно окажется, что это пособие для школьников или, что еще хуже, просто какая-нибудь деревяшка для аквариума. Они иногда бывают самых немыслимых форм.

— Вера, не надо, — предупредила Мария Гавриловна. — Тебя еще родимчик хватит, я себе не прощу.

Мне все же хотелось убедиться, прежде чем звонить Олегу. Второго сломанного манекена его начальство не выдержит. Осторожно, одним пальцем приподняв крышку, я откинула ее назад и застыла на месте. Иногда в фильмах ужасов показывают, как кто-то пытается прорваться через стекло, прижимаясь к нему лицом и руками. Внутри сундука оказался стеклянный ящик. К верхней его стенке припала мумия женщины! На высохшем лице застыло выражение безмерного ужаса. Обнажившиеся десны скалились на меня, а длинные белые волосы, разметавшиеся по зелено-коричневым останкам, создавали ощущение, что она сейчас очнется и начнет рваться на волю.

Рука сама собой хлопнула крышкой.

С трудом переведя дыхание, я мелкими шажками засеменила к выходу, пытаясь унять дрожь в коленках. Мария Гавриловна наконец поднялась с пола и, не оглядываясь, тоже полезла наверх. Мы закрыли погреб, положили сверху коврик и выбежали вон из дома. Всех била дрожь. Несмотря на жаркий летний день, зубы стучали, будто в лютый мороз.

— Как вспомню, так вздрогну, — процедила сквозь зубы Маша.

— Ой, молчи, молчи! — запищала Люся. — Я теперь туда ни за что на свете не войду! Вера, не стой! Звони!

И сунула мне в руку свой мобильный телефон.

С трудом попадая пальцем по кнопкам, я набрала внука.

— Да? — раздалось через пару гудков.

— Олежек, — трясущимся голосом начала я. — У нас тут в погребе труп! Приезжай, пожалуйста!

— Бабушка, ну хватит! — рассердился внук. — Сколько можно? Что вы там сослепу увидели?! Посветите получше, окажется, что это разобранный стол!

— Нет! — я тоже разозлилась. — Мы специально смотрели по очереди при хорошем освещении! Там мумия женщины в аквариуме! Не приедешь, вызову местного участкового! Марфа Андреевна завещала Маше эту дачу с условием, чтобы дом не сносить и не продавать! Это наверняка из-за этого трупа! Точно говорю!

Олег тяжело вздохнул и сказал куда-то в сторону:

— Говорят, мумию нашли в подвале дачного дома Лукиных. Поедем?

Послышался приглушенный смех.

— Ладно, диктуйте адрес и как проехать, — обреченно распорядился внук.

Я передала трубку Маше. Она лучше всякие топографические подробности описывает.

Ожидая Олега, мы расстелили плед, который взяла с собой Люся, и сели в кружок, подальше от дома.

— И почему нам так не везет? — риторически вздохнула я.

Мария Гавриловна, чтобы прийти в себя, сосредоточенно поглощала печенье.

— Как ты можешь после всего этого есть?! — Люся сморщилась, глядя, как Машины челюсти быстро-быстро уничтожают «Юбилейное».

— Да, — впервые за весь день согласилась с ней Мария Гавриловна, тупо глядя в одну точку, — после всего этого надо бы выпить.

Майор Пухляков и Олег прибыли в микроавтобусе с криминалистами, когда солнце уже садилось.

Федор Игнатьевич вылез из служебной «десятки», вытирая платком шею. Внук чувствовал себя не намного бодрее.

— Ну здравствуйте, дачницы, — приветствовал нас Пухляков. — У кого что в огороде растет, а у вас мумии. Поздравляю.

— Вы сначала пойдите посмотрите, а потом увидим, как у вас острить получится, — сердито буркнула Мария Гавриловна.

— Это ваша дача? — спросил у нее Федор Игнатьевич.

— Раньше была Лукиных, они ее мне завещали. Теперь, стало быть, моя, — ответила Маша.

— Почему-то меня не удивляет, что именно здесь обнаружился очередной труп, — и Пухляков игриво подмигнул Кондратьевой.

— Ф-ф! — фыркнула Маша, зардевшись.

Сыскной отряд вошел в дом. Мы показали им погреб и сундук, который надлежит открыть.

— Туалет прямо за домом, чуть влево наискось, — сообщила на всякий случай Люся.

Криминалист в белой майке и серых шортах откинул крышку и тихо присвистнул.

— Мама дорогая, — он отступил назад, пропуская Олега и Пухлякова.

Спустя несколько секунд мимо нас, мыча и зажимая рот, промчался Федор Игнатьевич. Его гулкие шаги раздались за домом. Хлопнула дверь скворечника. Мой внук почесал затылок.

— Да-а…. Ну, Вера Афанасьевна, беру свои слова обратно.

Он поднялся наверх, обнял меня и поцеловал в макушку.

— Бедная моя бабулечка, натерпелась. Извини, что сразу не поверил.

— Я бы сама не поверила, скажи мне кто-нибудь такое по телефону, — мне показалось, что внук изо всех сил пытается выглядеть спокойным, но на самом деле при взгляде на этот сундук у него коленки затряслись точно так же, как и у меня.

Общими усилиями мужчины извлекли аквариум с телом наружу и огрузили в фургон.

— У вас не создалось такого впечатления, что она… — я показала на машину и неопределенно помахала рукой, — ну…

— Задохнулась прямо в этом ящике? — правильно угадал мою мысль один из криминалистов.

— Да, — у меня мурашки по коже побежали.

— Есть такое чувство, — согласился эксперт.

— Но почему она не разломала аквариум? — во мне боролись ужас и любопытство.

— Потому что это не аквариум, — улыбнулся коллега внука, — это ящик для транспортировки животных, которых считают носителями особо опасной инфекции. Или для наблюдения за ними. Изготовлен из особо прочного прозрачного пластика. Каркас стальной. Толщина стенок около трех сантиметров. Такой не разломаешь. И он абсолютно герметичный. Так что, какая бы гадость ни стала причиной смерти этой женщины, просочиться наружу она не имела возможности. Но на всякий случай обработку помещения лучше произвести, а вам сегодня же возвращаться домой. Ночью здесь будет очень беспокойно.

— Почему? — у меня волосы на затылке поднялись дыбом при мысли, что он имеет в виду призрак этой несчастной.

— Будет работать бригада. Надо обследовать место. И потом не исключен вариант, что такой ящик здесь не один.

— Ой, — я непроизвольно посмотрела себе под ноги и поджала пальцы.

На крыльцо вышла Люся:

— Вера, собирайся! Они нас домой отвезут!

Мне собирать было особенно нечего. Тут я вспомнила про шарик. Мы его так и оставили в аквариуме на столе. Надо и про него, наверное, сказать. Однако Люся меня опередила. С заговорщицким видом она показала мне свою сумку, которая приобрела прямоугольные очертания, и прошептала:

— Мячик я заберу!

Спорить с ней у меня просто не было сил. Ладно, пусть тащит в город. Отвезем его в институт, на бывшую кафедру Лукина.

ОТЕЛЛО НАШЕГО ДВОРА

Утро следующего дня началось с грандиозного скандала. Думаю, в нашем спальном микрорайоне это был скандал тысячелетия. Мария Гавриловна поутру увидела с балкона, что возле подъезда Лукиных появился грузовик, из которого крикливая семья выгружает вещи. Нехорошее предчувствие шевельнулось в Машиной груди. Она наскоро оделась и побежала проведать квартиру, полученную в наследство от Марфы Андреевны Лукиной. И каково же было изумление Кондратьевой, когда она столкнулась в дверях с отцом этого самого семейства, который, взломав дверь, самовольно вселялся в собственность Марии Гавриловны!

Боюсь, что у меня не хватит словарного запаса идиоматических выражений, чтобы достоверно описать дальнейшие события.

Маша вышвыривала вещи «захватчиков» на лестницу, а те с сизифовым упорством заносили их обратно. Перекричать Марию Гавриловну семья из пяти человек отчаялась на второй минуте.

Соседи, опасаясь, что сейчас произойдет побоище, вызвали участкового.

Участковый с безопасного расстояния попросил Машу предъявить документы на наследство. Мария Гавриловна, потребовав, чтобы на время ее отлучки вселение было приостановлено, помчалась за бумагами.

Представитель порядка, увидев, что с документами у Кондратьевой все в порядке, козырнул.

— Граждане, попрошу очистить помещение! — гаркнул он строго на отца семейства.

— Минуточку! — взревел тот. — Да вы что! Не видите, что перед вами мошенница?!

И показал пальцем на Марию Гавриловну. Жизнь ему спасла управдомша, повиснув на Машином кулаке. Из-за ее веса удар получился неточным и оставил пару легких синяков на правой щеке супостата.

Пока папаша рвался в бой, его жена, как существо разумное, успела куда-то сбегать и тоже принести папку с документами.

— Вот! Смотрите! Мы законно вселяемся! — выкрикнула она, тыча участковому в нос гербовой бумагой.

Участковый пробежал по ней глазами. Это оказался, как и можно было предположить, договор пожизненной ренты. Марфа Андреевна по нему передавала свою жилплощадь в собственность семьи Сидельниковых. Вступить в права они могли после ее смерти при условии, что будут ежемесячно давать ей двести долларов. Говорилось также, что если в течение пяти лет Лукина не умрет, то выплаты прекращаются, но договор остается в силе.

— Так что это наша квартира! — заявила жена.

Маша глянула на дату заключения.

— От жуки! — всплеснула она руками. — Думают, что за две четыреста можно жилье приобрести!

— Вы меня совсем запутали! — вырвался жалобный стон у нашего участкового. — Тихо! Квартиру опечатываю! Идите в суд разбирайтесь, это не моя компетенция!

— То есть как это опечатываете?! — возопили Сидельниковы. — А нам куда прикажете?! Мы, между прочим, из пригорода! С вещами! Живых людей на улицу выставлять!

Тут Маша внезапно расчувствовалась. Действительно, ну не спать же людям на улице из-за выкрутасов покойной Марфы Андреевны. Никто ведь не виноват, что старуха оказалась мошенницей.

Стороны притихли и молча стояли друг против друга на лестничной клетке перед закрытой дверью спорной квартиры.

Тут двери лифта открылись. Из них вышел молодой человек спортивного вида, в шортах, майке, с барсеткой в руках и солнцезащитных очках на лысой голове. Перекатывая меж огромных челюстей жвачку, он спокойно подошел к двери Лукиных и… открыл ее своим ключом.

— Вы куда? — прошелестела ему вслед оторопевшая Маша.

— Домой, — парень уставился на нее исподлобья. — А че? Есть проблемы?

— Вообще-то есть, — кивнул участковый, выступая вперед. — Предъявите документы. И свои, и на квартиру.

Через полчаса на восьми квадратных метрах лестницы стояло уже три законных собственника злополучного жилья.

— Чувак! — грозно мычал парень на Сидельникова. — Бабка тебя кинула! Но это твои проблемы! У меня договор раньше заключен! Я за эту халупу почти полную стоимость выложил, а ты гребаные две штуки! Так что давай не будем устраивать лишних проблем. Чисто как человек я тебе сочувствую. Но тем не менее забирай свой хлам и вали на хрен из моей хаты! Ты понял?! А вас, женщина, я вообще не знаю! — это уже относилось к Маше. — Какое, блин, наследство? Квартира три года как мне в собственность передана! Валите все! Валите, я сказал!

Дети плакали, взрослые размахивали документами, участковый, оказавшись в эпицентре сражения, вопил, что ему надо в туалет, он сейчас сходит и вернется, но его никто не отпускал, подозревая попытку к бегству. В сущности, всем, конечно, следовало разойтись и выяснять отношения в суде, но дело осложняла семья Сидельниковых.

— Да знаю я эти темы! — рычал молодой человек. — Я щас уйду, а ты сюда влезешь, ребенка своего пропишешь, и хрен вас потом сковырнешь! Не войдет никто, я сказал!

Тут лифт снова застонал, заскрежетал и выпустил из своих недр девушку лет тридцати в деловом костюме и при очках. Она, скорчив недовольную мину, обошла толпу и тоже попыталась открыть дверь своим ключом.

— Ну, блин, бабка дает… — только и смог протянуть парень в шортах.

К двум часам дня вся лестница смежных этажей была запружена владельцами квартиры Лукиных. Люди кричали и галдели как сумасшедшие. Самое интересное, что все как один решили не обращаться в агентство для заключения сделки с недвижимостью. Подумали, тихая старушка, на ладан дышит, зачем ей обманывать? Сэкономили на комиссионных, и вот что из этого получилось.

Вторая волна наследников хлынула по окончании рабочего дня. Явилось еще восемь человек. Шесть из них с членами семьи. В общей сложности до конца дня обнаружилось двадцать три законных владельца жилья, включая Машу. Дело двигалось к ночи, но никто не желал уходить. Боялись, что самые терпеливые займут квартиру под покровом темноты. Ситуация приняла катастрофический характер. Очумевшие от непрекращающегося крика на лестнице соседи оборвали телефон в отделении милиции, умоляя принять меры. В качестве апофеоза прибыл микроавтобус «Дорожного патруля» и заснял убойный сюжет о происшествии. Мария Гавриловна выступила в качестве потерпевшей и сразу позвонила нам с Люсей, сообщив, что завтра мы увидим ее по телевизору. После чего Кондратьева плюнула на происходящее, решив, что ей уже все равно, и пошла ко мне. Пить чай и делиться впечатлениями.

— Ну Марфа! Ну сволочь! — горячилась она, жадно обгладывая предложенную ей куриную ногу. — Извини, Вера, я такая голодная! Плакали твои запасы. Ну так вот. Про Марфу. Это она мне отомстила! Помнишь, мы с ней поругались в восемьдесят втором году?! Так это она запомнила! Кто бы мог подумать! Ходила тут, божий одуванчик! Всех жизни учила! К Златке моей все время цеплялась! Кости всем перемывала! Тьфу!

Подумав, что Маше от этого станет немного теплее на душе, я рассказала ей историю с Кавалергардовым. Что Марфа родила в семнадцать лет и отказалась от сына, а потом родить уже не могла.

— Да ну?! — вытаращилась Кондратьева. — И ты молчала?! Как ты могла?! Ну Марфа! Ну курва! Расскажи, Вера, еще раз, ушам своим не могу поверить!

Изругав Лукину последними словами, Мария Гавриловна наконец выдохлась и наелась (на это ушла кастрюля борща, жареная курица, килограмм картошки, омлет с грибами, ветчиной и сыром, пакет печенья «Дуняша» и две шоколадки).

— Ф-у-ух, — она положила руки на живот. — Ну вот, подкрепилась немного. Спасибо тебе, Вера. Завтра приду, помогу тебе с готовкой. У меня в холодильнике парной окорок лежит, поделюсь с тобой. Его запекать милое дело!

Только она собралась уходить, как в замке повернулся ключ.

На кухню вошел недоумевающий Олег.

— Добрый вечер, девушки, — приветствовал он нас. — Что это у нас в соседнем подъезде творится? Милиции куча, «скорая» приехала.

Мария Гавриловна в красках описала ему подлость Марфы Лукиной.

— Да, неприятная история, — покачал головой внук, затем добавил: — Не знаю, насколько это вас утешит, но Марфа Андреевна всего этого сделать никак не могла.

— Почему? — оторопела Маша.

— Потому что умерла году эдак в шестьдесят девятом, — озорно улыбнулся Олег. — Не ожидали, сыщицы?

— Не поняла, — Мария Гавриловна грохнулась на табуретку и уставилась на моего внука.

— Бабушка, а покушать есть чего? — проигнорировал ее вопрос Олежек. — Я голодный как черт знает кто. За целый день не присел ни разу, даже чаю не пил. Подогреешь мне, пока я переодеваюсь, хорошо?

И умчался.

Мария Гавриловна густо покраснела.

— Вера, у тебя еще еда осталась? — сглотнув, спросила она.

— Не переживай, — я махнула рукой и достала из холодильника те блюда, что приготовила для себя.

Ничего, поест Олег один раз в жизни здоровой пищи. Не умрет.

Вернувшись на кухню в домашней майке и шортах, внук уселся за стол и в два приема слопал кусок булки с маслом, запив чаем, в котором Маша, мучаясь угрызениями совести, даже размешала ему сахар.

С треском наворачивая овощную окрошку на кефире и цветную капусту с морковно-ореховыми котлетами, Олег поведал нам новость дня.

При мумии, которую мы нашли на даче у Лукиных, оказались все документы. Женщина была в пиджаке, внутренний карман которого прекрасно сохранил паспорт, партбилет, профсоюзную книжку и даже справку о передаче Николая Фролова на попечение государству.

— Два варианта, — сообщил Олег. — Или тот, кто сунул ее в этот ящик, осуществил убийство спонтанно, заразив ее каким-нибудь агрессивным штаммом, следов которого за столько лет не осталось. Тогда, чтобы предотвратить распространение, он мог запихать Лукину в герметичный бокс, не зная, что у нее при себе все документы. Или убийца долго готовился и хотел, чтобы тело опознали, когда найдут.

Раздался тихий шорох, а потом грохот.

Последнюю новость дня Маша переварить не смогла. Ее перегретое стрессами сознание отключилось. Когда ее привели в чувство, она посмотрела на Олега совершенно стеклянными глазами и чуть слышно спросила:

— А кто жил в соседнем подъезде и завещал мне квартиру?

— Это мы в настоящий момент выясняем, — серьезно заверил ее мой внук.

— Что-то мне нехорошо, — схватилась за голову Мария Гавриловна. — Пойду я домой. Спасибо за чудесный вечер.

— Тебя проводить? — встревожилась я.

— Нет, сама дойду, — Маша поднялась на ноги и качающейся матросской походкой двинулась к выходу.

Утро следующего дня облегчения не принесло.

Мария Гавриловна отправилась проведать объект. Меня на всякий случай взяла с собой. Мало ли что. Квартира оказалась опечатана. Рядом на ступеньке сидел злой участковый.

— Не было печали, — заворчал он, увидев перед собой Машу, — и за что мне такое наказание? Сиди теперь тут круглые сутки, сторожи это добро! О, Господи! Ну за что? Скажите, за что мне такое наказание? А?

Мария Гавриловна согласилась, что участковый пострадал ни за что ни про что. Только утихли ее вздохи, лифт пришел в движение. Маша замерла, с ужасом уставившись на его двери.

— Только бы не сюда, — вырвалось у нее.

Но кабина замерла прямо рядом с нами, а из нее вышла худенькая блондинка в джинсовом сарафане и майке. Надо ли говорить, что девушка вытащила из сумочки ключи и в изумлении уставилась на опечатанную дверь.

— Здравствуйте, — мрачно обратился к ней участковый. — Вы новая владелица этой квартиры?

— Да, — испуганно закивала головой та. — А что?

— Двадцать четвертой будете, — вздохнул милиционер. — Давайте я вас запишу.

— Я… я не понимаю! — занервничала блондинка. — Мне прислали уведомление, что здешняя бабушка умерла, а я с ней договор заключала, что…

— Все знаю, — прервал ее участковый, — сочувствую, но сделать ничего не могу. Бабушка была предприимчивая, договоры умудрилась заключить с уймой народу, и еще вот, — он показал на Машу, — подружке завещала жилплощадь свою. Так что, как говорится, казус вышел.

— Ой, — тихо икнула девушка и вся пошла ярко-розовыми пятнами. — А как же… А как же мне теперь?

— Ну, милая, чего на свете только не случается, — развела руками Мария Гавриловна.

— Имя, фамилия, номер и дату заключения договора скажите, пожалуйста, — участковый вытащил из своего планшета блокнот и приготовился записывать.

— Рябикова, Светлана Юрьевна, — печально проговорила девушка.

Я схватилась рукой за стену.

— Это ты ходила к Марфе Андреевне уколы делать?! — взревела Маша.

— Д-да! А это вы мне звонили потом? — отступила назад Света, задрожав, как осиновый лист.

— Держите ее! Это убийца!

Мария Гавриловна в один прыжок настигла Рябикову и как раз успела подхватить бесчувственное тело.

— Что это с ней? — Маша обернулась к нам.

— Вы это… — милиционер смущенно махнул рукой в сторону Светы. — Не пугали бы так девочку. Как она теперь домой поедет?

Мария Гавриловна опустила глаза. Под ногами Рябиковой образовалась лужа.

— Надо же, какая чувствительная, — пробормотала Маша. — Вера, позвони внуку своему. Скажи, что мы главную подозреваемую поймали. Хотя…

Я поняла мысль Кондратьевой и согласилась:

— Да, что-то мне теперь тоже не верится, что она могла Марфу градусником убить.

Участковый вытаращился крабьими глазами:

— Это вы, извините, о чем?!

Рябикова пришла в себя. Она чуть приоткрыла глаза и тут же испуганно зажмурилась, увидев над собой лицо Марии Гавриловны.

— Не бойся, сейчас за тобой из прокуратуры приедут, — ободрила ее Маша.

Света раскрыла рот и, словно выброшенная на берег рыба, начала судорожно вдыхать воздух.

— Из про… про… Ах! — и опять отключилась.

— Вот уж не думал, что такие барышни еще в природе существуют, — крякнул участковый. — Прям реликт какой-то!

Олег примчался очень быстро. Полумертвую, ничего не соображающую от страха Светлану Рябикову обтерли мокрой губкой и усадили в машину.

— Мы забираем вас для дачи показаний. Это не арест, — мягко пытался втолковать ей внук.

Но Рябикова впала в транс и только повторяла, что она ничего не делала, ничего не знает, ни к чему не имеет отношения.

— Вера Афанасьевна, — строго обратился ко мне Олег, — вас попрошу проследовать с нами. Для сверки свидетельских показаний.

Я отдала Маше ключи от своей квартиры и попросила что-нибудь приготовить к нашему приходу.

— Сама уже, наверное, не успею, — и послушно полезла в милицейскую машину.

— Сделаю в лучшем виде, — заверила меня Мария Гавриловна и помахала нам вслед.

По дороге в прокуратуру я спросила Свету, которая понемногу приходила в себя:

— Ты училась в Военмехе?

— Да, — кивнула девушка. — Только меня отчислили.

— А подруга Алена у тебя есть? — меня аж пот прошиб от предвкушения, что сейчас все, наконец, станет известно.

— Была, — сухо ответила девушка и снова пришла в беспокойство. — Это она на меня наговорила, да?! Вы не слушайте! Она из-за Кавалергардова злится. Просто он сначала с ней был, а потом ко мне начал приставать! Вот она и обозлилась! Неправду она говорит! Мне ее пыльный Кавалергардов и нужен не был! Да если бы я с ним переспала, разве бы он меня отчислил? Ну если логически рассудить!

Мы с Олегом переглянулись.

— В общежитии твоей соседкой была Ксения Кравченко? — продолжила я.

— Да, точно. Она. Только я в общежитии не жила почти, у меня тогда парень был. Наркоманом оказался и выпить любил. Я от него ушла, — печально сообщила в ответ Света.

В разговор вмешался Олег:

— Кто тебя подвозил делать Лукиной уколы на BMW с номером три семерки?

Рябикова сильно покраснела.

— А… а это важно?

— Очень, — грозно нахмурился внук.

Девушка сглотнула.

— Наш проректор, Уваров.

— Почему он это делал? — еще более строго спросил Олег.

— Ну… понимаете, я сирота, — промямлила Света. — А Геннадий Михайлович мне помогает. Он мне с пропиской вопрос решил, да и с деньгами. Вот сейчас я на психологию хочу идти учиться, и он…

— Проще говоря, он вас содержит, так? — рявкнул внук.

— Олег! — я укоризненно покачала головой.

Рябикова опустила глаза и совсем по краснела.

— Не надо так говорить, — еле слышно всхлипнула она. — Геннадий Михайлович меня любит, а я его жалею. Знаете, как ему от жены достается? Он меня замуж звал!

— Чего ж не пошла? — смягчился внук.

— Я его не люблю, — тихо ответила Света. — Жалею только. Он без меня пропадет.

У меня тоже слезы на глаза навернулись. От умиления. Девушка, как правильно заметил наш участковый, действительно реликт. Мне-то казалось, что такие чеховские Грушеньки давно перевелись. Ей-богу, по сравнению с Рябиковой даже я сама себе показалась циничной.

Ситуация с институтом в мгновение ока стала понятной. Проректор Уваров, обладатель мамы-профессора и ревнивой жены, закрутил роман со студенткой, которая ему во внучки годится, и, чтобы не рисковать понапрасну, дал тихую команду ее выгнать. Благо девушка приятно глупенькая и отчисление за неуспеваемость ни у кого подозрения не вызовет! А он потом ей оплатит учебу и предстанет еще большим благодетелем.

Я покачала головой. Господи, сорок лет прошло, а схема амуров в высшей школе ни капли не изменилась! У нас в группе произошел случай, похожий на этот как две капли воды. На первом курсе отчислили девочку, а через два года мы узнали, что она вышла замуж за нашего декана и учится теперь в Москве на заочном.

— А где ты была все это время? — спросил Олег. — Мы тебя два месяца найти не могли. В Мурманске прокуратуру на уши поставили! Тетку твою разыскали, здесь все перерыли!

— На Карельском перешейке в пансионате отдыхала, — захлопала ресницами Рябикова. — Геннадий Михайлович домик снял, чтобы я могла перед учебным годом сил набраться, — в голосе Светланы первый раз прозвучала гордость. — Он как раз там на одном из заводов консультации проводил, по новым материалам, что институт придумал. Вот мы и подумали, что…

— Ясно. А машину зачем продал ваш Уваров? — не унимался внук.

— Не продавал он, — удивилась Света. — Ее угнали! Он и заявление подал!

Олег несколько минут молчал. Зато у меня появился вопрос:

— Скажи, пожалуйста, а договор с Лукиной тоже он тебе посоветовал заключить? Все-таки странно, что из всех старушек ты выбрала именно ее.

— Нет! Вы… — Рябикова нервно сглотнула. — Вы если даже будете Геннадия Михайловича о чем-то спрашивать, не говорите ему про договор ничего, ладно? Просто я уколы умею делать, а Марфе Андреевне понадобилось. Вроде бы он давно ее знает, а денег на медсестру не было у этой бабулечки. Он меня и попросил. Я стала ходить. Мама его, уж не знаю почему, сильно эту старушку не любит. Геннадий Михайлович очень боялся, вдруг она узнает, что он помогает вдове Лукина! А договор заключить она мне сама предложила. Я и подумала…

— Что подумали? — глаза внука сузились.

Света замялась, потом набрала в легкие воздуха и решительно высказалась:

— Знаете, Геннадий Михайлович не молодой. Может, это и плохо об этом думать, но я без собственного жилья так уже намучилась! Вы себе представить не можете, что значит, когда ты везде на птичьих правах! Мне эта бабушка предложила вариант, я и согласилась. Решила, что двести долларов в месяц смогу выкроить из тех денег, что Геннадий Михайлович мне на жизнь дает, а там посмотрим. Квартиру сразу мне самой никогда не купить, а такой вариант мне показался вполне вероятным.

Ну что ж, с этой частью истории, можно считать, разобрались. Когда мы доехали до прокуратуры, Олег выдал Свете бумагу, ручку и попросил максимально подробно изложить все, что она нам уже рассказала, в письменном виде. Мне тоже выдали ручку:

— Ну, Вера Афанасьевна, что вы нам еще не описали из ваших приключений? — весело спросил внук.

— Да, в общем, совсем немного, — соврала я.

— Пишите, — коротко распорядился Олег.

Два часа мне пришлось убористым почерком расписывать свою встречу с Виктором, бывшим «женихом» Светы, разговор с Ксенией Кравченко и беседу с комендантшей. Сдав свое сочинение на проверку внуку, я попрощалась и отправилась домой.

Прошло два дня.

Показания Светланы Рябиковой подтвердились на сто процентов и совпали с моими. Девушка, за которой мы с Машей так долго охотились, оказалась совершенно ни при чем. Я приуныла. Неужели так никогда и не поймают тех двоих, что пытались убить меня и наверняка причастны к смерти Алевтины и той женщины, настоящего имени которой мы не знаем, но по привычке называем Марфой Лукиной?

Квартирный вопрос Марии Гавриловны неуклонно двигался к суду. Маша этому была совсем не рада и подумывала отказаться от наследства.

— Все равно ничего не получу, — бурчала она. — Нервы дороже.

Раздался телефонный звонок. Я сняла трубку:

— Алло?

— Бабушка! — раздался радостный голос Олега. — У нас сегодня будут гости! Пухляков и Данилов. Пригласи Машу! Я был прав! Представляешь? Майор признал, что я был прав с самого начала!

— Поздравляю! — искренне обрадовалась я, но, правда, ничего не поняла. Кроме разве что предупреждения о гостях. Значит, надо убирать и готовить.

— До вечера! — крикнул внук и положил трубку.

Мария Гавриловна взяла с противня еще один пирожок с капустой.

— Чего Олег хотел? — жуя, спросила она у меня.

— Приглашает тебя вечером в гости, — я развела руками. — Будут Пухляков и Данилов. В чем-то он был прав. Кажется, ужин будет в честь этого события. Ты не знаешь, что готовят для торжественных ужинов по случаю мужской право ты?

— Понятия не имею, — скривила губы Мария Гавриловна. — Знаю одно, если вместе собираются три мужика что-то отмечать, надо побольше мяса и картошки.

Я подумала, что эта Машина рекомендация вполне может называться дежурной. Она бы выдала ее по любому случаю — будь то свадьба, похороны или детский праздник.

— Как думаешь, эту сумку взять или ту, что побольше? — меня мучили сомнения по поводу необходимого объема закупок.

— Бери обе, — уверенно ответила Мария Гавриловна. — Я с тобой схожу.

Дорогой, переходя от одного вагончика к другому на нашем продуктовом рынке, мы с Машей вспоминали все, что произошло за три месяца.

— Как вспомню эту мумию, прямо холодный пот прошибает, — басила Мария Гавриловна. — Значит, я так поняла. Вот то, что мы в ящике стеклянном нашли, это и было настоящей Марфой Андреевной Лукиной, да?

— Угу, — кивнула я.

— И она умерла в шестьдесят девятом году, то есть совсем молодой?

— Нет, вроде Олег сказал, что ее убили, — мне показалось так.

— Ясное дело, — согласилась Маша.

— А та, что все это время жила с Михаилом Евфстафьевичем, была кем-то другим. Он ее просто выдавал за Марфу Андреевну. На самом деле ее как-то по-другому звали, если настоящую Марфу он убил еще в молодости, так? — рассуждала Мария Гавриловна.

— Да, настоящая Марфа Лукина — это та, что мумия. В стеклянном ящике. А та, что тебе квартиру завещала… Ой, извини, не хотела напоминать! Да, так вот, та, которую мы знали, она Марфа-самозванка получается, — я сама была очень близка к тому, чтобы запутаться в двух имеющихся Марфах. — И она умерла от отравления ртутью. Мы думали, что это Света Рябикова убила ее градусником. Но девочка оказалась ни при чем.

— Девочка, — фыркнула Маша. — У этой девочки ведро со свистом пролетает!

Я никогда не понимала смысла этого выражения, а спросить все как-то забывала.

— Маша, давно хочу узнать, а что это за идиома такая — «ведро со свистом пролетает», а?

Мария Гавриловна покосилась на меня, чуть покраснела и кашлянула в кулак:

— Рано тебе еще, Вера, про такие вещи знать.

Мне стало понятно. Наверное, имеется в виду колодезное ведро, которое в глубокий колодец летит со свистом, а глубокий колодец в сказках — это распространенный символ перехода от жизни к смерти. Про смерть мне определенно думать еще рано. Следовательно, Маша все еще подозревает Рябикову в причастности к убийствам!

— Нет, — тут же мягко запротестовала я, — если бы ты ее увидела, то сразу бы поняла, что она ничего такого сделать просто не способна!

Мария Гавриловна вытаращила глаза и глубоко вздохнула.

— Знаешь, Вера, у меня иногда бывает такое ощущение, что мы с тобой на разных языках говорим. Ума не приложу, как можно в твоем возрасте таких элементарных вещей не понимать!

— Нет, Маша, ты не права. Девочка совершенно невинна!

— Ты же сама сказала, что она с этим тунеядцем-наркоманом жила, с Кавалергардовым путалась, с проректора, который ей в дедушки годится, деньги за интим-услуги трясет! Я же не сама это придумала! — взорвалась Мария Гавриловна.

— Ну да, а как это доказывает ее причастность к убийствам?

— Тьфу, — сплюнула в сердцах Маша. — Смотрю на тебя и каждый раз удивляюсь, как ты умудрилась до своих лет дожить?

Так я и не поняла причину кондратьевского гнева, потому просто сменила тему. Мария Гавриловна, по-моему, тоже с радостью переключилась на обсуждение цен и качества продуктов при Путине по сравнению с теми, что были при Сталине, Хрущеве, Андропове, Черненко, Брежневе и Ельцине. Горбачева мы пропустили, потому что при нем никаких продуктов не было. Дружно сошлись на том, что самые вкусные сосиски были при Сталине, но такие дорогие, что брали их поштучно.

Вечером к нам пришли Пухляков и Данилов. На желтом мрачном лице последнего даже светилось некое подобие улыбки.

Мы с Машей сидели в уголочке. Конечно, не терпелось узнать, чем, собственно, закончилось все дело. Однако мужчины только ели и наперебой хвалили свинину в сливочном соусе, печеную картошку и свежий летний салат. Два противня пирожков с капустой исчезли в мгновение ока. Даже Данилов в кои-то веки разразился рассказом не о расследовании, что впервые меня расстроило:

— Так надоело уже из коробок питаться, — пробурчал он. — Где бы женщину найти, чтобы все понимала? У меня жена все никак не могла смириться с моим графиком работы. Ушла, а другую искать некогда. Эх, кто бы мне так готовил? Олег, может, мне к тебе пока переехать, а? Было бы удобно. Мы теперь в одной бригаде, ездить от тебя ближе, я бы хоть человеческий вид обрел, а то меня скоро за бомжа принимать начнут.

— Он только через месяц заметил, что жена ушла. Записку на зеркале в ванной наконец увидел, — прокомментировал Олег.

— Ага, щас, — возмутилась Маша. — Вам сплошные выгоды, а Вере в два раза больше работы! Не соглашайся, Вера. Хочет удобства, пусть женится. Знаете, как народ говорит? Любишь кататься, люби и саночки возить! Женщин, которым уж не знаю за каким, гхм, еще хочется простого семейного счастья в виде того, что вы перечислили, великое множество! Так что будьте любезны. Отведите кого-нибудь сначала в ЗАГС, а потом уж…

— Вот, типичная женская тактика выкручивания рук, — заметил Данилов. Потом спокойно поднял глаза от тарелки и, не меняя серьезного тона, спросил: — Вера Афанасьевна, вы за меня замуж пойдете?

Я подавилась листиком салата. Мария Гавриловна тут же захлопала меня по спине.

— Не пугайся, это он так шутит.

— Этот шутить не умеет, — вставил Олег, весело подмигнув мне. — А что, бабушка? Мы тебе в складчину стиральную машину купим. У Сергея «девятка» есть. Получишь права, будешь за продуктами ездить. В руках таскать не нужно. На кухню тебе какой-нибудь техники в помощь можно…

— Эх ты, — укоризненно покачала головой Мария Гавриловна. — Я тебе в детстве песню о юном барабанщике пела, а ты теперь родную бабушку готов первому встречному в рабство отдать!

Пухляков крякнул и уважительно посмотрел на Машу.

Я поняла, что через пару минут надо уже подавать ягодный пирог. Время летело быстро, а о деле мы так и не узнали. Решив, что сейчас самое время переменить тему, спросила:

— Олежек, а что ты хотел рассказать?

Мария Гавриловна тут же сделала мне замечание.

— Что ты с ним все, будто с маленьким? Вот как надо. Ну, Олег, колись. В чем ты там оказался прав? Ради чего мы с твоей бабушкой целый день простояли у плиты?

Отозвался Пухляков.

— Давайте лучше я, — он вытер руки салфеткой. — В общем, вашего внука можно поздравить. Он, как вы помните, с самого начала был против приобщения случая Лукиной к делу, находившемуся в тот момент в разработке, об убийствах одиноких пожилых женщин с целью завладения их жилплощадью. Наш Данилов допустил некоторую ошибку, когда счел гибель Марфы Андреевны имеющей к этому отношение.

Данилов щелкнул языком.

— Меня племянники ввели в заблуждение. Откуда у одинокой женщины племянники?

— Какие племянники? — не поняла я.

— Ну помнишь, — вступил Олег, — с самого начала, после ее смерти появились какие-то брат с сестрой. Он Яичников, а она Мансилья-Гомес, утверждали, что приходятся Лукиной родными племянниками?

— А, — я припомнила самый первый разговор Пухлякова с Олегом у нас на кухне. — И кто это оказались такие?

— Одни из тех, кому Лукина «передала» свою квартиру. Ребята случайно сообразили, что бабушка их дурит. Устроили ей скандал, но завещания не вытребовали. Тогда решили действовать через архив. Теоретически, если там попасть на правильного человека, можно получить документ, что ты кому угодно родственником приходишься. Особенно когда речь идет об одиноком человеке. Мы все поняли, когда увидели список, что ваш участковый составил. Читаем, смотрим, номер пятнадцать и номер семнадцать — племянники. Каждый со своим договором пожизненной ренты.

— Ну! — нетерпеливо дернулась Мария Гавриловна. — А кто жил-то с Михаилом Евфстафьевичем все это время?! Скажете вы нам или нет?!

— Подождите, все по порядку, — осадил ее Пухляков. — Ну так вот, наш Данилов ошибочно отнес случай Лукиной к своему делу. Вначале все как бы даже складывалось. Эта ваша Рябикова работает в «Европрестиже», скрывается, попытки ее разыскать заканчиваются плачевно для одной любопытной дамы, — он выразительно посмотрел в мою сторону.

— Тут я, признаюсь, засомневался, — кивнул Олег. — Подумал, может, и впрямь все из-за квартиры, как Данилов говорит. Но тут выплыло одно интересное обстоятельство. Я выяснил, что Кавалергардов на самом деле — сын Марфы Лукиной.

— Как ты это выяснил? — удивилась я, не припомню, чтобы сообщала об этом внуку. Только Маше, кажется, вчера сказала.

— Он сам сказал, когда его для беседы вызвали, — пожал плечами Олег. — Я ему как сказал, что речь идет о двух убийствах и одном покушении, он чуть сознание не потерял от испуга. Сразу рассказал, что Марфа Лукина на самом деле его мать. У меня было подозрение насчет мести. Но он был усыновлен в два года, так что своих младенческих злоключений не запомнил. И еще Кавалергардов сказал, что Марфа дала ему свою фамилию — Фролова, — и назвала Николаем. Вчера, когда читал бабушкин отчет о беседе с Ксенией Кравченко, подумал, что уважаемую Веру Афанасьевну стоило бы оштрафовать за ведение частной сыскной деятельности без лицензии.

— Да, в воспитательных целях можно, — притворно нахмурился Пухляков. — Вычтем из твоей, Олег, зарплаты.

— Вот видишь, бабушка, к чему приводит непослушание, — назидательно произнес внук и продолжил: — Так вот, я стал искать любую информацию про Марфу Фролову. Те обрывочные факты, что были найдены, позволили построить довольно связную историю. Во всяком случае, мне кажется, что все произошло именно так. Во-первых, я узнал, что она с Лукиным училась в одной школе, но на два класса младше. Наш любезный Михаил Евфстафьевич ушел в армию, дело было сразу после войны, а Марфа осталась его ждать дома. И не дождалась. От кого она забеременела, история умалчивает, но мужчина, видимо, оказался не очень порядочным. В общем, девушка решила поехать на комсомольскую стройку, чтобы под благовидным предлогом скрыться из дома на время родов. Так и поступила. Однако выяснилось, что больше детей у нее не будет. Марфа как ни в чем не бывало вернулась домой и вышла замуж за Лукина. Несколько лет они живут тихо и мирно. Вначале молодая жена говорит, что детей им пока рано, надо встать на ноги, подготовиться. Лукин в этом ничего необычного не видит. Нормальные рассуждения. Он оканчивает университет и по распределению попадает в… Новосибирск. Вначале жена с ним ехать не хочет, но муж настаивает. Марфа надеется, что город большой и тайну удастся сохранить. Кто там помнит о матерях отказников? И представьте себе ее удивление, когда в женской консультации она нос к носу сталкивается с акушеркой, что принимала у нее роды! Она все еще надеется, что женщина ее не узнала. Но та узнала! Об этом говорит интересный факт. В пятьдесят седьмом году Лукину оштрафовали за драку в общественном месте. Пострадавшей была гинеколог из городской женской консультации. В новосибирских архивах сохранилось дело с объяснениями обеих сторон. Естественно, спустя очень короткое время Михаил Евфстафьевич обо всем узнал. Но тогда не поверил. Поверил он только в шестьдесят девятом году, когда познакомился с Кавалергардовыми. Тогда Лукин снова едет в Новосибирск, находит эти документы и понимает, что жена всю жизнь ему врала. Его бесит не столько факт ее измены, все-таки он тоже не был святым, сколько ложь длиной в целую жизнь. К тому же у Марфы Андреевны довольно тяжелый характер. В общем, мы никогда не узнаем, какие именно причины толкнули его на совершение продуманного убийства, которое со всех точек зрения можно было бы считать гениальным.

Заговорил Данилов.

— Когда провели экспертизу этой мумии, что вы обнаружили в подвале дома Лукиных, установили, что женщина погибла от удушья. Вероятно, ее оглушили сильным ударом по голове, положили в бокс и откачали из него воздух. Она задохнулась. Потом в ящик ввели смесь углекислого натрия, кислого углекислого натрия, хлористого натрия и сульфата натрия. Углекислый натрий требовался как сушильный агент. Он «тянет» воду из тела. Бикарбонат в присутствии влаги увеличил pH, что создало агрессивную среду для бактерий. Тело мумифицировалось. То есть, не к столу будь сказано, высохло без гниения. Мы так и не узнали, как Лукину удалось получить такую концентрацию этих веществ, но методикой уже заинтересовалась лаборатория бальзамирования. Те, что за Лениным следят. Им результаты послали, попросили дать свое заключение, но им тоже не удалось понять, как удалось получить такую активность сушильных агентов. Скорее всего, документы во внутренний карман ее пиджака он сложил сам.

Встрял Пухляков.

— А дальше началось самое интересное! Когда мы начали выяснять, кто же занял место настоящей Марфы Андреевны! — воскликнул он. — Прокурор дал санкцию на эксгумацию тела женщины, похороненной под именем Лукиной. Мы провели процедуру и вытащили из земли пустой гроб! Там вообще ничего не было! Стали разбираться, куда делось тело. Приехали в морг и со всей строгостью спрашиваем: «Куда дели труп?». Там заметались, глазами захлопали, давай выяснять, кто дежурил, кто к похоронам готовил, кто вообще хоть какое-то отношение ко всему этому имел. По компьютеру все проверили, утверждают — было тело. В результате дошли мы до непосредственного исполнителя. Баба там такая сидит. С ней состоялся серьезный разговор. Тетка долго отпиралась, а потом и говорит, мол, если скажу, как было дело, вы меня в психушку закатаете. Мы еще нажали, ну она и раскололась. Говорит: «Дежурю ночью. Сижу у себя, книжку читаю. Вдруг слышу шорох. Смотрю — идет мимо меня бабка в простыне! А на руке номерок болтается!» Баба зажмурилась, ущипнула себя. Сменщики рассказывают, что бывает, особенно когда только начнешь работать, такие сны снятся, мама не горюй! Бабка мимо прошла, даже не обернулась. Тетка до утра в своей каморке просидела, боясь пошевелиться. А как рассвело, бросилась в холодную, удостовериться. Может, все ж таки привиделось. Смотрит, гроб, что у стены стоял, — пустой. Она как представила, что с ней сделают за пропажу тела, а главное, как эту пропажу объяснять, сразу приняла решение. Гроб заколотила, подготовила к переноске. Грузчикам сказала, что внутри тощенькая старушка, вот и легкий такой. Ну а кому интересно с покойниками, которых за государственный счет хоронят, возиться? Хорошо хоть Мария Гавриловна тогда расстаралась. Записку приложила к документам, что подхоранивать к мужу. Не в общий могильник. Иначе мы бы с этой эксгумацией… Представляете?

— Нет, — хором мотнули головой мы с Машей.

— Я тоже не поверил, — Данилов опять изобразил на своем вытянутом лице некое подобие улыбки. — Но тут пришли уточненные данные экспертизы. Вначале мы думали, что Лукина умерла от отравления ртутью. Лабораторный анализ крови, взятый за час до смерти, она же в больнице умерла, показал именно это. Меня насторожило малое количество вещества, что пролилось из разбитого градусника. Оно, конечно, для здоровья не полезно, но и не смертельно. Во всяком случае, в виде испарений. Были разные предположения — что она часть проглотила или эта ваша Рябикова каким-то образом ввела ей препарат ртути. В общем, есть правило в криминалистике, все неясное — подозрительно. Хорошо, мы реквизировали пробирки с этой кровью. Вторую послали на молекулярное исследование. Детальней не бывает. Ждем. Приходит ответ: следов отравляющих веществ в крови не обнаружено. Я туда звоню, кричу: «Сдурели?», думал, они пробирки перепутали или еще что. Оказалось, что ошибки нет. Получается, как в «Ромео и Джульетте». Старушка приняла какое-то вещество, погрузилась в смертоподобное состояние, пролежала так несколько дней, а затем проснулась и спокойно вышла из морга! Я стал над этим думать. Зачем обыкновенному человеку, который, правда, как мы уже знаем, всю жизнь выдавал себя за Марфу Лукину, проделывать такие фокусы?

— Чтобы граждане, которым квартиру в собственность передала, ночью по голове чем-нибудь не дали, — проворчала Маша, вспомнив свои вчерашние злоключения.

— Это вариант, — усмехнулся Данилов. — Но дело оказалось еще интереснее, чем мы предполагали. Помните, вы ходили к Майе Михайловне Уваровой?

— Да, — я кивнула, — милая женщина. Очень мне понравилась.

— А вы знаете, что из-за этой милой женщины вы чуть не погибли? — Данилов уставился на меня, не моргая.

— Ну что вы, — я махнула рукой. — Как же это может быть? Она показалась мне очень доброй. Такой человек не способен думать об убийстве! Вы что-то путаете!

Пухляков с Олегом переглянулись.

— Понимаете, Вера Афанасьевна, — обратился ко мне майор, — сама Майя Михайловна, скорее всего, ни о чем таком думать и не будет. Для этого есть контрразведка, которая прекрасно функционирует с советских времен, не меняя методов работы. Кстати, хочу заметить, все, что я сейчас буду вам говорить, нигде не запротоколировано и носит характер, ну скажем, догадки, ясно? То есть рассказывать об этом не следует и документов, подтверждающих, что это было именно так, нет.

— Интересно, если документов никаких нет, вы откуда узнали? — фыркнула Маша.

— От одного хорошего человека, — многозначительно заявил Пухляков.

— Ничего не понимаю! — возмутилась я. — Причем тут контрразведка?! Вы нас разыгрываете, что ли? Мумия на даче, ожившая Марфа-самозванка, теперь контрразведка!

— Спокойно, бабуля, — Олег потрепал меня по руке. — Ты сама подумай. Являешься к профессорше, которая занимается исследованиями в самой передовой области физики. Говоришь, что близкая знакомая Лукина. Уварова его знает всю жизнь, а про тебя никогда не слышала. Настойчиво просишь рассказать, чем он занимался в последние годы. Задаешь всякие вопросы, сообщаешь о смерти его жены. Майя Михайловна после этого пошла и написала рапорт куда следует. Что, мол, приходила старушка, интересовалась содержанием работ профессора Лукина. Откуда Уварова знала, что у тебя на уме? Вот она и решила на всякий случай подстраховаться. Рассказать о твоем визите. Сказала же она тебе, что примет меры, вот и приняла.

— А дальше, можно считать, произошел несчастный случай, — продолжил Пухляков. — Как мне объяснил мой знакомый, у них давно было подозрение, что в близком окружении профессора Лукина находится пожизненный резидент. Шпионские фильмы смотрели? Это человек, которого забрасывают в юности, его цель установить постоянный тесный контакт с важным для иностранной разведки субъектом. Лукин был именно таким субъектом. Его разработки представляли огромный военный интерес. В общем, мы считаем, что та женщина, что жила с вашим соседом, и была этим резидентом. Скорее всего, она каким-то образом узнала об убийстве. Возможно угрожая профессору разоблачением, убедила его переехать из Новосибирска в Ленинград и выдать ее за свою жену. Внешнее сходство между неизвестной и настоящей Марфой Андреевной, чью мумию вы нашли в подвале, присутствовало. Но до всей этой каши, которую вы заварили, никому и в голову не приходило, что резидентом может быть жена Лукина. Думали на всех — на Уварову, на Кавалергардова, одно время грешили даже в сторону самого профессора. Мол, не сдает ли он информацию врагам. А тут появляется ваша бабушка и заявляет, что она близкая знакомая, всю жизнь Лукина знает, и начинает интересоваться его архивами! Народ и решил вас, уважаемая Вера Афанасьевна, на всякий случай устранить. Попытка с бытовым газом не удалась, а пока вы лежали в больнице, они успели все проверить и поняли, что ошиблись. На жену Лукина в тот момент ничто не указывало.

— И он сам знал, что она шпионка, но всю жизнь молчал?! — у Маши так горели глаза, что их можно было за бенгальские огни принять.

— Вряд ли, — покачал головой Данилов, — я навел справки о жизни Лукина в Новосибирске. Одна дама из научного городка, где он жил, вспомнила, что в шестьдесят восьмом году у профессора появилась молодая лаборантка, которая ему просто прохода не давала. Она исчезла вместе с его отъездом. Дама была в полной уверенности, что эта полоумная решила преследовать Лукина и после перевода. Думаю, именно она и была агентом. Возможно, ваш профессор всю жизнь прожил в полной уверенности, что дама преследует его исключительно из-за большой и пылкой страсти. Мужчинам это обычно льстит.

— А что вас навело на мысль, что вся эта история носит шпионский характер? — я недоверчиво скрестила руки на груди.

— Рассказ работницы морга, — ответил Данилов. — Я не сразу пришел работать в прокуратуру. В молодости вообще-то готовился пополнить стройные ряды госбезопасности. Нам рассказывали о способах выведения пожизненных резидентов. Когда отпадает необходимость в их деятельности, они могут вернуться на родину. Только должны сделать это так, чтобы не вызвать подозрений. То, что произошло в морге, — прямо как из учебника.

— В общем, как я понимаю, — Маша тоже заняла скептическую позицию, — вы просто поделились с нами своими догадками? Так? И хотите сказать, что из всего этого следует, что Веру пыталась убить контрразведка?! Ха!

Она тоже скрестила руки на груди и отвернулась в сторону.

— В общем, должен признать, — продолжил Пухляков, — если бы не Олег Владимирович, до правды бы никогда не докопались. Пошли бы по ложному следу, приписали Лукину к делу о погибших старушках и забыли о нем.

— Господи! — всплеснула руками Маша. — И теперь вы все чувствуете себя героями боевика?! Знаете, что я думаю по этому поводу? Чушь все это! Хотите, расскажу, что было на самом деле? — и, не дожидаясь согласия, высказала свою версию. — Эта девица, что вы говорите, преследовала Лукина в Новосибирске, так достала Марфу Андреевну, что она ее пристукнула, а тело запихала в ящик. Она могла! Мужу пригрозила, что если он ее сдаст, она на него такой донос накатает, что плакала его работа! Поедет в тайгу просеки рубить! Михаил Евфстафьевич, старый кобель, подумал-подумал да и решил помочь тело спрятать. Залил его химией какой-то из своей лаборатории и на даче схоронил. Так они и жили, пока Лукин не помер. А как помер, Марфу деньга прижала, она и начала людей обманывать. Поназаключала кучу договоров на пожизненное содержание да просчиталась. Кому же не охота квартирку поиметь за двести долларов? Кто-то взял да пристукнул ее! К тому же вы про Алевтину Петрову забыли! Алевтина-то видела, поди, убийцу! За то и пострадала. Вера ходила, всех расспрашивала. К Цыцкису этому наведывалась, Рябикову искала. Убийца, значит, каким-то образом об этом узнал да и решил от Веры тоже избавиться. Вот! И никакой замороки! А то нагородили! Тьфу. Вам бы не в милиции работать, а романы сочинять!

Олег потер лоб.

— Мария Гавриловна, Петрову Алевтину никто не убивал. У нее была хроническая сердечная недостаточность. Ночью случился приступ, а «Скорую» она вызвать не успела. Скоротечный обширный инфаркт.

— А ноготь в ее квартире откуда? — не сдавалась Маша. — Сами же говорили, что ее кто-то напугал!

— Я такого не говорил, — стоял на своем Олег. — Это вы все утверждали, что в квартиру кто-то проник и рылся в вещах. Но мы нашли только детские отпечатки пальцев! В вещах вашей подруги перед этим рылась ее внучка, искала подарок, который бабушка ей купила на день рождения.

— Кристина?! — хором воскликнули мы с Машей.

— Да, — Олег потянулся за пирожком, — и ноготь она же притащила. На улице нашла. Смотрит, лежит такой яркий, красивый, в цветочках, — подняла и принесла. Вечером поиграла и бросила, а бабушка не успела убрать. Вот и вся история.

Маша откинулась назад и, вытянув вперед скрещенные ноги, заявила в духе Станиславского:

— Не верю!

Данилов попытался защитить Олега:

— Все вам не так! Захватывающая история — плохо, выеденного яйца не стоит — тоже плохо! Какую же вам подавай?

— Такую, чтобы все с первого раза понятно, — заявила Маша. — А то со всеми этими вашими домыслами вообще теперь не разберешь ничего. И потом, что получается, завещание Марфы недействительное, раз это была не она, а та, что настоящая, умерла давным-давно?

— Не понял? — моргнул Данилов.

— Вот, — торжествующе заключила Маша, — а в настоящей истории все должно быть понятно.

Данилов плотно сжал губы и нахмурился. Тут вспылил Пухляков:

— В настоящей истории, скажу я вам, Мария Гавриловна, не должно быть мумий, оживающих старушек, других дам преклонного возраста, расхаживающих по институтам в поисках убийцы, не должно быть внезапно опустевших могил и профессоров, разрабатывающих материалы для военной техники будущего! В настоящей истории все должно быть скучно и рутинно! Вот, к примеру, к нам сейчас поступило дело: предприниматели Дадыков и Гусев отказались дать взятку чиновнику Грекову. Чиновник Греков не дал им лицензию. Дадыков и Гусев скинулись, наняли киллера и заказали Грекова. Вся наша задача — собрать пыль в кабинете Грекова, выбрать из трех миллионов звонков на мобильных телефонах за тот час, когда произошло убийство, нужный, идентифицировать абонента, задать ему пару вопросов, а затем постараться доказать наличие сговора между киллером по кличке Химик с предпринимателями, попутно раскрыв обстоятельства взяточничества Грекова! Затем, собрав сто килограммов доказательств, выбить у прокурора ордер на арест Дадыкова с Гусевым и явиться к ним домой во время завтрака с возгласом: «Подлянка, сэр! Вы арестованы за организацию убийства взяточника Грекова». И после всего этого далеко не факт, что Дадыков и Гусев получат срок. И закавыка в том, что все понятно и ежу, а вот поди докажи! Как вам «настоящая» история? Хотите в такой поучаствовать? Нам очень нужны добровольцы! Можете ходить каждый день в офис телефонной компании и до одури слушать записи разговоров, пока вам не попадется один подозрительный!

Мария Гавриловна поджала губы.

Я встала из-за стола. Начав убирать тарелки и чайные чашки, спросила:

— Может, еще кто-то кофе хочет? Есть мороженое.

Пухляков вздохнул и посмотрел на часы:

— Нет, мне уже пора. Жена и так мои вечерние посиделки у вас неправильно понимает. Поеду я.

— Меня подбросите? — Данилов тоже стал собираться.

— Всего хорошего, — пробурчала Маша, беря с тарелки пирожок.

Гости быстро собрались и, скомканно попрощавшись, удалились. Когда дверь за ними закрылась, Олег налил себе воды в стакан, молча его выпил и пошел к себе.

— Олежек! — крикнула я вслед. — Ты чего?

Внук тут же вернулся. Посмотрел на нас с Машей и произнес:

— Что я? Я ничего. Мне, между прочим, за раскрытие этого дела дадут премию, вынесут благодарность с занесением в личное дело, переведут в самую лучшую следственную группу. Мне — хорошо! А то, что вы раскудахтались и, ни фига не зная, свели все к простой бытовухе, — ваши проблемы! Меня это абсолютно не волнует! Можете и дальше ходить по квартирам, совать нос во что не просят! И если в следующий раз кто-нибудь окажется в больнице по причине своего избыточного любопытства и большого количества свободного времени, я и пальцем не пошевелю, чтобы выяснить, как все было на самом деле! Наорав на нас с Машей, внук хлопнул дверью с такой силой, что с потолка посыпались частички побелки.

— Ой, Маша, — я опустилась на табуретку. — Не надо было их так. Знаешь, мне мама всегда говорила, что мужское самолюбие лучше не задевать. Догадалась ты, как все было на самом деле, ну и сказала бы мне потом. Чего при них раскричалась? Олега в неудобное положение поставила при начальнике. Нехорошо.

— Вера, ну чего они чушь-то порют! — возмутилась Мария Гавриловна, но шепотом. — Скажи, я все лучше их сообразила?

— Да, — кивнула я, — скорее всего, было именно так, как ты догадалась, — и добавила: — Только высказывать это было незачем. Чего ты добилась? Еще раз показала, что женщины умнее мужчин? Так они этого все равно не признают никогда. Только отношения испортишь.

Маша тяжело вздохнула и потянулась за чайником.

— Ой, Вера, и не говори, — она шумно вздохнула. — Никогда они нам, бабам, не дадут головы поднять. Чего ты там про мороженое говорила?

— Сейчас, — я тут же полезла в морозилку.

Шоколадный пломбир «Нестле», почти черный, с кусочками шоколада, наш любимый.

Налив себе по чашке кофе с молоком, мы с Машей молча ели мороженое и постепенно совсем успокоились. Мария Гавриловна вдруг заулыбалась и хихикнула:

— Вера, кстати, этот Данилов, что замуж тебя звал, ничего себе такой. Может, пойдешь?

— Ну тебя, Маша! — возмутилась я. — Шутка твоя — дурацкая!

— А чего? — не унималась Кондратьева. — Ты у нас почти девушка, он все время на работе. ЭТОГО вам обоим, я так поняла, не особо надо. Будете жить, как товарищи. Олег твой с новым дедушкой, как видишь, дружит. Подумай, Вера. Может, и правда замуж тебе еще раз сходить?

— Маша!! — я была готова стукнуть Кондратьеву ложкой.

— Соглашайся, Вера, — все продолжала смеяться Мария Гавриловна. — Ты только представь, как тебе Люська обзавидуется!

— Ага, — я прищурилась, — внука моего ругала, что он мне на шею хочет приятеля посадить, а сама готова меня в тот же хомут сунуть, только чтобы Коровкиной досадить! И какой ты после этого товарищ? Сама выходи за этого страшного Данилова, если так нравится!

Маша сделала самое серьезное выражение лица и потупила взор.

— Нет, — говорит, — я, Вера, без любви не могу.

И как прыснет со смеху.

— А я, значит, по-твоему, могу?! — мне чего-то тоже вдруг стало весело.

Минут пять мы с Марией Гавриловной подначивали друг друга. Насмеялись до боли в животе.

— Фу-ух, — я обмахнулась полотенцем, — прямо вспотела вся!

Мария Гавриловна хлебнула еще кофе.

— Ой, в горле пересохло. А скажи, Вера, как только мужики ушли, сразу так легко и весело стало, правда?

Я кивнула. И правда, когда внук дома, мне сразу становится не так уютно и свободно, как с подружками. Олег меня все время шпыняет, строит, учит жизни. Обижаться на это не будешь — он ведь из благих побуждений, беспокоится за меня. К тому же у Маши с Люсей есть неоспоримое преимущество — они не считают, что я обязана их обслуживать. Олег же воспринимает это как должное. И Данилов тоже, как мы узнали, считает жену разновидностью бытовой техники. Да и Пухляков ходит к нам, а не домой, только потому, что тут его вкусно кормят. То, что жена и дети по нему соскучились, ему все равно.

Мне вдруг представилось. Вот придут в очередной раз Олег с Федором Игнатьевичем и Даниловым, сядут за стол. Я поставлю супницу, приборы, потом крышку откину, а там магазинные пельмени. Затем возьму и представлю убийственные доказательства по какому-нибудь делу, которое они никак не могут раскрыть. Они все сморщатся, а я скажу тоном Бэрримора:

— Подлянка, сэр!

И никакой я им не кухонный комбайн! А еще раз скажут, что мое дело сидеть дома и сериалы смотреть, — вообще на работу устроюсь. В конце концов, пельмени тоже еда, а мятые рубашки сейчас даже модно.

— Вера! — в мои мысли влез настойчивый Машин голос. — Ты чего? Уснула?

— Нет, — я глубоко вздохнула. — Замечталась…

И, поднявшись с табуретки, стала убирать со стола. Сколько посуды мыть! Дай Бог, к полуночи управлюсь.

— Давай-ка я тебе помогу, — прогудела Мария Гавриловна, поднимаясь с насиженного места. — Полотенца где? Ты мне на этот стол подавай, я протирать буду, а ты говори, куда ставить.

За окном уже стемнело, зажглись золотые прямоугольнички окон. Совсем как звезды на небе. Подумалось, если кто-то сейчас смотрит сквозь стекло, так же, как и я, — он тоже видит россыпь золотых прямоугольников. За одним из них мы с Машей моем посуду. У соседнего дуется Олег. Чуть повыше Люся вышивает. Справа, через пять окон, — Рая Петрова укладывает Кристину. За каждым золотым лоскутком целая жизнь! И чего только в ней не бывает!

ЭПИЛОГ

Невзирая на Машины протесты, Данилов переехал к нам. Он занял пустующую комнату. Правда, вижу я их с Олегом очень редко. Несколько минут утром, когда они сломя голову бегают по коридору, натягивая вещи, бреясь на ходу и быстро проглатывая кофе с бутербродами. Внизу уже, как правило, ждет служебная машина. И по выходным, после часа дня. Но не каждые выходные. Когда они возвращаются со службы, я уже сплю. Конечно, мне бы больше пришлось по душе, если бы Олег привел невесту. Но вместо милой улыбчивой девушки-помощницы однажды на кухне возник долговязый, мрачный, вечно хмурый майор Данилов.

— Ничего, Вера, — утешала меня Люся. — Главное, что он внуку твоему нравится. Время сейчас не то, что раньше. Зато у тебя двое мужчин в доме. Тоже плюс. Девушка-то неизвестно, как бы к тебе относилась. Ревновать бы еще начала, Олега против тебя настраивать. Может, оно и хорошо, что у тебя внук такой…

— Какой — «такой»? — не поняла я и беспомощно покосилась в сторону Марии Гавриловны. — Маша! Чего она? На что Люся намекает?

Но Кондратьева, как всегда некстати, только кашляла в кулак, хмурилась и говорила, что мне про такое знать рано.

Пухляков по-прежнему ходит к нам ужинать. Иногда привозит отличное парное мясо. Его приятель держит свое фермерское хозяйство во Всеволожске.

Суд из-за бывшей квартиры Лукиных назначили на конец осени. Мария Гавриловна решила ничего не предпринимать. Пусть все идет как идет.

— Что легко в руки приплыло, то и уплывет легко, — заявила она, закатывая банки с черничным вареньем.

Черники мы набрали на даче, в лесу. Привезли три большие корзины. Еле дотащили.

Серебристо-голубой шарик, что Люся нашла в подвале дома Лукиных, лежит у Коровкиной дома. Он съел все металлические шарики, что были в аквариуме, и немного подрос. Натурально, съел! Теперь Людмила Марковна подкармливает подкармливает странный мячик скрепками. Забавно. Кладешь скрепку рядом с ним, он начинает покачиваться, накатывается на нее, а потом, когда его убираешь в сторону, скрепки нет! После двух коробок канцтовара мячик еще немного вырос. Ума не приложим, что с ним делать.

Марина Воронцова

ПОДЛЯНКА, СЭР!

Если бы инспектор Крэддок служил в районной прокуратуре, а мисс Марпл была его родной бабушкой, то ей бы вряд ли удалось помочь внуку раскрыть хоть одно дело. Но наши пожилые непоседы — не чета английским старым девам! Познакомьтесь с Верой Афанасьевной Золотовой и её верными подружками. Когда в соседнем подъезде происходит загадочное убийство, они не в силах сдержать любопытство. Пока Олег Золотов расследует дело, собирая и анализируя улики, его бабушка мчится по горячим следам человеческих страстей. Кто откажется по-дружески поболтать с такой симпатичной старушкой? Она же не милиционер! Вот только близорука, и не замечает, что её дважды пытались убить. Зато отлично понимает, что шпионажу и любви все возрасты покорны… Преступник получит на завтрак наручники. «Подлянка, сэр!» — новый, трогательно-смешной и остросюжетно-лиричный детектив от Марины Воронцовой.

ISBN 5-7654-3239-5

Издательский дом НЕВА

ПРИВАТНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Продавец легких растительных наркотиков.

2

Марихуана.

3

Смешанный с другой безвредной, не наркотической, сходной по цвету травой.

Content

Марина Воронцова
Подлянка, сэр!

МЕДВЕЖЬЯ ЗАСЛУГА

КВАРТИРНЫЙ ДОПРОС

«ЗОЛОТОЕ КОЛЕСО» УДАЧИ

КАВАЛЕРГАРДОВ ДЕНЕГ НЕ БЕРЕТ

ПОПЫТКА № 2

КОГДА НОГАМ НЕТ ПОКОЯ

ЛУКИНЫ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

ДАЧНАЯ ЛИХОРАДКА

ОТЕЛЛО НАШЕГО ДВОРА

ЭПИЛОГ

Примечания