Герасим Успенский

Васька путешественник

Иллюстрации А. Костровой

Государственное Издательство

Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР

Ленинград 1955

Где началась история

Мы жили на острове в южной части Каспийского моря. Остров наш, длинный и узкий, едва возвышается над водой своими отлогими берегами. С самолёта он похож на кривую старинную саблю, направленную остриём прямо на юг, на синеющие вдали береговые горы.

Остров отгораживает от моря залив — неглубокий и почти всегда тихий, гладкий, как полированное стекло. В этот залив из моря часто заходят большие косяки разной рыбы — воблы, сельдей, сазанов, кутумов, кефали. Рыбу здесь ловят сетями и громадными морскими неводами, которые за один раз вытаскивают из воды такой богатый улов, что им до краёв заполняют несколько больших лодок.

На нашем острове стоит рыбачий посёлок и небольшой завод, на котором обрабатывают, солят, коптят и замораживают пойманную в заливе и в открытом море замечательную каспийскую рыбу.

На заливе, против острова, всегда шумно и весело. То и дело снуют, бороздя зеленоватую воду, моторные катера, гремят якорные цепи, поют и перекликаются рыбаки. Даже по ночам доносится с залива стук моторов и видны движущиеся разноцветные огоньки судовых фонарей.

Но, если уехать в дальнюю часть залива, километров за десять-двенадцать от пристани нашего рыбозавода, то увидишь совсем иной мир. Там море очень мелко — всего по пояс, а то и по колени взрослому человеку. Поэтому туда не могут заходить ни моторные катера, ни рыбачьи парусники. Только маленькая плоскодонная охотничья лодочка — «кулас» — может пробраться на мелководье.

Широко, на многие километры раскинулось мелководье, и хозяйничают там… птицы. Всевозможные птицы, от крошечного куличка-плавунчика до огромных пеликанов, которые издали кажутся медленно плывущими белыми кораблями. Летом здесь кружатся над водой вереницы чаек разных видов и размеров. Иногда пролетают стаи крупных чёрных птиц, с вытянутыми вперёд крючковатыми клювами, — это бакланы, заядлые рыболовы. Маленькие песчаные островки-отмели издали кажутся покрытыми снегом — так густо сидят на них чайки. Подъедешь к такому островку и видишь, как в воздух поднимается белое шумное облако птиц и всё вокруг оглашается разноголосыми криками и писками. Громче всего слышится заливистый хохот чайки хохотуньи. Эта птица недаром так называется, — она действительно хохочет тонким и звучным голосом.

Если высадишься из куласа на птичью отмель весной, то найдёшь на ней множество гнёзд — всё тех же чаек и их сестёр — крачек. Гнёзда у них очень простые — всего лишь неглубокая лунка в песке, а в ней два-три яйца зеленоватого или голубоватого цвета, с тёмными крапинками. Ходить тут следует очень осторожно — того и гляди наступишь на гнездо, — так густо они расположены.

Летом в здешних местах живут тысячи птиц, а зимой их тут собираются миллионы. Осенью, на смену чайкам, прилетают с севера бесчисленные стаи диких уток, куликов, гусей, лебедей. Прилетает и краса Южного Каспия — фламинго, птица с ногами цапли, шеей лебедя, с клювом, похожим на согнутую поперёк игрушечную лодочку, и с прекрасным белорозовым оперением. О прилёте фламинго можно сразу узнать. Стоит только утром осмотреть в бинокль залив, как тут же и заметишь высоконогих птиц, цвета утренней зари. Они либо бродят по мелководью, рассыпавшись, как овцы на пастбище, либо стоят на берегу, выстроившись длинной шеренгой у самого обреза воды. Фламинго дремлет, стоя на одной ноге, другая же в это время у него поджата под брюхо и отдыхает от всякой нагрузки. Проходит с полчаса — и птица меняет ноги, чтобы они отдыхали обе по очереди.

Птицы прилетают к нашему заливу зимовать. Здесь редко выпадает снег и не бывает сильных морозов. Залив почти никогда не замерзает; и всю зиму птицы плавают по чистой воде, на мелких местах достают со дна свой корм — разные водоросли, моллюсков, мелкую рыбёшку. Берега залива всю зиму зеленеют свежей сочной травой; на ней пасутся стада диких гусей и казарок. Утки летают на залитые водой рисовые поля, где собирают оставшиеся на дне зерна и всё, что можно найти съедобного в болотистой почве.

Нашим зимним гостям — птицам — здесь не плохо живётся, — корму сколько угодно, и никто их не трогает. Вся мелководная часть залива входит во владения Государственного заповедника, где нельзя ни охотиться, ни — даже — пугать птиц.

Такова природа, среди которой мы жили. Описал я её для того, чтобы было понятнее то, о чём будет идти речь дальше.

Кто мы такие и чем занимаемся

Мы с женой работали в заповеднике, и хлопот у нас было много. Мы изучали образ жизни крылатого населения нашего залива и его берегов, населения беспокойного, непоседливого и крикливого.

Мы допытывались: чем питаются чайки, утки, гуси, фламинго и другие птицы?

Почему одни из них собираются в громадные стаи, а другие, наоборот, всю зиму живут одиночками?

Где птицы проводят день и ночь, какие враги их преследуют, какими болезнями они болеют?

Мы наблюдали, как на птиц действует погода — тепло, холод, ветер, дождь, туман. Нас интересовало: дерутся ли разные птицы между собой, спорят ли они из-за корма или из-за чего-либо другого? Почему они иногда кричат и галдят на разные голоса, а иногда, наоборот, — сидят тихонечко по берегам, словно и неживые?

Одним словом, нам нужно было понять по возможности всё, что касается и самих птиц и той природы, какая их окружает. А понимать всё это нужно затем, чтобы наши люди знали, как правильно следует распоряжаться огромными природными богатствами нашей земли.

Особенно важно знать жизнь диких птиц именно на зимовке, так как для многих из них это время довольно трудное. Взять хотя бы обыкновенных кряковых уток. Летом они живут и выводят птенцов почти по всей необозримой нашей стране, от заполярных тундр до устьев Волги, Дона, Днепра и других южных рек. Гнездятся кряквы и в Прибалтике, и в Сибири, и на Дальнем Востоке. Живут просторно, друг другу не мешают — каждая пара знает свой уголок болота или озера, свой участок тихой речки. Но вот подходит зима — и почти всюду у нас выпадает снег. Замерзают и озёра, и болота, и речные плёсы. Только на самом юге страны есть места, где уткам можно пережить тяжёлое зимнее время, не страдая от холода и голода. К таким местам и слетаются птицы, собираются тесно — огромными скопищами у тёплых морских заливов или в камышовых зарослях незамерзающих болот. Случись там какое-либо бедствие, например сильный ураган или бескормица, — и птицы будут погибать не штуками, не десятками, а сразу целыми тысячами; причём каждая прилетевшая на зимовку утка — это не просто утка, а будущая мать или отец нового выводка утят, которых они обязательно выведут, если сами благополучно перезимуют и вернутся весной на родину.

Вот поэтому-то и следует позаботиться о том, чтобы на больших зимовках как можно меньше погибало птиц, чтобы всем хватало корма, чтобы их не преследовали хищники и не в меру азартные охотники. С этой целью и устроен на нашем мелководном заливе Государственный заповедник — благородное и полезное учреждение.

Изучая жизнь птиц, мы много и часто ездили: по воде — на катере, по берегам — на лошадях, а то и просто ходили пешком, с охотничьими сумками за плечами и с биноклями в руках.

В заповеднике, кроме нашего острова Рыбачьего, есть ещё несколько небольших островов. На них из людей почти никого не бывает, только кое-где стоят маленькие домики-кордоны, в которых живут наблюдатели, охраняющие заповедник. Эти кордоны мы должны были частенько объезжать, чтобы расспрашивать наблюдателей обо всём, что они замечали на своих участках. Эти люди помогали нам изучать жизнь птиц, и без их помощи нам было бы очень трудно работать.

У нас было две дочери. Старшая — Ина — училась в школе рыбачьего посёлка, а младшая — Татьяна — пока ещё играла с куклами. Была у неё и живая игрушка — маленькая болотная черепаха. Черепаха жила у нас в комнате, плавала в тазике с водой и питалась разной зеленью, творогом, кусочками сырого мяса. Она настолько привыкла к Тане, что не пряталась в свой панцырь даже тогда, когда девочка брала её в руки.

Летом мы часто вместе с дочками совершали морские поездки. Мать побаивалась: вот, мол, застанет нас в пути шторм, девочки натерпятся страху или, чего доброго, снесёт их волной с катера! Но я-то знал, что плавание по нашему заливу почти безопасно. Даже в самый сильный шторм катер может спастись, встав на якорь под защитой какого-нибудь островка. Только одного я опасался: как бы наши девочки, гуляя по пустынным берегам, не повстречались с ядовитой змеёй да не схватили бы голыми руками фалангу или скорпиона. Этой гадости в наших местах было сколько угодно. Я даже проводил с дочерьми специальные «занятия», — показывал им у себя в лаборатории заспиртованных змей, скорпионов, ядовитых пауков и объяснял, что нужно делать, если встретишь таких в природе. Ина хорошо усвоила мои уроки, даже научилась ловить живых фаланг и приносила их мне в стеклянных банках.

Поездки в заповедник шли на пользу нашим девочкам. Они рано научились разбираться во многих явлениях природы, закалились душой и телом, а главное — полюбили по-настоящему то, что и мы любили, — солёный ветер моря, ослепительный блеск южного солнца и тихие ночи на необитаемых островках, наполненные запахами полыни, шорохами ночных насекомых и посвистом утиных крыльев, невидимых в густой темноте.

У старшей дочери постепенно возникло желание рисовать; и мы не успевали покупать для неё тетради и цветные карандаши. По правде сказать, рисунки у неё получались не очень-то важные, но кое-что удавалось. Один раз Ина нарисовала лебедя, летящего над болотом. Вот что она изобразила:

Из воды торчат верхушки кочек, с жёлтой колючей травой. На илистой отмели сидят два маленьких пёстрых куличка, а сверху, над всем этим… плавно и уверенно взмахивает крыльями чудесная белая птица. Шея лебедя вытянута, и весь он, как живой, стремится вперёд, навстречу утренней заре.

Другой раз — помню — мы возвращались на катере из очередной поездки в заповедник. Далеко в заливе нас застигла ночь. Показалась молодая луна. Её большой красноватый серп повис над тихой, тёмной водой. Искристая, светлая дорожка протянулась от месяца к нашему судёнышку. Немного ниже луны, на далёком берегу, чуть-чуть виднелся силуэт горного хребта, а на его вершинах вдруг засветились серебристые пятнышки. Это горный снег заблестел под луной. Ина смотрела на эту картину не отводя глаз и так забылась, что перестала отвечать на вопросы. А через два дня она вдруг показывает мне большой лист бумаги с рисунком. Я присмотрелся да так и ахнул, — это ведь та ночная картина, которую мы все видели в заливе!

Наш Бабурик

Был у нас ещё один «член семьи» — ручной розовый пеликан Бабурик. Назывался он так потому, что на Каспии многие называют пеликанов «бабурами». А попал к нам Бабурик так:

Один знакомый охотник как-то подстрелил молодого пеликана. Птица летела высоко над землёй, и только одна дробинка попала ей в самый конец крыла. Однако кость в крыле была повреждена, пеликан лететь дальше не мог и опустился на землю. Охотник поймал его и принёс ко мне. Сначала я не знал, что делать с раненым пеликаном: птица эта очень большая, корму ей нужно много, держать её у нас негде. Подумав так, я хотел было сделать из неё чучело, но потом стало жаль убивать такую интересную птицу, и я решил: ладно! Пусть живёт у нас в палисаднике, а кормить буду его чем придётся.

На раненое крыло пеликана мы наложили плотную повязку, чтобы срасталась перебитая кость. При этой операции пеликан вёл себя на удивление спокойно, как будто понимал, что для него делают доброе дело. Только когда ему становилось особенно больно, он закидывал голову себе на спину и закатывал глаза. Я перевязывал, а жена держала птицу, прижав её к земле. Татьяна наблюдала за нами издали, опасливо отойдя за изгородь. Её пугала птица—такая большая и с таким огромным несуразным клювом.

Только что мы закончили перевязку, как пришла из школы Ина. Увидев пеликана в палисаднике, она радостно запрыгала и закричала:

— Бабурик, бабурик!

Так и стал наш пеликан зваться Бабуриком.

Мне пришлось раздобыть лишнюю пару береговых рыболовных сетей и почти каждый день устанавливать их в заливе. Нужно было добывать свежую рыбу для Бабурика. В течение первых двух дней он ничего не ел, только пил воду из корыта, поставленного к нему в палисадник. В корыте же плавала и предназначенная в корм рыба, однако Бабурик как будто бы её и не замечал.

На третий день я решил покормить пеликана насильно. Открыл ему руками клюв и положил прямо в подклювный мешок крупную живую воблу. Бабурик вскинул голову, повертел ею из стороны в сторону, а потом взял да и выбросил рыбу на землю. Тут я догадался: постой-ка, да я ведь неправильно положил воблу в клюв! Нужно было класть головой к горлу птицы, а я, наоборот, сунул вперёд хвостом! При таком положении растопыренные плавники рыбы помешали ей скользнуть в глотку пеликана.

Я снова взял воблу, ополоснул её в воде и засунул Бабурику в клюв, но уже головой к глотке. Пеликан опять вскинул голову вверх, его пищевод раздулся — и рыба, как по маслу, скользнула в желудок птицы. Проглотив воблу, Бабурик открыл клюв и издал громкий хрюкающий звук. При этом он смешно растопырил крылья и начал ими слегка помахивать. «Наверное, ещё просит», — подумал я и дал пеликану ещё две большие свежие селёдки, после чего он отвернулся от корыта, сунул под крыло свой длинный клюв и тут же задремал.

Из того, как вёл себя Бабурик при кормёжке, мне стало ясно, что он совсем ещё птенец и не умеет самостоятельно брать рыбу из воды. Это у многих птиц так наблюдается: птенцы ростом почти уже со свою мать, уже хорошо летают, а есть сами не умеют, — их кормят родители, запихивая пищу прямо в глотку. О том, что наш Бабурик совсем молодой, говорил и цвет его перьев. У взрослого розового пеликана оперение белое с лёгким розовым оттенком, а у молодых птиц все перья покрыты буровато-серым налётом, как будто испачканы землёй.

Месяца через полтора Бабурик научился сам хватать рыбу. Ел он и кусочки сырого мяса, которым его иногда угощали.

Клюв у пеликана устроен очень интересно. Верхняя его половина, как и у всех птиц, сплошная роговая, только очень большая — чуть ли не полметра длиной и с небольшим острым крючком на конце. А нижняя половина состоит из двух гибких роговых стержней, сросшихся спереди. К этим стержням прикрепляется кожаный мешок, который может сильно растягиваться. Когда пеликан распустит свой мешок и погрузит его в воду, то получается, что у птицы есть сачок вроде тех, какими ребятишки ловят бабочек, только этот сачок не сетчатый, а сплошной и очень крепкий.

Сейчас расскажу, как пеликаны ловят рыбу и как им в этом деле помогают другие крылатые рыболовы — бакланы. Это интересно.

Пеликаны промышляют обычно сообща. Стая птиц — штук тридцать-сорок — выстраивается большой подковой и плывёт по такому месту, где собрался косяк рыбы. При этом пеликаны сильно хлопают по воде крыльями. Получается настоящая облава. Рыба, напуганная шумом, начинает метаться из стороны в сторону, сбивается в кучу, а пеликанья облава в это время смыкается в кольцо. Гулкое хлопанье слышно издалека — это привлекает бакланов, рыскающих над морем целыми стаями. Бакланы, прилетев к облаве, принимают в ней горячее участие. Проворные хищники ловко ныряют прямо в рыбий косяк, согнанный в кучу, и начинают бить рыбу своими острыми клювами. Подбитая рыба всплывает, а этого только и нужно пеликанам, совсем неумеющим нырять. Распустив свои мешки-сачки, они подхватывают раненых рыб и тут же глотают. Бакланы тоже не зевают и набивают свои желудки добычей, какая помельче. Но охотничий азарт бакланов заставляет их бить и таких крупных рыбин, каких они не в состоянии проглотить, например сазанов, судаков, больших жерехов, — это всё достаётся загонщикам-пеликанам.

Но вот охота кончена. Все сыты. Пеликаны медленно уплывают подальше от берега, чтобы без помехи переварить проглоченную добычу.

Что же делают теперь бакланы? У них своя забота — нужно просушить крылья, замоченные во время охоты. У бакланов на перьях мало жировой смазки, и поэтому птицы сильно намокают, когда часто и подолгу ныряют. Чтобы просушиться, баклану нужно сесть на что-нибудь твёрдое, расправить крылья и подержать их так, на ветерке, полчаса-час. Но в море, вдали от берегов, почти нет предметов, на которых можно было бы посидеть птицам, — кругом вода и вода. Остаётся улететь куда-нибудь к пустынной отмели или, ещё лучше, в лес, где можно с удобством просушиться, сидя на дереве. Так обычно и делают бакланы. Но не везде есть близко лес, а на мокрых крыльях очень трудно лететь птице. В таких случаях бакланы, после совместной охоты с пеликанами, усаживаются на их широкие спины, расправляют крылья, да так и плавают на своих живых шлюпках. Пеликаны же не протестуют, не прогоняют с себя своих недавних помощников. Такие взаимоотношения сложились у этого племени птиц-рыболовов за многие тысячи лет жизни его на земле.

Однако вернёмся к нашему Бабурику. Когда его раненое крыло совсем поджило, он стал делать попытки подняться в воздух и уже несколько раз выбирался из палисадника. Дочери подняли тревогу, — как бы не улетел от нас Бабурик совсем. Я и сам начал этого опасаться. Недолго думая, я взял да и срезал ножницами несколько главных маховых перьев на одном из крыльев Бабурика — теперь не улетит! Но… встал вопрос: можно ли всё-таки выпускать пеликана из палисадника? Летать он не может — это так, но плавать-то может. А море — вот оно, рядом! Что стоит Бабурику дойти до берега, а потом поплыть себе в дальнюю часть залива — туда, откуда по утрам частенько доносится хлопанье пеликаньих крыльев!

Однако держать птицу всё время в загородке не хотелось, и мы решили: будь что будет, но Бабурику нужно дать возможность свободно гулять пешком. Я надеялся на его привычку к людям, к тому, что люди постоянно его кормят. Надежда меня не обманула.

Бабурик расхаживал между нашим домом и берегом залива, спускался иногда на воду и плавал возле пристани. Иногда он заплывал довольно далеко, так что с берега был едва виден. Но приближался час кормёжки — и пеликан возвращался на берег, подходил к дому и, раскинув крылья, начинал похрюкивать. Это значило: «дайте мне поесть!» Сам Бабурик так и не научился ловить рыбу в море, видно, потому, что не было подходящих учителей — взрослых пеликанов.

Таня давно уже перестала бояться Бабурика, подружилась с ним, и часто их можно было видеть вместе. Картина при этом была довольно-таки занятная: вот Татьяна, семеня ногами, торопится куда-то по своему делу, а за ней солидно, вразвалку вышагивает пеликан. Его тяжёлый клюв опущен к земле, как будто птица внимательно рассматривает впереди себя дорогу.

Прошло полгода, наступила весна. Бабурик перелинял и стал чисто белым — почти как взрослая птица. Пеньки подрезанных маховых перьев выпали, и вместо них выросли новые, крепкие перья. Мы не стали больше подрезать крыльев пеликану. Он снова начал летать, поднимался высоко и описывал плавные круги над островом. Часто Бабурик улетал далеко в залив, но неизменно возвращался домой, в свой палисадник, к своему корыту, в котором плавала припасённая для него рыба.

Рыбы у Бабурика всегда было вдоволь. Её добывали не только мои сети, но и наши соседи-рыбаки часто приносили для пеликана «гостинцы», — кто десяток вобл, кто несколько сельдей, а кто и целого сазана. Всем было любопытно покормить ручную «бабуру».

Я надел Бабурику на ногу алюминиевое кольцо с номером, какими у нас метят диких птиц, а на брюхе у него нарисовал несмывающейся краской крупную букву «З» — начальную букву в слове «заповедник». Это для того, чтобы охотники знали, что бабура эта не дикая и трогать её нельзя!

Впрочем, в наших местах охотники очень редко стреляют пеликанов. Мясо у них грубое, невкусное, сильно пахнет рыбой, а убить птицу так, ради злой забавы, — этого наши островитяне себе не позволяют.

Кошки-великаны

Ещё одной достопримечательностью нашего острова были кошки. Масса кошек! В каждой квартире по две, три, а то и по четыре. Наши рыбаки любили кошек, да это и понятно, так как без них на острове не было бы и житья от крыс. Крысы у нас жили и по квартирам, и на рыбозаводе, где всегда было много остатков от переработки рыбы — рыбьих голов, чешуи и разных обрезков. Эти-то остатки и служили пищей грызунам. Климат здесь благодатный, крысам не нужно на зиму куда-либо прятаться, — везде тепло и корму сколько угодно. Потому-то, видно, они так усиленно и размножались.

С крысами, разумеется, вели борьбу: травили их ядом, ловили разными ловушками и иногда добивались того, что на острове почти не оставалось их. Но вот из отдалённого порта приходит какое-нибудь грузовое судно, у которого в трюме полно крыс. Постоит такое судно у наших причалов с недельку, и часть грызунов обязательно переберётся на остров. Попав в хорошие условия, они начинают безудержно размножаться и… снова по всем складам и квартирам слышится крысиный писк, снова ничего съестного нельзя оставить в кладовке, не подвесив его к потолку или не убрав в обитый железом шкаф.

Кошки помогали в борьбе с крысами, однако не все. Много среди них было лодырей, таких, которые предпочитают питаться тем, что дадут хозяева, или подбирать отбросы. Да и не всякая кошка нападает на крысу, некоторые их просто боятся.

В большинстве наши островные кошки были самые обыкновенные — такие, как и везде. Но была у нас и какая-то особенная порода — это кошки-великаны, раза в два крупнее обычных. У нас эту породу называют «разинской», а откуда взялось такое название, — мне рассказали вот что:

Степан Тимофеевич Разин во время своего похода в Персию, на обратном пути, останавливался со всем своим войском на нашем острове и жил здесь несколько месяцев, чтобы подремонтировать свои боевые челны. Разинские казаки привезли с собой из персидского похода каких-то необыкновенно крупных кошек. Часть их осталась на острове, и от них-то и повелась здесь эта великанская кошачья порода.

Достать «разинскую» кошку на острове было не легко. Их мало, хозяева очень их ценили и старались держать так, чтобы они не смешивались с обычными мелкими кошками. А ценили разинских за то, что они были настоящей грозой для крыс. Кошки-великаны ловили и душили крыс не только тогда, когда были голодны, а всегда и всюду, где только могли. Первый раз разинскую кошку я увидел примерно через месяц после того, как мы поселились на Рыбачьем. Было это так:

Мне посоветовали сходить в посёлок и познакомиться там с дедом Лукой — знаменитым на всю округу рыболовом. Этот дед прожил здесь более семидесяти лет и мог рассказать про наш остров многое такое, чего не написано ни в одной книжке.

Разыскав домик деда Луки, окружённый садом с гранатовыми и инжирными деревьями, я постучался в калитку. Никто не отзывался. Тогда я прошёл в сад и постучал в дверь самого домика — опять никого! Постучал ещё, и на этот раз мне послышалось, что кто-то ответил тихим женским голосом. Я толкнул дверь и сразу же очутился в комнате — у дедовой хаты не было прихожей. Смотрю, — никого нет. Потом повернулся вправо и… оторопел! У стены стоит большой сундук, накрытый ковриком, а на нём сидит какая-то зверюга. В комнате было темновато, и я не сразу разобрал, что это за существо сидит и пристально смотрит на меня жёлтыми прищуренными глазами. Сначала мелькнула мысль: «рысь!» Но откуда же здесь рысь? Когда я присмотрелся, то стало смешно, — никакая это не рысь, а самый настоящий домашний кот. Но зато уж и котище! Таких я никогда ещё не видывал. Кот был серый, с тёмными пятнами на спине и боках. Голова у него круглая, лобастая, с растопыренными колючими усищами, а в глазах светится что-то такое, что можно передать словами: «Ну что ты на меня уставился? Не видишь разве, — отдыхаю. Ну и не мешай!»

Как бы в подтверждение этому бессловесному требованию, кот мяукнул сдержанно и недружелюбно. «Так вот, — подумал я, — кто мне на стук-то ответил. Ох, и здоров же ты, котик-братик!»

Сзади послышались шаги, и на пороге появился дед — ни дать ни взять, как тот самый дед, который у Пушкина в сказке золотую рыбку поймал. Старик был высоченного роста, одет в длинную белую рубаху без пояса. Синие штаны у него заправлены в коротенькие сапоги гармошкой. Волосы у деда густые и длинные, на груди лежит огромная шелковистая борода; и то и другое бело, как пена морского прибоя. Над носом у деда сошлись кустистые сивые брови, а глаза и лицо приветливые, ласковые.

Я поздоровался. Дед ответил тем же и спросил:

— На моего Лобана любуетесь?

— Любуюсь. Где это вы такого тигра достали?

— Где достал? Эге, это история длинная! Пойдёмте-ка в садок посидим на вольном воздухе, там и расскажу.

Тут я и услышал впервые рассказ о том, как разинские казаки завезли на наш остров удивительных кошек.

С дедом Лукой я скоро подружился, и он пообещал раздобыть для меня разинского кота. Однако прошло порядочно времени, прежде чем дед смог выполнить своё обещание.

Кот, которого достал нам дед Лука, был ростом меньше его Лобана, но всё же очень крупный. Звали его почему-то Дымарём. Характер у Дымаря был угрюмый, нелюдимый. Всё бывало сидит он у крыльца нашего дома, в комнату заходит редко, есть никогда не попросит. Удивительно молчаливый был этот кот. Иногда он исчезал из дома и пропадал день-два нивесть где. Потом снова появлялся и так же молчаливо усаживался на облюбованном месте у крыльца.

Наши, глядя на Дымаря, совсем было разочаровались в разинской породе. Они говорили:

— Ну что же это за кошки? Дома почти не живут, ничего не делают — только и слава, что большие!

Я несколько раз ходил со всей своей семьёй в гости к деду Луке. Там наши наблюдали за Лобаном — удивительно домовитым, добродушным и очень старательным по части ловли крыс. Честь знаменитых кошек была постепенно восстановлена, и все согласились, что наш Дымарь — какой-то просто неудачный кот, «пришибленный», — как назвала его Ина.

В скором времени Дымарь опять исчез, да так больше и не возвращался. Я искал его по всему острову, но безуспешно. По-видимому, его увезло какое-то чужое судно. Такая вещь вполне возможна, так как слава о разинских кошках нашего острова идёт по всем окрестным рыбопромыслам, и многие не откажутся подобрать на свой баркас такую кошку, особенно если она бродит без призора, где-то по берегу.

Нужно признаться, что исчезновение Дымаря в нашей семье особой печали не вызвало, но тут же было решено: обязательно раздобыть маленького котёночка разинской породы. Он вырастет у нас, привыкнет к дому и будет таким же покладистым котом, как и Лобан деда Луки. Случай заполучить котёнка представился неожиданно скоро.

Новый член семьи

Нам предстояла поездка на самый дальний из заповедных островов — остров Круглый. Дело было летом, и мы решили взять с собой наших девочек. Этому они были очень рады, особенно Татьяна, — у неё на Круглом жила подруга, такая же как и она, шестилетняя попрыгушка. Подруга была дочерью наблюдателя-азербайджанца Зейнала Мамедова, и звали её Рафигой.

Выехали мы очень рано на маленьком катере. Этот катер — просто-напросто моторная шлюпка, никаких кают и кубриков на нём нет, пассажиры сидят на скамейках, или, как говорят моряки, на «банках». Тут же, посредине лодки, стоит и небольшой мотор, который при работе стрекочет, как весёлый кузнечик. При попутном ветре, в помощь мотору, на катерке можно поднять парус, и тогда наш «Нырок» мчится, обгоняя ветер и разбрасывая фонтаны брызг своими зелёными бортами.

Был у нас в заповеднике ещё один катер — «Фламинго», но это уже настоящее морское судно, с крытой палубой, с удобными кубриками и сильным мотором. На «Фламинго» мы плавали чаще всего зимой, когда идут дожди и море неспокойно.

На Круглый можно было проехать двумя путями: либо через залив, лавируя между мелкими островками, на которых гнездятся чайки, либо напрямик, открытым морем. Первый путь был всегда безопасен, даже для нашего маленького «Нырка», так как в заливе при любой погоде можно найти защиту от волн. Но этим путём до Круглого чуть ли не в два раза дальше, а нам нужно было пораньше до него добраться. Я посоветовался с мотористом — молодым парнем Митей Саблиным, — как лучше ехать. Митя внимательно осмотрел небо, по которому разливался жёлтый свет утренней зари, посмотрел на дальние горы, на цвет морской воды и уверенно сказал:

— Поехали прямо!

Здешние рыбаки очень хорошо угадывают, какая будет на море погода, — угадывают по разным приметам. Например, если утренняя заря слишком красная, — жди днём ветра; если горы надели облачные шапки, — будет дождь, и так далее. Моторист Саблин был сыном и внуком рыбака, сам вырос на море, и ему ли не знать всех этих примет насчёт погоды!

Митя запустил мотор, и наш «Нырок» тронулся в путь. Сидя у руля, я вёл катер вдоль берега острова, мимо пристаней и стоящих на якорях судов. Впереди виднеется белая вышка маяка, который стоит на самой южной оконечности нашего острова. Фонарь на маяке ещё не потушен с ночи и сейчас приветливо нам подмигивает, как большой жёлтый глаз. Вода в заливе нежнозелёного цвета и совершенно неподвижна. С борта ясно видны кустистые рыжие водоросли, которыми покрыто вязкое дно залива.

Минуем склады рыбозавода. Трескотня нашего мотора гулко отдаётся от стен длинных зданий, стоящих над самой водой. Вот и конечный мыс острова с маяком! Перекладываю руль влево, и «Нырок» весело выбегает на открытый водяной простор.

Море такое же тихое, как и залив, только медленно, равномерно дышит мёртвой зыбью. Смотришь на воду — и видишь: гладкая, сверкающая равнина вдруг начинает постепенно вспухать. Образуется очень пологая водяная возвышенность. Эта возвышенность движется навстречу катеру, медленно и ласково приподнимает его на себе и так же бережно снова опускает. Идёт вторая возвышенность, третья, четвёртая и так без конца. Мёртвая зыбь нашему судну не страшна, — наоборот, её мерное покачивание убаюкивает, и привычному человеку даже приятно.

Девочки сидят рядышком на «банке» и смотрят назад. Им нравится наблюдать, как за кормой, из-под гребного винта, вздымается шумный водяной бурун, а далеко за катером тянется прямая, ровная дорожка из пузырьков пены. Таня сегодня первый раз с гордостью надела мамин подарок — белый фартучек с вышитыми на нём тремя грибами-мухоморами. Этот фартук она бережёт до крайности, боится даже к нему руками прикоснуться, чтобы не запачкать.

Солнце поднялось выше, вода в море посветлела и покрылась бесчисленными золотыми искрами. Ярко осветились белые дома и черепичные крыши на острове Рыбачьем.

Остров всё дальше и дальше. Уже не видно его низких зелёных берегов, только красные крыши да вершины деревьев возвышаются над водой. Вот скрылись и крыши, а за ними погрузилась и вышка ветродвигателя, который стоит рядом с нашим домом. Лишь башня маяка, как прямой тонкий палец, ещё долго виднеется позади. Я открыл крышку лодочного компаса и взял по нему прямой курс на остров Круглый.

Впереди катера вдруг закипела и мелко забурлила вода. На ней появилось множество каких-то предметов, похожих на блестящие серые шарики. Шарики густо усеяли воду и все, как по команде, стали неподвижными. Митя поглядел из-под руки вперёд, свистнул и поспешно остановил мотор. Катер перестал тарахтеть, но продолжал с тихим журчанием быстро двигаться вперёд. С ходу он врезался в гущу блестящих шариков. Вода снова забурлила, шарики заметались, и из воды начали выпрыгивать рыбы — стройные, похожие на веретёна, с тёмными спинами и блестящими белыми брюшками. Рыба, как стая шустрых птиц, веером разлетелась прочь от катера. Некоторые сильно стукались о борт, а две рыбины, не рассчитав своих прыжков, шлёпнулись прямо к нам в катер и затрепетали на решётке настила. Это была кефаль.

У кефали есть такая особенность: в тихие летние утра косяки кефали иногда всплывают на самую поверхность моря. Выставив из воды свои блестящие тупоносые головы, рыбы могут подолгу оставаться в таком положении, как будто они засыпают, засмотревшись в глубокое безоблачное небо. Но стоит лишь потревожить дремлющий косяк, как рыбы обнаруживают удивительное проворство и, разлетевшись в разные стороны, мигом погружаются в глубину.

Митя подобрал заскочивших к нам рыб и со смехом сказал:

— Вот кабы ещё парочку, можно бы и ушку сварить!

Между прочим, в Каспийском море раньше кефали не было. Эту замечательно вкусную, почти бескостную рыбу завезли сюда лет двадцать тому назад из Чёрного моря. Привезли и выпустили в Каспий. С тех пор кефаль здесь сильно размножилась, и сейчас её промышляют каспийские рыбаки наряду с селёдкой, воблой и другими рыбами.

Прошло уже около двух часов. «Нырок» всё так же старательно бежит вперёд, постукивая мотором и покачиваясь на мёртвой зыби. Кругом, кроме воды и неба, ничего не видно, даже дальние береговые горы скрылись в знойной дымке. Всё залито ослепительным солнечным сиянием. Я не отвожу глаз от картушки компаса, стараясь, чтобы катер не сбивался с курса.

В воздухе всё так же тихо. Становится жарко. Митя всё чаще встаёт на банку и, припав к биноклю, смотрит вперёд. Наконец он удовлетворенно объявляет:

— Круглый показался!

Через некоторое время и я начинаю различать в бинокль два тёмных пятнышка, которые смутно замаячили в безбрежной дали моря. Это вершины двух огромных вётел, которые стоят возле кордона на Круглом. Больше там нет ни одного дерева и вообще никаких других высоких предметов.

Пятнышки постепенно увеличиваются, их уже видно простым глазом. Я закрываю компас, — больше он не нужен. Ещё пятнадцать-двадцать минут — и между вётлами завиднелось что-то красноватое — это черепичная крыша кордона. Из воды постепенно поднимается полоска берега, зелёная от кустов ежевики и высокой нетронутой травы. Над островом мелькают белые подвижные точки, словно поднятые ветром пушинки снега. Это чайки, — их множество живёт на Круглом.

Когда подплываешь к берегу после морской поездки, то, как бы ни была она коротка, берег всегда кажется особенно родным и приветливым. Так и на этот раз — все мы невольно заулыбались, а девочки радостно замахали руками навстречу земле.

Послушный рулю катер описал крутую дугу и легонько толкнулся бортом о деревянный причал. Митя швырнул конец длинной верёвки. Её поймал стоящий на мостках высокий смуглый человек с чёрными усиками. Человек зачалил верёвку за столбик и, широко улыбнувшись, крикнул:

— Салам!

Нас приветствовал наблюдатель Мамедов. Он нагнулся к катеру, подхватил подмышки Татьяну и, смеясь, поднял её на причал:

— Скачи сюда, кызы!

То же Зейнал проделал и с Иной.

От кордона, быстро семеня босыми ногами, бежала Рафига. Она вихрем налетела на Татьянку, обняла её и закружила на прибрежном песке. Зейнал, глядя на подруг, громко смеялся и приговаривал:

— Ай, спасибо! Ай, спасибо!

Я так и не понял, — кого и за что он благодарит.

Возле дома нас встретила жена Мамедова — Марьям-арват. За её широкую, длинную юбку с двух сторон держались два маленьких мальчика — сыновья — Надир и Назыр. Они были так похожи друг на друга, что даже родной их отец иногда путал: который из них Надир, а который Назыр? Рафига различала братьев по голосам, хоть лепетали они и плакали совершенно одинаково.

Через час мы, в сопровождении Зейнала, отправились в обход острова, а девочек куда-то увела Рафига.

Мы осмотрели место, где гнездились чайки-хохотуньи. Это большой ровный луг среди острова, сплошь усеянный гнёздами. Зейнал вёл учёт гнёздам; сейчас, по его словам, их здесь было около трёх тысяч.

У чаек уже были птенцы, и всё гнездовье копошилось и невообразимо шумело. Серые крикливые чайчата парами и тройками сидели или топтались у своих гнёзд. Те, кому родители подносили корм, с криком разевали рты и поспешно глотали насекомых, полевых мышей или ещё чего-либо. Другие ждали, высматривая среди летающих взрослых птиц свою мать или отца. Всё галдело, пищало и двигалось.

Когда мы проходили через гнездовье, многие птенцы увязались за нами и бежали целой стайкой, крича и пытаясь обогнать друг друга. Это было плохо, — птенцы потеряют свои гнёзда, выводки перепутаются, и родителям нелегко будет их разобрать и водворить на место. Может нарушиться строго установленный порядок кормления чайками своих детей. Взрослые птицы как будто понимали это, — они с жалобными криками носились над самой землёй и пытались отогнать назад бегущих за нами птенцов. Мы поспешили уйти с гнездовья.

Некоторые думают, что чайки — птицы вредные. Они, мол, уничтожают много рыбы. Это печальное заблуждение, особенно в отношении настоящих чаек, например хохотуний. Чайка не умеет нырять, у неё нет ни острых когтей, ни подклювного мешка, и рыбу она может схватить только клювом. Но это возможно лишь тогда, когда рыба плавает почти на поверхности воды или она почему-либо очутилась на самом мелком месте, — совсем у берега. В обоих случаях это будет рыба либо больная, либо мёртвая. Вот такую рыбу чайки действительно хватают и делают тем доброе дело, — они выполняют обязанности морских или речных «санитаров». Главная же пища чаек не рыба, а то, — что живёт на суше — мыши, полёвки, суслики и всевозможные насекомые. Уничтожая их, чайки приносят человеку огромную пользу.

Как-то я вскрыл желудок убитой хохотуньи и извлёк из него… семьдесят три саранчи-пруссика — насекомых, вреднейших для сельского хозяйства.

Чайки приспособлены к воде главным образом потому, что вода защищает их открытые наземные гнёзда. Только на небольших островках, где нет ни лисиц, ни шакалов, ни других хищников, могут безопасно размножаться чайки. Вот почему на острове Круглом и на других островах нашего заповедника гнездовья чаек строго охраняются.

Вернувшись вечером на кордон, я сразу же заметил, что Татьянка чем-то сильно озабочена. Она пошепталась с матерью, а потом подошла ко мне и с таинственным видом заговорила:

— Папа! Ты ничего не знаешь?

— Пока нет.

— У Рафиги есть котёночек, до чего же хорошенький! Вот бы нам такого! А?

— Ну что ж, ты попроси Рафигу, — может быть, она тебе и отдаст его!

— Я просила, говорила, что у нас нет кошки, а у них целых три.

— И что же?

— Всё равно не даёт!

По лицу Татьяны было видно, что она вот-вот расплачется от огорчения. Я посоветовал предложить Рафиге что-либо в обмен за котёнка. Тогда Таня рассердилась на меня и горячо проговорила:

— Папка! Вот ты какой! Как будто я сама не знаю! Я же обещала Рафиге: когда у нашего Бабурика будут дети, то я привезу ей живого пеликанёнка!

— Что же она?

— Она ничего не хочет!

— Значит, ничего и не выйдет. Не могу же я заставить Рафигу отдать тебе котёнка.

Но Татьяна не унималась, она настойчиво просила, чтобы я хоть только посмотрел на котёнка. Видно, не хотела она расставаться со своей надеждой.

Мы пошли в ту половину дома, где жили Мамедовы. Рафига очень неохотно достала откуда-то из-за печки и показала мне совсем ещё маленького котёнка. Он был темносерый, с красивыми тигровыми полосками на боках. Грудь, передние лапы и брюшко у него были чисто белые. Котёнок как котёнок, но что-то в форме его головы напомнило мне огромного кота деда Луки. Тогда я попросил Рафигу показать и мать этого котика. Девочка стояла передо мной, крепко прижав к груди своего любимца, и не двигалась с места. В её больших чёрных как уголь глазах сквозили страх и недоумение. Подумав, что Рафига не поняла моей просьбы, я, подбирая с трудом слова, повторил её по-азербайджански:

— Кюрсат баладжа писигин анасыны.

Рафига, медленно и опасливо озираясь, пошла снова за печь и вернулась с громадной пёстрой кошкой, которую с трудом держала на руках.

Так и есть, — разинская! Теперь уже и мне захотелось заполучить котёночка. Однако высказать это вслух я не решился, так как знал, что Зейнал, желая сделать мне приятное, попросту отберёт тогда у дочери котёнка и отдаст его нам.

Но стоило только посмотреть на Рафигу, чтобы понять её отчаяние. Девочка догадывалась, что угрожает её любимцу.

Я ободряюще подмигнул Рафиге и, взяв за руку свою дочь, направился к выходу. Едва только мы переступили порог, Татьянка уткнулась лицом мне в бок и начала жалобно всхлипывать. Но тут же нас догнал Зейнал, с котёнком в руках. Он заступил мне дорогу и поспешно заговорил:

— Иолдаш начальник! Зачем так уходишь! Твоя кизы хочет маленькую кошку, — возьми, возьми её! Вот она, бери!

«Вот тебе и на!— подумал я.— И зачем только мы пришли смотреть на этого злополучного котёнка?!»

За дверью слышался горестный плач Рафиги. Я остановил Мамедова:

— Зейнал! Не обижай свою дочь, верни ей котёнка! Слышишь, как она плачет? А моя кизы уедет отсюда и всё забудет.

Сказал я это очень твёрдо, и Зейнал понял, что спорить со мной бесполезно. Он смущённо закачал головой и, прищёлкивая языком, понёс котёнка обратно.

На следующий день утром мы уезжали с Круглого. Всё население кордона вышло нас провожать на пристань. Пришла и Марьям-арват, уложив спать своих Надира и Назыра. Не было только одной Рафиги, и никто не знал, куда она скрылась. Уж не таит ли она обиду на нас за вчерашнее? Мне это было очень неприятно.

Татьяна сидела в катере мрачнее тучи, ни с кем не разговаривала и только часто украдкой посматривала в сторону кордона. Ина подтрунивала над сестрой, пытаясь её развеселить, но это ей не удавалось.

Саблин наладил мотор и уже вставил заводную ручку, готовясь запустить его. Вдруг Татьяна вскочила с места и умоляюще проговорила:

— Дядя Митя, подождите! Я сейчас.

С этими словами она выскочила из катера и побежала по мосткам к берегу. Мы с женой переглянулись, подумав одно и то же, — дочь отправилась на кордон к Рафиге. Но Таня, сойдя на берег, не пошла по тропинке, ведущей к кордону, а свернула куда-то в сторону. Добежав до одиноко стоящего кустика ежевики, она принялась что-то искать на земле. Мне стала понятна эта маленькая хитрость: Татьянка просто оттягивает время отъезда, надеясь, что Рафига всё-таки придёт на пристань.

Но нам пора было отправляться в путь. Я крикнул Татьяне, велев ей немедленно возвращаться на катер. Девочка послушалась, но шла назад так медленно, что я готов был уже рассердиться на неё. Наконец Таня уселась на своё место и, вздохнув, отвернулась в сторону моря.

Митя запустил мотор. Я занял своё место у руля и скомандовал Зейналу, стоящему на мостках:

— Отдай чалку!

Мамедов отвязал причальную верёвку и хотел было оттолкнуть ногой нос катера от пристани. Но он этого не сделал, а наоборот, — поймал конец чалки, скользившей вниз, и снова накинул её на столбик.

К берегу бежала Рафига. Она размахивала одной рукой, а в другой держала какой-то свёрток из тряпки. Послышался её звонкий голос:

— Даян, даян!— По-русски это значило: «Стой, подожди!»

Быстрая и лёгкая, как горная козочка, Рафига пронеслась по мосткам и, не задерживаясь, прыгнула в катер. Усевшись на корточки перед Татьянкой, она размотала принесённый свёрток и вынула из него своего серого пушистого котёночка. Положив его Тане на колени, Рафига громко заговорила:

— Ну, якши! Бери, бери — твой кошка! Я тебе подарила.

Татьянка расцвела, как маков цвет, и принялась целовать свою подругу. Потом, что-то придумав, она легонько отстранила её от себя, сняла с колен котёнка и стала быстро развязывать концы своего вышитого фартучка. Сняв фартук, она также поспешно надела его на Рафигу, не заметив второпях, что надевает наизнанку. При виде этой сцены у меня стало тепло на душе, — дочь не задумываясь отдала подруге свою самую любимую вещь.

Все были довольны — обычай соблюдён! Подарок за подарок — так полагается делать, по обычаям здешних жителей.

Весь обратный путь наши девочки по очереди держали на руках котёнка. Татьянка неохотно уступала свою очередь. Она нежно гладила его пушистую тёплую шёрстку и приговаривала:

— Васька ты мой, Васенька!

Так и появился в нашей семье новый член — котёнок Васька, прославленной разинской породы, и совершал он сейчас своё первое в жизни путешествие.

На обломке руля

Я решил подконопатить и заново покрасить свою охотничью лодку. Для этого мне пришлось вытащить её из воды и перевернуть вверх днищем. Происходило это на берегу залива, недалеко от пристани, где обычно стояли наши катера. Здесь была небольшая бухточка, мелкая, но с очень вязким, илистым дном. Ходить по такому илу невозможно, — он засасывает человека выше пояса. Поэтому мы строго-настрого наказывали всем окрестным ребятам, чтобы они не купались в бухточке и не запускали в ней свои самодельные кораблики. Однако бухта была очень удобна для стоянки небольших лодок, и все наши соседи пользовались ею, как гаванью для своих куласов. Здесь стояла и моя лодка, тут же, отступя несколько шагов от воды, я и принялся её ремонтировать.

Прежде всего надо было снять с днища «морских желудей». Это животные — усоногие рачки. Но на раков они вовсе не похожи, а действительно напоминают маленький жолудь голубовато-серого цвета, — такая раковина у этих рачков, всю жизнь сидящих неподвижно на подводных камнях или на чём-либо другом, твёрдом. Они во множестве присасываются к подводным частям судов, отчего увеличивается сопротивление воды и затрудняется ход судна.

Для «желудей» я запасся стальной лопаткой, которой и принялся их отскребать. Раковинки с хрустом крошились и отваливались от лодки. Покончив с этим, я начал удалять старую паклю из щелей между досками.

Пока я возился с лодкой, ко мне приплёлся пешком Бабурик. Он обошёл кругом лодки, потрогал клювом раковины и, не найдя больше ничего интересного, расправил крылья и полетел на простор залива. Потом пришла Таня и принесла котёнка Ваську, которого мы на прошлой неделе привезли с острова Круглого. Пустив котёнка побегать, она принялась помогать мне выдирать из лодки старую паклю.

Работая, я наблюдал за Васькой. Он сначала очень нерешительно ходил возле лодки, принюхиваясь ко всем незнакомым предметам, потом нечаянно наступил на кучку морских желудей — раковинки издали тихий звенящий звук. Это заинтересовало котёнка, он стал перекатывать их лапками, сперва осторожно, а потом разыгрался и расшвырял их все в разные стороны. Скоро, однако, внимание Васьки привлекло другое — крупные стрекозы, реявшие над нами и над бухточкой. Стрекозы часто присаживались на стоящие в бухте лодки, а больше всего их садилось на обломок деревянного руля, который лежал в воде.

Какая-то большая рыбачья лодка когда-то, во время шторма, потеряла свой руль. Его долго носили ветры и волны и занесли, наконец, в залив к острову Рыбачьему. Сегодня ночью дул западный ветер, он и загнал старый руль в нашу бухточку. Сейчас было тихо, и обломок неподвижно покоился на воде, уткнувшись одним краем в самый берег.

Котёнок начал охотиться за стрекозами. Он делал попытки подкрасться к тем, какие садились на берег у самой воды. Наконец Ваське как-то удалось поймать одну стрекозу. Он долго играл со своей добычей, а потом съел её, оставив одни лишь крылышки.

Время приближалось к полудню. Стояла влажная душная жара, и я с нетерпением ждал, — когда же начнёт дуть «моряна».

Моряна — это восточный ветер, который приходит из-за Каспия. Проносясь над большими пространствами воды, он охлаждается и приносит к нам приятную свежесть моря. Если бы не этот ветер, то летом на нашем острове не было бы и житья от жары и духоты. Моряна дует летом почти ежедневно и начинается всегда в одно и то же время — часов около одиннадцати дня, а затихает после захода солнца, так же внезапно, как и началась. Ночью моряну иногда сменяет «береговик» — западный бриз. Он приносит с материка запахи рисовых полей, а нередко и… тучи комаров, которые, впрочем, на острове долго не живут — их на следующий же день моряна снова угоняет и топит массами в заливе. Чаще же всего ночи у нас бывают тихие, тёплые с чёрным бархатным небом, по которому густо рассыпаны яркие южные звёзды.

Сегодня моряна что-то запаздывала, а это значило, что когда она задует, то достигнет большой силы и разведёт в море высокие волны.

Старая пакля была вытаскана, и тут обнаружилось, что в днище лодки нужно забить несколько гвоздей, чтобы подкрепить ослабнувшую доску. Но — вот досада — гвоздей-то я с собой и не захватил! Придётся сходить за ними домой.

Уходя с берега, я невольно посмотрел на обломок руля. «Постой-ка — думаю, — это ведь несколько толстых досок, и они, наверное, ещё хорошие, могут на что-либо пригодиться! Нужно вытащить руль из воды, а то придёт моряна и угонит его в залив».

Однако вытащить обломок из воды просто руками оказалось не так-то легко. Доски снизу обросли зелёной тиной и выскальзывали из рук. «Ладно, — решил я, — возьму из дома железный багор и подцеплю им руль».

Я отправился домой, а Татьянка уселась верхом на опрокинутую лодку и решила подождать меня здесь.

Дома я вытащил из-под стола тяжёлый ящик с разными железными предметами и долго рылся в нём, подбирая подходящие гвозди. В это время я заметил, как у открытого окна взвилась вдруг к потолку занавеска. Над крышей послышался шум ветра — пришла моряна!

Набрав гвоздей, я вышел из дому. По пути снял с наружной стены небольшой пожарный багор, вскинул его на плечо и быстро зашагал к берегу.

Не успел я сделать и десятка шагов, как увидел, что навстречу бежит Татьяна, мокрая, перепачканная с головы до ног серым илом. Бежит и отчаянно плачет. Я бросил багор и подбежал к ней, но не успел задать ни одного вопроса, как услышал прорвавишиеся сквозь плач три слова:

— Па-а-паа, Вась-ка уплы-ы-ы-л!

— Как так уплыл?

— На до-о-о-о-оска-а-а-х!

Кое-как успокоив дочь, я, наконец, добился от неё короткого несвязного рассказа и понял из него вот что:

Котёнок, охотясь за стрекозами, прыгнул на обломок руля и, притаившись на нём, стал подкарауливать добычу. Таня позвала его назад, но Васька не послушался и продолжал лежать на досках, сжавшись в комок, готовый к прыжку. Тут и пронёсся первый порыв моряны. Его оказалось достаточно, чтобы руль сдвинулся с места и немного отошёл от берега. Котёнок забеспокоился, стал бегать по доскам, но перепрыгнуть обратно на берег уже не осмеливался. Вторым порывом ветра, более сильным, доски отогнало ещё дальше от берега. Татьянка решилась выручить Ваську. Она вошла в воду, но, не успев дотянуться руками до руля, увязла по колени в ил. Испугавшись, девочка хотела повернуть обратно, но потеряла равновесие и шлёпнулась в воду. На берег она выбралась уже ползком, цепляясь руками за вязкое дно. А дальше… ей ничего больше не оставалось, как бежать домой за помощью. На берегу в это время никого из взрослых не было.

Я утешил Таню, уверив, что с Васькой ничего плохого не случится, что спасу его обязательно, и послал домой переодеваться. Сам же побежал к берегу.

Когда я достиг бухточки, то увидел, что обломок руля с сидящим на нём котёнком уже вынесло в залив, и теперь он покачивается на мелких волнах — метров за сто от берега. Было видно и то, что Васька уже не мечется в разные стороны, а сидит неподвижно на одном месте. Вероятно, он, подавленный страхом, изо всех своих силёнок держится когтями за мокрые доски, которые раскачиваются и уходят из-под него, словно живые.

Моряна, как бы навёрстывая упущенное, всё усиливалась. Её отдельные порывы слились теперь в сплошной упругий поток несущегося воздуха. Широкие листья инжиров трепетали и хлопали друг о друга. Быстро мелькали лопасти ветродвигателя. Его железная вышка отзывалась протяжным звоном. Здесь, на острове, сила моряны ещё немного уменьшалась высокими развесистыми деревьями и домами, поэтому у самого берега залив был почти спокоен. Но чем дальше от острова, тем свежее ветер, тем выше вздымались волны, тем быстрее они мчались на запад.

Обломок руля с Васькой уже выходил из-под защиты берега. Сейчас его понесёт ещё быстрее и угонит к болотистым, безлюдным берегам материка — на той стороне залива. Нужно выручать беднягу. Но как?

Моя лодка лежала на берегу вверх килем и зияла сквозными щелями, — на ней плыть нельзя. Другие лодки, какие были поблизости, все стоят привязанные цепями к причальным столбикам, а цепи заперты замками. Вёсла от лодок обычно уносят домой — такой здесь заведён порядок. Хозяева лодок — все сейчас по своим делам — кто где, а на берегу никого не видно.

Я посмотрел на пристань катеров. Там стоял один лишь «Фламинго» — тяжёлый морской катер, которым управляет целая команда в четыре человека. Вот если бы был здесь наш маленький быстроходный «Нырок», я бы и один смог на нём поехать. Но «Нырка» не было, — он ещё с утра ушёл на материк и вернётся не скоро.

Было ясно, — чтобы спасти Ваську, нужно немедленно раздобыть лодку. Я наспех соображал: к кому же из своих знакомых следует побежать — попросить ключ от его лодки, да так, чтобы потерять как можно меньше времени?

В ту минуту на берегу показался невысокий человек в синем кителе и фуражке с золотым якорем на околыше. Это механик с «Фламинго» — дядя Ваня Колесников. Он медленно шёл к пристани и покуривал коротенькую трубочку. У механика была своя лодка, которая стояла тут же, в бухточке, а ключ он постоянно носит в кармане, — я знал это. Со всех ног я устремился навстречу Колесникову.

Выслушав меня, дядя Ваня не спеша принялся обшаривать свои многочисленные карманы. Его прокуренные усы топорщились в усмешке, а глаза искоса осматривали залив, отыскивая среди волн обломок руля с котёнком. Колесников не нашёл у себя в карманах ключа от лодки. Он развёл руками и сокрушённо сказал:

— Ну что ты будешь делать!? Всегда ведь при мне он бывает, а тут… должно быть, дома, в старом кителе остался. Сходить, что ли, за ключом-то?

Меня разобрала досада за медлительность Колесникова. Ведь если он пойдёт за ключом домой, то потратит на это не меньше получаса. Такой уж был наш дядя Ваня неторопливый. Ещё об одном думал я, — бывает иногда вот так: если человеку нужно немедленно что-либо предпринять, то обязательно возникает какое-нибудь препятствие и, чаще всего, нелепое препятствие.

Хотел было я уже выругаться да бежать домой за своими вёслами, а лодку решил взять первую попавшуюся, сломав её замок стальной лопаткой, той самой, которой отдирал морских желудей. С хозяином этой лодки я надеялся потом уладить дело по-хорошему. «Ну, куплю ему новый замок, — думал я, — попрошу прощения, ведь поймёт же он, в каком я был безвыходном положении!»

Но тут мой взгляд остановился на пристани нашего соседа — моторно-рыболовной станции, которая находилась совсем недалеко. К этой пристани подошла и швартовалась шхуна-дрифтер. Её мотор стукнул последний раз и выбросил из трубы синее кольцо дыма, тотчас же подхваченное ветром. Я прочёл на корме её название: «Белуга».

«Так, — подумал я, — всё в порядке!» Капитан «Белуги» хорошо меня знает, а на таких судах обязательно есть небольшие лодки — «подъездки», как их называют рыбаки. Да, вот он — подъездок, причален к корме дрифтера.

Не сказав ни слова Колесникову, который продолжал в нерешительности стоять рядом со мной, я опрометью бросился бежать к соседней пристани.

Капитан «Белуги» не дослушал до конца мой торопливый рассказ о беде, приключившейся с котёнком. Моряк только переспросил: «Разинский?», — а потом крикнул, покрывая голосом свист ветра в снастях своего судна:

— Боцман! Вёсла на подъездок! Они вот поедут!

«Они», то есть я, быстро перебрался с палубы дрифтера в лодку, подхватил поданные мне весла и оттолкнулся от высокой кормы судна.

Ветер сразу же понёс лодку от пристани. Я встал на банку и разыскал глазами едва уже заметный, подпрыгивающий на волнах знакомый предмет с малюсеньким светлым пятнышком наверху. «Пятнышко» — это и есть бедняжка Васька — так далеко уже унесло его от острова. Заметив направление, я сел за вёсла и заработал так, что они стали даже потрескивать. Попутный ветер помогал мне, и лодка, переваливаясь на крутой зыби, неслась вперёд не хуже моторной.

Чтобы не сбиться с направления, я часто оглядывался через плечо вперёд и видел, что расстояние до злополучного Васьки постепенно сокращается. Вот уж стало можно различать, где у котёнка голова, а где хвост. «Теперь васькино дело в шляпе, — думал я, — вот ещё поднажму немного и догоню невольного путешественника!»

Но, оглянувшись ещё раз, я обомлел. Над Васькой нависла новая беда и гораздо худшая, чем волны. На этот раз беда пришла сверху, она летела на широких зазубренных крыльях. Над котёнком, легко преодолевая ветер, парил орлан белохвост. Откуда он взялся, разбойник?! Впрочем, орлы всегда появляются неожиданно. Они замечают свою добычу с недосягаемой высоты и мигом спускаются к ней.

Орлан делал широкие круги и постепенно снижался над Васькой. Мне был виден крючковатый, зловещий клюв хищника, видно было, как он постепенно, как бы примеряясь, опускал книзу лапы и расправлял когти.

Впрочем, смотреть некогда. Нужно нажимать на весла и спешить, спешить что есть духу. Иначе орлан подхватит котёнка своими страшными когтями и унесёт куда-нибудь на берег, чтобы тут же разорвать на части и проглотить.

До плавающего руля было уже совсем недалеко, но орлан продолжал кружиться и — вот-вот — камнем бросится на Ваську. Я забросил концы вёсел в лодку, вскочил на ноги и, размахивая руками, принялся кричать. Что я тогда выкрикивал, — теперь уж и не припомню, но кричал так, что потом дня на два вовсе охрип.

Мой крик, а может быть, и просто моё приближение подействовали на орлана. Он немного прибавил высоты, хотя и продолжал ещё парить на месте. Снова сев за весла, я ещё ближе подплыл к котёнку. Орлан круто набрал высоту и полетел к далёкому берегу, как говорят, — несолоно хлебавши! У меня отлегло от сердца, — теперь-то уж Васька будет цел.

Было видно, что котёнок всё время разевает рот, — должно быть, мяукает. Но голос его относит ветром. Я направил лодку так, чтобы она потихоньку коснулась обломка своим правым бортом, а когда это произошло, то оставил вёсла и ухватился левой рукой за плавающий руль. Теперь и лодка, и обломок плыли по ветру вместе как одно целое.

Васька сидел на самой середине досок, мокрый, со слипшейся шерстью, и дико таращил глаза. Моя рука не доставала до него. Тогда я лёг животом на борт и, с риском опрокинуть лодку, высунулся из неё как можно дальше. В эту минуту подошла особо высокая и сердитая волна. Она с шумом толкнула лодку, обдала меня с головы до ног солёной водой и перекатилась через доски обломка. Васька на миг скрылся под волной, но удержался на месте. После этого он от страха перестал даже пищать и только смотрел на меня остекляневшими глазами.

Кое-как дотянувшись до котёнка, я взял его рукой за спину и потянул к себе. Он держался когтями так крепко, что пришлось прямо-таки отдирать его лапы от доски.

Наконец, Васька был у меня в руках. Его мокрое тельце мелко дрожало, и пальцы чувствовали, как неистово колотится его крошечное сердце. Немного опамятовавшись, котёнок снова жалобно запищал.

Я призадумался, не зная, куда пристроить Ваську, так чтобы он не мешал мне грести и был в безопасности. Внутри лодки было порядочно воды, которая плескалась об ноги; если же посадить котёнка на банку, так он — чего доброго — возьмёт да и выпрыгнет за борт с перепугу. Тут я вспомнил, что у лодок-подъездков под кормовым сиденьем обычно делается вместительный, хорошо сбитый ящик, в который рыбаки прячут спички, табак, соль или запасную одежду. Приподняв кормовой щит на своей лодке, я увидел, что ящик под ним совершенно пустой. Недолго думая, я сунул туда котёнка и снова опустил сиденье. Теперь надёжно.

Главное дело по спасению Васьки было сделано. Но нужно ещё вернуться на остров, и я понимал, какого это будет стоить труда. Моряна разыгралась не на шутку, моряки сказали бы сейчас, что «дует очень свеженький ветерок!» Гнать лодку против сильного ветра и волн — дело нелёгкое, а до острова, пожалуй, не меньше двух километров, и с каждой минутой нас относит от него всё дальше и дальше.

Приноровившись к очередной волне, я повернул лодку обратно и налёг на вёсла. Волны, встречая сопротивление, сердито забухали по днищу и стали беспрерывно окатывать меня брызгами. Временами лодка становилась, что называется, на дыбы, а потом с треском падала вниз и зарывалась носом в воду. Я чувствовал, что подвигаюсь вперёд еле-еле, да и подвигаюсь ли ещё? Может быть, моих усилий хватает только на то, чтобы удержать лодку от сноса?

Минут двадцать я неистово работал вёслами и понял, что напрямик к нашей пристани мне не выгрести — не хватит сил. Нужно изменить направление так, чтобы лодка шла под небольшим углом к ветру, — тогда легче будет двигать её вперёд. Остров наш длинный, тянется километров на десять — мимо не проедешь. Не беда, если я причалю далеко от пристани: потом, отдохнув, можно будет отвести подъездок к «Белуге» под защитой берега.

Когда я изменил свой курс, то лодку так стало переваливать с боку на бок, что — того и гляди — свалишься с банки! Волны начали чаще перехлёстывать через борт, лодка постепенно наполнялась водой. Отливать её было нечем, да и не хотелось оставлять вёсла, чтобы не отдаваться на волю ветра. Однако как ни трудно мне было грести, берег всё же стал медленно приближаться, и я торопился поскорее попасть в полосу, где меньше волнение.

Один раз мне всё-таки пришлось бросить вёсла и откачать часть воды своей фуражкой, иначе лодка совсем бы отяжелела.

Наконец, волны стали ниже, а ветер немного ослабел. Лодка пошла быстрее и скоро достигла полосы прибрежного затишья. Это было очень кстати, так как силы мои подходили к концу, а ладони нестерпимо горели от вёсел. Теперь можно грести потише и осмотреться.

По берегу бежала девочка в голубом платье. Я узнал Ину и понял, что она торопится встретить лодку. Сзади шли ещё двое — это Татьянка с матерью. Видно, они всё время следили за мной с острова и теперь спешили узнать о Васькиной судьбе.

Под килем зашуршал песок, и лодка ткнулась носом в берег. Ина ухватилась за неё обеими руками и быстро заглянула внутрь. Не найдя того, что искала, она вскрикнула:

— А Васька?!

В голосе дочери послышался такой испуг, что я и сам с тревогой посмотрел на корму. Но в этот миг из-под заднего сиденья раздался тонкий Васькин голосок:

— Мя-я-у-у-у!

Ина, не обращая внимания на то, что в лодке много воды, бросилась в неё и очень скоро обнаружила Ваську под кормой. Вытащив его из ящика, она прижала котёнка к груди и побежала от меня с радостными криками:

— Мама! Живой, живой! Вот он, вот, — поглядывает!

Васька пошёл по рукам, которые его всячески ласкали. Я же в это время лежал вытянувшись на прибрежном песке и блаженно предавался отдыху.

Лётчик поневоле

Интересная дружба завязалась между Васькой и Бабуриком. Дружба эта, однако, выросла не сразу. Сначала котёнок очень боялся пеликана. Стоило только Бабурику подойти поближе, как Васька взъерошивал шерсть, начинал шипеть и в страхе пятился от огромной птицы. Да и пеликан поглядывал на котёнка как-то мрачно и выгибал перед ним шею явно недружелюбно. Мы даже опасались, что Бабурик когда-нибудь пришибёт его своим могучим крылом насмерть. Ина и Таня ревниво оберегали Ваську, старались не подпускать его близко к пеликану.

Но прошло время, Васька подрос и стал более самостоятельным. Он начал самовольно выскакивать из квартиры, и его встречи с Бабуриком участились. Один раз я подсмотрел такую сценку.

Посреди двора сидит Бабурик и дремлет на солнышке. Его голова закинута на спину, глаза закрыты. Но, вот из-под куста сирени, который растёт возле стены дома, показался Васька. Он долго сидит и внимательно наблюдает за пеликаном, а потом начинает осторожно подкрадываться к нему. Не дойдя нескольких метров до спящей птицы, котёнок вдруг подпрыгивает и опрометью бросается обратно под куст. Хвост у Васьки торчком, шерсть — дыбом, но по всему видно, что это не всерьёз, а так — ради забавы.

Через несколько минут Васька повторяет свой манёвр. На этот раз он прижался к земле всего в двух шагах от Бабурика. Тело котёнка напряглось, кончик хвоста легонько покачивается, задние ноги часто задёргались — вот-вот он сделает стремительный прыжок на птицу! И Васька действительно прыгает, но умышленно не допрыгивает до Бабурика и опять стремглав мчится назад к кусту.

Как ни бесшумно действовал котёнок, пеликан всё же услышал его возню и поднял голову. Однако, посмотрев вслед удирающему Ваське, Бабурик не проявил к нему особого интереса и снова сунул клюв под крыло.

Васька не угомонился. Он опять появился из-под куста и на этот раз изменил свою «тактику». Делая вид, будто бы ему нет никакого дела до большой птицы, котёнок медленно прохаживался по двору и интересовался каждой мелочью, — то понюхает щепочку, лежащую на земле, то потеребит лапкой травинку или вдруг начнёт чесать у себя за ухом. Но при всём этом Васька ни на секунду не упускал из вида Бабурика и постепенно, настойчиво приближался к нему.

Я наблюдал за происходящим, сидя у открытого окна, за своим рабочим столом, и ждал, что будет дальше.

Наконец Васька приблизился вплотную к Бабурику. Сделал он это так осторожно, что птица не услышала. Потом котёнок вытянул мордочку и стал обнюхивать перья пеликана. В эту минуту слегка потянул ветерок и одно пёрышко заколебалось. Васька с интересом посмотрел на него и, не выдержав искушения, осторожно тронул его лапкой. Бабурик продолжал спать. Котёнок осмелел и принялся играть с пером уже двумя лапами. Пеликан поднял голову и, к моему удивлению, не сделал ни одного угрожающего движения. Васька, однако же, отскочил в сторону, но совсем не убежал, а продолжал наблюдать за птицей. Та по-прежнему лежала на брюхе и спокойно смотрела на котёнка своими маленькими оранжевыми глазками. Клюв пеликана был опущен книзу, почти упирался в землю.

Васька снова подошёл и на этот раз уже открыто, без хитростей. Он, видимо, ждал, когда опять затреплется на ветерке пушистое пёрышко, чтобы поиграть с ним. Но в воздухе было тихо, белорозовые перья пеликана лежали плотным слоем и ни одно из них не шевелилось. Васька посидел, понюхал ещё раз Бабурика, а потом сделал то, чего я никак уж не ожидал. Он нежно прильнул щекой к крылу пеликана, протёрся по нему всем своим боком, выгнул спину и поднял торчком хвост. До моего слуха донеслось громкое мурлыканье. Чем же ответил на это Бабурик — рассердился, ударил Ваську? Ничего подобного! Он… прошёлся клювом по спине котёнка, часто перебирая шерсть. Так птицы приводят в порядок своё оперение и, возможно, это и есть их птичья ласка.

С того дня и началась удивительная дружба между маленьким шустрым котёнком и пеликаном — птицей больше пуда весом.

Изо дня в день Васька и Бабурик всё больше и больше привыкали друг к другу. Если случалось так, что Ваську долго не выпускали из дома, то он начинал скучать, не видя своего крылатого приятеля. Когда же они были вместе, то все соседи сходились, чтобы вдоволь посмеяться над разными штуками, какие выкидывал Васька в игре с пеликаном. Котёнок теребил Бабурика за перья, забирался к нему на спину, пулей проскакивал у него между ногами или, наоборот, проникался нежностью и, мурлыкая, тёрся головой и боками о тело птицы.

Иногда Васька доходил прямо-таки до нахальства. Он тормошил своего друга, когда тот засыпал, выхватывал у него из-под носа рыбу или впивался когтями в его широкий подклювный мешок, но всё это без злобы, по-приятельски.

Бабурик, как и полагается почтенной большой птице, вёл себя очень сдержанно. Он терпеливо сносил все васькины выходки и только тогда, когда тот уж очень ему надоедал, раскрывал во всю ширину свой огромный клюв и издавал довольно-таки грозный звук: «Хрррааа!»

После такого предупреждения Васька обычно отскакивал от Бабурика и на некоторое время успокаивался. Самым же последним средством избавиться от приставаний котёнка у Бабурика было — подняться в воздух и отлететь куда-нибудь подальше. Мы все удивлялись, — как это Бабурик ни разу не огрел Ваську крылом и не стукнул клювом? Видно, и впрямь они были настоящими друзьями.

Как-то случилось вот что: Бабурик, наглотавшись рыбы, как и обычно, мирно отдыхал посреди двора. Васька — тут как тут. Забравшись на спину к приятелю, он тоже улёгся и даже глаза зажмурил. Однако такое лежание ему очень скоро надоело. Спрыгнув с пеликана, котёнок принялся тереться головой о подклювный мешок птицы. Бабурику это, как видно, очень понравилось. Он распустил свой мешок во всю ширину и глубину, а потом широко открыл клюв. Васька сунул в рот пеликану лапку, а потом взял да и забрался туда сам! Устроившись в мешке, как в гамаке, он выглядывал оттуда с весьма независимым видом. Это всё видел Митя Саблин и тут же побежал в лабораторию, чтобы позвать меня — посмотреть на такое диво.

Я схватил фотоаппарат и поспешил за Митей, думая на ходу: «Вот это будет снимок так снимок!» Однако мне не повезло. Когда мы прибежали во двор, то уж не застали котёнка в клюве пеликана. Васька расхаживал рядом, а на своего приятеля даже и не смотрел. Но я не терял надежды сфотографировать их в таком виде, так как был уверен, что раз Васька уж нашёл новое развлечение, то обязательно будет его повторять. Только вот неизвестно, — пустит ли ещё раз Бабурик Ваську к себе в рот. Оказывается — пустил, да и не раз, и не два. Все последующие дни можно было наблюдать эту поразительную картину, и я несколько раз сфотографировал её.

Я недоумевал: что приятного находит пеликан, когда у него в мешке копошится котёнок, да ещё такой непоседливый? Почему Бабурик, стоит только Ваське потереться об его клюв, сам его разевает, как будто приглашает: залезай, дружок, — не стесняйся! Потом я понял, в чём тут дело.

У пеликанов в их подклювных мешках иногда поселяются мелкие паразиты. Они раздражают слизистую оболочку, вызывают зуд. Случилось такое и с Бабуриком. Ему и было приятно, когда Васька, забравшись в мешок, почёсывает его изнутри.

Бывалые охотники говорят, что диким пеликанам в природе помогают маленькие птички ремезы. Они забираются в пеликаньи мешки и склёвывают паразитов. Пеликаны же будто бы нарочно приближаются к тростникам, где живут ремезы, и, открыв широко клювы, поджидают птичек.

Нашему Бабурику ремезы помочь не могли, — он жил среди людей. Зато мы теперь знали, — раз Васька стал часто забираться в рот к пеликану, — значит, нужно промывать ему мешок специальным лекарством. Так мы и делали.

Впрочем, Бабурик приглашал котёнка к себе в клюв и не только тогда, когда в нём чесалось, а и просто так — по привычке. Глядя на них, я часто думал: «Получится или не получится?..» Получилось! А что именно, — расскажу сейчас всё по порядку.

Как-то перед вечером к нам пришёл дед Лука. Пришёл попить чайку, поговорить. Старик был не в духе, да и было от чего. Его сын — бригадир кефального невода — сегодня проштрафился. С утра он со своей бригадой вышел в море, чтобы затянуть неводом большой косяк рыбы, но снасти оказались плохо подготовленными, лопнула одна из главных верёвок, невод спутался, и вся кефаль ушла из него. Дед Лука ворчал:

— Всё недогляд! Говорил ведь я своему Пашке: «Замени подборы, износились они у вас». «Ладно, — говорит, — потерпят ещё». Вот и дотерпелись! А дело-то получилось — балберка!

«Балберками» здесь называют поплавки для сетей, сделанные из коры осокоря, а дед Лука это словечко применял, когда нужно было выразить своё большое неудовольствие.

Мы уселись за столиком под старым инжиром. Это дерево возвышалось посреди двора, как широкий зелёный холм. Оно давало очень много тени и летом служило «столовой» для всех наших сотрудников.

После третьего стакана чая дед Лука подобрел и начал с интересом наблюдать за вознёй Васьки и Бабурика. Приятели опять были вместе на лужайке, недалеко от нас. Я всё ждал, когда котёнок залезет в рот к пеликану, чтобы показать своему гостю, как это у них получается. Старик ещё не видел Васькиного фокуса и не очень-то верил нашим рассказам. По мнению деда, пеликан, уж если что попало к нему в мешок, обратно не выпустит, а обязательно проглотит.

Но, как нарочно, Бабурик что-то не «приглашал» своего приятеля в мешок, а только добродушно похрюкивал и почёсывал клювом Васькину шёрстку. Я решил вмешаться в игру и, подойдя к пеликану, начал щекотать пальцами его мешок. Бабурик широко открыл клюв, — Васька тут же бесцеремонно полез в него. От стола послышался громкий смех старого рыбака, а я повернулся спиной к пеликану и с гордым видом пошёл обратно под инжир.

Вдруг дед Лука удивлённо умолк, а Ина выскочила из-за стола и закричала:

— Смотрите, смотрите!

Оглянувшись, я увидел, что Бабурик расправляет крылья. Сделав два-три взмаха, он оторвался от земли и начал набирать высоту. Его клюв был плотно закрыт, а растянувшийся подклювный мешок шевелился и дёргался, — в нём барахтался Васька, увлечённый своим другом в неожиданную воздушную прогулку.

Мы затаив дыхание наблюдали за полётом Бабурика. Он уже поднялся метров на сто от земли и делал широкие круги. Я опасался: котёнок, наверное, сильно царапается в мешке и… что стоит пеликану вытряхнуть его изо рта. Боялся я и того, что Ваське не хватит воздуха, он может задохнуться в закрытом клюве. Воздух, которым дышит сама птица, попадает к ней в лёгкие, минуя подклювный мешок. С земли нам трудно было судить о том, как обстоят васькины дела.

Но что же, однако, делать? Как заманить Бабурика вниз, на землю? Такого средства у нас не было. Я поглядел на лица девочек, — они стояли словно окаменелые. Мы же — взрослые — наоборот, перебегали с места на место, не упуская из вида парящего пеликана. Один дед Лука был спокоен. Он стоял посреди двора и, прикрывшись ладонью от солнца, с улыбкой смотрел вверх.

Плавный полёт Бабурика вдруг стал неуклюжим. Птица начала часто опускать голову и неровно махала крыльями. «Ну вот, — подумал я, — Бабурику стало невтерпёж от Васькиных когтей, сейчас он его выплюнет — тут и конец пострелу. Разобьётся ведь насмерть с такой высоты!»

Однако клюв пеликана по-прежнему оставался плотно закрытым, и птица снижалась. Мы неотступно следили за Бабуриком, стараясь угадать, где он сядет на землю. Но пеликан решил по-своему. Сделав последний крутой разворот, он начал планировать по прямой линии, быстро теряя высоту. Да куда же это он направляется? Батюшки, — на залив!

Я схватил стоящие у крыльца вёсла и побежал К берегу. За мной устремились жена и дочери. Даже дед Лука, несмотря на свои семь десятков, заторопился за нами, покрякивая и приговаривая:

— Ах ты, балберка! Что ещё удумал?!

Бабурик достиг залива, разумеется, раньше нас. Но мы хорошо видели, как он сделал над водой ещё один разворот и, выставив вперёд лапы, поднял ими тучу брызг.

Пеликан опустился на воду недалеко от берега и только тогда, широко разинув клюв, сердито выбросил из мешка котёнка. Васька, очутившись в воде, очень быстро сообразил, что нужно делать. Заработав лапками, он тут же подплыл к Бабурику, вскарабкался к нему на спину, да так и доплыл на нём до берега. Едва пеликан достал лапами дно, как Васька соскочил с его спины, мокрый, скользкий, и одичало пустился бежать прямо домой. Хвост котёнка, согнутый вопросительным знаком, мелькал на тропинке и скоро скрылся за поворотом.

Это событие заставило нас ещё раз вскипятить чайник и снова усесться под инжиром. Нельзя же было, в самом деле, расходиться, не обсудив все подробности Васькиного полёта. Дед Лука говорил про Ваську:

— Вот так лётчик! Геройский будет у вас кот, да и большущий же вырастет чертяка! Только кормите его лучше, рыбью голову давайте почаще, — чтоб кость крепче была.

Потом, подумав, дед добавил:

— Однако моего Лобана вашему-то не перерасти, нет, — это, брат, шалишь!

Меня задело: почему же это Васька не может быть крупнее и сильнее дедова Лобана? Уж зверят-то я, кажется, умею выращивать. Мы поспорили с дедом и, наконец, договорились: когда наш Васька окончательно вырастет, — мы устроим обоим котам смотр. Чей питомец окажется крупнее, тот и выиграет спор.

Многие, наверное, захотят узнать: а как было дальше, повторялись ли ещё воздушные полёты Васьки в мешке у пеликана?.. Нет, не повторялись. И причина этого не в том, что Васька был сильно напуган первым своим полётом. Куда там! Котёнок потом много раз добивался забраться в рот к Бабурику, но тот никогда этого больше не позволял. Да и немудрено, — осмотрев внутри пеликаний мешок, после Васькиного полёта, я нашёл там столько глубоких царапин, что пришлось смазывать их лекарством.

Васька растёт и всех удивляет

Васька стал ростом с кошку обыкновенной простой породы. Его голова раздалась вширь, усы сделались гуще, длиннее. Теперь уже можно было не сомневаться, что из него получится настоящий разинский кот — очень красивый, к тому же и внушительный. Все любовались Васькой, потешались над его проделками, но никто из нас ещё не замечал, чтобы он занимался своим полезным ремеслом — ловлей мышей и крыс. Мы думали: неужели Васька так и останется дармоедом, комнатной забавой? Это было возможно. Дело в том, что котят приучают к охоте их матери. Кошки приносят своим подрастающим детям полумёртвых мышей, которые еле-еле ползают. Котята долго играют с такой добычей, подкрадываются к ней, хватают лапками и, наконец, съедают. Так и вырабатываются у молодых хищников охотничьи повадки. Ну, а кто же обучает нашего Ваську, — он ведь без матки растёт! Придётся, видно, мне самому этим заняться.

Я велел ничем не кормить котёнка с самого утра, а сам расставил в разных подходящих местах несколько мышеловок — таких, которые ловят грызунов живьём. К вечеру в ловушки попались две домовые мыши. Одну из них я основательно помял, так, чтобы она не могла быстро бегать, потом взял её за хвостик, принёс в комнату и пустил на пол — прямо перед Васькиной мордой. Мышь поползла, кот насторожился, а потом прыгнул на неё, задушил и тут же съел всю целиком.

Глаза у Васьки в это время загорелись недобрым огоньком, весь он подобрался и потом долго бегал по комнате, нервно помахивая кончиком хвоста. «Так, — подумал я, — азарта хоть отбавляй! Что ж, продолжим урок!»

Вторую мышь я выпустил перед котом из ловушки живёхонькой, неповреждённой. Васька прыгнул на мышь, но промахнулся, а она мигом юркнула в угол. Дело происходило на кухне, в углу лежала кучка картошки, — в неё и спряталась мышь. Васька, упустив добычу, заметался в разные стороны, а потом замер над картошкой, учуяв под ней грызуна. Я подумал, что теперь кот будет долго караулить тут в углу, и хотел было помочь ему добраться до мыши. Но Васька опередил меня. Он сам принялся быстро раскатывать лапами картошку. Через минуту послышался короткий пронзительный писк и кот, сердито урча, вышел из угла с мышью в зубах.

Этих «уроков» для Васьки оказалось достаточно. Он взялся за охоту по-настоящему, и через каких-нибудь две-три недели мыши в нашей квартире стали редкостью. Однако это ещё далеко не всё. Мышей ведь ловят почти все кошки на свете, а вот на крыс охотятся только некоторые из них. В этом-то и было главное достоинство кошек разинской породы. Я решил проверить сам‚ — каков из Васьки выйдет крысолов.

За крысами далеко не нужно было ходить. Они жили у нас в кладовке под полом, а по ночам вылезали наверх и хозяйничали на полках с провизией. Я не успевал заделывать прогрызенные в половицах дырки. Мы ставили в кладовку ловушки, но… крыса очень понятливый зверёк. Стоит только одной или двум попасться в крысоловку, как остальные уже ни под каким видом в неё не полезут, даже и близко не подойдут. Приходилось менять ловушки разного устройства, чтобы этим обманывать крыс.

Мы несколько раз оставляли Ваську в кладовке на ночь. Но крысы, слыша, как он ходит, остерегались вылезать из подполья, а кот, соскучившись сидеть взаперти, начинал мяукать, царапался в дверь — так ничего из этого и не получалось. Потому-то я и надумал «притравить» кота на крыс, как притравливают на зверя охотничьих собак.

Вечером я принёс в кладовку стул, взял на руки кота и, набравшись терпения, уселся в темноте. Васька, устроившись у меня на коленях, потихоньку мурлыкал, а потом свернулся калачиком и заснул. «Ладно, — думаю, — пусть пока спит, а будет нужно — разбужу!» Прошло минут сорок в неподвижном и тихом ожидании. С улицы не доносилось почти никаких звуков, только изредка, едва слышно, в порту перекликались судовые сирены. Под половицами возились крысы, но в самой кладовке всё было спокойно. Васька пригрел своим телом мои ноги, я задумался, привалился спиной к стене и чуть было сам не заснул.

Вдруг на полке звякнула тарелка, на которую ещё днём было положено несколько сухих хлебных корок. Я насторожился и ткнул кота пальцем в бок. Васька сонно муркнул и зашевелился. Снова раздался лёгкий шум на полке, а затем опять всё утихло. Но Васька уже не спал, — он сел на подобранные лапы, и мои руки чувствовали, как напряглись все его мускулы. Вот в тишине отчётливо раздалось частое хрупанье — крыса принялась за хлебную корку. По полу, слегка коснувшись моих неподвижных ног, шмыгнула вторая крыса. Она вскарабкалась по дверному косяку на полку и пробежала по ней осторожными лёгкими скачками. В темноте я ничего почти не видел, но догадывался по звукам обо всём. Крысы были у тарелки и грызли корки.

Васька спрыгнул с моих колен и как будто растворился в темноте, не выдав себя ни единым шорохом. Я с интересом ждал, что будет дальше.

Время шло. Крысы орудовали на полках — их там было, по-видимому, уже несколько штук, а кота и не слышно. Я начал досадовать: чего же он до сих пор церемонится? Или не умеет ещё охотиться в темноте? Меня подмывало вынуть из кармана электрический фонарик и осветить кладовку. Но тут послышалась короткая бурная возня, а вслед за ней отчаянный, пронзительный визг крысы.

Я включил фонарик. Васька сидел на полке и держал зубами за голову пребольшущую крысу. Крыса судорожно билась, кот прижимал её лапами к полке и рычал хрипло, грозно. В свете фонаря Васькины глаза сверкали жестокими огоньками. «Ай да Васёна, — подумал я, — молодец, какого матерого пасюка сцапал!»

На следующий вечер Васька сам попросился в кладовку, пробыл в ней всю ночь, а утром мы увидели на полу четырёх мёртвых крыс, уложенных рядком. Одна была съедена наполовину, у остальных только раздавлены головы. С тех пор и началась Васькина война с крысами. Он вёл эту войну всю свою жизнь, ловил вредных грызунов где только было возможно и истребил их великое множество.

Теперь расскажу, как Васька научился в нашей комнате дверь отпирать. На юге принято устраивать такие нехитрые замочки: к двери с одной стороны прикрепляется железная пластинка, которая качается на болтике, а на дверном косяке есть зацеп в виде угольника. Если дверь захлопнуть, то пластинка подскакивает на угольнике и ложится в зацеп — вот и заперто. Поднял пластинку из зацепа — отперто. Это с наружной стороны, а изнутри замок отпирается при помощи рычажка, пропущенного сквозь дверь. На одном его конце — пятачок, на который надо нажать пальцем, — от этого другой конец рычажка поднимается и выталкивает пластинку-запор из зацепа. Никаких ключей к таким замкам не полагается, и служат они лишь затем, чтобы двери не открывались сами, не хлопали от сквозняков. Однако животное, у которого нет рук, такую дверь открыть не сможет. И всё-таки наш кот приспособился.

Как-то я сидел у себя за столом и писал. В комнате, кроме меня, был Васька — и больше никого. Через некоторое время кот начал проситься за дверь. Работа у меня была срочная, и мне очень не хотелось от неё отрываться. Прицыкнув на кота, я продолжал писать. Васька не унимался — мяукал, тёрся об мои ноги, подбегал к двери и снова возвращался ко мне, как будто говоря: «Ну что же ты сидишь? Выпусти меня, пожалуйста!» Потеряв надежду на мою помощь, кот принялся теребить дверь когтями, пытался её открыть. Потом он вдруг подпрыгнул и уцепился лапами за дверную ручку. Повисев на ней, Васька опустился на пол, а затем снова ухватился за ручку. Я оторвался от своих бумаг и следил за котом, выжидая, что он предпримет дальше. При третьем прыжке Васька случайно зацепился лапой за рычажок замка и придавил его вниз. Дверь, испытывая толчки, открылась и… плавно вынесла кота в коридор. Конечно, всё это произошло случайно, Васька не знал, где и как нужно нажать, чтобы отпереть дверь. Однако случаи такие потом повторялись ещё несколько раз, и кот, наконец, понял: чтобы открылась дверь, — нужно прыгнуть на неё и теребить лапами вон ту железку.

Научившись отпирать из комнаты дверь, Васька вовсе перестал просить об этом людей. Но теперь приходилось следить, когда кот соизволит выйти, и закрывать за ним дверь. Сам-то он до этого, конечно, не мог додуматься. К зиме мне пришлось переделать устройство замка, чтобы Васька не мог его сам открывать и, в наше отсутствие, не выстуживал комнату.

Известно, что животные не могут, как человек, размышлять о том, чего не видят перед собой, не слышат ухом или не чувствуют по запаху. Но они способны многое запоминать и иногда действуют так, что просто диву даёшься. Взять хотя бы такой случай, всё с ним же — «премудрым» нашим Васькой. Предупреждаю, — я опишу всё, как было, ничего не прибавляя и не приукрашивая.

Я частенько выставлял в заливе небольшую рыболовную сеть. Рыба нужна была для Бабурика, да и мы все ели её с удовольствием. Сеть я ставил обычно с вечера, а утром выбирал её из воды вместе с рыбой, запутавшейся за ночь. Рыболовство это, кроме пользы, доставляло мне такое удовольствие, что ради него стоило и потрудиться. Бывало встанешь до рассвета и отправляешься на берег. Над землёй бегут последние минуты тёплой тихой ночи. Посмотришь на звезды и чувствуешь, что в их блеске появилось что-то такое, чего не было ни с вечера, ни в полночь, — они как будто бы устали и покрываются мутноватым налётом, пока ещё едва-едва заметным. Минут через десять снова посмотришь вверх и… новая перемена. Звезды явно поблекли, небо уже не чёрное, а чёрносинее и как бы поднялось выше. Только утренний светоч Венера переливается и играет во всей своей силе и красоте. Из глубины острова, где растут высокие вязы, слышится крик серой цапли. Вдали от берега, на воде, гнусаво закаркала чомга, ей ответил протяжный посвист кроншнепа. Птицы почуяли утро.

Вдруг на востоке, там где сверкает Венера, занимается полоска зари. На юге это происходит именно «вдруг» — быстро и неожиданно. Залив, до этого тёмный, начинает светиться каким-то особенным светом. Трудно, невозможно передать словами, какой сейчас цвет у воды: зелёный, жёлтый, оранжевый, розовый, голубоватый — все вместе, как у дорогого камня опала. Впрочем, — куда там опалу! Разве можно сравнить с мёртвым камнем этот живой перелив цветов широкой водяной равнины, которая чуть-чуть колышется и отражает всё, что происходит в утреннем небе.

Я иду по берегу. Под ногами похрустывают известковые ракушки, скрипит песок. Впереди меня, у самого края воды, бежит зуёк. Птичка, как заведённая, семенит ножками и торопится, торопится убежать от меня, да никак ей это не удаётся. — Встречный воздух ласково овевает лицо и открытую грудь. Воздух идёт волнами — то очень тёплый, то прохладный. Пахнет морем и травой солеросом, которая ухитряется расти на совершенно просоленной прибрежной земле. Я прибавляю шаг — зуёк испуганно приседает, а потом расправляет крылышки и летит, низко стелясь над розовой тихой водой.

Вот, недалеко от берега, из воды торчит верхушка кола, подальше — второй кол, между ними и натянута моя сеть. Я раздеваюсь, предвкушая наслаждение утреннего купанья. Со мной мешок; к нему пришита верёвочная лямка. Надеваю эту лямку через плечо и захожу в воду. У самого берега она прохладная — успела остыть за ночь, но чем глубже, тем теплее. Берусь рукой за верхнюю верёвку — «подбор», к которому прикреплена сетка. Это и есть самый интересный момент. Сейчас верёвка мне скажет: есть ли что-нибудь в сети.

Подбор дёргается в руке — по нему передаются толчки, рывки, трепетание — так: рыбка есть! Перебирая сеть, бреду по грудь в воде и вижу: опутанное нитками, колышется толстое тело большого сазана. Его крупная чешуя блестит тёмным золотом, жаберные крышки открываются и закрываются, перегоняя воду. Теперь задача — выпутать сазана из сети, да не упустить его из рук. Для верности я работаю одной правой рукой, а левой крепко держу рыбу под жабры. Освобождённый сазан награждает меня крепким ударом хвоста по щеке, но через минуту он благополучно водворён в мешок. Бреду дальше и выпутываю ещё одного сазана, потом трёх увесистых хашамов, а в дальний конец сети попалось сразу пять кефалей: видно, проплывал здесь косячок этих шустрых рыбок, да и наткнулся на мою нехитрую снасть.

Вся рыба собрана в мешок, и я отношу его на берег. Теперь нужно снять с кольев сеть, аккуратно её сложить и отжать воду. Оставлять снасть в воде на день не имеет смысла, — хорошая рыба только ночью приближается к берегам, а сейчас тут гуляет одна лишь мелочь, на которую, разве что, цапля или крачка позарятся.

Управившись с делом, я основательно купаюсь, а потом возвращаюсь домой, вскинув на спину мешок с рыбой и затиснутой туда же мокрой сетью. Солнце уже поднялось, и сразу же наступает роскошный летний день. Нужно торопиться, чтобы поспеть до начала занятий в лаборатории приготовить к столу пойманную рыбу да и позавтракать.

Вот и дом, рядом наш любимый раскидистый инжир, а под ним стоит столик, на котором чистят рыбу. Бабурик и Васька уже тут: знают дружки, когда и куда я приношу свою добычу. Бабурику приходится давать целых рыбин, а на Васькину долю достаются внутренности и всякие обрезки. А в общем рыбы хватает всем: и животным нашим, и нам самим. Как-то повелось так, что свою рыбу я сам же и чистил, а жене оставалось только положить её в кастрюлю или на сковородку, да и ставить на огонь.

В то утро, вернувшись с берега, я решил до завтрака побриться, а рыбой занялась жена, приняв её у меня вместе с мешком. Через несколько минут я уже был в комнате, сидел перед зеркалом и старательно намыливал себе щёки. В самый разгар моего бритья под дверью вдруг послышалось Васькино мяуканье. Кот настойчиво требовал, чтобы его пустили в комнату. Я удивился: почему же это Васька ушёл от рыбы и что ему здесь надо? Кот всё просился, — пришлось открыть ему дверь. Вбежав в комнату, он остановился передо мной и, глядя мне в глаза, не переставал мяукать. Недоумевая, я продолжал бриться. Но Васька не унимался и от нетерпения стал царапать мою ногу. Я было отпихнул кота, чтобы не мешался, а он вдруг схватился зубами за мои брюки и, пятясь, что было силы, потащил меня со стула. Что за история? Васька куда-то зовёт меня, — это ясно.

Я поднялся, — кот отбежал к двери и, оглядываясь, ещё громче замяукал. Увидев, что я дальше не двигаюсь, он быстро вернулся и снова потянул меня за брюки. Тогда я пошёл за Васькой, пытаясь понять: в чём же дело? А он бежал впереди, следя за каждым моим шагом. Так мы подошли к инжиру, где чистилась рыба. Тут кот разразился такими воплями и стал так выразительно тереться об ножку стола, что мне всё стало понятным. Я спросил жену:

— Ты дала Ваське рыбы?

Она, не оглядываясь, ответила:

— Пока нет. А что случилось?

— Да вот, прибежал ко мне жаловаться. Сюда привёл.

Жена несколько секунд удивлённо смотрела на меня, потом рассмеялась и, быстро разрезав самого большого сазана, отдала Ваське внутренности. Он сразу же успокоился, осторожно взял зубами рыбьи потроха и деловито понёс их в сторонку.

Ну, скажете вы, всё очень ясно и просто. Просто, да не совсем. Понятно, что кот привык получать свою долю при чистке рыбы, и сегодня, когда ему пришлось подождать угощения, проявил беспокойство, напомнил о себе — это так! Но однако же Васька почему-то не стал долго клянчить подачку у хозяйки, а сразу же прибежал ко мне, хоть я и был совсем в другом месте. Это удивительно прежде всего потому, что жена-то моя кормила и баловала кота, пожалуй, больше, чем я, и он никак уж не мог ждать от неё какой-либо обиды.

Долго мы раздумывали над этой загадкой и, наконец, поняли. Дело-то всё в том, что мы с женой при чистке рыбы действуем немного по-разному. Я беру рыбу, счищаю с неё чешую, затем разрезаю и выбрасываю внутренности, дальше — отделяю хвост, голову — одним словом, делаю с ней всё до конца, а потом уж принимаюсь за следующую рыбину. Жена же всю рыбу несколько раз пропускает через свои руки. Сначала со всех снимет чешую, потом — по очереди — выпотрошит, и так далее. Вот и получилось: Васька, встретив меня с мешком, остался возле стола и ждал, что ему отдадут внутренности от первой же рыбины. Но не тут-то было! Рыбу, одна за другой, чистили, а ему ничего и не перепадало. Кот ждал, ждал, а потом взял да и побежал за тем человеком, который никогда не заставлял его ждать. Как оно там сложилось в его кошачьем мозгу, — представить трудно, но… результат налицо: Васька привёл меня к рыбе и своё требование выразил яснее ясного. Вот как удивительно иной раз ведут себя наши обычные домашние животные. Случаи, похожие на этот, бывают не так уж и редко, только не всегда мы их замечаем, а ещё реже записываем.

Время шло. Васька мужал и, наконец, вырос в такого зверюгу, что даже его закадычный друг Бабурик стал недоуменно на него поглядывать. Васькина тигровая шерсть лоснилась от несокрушимого здоровья, всё тело оплетено жёсткими мускулами, словно пеньковыми верёвками, а глаза — если прямо на вас посмотрят, — так и пронизывают насквозь. Было у Васьки между бровей продолговатое тёмное пятнышко, и от него вся морда казалась удивительно серьёзной и внушительной.

Люди нередко уступают дорогу животным, и не только таким, которые могут укусить, боднуть, лягнуть. Бывает и так, — встретишь где-нибудь на полевой тропинке уставшую от работы лошадь или корову, несущую в вымени тяжёлый груз душистого молока, то невольно уступишь ей дорогу и вовсе не из опасения, а ради уважения. Сойдёшь с тропинки, остановишься, да ещё и скажешь ласково: «Иди, иди, скотинушка! Проходи, милая!»

Ребятишки обычно сторонятся крупных собак, гусей, злых индюков — по вполне понятным причинам. Но чтобы люди, хотя бы и дети, уступали дорогу кошкам! Когда же такое бывает? Оказывается, — бывает. Я сам видел, как соседские ребята, целая гурьба, сошли раз в сторону с тропинки, по которой важно шествовал наш Васька. Вот какой он был представительный!

Мои дочери не раз напоминали о споре с дедом Лукой насчёт наших котов. Однако я всё выжидал время, рассчитывая, что Васька ещё немного подрастёт, потолстеет, — не хотелось мне проиграть в этом споре. Наконец всем нам стало ясно: Ваське расти больше некуда, пора приглашать деда с Лобаном на «конкурс».

Старый рыбак пришёл к нам в ближайшее воскресенье. Был он в новой вышитой рубахе, в соломенной шляпе и весь светился доброй и озорной улыбкой. В руке дед держал мешок, из которого слышалось басистое хриплое мяуканье. Наш Васька, как услышал голос Лобана, так сразу весь натопорщился, зашипел, зарычал — сущий леший! Он бочком стал приближаться к дедову мешку, готовый к отчаянному бою с невидимым своим противником. А тот тоже исходил злостью и драл изнутри свой мешок. Было ясно: сажать рядом котов нельзя, — сцепятся в жестокой схватке, издерут друг друга так, что потом обоих придётся отправлять к ветеринару. Решили — осматривать и измерять котов отдельно, в разных комнатах.

Начался «смотр». Девочки мои покатывались со смеху, а дед Лука, наоборот, напустил на себя строгость, как будто он сравнивает не котов, а два рыболовных корабля, — какой из них лучше, быстрей на ходу, надёжнее.

У Васьки и Лобана измерили рулеткой общую длину тела, как полагается в зоологии: «от кончика носа до корня хвоста». И что же, — Васька оказался на два и шесть десятых сантиметра длиннее своего соперника! Узнав это, дед помрачнел и забормотал что-то себе под нос. Стали измерять охват груди — он у обоих котов получился одинаковым. Ширина головы в скуловых костях была больше у Лобана — дед немного повеселел и одобрительно подмигнул своему коту. Охват шеи оказался чуть-чуть больше у Васьки — дед снова насупился. Теперь оставалось сравнить главный «показатель» — живой вес соперников. Обоих котов отнесли в лабораторию, где были специальные весы для взвешивания мелких животных. И тут дед Лука испытал окончательное разочарование, — Васька на весах вытянул больше Лобана на целых двадцать три грамма. Старик вконец рассердился и укоризненно выговаривал своему коту:

— И что же это такое? А? Или я тебя не кормил, не холил? А ты… эх, балберка — вот кто ты!

Когда мы вернулись домой, дед пренебрежительно сунул мешок с Лобаном под диван и погрозил ему пальцем:

— Вот тут и лежи! Да чтоб тихо было!

Однако уже через каких-нибудь десять минут старый рыбак снова зацвёл своей всегдашней озорной улыбкой. Он подозвал к себе Ину, отвёл её в угол и, вынув из кармана деньги, зашептал, но так, что все мы услышали:

— Поди-ка, доченька, сбегай в рыбкооп! Купи там бутылочку этого самого… шампанского, знаешь? С серебряным горлышком которая!

Потом дед обернулся к нам, широко развёл руками и, как бы извиняясь, проговорил со смехом:

— Хе, хе… ничего не поделаешь — проспорил!

Охотничий кот

Часто говорят и пишут так: «Наступила осень — птицы улетели, всё опустело!» Для здешних мест это не подходит. Сюда, наоборот, осенью птицы прилетают, и, чем ближе к зиме, тем их больше, тем веселее, оживлённее становится на наших островах и на заливе.

Раньше всех, уже в конце июля, появляются ибисы-каравайки. В тихие вечерние часы — над рисовыми полями, над болотистыми равнинами — летают эти птицы, в поисках удобного места для кормёжки. Издали кажется, что это летит большая беспорядочная стая обыкновенных грачей — такие же они чёрные и ростом примерно с грача. Но вот стая подлетела ближе, и видишь: нет, это не грачи, это особенные птицы, с тонкими изогнутыми клювами, с длинными ногами, да и крыльями они машут совсем не по-грачиному.

Каравайки прилетают сюда с устья Волги, из Астраханского заповедника. Там они выводят своих птенцов в больших гнёздах, устроенных на низких деревьях, по островкам и протокам волжской дельты. Когда-то, давно, этих птиц было очень много. Они жили по всем нашим южным рекам, но охотники многие годы истребляли караваек ради их вкусного, нежного мяса и совсем почти истребили. Советская власть запретила охоту на редких птиц, организовала государственные заповедники, и это спасло и караваек и других ценных птиц и зверей. Иначе они бы вовсе исчезли в нашей стране. Теперь в волжском устье снова гнездятся тысячи чёрных ибисов. Есть они и в других местах, например — в низовьях Днестра, в днепровских плавнях.

Вслед за каравайками прилетают колпицы. Они сродни каравайкам, но чисто белого цвета и раза в три больше размером. Ноги и шея у колпицы длинные, как у цапли, а клюв — чудной, похожий на расплющенную круглую ложку. Таким клювом ни долбить, ни ковырять, ни раздирать что-либо нельзя. Его передний конец совершенно плоский, закруглённый, без каких-либо зубчиков или крючочков, — им можно только черкать по песку, по илу и мутить воду. Так и делают колпицы, когда кормятся. Они идут по воде у самого бережка и взмахивают головами, как хорошие косари косами, — ровно и часто. При этом колпицы взрыхляют своими клювами-лопатками мокрый песок, выгоняют зарывшихся в него маленьких рачков-бокоплавов и ловко забрасывают их себе прямо в глотку. Языка у колпицы почти что нет — только у самой глотки находится какой-то маленький треугольный лепесточек. Поэтому птице нужна особая ловкость, чтобы пища не прилипла где-нибудь внутри длинного клюва, а попала куда нужно.

Каравайки и колпицы здесь лишь временные гости. Прилетев в конце лета, они живут в наших местах месяц-полтора, а потом передвигаются ещё дальше на юг. Для этих нежных птиц, питающихся живым кормом, даже южнокаспийская зима слишком сурова, и они улетают от неё в далёкие тропические страны.

Но не пустеют берега нашего залива с отлётом ибисов. Наоборот, на них с каждым осенним днём всё больше жизни, криков, птичьего галдёжа. Исконные здешние зимовщики — лебеди, гуси, утки, фламинго, водяные курочки, нырцы — прибывают, партия за партией, и по-хозяйски водворяются на своих привычных местах.

На зимовке птицы ведут себя совсем не так, как там, где они проводят лето и гнездятся. Посмотрим на залив. Вон далеко от берега виднеются какие-то тёмные точки. Их очень много, — как будто кто-то высыпал на воду целую корзину чёрных соринок. Соринки расплылись густым роем и захватили порядочное пространство воды. Они живые — эти соринки, двигаются, меняются местами, снуют туда и сюда. Некоторые из них вдруг исчезают под водой, а потом опять всплывают, но уже совсем в других местах. Что же оно такое? Сядем на лёгкий кулас, подплывём осторожно поближе к этому живому «мусору», посмотрим в бинокль. Ага, птицы! Да и не маленькие — каждая с курицу средней величины. Птицы густочёрного цвета с грифельным оттенком. У каждой на лбу блестящая белая бляшка-лысинка, носы как у кур, хвостов совсем не видно, — куцые. Птицы ловко плавают и часто ныряют, оставаясь под водой с полминуты, а когда всплывают, то видно, что быстро что-то заглатывают. Это водяные курочки — лысухи. Они живут везде, где есть хоть небольшое, укрытое тростниками озерцо или болото, — и под Москвой, и под Киевом, и на Кавказе, и в Сибири — по всей почти нашей стране. Птицы не редкие, наоборот,— самые обычные, но знают их только охотники да те, кому приходится иметь дело с болотами. Многие из наших даже и сельских жителей никогда не видели лысух, хоть и водятся они часто прямо под боком у человека, где-нибудь на окраине деревни, — на заросшем тростниками или осокой пруду. Почему же это так? Да потому, что летом лысухи ведут очень скрытный образ жизни. На чистые широкие плёсы они выплывают только с наступлением темноты, а если и днём, то в таких укромных местах, где их очень трудно увидеть. Остальное же время лысухи прячутся в непролазных камышах, плавая по узким протокам среди зарослей, могут даже лазать по стеблям тростника, цепляясь лапами. Для этого и ноги у них хорошо приспособлены — пальцы длинные, гибкие, с острыми когтями, плавательные перепонки не сплошные, как у гуся или утки, а раздельные для каждого пальца — в виде закруглённых лоскутков. Такие ноги у птицы производят странное, пожалуй даже неприятное, впечатление. Наверное, за страшные лапы, за чёрный цвет да за скрытность лысуху и прозвали в народе «чертовой курицей».

Здесь, на зимовке, у лысух всё по-другому. Они никуда не прячутся, собираются в стаи штук по пятьсот, а то и побольше, и всё своё время проводят либо на открытой воде залива, где достают со дна водоросли и моллюсков, либо вылезают гурьбой на чистый берег и, сбившись в кучу, отдыхают, оправляют пёрышки. К ним можно довольно близко подойти или подъехать на лодке. Вот тебе и таинственные невидимки — «чертовы курочки!» Куда же девалась их скрытность?

Так происходит почти у всех водяных птиц. Летом живут вразброд, парами, выводками, прячутся от людей, а на местах зимовки, наоборот, собираются в огромные стаи и держатся у всех на виду.

Но птичья зимовка — это не только весёлое сборище крылатых гостей — из тундр Таймыра, с болот Полесья, волжских водохранилищ, с Днепра, с Дона, с Кубани — и не только раздолье для охотника, где можно одним выстрелом подстрелить сразу десяток чирков или лысок.

Птичья зимовка — это прежде всего место, в котором природа нашей Родины сберегает свои богатые запасы превосходной дичи; сберегает их для лета, когда эти запасы будут умножаться. На зимовке — на каждом квадратном километре залива или суши — живут и кормятся сотни птиц. Весной эти птицы разлетятся по нашим огромным просторам, заселят охотничьи угодья и будут выводить птенцов. Значит, птицы могут хорошо перезимовать там, где не только достаточно тепло, но и много корма, — это важнее всего. Вот почему у нас на юге образуются зимой большие сборища птиц лишь в некоторых местах — местах, богатых пищей.

Но каждой птице нужен свой корм. Одна любит щипать молодую сочную травку, другая клюёт разные семена, третья собирает червячков или глотает моллюсков, четвёртая ловит рыбу. А есть и такие привереды, которым нужно всего понемножку, да ещё так: сегодня одно, а через неделю совсем другое. Попробуй тут разберись! А разобраться всё-таки нужно, нужно знать, чем питается каждая полезная птица, чтобы уметь подкармливать дичь, когда ей приходится туго. В охотничьих хозяйствах, да и в заповедниках такое иногда случается — природа ведь не всегда бывает доброй, особенно в зимнее время.

Но как изучать питание птиц, ну хоть бы здесь, на нашей каспийской зимовке? Наблюдать, смотреть, что едят утки, кулики или казарки. Попробуйте! Вот на прибрежном мелком лимане, заросшем густым ситником, копошатся утки-кряквы. Их много — сотни три-четыре лазает в траве. Утки старательно работают клювами, процеживают через них жидкий ил и что-то глотают, но что? Этого не видно. Попробуешь подкрасться поближе к птицам — стая всполошилась, с шумом поднялась в воздух и… поминай их, как звали!

Есть только один надёжный способ определить, чем кормилась дикая птица, — это подстрелить её, разрезать и посмотреть: что у неё в желудке, сколько корма и какого. Этим делом мы и занимались во время зимовки. Почти каждый день мы охотились, а потом тщательно изучали каждую убитую птицу: взвешивали её на весах, измеряли, просматривали оперение, анатомировали и определяли остатки корма в желудке. Кроме того, мы наблюдали за поведением птиц, за тем, где и какие из них собираются на отдых, куда летают кормиться, следили за каждой мелочью. Вот теперь вам и понятно, какая у нас была работа осенью и зимой. Оказывается, охота на уток может быть не только удовольствием, а и самой настоящей, да ещё научной работой.

Осенью у нас часто дуют западные ветры. Они приносят дожди и волнуют залив. Теперь он уже не кажется зелёноголубым зеркалом, как летом, а всё чаще взъерошивается мелкой зыбью, словно огромное, только что вспаханное поле. Чуть прибавит силы ветер — и по тёмному водяному полю побегут быстрые белые барашки волн. Над ними летают птицы — одиночками, стайками и большими косяками. Летают в разные стороны, на разной высоте — то совсем над водой, едва не задевая гребни волн, то высоко, под серыми тучами.

Большие волны в море мешают уткам спокойно отдыхать на воде, особенно таким, как кряква, шилохвость, чирки, свиязь. Поэтому птицы при сильном ветре часто перелетают с места на место, ищут небольшие водоёмы-лиманчики, где нет волнения. А таких лиманчиков, иногда просто больших луж, во время осенних дождей образуется много по берегам залива и внутри островов. Всё это наруку охотникам, — чем хуже погода, тем больше птиц летает над берегом. Надевай тогда хороший плащ, усаживайся с ружьём где-нибудь под кустом на берегу или маскируйся в зарослях ситника на болоте и жди, когда на тебя налетит дичь. А что ветер сечёт глаза дождевыми брызгами и немеют от неподвижности ноги, — это не беда, можно и потерпеть.

Половина нашего острова не была в заповеднике, — здесь разрешалась охота, и многие рыбаки и рабочие с завода занимались ею. Мы же, как я сказал, охотились для дела, для науки.

Мой день начинался рано — часов в пять утра. Я вставал, одевался и собирал своё снаряжение. Всё старался делать тихо, чтобы не разбудить раньше времени девочек. Их у нас теперь было три, — Рафига Мамедова приехала со своего островка учиться в школе и поселилась у нас. Спали они вместе с Татьянкой в обнимку и так же, неразлучной парой, каждое утро уходили к рыбозаводу, где была школа.

Собравшись, я выходил из дома. На улице — темь непроглядная, не видно ни земли, ни неба. Воздух сырой и пахучий, стоит перед лицом как чёрная стена. Путь знакомый, много раз хоженый, но всё-таки мои ноги неуверенно нащупывают извилистую тропу, длинный морской плащ ширкает полами по мокрой траве.

Где-то, совсем близко, в зарослях ежевики взвыл шакал. Ему ответили другие — спереди, сбоку, с разных сторон. Шакалов здесь пропасть. Их заунывные голоса стонут вокруг меня, вопят с привизгом, истерически ахают. Музыка не из приятных, но она сродни этой непроглядной сырой ночи, — на далёком южном клочке нашей земли. Шакалы не опасны человеку, к ним здесь все привыкли, и даже маленькие ребятишки не боятся их. Но местным хозяйкам приходится на ночь свою домашнюю птицу надёжно запирать в курятники, — иначе зверье растаскает и кур и уток.

Впереди что-то мелькнуло. Как будто два слабых янтарных огонька зажглись на миг и снова погасли. Вот опять! Огоньки остановились против меня, потом метнулись в сторону и исчезли. Послышался едва уловимый шелест в высокой траве. Понятно: по тропке навстречу мне бежал камышовый кот. Наткнувшись на человека, он на секунду замер в неподвижности, но тут же пустился наутёк. Камышовый кот — это очень крупная дикая кошка. Она немного меньше рыси, но ведёт себя иначе. Если рысь — житель глухих таёжных лесов — иногда убивает даже таких сильных животных, как олень или лось, то камышовый кот на дичь больше гуся или зайца никогда не осмеливается нападать. И живёт он часто совсем недалеко от селений, прячась на день в нору или в большое дупло старого дерева.

Иду дальше. Всё сильнее ощущается запах солёного ила, слышится слабый плеск воды у берега. Теперь нужно повернуть влево и выйти на конец узкой длинной косы, вдающейся в залив. Это моё любимое место для наблюдений и охоты. На косе растут высокие кусты колючей травы — дикобразника, между ними густая низкая щётка зарослей солероса. Место безлюдное, спокойное. Птицы смело перелетают через косу и проплывают мимо неё, совсем близко от берега.

На самой оконечности косы у меня выкопана яма, в ней устроено сиденье из деревянного чурбана, а кругом я насажал в песок кустов солероса и дикобразника, — чтобы замаскировать яму. Это и есть моя охотничья «засидка» для подкарауливания дичи.

Залезаю в свою яму и усаживаюсь в ней поудобнее. Спереди, справа и слева от меня вода; она слабо отсвечивает в неверном предрассветном сумраке. Только сзади чернеет узкая полоска земли, ощетинившаяся дикобразником. С залива тянет ветерок и доносит ко мне разноголосый хор птичьих голосов. Шумно ведут свой разговор утки, в нём слышится попискивание чирков, хриплое хорханье чернетей, перекличка лысух, похожая на тихое звяканье, — как будто там передвигают чайную посуду. Из общего гула вдруг вырывается суматошный выкрик какой-то, чрезмерно голосистой утки-крякухи: «Крря, крря, крряк, как!» И тут же ей отвечает целая компания селезней, отвечает степенно, шепотком, как будто урезонивая крикунью: «Вжжи, вжжи, х-ш-ш-ш-и!» Недалеко от берега собрались фламинго. Они переговариваются голосами, очень похожими на гусиные: «Гаак, гуук, гак, га-гак».

Небо светлеет, а вода, наоборот, как будто потемнела. Однако на ней, прямо против меня, что-то начинает обозначаться, — белое, расплывчатое, похожее на скопление льдинок. Это стая фламинго пасётся на мелководье. Птицы, стоя по колени в воде, медленно поворачиваются — каждая вокруг себя — и, опустив вниз длинные змеистые шеи, копаются клювами в иловатом дне. Фламинго добывают из ила моллюсков и рачков — это их главная еда.

Утро наступает быстро. Теперь уже далеко видно, что делается на заливе. Он кажется усеянным роями тёмных движущихся точек. Это всё птицы — разные утки, лысухи, нырцы. Сколько здесь всякой живности, — трудно себе и представить!

Слышатся новые звуки — звонкое «Гер-гек, гер-гек, гер-гек!»; оно несётся сверху. По небу, построившись широкой дугой, движется стая птиц. Середина этой живой крикливой дуги проносится над моей головой. Шумит и позванивает воздух, потревоженный жёсткими крыльями. Птицы отчётливо видны, у них белое брюшко, чёрная грудь, шея оранжево-бурая, зоб опоясан узкой белой ленточкой. Это краснозобые казарки, самые мелкие, но, пожалуй, и самые красивые из наших диких гусей. Казарки пролетели на небольшой высоте; верным выстрелом можно было сбить одну, а то и двух. Но я даже не поднял ружья. Гуси кормятся при дневном свете, и в раннее утро у них у всех пустые желудки, такие мне сейчас не нужны.

Не успели скрыться над заливом казарки, как небо снова оглашается переливчатыми, пискливыми криками. Опять летят гуси, на этот раз — гуси-пискульки. Они тоже маленькие, немного больше утки-кряквы, но и по фигуре, и по цвету оперения мало отличаются от обыкновенных диких серых гусей, от которых произошли наши домашние гуси. Только у пискульки на лбу есть белая лысинка, почему их часто и называют малыми белолобыми казарками. Огромная беспорядочно построенная стая пискулек протянула в стороне от меня и наполнила всю окрестность своим звонким разноголосым гамом.

Гуси, стая за стаей, летят с островов, где провели ночь, на материк, — чтобы попастись на изумрудной зимней зелени пшеничных полей и прибрежных лугов.

Летают и утки. Стайка шилохвостей тянет вдоль берега и низко над водой огибает косу. Вот эти мне нужны, — утки ведь кормятся по ночам, и сейчас в их желудках полно пищи! Выждав подходящий момент, вскидываю ружьё и стреляю два раза. Удачно! Две птицы тяжело шлёпаются в воду, прямо против моей засидки. До них шагов двадцать — двадцать пять, но залезать в воду, чтобы подобрать убитых уток, не нужно. Ветер дует с залива и скоро подгонит их к самому берегу, — тогда и возьму. Я перезаряжаю ружье, но успел вложить только один патрон, как сзади послышался нарастающий свист крыльев. Табунок свиязей стремительно промчался прямо надо мной; я стреляю и… промахиваюсь. Что ж, ничего! Добывать дичь на охоте — это ведь не то, что покупать её в «гастрономе», — готовенькую.

Проходит час-полтора. Сквозь разорванные облака проглянуло солнце, и всё кругом сразу изменилось. Заголубел и заискрился залив, ярко зазеленели берега острова, белая россыпь ракушечника как-то особенно подчёркивает эту живую зелень в… декабре. У меня уже добыто семь уток — две шилохвости, мраморный чирок, три кряквы и один красноносый нырок; этого хватит на целый день работы в лаборатории. Не пора ли отправляться домой? Раздумывая, я неторопливо закуриваю папироску и вижу: к косе приближается стайка лебедей кликунов — девять штук. Великолепные белые птицы летят, озарённые утренним солнцем; их крылья сильными взмахами рубят воздух — слышится звук: «чам, чам, чам». Я пригибаю голову — лебеди, не заметив меня, пролетают совсем близко. Летите, летите, — никто вас не тронет, вы под охраной закона! Охота на лебедей здесь строго запрещена, так же запрещена она и на фламинго. Кстати, а где же они? Вон, как и прежде, кормятся на мелководье. Только, заслышав мои выстрелы по уткам, они отошли подальше от косы.

Я вылезаю из засидки, разминаю затёкшие ноги и собираю свою добычу. Фламинго, увидев меня, всполошились и подняли крылья, яркокрасные с нижней стороны. Над водой как будто полыхнули багровые языки пламени. Сделав короткий разбег по воде, вся краснокрылая стая поднялась и полетела над заливом. Летящий фламинго напоминает крест: его шея и длинные ноги вытянуты в одну линию, а багровые крылья широко распластываются по сторонам.

Связав убитых уток шейками вместе, я перекидываю их через плечо и отправляюсь домой. По сторонам тропы стоят кусты ежевики. Она здесь растёт очень буйно и почти полгода даёт крупные сладкие ягоды. Вот и теперь — декабрь, а на ежевичнике зелёные листья и темнофиолетовые гроздья плодов. Остановившись, я срываю ягоды и отправляю их себе в рот. Сейчас они немного водянисты и имеют винный привкус.

Высматривая ягодки посвежее, я медленно иду вокруг куста и вдруг вижу: почти у самых моих ног в траве затаилась птица, припав брюшком к земле и замерев в неподвижности. Она почти чёрная, с рыжими полосками на спине и с белыми пятнами на хвосте, — немного больше обыкновенной куропатки. Да это и есть особая куропатка здешних мест — турач. Их много у нас на острове. Птица, вероятно, кормилась ягодами ежевики и, увидев меня, спряталась в траву. Я нагибаюсь и делаю вид, что хочу схватить турача рукой. Он внезапно оживает, стремительно шмыгает в сторону и шумноё взлетает. Пролетев с сотню шагов, турач камнем падает в траву и… как будто его и не было вовсе.

Уже недалеко от нашей усадьбы я вспугнул сразу трёх фазанов, опять-таки возле кустов ежевики. Сначала с треском взлетели два петушка и сверкнули на солнце золотом своего роскошного оперения. За ними поднялась самочка — скромная, серенькая. Фазанов мы здесь не трогаем, — они на нашем острове были поселены искусственно. Лет пятнадцать назад их привезли с материка и выпустили на Рыбачьем. Привезли всего два десятка, а теперь их тут трудно и сосчитать.

Как-то утром я снова вышел на охоту. Я немного проспал и поэтому шёл очень быстро, чтобы успеть до рассвета залезть в засидку. Моросил мелкий дождь, — пришлось нахлобучить на голову капюшон плаща, чего я, кстати сказать, очень не люблю. Прошёл уже с полдороги до своей косы, когда услышал сзади какие-то звуки. Капюшон мешал слушать, — я его сбросил и явственно разобрал, что это кошачье мяуканье. Я невольно остановился, и тут к моим ногам подкатилось что-то живое. Присмотревшись, узнал Ваську. Откуда же он взялся? Наверное, выскочил за мной из комнаты и побежал следом, — днём он иногда проделывал такие штуки. Но что же с ним делать? Прогнать домой, — не поймёт и не пойдёт. Делать нечего, — расстёгиваю на груди пуговицы, беру мокрого кота и затискиваю его под плащ. Сиди тут, пострел! Васька, уцепившись когтями за мою куртку, успокоился и блаженно замурлыкал. Идти стало труднее, — на плече болтается ружьё, на поясе тяжёлый патронташ, а тут ещё кот оттягивает спереди плащ и сильно пригревает мне желудок, хоть и без него жарко от быстрой ходьбы.

Усевшись в засидку, я устроил Ваську на коленях под плащом. Он — ничего, мурлыкает, — как будто так и нужно. При первом моём выстреле кот всполошился и с перепугу полез ко мне на голову. Я щёлкнул его пальцем по носу и снова сунул под плащ.

Когда совсем рассвело, — Васька окончательно взбунтовался. Он вырвался из моих рук и выскочил из ямы. Однако никуда не убежал, а уселся рядом с засидкой под кустом дикобразника. Через несколько минут налетела стайка чернетей, я выстрелил — одна утка завертелась волчком и упала в густую поросль солероса. Было видно, что птица только ранена, а такие, упав на землю, обычно прячутся в траве так, что их очень трудно бывает найти. Я хотел было встать и подобрать утку, пока она не затаилась, но меня опередил Васька. Он заметил, куда упала птица, и в несколько прыжков очутился возле неё. Из травы мне был виден лишь конец его хвоста, хлеставший, словно плётка, по сторонам. Слышалось сердитое ворчание: стало быть, кот поймал утку. «Вот так здорово, — подумал я,— это уж совсем вроде охотничьей собаки, не хватает только того, чтобы Васька в зубах принёс ко мне добычу!» Но этого не случилось. Кот лежал на утке и прижимал её лапами к земле. Он очень неохотно отдал мне птицу.

Следующая убитая утка упала в воду… Васька подбежал к самому берегу, но тут же и осёкся. Я начал показывать ему на ещё шевелившуюся птицу, подталкивал к воде, но из этого, разумеется, ничего не вышло. Заставить домашнего кота добровольно лезть в холодную воду — дело невозможное.

В эту охоту Васька нашёл в траве ещё двух моих уток. Я не переставал удивляться. Честное слово, — ничего подобного я ещё не видел и не предполагал, чтобы кот, какой бы он ни был сообразительный, мог работать за лягавую собаку.

В следующий раз я вышел на отстрел птиц вечером и уже нарочно взял с собой Ваську. Со мной пошла старшая дочь, — очень уж ей хотелось посмотреть на васькину «работу». Моим рассказам о его охотничьих талантах, по правде сказать, не слишком верили.

Мы ушли подальше от дома и устроились у излучины небольшой бухты. Здесь вплотную к берегу подходила дремучая заросль дикого злака — песчаного пырея, и недалеко были частые кусты ежевики. «Пусть-ка, — думал я, — Васька вот здесь найдёт утку!»

Погода была тихая и ясная, уток над берегом летало очень мало. Зато середина залива казалась чёрной от массы сидящих на воде птиц. Мы долго ожидали, спрятавшись в траве. Васька бродил рядом, у самой воды и принюхивался к чьим-то невидимым следам. Наконец со стороны залива на нас налетел одинокий чирок. Мне удалось сбить его встречным выстрелом. Утка кувырнулась в воздухе и упала недалеко, в самую гущу пырея. Кот не подвёл меня в присутствии дочери, он успел заметить, куда падает чирок, и смело бросился к нему, делая высокие прыжки над верхушками травы. Я ожидал, что вот-вот Васька найдёт птицу и заворчит, как всегда. По ворчанию-то я и находил его с добычей. Однако мы услышали другое: кот не заворчал, а прямо-таки заревел и яростно зафыркал. Такой рёв поднимают только напуганные кошки, например, когда они встречаются с чужими собаками. Я вскочил и, не успев сделать более трёх шагов, увидел, как из травы метнулся шакал, который держал в зубах мёртвого чирка. Я прицелился, но выстрелить не успел, — зверь моментально исчез среди зарослей. В ту же секунду из пырея выкатился задом Васька, весь взъерошенный, озлобленный.

Дело обычное! Шакалы нередко подкрадываются к охотнику и, затаившись, ждут удобного случая, чтобы украсть у него добычу прямо из-под руки. Так и сейчас: рядом с нами таился шакал и успел подхватить чирка раньше кота.

Ина взяла Ваську на руки и твёрдо заявила; что никуда больше его не отпустит. Она говорила:

— Вот ещё! Чтобы его шакал сцапал?! Нет уж, пойдёмте лучше домой!

Я-то за Ваську не боялся, так как был уверен, что перед таким котягой любой шакал отступит, но спорить с дочерью не стал. Надвигалась ночь, утки не летали. Оставалось одно —идти домой.

Васькины охотничьи похождения на этом, однако, не кончились. Я продолжал его иногда брать с собой, — кот всё-таки помогал мне находить в траве подбитых уток. Ходили мы с ним ходили, да и доходились до беды, но об этом расскажу дальше.

Заряд дроби

Один раз, уже перед концом зимы, я отправился на вечерний лёт дичи. Со мной пошёл моторист Митя Саблин — тоже большой любитель охоты. Мы решили отойти подальше от посёлка — туда, где по вечерам часто пролетают гуси и казарки. Мне нужно было добыть несколько гусей.

Васька уже хорошо знал: если я надеваю резиновые сапоги, беру ружьё и патронташ, — значит, предстоит поход за утками. В таких случаях он начинал возбуждённо бегать по комнате, а потом решительно усаживался возле самой двери, готовясь вышмыгнуть вслед за мной. В этот раз брать с собой кота я не хотел, так как идти нам было нужно километров пять или побольше. Однако Митя, который дожидался меня стоя у двери, вступился за Ваську:

— Возьмите, возьмите! С ним веселей будет!

Я не стал спорить, и Васька резво, вприпрыжку побежал за нами.

На нашем острове было место, где он суживался так, что между заливом и морем оставалась полоска суши шириной всего каких-нибудь полсотни шагов. Через эту перемычку по вечерам перелетало много гусиных стай; здесь мы и решили поохотиться.

Устроились в наскоро сделанных засидках — метров за тридцать один от другого — и стали поджидать птиц. Я расположился между тремя большими кустами дикобразника, недалеко от берега залива, усыпанного ракушками. В узкую прогалину среди кустов мне было видно, как у самой воды перебегают кулики травники, быстро семеня своими жёлтыми ножками. Сзади меня, ближе к морскому берегу, слышалось осторожное покашливание, — там сидел Митя. Васька был возле меня и зорко следил за бегающими у воды куликами. Я поглаживал кота по спине и старался помешать его намерению броситься на птичек.

Послышалось басистое гоготание серых гусей. Они летели небольшой стайкой от дальнего конца острова и направлялись в нашу сторону. Я готовлюсь к стрельбе. Гуси очень осторожны, нужно хорошо затаиться, — иначе они заметят охотника и сейчас же изменят направление полёта. Прячу голову за прямые жёсткие стебли дикобразника и наблюдаю сквозь них одним глазом. Птицы приближаются, их голоса звучат всё громче, уже слышен шум крыльев. Вот ещё немного — и можно будет стрелять. Я медленно поднимаю ружьё и выцеливаю гуся, который покрупнее, — так, наверное, делают все охотники. Мой палец на гашетке ружья, ещё одна-две секунды и… Но в этот момент я вижу, как впереди, из таких же кустов дикобразника, вырывается клубок беловатого дыма и бухает раскатистый выстрел. Гуси взмывают вверх. Они суматошно работают крыльями, стараясь как можно скорее набрать безопасную высоту. Слышится сухое потрескивание маховых перьев, рассекающих воздух: «треть, треть, треть!»

Вот так номер! Да тут, оказывается, ещё один охотник притаился! Но кто же это испортил мне верный выстрел, да и сам промазал?

Как бы в ответ на мои мысли, из-за куста показывается помятая, видавшая виды морская фуражка, а за ней круглое лицо и жёлтые усы дяди Вани Колесникова. Механик поднимается во весь рост и разочарованно провожает взглядом гусей, улетающих в сторону залива. Мне слышно, как Митя в своей засидке негромко чертыхается и что-то бормочет. А я, совсем уж нелюбезно, выговариваю Колесникову за то, что он не предупредил нас о своём присутствии. Мы бы тогда по-другому разместились и не мешали друг другу. Дядя Ваня сокрушённо разводит руками и оправдывается:

— Я давно уж тут. Сидел, сидел, да и задремал малость, — не слышал, как и вы пришли! Гуси меня разбудили, прямо над головой загагакали! Опоздал я выстрелить-то.

Митя окончательно не выдержал и раздражённо кричит Колесникову:

— «Опоздал, опоздал»! Вы всегда так. Да садитесь же, чего столбом стоите, — вон казара летит!

Действительно, к нам приближалась стая пискулек. Дядя Ваня скрылся в траве, мы тоже замерли. В этот раз гуси подлетели с другой стороны и протянули как раз между мной и Митей. Мы одновременно сделали по два выстрела — три птицы грузно упали на землю. «Есть!», — радостно кричит Митя, вылезая из засидки, чтобы подобрать нашу общую добычу.

Солнце пряталось за облаками, но чувствовалось, что оно уже садится. Кругом всё помрачнело, кромка тучи на западе сделалась сначала тускло-оранжевой, а потом побагровела.

Увлёкшись охотой, я перестал следить за Васькой и только сейчас заметил, что его нет возле меня. Позвал: «кис, кис», покликал по имени, но кот не появлялся. Встал и осмотрелся кругом — Васьки нигде не видно. «Наверно, — думаю, — где-нибудь шарит по кустам либо на берегу за куликами охотится. Ладно, — придёт, не пропадёт!»

Я снова усаживаюсь за укрытие и меняю в ружье патроны. Сейчас полетят на кормёжку утки, а для них нужна дробь помельче. На фоне отсвечивающей воды ясно вижу поджарую фигуру старого шакала. Зверь бесшумно промелькнул мимо по берегу. Надо бы выстрелить в хищника, но ружьё моё как раз в этот момент было разряжено. Шакал побежал туда, где сидел дядя Ваня, и я ждал, что он вот-вот выстрелит по зверю. Но всё было тихо, — вероятно, механик опять задремал и ничего не замечает.

Прошло две-три минуты, и вдруг старая одностволка Колесникова полыхнула язычком красного пламени и оглушительно бабахнула. После выстрела дядя Ваня встал и неторопливо направился к берегу. Его коренастая фигура склонилась у самой воды, а потом быстро распрямилась и затопталась на месте. Говоря что-то с самим собой, Колесников медленно подошёл к моей засидке и в нерешительности, остановился. Я приподнялся и вопросительно посмотрел на него. Колесников, болезненно морщась, тихо проговорил:

— А я ведь вашего кота прибил!

До меня не сразу дошло значение этих слов. Но потом, поняв всё, я швырнул на землю ружьё и, еле сдерживая себя, крепко схватил дядю Ваню за рукав:

— Что! Как! Где он? — закричал я прямо в его испуганное лицо.

— На берегу. Доходит, — ещё тише проговорил Колесников и трусливо отвернулся от меня.

Я подбежал к воде, где только что стоял дядя Ваня, и сразу увидел Ваську. Он ползал по мокрому песку, извиваясь и перекидываясь с боку на бок. Из его широко открытого рта вырывались хриплые стоны, на губах пузырилась пенистая кровь. Я взял Ваську на руки и прижал к груди его горячее, судорожно напрягающееся тело. «Ну вот, — подумал я, — кончается Васькина жизнь, полная приключений и проказ. Какое горе я принесу сегодня своим девочкам!» Да и только ли для них это горе? Мы все ведь любили этого необыкновенного кота, любили прямо как родное существо! Однако не хочется мириться с тем, что для Васьки всё сейчас кончится. Да ещё так нелепо, по-глупому кончится! Может быть, ещё есть надежда?

Пользуясь последними отсветами зари, я осматриваю кота, осторожно его прощупываю. Густая шелковистая шерсть мешает определить, куда попала дробь. Но выясняется, что голова у Васьки не повреждена, цел и позвоночник, — это уже немного лучше. Однако ясно: пробиты лёгкие и, повидимому, не в одном месте. Об этом говорят частое хриплое дыхание и кровавая пена во рту. На белом Васькином брюхе расплылось тёмное липкое пятно — значит, и в живот ему угодила злая дробина. Но что же делать дальше? Васька не сдаётся, он попрежнему барахтается у меня на руках, его мускулы не ослабевают. Решаю: кота нужно немедленно нести домой, а там что-нибудь придумаем.

Занимаясь с раненым Васькой, я не обращал внимания на своих спутников, но слышал, как Митя разносил незадачливого охотника. Дядя Ваня уныло повторял одно и то же:

— Да ведь нечаянно я. Бес попутал: показалось, будто чекалка!

— «Чекалка, чекалка»!— ожесточённо перебивал Митя — Тоже мне охотничек! Ружья у таких надо отбирать! Спутал пёстрого кота с шакалом… э-эх, разиня!

Но мне сейчас не до перебранки, нужно спешить. Я снял свою куртку, сделал из неё подобие мешка, осторожно уложил в него кота и, держа свёрток на вытянутой руке, быстро зашагал к дому. Митя, собрав остальные вещи, пошёл рядом со мной. Дядя Ваня быстро от нас отстал и затерялся в темноте.

В дороге Васька перестал барахтаться, затих, но по дыханию было слышно, что он жив. Это поддерживало мою надежду.

Трудно мне сейчас описать то, что началось у нас в доме, когда я принёс еле живого, окровавленного Ваську. Помню только, что Татьянка взглянула раз на своего любимца, испуганно вскрикнула, а потом уткнулась лицом в подушку, залилась плачем, да так и лежала всё время ничком, боясь поднять голову.

У Рафиги глаза стали ещё больше и чернее, чем всегда. В них горела скорбь и неприкрытая ненависть к виновнику Васькиного несчастья. Она шептала, презрительно скривив губы, мешая русские слова со своей родной речью:

— А яман ходжа, дурной, совсем дурной! Яман киши! Совесть иохтур, дядя Ваня!

Девочка несколько раз порывалась выбежать из дома, но я её удерживал и ласково и строго. Я понимал, куда она стремится. Попробуй отпусти её — побежит на квартиру к Колесникову и наговорит ему сгоряча такого, что и сама потом испугается.

Совсем иначе вела себя Ина. Она то сидела неподвижно, бледная, заплаканная, то цеплялась за меня руками и умоляла:

— Папа, папочка! Спаси Ваську, спаси!

Мы советовались с женой, перебирали в памяти всё, что знали о лечении животных, но, оказывается, знали-то об этом не так уж много, да и случай здесь был очень тяжёлый. Подробный осмотр показал: у Васьки в трёх местах пробита грудь, дробины прошли сквозь лёгкие и застряли под шкурой на противоположной стороне тела. Четвёртая дробинка осталась где-то в животе, а пятая пронизала мускулы на левой задней ноге. С такими ранами не смогла бы жить ни собака, ни корова, ни овца. Но кошки отличаются особой живучестью, — может быть, Васька и выдержит. Так мы думали и надеялись, но бедняге нужно помогать бороться со смертью. С чего же начинать? В таких случаях прежде всего следует поддержать работу сердца.

У нас был шприц для уколов и несколько стеклянных ампулок с камфорой; эти вещи мы имели на всякий случай. Вот теперь и подошёл этот роковой случай.

Жена отыскала шприц и промыла его спиртом. Я разбил одну ампулу, наполнил шприц камфорным маслом и вспрыснул Ваське под кожу третью часть человеческой дозы. После этого кот стал ровнее дышать, его мутные, остановившиеся глаза немного прояснились. В течение ночи мы ещё три раза делали своему больному камфорные уколы.

Васька лежал на диване, на подложенном под него куске марли. Мы думали, что так ему лучше, — тепло и мягко. Но перед утром, когда утомлённые девочки, наконец, улеглись в постели, а мы задремали на стульях, кот вдруг забеспокоился, завозился и скатился на пол. Я было хотел снова положить его на диван, но передумал и стал наблюдать. Васька, видимо, пришел в себя и действовал сознательно. Он подполз к двери и лёг, прижавшись прострелённой грудью к полу. Я протянул туда руку и сразу понял, чего ищет Васька. Ему нужна прохлада, а из-под двери как раз и тянет холодный воздух. Немудрено, — у кота сильный жар, нос у него сухой и горячий, а изо рта так и пышет. Тут мне вспомнилось, что при лечении раненых часто применяют холод, вспомнился и один простой ветеринарный приём. Я вышел во двор и нашёл там кучку глины, которая осталась ещё с лета, после ремонта печей. Она была влажная и холодная. Набрав глины, я размазал её между двумя слоями марли и приложил этот холодный компресс к Васькиной груди и животу. Кот успокоился, закрыл глаза и, кажется, даже задремал. Через час глина на марле нагрелась и стала подсыхать — мы заменили её свежей, — в этом «лекарстве» недостатка не было.

Утром я привёл к Ваське ветеринара. Нашему островному ветфельдшеру Ивану Нилычу никогда ещё не приходилось заниматься с ранеными кошками, — он лечил коров, лошадей да свиней и лишь изредка к нему приводили охотничьих собак. А тут — извольте радоваться — зовут на дом из-за… кота! Это удивило Ивана Нилыча. Впрочем, он не стал долго упрямиться, собрал в чемоданчик свои принадлежности и отправился со мной, подтрунивая над самим собой.

Осмотрев Ваську, ветеринар одобрил и сделанные ему уколы, и глиняные компрессы, потом выстриг кривыми ножницами всю шерсть вокруг ранок, промыл их раствором марганца, закрыл чистой марлей, а сверху велел опять положить сырую глину.

Наши девочки, обступив Ивана Нилыча, со страхом ждали, что он скажет о Ваське. Но ветеринар не торопился с заключением и с удовольствием пил чай, которым мы его угостили. Ина, наконец, не выдержала и робко спросила:

— Скажите, пожалуйста: как наш Васька, — выживет?

Иван Нилыч улыбнулся, не торопясь допил свой стакан, аккуратно отодвинул его от себя, встал, посмотрев ещё раз на кота, ответил:

— Коли на житьё ему, так выживет!

— Ну, а если не на житьё?! — со слезами и отчаянием в голосе воскликнула Ина. Ветеринар погладил её рукой по голове и, подмигнув мне, уверенно произнёс:

— Выживет! Коты — они, знаешь, живучие!

Старый ветфельдшер не ошибся, — Васька действительно выжил, но болел долго и мучительно. Первые дни он лежал, что называется, пластом, ни на что не отзывался, и в тишине комнаты слышалось только его частое, прерывистое дыхание. Нас беспокоило то, что кот не пил и, казалось, даже не замечал блюдца с водой, поставленного перед ним. А температура у него была очень высокая, — значит, должна быть и сильная жажда. Вероятно, Васька находился в состоянии забытья. Мы решили попоить его насильно. Попробовали заливать воду с ложки прямо за щеку. Кот хоть и с трудом, но глотал её и, как мне показалось, временами даже тянулся к ложке. После водопоя Васька становился как будто немного бодрее. Мы поили его часто, но понемногу.

На пятый день наш больной начал поднимать голову и пытался даже мяукать, но получалось это у него беззвучно, шопотом. В груди у Васьки, однако, перестало хрипеть, и глаза его смотрели уже не так бессмысленно, как в первые дни болезни. С этого времени мы перестали ставить коту холодные компрессы и опять устроили его на диване, подстелив вчетверо сложенное старое одеяло. Самым отрадным было то, что Васька сам стал лакать воду из блюдечка. Но когда я вместо воды дал ему молока, — он отвернулся. Как видно, пища была ещё не нужна его израненному телу. Больные животные, особенно плотоядные, удивительно хорошо чувствуют, что им полезно, а что вредно, хоть и действуют обычно бессознательно.

Пришёл ещё раз Иван Нилыч. Я его не звал, и явился он, как сам объяснил, — «ради интереса». Осмотрев и ощупав Ваську, ветеринар покачал головой и восхищённо проговорил:

— Скажите, какая силища жизни! Ведь выкарабкивается шельмец, а? Вот бы человеку такую выносливость!

Только на одиннадцатый день после своего ранения кот, наконец, вылакал полблюдца молока. Теперь он уже начал прохаживаться по комнате, ковыляя на трёх ногах. Левая задняя у него плохо разгибалась и, по совету Ивана Нилыча, я ежедневно массажировал эту больную Васькину ногу. С дивана Васька почему-то ушёл и облюбовал себе подоконник, куда забрался сам со стула. Целыми днями он сидел на этом подоконнике, посматривая сквозь стёкла на вольный мир. Зачуявшие весну воробьи часто пролетали мимо окна, садились на изгородь палисадника и оживлённо чирикали. Кот провожал их пристальным взглядом, навострив уши. Выстриженные места на его боках пестрели яркозелёными плешинами — от того лекарства, которым намазал их Иван Нилыч. От былой пышности у Васьки не осталось и следа. Он был худой, весь какой-то потускневший, со свалявшейся шерстью, Однако было ясно, — наш Васька удержался за жизнь, как удержался когда-то своими острыми коготками за обломок руля, плававший среди бушевавшего залива. Значит, и впрямь ему «на житье»!

Как-то вечером к нам зашёл дядя Ваня Колесников. Пришёл в первый раз за всё время Васькиной болезни. Механик принёс нам подарок — рыжего котёнка-подростка. Как видно, это было сделано затем, чтобы загладить свою вину и на том поправить дружбу со мной, немного пошатнувшуюся после злополучной охоты на гусей. Колесников смущённо улыбался и, погладив котёнка, пустил его на пол. Наверное, так бы и остался у нас этот рыжий котик, если бы вдруг решительно не выступила Рафига. У азербайджанских детей воспитывается особая почтительность к старшим, но, видно, велика была обида у Рафиги, так велика, что девочка и сейчас ещё при виде дяди Вани не смогла себя сдержать. Выпрямившись, встала она перед растерянным механиком и резко заговорила:

— Зачем принёс? Не надо! У нас лучше есть! Ты думаешь, Васька совсем плохой? Нет! Гляди — он живой и будет здоровый. Забирай свой кошка обратно!

Мы все молчали, не зная ещё, как тут быть. Я думал: «А и в самом деле, чего ради Колесников притащил своего дрянного котёнка теперь, когда Васька уже поправляется? Впрочем, чего удивляться? Дядя Ваня и всё-то делает вот так, невпопад!»

Механик, повидимому, принял наше молчание за знак согласия с Рафигой. Он окончательно смутился, молча поймал за хвост своего котёнка, сунул его подмышку и вышел из комнаты, опустив голову.

Мне вдруг стало жаль дядю Ваню; было неудобно перед ним за поведение Рафиги, за своё молчание. Мало ли что, — ведь оплошность у каждого бывает. Догнав Колесникова в коридоре, я извинился перед ним и пригласил обратно в комнату — разделить с нами вечерний чай. Механик повеселел, и всем нам стало легко и покойно — отпала с души последняя больная, шершавая корочка.

Когда на острове зацвели персиковые деревья, а крылатые полчища гусей и уток покинули наш залив до следующей осени, — Васька выздоровел окончательно и доказал это тем, что поймал где-то и приволок к дому преогромную крысу. Только на всю жизнь у него осталась метка — три дробинки под кожей на боку, с правой стороны. Они легко прощупывались пальцами, даже и тогда, когда наш Васька вновь раздобрел и накопил жирок на вольных харчах.

Пять тысяч полёвок

Водится в наших местах грызун — раза в полтора побольше домашней мыши, рыжевато-серый, с белёсым брюшком, с едва заметными ушами и коротеньким хвостиком. Называется он общественной полёвкой. «Общественной» эта полёвка зовётся потому, что не живёт в одиночку или отдельными парами, а всегда селится целыми скопищами. Если облюбуют они какой-нибудь луг или участок поля, то так ископают его своими норками, что поверхность почвы здесь становится похожей на огромное решето.

У общественных полёвок, как и у многих грызунов, наблюдается интересное явление, — их численность сильно колеблется. Вот в каком-нибудь месте полёвок совсем немного. Только кое-где, на заброшенных пустырях можно найти их маленькие поселения. Никому они не мешают, не вредят, и никто почти их не замечает. Но проходит два-три года, и грызунов становится всё больше и больше. Они занимают всё новые места. Там, где год назад не было ни одной норки, вдруг появились сотни и тысячи дырок в земле. Полёвок как будто рождает сама земля. Они портят пастбища, уничтожают посевы хлебных злаков. Всюду норки, всюду обгрызки стеблей травы, колосьев пшеницы — настоящее бедствие.

На грызунов ополчаются люди. Они разбрасывают отравленные приманки, заливают норки водой и ядовитыми газами, глубоко перепахивают почву на местах полёвочьих поселений. В этой борьбе людям помогают звери и птицы. Откуда-то появляется масса лисиц, хорьков, собираются луни, канюки, совы, прилетают с морских побережий чайки. Все ловят полёвок, едят их и кормят ими своих детёнышей.

Борьба идёт с весны до глубокой осени. Грызунов становится меньше, — поле за полем, участок за участком постепенно очищаются от их скопищ. Близится полная победа.

Но… наступает зима. Норки полёвок прикрывает спасительный снежный покров, под который не проникнет ни плуг, ни яд. Улетают птицы-мышееды. Намного труднее становится ловить грызунов хорькам, ласкам и лисицам. Под толщей снега — тепло и уютно. Там нарождаются новые поколения полёвок и — едва лишь весенние ветры сгонят снег — новые полчища вредителей расселяются по полям. Их стало как будто ещё больше. И опять люди объявляют войну грызунам, вооружившись новыми средствами, новыми машинами. Ну, уж теперь-то, наверное, не сдобровать вредным зверюшкам!

Но, что это?! Не успели развезти по заражённым полям баллоны с ядовитым газом, не съехались ещё команды истребителей, а полёвки вдруг сами стали убавляться. С каждым днём их меньше и меньше. Исчезают на глазах массы вредителей. Обваливаются, заравниваются дождями и ветром опустевшие норки. Зарастают свежей травой поселения грызунов. Куда же они все подевались?

На пустеющие колонии полёвок приходят люди с лопатами — специалисты по грызунам. Люди раскапывают уцелевшие норки, находят гнезда с недавно родившимися полёвками и видят: в каждом выводке не восемь, не десять детёнышей, как было в прошлое лето, а всего — по одному, по два, редко — по три мышоночка. Взрослые полёвки, которых выбрасывает из земли лопата, какие-то все вялые, малоподвижные. А вот удалось выкопать и несколько мёртвых зверьков. Специалисты тогда говорят:

— У полёвок начался спад численности.

Наши учёные много работали и сейчас работают, чтобы в точности изучить, почему в отдельные годы грызунам всё как будто благоприятствует и они неудержимо размножаются. А потом вскоре после этого наступает для них какая-то «чёрная» пора, — зверьки теряют плодовитость, хиреют, погибают, и вот — их остаётся совсем немного, считанные десятки. Этих уцелевших природа как бы сберегает для нового подъёма, который наступит рано или поздно. Как было бы хорошо научиться не допускать роста численности вредных грызунов, а то и вовсе уничтожить на нашей земле! Для этого нужно изучить ту роковую причину, которая начинает действовать против грызунов как раз тогда, когда их необозримое племя достигнет полного расцвета. Если же будет известна причина, — можно научиться и направлять её против грызунов в любое время, не дожидаясь, пока они станут бичом наших полей.

Сейчас известно вот что: когда грызунов становится слишком много, — они часто соприкасаются друг с другом. Они встречаются и под землёй, в тесном лабиринте норок, и на поверхности почвы, вылезая на кормёжку. Особенно тесно становится жить таким, которые селятся большими поселениями, например общественным полёвкам. Но… грызуны очень неустойчивы к разным болезням. Недаром ведь врачи, изучая какое-нибудь заразное заболевание или средство против него, проверяют его действие на белых мышах, на крысах, на кроликах. Грызуны болеют и своими болезнями и чужими, заражаясь ими от других животных. И вот стоит только в большом поселении тех же полёвок хоть одному зверьку чем-нибудь заразиться, как от него сейчас же начнут заражаться и другие. Чем больше грызунов, чем теснее они живут, тем скорее косит их болезнь. Зверьки болеют и погибают тысячами. Но некоторые выздоравливают и, как часто бывает, становятся после этого невосприимчивыми к перенесённой болезни. Эти-то и сохраняются, оставшись в ничтожном числе на месте бывшего поселения. Они уже не могут так быстро размножаться, как до болезни, — их организм ослаблен.

Уцелевшие грызуны обычно уходят из вымершей колонии и переселяются на свежее место, где и живут. Должно пройти несколько лет, прежде чем малочисленное поселение грызунов вновь разрастётся и даст начало новому подъёму. За это время сменится не одно поколение зверьков, а молодые опять уже восприимчивы к болезни, которая погубила их предков. В этом и заложен роковой зародыш нового грызуньего мора.

Итак, главная причина найдена! Это заразные болезни. Вот тут-то и приходится подумать, — можно ли при их помощи бороться с грызунами? Не слишком ли опасно это оружие и для того, кто его поднимет?! Много было в истории случаев, когда люди заражались от грызунов болезнями и очень страшными болезнями.

Люди в белых халатах надевают себе на лицо защитные маски и садятся за лабораторные столы. Они работают терпеливо и спокойно, не замечая, как стрелки на часах описывают круг за кругом. Через руки, в тонких резиновых перчатках, проходят тысячи мышей, крыс, полёвок, сусликов — живых и мёртвых, больных и здоровых. Десятки тысяч стёклышек с капельками крови, с тончайшими пластинками, вырезанными из внутренних органов больных грызунов, сменяются под объективами микроскопов. Не будем мешать этим людям, — работа у них сложная и очень ответственная.

Вернёмся в наш заповедник.

Ещё прошлым летом мы заметили, что на наших дальних островах появилось много поселений общественных полёвок. Видно было по всему, что зверюшки размножаются, как мухи. Я стал думать: как же попадают полёвки на пустынные острова, отделённые от материка иной раз порядочным пространством воды? Все грызуны, особенно мелкие, вроде мышей и полёвок, умеют хорошо плавать — это так. Но что заставляет их пускаться в опасные «морские путешествия», — пока непонятно. А может быть, грызуны не переплывают на острова, а перелетают по воздуху? Шутки в сторону — такое тоже может произойти.

На островах, где появились полёвки, гнездятся чайки. А они, как известно, очень много ловят грызунов на материке и приносят их своим птенцам. Разве не может случиться так, что какая-то хохотунья, поймав где-нибудь на пшеничном поле грызуна, не убила его сразу, а взяла в клюв живого и понесла на свой островок. Там, у гнезда чайка открыла клюв, полёвка-то и шмыгнула прочь, да и спряталась в ближайшую трещинку на почве. Конечно, такие случаи бывают редко, но чайки ежедневно вылавливают тысячи грызунов и, пусть хоть один из каждой тысячи уцелеет и останется жить на острове! Вот и готова новая маленькая колония полёвок. А дальше всё пойдёт своим чередом — грызуны будут размножаться и постепенно займут весь островок. Чайки здесь полёвок преследовать особенно не будут, так как у этих птиц есть одна, ещё не совсем разгаданная особенность поведения, — они ничего почти не собирают и не ловят съестного вблизи своих гнёзд, а летят за добычей куда-нибудь подальше.

Откровенно говоря, я считаю этот воздушный способ переселения грызунов на острова даже более вероятным, хоть и происходит оно почти как в сказке. Впрочем, как бы там ни было, а на наших заповедных островах появилось много общественных полёвок, и об этом я доложил своему начальству. Так у нас полагается делать.

Весной обнаружилось, что полёвок стало ещё больше. Особенно ими были заражены остров Круглый и маленький совершенно необитаемый островок, лежащий в дальней части заповедника, к востоку от Круглого. На карте этот островок никак не называется, но мы его прозвали Гусиным — за то, что зимой на нём постоянно ночуют стаи диких гусей.

Я снова написал в своё управление о нашествии грызунов. После этого из города приехал высокий, худощавый и очень деликатный человек в сером плаще и такой же шляпе. Он вошёл ко мне в лабораторию и представился:

— Врач Алиев! Прислан к вам по поводу грызунов.

Из разговора с приезжим выяснилось вот что. Нам дано задание провести исследование полёвок, чтобы установить, — когда у них появятся самые первые признаки начинающегося «спада», и определить, от какой именно болезни они будут погибать. Для этого придётся ловить грызунов, вскрывать их и тщательно проверять состояние их внутренних органов. Таким образом и удастся обнаружить первых заболевших зверьков ещё до того, как среди них начнётся поголовный падёж.

Я понимал, что для такой работы нам придётся переловить порядочно полёвок, но всё же спросил приехавшего доктора: сколько зверюшек он намерен исследовать? Алиев ответил не задумываясь:

— Пять тысяч!

Такой цифры я не ожидал и для верности переспросил:

— Тысяч?

— Да, пять тысяч. Иначе трудно будет сделать достоверный вывод.

После этого я вызвал к себе дядю Ваню Колесникова и отдал распоряжение на морском языке:

— Свистать всех наверх!

Это значило: собрать всех сотрудников в контору заповедника по важному и срочному делу.

Дядя Ваня пошёл своей неторопливой походкой выполнять поручение, а я, глядя ему вслед, от души пожалел, что Митя Саблин получил отпуск и уехал с Рыбачьего. Этот расторопный парень был бы очень нам сейчас полезен.

Обсудив подробности проведения «мышиного аврала», мы наметили такой план. Все мы завтра же выезжаем на остров Круглый, где будет проводиться главная работа по полёвкам. Там остаётся большинство наших сотрудников, во главе с доктором Алиевым, который развёртывает на Круглом свою походную лабораторию. Места там много, полёвок видимо-невидимо, — там и следует выискивать то, что нам нужно — первых заражённых зверюшек. Однако нужно проверить полёвок и на островке Гусином. Для этого я решил: сначала помочь наладить работу на Круглом, а потом вдвоём с дядей Ваней переправиться на Гусиный и начать там ловлю и исследование грызунов.

Не каждый из участников нашей экспедиции умел делать всё, что нужно. Некоторые могли только ловить полёвок и приносить их для исследования. Я умел и ловить зверьков, и знал, как их вскрывать, как проверять состояние внутренних органов, чтобы обнаружить признаки болезни. Но определить болезнь и сказать, опасна ли она для кого-нибудь ещё, кроме полёвок, я не мог и не имел права. Это мог сделать только врач Багир Измайлович Алиев, который уже много лет занимается изучением грызуньих болезней. Однако наш доктор сам признался, что он не мастер ловить полевых грызунов и привык их видеть большей частью тогда, когда зверюшки уже пойманы, сидят в клеточках под номерами или лежат на стекле его рабочего стола. Да так и быть должно. Если бы доктор сам расставлял мышеловки в поле и сам раскапывал норы грызунов, — у него не осталось бы времени для тщательного их исследования в лаборатории.

Мы распределили обязанности. Наблюдатели заповедника и такие, как дядя Ваня Колесников, будут ловить полёвок на острове и приносить их в нашу походную лабораторию. Мы с женой должны вскрывать зверьков и просматривать их внутренности «начерно». Если мы заметим у грызуна что-либо подозрительное, то сейчас же передаём его Багиру Измайловичу, а он уж делает с ним всё, что нужно, и определяет: действительно ли эта зверюшка заражена и чем именно. Когда же мы с дядей Ваней начнём работать на Гусином, то всех подозрительных на болезнь полёвок будем класть в банки со специальным раствором и время от времени отвозить на Круглый к доктору. Такой мы выработали план действий, и все понимали, что каждый должен делать своё дело на совесть — иначе не наловить нам и не исследовать пяти тысяч полёвок.

Девочки наши, как только узнали, что все мы собираемся на дальние острова ловить «мышей», пристали ко мне с просьбами взять их с собой на Круглый. Я сначала отказал. «Это не увеселительная прогулка, — думаю, — а серьёзная работа. Девочки будут мешать нам, а потом — кто его знает — нам ведь предстоит возиться с заражёнными грызунами и… не лучше ли будет держать детей подальше от них?» Но за девочек вступился Багир Измайлович. Он уверил, что сумеет так всё обставить, что для людей от нашей работы никакой опасности не будет. Тогда я подумал: «Раз уж врач разрешает, зачем же я буду огорчать своих дочерей?» К тому же в школе начались каникулы, — Рафига поедет с нами, к себе на Круглый — пусть уж и наши едут с ней. Уступив одной просьбе, пришлось уступить и другой — взять с собой и кота Ваську. По поводу Васьки Таня говорила:

— Ты, папа, тоже дай ему план — пускай наловит сто мышей на Круглом. Тогда тебе меньше останется ловить.

Услыхав это, Багир Измайлович смеялся добрых полчаса и после заявил, что он ни за что не поедет в экспедицию, если с нами не будет Васьки.

Ох уж мне этот доктор! Не успел приехать, как у нас все ему стали друзьями.

Оставалось решить: на чём мы завтра поедем? «Фламинго» — большой и очень удобный катер, на нём не страшны волны и ветер. Но море за Круглым мелко, — на большом судне не везде проедешь. Придётся плыть на нашем старом друге «Нырке». Он хоть и маловат, да — ладно — как-нибудь разместимся.

Ранним утром мы уселись в катер, заставленный разными вещами. Среди них был целый ящик с мышеловками, которые привёз из города доктор Алиев. Для нас сейчас эти нехитрые машинки дороже всего остального.

Дядя Ваня завёл мотор и степенно доложил:

— Машина готова!

Я отчалил катер и оттолкнул его нос от пристани. Встав у руля, я гаркнул так, что как будто командовал не шестисильной моторкой, а по крайней мере эскадренным миноносцем:

— Полный вперёд!

Под кормой забурлила вода и поднялась кипящим бугром. «Нырок» встрепенулся и ринулся с места, распахивая ленивую воду залива.

В катере шумно. Девочки смеются и умышленно раскачивают судно. Мать останавливает их, но и сама смеётся. Колесников прислушивается к стуку мотора и беспечно поплёвывает за борт. Весёлый и вежливый доктор Багир Измайлович с интересом наблюдает за бегущим мимо берегом. На самом носу катера сидит Васька. Сидит как изваяние. Его ничто не смущает — ни близость воды, ни стук машины, ни покачивание. Я смотрю поверх Васькиных ушей и направляю судно туда, где на конце острова белеет башня маяка, а за ним искрится и колышется позолоченный утренним солнцем простор открытого моря.

Как иногда бывает

Общественные полёвки днём не часто вылезают из своих норок. Они не любят солнечного припёка и в жаркие часы предпочитают отсиживаться под землёй. Зато в сумерках и по ночам на полёвочьих колониях слышен неумолчный шорох и попискивание бегающих грызунов.

Мы ловили полёвок главным образом при помощи мышеловок. Устроены они очень просто. На небольшой прямоугольной дощечке укреплена металлическая дужка, с пружиной. Эта дужка взводится, как курок у ружья, и удерживается в таком положении проволокой, которая одним концом постоянно прикреплена к дощечке, а другой её конец удерживается проволочным же крючочком. На этот крючок насаживается приманка — корочка хлеба, распаренное зерно кукурузы или пшеницы, кусочек морковки или свёклы. Зверёк, пробегающий мимо, замечает приманку и, забравшись на мышеловку, пытается стащить с крючка съедобный кусочек. От этого освобождается проволока-запор и дужка с силой прихлопывает грызуна к доске. Тут ему и конец!

Каждый из нас перед закатом солнца брал штук пятьдесят мышеловок, приманку и отправлялся к поселению полёвок. Там ловушки «настораживались» и расставлялись в разных местах — между норками грызунов. Когда это сделано, — можно было уходить на кордон и отдыхать до утра. Утром же нужно выходить на осмотр ловушек пораньше, ещё затемно,— пока попавшихся полёвок не растаскали чайки и другие птицы-мышееды. Кроме того, чем свежее будет убитый ловушкой грызун, тем лучше его исследовать.

Обычно на сто расставленных с вечера мышеловок попадалось за ночь сорок-пятьдесят полёвок. Остальные ловушки оказывались либо вовсе нетронутыми, либо со спущенными пружинами и съеденной приманкой, но пустыми. Я попробовал после расстановки мышеловок не уходить от них, а оставаться неподалёку, сидеть не двигаясь и… слушать. Захлопнувшаяся ловушка издаёт довольно сильный щелчок, который в неподвижном ночном воздухе можно услышать шагов за тридцать, а то и побольше. Сиди себе и замечай, в какой стороне щёлкнуло. Насчитав двадцать — двадцать пять щелчков, я отправлялся в обход ловушек с электрическим фонариком в руке. Всех попавшихся полёвок я вынимал, возобновлял приманку и снова настораживал пружины. Таким способом мне удавалось пятьюдесятью ловушками за ночь налавливать по семь-восемь десятков грызунов. Ещё я заметил, что полёвки лучше попадались не на растительную приманку, а на кусочки мяса, — особенно, если оно слегка поджарено.

Дядя Ваня Колесников придумал своё. Он набрал штук тридцать стеклянных банок из-под консервов и закопал их на колонии полёвок так, что вся банка сидела в земле и только горло её было открыто. Ночью многие полёвки, не разобрав, что на их пути отвесная ямка, сваливались в неё и не могли выбраться обратно по стеклянным стенкам.

Мне приходилось трудновато, — по ночам караулил свои мышеловки на грызуньей колонии, а днём помогал вскрывать пойманных полёвок. От резиновых перчаток у меня немели пальцы, а кожа на них размягчалась, как после долгого мытья в бане. Однако я наловчился действовать так, что на вскрытие и просмотр каждого грызуна у меня уходило всего семь-восемь минут! Впрочем, работы хватало всем. У доктора Алиева от постоянного сидения за микроскопом покраснел и начал слезиться правый глаз. Доктор стал смотреть в окуляр левым глазом, но от работы не отрывался и требовал от нас всё новых и новых грызунов к себе на стол. Наши девочки не раз вызывались помочь нам хоть чем-нибудь, но я не позволял им ходить на полёвочьи поселения, а Багир Измайлович строго-настрого запретил входить в комнату, где была устроена временная лаборатория.

Подходила к концу четвёртая тысяча выловленных и исследованных полёвок. Среди них оказались и те несколько зверьков, которые уже носили в себе признаки начинающегося вырождения. Однако эти признаки не предвещали чего-либо опасного для других животных или для человека. У полёвок начиналась болезнь, поражающая только грызунов. Багир Измайлович был в восторге. Ведь это как раз то, что и нужно, — оружие против вредителей.

Теперь доктору нужны были не мёртвые, а живые полёвки — для опытов. Тут-то и пригодились консервные банки дяди Вани Колесникова. Старый механик, довольный своей выдумкой, каждое утро стал приносить Багиру Измайловичу живых зверьков в специальных клеточках из металлической сетки. Понадобились и «служители» для ухода за подопытными грызунами, чтобы кормить их, поить, чистить клеточки, а когда нужно, — подавать зверьков доктору для опыта.

Я позвал Ину и Рафигу и объявил им, что отныне они не просто девчонки-шестиклассницы, а «юные исследователи» и «лаборантки» нашей экспедиции. Подруги, как я и ожидал, приняли своё «назначение» с радостью. Ещё бы, — перед ними открывалась дверь таинственной лаборатории, куда до этого их никак не пускали; да и скучно жить без дела. Взрослые всегда заняты, а девочки всё одни да одни; все игры переиграны, всё кругом выхожено и высмотрено, — чем же ещё заняться? Вот и очень кстати, что взрослые позвали к себе на помощь, — давно бы так!

Багир Измайлович потребовал, чтобы наши юные лаборантки ухаживали за полёвками не иначе, как в белых халатах. Но вот беда: халатов-то на их рост у нас и не было. Пришлось взять два запасных «взрослых» халата, подшить им полы, подвернуть рукава и надеть на девочек. Получилось, конечно, не очень складно, но зато всё, как нужно, по правилам.

Наша работа приближалась к концу. Чтобы выполнить план доктора Алиева, оставалось проверить ещё около четырехсот полёвок, которых решено было выловить на острове Гусином. Мы с дядей Ваней начали готовиться к отъезду на этот маленький пустынный клочок суши.

Зейнал Мамедов принял у Колесникова его баночное «хозяйство», чтобы продолжать ловлю полёвок. Багир Измайлович не закончил свои опыты, и ему нужно было ещё несколько десятков живых грызунов.

Свои вещи мы ещё с вечера перенесли на катер, а на другой день, на рассвете, вышли из дома и отправились на пристань. На кордоне все ещё спали, только Зейнал вышел вслед за нами. Протирая глаза, он пожелал нам доброго пути и отправился к поселению полёвок — проверять банки-ловушки.

Когда мы были уже у пристани, я вдруг услышал сзади знакомый звук: «мяууу!» Оглядываюсь и вижу, — рядом Васька. Увязался-таки за мной, негодный! Но что же с ним делать? Отнести обратно на кордон, — жалко терять время! Не хотелось почему-то и оставлять его здесь на берегу одного. Дядя Ваня предложил:

— Заберём с собой на Гусиный. Вам с ним охотнее будет оставаться, когда я уеду оттуда.

Я усмехнулся и молча взял кота на руки.

Перед тем, как отчаливать катер, я вырвал из записной книжки листок и написал на нём: «Васька уехал с нами». Это для наших, чтобы не беспокоились за кота. Записку мы положили на видном месте и придавили её обрывком железной цепи.

Островок Гусиный похож на кривобокую лепёшку, слепленную из серого ила, пополам с песком и ракушками. Ширина этой «лепёшки» — всего каких-нибудь триста метров. В средней возвышенной части островка растут высокие злаки и кермек — растение с плоской, расположенной у самой земли, розеткой листьев и возвышающимся над ними кудрявым стеблем с плоской корзиной мелких розоватых цветов. Ближе к берегам расстилается ковёр солероса, а у самой воды — широкая полоса голой илистой земли, которую часто заливают волны. Ни единого кустика, ни какой-либо кочки нет на островке. Нет на нём и пресной воды, если не считать тех лужиц, которые остаются после сильного дождя, но очень скоро и впитываются в рыхлую солёную почву. Вот на таком неуютном местечке и поселились общественные полёвки, нивесть как сюда и попавшие.

Море у берегов Гусиного очень мелко. Когда мы подъезжали к островку, — дядя Ваня перевёл мотор на самый тихий ход, чтобы не сломался гребной винт, если он случайно достанет до дна. В воздухе стояла мёртвая тишина и нестерпимый душный зной. Рядом с островом виднеются многочисленные маленькие отмели; на них во множестве сидят и отдыхают чайки. Среди чаек много таких, у которых оперение кажется выпачканным в сером иле. Это молодые птицы, только что научившиеся летать и ещё не перелинявшие во взрослый наряд. Над катером кружатся стройные пестроносые крачки и оглашают горячий воздух однообразными надоедливыми криками: «киррр, киррр, киррр!»

Под килем слышится скрип и хруст — судно черкает по дну. Мотор даёт перебои — дядя Ваня быстро его останавливает. Но до берега ещё остаётся метров пятнадцать-двадцать.Это расстояние мы преодолеваем, подталкивая катер шестами. Причалив, вытаскиваем его носовую часть, сколько можно, на сушу и забрасываем на берег якорь. Приехали!

Теперь нужно мало-мальски устроиться. Прежде всего мы ставим палатку, подняв её на двух привезённых с собой шестах. Палаточка маленькая, двухместная, — лишь бы было хоть какое-нибудь укрытие от солнца и дождя, если он соберётся. Переносим в палатку вещи из катера. С особой заботой мы выкопали недалеко от палатки яму и опустили в неё бочонок с пресной водой. Яму накрыли куском брезента — это, чтобы вода не нагревалась от солнца и раньше времени не испортилась. Без пресной воды здесь и день один трудно прожить.

За хлопотами по устройству лагеря мы не обращали внимания на Ваську, а потом спохватились, — где же он? Оказывается, кот убежал на середину острова, где была колония полевок, и уже караулил возле норок. Там же, в траве прятались запоздалые птенцы чаек-хохотуний, ещё не научившиеся летать. Васька мало интересовался ими, но чайки-родители подняли тревогу. Они с пронзительными криками кружились над котом и то одна то другая угрожающе «пикировали», стараясь ущипнуть его клювом. Васька вначале храбрился, на птиц почти не оглядывался, как будто бы их и не было вовсе. Но вот одна, самая смелая чайка с налёта цапнула клювом — и клочок Васькиной шерсти медленно поплыл в воздухе. Это послужило сигналом для остальных — на кота посыпались частые удары и клювами, и крыльями. Васька перевернулся на спину, начал отбиваться лапами, но потом не выдержал и опрометью пустился прямо к нам. Чайки преследовали его, щипали вдогонку, почти до самой палатки. Я был этим очень доволен, — ещё бы, Васька теперь не осмелится расхаживать по всему острову и не будет раньше меня вытаскивать из мышеловок пойманных грызунов, чего я вначале опасался.

Следующий день показал нам, что здешние полёвки не очень-то охотно идут в мышеловки. Даже мясная приманка мало прельщала их. Повидимому, грызуны не испытывали здесь недостатка в корме. Да оно и понятно, — весь островок был забросан остатками пищи, которую доставили сюда чайки. Тут и недоеденная рыба, и потерянные насекомые, и трупы случайно погибших птенцов чаек, и разбитые яйца. Всё это высохло под солнцем и ветром, может ещё долго сохраняться и кормить грызунов. Подумав, мы решили очистить островок от пищевых остатков. Взяли каждый по мешку и начали собирать в них всё, что могло привлекать грызунов. Собранные объедки мы закопали в землю, оставив только те из них, которые годились для наживления ловушек. На это у нас ушёл почти целый день, но зато отлов полёвок пошёл потом веселее. Грызуны, привыкшие к мясной или рыбной пище, охотно залезали в мышеловки и попадались сразу десятками.

Четыре дня мы ловили полёвок. Погода, как нарочно, стояла удивительно тихая. Не было ни освежающего ветерка, ни единой тучки на небе. В полуденные часы мы спасались от солнечного пекла под тенью палатки, но и в ней было очень душно. Вскрытие пойманных грызунов я старался делать пораньше утром, когда хоть чуть веяло прохладой. Васька совсем одурел от жары и вынужденного сиденья в палатке. Бродить по острову он больше не решался, — чайки дали ему хороший урок.

Путём вскрытия мне удалось обнаружить несколько полёвок, подозрительных на заболевание. Как и было договорено, я заспиртовал их в банке, чтобы передать Багиру Измайловичу. Когда же я подсчитал, сколько у нас всего наловлено грызунов, то понял, что осталось поймать и проверить всего лишь два десятка зверюшек, и тогда будет полностью выполнен план доктора Алиева. Работа наша почти закончена. По правде сказать, — мы были этому рады, так как сидеть на крошечном, насквозь пропечённом солнцем островке уже надоело.

Мы решили сделать так: дядя Ваня сегодня же к вечеру уедет на Круглый, а я останусь здесь, на Гусином, и постараюсь за ночь доловить недостающих полёвок. Остальные участники экспедиции в это время соберутся на Круглом и завтра заедут по пути за мной, после чего все мы отправимся домой — на Рыбачий.

Весело попыхивая своей коротенькой трубочкой, дядя Ваня приготовил к отъезду катер. Потом он встал на корму и упёрся шестом в песчаный берег. Я помог механику сдвинуть судно с отмели и долго шёл за ним по мелководью, пока доставал ногами дно. Вода была тёплая, как в нагретой ванне, и купанье почти не приносило освежения. Заработал мотор — и катер, обдав меня брызгами из-под винта, побежал в голубой бескрайний простор.

Вернувшись в палатку, я по привычке взглянул на походный барометр и удивился, — за какой-нибудь час его стрелка резко отклонилась влево. Значит, будет перемена погоды, недаром же столько дней стояла мёртвая тишина в воздухе. Впрочем, пока всё было попрежнему — небо ясно и море гладко, как зеркало. Вдалеке, постепенно уменьшаясь, маячил наш быстроходный катерок.

Перед наступлением темноты я расставил все свои мышеловки, наживив их остатками приманки. После этого я забрался в палатку, опустил, как всегда, её полы и улёгся на парусиновое дно. Васька походил-походил возле закрытого входного отверстия, несколько раз мяукнул и тоже лёг рядом со мной. Утомлённый долгим рабочим днём, я быстро и незаметно заснул. Однако отдыхать долго не пришлось.

Около полуночи меня разбудил нарастающий шум. Палатка хлопала и дрожала под напором ветра. Её стропы издавали протяжный свист. Всё громче и громче слышались скрежет и шипение прибоя. Выходить наружу не хотелось, но нужно было проверить, — надёжно ли укреплена палатка. Едва я вылез под приподнятую полу, как на меня обрушился яростный поток воздуха. Однако это было приятно, — ветер принёс долгожданную прохладу и свежесть далёких морских просторов. Небо внезапно затянулось сплошными облаками — стояла кромешная тьма. Только белая гряда прибоя ясно выделялась во мраке, она полукругом обрисовывала близкий северо-восточный берег островка.

Убедившись, что всё в порядке, я забрался в палатку и стал принуждать себя снова заснуть. Но это не удалось. Шум прибоя слышался всё ближе и ближе, и вдруг как будто кто-то бросил горсть гороха в парусиновую стенку моего убежища. Ещё, ещё! Что это — дождь? Нет, — не похоже.

Пол палатки внезапно просырел. Я высунул голову наружу и сразу же вскочил на ноги.

Широкие, вспененные языки воды плескались у самой палатки!

Случилось то, о чём мы не подумали, когда устраивали свой лагерь почти у самого берега. В Каспийском море не бывает ежедневных приливов и отливов, как в океане, но уровень воды здесь может сильно колебаться в зависимости от ветров. Сейчас пришёл сердитый нордостовый шторм. Он дует вдоль всего Каспия и гонит огромные волны к его южным берегам. От этого в море возникли временные течения, которые нагоняют воду во все южные заливы и заливчики, увеличивая их глубину. Островок Гусиный едва лишь возвышается над уровнем моря, и достаточно, чтобы этот уровень повысился на каких-нибудь полметра, как вода уже начала заливать крошечный плоский клочок суши.

Что же мне теперь делать?! Нужно немедленно перетаскивать всё имущество на середину острова. Там растут злаки, там находится и колония полёвок, — стало быть, весь островок не заливается водой даже при сильных штормах. Иначе бы на нём не было ни злаков, ни грызунов, да и чайки здесь не гнездились бы. Итак, за работу.

К счастью, вещей у меня немного и среди них нет ничего такого, что я не осилил бы унести один. Однако ветер едва не валит с ног, а главное — очень темно! Перетаскивая имущество, я постоянно сбивался с направления и на обратном пути с трудом находил палатку. Спасённые вещи я складывал как попало, в разных местах, — лишь бы до них не достала вода. Васька неотступно бегал за мной по пятам и мяукал диким, испуганным голосом. У палатки его каждый раз останавливала вода, шипящая под напором ветра. Она всё больше и больше затопляла низменный берег. Когда пришла очередь снимать палатку, то возле неё уже была глубина по колени.

Несмотря ни на что, я собрал все скрывшиеся под водой колышки, к которым крепятся палаточные стропы, чтобы сразу же установить её на новом месте. Сделать это было чрезвычайно трудно, — ветер спутывал верёвки и рвал из рук мокрое полотно; того и гляди, — унесёт его в море. Наконец я кое-как справился и поставил палатку. Поставил криво-косо, но как будто надёжно. Тут-то я и вспомнил об одной вещи, забытой в суматохе на берегу, — о бочонке с пресной водой. Как же я теперь его найду?!

Около часа я бродил по воде в том месте, где, по моим предположениям, находилась яма с бочонком, но… поиски были безнадёжными. Я помнил, что бочонок на три четверти пуст; его, несомненно, подняло из ямы водой и унесло в море. Наверное, он давно уж плывёт далеко от острова, раскачиваясь и прыгая на волнах. Какая непростительная оплошность! Но… делать нечего.

Остаток ночи мы с Васькой провели в палатке — оба мокрые, озябшие. Шторм продолжал реветь и гудеть, нагоняя тоску и тревогу.

Пришло, наконец, и утро, такое же бурное, неприветливое. Наш островок больше чем наполовину скрылся под водой; теперь он ещё сильнее напоминал круглую лепёшку, окружённую беснующейся, вспененной водой. Клочья пены подхватывал ветер и перебрасывал их через весь островок. Море у берегов было бурожёлтого цвета от взбаламученного волнами ила и песка.

Я решил собрать свои мышеловки. Они почти все оказались сбитыми ветром и пустыми. Попалось только три полёвки: От нечего делать, я взял котелок, в котором мы варили суп, и принялся таскать морскую воду к норкам грызунов. Норки здесь были неглубокими, и оказалось достаточным влить в каждую по три-четыре котелка воды, как тотчас же вылезала наверх мокрая полёвка, а то и сразу по нескольку штук. Васька, хоть и был напуган ночными приключениями, но при виде грызунов повеселел и принялся их ловить. Первых двух он съел, а остальных только прижимал лапами и душил. При помощи кота и котелка с водой я довольно быстро наловил более двадцати полёвок. Это как раз то, что мне и нужно.

С пойманными грызунами я проделал всё, что полагалось, — измерил их, свешал на походных весах, а потом вскрыл по правилам доктора Алиева. Работал я в палатке, где не мешал сильный ветер. Делать старался всё очень медленно, чтобы занять как можно больше времени. Неизвестно ведь, — как долго нам с Васькой придётся здесь сидеть. В такую погоду не только наш «Нырок», а и более надёжное судно не отважится выйти в море. Однако, как я ни медлил с работой, но она была закончена. Теперь бы хорошо напиться горячего чая! У меня есть примус, цел и чайник, но… нельзя же заварить чай на солёно-горькой каспийской воде!

Мысль о неизбежной жажде всё время беспокоила меня. Чтобы оттянуть её появление, я ничего не ел, тем более, что и оставшаяся у нас пища была вся солёная — мясные консервы, вяленая рыба. Был ещё сахар, но и он вызывает жажду.

Первым захотел пить Васька. Он начал вынюхивать все наши банки, попробовал лизать из котелка, в котором оставалось немного морской воды, но с отвращением от неё отвернулся. Не найдя воды для питья, кот принялся мяукать, глядя мне в глаза почти с человеческим выражением.

Я посматривал на небо, по которому бежали редкие разорванные облака. Их становилось всё меньше и меньше. Вместе с облаками исчезала и надежда на то, что пойдёт дождь. Если бы это случилось, я бы сумел собрать немного дождевой воды на палатке. Но стало припекать солнце, ветер потерял свою свежесть. Море же попрежнему бушевало.

К вечеру жажда сделалась нестерпимой. Во рту у меня всё слиплось и пересохло. Васька же совсем одурел. Он распластался брюхом на мокром песке у самого прибоя волн и лежал как мёртвый.

Возвращение „робинзонов“

В трудные минуты мысль человека работает быстро и находит то, что в обычное время и в голову не придёт. Так и у меня вдруг родилась идея — попробовать опреснить морскую воду. Выйдет или не выйдет, но попытаться надо.

Быстро всё прикинув в уме, я начал действовать. Прежде всего взял плоский эмалированный таз, в котором производилось вскрытие полёвок, хорошенько обмыл его морской водой и поставил на землю. Потом нашёл возле палатки железное ведро и ножом продолбил в нём небольшую круглую дырку, немного ниже верхнего края. Ведро я поставил в таз вверх дном. Затем рядом с тазом выкопал в земле ямку, в которую опустил зажжённый примус, а на него поставил чайник с морской водой, поставил так, чтобы его носик входил в ведро через пробитую дырку. Воды в чайник я налил совсем немножко— ниже уровня отверстий, идущих в носик, а крышку чайника придавил мешочком с насыпанным в него песком.

Через три-четыре минуты тонкий слой морской воды закипел. Пар выходил через носик чайника и наполнял опрокинутое ведро. На его железных стенках осаждались капельки воды и понемногу стекали в таз. Выкипающий чайник я доливал из кружки.

Если бы можно было чем-нибудь охлаждать снаружи стенки ведра, то мой перегонный «аппарат» работал бы намного лучше, но никакого охлаждения я придумать не мог, и большая часть пара выходила снизу без пользы. Впрочем, мне помогал ветер, он обвевал ведро и отнимал от него немного тепла.

Итак, ценой испорченного ведра и двухчасового терпения мне удалось собрать в тазу стакана полтора пресной воды. Прежде всего я напоил Ваську. Нужно было посмотреть, — с какой жадностью бедняга припал к тазу и лакал из него! Кот выпил чуть ли не половину всей собранной воды. Остатки допил я. Вода была невкусная, с запахом железа, но она утоляла жажду. Немного освежившись, я снова пустил в действие свой «опреснитель» и сидел над ним до тех пор, пока не набрал около литра перегнанной воды. На это ушёл весь вечер и часть ночи, но зато я, наконец, напился и почувствовал себя счастливейшим человеком. После утоления жажды захотелось есть. Я открыл банку мясных консервов, и мы с Васькой основательно поужинали.

Барометр начал немного подниматься, но ветер дул по-прежнему, и казалось, — не будет и конца этому, не во-время разгулявшемуся шторму. Однако я знал, что в начале лета редко бывают затяжные бури. Повидимому, не позднее, как завтра к полудню, всё должно успокоиться. А если и не так, то всё равно горевать не следует, — пища у нас пока есть, пресную воду добывать научились, — как-нибудь проживём с Васькой и день, и два, а понадобится, так и больше. С такими утешительными мыслями я забрался, наконец, в палатку и крепко заснул, положив рядом с собой мурлыкающего кота.

Барометр не обманул. Перед рассветом я вышел из палатки и сразу же почувствовал, — шторм потерял свою силу. Ветер дул отдельными порывами, которые становились всё короче и слабее. Прибой уже не кипел белой пеной, а вкатывался на берег пологими гладкими языками воды. Однако в море ещё разгуливала крепкая волна и слышался тяжкий гул потревоженной стихии. Было ясно, что ожидать прибытия «Нырка» скоро нельзя, — рассудительный дядя Ваня Колесников не рискнёт выходить на нём с пассажирами до тех пор, пока море окончательно не угомонится. А это будет не раньше, как после полудня. Подумав так, я снова ушёл в палатку и решил спать подольше.

Часов около десяти дня я услышал какой-то новый звук, не свойственный ни морю, ни природе этого пустынного островка. Было похоже, что вдалеке постукивает сильный мотор. Выскочив из палатки, я стал осматривать в бинокль равнину моря, сморщенную пологой зыбью. Ветер совсем ослаб и изменил направление. Он доносил ко мне шум машины. В круглом поле бинокля ясно обозначился белый стройный корпус большого катера-яхты. Приглядевшись к судну, я сразу же узнал его — к моему островку шёл «Фламинго», плавно покачиваясь и вздымая пенистый бурун своим острым форштевнем. Но откуда взялся «Фламинго»? Кто его ведёт? Судя по курсу катера, — он пришёл сюда прямо со своей базы — острова Рыбачьего. Впрочем, стоит ли ломать голову над этими вопросами? Ясно одно: моё «робинзоновское» житье на «необитаемом острове» благополучно заканчивается.

«Фламинго» быстро приближался. Уже без бинокля отчётливо видны иллюминаторы его носового кубрика. Можно даже различить стальные ванты, поддерживающие тонкую белую мачту.

Не дойдя метров трёхсот до островка, яхта замедлила ход и приглушила мотор. Послышался лязг якорной цепи. Судно медленно повернулось носом к ветру и неподвижно закачалось на воде, как большая белая чайка, присевшая отдохнуть. Ближе «Фламинго» подойти не может, — здесь для него слишком мелко.

С катера спустили лодку-подъездок. В неё сел один человек и начал грести к острову. Это Рюмшин — матрос из команды катера. На палубе «Фламинго» стоит высокий человек в белом костюме и соломенной шляпе. Кто же это такой? Приставляю к глазам бинокль и узнаю доктора Багира Измайловича. Но как он попал на «Фламинго», — ничего не понимаю.

Не успел Рюмшин высадиться из лодки, как я уже забросал его вопросами. Первое, что меня интересовало и тревожило больше всего, — это где остальные участники экспедиции, если доктор Алиев здесь, на яхте. На это Рюмшин ответил успокоительно:

— Уже дома, на Рыбачьем!

— На Рыбачьем? Но как они туда добрались?

— Да на «Нырке» же! Конечно, пришлось им испытать малость, но ничего, все целы-здоровы. Катерочку только ремонт давать надо. Да вы меня не спрашивайте, — вам дядя Ваня сам лучше расскажет. Он тут, на «Фламинге»!

Началась «эвакуация» моего лагеря. Маленькая лодочка три раза курсировала между островом и яхтой, перевозя на неё всё имущество. С последним рейсом и мы с Васькой перебрались на «Фламинго». Когда подъездок подошёл к борту яхты, я увидел высунувшегося из машинного люка Колесникова. Он улыбался и размазывал пот на своём смущённом лице рукой, испачканной в машинном масле.

Едва я поднялся на палубу, как дядя Ваня сразу же исчез в машинном отделении, а через минуту уже зарокотал, заработал запущенный мотор. Было видно, что механик чего-то стыдится и избегает разговора со мной. Я не стал приставать к старику с расспросами, и первое, что сделал, очутившись на яхте, — это спустился в кубрик и, завладев там графином, вдоволь напился воды — настоящей, вкусной, артезианской воды с острова Рыбачьего.

Рассказ доктора Алиева был немногословным. Из него я узнал лишь следующее. В тот вечер, когда дядя Ваня привёл «Нырок» на Круглый, там тоже заметили, что барометр резко падает. Кто-то предложил не ждать до утра, а немедленно собираться и выезжать, чтобы успеть до начала шторма снять меня с Гусиного и уехать домой. Колесников согласился, рассчитывая, что сильный ветер подует не раньше как после полуночи, а до этого они успеют и заехать за мной, и уйти в закрытую, безопасную часть залива возле острова Рыбачьего.

Однако шторм начался раньше, чем предполагали, и захватил наших путешественников на подходе к Гусиному. Поднявшееся волнение было слишком сильно, оно не позволило повернуть катер бортом к ветру, чтобы подойти к моему островку. Пришлось двигаться прямо за волнами, которые вынесли «Нырок» в открытое море. Там положение стало ещё тяжелее и, как назло, заглох мотор. Путешественникам угрожала гибель, но их заметило и спасло военное сторожевое судно. Оно в ту же ночь и доставило всех на Рыбачий, вместе с потрёпанным, полузатопленным «Нырком». Помня о том, что я остался один с котом на крошечном островке, среди бушующего моря, с небольшим запасом пищи и воды, дядя Ваня сразу же собрал команду «Фламинго», и на рассвете яхта вышла в море, взяв курс на Гусиный. Поехал на ней и он, доктор Алиев, чтобы, если понадобится, оказать мне медицинскую помощь. Услышав последние слова Багира Измайловича, я рассмеялся: это мне-то, здоровому, «медицинскую помощь»! А потом я от души поблагодарил чудесного доктора за заботу обо мне.

Подробности бедственного плавания «Нырка» я узнал дома, из рассказа старшей дочери. Передаю их её же словами, для тех, кто интересуется морем и всем, что может от него испытать человек.

Ина рассказывала: «Так вот, папа, — едем мы, едем и до твоего Гусиного уже недалеко остаётся. А темно стало — ночь пришла. Дядя Ваня и говорит: «Хоть бы он — то есть ты, значит, — догадался фонарик засветить, а то — островишко маленький, можно и мимо проскочить! Да нет, — не ждёт он нас теперь. Придётся самим курс правильный находить».

Вдруг — чего и боялись — норд-ост подул. Как с цепи сорвался! Катер наш стало швырять, как мячик. Вода то через корму, то через борт хлещет. Но «Нырок» быстро бежит,— его волнами и ветром подгоняет. «Ничего, — говорит Багир Измайлович, — выплывем!»

Пришло время к тебе на остров поворачивать, да не тут-то было! Только дядя Ваня стал на руль нажимать, как «Нырок» совсем на бок лёг, и вода в него целой рекой полилась. «Отставить, — говорит дядя Ваня, — нельзя повернуть, нужно прямо по ветру держаться».

Едем дальше, а волны такие страшные стали, что я даже глаза зажмурила. Слышу, мама рядом шепчет: «Нас в открытое море вынесло!» Вдруг волной к-а-а-к бухнет по катеру, весь мотор водой облило, а он — пых, пых… да и остановился. Дядя Ваня стал с мотором возиться, а мама руль держит; изо всех сил старается. Тут вторая волна ударила и всех нас до ниточки вымочила. В катере воды уже по колено, все наши мышеловки и банки поплыли. Видим мы, «Нырка» боком повернуло и тащит ветром, — неизвестно куда. Багир Измайлович обнял нас с Таней, к себе крепко прижимает и только шепчет:

— Ничего, ничего, девочки, это бывает!

А мама всё ещё за руль держится и кричит:

— Дядя Ваня, голубчик! Налаживайте мотор, а то нас за границу унесёт!

А дядя Ваня лежит возле мотора, животом прямо в воде, и отвечает хриплым голосом:

— Не заводится, окаянный! Магнето подмочило! — Потом встал на четвереньки да как закричит на маму:

— Что вы за руль держитесь? Он теперь бесполезный, — бросьте! Берите лучше ведро да отливайте воду из лодки. Я буду парус ставить!

Она, конечно, послушалась — стала воду откачивать, но плохо у неё это получалось. «Нырок» с боку на бок отчаянно переваливается, мама на ногах устоять не может, и, пока одно ведро выльет за борт, глядь, а новой волной ещё больше подбавляет! Багир Измайлович велел нам с Таней чтобы крепче за скамейку держались, а сам стал маме помогать. А тут ещё, назло, один ящик со своего места сорвался и Багиру Измайловичу ногу очень здорово придавил. Однако он не заплакал, а кое-как ящик на место поставил и верёвкой его притянул.

Наконец дядя Ваня парус наладил и стал его поднимать. Невысоко поднял, — высоко ведь нельзя при таком ветре. Но — всё равно — парус как надулся,— так катер и повалило на бок. Зато он стал руля слушаться, и мама начала его немножко к берегу направлять. Вдруг ветер ещё сильнее дунул, мачта согнулась, а потом к-а-а-к треснет! Переломилась пополам и вместе с парусом за борт упала. Оказывается, — дядя Ваня второпях забыл левую ванту натянуть — вот мачта-то и сломалась! Знаешь ведь, — какой наш дядя Ваня «рассеянный с улицы Бассеинной»!

Видим мы, — дело плохо. Катер попрежнему в море уносит. Мама села рядом с нами и заплакала. А Багир Измайлович всё воду отливает, только руки у него уже не сгибаются, — устал очень. Дядя Ваня говорит:

— Якорь бросить, что ли? Да нет, — не поможет! Место здесь глубокое, — до дна и цепи нашей не хватит.

Только он это сказал, как вдруг мы почувствовали, — катер за что-то зацепился и по ветру развернулся. Смотрим, а рядом с «Нырком» большой стеклянный шар на волнах прыгает! Понятное дело — это же буёк, какие рыбаки к своим сетям привязывают! Дядя Ваня схватил багор и начал им — туда-сюда — воду прощупывать. Куда ни ткнёт — везде какие-то верёвки за багор цепляются. Присмотрелся он и понял: в воде лежит очень большой невод, весь спутанный. Наверное, его штормом у рыбаков унесло. «Нырок», оказывается, своим винтом за сеть зацепился и вместе с ней потихоньку по ветру плывёт. Спутанный невод очень много места под водой занимает, а над ним как будто и волны поменьше, не так сильно в катер заплёскивает.

Однако темно так, что море с небом сливается и ничего кругом больше рассмотреть невозможно. Дядя Ваня опять за мотор принялся, что-то там разбирать начал. Я сижу на банке, глаза руками закрыла и думаю: «Что же с нами дальше-то будет?» Сколько времени так прошло, — не помню. Потом вдруг нам показалось, что какой-то свет мелькнул. Стали мы по сторонам смотреть, и верно: видим, как на тёмную воду огненная дорожка легла и быстро-быстро передвигается — всё море как метлой прометает. Подбежала огненная дорожка к «Нырку» и осветила его — прямо, как днём солнце! Дядя Ваня сразу же догадался, — это прожектор военного пограничного корабля. Все мы стали тогда руками махать, а Багир Измайлович плащ снял и им размахивает. Но нас и так уже заметили. Прожектор, как осветил «Нырка», так и уставился на него своим нестерпимым глазом.

Свет всё ярче светит, огненный глаз всё больше делается, значит: подходит ближе военный корабль. Скоро слышно стало, как у него машина работает и вода под носом шумит. Подошёл корабль к нашему бедному «Нырку», совсем его светом залил, и громкий голос через рупор спрашивает:

— Кто такие? Что делаете здесь?

Дядя Ваня ответил, как полагается, — по-морскому, помощи попросил, а под конец крикнул:

— Легче, ребята, разворачивайтесь! Тут большой невод дрейфует — народное достояние!

Военные матросы очень ловкие. Не успели мы и опомниться, как всех нас в тёплую каюту затащили и стали сладким чаем поить. «Нырка» на буксир взяли, а спутанный невод из воды выбрали и на свою железную палубу сложили.

Когда корабль снова пошёл и нас домой повёз, — я ничего уж и не помню. Как согрелась в каюте, так и заснула на диванчике. А рядом со мной Таня ещё раньше заснула».

Нужно ли что-нибудь добавлять к этому рассказу? Пожалуй, — не стоит. Ясно и так, чем могла бы кончиться вся эта история, если бы сторожевое военное судно не обнаружило наш бедствующий катерок в ночном осатаневшем море.

Недоброе лето

Это лето началось с неприятности, которую мы тогда восприняли, как целое несчастье. Ещё бы, — пропал наш ручной пеликан, наш Бабурик! Без него сразу как-то опустело всё вокруг дома. Соседи-сотрудники тоже загоревали, — все ведь привыкли к Бабурику и гордились им, как достопримечательностью нашего заповедника.

Но куда же всё-таки исчез пеликан? Этого никто не знал. Пропал он ночью либо очень рано утром, так как с вечера все видели Бабурика возле дома, на его обычном месте, а на следующий день пеликана уже не было. Некоторые предполагали, что он присоединился к пролетавшей над островом стае диких пеликанов и залетел с ними куда-нибудь очень далеко. Пришла, мол, ему пора подыскать себе подругу-пеликаниху, обзавестись своим гнездом да и выводить птенцов, как и полагается всякой порядочной птице. С таким мнением можно было бы и согласиться, но сейчас уже начало июля, и пеликанам поздновато думать о гнёздах, — у них давно вылупились птенцы. Как бы там ни произошло, но Бабурик пропал, и ни на острове, ни на воде его больше никто не видел, а он ведь не маленькая птичка, — можно издалека заметить, даже и мёртвого!

Не знаю, как долго мы вспоминали бы о пропавшем Бабурике и утешали себя надеждой, что вот-вот он снова появится на острове и усядется на своём привычном месте посреди двора, если бы не пришло к нам второе горе. И было оно для меня настоящим, непоправимым горем.

Началось всё попросту. Наш рыбный промысел не стал справляться с планом добычи рыбы. По каким причинам это происходило, я не разбирался, но знал, что в местной газете уже два раза писали о «невыполнении», о «прорыве» и, как водится, ругали промысловое начальство. Довелось мне побывать на собрании рыбаков, где обсуждался вопрос, как поправить дело с ловом рыбы. Дед Лука тоже пришёл на это собрание и молча сидел в уголке, насупив свои седые брови. Я всё ждал, что он вот-вот заговорит и что-нибудь посоветует рыбакам, но старик так и просидел до конца, не проронив ни слова. Однако я понял, — мой приятель что-то крепко обдумывает.

На другой день дед Лука, никого не спросясь, взял да и собрал со всего острова прежних своих сотоварищей, таких же как и он, живших на покое старых рыбаков, и держал перед ними речь. После этого старики пришли всем скопом к директору рыбопромысла и заявили:

— Хозяин! Давай-ка нам большой неводник с двойной снастью. Нас тут, в аккурат, на две бригады собралось: одна на берегу будет снасти обихаживать, а другая — в море, с неводами. Хватит нам по хатам сидеть, не время сейчас отдыхать-то!

Директор было отшучиваться начал, — пока, мол, и без вас обойдёмся; но старики расходились не на шутку:

— Ты что, али не знаешь, кто мы такие?

— Как не знать! Лихие вы были ловцы когда-то, да сейчас-то под силу ли будет работа?

— А это не твоя забота, — кричат старики, — давай неводник! А коли план не будем выполнять, тогда и взыскивай!

Добились своего старые рыбаки, получили и парусник, и невода. Потом два дня хлопотали на пристани у своего хозяйства — переделывали что-то по-своему. На третий день, ещё до света, отплыла в море стариковская ватага, а когда через сутки стала возвращаться на остров, то на пристани собрался народ. Многим было интересно, — каким уловом подарил стариков «на почин» батюшка Каспий?

Неводник, под полным парусом, вполветра, бежит к пристани. Вот уже близко. Люди вытягивают шеи, заглядывают через борт и вдруг все замахали шапками, закричали:

— Ай да старички! Молодцы, — не подкачали!

Парусник в полную меру загружен отборной рыбой. На корме у руля стоит без шапки дед Лука, хмурится. Подвёл неводник к причалу, без толчка, без суеты, — как по ниточке! Сошёл на пристань дед, поздоровался с народом и говорит:

— Это вы напрасно нас старичками обзываете! Мы и не старики вовсе, а ветераны!

— Ура ветеранам! — закричали в толпе. Так и стали с того дня называть эту новую бригаду ловцов «бригадой ветеранов».

По началу всё было хорошо. Рыбаки-ветераны неизменно возвращались с богатым уловом, и скоро на мачте их парусника заалел почётный шёлковый вымпел. Но однажды стариковский неводник, вдали от берегов, повстречался с крепким штормом. Старые ловцы знали, что делать. Зарифили парус, крепко всё увязали смолёными канатами и, встав каждый на своё место, непроглядной ночью направились к острову. Как часто бывает при шторме, — пошёл назойливый, секучий дождь. Дед Лука всю ночь простоял у руля в одной рубахе, не захотел старый и плащ надевать. «Зачем, — говорит, — кутаться в летнюю-то теплынь!»

Случись это лет пятнадцать-двадцать назад, — ничего бы и не было. Железный организм рыбака привык ко всякому — и к холоду, и к сырости, и к натужной работе. Но на этот раз подвели деда Луку его древние годы. Простудился он и тяжело заболел. Как раз в это время мне было нужно поехать в город, по служебным делам, дней на десять. Перед отъездом я зашёл в больницу навестить старого друга. Дед лежал на койке сильно изменившийся. На его пожелтевшем лице лежала печать страдания, и было в нём что-то новое, необычное, повеявшее на меня безнадёжной тоской. Старик не терял сознания. Он узнал меня, поманил пальцем поближе и проговорил глухим, ослабевшим голосом:

— Прощай, сынок! Больше не увидимся. Смёртушка моя подходит!

Я начал было утешать, подбадривать старика, но и сам упал духом. Грудь стеснила нестерпимая скорбь, и затуманилось в глазах от непрошенных слёз.

Уходя из больницы, я спросил врача, — есть ли надежда на выздоровление деда. Доктор ответил нехотя, растягивая слова:

— Надежды мало. Двухстороннее воспаление лёгких… в семьдесят шесть лет… это, знаете ли… того!

Живя в городе, я не получал никаких известий с острова Рыбачьего и думал: «Значит, там всё благополучно!» Но… оказалось не так. Вернувшись домой, я узнал, что дед Лука умер через два дня после моего отъезда. Об этом мне послали телеграмму, но она так и не попала ко мне в руки, — видно, перепутали адрес.

Ина проводила меня на кладбище и показала тихую могилку. На ней, вместо памятника, лежит большой старый якорь, окрашенный в красный цвет. Мы с дочерью нарвали белых полевых цветов, сплели венок и обвили им красный якорь на дедовой Могиле.

Потянулись длинные летние дни, то тихие и томительно-жаркие, то овеянные бодрящей свежестью моряны. Всё было как обычно. Только один дед Лука не приходил и никогда уже больше не придёт к нашему вечернему чаю, за простым столиком, под кущей старого инжира. Не видно было посреди нашего двора и огромной белорозовой птицы — добродушного, степенного Бабурика.

За привычной работой незаметно проходило время, и вот… пора уже встречать наших осенних крылатых гостей — гусей, уток, лебедей, фламинго. Пора готовиться и к зимним наблюдениям на безлюдных заповедных островках, в заросших камышами устьях болотистых речек. Однако проводить эти зимние наблюдения нам здесь больше не пришлось.

Меня снова вызвали в город к начальству и огорошили неожиданным приказом. Предписывалось мне распроститься со своим островом, с Каспием, с Кавказом и переезжать на новое место работы. Сначала я обиделся: как же это так? Или я плохо работать стал, или ещё чем не угодил, что меня спроваживают отсюда? Потом понял и перестал возражать.

Далеко — в украинской степи, под самым Крымом — есть знаменитый заповедник-зоопарк. Много там разных животных, да не каких-нибудь, а диковинных! Антилопы, зебры, бизоны, олени, страусы — со всех концов земли, из разных стран собраны там звери и птицы, и с ними ведётся очень интересная работа. Животных-чужестранцев там постепенно приучают к нашему климату, к нашей природе, чтобы они могли жить и размножаться в украинских степях так же, как у себя на родине — в африканских саваннах или в индийских джунглях. Полезных диких животных в этом зоопарке понемногу превращают в домашних, делают их ещё более полезными. Но… там недавно гремела война. По заповедным ковыльным степям рыскали вражеские танки, а фашистские офицеры тешились тем, что расстреливали в зоопарке драгоценных редкостных животных, уничтожали плоды долголетнего труда наших учёных и звероводов. Нетрудно представить, как много нужно неудержимого труда, чтобы всё там восстановить, привести в порядок и продолжать дальше интересные и важные опыты. Вот за этим-то меня туда и посылают, и мне не то, что обижаться, а наоборот, гордиться нужно. Так я и объяснил всё своим семейным, когда вернулся на остров.

Я терпеть не могу домашние вещи упаковывать. Покуда они стоят и лежат на своих местах в квартире, — кажется, что их и немного совсем, а как начнёшь всё собирать да укладывать, — голова кругом пойдёт, откуда что и берётся.

Забивая ящики и увязывая корзины, я поглядывал в окна. Там нежно голубел залив. Вдали маячили горы, покрытые причудливым, полусказочным лесом. В душе поднималась грусть… Эх! Прощай, прощай, чудесный край!

Соседки-знакомые заходили к нам поглазеть на наши сборы. Одна из них — тётя Тоня — показывала на Ваську, слонявшегося среди вещей, и спрашивала:

— Что ж, и его с собой повезёте?

— А как же? Обязательно повезём!

— Ну, уж это вовсе напрасно!

— А почему?

— Да так. Не полагается с собой кошек возить — примета плохая!

При этом тётя Тоня вздыхала и складывала губы в трубочку, — довольно-таки противно! Я помалкивал, — боялся, что поругаюсь на прощанье, только сильнее принимался грохотать своим молотком. За кота вступалась Ина. Её глаза округлялись, а голос звенел сердито:

— Наш Васька особенный! Мы уж и корзинку для него приготовили. А в приметы мы не верим, так и знайте!

Тётя Тоня пробовала обидеться на отповедь девочки, но… взглянув на меня, тут же и умолкала. Сердитый у меня был в то время вид.

Сборы кончены. Нас задерживает только ожидаемый приезд нового зоолога, которому я должен передать лабораторию и все свои научные дела. Эта задержка получилась нам на пользу. В скором времени из нашего районного города должен отправиться товарный вагон с книгами. Эти книги ещё во время войны привезли сюда из Крыма, чтобы они не достались врагу. Книги почему-то залежались здесь, и только теперь их возвращали обратно, в свою библиотеку. Мне предложили быть «сопровождающим» при вагоне с книгами, а за это разрешили погрузить с собой и все наши домашние вещи. Мы согласились. Хоть и долго ехать в товарном поезде, зато удобно, — не нужно возиться ни со сдачей багажа, ни с билетами на пересадках. Отпало и ещё одно опасение, которое появилось у меня перед отъездом: удастся ли нам, без скандалов, провезти Ваську? Ведь в пассажирские вагоны с котами не очень-то пускают. А теперь васькино дело — в шляпе; в товарном вагоне можно хоть и слона везти, была бы справка от ветеринаров, что не больной.

Едва уладилось дело насчёт книжного вагона, как приехал и мой заместитель. Оказалось, что это — девушка и совсем ещё молоденькая, только что университет окончила. Я думал: человек ещё не опытный, здешних условий не знает, — справится ли с нашей беспокойной работой? Стал я с девушкой беседовать, советы разные начал давать. Она слушала сначала спокойно, а потом вздёрнула свой остренький носик, стриженой головой тряхнула и говорит:

— Да вы за меня не бойтесь! Я ведь не кисейная, а работать меня научил профессор… — И тут она назвала фамилию учёного, при упоминании о котором мне всегда хочется шапку снять, если она — на тот случай — на голове окажется.

Много дней спустя Митя Саблин сообщал мне в своём письме:

«А наша Руфина Сергеевна на сто процентов боевая дивчина! Как-то ходили мы с ней на «Нырке» к Крестовской косе, а там и прихватил нас норд-вестик. Дело к ночи, катер — вот-вот волной задавит. Я, конечно, возле мотора кручусь, боюсь: как бы свечи не залило, а Руфина румпель держит своими ручонками, и похоже, что… ничего, не дрейфит! Потом слышу — что-то она лепетать стала. Ну, — думаю,— доняло её страхом, наверное, бабушкины молитвы вспоминает! Подползаю к ней, спрашиваю:

— Что, боязно? Ничего, скоро под косу подобьёмся, легче будет!

А она со смехом мне:

— Да что вы! Я нисколечко не боюсь. Буря на море — это так интересно!

— Так чего же вы бормочете?

— А это я стихи вспоминаю, поэта Генриха Гейне. Называются — «Лорелея».

Вот ведь, какая она выдержанная!»

Я знал, что на языке Саблина слово «выдержанная» означает очень высокую похвалу. Через год же я прочёл в одном научном журнале статью Руфины Сергеевны и понял, что она не только смелая, «выдержанная» девушка, но и настоящий учёный. После этого я окончательно успокоился, — свою работу в Каспийском заповеднике я передал в надёжные руки.

Наступил день нашего отъезда. Последний раз сходили мы всей семьёй на могилу деда Луки и положили на неё все осенние цветы, какие нарвали в своём палисаднике. Красный якорь-памятник утонул в разноцветных астрах и хризантемах.

Возвращаясь с кладбища, я долго оглядывался назад, как будто ждал, что вот из вороха цветов медленно поднимется сухая мозолистая рука старого друга и помашет мне на прощанье. Но… мёртвые живут лишь в сердцах наших.

Митя отвозил нас в районный город на нашем любимом «Нырке». Загружённый вещами катер медленно отвалил от пристани. На ней были мои бывшие сотрудники и соседи. Все провожали нас и желали счастливого пути.

В городе Митя помог нам найти грузовик и перевезти багаж на товарную станцию. К вечеру закончилась погрузка библиотеки. Между ящиками, полными книг, оставалось немного свободного места, на котором мы и разместились со своими вещами. Устроили на ящиках постели, соорудили нечто вроде столика, и получилось совсем неплохо. После погрузки нас откатили на запасный путь и поставили у самого морского берега, как будто нарочно, затем, чтобы мы попрощались с Каспием.

Митя уехал только перед самым заходом солнца. Белый корпус «Нырка» долго был виден на фоне темнеющей воды. В море поднимался ветер. Катер, взлетая на волны, размахивал своим длинным вымпелом. Наконец… скрылся из вида и последний наш друг.

В товарном вагоне

Ночью разыгрался сильнейший шторм. Море ухало, кряхтело и шипело, словно тысяча змей. На песчаный берег далеко вкатывались высокие волны и рассыпались хлопьями пены. Море, как сердитый зверь, протягивало косматые лапы, как будто старалось достать до нашего вагона, схватить его за колёса. В рокоте взбудораженной, беснующейся воды мне слышались грозные возгласы: «Схвачу! Не пущу, не пущу!» Равномерно вспыхивал голубоватый луч маяка и, словно огненный меч, проносился над грядой прибоя. Бил по высоким волнам, как будто желая срубить их седые гребни, и… терялся в кромешной, мечущейся бездне.

В вагоне темно. Из корзинки слышится настойчивое, надрывное мяуканье Васьки. Коту надоело сидеть взаперти, но мы не решались его выпустить, — как бы не забежал куда-нибудь с перепугу. Никто у нас не спит, — все смотрят на море, слушают его прерывистое уханье. Мы привыкли к морю, много раз видели его и ласковым, и грозным. Но в эту ночь оно кажется нам каким-то новым, беспредельно гневным и… горестным.

Васька, наконец, успокоился и затих в своей корзинке. Незаметно задремали Ина и Таня. Только мы, взрослые, продолжали сидеть у полуоткрытой двери вагона и смотреть в ревущую тьму.

Подошёл паровоз и толкнул вагон. Мелькнул фонарь сцепщика, опять толчок — и заскрежетали, завертелись под нами колёса. Нас повели к составу. Ещё несколько толчков, свисток кондуктора, осипший, оборванный ветром гудок паровоза. Поезд содрогнулся, залязгал буферами и тронулся в путь.

Грохот моря оставался где-то позади. Вода, видимая справа, стала вдруг иной. По ней уже не разгуливают свирепые двухсаженные волны, а бежит лишь частая, мелкая зыбь. Это наш залив, и он тоже уходит мимо нас назад. Свой остров мы видим издали, то есть не видим, а узнаём по маякам. Маяки постепенно слабеют, опускаются куда-то вниз. Ну, вот и всё, прощай, Рыбачий! Мы закрываем дверь вагона.

Ночь сменилась днём. Потом снова подкрался вечер, за ним новая ночь поплыла в стуке колёс, в дальних и близких гудках паровозов, в мелькании путевых огоньков. Мы едем почему-то больше по ночам, а днём частенько стоим на разъездах. Бывает и так: отцепят наш вагон, поставят на запасный путь и… стой там часа три-четыре, жди, пока прицепят к другому составу. Ничего не поделаешь, — груз у нас хоть и ценный — книги, — но не из тех, что быстро портится. Вот и везут «сборными» составами, как говорят железнодорожники. Впрочем, нас эти длинные стоянки особенно не смущают. Наоборот, мы их используем по-своему. Как загонят вагон в тупик, так мы сразу принимаемся либо обед, либо ужин себе готовить. Продукты у нас припасены, котелки тоже есть. Сбегаешь за водой, потом наберёшь щепочек, какую-нибудь ломаную доску найдёшь, соорудишь в сторонке костёр и — пожалуйста — походная похлёбка или каша уже закипает. Мы ведь привыкли в разных экспедициях на костре пищу готовить. Жаль только, что не везде на железной дороге позволяют огонь разводить.

Ваську мы уже не держим в корзинке. Он свободно гуляет по всему вагону, лазает среди ящиков и успел уже обследовать все укромные уголки. Во время движения вагона кот часто садится у двери и с интересом следит за пробегающими мимо предметами. К самому краю пола он, однако, не приближается, и по всему видно, что желания выскочить на ходу из вагона у него не возникает. Другое дело — на остановках, тут уж гляди в оба! Если остановка недолгая, то кто-нибудь из нас обязательно держит Ваську на руках, чтобы не удрал. На больших стоянках мы разрешаем коту выходить наружу, — надо же ему в конце концов погулять и по земле. Обычно Васька скоро возвращается и сам запрыгивает в вагон. При этом нас всегда удивляет: как он находит именно свой вагон, ведь их, иной раз, на путях много стоит, и все они совершенно одинаковые, даже человек может перепутать! А Васька — нет, ещё ни разу не заблудился. Впрочем, за всю долгую дорогу было три случая таких, когда нам пришлось сильно поволноваться за своего четверолапого друга. Один случай такой:

На большой узловой станции нас отцепили вместе с десятком других таких же вагонов и поставили на боковой путь. Узнав, что стоять будем не меньше двух часов, я выпустил Ваську. Он спрыгнул на землю, осмотрелся, потом шмыгнул под стоящий рядом состав и исчез из вида. Прошло минут двадцать — кот не появляется. Вдруг я увидел, что по нашему пути движется ещё вереница вагонов. Их толкает паровоз, подгоняет к нам. Вагоны сошлись, стукнулись, сдвинулись с места и все покатились куда-то дальше. Отъехали мы от старого места метров на четыреста и встали. Паровоз отцепился и ушёл, пыхтя и торопливо размахивая шатунами. Мы сразу же подумали об Ваське, — как же он теперь найдёт нас?

Девочки пригорюнились, а мы с женой поспорили. Она утверждала, что Васька знает именно наш вагон и теперь будет искать его по всей станции, среди сотен других вагонов. Конечно, — он запутается, — забежит нивесть куда и пропадёт. Если даже всем нам отправиться сейчас на поиски, то всё равно надежды мало. Станция очень большая, масса путей, и всюду стоят и двигаются вагоны. А пока мы ищем Ваську, — наш поезд может уйти. Я был другого мнения. Кот знает не столько вагон, сколько место, где он остановился. Недаром же Васька, уходя на прогулку, всегда внимательно осматривался. Несомненно, что он очень точно запоминал все предметы, окружающие наш вагон, все мельчайшие подробности, даже и то, что обычно ускользает от внимания человека. Вот это и помогало коту находить свой вагон. Стало быть, Васька обязательно должен вернуться на то самое место, где мы только что стояли. Там его и нужно искать.

Разыскивать кота мы отправились вместе с Иной. Двигаясь назад вдоль пути, мы на всякий случай заглядывали под каждый вагон и прислушивались. И тут, признаюсь, я досадовал, что у меня нет, как у Васьки, привычки точно примечать место, где мы останавливались с вагоном. Я помнил, что мы стояли возле чахлого деревца, — кажется, акации. Но акаций здесь не одна; они насажены в ряд по обочине путей и все как будто бы одинаковые. Впрочем, — ладно. Нам бы только приблизительно найти нужное место, а там уж заметим кота, если он вернётся.

Моё предположение полностью подтвердилось. Ваську мы увидели ещё издали. Он занимался тем, что прыгал на дверь запломбированного вагона. Подскочит, зацепится когтями за доски, повисит немного на лапах и снова на землю спрыгнет, а потом опять повторяет свой приём и всё время отчаянно мяукает, — это мы уж услышали, когда подошли поближе. Дело ясное: кот, вернувшись к вагону, увидел, что дверь наглухо закрыта. Стало быть, нужно попроситься, чтобы впустили, — так он и дома всегда ведь поступал. Но на этот раз дверь не открывали, а кот продолжал мяукать, царапаться именно в тот вагон, который стоял на примеченном месте. Васька узнал нас не сразу, сначала посмотрел ошалело и недоверчиво. Потом радостно муркнул и стал тереться об ноги. Взяв кота на руки, мы побежали обратно, очень довольные тем, что нашли беглеца.

Второй случай был посерьёзнее. Наш вагон стоял среди целой паутины рельс. И справа, и слева часто пробегали маневровые паровозы и двигались товарные составы. На таких бойких стоянках мы обычно не выпускали Ваську, чтобы, чего доброго, не угодил под колёса. Но в этот раз кот очень настойчиво просился вон. Мне надоело слушать его пронзительные вопли, и, рассердившись, я приоткрыл дверь вагона. Васька стрелой выскочил наружу и пустился бежать, перескакивая через рельсы и оглядываясь по сторонам. Вдали, у обочины путей, лежали кучи красноватого песка; к ним-то и направился наш кот. Через минуту он уже скрылся среди куч. Прошло немного времени, и Васька опять показался на обочине. Он возвращался обратно, двигаясь осторожными скачками. Удивительное дело, — кот как будто понимал, что здесь долго загуливаться нельзя, проветрился немного и… назад, в свой удивительный живой дом, движущийся, всё время меняющий место. К лязгу, грохоту колёс, к гудкам Васька, видимо, привык — не теряется и знает, что нужно делать. Вот, например, сейчас: путь ему пересёк товарный поезд, который медленно подошёл со стороны и остановился, загородив собой наш состав. Васька, не ожидая полной остановки ближайшего вагона, шмыгнул под него и… вот он уже на нашей стороне. Остаётся перепрыгнуть через один последний путь. Кот собирается это сделать, но тут неожиданно подкатывает паровоз. Он фыркает, пыхает, громыхает и пересекает Ваське дорогу. Кот отпрянул назад, а дальше — мы его уже не видим — паровоз с грозным шипением выпустил из-под колёс струю горячего пара — всё потонуло в белом клубящемся облаке. Девочки вскрикнули, жена закрыла рукой глаза. Я, признаться, тоже оторопел, хоть и видел в последний момент, что Васьки не было на рельсах. Паровоз промчался, мы смотрим на то место, где только что был наш кот, но его уже нет здесь, нет ни на рельсах, нет и нигде поблизости.

Я выскочил из вагона, за мной Ина. Ищем Ваську, кличем его, но он как сквозь землю провалился. Вероятно, испугавшись паровоза, кот куда-нибудь спрятался, а может быть, его ещё и паром обварило? Но где же его искать? На всякий случай, бегу к песчаным кучам, думая, что, может быть, он туда убежал. Но Васьки и там не видно. Что же делать-то? Остаётся одно — ждать. Хоть бы подольше постоял наш состав! У девочек на глазах слёзы, они начинают сетовать на меня:

— Вот, папка! Ну что ты наделал? Зачем только выпустил Ваську?

Мне нечем возразить, — верно, это я виноват.

Вдоль состава быстро идёт смазчик. Он стукает молотком по колёсам, проверяет маслёнки. Сейчас, наверное, подадут паровоз, и мы уедем отсюда. А как же Васька?

Вагоны содрогнулись — подцепился паровоз. Машинист, перегнувшись из окна своей будки, ждёт сигнала к отправлению. Пора и нам с Иной залезать в вагон, а то на ходу в него очень трудно забираться. Я тороплю дочь. Однако она не двигается, всё смотрит по сторонам и вдруг радостно вскрикивает:

— Папа, смотри, смотри!

Недалеко от нас, через два или три пути, стоит несколько платформ, загруженных какими-то ящиками, а на самом верхнем из них сидит наш Васька и примеряется — как бы половчее на землю спрыгнуть.

Мы бежим навстречу коту, берём его на руки — и быстрей в свой вагон. Во-время! Только что мы вскарабкались и убрали подвесную лестницу, — поезд тронулся. Шерсть у Васьки мокрая, слипшаяся, и он часто теребит лапами то глаза, то нос, то уши, — видно, обдало-таки его горячим паром. Хорошо что совсем не сварило.

Перед концом путешествия у нас опять с Васькой история получилась. Дело было так: наш поезд неожиданно остановился среди чистого поля — должно быть, в паровозе какая-то неполадка произошла. Васька, до этого мирно дремавший на одном из наших тюков, вдруг проснулся, потянулся, изогнулся колесом, а потом взял да и выпрыгнул из вагона через открытую настежь дверь. Никто из нас этого не ожидал и не успел задержать кота. Очутившись на земле, Васька без оглядки помчался прочь от поезда по широкому выкошенному лугу. Вдали виднелся кустарник, а из-за него выглядывали крыши маленького посёлка. Нам казалось, что кот держал путь прямиком к этой деревне. Что задумал негодник? А поезд вот-вот тронется дальше.

Ина выскочила из вагона и побежала за Васькой, выкрикивая вдогонку:

— Васька! Васёк! Вернись, милый, вернись! Да стой же, негодник паршивый!

Дело было серьёзное, — Ина могла отстать от поезда и остаться вдвоём с котом среди пустого неведомого поля. Что мне оставалось? Только одно — выскочить и самому из вагона. Так я и сделал.

Если бы кто со стороны, незаинтересованный в наших делах, посмотрел на эту картину, то, наверное, вдоволь бы посмеялся. А картина такая: впереди, изогнув хвост серпом, мчится огромный кот. Он прыгает через кочки, через кустики подсохшего бурьяна, но всем своим видом показывает, что никого он не боится, ни за кем не гонится, а бег его — всего лишь весёлое озорство. За котом изо всех сил бежит девочка, с растрепавшимися волосами, с раскрасневшимся, заплаканным лицом. А девочку догоняет дядя и никак не может догнать, — ему мешает ботинок, который расшнуровался и всё время соскакивает с ноги. Наши из вагона всё это наблюдали, но только им было не до смеха.

Васька вдруг остановился. То ли он послушался голоса Ины, то ли ему самому надоела эта бесцельная гонка. Ина подбежала к коту, хотела надавать ему шлепков, но Васька, как ни в чём не бывало, поднял торчком хвост, нежно замурлыкал и уткнулся носом в её ногу. Ну разве поднимется рука на такого?! Я же плюхнулся на землю и стал поспешно зашнуровывать предательский ботинок. В этот момент послышался гудок нашего поезда. Сейчас он тронется, а мы… ох… далеконько назад-то бежать! Я беру у Ины Ваську, и мы устремляемся к поезду. Кота я держу крепко, бесцеремонно; это ему не нравится, он начинает мяукать и вырываться из рук. Я награждаю Ваську крепкой затрещиной по лбу; кот присмирел, как бы сознавая свою вину.

Поезд тронулся, а бежать до него ещё добрых сто метров. К счастью, ползёт он очень медленно, преодолевая небольшой подъём. Ина бежит рядом, и я слышу, как часто и шумно она дышит. Оглядываясь через плечо, подбадриваю девочку, хоть у самого тоже дух захватывает и в глазах зелено. Наконец, мы подбежали к рельсам. Мимо нас, увеличивая скорость, движутся последние вагоны, все наглухо закрытые. Никаких подножек у них нет — вскочить не на что. У меня надежда на самый задний вагон, — у него обязательно должна быть открытая площадка с подножками. Вот он, подходит. Я командую дочери: «Прыгай!» Ина, собрав остатки сил, вскакивает на подножку и взбирается на площадку. Я бегу рядом с вагоном, стараясь не запнуться об концы шпал, и подаю Ине Ваську. Она держится одной рукой за поручень, а другой хватает кота за лапу. Васька верещит и царапается, но… сейчас не до этого. В следующий миг я тоже вскакиваю на подножку и облегчённо перевожу дух. Всё в порядке, — едем!

Поезд в этот раз, как нарочно, шёл без остановки несколько перегонов, и нам больше часа пришлось стоять на задней площадке. А когда мы, наконец, вернулись в свой вагон, — я тут же отдал строгий приказ: посадить Ваську в корзинку и больше не выпускать его, пока не приедем на место.

Мой приказ выполнялся неукоснительно, хоть кот и изводил нас своими жалобами. Впрочем, скоро всё кончилось. Через два дня мы прибыли на свою станцию, где ждал человек, который принял у меня вагон с книгами. Ждала нас и грузовая машина, чтобы отвезти в степной заповедник.

Там, где много зверей

Выжженная солнцем, жёлтая целинная степь. Сухие метёлки ковыля обтрёпаны ветром. Куда ни глянешь, — всюду одно и то же. От жаркой желтизны больно глазам. Ничего живого не видно. Только степные жаворонки изредка вспархивают из сухой травы. Если б не они, то можно подумать, что здесь всё начисто вымерло, погибло от знойного ветра. За машиной тянется огромный густой хвост пыли. Пыль стелется далеко позади и медленно оседает на придорожный бурьян.

Девочки мои присмирели. Их разморила жара, утомило однообразие. Жена грустно смотрит вдаль и со вздохом произносит:

— Вот так природа! Нечего сказать, — заехали!

Я утешаю: «Подождите, мы ещё не доехали до самого интересного!» Однако мне и самому надоело ждать, — когда же покажется то, о чём так хорошо расписано в книгах и наслышано от разных знающих людей!

Впереди показалось широкое тихое озеро. Дорога идёт прямо к нему и тонет в бледноголубой воде. Но откуда же здесь вода? Ливень, что ли, прошёл? Все мы смотрим на это странное озеро. Оно манит своим туманным зеркалом, обещает прохладу, такую желанную среди раскалённой степи. Машина мчится быстро, но… вода всё так же далека, она как будто уходит от нас. Замечаю по телеграфным столбам, по кустикам бурьяна — что за история?! Вот этот кустик только что был у самого берега, а сейчас мы проезжаем мимо него, но рядом никакой воды нет и в помине, — всё сухо, всё снова жёлто и пыльно. Это был мираж — причуда степной природы, игра нагретого воздуха. Едем дальше, и снова впереди вода, на этот раз — мелкие лужицы разлиты по дороге. Они так же бесследно исчезают, едва лишь автомобиль приближается к ним.

Наконец на далёком горизонте появляется что-то тёмное. Сначала — как маленький кустик, затем расширяется, встаёт зубчатой неровной стеной. Лес! Неужели в самом деле лес? А может быть, — это опять мираж? Нет, лес не убегает от нас, наоборот, он приближается и виден всё лучше, отчётливее. На фоне леса вырисовываются высокая каменная башня с зубцами наверху, белые домики с черепичными крышами. Дорога входит в улицу — улицу-сад. Домов не видно из-за высоких кустов сирени. Над крышами склонились деревья — дубы, ясени, клёны и какие-то ещё — незнакомые. Они шелестят живой зелёной листвой. А где же надоедливый степной ветер? Он запутался, заблудился среди деревьев, кустов и, обессиленный, улёгся у их подножий.

Автомобиль бежит вдоль длинного забора из железной сетки, сквозь неё видно глубокое тихое озеро — настоящее, не призрачное. Утки-кряквы медленно плывут вдоль стены тростников. Откуда-то прилетела пара диких гусей и села на воду, возмутив её гладкую поверхность. На гибкой ветке, склонённой над прудом, сидит малая выпь и чистит свои бурожёлтые пёрышки. Птицы никого и ничего не боятся, даже осторожная выпь и та не обращает никакого внимания на нашу машину. Мои дочери смотрят во все глаза на эту удивительную картину, но вот мы уже миновали озеро — и снова вдоль дороги потянулась стена старого тенистого парка. Над вершинами деревьев целыми роями носятся кобчики — эти шустрые, полезные и милые соколки.

Машина остановилась. Вот и домик, в котором нам предстоит жить. Домик уютный, чистенький, кругом много зелени. Девочки мои совсем развеселились…

— Папа, а здесь хорошо! Честное слово, — недурно!

Первой с машины снимается корзинка с Васькой. Он вылезает из неё всклокоченный, недовольный. Но, отряхнувшись и осмотревшись, кот уверенно идёт на крыльцо и начинает тщательно умываться лапкой. Рабочий, помогающий нам разгружать машину, при виде Васьки удивлённо замирает на месте и восклицает:

— Тю! Вот это котяга! — Занося корзинку в дом, он почтительно обходит Ваську и ещё раз с удивлением оглядывается на него.

Вот уже несколько дней живём мы в степном заповеднике и не перестаём удивляться. Очень уж здесь всё необычно. Мы привыкли считать, — если это заповедник, так значит, в нём сохраняется дикая природа, такая, какой она здесь сложилась за многие сотни, тысячи лет. Её и охраняют для того, чтобы сберечь на будущее всё, как есть, в первобытном виде — почву, растения, зверей и птиц, даже насекомых. Сберегать всё это и изучать без помех. Так и было у нас в Каспийском заповеднике. А тут по-другому.

Была степь ровная, как стол, без воды, без единого кустика. Типчак, ковыли, грудница, кермек, житняк — неприхотливые, выносливые к засухам травы — покрывали жёстким ковром горячую землю. И только весной, пока не ушла ещё влага зимних дождей, зацветала степь на короткое время. Жёлтые ирисы, алые тюльпаны вдруг вспыхивали, как живые огоньки, среди прошлогодней мёртвой травы. Распустившись, они торопятся поскорей отцвести, пока злые суховеи не иссушили их нежные лепестки. Жили в степи её звери и птицы. По утрам из глубоких нор вылезали сурки-байбаки и, встав столбиками на вершинах нарытых ими же земляных куч, обозревали целинный простор, смотрели долго, внимательно, прежде чем приняться за кормёжку стеблями типчака или листочками дикой люцерны. Зайцы-русаки, нагулявшись и наевшись за ночь, спешили залечь на долгий дневной отдых где-нибудь под кустиком ковыля. Пронзительным посвистом оглашали воздух суслики и опрометью шмыгали в свои норки, завидев в небе степного орла — своего исконного, страшного врага. Жаворонки-джурбаи, взлетев из травы тёмными комочками, рассыпали серебряный звон своих песен. Забияка-стрепет, вскочив на суслиную кочку, расправлял веером хвост и начинал задорно вытанцовывать перед своей подругой-стрепетухой. Так текла жизнь каждую весну в целинной степи, с давних-давних времён.

Полвека назад на юге Украины кусок целинной степи объявили заповедником, чтобы сохранить её навечно непаханной, нетронутой. А рядом, на такой же целине, природу стали начисто переделывать. Выкопали глубокие колодцы, начали выкачивать из них воду и поливать посаженные деревья и кустарники. Устроили искусственные озёра и болота, с островами, с тростниками и осокой. Стали привозить сюда полезных и диковинных животных из разных стран — из Европы, Африки, Индии, Австралии. Чужеземных зверей и птиц выпускали в искусственный лес, поселяли на озёрах и в больших, огороженных сеткой степных загонах. Главное, чего здесь добивались, — это чтобы редкие животные жили не в клетках, а на свободе, чтобы птицы могли летать куда им вздумается, но не улетали бы совсем из заповедника, чтобы антилопы, олени и другие копытные животные свободно паслись в окрестных степях, но не забегали бы нивесть куда. Трудная была эта задача, но с ней справились, хоть и много пришлось вложить труда и терпения.

Сейчас всякий, кого приведёт случай побывать в степном заповеднике, может там увидеть два любопытных мира. Один мир — это старая девственная степь, такая же, в какой когда-то воевали с половцами русские дружины славного князя Игоря. В этой степи сохранились не только байбаки, степные орлы и стрепеты, но даже половецкие идолища — «каменные бабы». До сих пор — много веков — стоят они на курганах и смотрят на восток своими невидящими каменными глазами. Вольные ветры гоняют по этой степи сухие кустики перекати-поля и напевают древнюю песню, шумя в траве и играя косицами ковылей.

А вот другой мир. Царство леса и воды, населённое удивительными животными. Чудо, созданное заботливой и смелой волей человека. Здесь любят показывать приезжим эту разительную разницу. Вот, мол, смотрите, вот вам… степь первобытная, — такую теперь в других местах не увидишь! А это… сделано людьми, силой науки и силой рабочих рук. Вот во что можно превратить неуютную безводную степь, — смотрите же!

Впрочем, мне-то надо было не только смотреть, а и кое-чему поучиться, вникнуть в дело, разобраться в сути. Что касается зоопарка, где я должен был работать, то суть эта такова:

Наша страна очень велика и очень богата — это так. Но если взять её животный мир, то в нём, оказывается, кое-чего и не хватает — полезного и интересного. Например, у нас не водятся страусы. А птицы эти очень крупные, мясо у них съедобное, вкусное. Вкусны и их яйца — каждое весом полкилограмма, а то и побольше. А кто не знает, как необыкновенно красивы страусовые перья! Недаром же страусов давно уже разводят как домашних птиц в Африке и других южных странах. Или вот крупные антилопы: канна, гну, бубал, куду, бейза, нильгау; это всё охотничьи звери, дорогая, завидная добыча, да и не только добыча. Известно, что антилоп канна можно разводить как домашний скот и получать от них превосходное жирное и целебное молоко. Но у нас нет таких животных, — они живут в Африке или в Индии — далёких от нас землях. Сейчас мне скажут: «Ишь ведь чего придумал! Да на что нам страусы и антилопы, или у нас своего зверья мало?»

Действительно, у нас в Советском Союзе много всяких и зверей и птиц. Но только не везде, а так — где густо, где пусто. На Дальнем Востоке, в густых и влажных уссурийских лесах чего-чего только нет! Лоси, олени, косули, кабарги, кабаны, медведи, волки, еноты, леопарды, тигры, соболи, горностаи, белки, зайцы, дикобразы, глухари, тетерева, рябчики, куропатки, дикуши, фазаны — всего и не перечтёшь, как в хорошем зоопарке. Раздолье там охотнику. Ну а где-нибудь в Курской области? Там за одним зайцем по пять охотников гоняется, а чего-нибудь покрупнее, поинтереснее и не сыщешь. Несправедливо получается. Люди у нас везде одинаковые, с одинаковыми правами, а тут неладно выходит. Чем же виноваты орловские или харьковские охотники, что у них такая бедность на дичь? Впрочем, у нас многие считают, что охота — это баловство, пустая забава и, дескать, не стоит из-за неё особенно беспокоиться. Ладно, — согласимся, пока что, и с этим. Но возьмём другое.

Люди с незапамятных времён разводят домашних животных, и без них сейчас наша жизнь была бы просто немыслимой. Как это, в самом деле, можно было бы обойтись без мяса, масла, сыра, молока, яиц, шерсти, шёлка, кожи? Чтобы получить всё это, животноводы вывели очень много разных пород домашних животных. Об этом все знают. Но всем ли известно, откуда взялась наша домашняя курица? Её древняя родина — Индия, Цейлон, страны Индо-Китая. Там и сейчас ещё живёт в тропических лесах дикая банкивская курица, от которой пошли все домашние породы кур. А многие ли знают, откуда происходит домашняя корова — кормилица человека с его младенческих лет? Люди приручили корову, сделали её домашним животным, очень давно, так давно, что сейчас трудно и решить, где, в какой стране человек первый раз подоил дикую корову. Всё-таки известно, что к числу давнишних предков домашней коровы относятся дикие быки индийских джунглей — бантенг и гаял. Вот опять Индия, опять джунгли! Как же, однако, произошло, что эти тропические животные, не знавшие, что такое снег и морозы, теперь живут везде — и на Юге, и на Севере, даже… за Полярным кругом? Произошло то, что они сильно изменились. Долгие годы, из поколения в поколение, южные животные, находясь под присмотром человека, постепенно привыкали и к холоду, и к другой природе вообще. Человек, переселяясь по земле, занимая новые места для жизни, вёл за собой и своих домашних животных. Те из них, которые выдерживали новый климат, новую пищу, оставались у человека и давали потомков, ещё более выносливых. А новые края становились для них уже родиной. Когда животное или растение обретает себе новую родину и полностью приспосабливается к её природе, то с ним происходит то, что учёные называют словом акклиматизация. Слово мудрёное, но как же без него обойдёшься, если эта самая… акклиматизация и есть главная суть работы нашего степного заповедника-зоопарка. Здесь изучают этот таинственный закон природы, чтобы овладеть им, взять его в руки, как волшебную палочку, и… творить чудеса.

Древний человек не знал того, что знаем мы; ему помогала природа акклиматизировать животных, но происходило всё это очень уж медленно. Понадобилась не одна тысяча лет, прежде чем индийская птица курица стала жить и размножаться далеко на севере. Нам это не подходит. Мы теперь привыкли всё делать быстро — быстро строить, быстро ездить по земле и летать по воздуху. Нужно научиться быстро акклиматизировать животных. А тогда будут исправлены и «несправедливости» природы. Мы заселим свою страну самыми разнообразными полезными и красивыми животными — будут довольны и охотники, и животноводы, да и просто те, кто любит смотреть на приятных животных и чувствовать, что наша природа не оскудевает, не опустошается, а, наоборот, расцветает и богатеет вместе с нами.

Рабочий день в зоопарке начинается рано. Едва только засереет рассвет, как бригадир отдела копытных Василий Дмитриевич уже подходит своей торопливой походкой к антилопнику. Приходит пастух Миша и седлает поджарую серую лошадь. Олени встают с лёжек и собираются у ворот загона, нетерпеливо встряхивая ушами. Миша пускает коня вскачь и объезжает загон большим полукругом, подгоняет к воротам медлительных горбатых зебу, яков — косматых и угрюмых на вид. Сайгаки ловко увёртываются от лошади и вихрем несутся в сторону, опустив вниз свои смешные кувшинообразные головы и часто-часто перебирая ногами. Одинокий джейран, с независимым видом, нехотя уступает дорогу коню. Сам он чуть побольше зайца, а важность такая, что подумаешь, — сильнее и зверя нет.

В дальнем углу загона сгрудились тёмные странные животные. На головах — коровьи, круто загнутые рога, на шеях — лошадиные гривы, лошадиные же и хвосты. Тело у них с опущенным задом, ноги стройные, точёные, а морды… и сравнить не с кем, — какие-то невероятно дикие, страшные! Это антилопы гну. Они держатся в сторонке, выжидательно и неприступно.

Василий Дмитриевич выпускает из антилопника целое стадо канн. Стройные животные идут друг за другом. Над ними плывёт лес длинных, грозных рогов, а под рогами блестят пары больших чёрных, добрых глаз, подёрнутых тёплой влагой. Канны идут неторопливой, дробной рысью, и кисточки тёмных волос покачиваются у них на подгрудках. Миша собрал своё необыкновенное стадо у ворот, но чего-то ещё ждёт и, привстав на стременах, смотрит вдоль длинного ряда вольер. Там показался другой всадник. Он сдерживает не в меру горячего коня и поправляет на голове шапку. А впереди, взлягивая и выбрыкивая, несутся полосатые неправдоподобные звери. Утренний воздух вдруг оглашается суматошным лаем, как будто целая свора собачонок бросилась на незнакомого прохожего. Это косяк зебр. Они рады ясному утру, свободе и выражают свой восторг ржанием, похожим на собачий лай.

Зебры примкнули к общему стаду, и в нём сразу же началось движение, толкотня. Все головы — рогатые и ушастые — повёрнуты к воротам, но Миша не торопится их открывать. Он опять чего-то ждёт. Наконец открылась ещё одна вольера, и из неё в общий загон выкатились огромные туши, покрытые густой коричневой шерстью. Впереди идёт самый крупный зверь. На его могучей шее крепко сидит тяжёлая рогатая и бородатая голова. Маленькие глазки сумрачно поблёскивают из-под косматой чёлки. Петя ласково кличет:

— Боря, Боря! Иди сюда, мальчик, иди!

«Мальчик Боря», в котором добрая тонна веса, приближается к стаду и ведёт за собой ещё полдесятка таких же зверюг. Животные, сгрудившиеся у ворот, оглядываются; среди них заметно стремление расступиться и пропустить вперёд подходящих гигантов. Как будто в каждой рогатой голове — одна и та же мысль: «Надо посторониться! Разве можно не уступить дорогу бизонам!»

В этот момент ворота распахиваются и всё стадо, перемешавшись, потоком выливается из загона, а очутившись на просторе, расходится широким веером. Животные снова разбиваются по своим группам. Зебры вырываются вперёд, и через минуту их полосатые тела мелькают уже далеко от загона. Олени разбрелись по целине и склонили головы к траве. Канны пасутся вместе, плотным косяком. Позади, как тяжёлые корабли, медленно и степенно движутся бизоны. Пастухи разъехались в разные стороны и встали дозором по краям своего стада.

Я смотрю на эту картину и удивляюсь: разные животные, с разными повадками, из разных стран и вот… пасутся в общем стаде, друг друга не трогают, каждый знает своё место. Дикие, своенравные, а покорно слушаются двух верховых парней, как будто у тех в руках не обыкновенные ремённые плётки, а в самом деле волшебные палочки. «Поразительно!» — последнее слово я произношу вслух. Стоящий рядом Василий Дмитриевич слышит и отвечает с улыбкой:

— Да! Посмотреть есть на что. Мы-то люди привычные, а которые первый раз всё это видят, сильно удивляются.

Из степи волнами несётся терпкий запах осенней полыни. Слышится переливчатый посвист авдоток. Птицы летят к озеру попить воды. День начался. Я иду на свой участок — к птицам.

В парке эхом отдаются пронзительные женские крики. Можно разобрать только конец одного, часто повторяемого слова: «… усеньки, усеньки… усеньки!» Почему так голосит эта женщина? Уж не случилось ли чего с ней? Нет, всё в порядке. Это страусиная нянька Прасковья Гавриловна скликает к утреннему завтраку своих питомцев: «страусеньки, страусеньки!»

У опушки парка на земле стоят деревянные корыта. Возле них толпятся пепельно-серые высоконогие птицы, с длинными шеями, с какими-то нептичьими, приплюснутыми головами. Прасковья Гавриловна вытряхивает из ведра пареное зерно, распределяет его по кормушкам. Птицы хватают корм как-то с маху, целиком набивая им клюв. Это завтракают нанду — самые мелкие из страусов. Впрочем, если нанду вытянет шею вверх, то почти и сравняется ростом со средним человеком, а чтобы поднять такую птицу на руках, придётся как следует потрудиться. Здесь нанду свободно гуляют в парке. Они миролюбивы, никого не обижают, и только весной самцы становятся отчаянными драчунами. Тогда они могут наставить вам хороших синяков своими крепкими клювами. Другое дело — настоящие страусы — африканские! Эти громадины, если рассердятся, то могут и убить человека ударом могучей своей ноги. В зоопарке их держат в больших загонах, огороженных сеткой.

Мне нужно пройти к озеру, посмотреть, что там делается в птичьем царстве. Чтобы сократить путь, иду прямо через лес. Едва лишь я свернул с дорожки, как из-под ног с треском взлетел фазан и, словно золотая ракета, круто поднялся над вершинами деревьев. Он напомнил мне Кавказ, Каспийское побережье. Как хорошо, что и здесь живут эти чудесные птицы — живые цветы земли! Не так уж много времени прошло с тех пор, как в степной заповедник привезли первых фазанов с Кавказа, с Дальнего Востока. А теперь они тут на каждом шагу, то перелетают с места на место, то копошатся под деревьями или на полянках, выискивая разные семена и насекомых. По вечерам, после захода солнца весь парк оглашается фазаньими криками. Петушки, взлетая на деревья для ночлега, обязательно выкрикивают по нескольку раз: «крек-кек, крек-кек!»

Над поверхностью озера ещё держится утренняя туманная дымка, и плавающие утки кажутся крупнее, чем они есть на самом деле. Весь широкий плёс пестрит птицами. Вон медленно плывёт стайка лебедей-кликунов — белых, как снег, и величественных. Вон кружатся на месте и часто ныряют лысухи. Дальше на берегу островка сидят рыжежёлтые огари и охорашивают своё оперение. Слышится шум потревоженного воздуха, и на воду, рядом с огарями, целым роем садятся малютки чирки. Словно белый кораблик с разрисованными боками, проплывает мимо утка-пеганка. Целое стадо серых гусей отдыхает, лёжа на прибрежной дорожке. Они очень медленно и неохотно поднимаются, чтобы дать мне пройти. Вот так дикие гуси! До чего же они привыкли к человеку! Смотрю через озеро и вижу, — у его дальнего плоского берега бродят по колено в воде белорозовые птицы. Их змеиные шеи причудливо изгибаются, головы погружаются в воду. Фламинго! Ещё одна приятная встреча со старыми знакомыми!

Я сажусь на камень у воды, смотрю и думаю. Да, здесь особый мир, мир сказок наяву! И чтобы познать этот мир, нужны не дни и не месяцы, а целые годы. А чтобы описать его как следует, нужно сделать отдельную книжку, да и не маленькую.

При выходе из парка мне повстречался невысокого роста человек, в солдатских сапогах, в брезентовой куртке и с ружьём за плечами. Это бригадир птичьего отдела Иван Пименович. Он, как всегда, в отличном настроении, идёт вразвалочку и попыхивает папироской-самокруткой. Однако почему он с ружьём? Спрашиваю:

— Никак на охоту собрались?

— Какая там охота! Кошка рыжая каждое утро в парке колобродит. Вчера, об эту пору, видел, как синицу в зубах несла. Непорядок! Надо её подстеречь.

Вот оно что! Да, там, где разводят и охраняют птичек, кошка — враг! Тут я подумал об нашем Ваське: что, если он повадится ходить в зоопарк и будет там за птицами охотиться? Убьют ведь кота и… правильно сделают. Одно меня утешало, — наш домик стоит посреди посёлка, от птичьего парка далековато, — не попадёт туда Васька. Это и оправдалось. Только один раз, много времени спустя, Васька отколол-таки штучку. Как-то поздно вечером взял да и принёс к нам домой не синичку, а… молодого фазана! Как и где он его поймал, — непонятно, но фазан был живой, только слегка помятый. Фазана, разумеется, мы у Васьки отняли и отнесли в зоопарк к Ивану Пименовичу, а коту своему я устроил жестокую экзекуцию при помощи веника. Не знаю, веник ли помог или по другим причинам, но Васька больше фазанов не ловил и вообще птицами почти не интересовался.

Васька и Фунтик

Старые коты между собой никогда не ладят — это дело известное. При встречах они сначала стараются запугать друг друга криками. Сидят, нос к носу, и верещат на всю околицу, один другого громче и противнее. Если соперники силой равны, то такое соревнование у них может продолжаться долго. И бывает, что вот так поорут-поорут, да и разойдутся в разные стороны без драки. Но стоит одному из котов хоть чем-нибудь показать свою слабость, — чуть-чуть попятиться назад или немного сбавить голос, как другой сейчас же переходит в наступление. Вначале — пробный выпад, этак слегка, как будто невзначай, лапой по носу противника — чирк! Тот должен немедленно дать сдачи, да покрепче, иначе его дело проиграно. После такого обмена пощёчинами коты опять могут долго реветь друг на друга, не двигаясь с места. До настоящей потасовки у равносильных противников редко доходит. Другое дело — если один из них окажется слабее или трусливее, — тогда держись! Сильнейший вцепится в него передними лапами, а задними будет драть шкуру так, что только шерсть клоками полетит. Зубы тоже не остаются без работы. Сцепившиеся в драке коты барахтаются и катаются по земле единым живым клубком. В это время они уже не ревут, а бьются, в зловещей тишине, до тех пор, пока один не почувствует себя побеждённым и не вырвется из колючих объятий своего врага. У старых котов морды всегда разрисованы рубцами, а уши по краям изодраны в бахрому, а то и вовсе изуродованы — это всё следы минувших боёв.

Чем сильнее кот, тем привольнее ему живётся в своём околотке. Другие коты, не раз им трёпанные, начинают бояться его и в драку больше не ввязываются. Такой кот-чемпион ходит барином и, как говорят, в ус себе не дует. Только и забота у него — посытнее да повкуснее поесть, выспаться всласть в покойном тёплом местечке, да — вот ещё — на улице не прозевать соседскую злую собачонку, во-время успеть взобраться от неё на забор или на дерево. Остальное — трын-трава!

Но вот во дворе появляется новый силач. И откуда он взялся! Неужели это тот — рыжепёстрый? Давно ли он был недорослым, молодым котишкой, с каким и связываться-то стыдно было? А вот вырос, возмужал и… стал проявлять непочтительность. Вчера, например, не уступил дороги перед лазейкой в дровяной сарай, а сегодня посмел не отбежать от рыбных отбросов на помойке, когда к ней пожаловал кот-чемпион. Пришлось дать взбучку молодому нахалу, чтобы знал своё место! Да… что-то неладно получилось. То ли лапа у старика неловко подвернулась, то ли он чересчур сыт был перед дракой, но поединок закончился вничью. После второй потасовки у старика оказалось разорванным ухо, а левая задняя нога несколько дней была как чужая. Во время третьей драки старый кот еле вырвался из когтей рыжепёстрого и с позором убежал домой. Кончилось его чемпионство! Так может случиться в каждом дворе, где много кошек.

Наш Васька, приехав сюда, завоевал себе первенство в течение первых трёх дней. Впрочем, ему и воевать-то особенно было не с кем. На всей нашей улице не было кота, который бы мог противостоять Ваське. Куда там! Даже самые крупные из местных котов выглядели перед нашим шестимесячными котятами. Мне пришлось несколько раз наблюдать, как Васька их припугивал. Он с мрачным видом, медленно приближался к противнику и, остановившись перед самым его носом, издавал негромкий зловещий звук: «ффшииишиии!» Этого было достаточно, чтобы чужой кот сейчас же пятился назад и весь как-то сжимался. Васька же проходил мимо, не поведя ухом, ни разу не оглянувшись, как будто тут никого и не было. Только кончик его кольчатого хвоста едва заметно дёргался.

Такое безраздельное первенство, такая безмятежная стоячая жизнь могут, наверное, и коту надоесть. Да и не только надоесть, а и превратить его в ожиревшее, обленившееся существо, которое постепенно потеряет свою силу и ловкость, станет ходячим тюфяком. Вероятно, такая судьба и ожидала Ваську в степном заповеднике, если бы сюда не привезли ещё одного кота.

К нам приехал новый садовник по фамилии Квач. Его жену соседи сразу же стали звать: «тётка Квачиха». Это была женщина непомерно высокого роста, с крикливым грубым голосом и очень сердитая. Мало кто слышал от неё приветливое слово, она всегда и всем была недовольна, даже собственный муж редко умел ей угодить. Только и слышно бывало, как кричит на всю улицу тётка Квачиха — кому-то, за что-то выговаривает. И вот у такой несуразной и сварливой тётки была, оказывается, любовь, — любовь нежная и безмерная. Она любила своего кота Фунтика и, ради этой любви, возила его всюду за собой, как и мы своего Ваську.

Фунтик ростом много уступал Ваське, но всё же это был кот не совсем обыкновенный. Он был очень злой, злой, как бес, и ловок до изумления. Ни одна собака не могла загнать его на дерево. Наоборот, он сам первый бросался на собак и обязательно обращал их в бегство. Даже украинские овчарки, которые один на один сражаются с волком, и те не выдерживали сатанинского натиска Фунтика. Фунтик никому не давался в руки. Один раз я было попробовал его приласкать, да и закаялся. Целую неделю ходил я потом с забинтованной рукой: проклятый кот в одну секунду искусал мне её и изодрал когтями! Некоторые соседи говорили:

— Кот-то весь в хозяйку удался!

Хорошо, что этого не слышала тётка Квачиха, а то она им бы показала за такие слова.

Однако перед хозяйкой своей Фунтик был сама доброта и ласковость. Куда только и девался его злобный, драчливый нрав! Мне не раз мимоходом приходилось слышать, как Квачиха разговаривает со своим котом, сидя на крылечке:

— Ах ты, цацочка моя! Умничек распрекрасный. Ух ты, золотце!

Чем ей отвечал Фунтик, — мне видно и слышно не было, но уж, наверное, он извивался червём и мурлыкал, сладко зажмуривая глаза. Детей у Квачихи не было, вот она и усыновила своего злюку-кота.

Скрестились житейские дорожки Васьки и Фунтика. Наш чемпион с первого же раза понял, что перед ним не простой противник. Фунтик брал своим натиском, неукротимой свирепостью. В драке он крутился, как огненный волчок, и был ловок до крайности. Этим он противостоял Васькиной силе и выдержке. Как бы там ни было, но Васька не раз возвращался домой с кровью на морде, с взъерошенной шерстью. Однако побродив немного по кухне и вылакав блюдце молока, он снова настойчиво просился на двор и прямиком бежал к дому, где жила тётка Квачиха. Через минуту оттуда уже слышались истошные вопли котов, — у них начинался новый поединок. Мы не мешали Ваське оспаривать своё первенство. Не мешала и Квачиха своему Фунтику. Она была уверена в его окончательной победе и не раз злорадно говорила моим дочерям:

— Вы ж придержите своего злыдня, сховайте его загодя! Не то мой Фунтик все ухи ему оборвёт и лапы повыкрутит!

Часто сражаясь с Фунтиком, Васька вырабатывал приёмы против его ловкости и, чем дальше, тем легче подминал его под себя. Как-то коты сошлись на крыше дровяного сарая. Рядом с ним находилась помойная яма, она в этот раз была открыта и наполнена вонючей жидкостью. Васька и Фунтик, поорав немного друг на друга, начали очередную потасовку и, сцепившись, не помня себя от злости, покатились вместе по скату крыши, да и бухнулись прямо в помойку. Холодное купанье отрезвило драчунов, — они выкарабкались из ямы и разбежались в разные стороны. Но едва лишь Фунтик повернулся, с явным намерением убежать домой, как Васька снова напал на него и на этот раз чуть было совсем не прикончил. В дело вмешался один из наших соседей, который был свидетелем всего происходившего. Он пожалел Фунтика, схватил подвернувшуюся под руку длинную метлу и разогнал котов.

Васька явился домой чучело-чучелом, грязный, вонючий, со слипшейся шерстью. Но, несмотря на это, во всей его фигуре чувствовалось, что пришел победитель.

Плохие дни настали для Фунтика. Он уже больше не осмеливался показываться в нашем дворе, но Ваське было этого мало. Он преследовал Фунтика всюду и жестоко трепал при каждой встрече. Дело дошло даже до того, что Васька стал подкарауливать своего недруга прямо у двери его дома, и стоило тому лишь высунуть нос на улицу, как его тут же ждала новая трёпка. Так, вероятно, происходило потому, что Фунтик всё ещё осмеливался принимать бой с Васькой, а не убегал от него, как делали другие коты, давно уже признавшие Васькино превосходство. Квачихин любимец являлся домой всегда с драной мордой, со свежими плешинами на боках и на брюхе. Взбешённая Квачиха теперь уже не в шутку грозилась нам:

— Да приберите ж своего скаженного! А то я изведу его, вот изведу ж, побачите!

Я стал подумывать, — не запереть ли Ваську дома, так чтобы он никуда больше не выходил? Но было жаль лишать кота свободы. К тому же у нас родилась простая идея: договориться с тёткой Квачихой о том, чтобы выпускать котов из дома в разное время — только и всего.

Набравшись спокойствия, я отправился к Квачихе на переговоры. Но разве можно было договориться о чём-либо с этой тёткой! Выслушав моё предложение, она принялась ругаться, а под конец отрезала:

— Ишь чего удумали — коту по расписанию гулять! Ха! Нет уж, пусть ваш сатана хоть на цепи сидит! А мой будет в радости жить, как я хочу. Больше и не приходьте до меня с такой глупостью.

Разумеется, больше с этой крикуньей я и не разговаривал. Ваську же мы стали выпускать из дома только по ночам, когда и Квачиха и её Фунтик сладко спали за наглухо запертыми дверями и ставнями. Такой уж порядок завела в своём доме тётка Квачиха. Едва лишь стемнеет, — всё на запор, и хоть стучи, хоть кричи, но она уж и сама не выйдет из дома, и к себе никого не пустит. Так бы, наверное, и утряслось это дело. Коты, не видя друг друга, успокоились бы, а потом и вообще забыли бы про свою вражду. Но за одним из них стояла злая воля неумного человека. Она породила низкий поступок и привела к непоправимому.

Подошло время моего отпуска, и мы решили ехать всей семьёй к морю. Очень уж мы по нему соскучились. Дома у нас никого не оставалось, и тут пришлось подумать: что же делать с Васькой? Девочки просили:

— Возьмём его с собой. Он ведь у нас такой путешественник, ему не привыкать ездить.

Но это было неосуществимо. Разве пустят нас с котом в Дом отдыха? Посудили, порядили и решили — оставить кота у своего ближайшего соседа, бухгалтера Петра Борисовича. Его сынишка Лёня постоянно играл с Васькой и нередко затаскивал его к себе на квартиру. Сам Пётр Борисович тоже большой любитель животных, поэтому он сразу же согласился приютить Ваську. Перед отъездом девочки по очереди целовали кота в широкий лоб и наказывали:

— Будь послушным, никуда из дома не уходи, со стола ничего не таскай и, пожалуйста, не сердись, что мы тебя оставляем.

Пётр Борисович ещё при нас закрыл кота в своей кухне и заверил:

— Всё будет в полном ажуре!

Так мы и уехали без Васьки.

Отдыхалось нам хорошо. И, как всегда в таких случаях бывает, время пролетело очень быстро. Вот и пора уже возвращаться домой, к своим зверям и птицам.

Снова жёлтая равнина степей и затерявшийся среди них зелёный полусказочный остров. Машина остановилась против знакомого крыльца. Из отпертой двери пахнуло нежилым, застоявшимся воздухом. На всех вещах тонкий слой пыли, но всё стоит на своих местах — всё своё, привычное. Не хватает только кота Васьки. Нужно поскорей сходить за ним к Петру Борисовичу.

Принести кота вызвалась Таня. Но едва она подбежала к двери, как та сама перед ней открылась. На пороге стоял Пётр Борисович. Таня не обратила внимания на его озабоченное лицо, она смотрела на его руки, потом на пол и вскрикнула:

— А Васька?

Бухгалтер положил руку на голову девочки и медленно ответил:

— Милая! Я не хочу огорчать, но… Васьки-то нет!

— Как нет?!

— Да так. Вот уж целую неделю пропадает. Забежал куда, что ли? Не знаю.

Таня ошеломлённо молчала, а Ина засуетилась:

— Сейчас пойдём искать. Все дома обойдём. Он где-нибудь здесь, — не может быть, чтобы пропал.

Прежде чем выбежать из комнаты, она взглянула на меня и заметила, что я отрицательно покачал головой. Это приковало её к месту. Мне всё было понятно: Васьки больше нет и искать его бесполезно. Вслух я произнёс одно только слово: «Квачиха!» Это имя погасило остатки надежды. В комнате всё как-то посерело, потускнело. Как будто ещё больше пыли осело на вещах и воздух стал тяжелее.

Я ожидал горя, которое вырывается наружу в потоке бессвязных слов. Но дочери мои молчали. Они как будто сразу повзрослели и замкнулись в себе. В глазах у них светился гнев. Впрочем, так было только вначале, а потом… всего хватило — и слёз, и жалобных причитаний.

Сосед рассказал, что в первые дни он выпускал Ваську из дома только ночью, как я и просил делать. Потом разок выпустил кота днём; он побегал немного и скоро вернулся. Это успокоило Петра Борисовича, и Ваське дано было право гулять в дневные часы. И вот наступил день, когда кот не вернулся с прогулки, да так и пропал бесследно.

Потом я разузнал, какая судьба постигла бедного Ваську. В этом деле мне помогли бухгалтеров сын Лёня и его товарищи. От мальчиков такие дела трудно утаить, — всё равно проведают. Они мне и рассказали, что тётка Квачиха заманила нашего Ваську к себе домой и продержала до вечера. А когда стемнело, она вышла из дома с мешком, в котором что-то было. На это не обратили бы внимания, если бы не знали, что жена садовника никогда не выходила из дома ночью. Дальше кое-кто видел, как Квачиха отнесла свой мешок к пруду и, размахнувшись, бросила его в воду. Мешок сразу же и потонул. Нетрудно было догадаться, что всё это обозначает. В мешке у Квачихи был Васька и ещё какой-нибудь груз — наверное, камень. Она утопила нашего кота в пруду и, сделав своё чёрное, грязное дело, ушла домой как ни в чём не бывало.

Этот пруд я любил. Он находится среди старого парка, глубокий и прозрачный. В его круглом зеркале отражается небо и вершины громадных деревьев, стоящих по берегам. Отражается в воде и причудливая постройка из диких камней — грот, напоминающий развалины древнего храма. Теперь мы ещё больше полюбили этот пруд и, по вечерам, часто приходили к нему — посидеть на камнях грота, поглядеть на глубокую, чистую могилу нашего Васьки.

На этом, пожалуй, можно было бы и закончить повесть. Но не хочется обрывать её словами о гибели и могиле — пусть не человеческой, но всё же могиле. Мы любим живое и знаем, что оно всегда приходит на смену погибшему.

Будем ещё путешествовать

Передо мной лежит карта. Её с угла на угол пересекает широкая извилистая полоса. Это Днепр, со своими плавнями, с прибрежными лесами и песками. Я смотрю на условные географические знаки и вижу за ними раздолье водных плёсов, тростники, нежную зелень зарослей плакучей ивы, обширные поёмные луга, старые кряжистые дубы на всхолмленных песках. В нижнем левом углу карты причудливыми петлями извивается Днестр. У его берегов опять лиманы и камышовые крепи. Кудрявые дубравы покрывают отлогие горы весёлой Молдавии. Хорошие, привольные места! Но какое зверьё живёт в тех местах, какие птицы там гнездятся? На это мне отвечают книги — старые и совсем недавно написанные. Их ответы не радуют Меня.

Я составляю списки полезных диких животных и против каждого названия ставлю значки — плюс или минус. Минусов получается больше. Вот, например, есть ли в Молдавии олень? Нет его там — значит, минус. А лань, а фазан, а горная куропатка? Сплошные минусы! Немногим лучше обстоит дело и на Днепре. Но ведь все эти животные есть у нас в степном заповеднике. Они здесь прекрасно себя чувствуют, размножаются: и считают их тут не штуками, а десятками, сотнями…

Я беру цветные карандаши и вычерчиваю на карте стрелы. Красная стрела — для оленя, зелёная — для фазана, синяя — лань, жёлтая — куропатка-кеклик. Все стрелы начинаются из одной точки — из нашего зоопарка, а тянутся во все стороны — к днепровским лиманам, к молдавским лесам, к степным островам Азовского моря. На моей карте появилось что-то вроде морского ежа, ощетинившегося разноцветными иглами-стрелами. Вот и встала передо мной задача, задача хлопотливая и сложная — не на год и не на два. Коротко об этой задаче я написал, так: «В ближайшие десять-пятнадцать лет провести серию опытов по обогащению местных охотничьих угодий животными, которые успешно акклиматизированы в степном заповеднике».

Изложить задачу на бумаге нетрудно, а вот выполнить её на практике — гораздо сложнее. Сейчас я даже не могу ещё и предвидеть, что придётся сделать, чтобы осуществить хоть часть задуманного. Вот и пришло ко мне новое. Оно, я знаю, теперь поглотит меня целиком и заставит забыть старую грусть — по искристому простору родного Каспия, по покинутому милому острову Рыбачьему и по погибшему Ваське — бессловесному нашему другу. Знаю я ещё одно: мне придётся очень много путешествовать. Нужно ведь выездить и высмотреть все те места, куда мы будем переселять на новое жительство наших животных. Этим я больше всего доволен, — не люблю сидячую жизнь

* * *

Васькина история кончилась. Может быть, некоторые подумают: стоило ли писать целую книгу про какого-то там кота, пусть даже и необыкновенного. Оправданием мне служит то, что писал я не только про кота, а и о других четвероногих и крылатых сожителях наших на прекрасной нашей планете, а про них нужно побольше писать. Кроме того, писал я, как умел, и о людях — хороших и не очень хороших. Писал о том, что люблю и советую вам, мой читатель, любить, беречь познавать и — опять же любить.

Content

Герасим Успенский
Васька путешественник

Где началась история

Кто мы такие и чем занимаемся

Наш Бабурик

Кошки-великаны

Новый член семьи

На обломке руля

Лётчик поневоле

Васька растёт и всех удивляет

Охотничий кот

Заряд дроби

Пять тысяч полёвок

Как иногда бывает

Возвращение „робинзонов“

Недоброе лето

В товарном вагоне

Там, где много зверей

Васька и Фунтик

Будем ещё путешествовать