ЖЮЛЬ ВЕРН

Йоханн Давид Висс

Швейцарский Робинзон

•

Жюль Верн

Вторая родина

Йоханн Давид Висс

ШВЕЙЦАРСКИЙ РОБИНЗОН

Глава первая

Кораблекрушение. — Одни в океане. — «Земля!» — Первые дни на острове. — Экспедиции на разбитый корабль…

Вот уже шесть дней море бушевало так неистово, что казалось, этому ужасу не будет конца-края. Судно отнесло на юго-восток и, очевидно, довольно далеко. Определить в точности наше местоположение было невозможно. Обескураженные, измотанные бессонными ночами и непрерывной борьбой со штормом, все как-то сникли. Мачты корабля сломались и оказались за бортом; судно дало течь, и вода потихоньку прибывала. Матросы, бранившиеся раньше на чем свет стоит, теперь приумолкли и вдруг стали молиться, давая нелепые обеты Богу. Но, уповая на Его милость, они все же рассчитывали и на свои силы.

— Дети, — сказал я испуганным и плачущим сыновьям, а их у меня было четверо, — если Господу будет угодно спасти нас, Он, безусловно, сделает это; но если нам суждено умереть, умрем не ропща. Встретимся уже там, на небесах.

Моя жена, доброго нрава женщина, поначалу не могла сдержать слез, но потом быстро овладела собой и ласково заговорила с прильнувшими к ней ребятишками. Я же в смятении не знал, что и делать. Но вот несчастные мальчишки внезапно, как по команде, опустились на колени и начали молиться. Не могу передать охватившее меня чувство: дикий вой бури, почти светопреставление, а они, эти юные создания, не выказывают ни страха, ни отчаяния.

Вдруг в реве беснующихся волн послышался чей-то крик: «Земля! Земля!» Затем почти сразу же последовал сильный толчок, мы упали навзничь, и в голове промелькнула мысль: «Конец наступил». Раздавшийся со всех сторон страшный треск означал, что корабль сел на мель и получил пробоину.

Жалобно прозвучал голос, в котором все же можно было признать голос капитана:

— Мы погибли! Спустить шлюпки на воду!

У меня от отчаяния чуть не разорвалось сердце.

— Как это погибли? — не желая соглашаться с капитаном, воскликнул я, а дети заплакали пуще прежнего.

Пришлось взять себя в руки и сурово сказать:

— А ну-ка не хныкать! Вы же еще не в воде, а берег, слава Богу, близко!

Я решил сам подняться наверх и выяснить обстановку, но на палубе огромная волна сразу же сбила меня с ног и окатила с головы до пят холодными брызгами. Стараясь держаться крепче, чтобы не оказаться за бортом, я осмотрелся и вдруг увидел: вся команда сидит в шлюпках и пытается оттолкнуться от корабля. Последний матрос уже отвязал причальный канат. Я кричал, я просил, я заклинал взять и меня с семьей. Но напрасно. Шторм заглушал слова, а прибой не позволял беглецам повернуть назад, даже если бы они того и захотели. Утешало одно: вода, заполонившая часть корабля, сразу не могла проникнуть в другую его половину; корма с крохотным помещением, как раз над капитанской каютой, где сейчас находились самые близкие мне люди, вклинилась довольно высоко между двумя скалами и потому на некоторое время оставалась недосягаемой для воды. И еще: в разрывах туч и потоках ливня я разглядел в южном направлении, совсем близко землю, суровую и дикую, но в столь горестный час, однако, желанную, отрадную и благословенную. Расстраивало только, вернее до глубины души ранило, предательство команды.

Вот в таком печально-радужном расположении духа я возвратился к своим, стараясь, конечно, ничем не выдать тревоги.

— Мужайтесь, дорогие мои! — произнес я, входя в каюту. — Не так уж все плохо. Да, корабль на мели, но вода не достает до нашей маленькой каюты. Если завтра. Бог даст, ветер стихнет и море успокоится, попробуем добраться до суши.

Мои слова оказались елеем для детских душ. Ребятишки, понятно, приняли за чистую монету то, что было пока очень сомнительным и неопределенным. Другое дело жена. Она догадалась, однако осталась спокойной, вера в Бога придала ей силы. И мне сразу полегчало.

— Давайте перекусим, — предложила храбрая женщина. — В здоровом теле — здоровый дух. Неизвестно еще, какая нас ожидает ночь.

Вечер подкрался незаметно. Стемнело. Шторм не унимался. Вокруг трещало, скрежетало и качалось; корабль, по-видимому, в любую минуту мог развалиться. Матушка на скорую руку приготовила еду, детишки ели с большим аппетитом, словно ничего не случилось, а мы, родители, лишь делали вид, будто все хорошо и нечего бояться. Потом ребятки легли и сразу крепко заснули. А мы с женой, точно на вахте, прислушивались к каждому звуку, к каждому шороху, возможно, грозящему нам гибелью. В эту страшную, незабываемую ночь мы молились, обсуждали создавшееся положение и благодарили Спасителя, когда наконец через приоткрытый люк увидели забрезживший рассвет.

Яростный ветер слегка приутих, небо прояснилось, и я, преисполненный надежды, наблюдал за разгорающейся на горизонте прекрасной утренней зарей. Откуда-то вернулись душевные силы, случившееся больше не казалось непоправимым, и я созвал всех на палубу.

— А где же команда? Почему нас не взяли? — первое, что я услышал от детей.

— Дорогие мои, — ответил я. — Тот, кто нам помогал, поможет и впредь, если мы, конечно, не потеряем веры в Него. Наши спутники в минуту опасности оказались ненадежными и бессердечными. Один Господь Бог не обделил нас своей милостью! Но медлить нельзя! Для спасения придется хорошенько потрудиться; каждый отныне делает то, что ему по силам! Посмотрим, кто на что горазд! А ну, кто тут самый ретивый?!

Фриц предложил добираться до суши вплавь, но Эрнст возразил:

— Тебе хорошо говорить. А что делать тем, кто не умеет плавать? Нет, давайте построим плот, и все вместе переправимся на берег.

— Неплохая идея, — согласился я, — но нам одним не справиться с такой работой, да и плот — весьма ненадежный вид водного транспорта. Давайте-ка подумаем, что еще нас может выручить. Итак, друзья, за работу!

Мы разбрелись по кораблю в поисках нужных вещей и предметов. Я отправился в трюм, где хранились съестные припасы и вода, дабы уяснить, сколько у нас пищи. Жена и младшенький пошли смотреть животных и нашли их в плачевном состоянии, изнемогающих от жажды и голода. Фриц поспешил в крюйт-камеру[1], где хранились оружие и боеприпасы. Эрнст исследовал тайники корабельного плотника, а Жак направился к каюте капитана. Но едва он открыл дверь, как на него набросились два огромных дога. Они так весело и радостно прыгали, что бедняга не удержался на ногах и, опрокинутый, завизжал будто резаный. Собаки долгое время были одни, соскучились по людям и потому не отходили от паренька, как он ни отбивался, лизали его, дружелюбно виляя хвостами. Я услышал крики и поспешил на помощь. Завидев меня, Жак быстренько вскочил и ухватил дога, того, что побольше, за ухо.

— Оставь, — отсоветовал я. — Хорошо, что ты не боишься собак, но осторожность не помешает: с большими псами шутки плохи.

Вскоре мы опять были вместе. Каждый принес с собой то, что считал полезным для дела. Фриц приволок два охотничьих ружья, порох, дробь и пули — частью в рожках, частью в банках и патронташе. Эрнст держал в руках шапку, наполненную гвоздями, да еще топор и молоток в придачу, а из карманов брюк торчали кусачки, зубила и буравы. Даже малыш Франц появился с увесистой коробкой под мышкой, в которой лежали, как он сказал, «маленькие остренькие крючочки». К моей великой радости, я увидел, что это рыболовные снасти, позже очень и очень нам пригодившиеся.

— А я, — сказала матушка, — пришла с пустыми руками, но зато с хорошей весточкой: на корабле есть корова, осел, две козы, шесть овечек, один баран и одна супоросая свинья; все живехоньки, мы подоспели вовремя.

— Ваши старания, мои дорогие, ваши находки достойны всяческой похвалы, — произнес я наконец. — Но как нам выбраться отсюда?

— Чур, я скажу, — промолвил Жак. — Нужно найти большую бочку, сесть в нее и поплыть. У крестного я плавал так по пруду, совсем неплохо получалось.

— Что ж, — сказал я, — устами младенца глаголет истина. А ну-ка, детки, живо несите гвозди, пилы, буравы! Спустимся в трюм и посмотрим, что можно предпринять.

Жена и мальчики, кроме Жака, собрали нужные инструменты и поспешили за мной. Мы выловили четыре большие пустые бочки, без особых усилий затащили их на нижнюю палубу, которая чуть-чуть возвышалась над водой, и с радостью увидели, что они в хорошем состоянии, сделаны из добротного дерева и скреплены железными обручами. Я нашел их вполне пригодными для нашей цели и сразу начал распиливать с середины, у отверстия для затычки. Работа была не из легких и заняла много времени; но все, конечно, мне помогали, дело спорилось, и вот восемь половинок, одна к другой, стоят перед нами; единственным человеком, не разделявшим нашего восторга, была матушка.

— В такую посудину, — вздохнув призналась она, — ни за что не сяду.

— Не суди, дорогая, строго! — попросил я. — Работа еще не закончена; а потом все равно это лучше неподвижного разбитого корабля.

Я нашел две длинные, хорошо гнущиеся доски и примостил их так, что половинки бочек выстроились в ряд, причем концы досок спереди и сзади остались свободными, поэтому невольно пришла в голову мысль загнуть их кверху наподобие киля настоящего корабля. Потом мы прибили гвоздями полубочки к основанию и с боков. С наружной стороны приспособили еще по доске, дно на обоих концах приподняли и подложили под него по увесистой поперечине. Лежа на двух боковых досках, она способствовала подъему днища. Соединили, закрепили все, как могли, и таким образом соорудили судно, которое при благоприятной погоде и на небольшом расстоянии обещало не утонуть. Но, к сожалению, когда чудо кораблестроения было уже готово, встал вопрос, как же сдвинуться с места. Нужен был домкрат, и Фриц, заприметив один, мгновенно его приволок. Я отпилил от одного рея несколько валиков и поднял домкратом нос нашего «корабля», а Фриц тем временем подложил под него один из валиков. Потом мы привязали сзади длинный канат, другой его конец обмотали вокруг прочной балки, но так, чтобы канат не был натянут и свободно лежал на дне. С помощью двух других валиков, домкрата и наших подталкиваний «корабль» удалось спустить на воду; он соскользнул со стапелей с такой скоростью, что только моя удачная придумка с канатом на днище помешала ему убежать от нас на несколько футов[2].

Между тем в посудине снова обнаружились неполадки. При малейшем движении она сильно кренилась в ту или иную сторону. Во избежание неприятностей я подумал о выносных противовесах, предохраняющих лодку от переворачивания. Опять пришлось взяться за дело. Спереди и сзади суденышка были закреплены деревянными штырями два длинных куска рея — так, что они свободно вращались и не мешали нашему выходу из трюма. А с внешней стороны к концу каждой штанги через отверстие в середине были просунуты вплотную пустые закупоренные бочонки из-под шнапса. Теперь я почти не сомневался, что, если повернуть штанги поперек кораблика, бочонки окажутся достаточно крепкими и предотвратят возможный крен вправо или влево.

— Вот чему мы научились у господ полинезийцев[3], — сказал я, когда чудо-юдо корабль был готов к отплытию, — ведь это на их лодках устанавливаются подобные балансиры. Теперь, думаю, наш кораблик сослужит нам такую же верную службу, как полинезийцам — их катамараны[4].

— Как ты сказал? — радостно воскликнул Жак, и даже Франц громко рассмеялся. — Катамаран! Вот здорово! Значит, мы выстроили нечто туземное! Катамаран! Только так и буду называть теперь наше суденышко.

Далее дело оставалось за малым: хорошенько прикинуть, каким путем выбраться из чрева тонущего корабля в открытое море. Я взобрался на борт катамарана и направил его носовой частью в пролом, образовавшийся при крушении и служивший как бы воротами для выхода в море. Потом отпилил и обрубил справа и слева доски, балки и все прочее, препятствовавшее продвижению вперед; когда и с этим было покончено, мы занялись поиском весел для предстоящего плавания.

За сборами, приготовлениями, проверками время прошло незаметно. За невозможностью до наступления ночи выбраться отсюда, решено было, хотя и без особого энтузиазма, провести еще одну ночь на корабле, который мог вот-вот развалиться. Впервые за весь день мы по-настоящему хорошо поели, поскольку работали как одержимые, и легли спать со спокойной душой, надеясь, что благодатный сон восстановит наши силы.

Поднялись мы в хорошем настроении ни свет ни заря, наспех перекусили и вновь принялись за работу.

— Нужно сначала накормить-напоить скотину и оставить припасы на несколько дней, — сказал я. — Если сами спасемся, быть может, и скотину спасем. А теперь готовьтесь к отплытию. Брать с собой только самое необходимое!

По моему разумению, к числу предметов первой необходимости следовало отнести: бочонок с порохом, три ружья для охоты на птиц, три охотничьих ружья большого калибра, как можно больше свинца и дроби, несколько седельных и несколько более внушительных пистолетов с соответствующими пулями. Жена и дети получили по ягдташу[5] сбежавших господ офицеров. Еще был взят ящик с мясными кубиками, ящик с сухарями отменного качества, чугунок, однозвенное удилище, а также бочонок с гвоздями, молотками, клещами, пилами, топорами, буравами… Не забыли и парусину для палатки. Каждый принес, однако, больше, чем я предполагал, и снова пришлось отбирать самое потребное.

Наступила пора отчаливать, но вдруг послышалось призывное кукареканье петухов, о которых мы и думать забыли. Они как бы прощались с нами. Я предложил взять их с собой да еще прихватить гусей, уток и голубей, сказав: «Если не мы их, так, возможно, они нас прокормят».

Предложение было принято единогласно. Десять кур, одного старого и одного молодого петуха впихнули в одну полубочку и наспех соорудили из палочек решетку. Остальную птицу выпустили на свободу: по воде или воздуху она сама найдет дорогу к берегу.

Ждали матушку, руководившую погрузкой. Наконец она пришла, держа в руках довольно большой мешок.

— Здесь все мое богатство. — С этими словами она бросила свою поклажу в ту полубочку, где находился наш меньшенький, чтобы, как я полагаю, ему удобней было сидеть.

В самую переднюю полубочку вошла моя жена, сердечная, набожная женщина, примерная супруга и мать. Во вторую сел Франц, добрый по натуре ребенок, но немного вспыльчивый, ему не было пока и десяти лет. В третьей стоял Фриц, живой, добродушный юноша шестнадцати лет. В четвертой лежали боеприпасы, парусина и сидели куры; в пятой находилось продовольствие; в шестой был Якоб, или, как мы его называли, Жак, легкомысленный, но услужливый и предприимчивый паренек двенадцати лет; в седьмой восседал Эрнст, умная головка, но уж больно любящий философствовать, несколько флегматичный подросток четырнадцати лет. В восьмой стоял я сам, отец семейства, чувствующий ответственность за всех и вся, рулевой, от которого зависела судьба близких. Каждый имел при себе весло и другие необходимые в пути предметы, в частности спасательный жилет на случай несчастья.

Прилив давно уже начался, с его помощью я и рассчитывал достичь берега. Мы повернули балансиры вдоль судна и благополучно выбрались через пробоину в открытое море. Ребята буквально пожирали глазами скалистую местность, зоркий Фриц разглядел среди прибрежных деревьев пальмы. Эрнст сразу обрадовался скорой возможности полакомиться кокосовыми орехами, по его мнению, более крупными и вкусными, чем грецкие. Мы гребли дружно, но дело не клеилось, пока не удалось наладить правильный ход. Только тогда прекратилось кружение на месте, и катамаран начал быстро продвигаться вперед.

Собаки на корабле, увидев, что люди удаляются, заскулили, прыгнули в воду и поплыли вдогонку. Для нашего кораблика они были чересчур велики: Турок — крупный английский дог, Билли — датской породы дог, хотя и самка, но не меньших размеров. Кроме того, я боялся, что они не выдержат длительного пребывания в воде. Но смышленые псы, как только уставали, клали передние лапы на балансиры, вращавшиеся крестообразно над корабликом, и плыли, таким образом, не напрягаясь. Жак хотел прогнать собак, но я запретил.

— Ведь эти животные, — сказал я, — замечательные защитники, да и на охоте, как ты сам верно заметил, они незаменимы.

Наше плавание проходило медленно и неторопливо, но зато без особых происшествий. По мере приближения к берегу земля казалась все угрюмее; голые скалы предрекали недоброе. Море совсем успокоилось и лишь лениво плескалось у кромки суши; небо сияло голубизной, ярко светило солнце, а вокруг плавали бочки, тюки и ящики с разбитого корабля. Я хотел прихватить с собой на этот пустынный берег как можно больше еды, поэтому вплотную подобрался к двум бочкам и приказал Фрицу стоять наготове с веревкой, молотком и гвоздями. Ему удалось зацепить и укрепить две бочки, которые мы потащили на буксире, продолжая еще более уверенно идти своим курсом.

Вблизи берег, однако, не произвел столь гнетущего впечатления. Скоро я тоже увидел стройные, устремленные вверх пальмы, увенчанные мощными опахалами. И вслух посетовал, что большая подзорная труба осталась в капитанской каюте. Но стоило произнести эти слова, как Жак вытащил из кармана маленькую перспективу[6] и подпрыгнул от радости, что сумел услужить отцу. С помощью трубы удалось точнее определить маршрут. Лежащий впереди берег был пустынен и дик. Я попытался повернуть в ту сторону, где он казался поприятнее, но сильное течение снова отнесло нас к скалам, там имелся узкий проход, куда уже вплывали гуси и утки, как бы выполняя роль лоцманов. Неподалеку с шумом изливал свои воды в море широкий ручей, выбегая из мрачной скалы, пенясь и брызжа над валунами и камнями, лежащими на его дне. Мы буквально замерли, пораженные этой суровой первозданной красотой, потом, оправившись от изумления, спустя несколько минут, попали через эту протоку в маленькую бухту. Вода в ней была необычайно спокойна и почти везде подходящей для нашего суденышка глубины. Причалил я, однако, с крайней осторожностью. Перед нами оказался небольшой участок земли, имевший форму треугольника, острие которого исчезало в скалистом ущелье, а основание вытянулось вдоль воды, образуя нечто вроде берега.

Все, кто мог, сразу выпрыгнули на землю, и даже малыш Франц попытался сам выкарабкаться из кадушки, в которой сидел, словно килька в консервной банке. Он крутился, вертелся, но ничего не выходило, пока матушка не пришла мальчугану на помощь.

Собаки, первыми приплывшие к берегу, приветствовали людей радостным визгом и не отходили от нас ни на минуту, гуси без умолку гоготали, а утки звучно трубили, раскрыв свои восковые клювики.

Обретя твердую почву под ногами, мы непроизвольно, не сговариваясь, опустились наземь, чтобы возблагодарить Всемилостивого и Всемогущего Спасителя, даровавшего нам и жизнь, и убежище. Затем быстренько все распаковали. И как возрадовались тому маг лому, что удалось спасти! Богатыми себя посчитали! Кур выпустили гулять на свободу — как держать их без клеток взаперти! Потом нашли подходящее место для лагеря. Палатку натянули быстро: один конец жерди вбили в расщелину скалы, а другой поставили на обломок мачты, который воткнули в землю; через жердь перебросили парусину и по сторонам закрепили ее колышками. Для большей надежности поставили по краям ящики с припасами и тяжелыми инструментами. К петле, болтающейся перед входом, привязали веревку, чтобы на ночь палатку закрыть.

Потом я велел мальчикам принести побольше мха и травы и разложить на солнце для просушивания — не спать же ночью на голой земле. Сам же собрал камни и соорудил очаг, подальше от палатки и поближе к журчащему ручью. Мы натаскали выброшенный на берег и высушенный на солнце хворост, и вскоре костер, спасение рода человеческого, взметнулся к небу веселыми искорками. На огонь поставили чугунок с водой и мясными кубиками, и матушка вместе с Францем — своим верным помощником по кухне — взялась за приготовление еды. Франц спросил, для чего варят этот клей и что отец надумал клеить. Матушка обстоятельно пояснила, что огонь разожгли, чтобы приготовить мясной бульон.

— Какой бульон? — не унимался малец. — А где мясо? Здесь нет ни мясника, ни мясной лавки.

— Как раз то, что ты называешь клеем, — отвечала матушка, — и есть кусочки мяса, или, точнее, сухое желе, приготовленное из хорошего отварного мяса. Это удобный вид питания в поездках, когда нельзя взять с собой в дорогу много скоропортящихся продуктов.

Фриц занялся тем, что зарядил все ружья, потом прихватил одно и отправился в сторону ручья. Эрнст пробурчал, что мало приятного находиться в столь безлюдных местах, и побрел вправо к морю, а Жак пошел налево к скале собирать ракушки. Я попытался вытащить на берег отбуксированные бочки. Но место, удобное для причаливания, оказалось не совсем удобным для мной задуманного. Пока решался вопрос, как быть, раздался ужасный вопль. Кричал Жак. С топориком я поспешил к нему. Мальчуган стоял по колено в воде, а большой краб вцепился ему в ногу. Бедняга хныкал, вертелся, но не мог вырваться. Я вошел в воду, и обладатель грозных клещей, поняв, что подоспела помощь и ему несдобровать, быстренько стал пятиться. Но не тут-то было. Я разгадал его маневр, схватил очень осторожно сзади и вынес на берег. А Жак, позабыв о боли, счастливый, прыгал возле меня. Он был честолюбив и потому попросил дать ему самому нести тяжелого краба. Мальчишка хотел, конечно, похвастаться перед матушкой. Но, попав в менее крепкие руки, краб сильно ударил хвостом, Жак выронил свой трофей и залился слезами. Такое «несчастье», такое «невезение» рассмешило меня, но мальчик разгневался, схватил и бросил в голову своего врага камень.

— Будет тебе, подумаешь, герой какой, — сказал я возмущенно. — Даже врагу не следует мстить! Просто в следующий раз будь осторожнее.

Подросток успокоился, взял мертвого краба и, довольный, понес его к лагерю.

— Мама, смотри, краб! Эрнст, краб! А где Фриц? Франц, сейчас он тебя укусит!

Все окружили Жака и внимательно рассматривали огромного краба. Эрнст предложил немедленно бросить его в бульон с мясными кубиками. Но матушка поблагодарила сына за новомодный рецепт и решила, что первое блюдо приготовит по старинке. Я же снова поторопился к месту происшествия и, поскольку там было мелко, без особого труда выловил наши драгоценные бочки. Затем установил их так, чтобы они не скатились в воду.

Возвратившись к своим, я специально громко похвалил Жака за первую удачную находку и в награду обещал ему отдать всю клешню краба.

— А я, — сказал Эрнст, — тоже кое-что съедобное видел в воде, но не взял, ноги не хотел замочить.

— Ты что, не слышал? За труд полагается награда! — воскликнул Жак. — Я тоже видел их в воде. У-у-у, противные моллюски, ни за что в рот не возьму. Вот мой краб — дело другое!

— Но, — произнес Эрнст задумчиво, — возможно, это были устрицы. Там не глубоко.

— Прекрасно, господин флегматик, — сказал я. — Ради общего блага, пойди и собери их, будет что поесть еще раз. А замочить ноги не велика беда. Посмотри: и я, и Жак мгновенно высохли.

— Там можно еще и соль собрать, — продолжил Эрнст, — ее полным-полно в трещинках скалы, должно быть, выпарилась из морской воды под воздействием солнца.

— Ах ты, горе-философ! — укорял я его. — Возьми-ка мешочек да и ступай, не размышляя, к тому самому месту. Хочешь есть соленый суп — потрудись маленько. Беги, беги поживее!

То, что принес Эрнст, безусловно, было солью, только перемешанной с песком и землей. За это я рассердился на сына. Но матушка, как всегда, вышла из положения. Она растворила соль в жестяной фляжке с пресной водой и слила ее через марлечку в чугунок, в котором варила суп.

— А не проще ли взять для варки морскую воду? — поинтересовался Жак.

— Морская вода не только соленая, но и горькая. Неужели не знаешь? — возразил Эрнст. — Меня от нее чуть не стошнило.

Но вот матушка помешала суп палочкой и сказала, что блюдо готово.

— Однако с едой придется повременить, — предупредила она. — Во-первых, нет Фрица, а во-вторых, чем мы будем есть? Руками вылавливать из горячего супа сухарики?

Все затихли. Ситуация напомнила известную басню Эзопа[7] о журавле и лисице, когда журавль, пригласив лису в гости, подал ей кушанье в кувшине с длинным горлышком. Но потом мы дружно рассмеялись, так как действительно было смешно.

— Придумал! — сказал Эрнст. — Есть можно из ракушек!

— Неплохо, неплохо, — похвалил его я. — Это идея! Бегите и принесите устриц! Но только никаких разговоров о том, что кого-то тошнит, все равно придется опускать пальцы в суп: ложки ведь без ручек!

Жак побежал, а Эрнст не торопился. Жак уже стоял по щиколотку в воде, подбирал устрицы и бросал пригоршнями брату, а тот все еще боялся промочить ноги. Одну большую раковину Эрнст незаметно спрятал в карман. Братья возвратились, неся в носовых платках множество моллюсков. Почти тут же раздался голос Фрица. Мальчик пришел возбужденный и рассказал, что был на другом берегу ручья.

— Сколько там всего, — с трудом подыскивая слова, рассказывал он. — Разных ящиков и прочих предметов! Надо их выловить! Давайте завтра отправимся на корабль и спасем, что можно спасти. Животных! Разве нам помешает корова? Сухарики с молоком! Неплохо! Там, у ручья, хорошая трава, настоящее пастбище, и лесок есть, много тени! Зачем попусту сидеть на этом диком берегу?

— Терпение! Терпение! — пробовал успокоить его я. — Всему свое время, дружище Фриц! Будет новый день — будут новые заботы! Лучше скажи, не видал ли ты случайно наших сбежавших спутников или хотя бы их следы?

— Нет, никаких, — отрицательно замотал головой паренек, — ни на суше, ни на воде.

Пока мы переговаривались, Жак, прилагая неимоверные усилия, пытался открыть ножом устрицу, но безрезультатно. Та не поддавалась.

Я посмеялся над ним и предложил положить ее на раскаленные угли, где вскоре устрица сама и раскрылась.

— Ну, дети мои, — сказал я, не без содрогания поднося ко рту лакомство утонченных гурманов, — откушаем теперь изысканное блюдо!

Дети закричали восторженно:

— Устрицы, самые превкусные устрицы на свете!

Я возразил, что ем такое по крайней необходимости, но на вкус и цвет товарища нет. Рассмотрев получше устриц, мальчики пришли к выводу, что выглядят они гадко. Но выбора не было. Хочешь получить ложку — съешь устрицу. Первым отважился Жак. Морщась от отвращения, он проглотил моллюска, словно горькое-прегорькое лекарство. Его примеру последовали остальные. И единодушно решили, что на целом свете нет ничего хуже устриц, и поспешили опустить пустые раковины в суп, чтобы заесть неприятное. Но… тотчас же обожгли себе пальцы. Каждый охал и ахал на свой лад. Тут Эрнст вытащил из кармана большую раковину, осторожно зачерпнул ею и посмеялся над всеми, сказав, что мы замечательно поступили, охладив для него суп.

— Хорош, нечего сказать! Только о себе думаешь, — возмутился я, — а мог бы и о других позаботиться.

— Но, — оправдывался он, — там этих огромных раковин великое множество, хватит и вам.

— Вот именно, потому и браню тебя, что не вспомнил о нас. Ты эгоист и заслуживаешь наказания. Отдай суп трудягам-догам. А сам повремени с едой, пока простые смертные не откушают.

Мои слова юноша принял близко к сердцу и, не говоря ни слова, отдал раковину-миску собакам. Они в мгновение ока опустошили ее.

Скоро солнце начало клониться к закату. Слетелись наши пернатые и стали подбирать на земле остатки еды. Заметив это, жена открыла свой таинственный мешочек и начала кормить птицу просом, горохом, овсом, показав мне и другие семена для огорода, которые она прихватила с собой. Я похвалил ее предусмотрительность, но попросил быть поэкономней, ведь зерно нужно сохранить для посева, а птица, по моему разумению, может довольствоваться и подпорченными сухарями, которых вдоволь осталось на корабле. Наконец голуби улетели и укрылись в наскальных выступах. Куры расселись рядком на коньке палатки, а гуси и утки, гогоча и крякая, пробрались в кусты на болотистом берегу бухты. Наступила и нам пора отправляться на покой. На всякий случай были заряжены ружья и пистолеты и даже взведены курки. Управившись с хозяйством, мы помолились и с последними лучами солнца заползли в палатку, где, тесно прижавшись друг к другу, мирно заснули.

Я, конечно, еще раз высунулся из палатки, чтобы закрыть вход. Петух, встревоженный восходящим месяцем, пропел вечернюю песнь, и только тогда я лег. День был жаркий, а ночь оказалась холодной. Мое семейство погрузилось в сон, я же бодрствовал, пока не пробудилась жена, лишь затем устало закрыл глаза. Так прошла первая ночь на земле нашего спасения.

Рассвет еще не наступил, когда петух раскукарекался и разбудил меня. Тогда я подумал, что матушке тоже нечего залеживаться, надобно наедине и без спешки обговорить план на предстоящий день. После долгих размышлений мы пришли к выводу, что прежде всего нужно поискать наших спутников по кораблю, хорошенько прочесать местность, а уж потом принимать решения и действовать. Жена согласилась, что отправляться в поход всей семьей не имеет смысла и что Эрнст и меньшие мальчики останутся с ней, а Фриц, как самый старший и сильный, пойдет на разведку со мной. Я напомнил, что неплохо бы перед дорогой подкрепиться, но матушка отпарировала, что следует довольствоваться малым, в наличии у нее только продукты для супа.

Фриц достал ружье, ягдташ и топор; я посоветовал ему засунуть за пояс еще пару седельных пистолетов и все, что к ним полагается; сам тоже стал собираться в дорогу, взял побольше сухарей и воды в жестяную фляжку.

Вскоре матушка позвала завтракать. Она успела сварить пойманного Жаком краба, который, однако, никому не понравился: мяса было много, но оно оказалось жестким и невкусным. Ребята не сказали ни слова, когда мы забирали с собой остатки завтрака. Все насытились, ведь морские крабы больше и мясистое своих речных собратьев. Фриц торопился выступить, пока солнце не начнет нещадно палить.

Я наказал детям слушаться матушку и помогать ей в делах. Потом напомнил о ружье: пусть на всякий случай она держит его при себе и не уходит далеко от катамарана — вдруг пригодится для защиты или даже для бегства. На том и расстались, конечно, не без некоторой грусти и сожаления. Кто знает, что ожидает тебя в незнакомом краю! Для большей уверенности с собой взяли Турка, верного и надежного телохранителя.

Берега ручья были скалисты, лишь в нижнем течении, как раз там, куда мы ходили за водой, имелась небольшая открытая площадка. Я обрадовался: отсюда нашим родным не грозила опасность. Отвесные скалы прикрывали их с другой стороны. Лучше не придумаешь! Чтобы перейти через ручей, надлежало подняться вверх по течению, к месту, где шумел водопад; осторожно прыгая с камня на камень, мы переправились на другой берег, не замочив ног. Но далее пришлось шагать по высокой, выжженной солнцем траве. Особой радости это не доставляло, пришлось снова спуститься, дабы выйти к морю, где, казалось, будет легче следовать намеченным маршрутом.

Так оно и было. Шли мы теперь быстро, без особых затруднений. И вот уже слева, совсем близко, взору открылось море, а справа, в отдалении, примерно в получасе ходьбы, — скальная гряда, начинавшаяся у места нашей высадки и протянувшаяся вдоль всего берега, ее вершина была изумрудной от листвы многочисленных деревьев. Пространство между грядой и морем поросло высокой, наполовину высохшей травой, но там и сям виднелись небольшие лесочки, местами доходящие до самого верха гряды, а местами — спускающиеся к морю. Но было не до красот природы.

Мы специально держались ближе к воде и зорко всматривались в морскую даль, надеясь узреть лодку с людьми. Не менее тщательно изучалось и побережье — нет ли где следов присутствия человека. Увы, обнаружить никого не удалось. Грустно!

Молча мы продвигались вперед, после двух часов быстрого марша подошли к небольшой рощице, чуть в стороне от моря. Здесь, в тени деревьев, возле весело журчащего ручейка, был устроен привал. Вокруг летали, щебетали, кружились незнакомые птицы с прекрасными голосами и сказочным оперением. Вдруг Фриц заприметил в просветах деревьев нечто, похожее на обезьяну, и сообщил об этом мне. Как бы подтверждая его слова, забеспокоился и громко залаял Турок. Фриц встал, прислушался и крадучись пошел вперед, желая доказать свою правоту. Высоко подняв голову, он внимательно всматривался в кроны деревьев и вдруг споткнулся о что-то твердое и круглое. Досадуя, сын поднял предмет и принес его мне, заметив, что это, по всей вероятности, круглое гнездо.

— Как бы не так! — возразил я. — Это орех, да не простой, а кокосовый.

— Но ведь есть же птицы, которые вьют гнезда овальной формы, — не сдавался Фриц.

— Разумеется, — согласился я. — Только нельзя сразу, не подумав, принимать любой круглый волокнистый предмет за гнездо. Разве не помнишь, ведь мы читали, что кокосовый орех завернут в волокнистое сплетение, не распадающееся благодаря наличию тонкой нежной кожицы? Орех, который ты держишь в руках, почти без кожицы, и поэтому видны только торчащие волокна. Давай их сейчас срежем, и ты убедишься, что под ними твердый плод.

Сказано — сделано. Орех разбили, и в нем обнаружили одну гнилую косточку, абсолютно несъедобную.

— Но, папа, — разочаровался Фриц, — я думал, что в кокосовых орехах сладкая водичка, которую можно пить как молоко миндаля!

— Правильно, это в случае, если орехи зеленые. Но, когда плод созревает, вода уплотняется и образует косточку, которая постепенно высыхает. Если зрелый орех попадает в благоприятные условия, косточка прорастает и разрывает кожицу. При неблагоприятных обстоятельствах косточки портятся, поскольку начинается брожение. Нечто подобное произошло и с твоим орехом. Наверное, его сюда приволокли обезьяны, упасть он не мог, поскольку здесь нет пальм.

Вдруг захотелось непременно, во что бы то ни стало, найти хороший кокосовый орех. Усиленно занялись поисками. И один мы хоть и не сразу, но все-таки нашли! Попробовали. Горьковатый на вкус, но сытный. Осталось даже еще на обед. Таким образом получилась незапланированная экономия провианта. Подкрепившись, отправились дальше. Идти было трудно, лианы переплелись с кустарником, образовав почти непроходимую чащобу, поэтому дорогу пришлось прокладывать топориками. Но в конце концов мы снова вышли к побережью, продвигаться стало легче. Направо от нас, на расстоянии ружейного выстрела, виднелся лес с необычными деревьями. Фриц, неустанно высматривающий и проверяющий все, обратил на них внимание и заинтересовался.

— Папа, а что это за деревья с такими странными наростами на стволах?

Мы подошли поближе, и я обрадовался. Это были калебасовые деревья[8], плоды которых напоминают наши тыквы. Фриц почти сразу нашел одну такую «тыкву», упавшую с дерева, и я пояснил ему, что ее твердую скорлупу можно использовать в качестве чашек, мисок и бутылок.

— Дикари, — продолжал я, — применяют их для хранения напитков и варки пищи.

— Как! — удивился Фриц. — Скорлупа же сгорит на огне!

— Но прямо на огонь ее и не ставят, — пояснил я. — Если хотят что-то сварить в этих тыквах, их разрезают, мякоть выбрасывают; в каждую половинку наливают, как в обычную кастрюлю, воду и кладут внутрь раскаленные камни, вода начинает кипеть, а сама скорлупа остается невредимой.

— Эге, мы тоже можем сделать несколько таких тарелок и мисок, — сообразил Фриц. — Вот мама обрадуется!

Сказал — и сразу взялся за дело. Достал нож и начал обрабатывать тыкву. Нож он вонзал беспорядочно, иногда глубоко, иногда не очень, торопился, резал неровно, оставляя зубцы, и, конечно, все испортил.

— Что же это такое! — воскликнул он и отбросил тыкву. — Вроде бы простенькое дело, а на поверку как сложно. Моя работа гроша ломаного не стоит.

— Ты всегда спешишь, дружище! — пожурил я сына. — Но и то, что у тебя получилось, выбрасывать не стоит. Из маленьких кусочков можно изготовить ложки и пару мисок.

Фриц собрал тыквенные половинки и снова принялся за работу. А я взял шпагат, обвязал им тыкву, натянул покрепче и осторожно постучал по ней рукояткой ножа. Потом еще крепче затянул и повторил все снова, пока скорлупа не треснула. Без особого напряжения я протащил шпагат через водянистую сердцевину тыквы и разделил ее на две половинки, пусть неодинаковые, но вполне приличные и с ровными краями.

— Здорово! — обрадовался Фриц. — Получилась великолепная миска для супа, да еще с тарелкой в придачу! Как ты додумался до этого?

— Узнал из книг, описывающих путешествия. Дикари и негры, не имея ножей, поступают именно так.

Мы разложили на земле миски и тарелки для просушивания, наполнили их песком, чтобы под влиянием солнечных лучей они не скореживались. Потом постарались точно запомнить место, где осталась наша кухонная утварь, и только тогда пошли дальше. В пути, чтобы как-то скоротать время, вырезали ложки. Фриц попробовал вырезать ложку из тыквенной корки, а я — из остатков одного кокосового ореха, который запрятал, сам не зная почему. Но надо честно признаться — ничего хорошего у нас не вышло.

— По части домашней утвари дикари — мастера, ничего не скажешь, — произнес я. — Моя ложка ничуть не лучше твоей, нужно иметь рот до ушей, чтобы ею пользоваться.

— Твоя правда, отец, — согласился Фриц. — Но будь наши ложки поменьше, они были бы плоскими, еще хуже устричных раковин. Попробуй ими зачерпнуть суп! Нет, пока не вырежу настоящую ложку, эта останется при мне.

Так мы шли, мирно беседуя и вырезая ложки, не забывая, правда, время от времени оглядываться по сторонам. Пусть слабая, но надежда еще теплилась в нас. Не хотелось верить, что мы совсем одни на этом острове.

Прошло еще, по всей вероятности, часа четыре, прежде чем был достигнут мыс, острым углом уходящий в море. Он казался самым удобным местом для изучения окрестностей. С большим трудом, порядком попотев, мы взобрались на него и были вознаграждены — открылась чудная панорама. В любом желаемом направлении подзорная труба делала близкими самые отдаленные места. Но как мы ни вглядывались, следов человека обнаружить не удалось. Природа в своей естественной красе была восхитительна. Густо поросший берег живописной бухты словно обнимал небольшое озерцо, ветерок рябил в нем воду, отражавшую солнечные лучики, а в противоположной стороне возвышалась горная цепь, терявшаяся в голубых далях. Все было бы хорошо в этом райском уголке, если бы не наше одиночество. Правда, теперь стало понятно, что край, в котором мы оказались, очень плодороден, недостатка в продуктах не будет и с голоду мы не умрем. Поэтому я решил приободрить сына:

— Да, Фриц, вот как случается в жизни! Никогда не думал, что со мной может приключиться нечто подобное! Но нам суждена жизнь колонистов, а будет ли в нашей колонии одним человеком больше или меньше, не имеет значения. Главное — держаться вместе, помогать друг другу, жить в мире и согласии.

Сверху мы высмотрели прелестный пальмовый лесок и решили посетить его. Дорога на спуске оказалась не простой, продвижению вперед мешали тростниковые заросли. Идти медленно и осторожно приходилось еще и потому, что в таких местах любят прятаться змеи, укус которых смертелен. Турка мы выслали вперед предупреждать об опасности, если таковая, конечно, возникнет. На всякий случай я срезал потолще тростину, чтобы отражать нападение коварного врага — ружье здесь едва ли бы помогло. На месте среза сразу же выступила тягучая жидкость, превозмогая себя, я попробовал ее — она оказалась сладкой, очевидно, мы натолкнулись на природную плантацию сахарного тростника. Попробовал еще несколько раз, желая утвердиться в собственном предположении. Да, верно, прекрасный освежающий сок! Не желая лишать мальчика радости первооткрывателя, я крикнул, чтобы он тоже вырезал себе тростину для защиты. Не замечая никакого подвоха, Фриц потом размахивал палкой и сильно бил по тростниковым зарослям направо, налево и прямо перед собой, надеясь устрашить змей. От такого чрезмерного усердия в тростине образовались трещины, из них потек клейкий сок, который подросток тоже из чистого любопытства попробовал. Один раз, второй — и вот уже «первооткрыватель» облизывал пальцы, прыгал, смеялся и кричал:

— Папа, папа, сахарный тростник! Попробуй же! Сахарный тростник! Вкуснятина какая! Представляешь, как обрадуются дома!

Он делал все новые срезы на своей палке-тростине и с жадностью высасывал сладкую жидкость, нектар тек у него по подбородку. Я решил умерить аппетит сладкоежки:

— Да передохни ты, не жадничай!

— Но мне очень хочется, вкусно ведь!

— Ты сейчас точно пьяница: те пьют, не зная меры, и уверяют всех, будто их мучает жажда. Но что бы ни говорили эти люди, они сами себе вредят, вредят и душе, и телу.

— Давай побольше тростинок возьмем с собой, в пути можно будет подкрепиться. А какую радость мы доставим маме и малышам!

— Хорошая идея, ничего не скажешь, — похвалил я сына, — но умерь все-таки свой пыл. Дорога предстоит дальняя, а груза и без того предостаточно.

Мальчик послушно срезал около дюжины прекрасных тростинок, очистил их от листьев, перевязал и взял под руку. Еще некоторое время пришлось продираться сквозь тростниковые заросли, пока в конце концов не показался пальмовый лесок. Здесь мы решили передохнуть и перекусить. Но не тут-то было. Наше появление и лай собаки вспугнули стайку обезьян, они мгновенно взобрались на деревья, да так проворно, что мы и рассмотреть их толком не успели. Обезьяны наверху скрежетали зубами и выли, выказывая таким образом свое недружелюбие. Однако я все же заметил, что деревья, на которые уселись мартышки, — это кокосовые пальмы. «Быть может, кто-нибудь из стаи, — промелькнула мысль, — соизволит сбросить невзначай несколько незрелых, богатых молоком плодов?»

Не дождавшись столь милостивого деяния со стороны обезьян, я осторожно стал бросать наверх камешки, и, хотя они не достигали вершины, обезьяны все же не на шутку разгневались; склонные к подражанию, они стали делать то же самое, то есть срывать орехи и швырять их вниз. Я едва успевал отскакивать, чтобы не получить по голове. Скоро все вокруг было усыпано кокосовыми орехами.

Фриц от души смеялся над этой хитроумной выдумкой и, когда наконец кокосовый град прекратился, быстренько начал подбирать орехи. Затем мы отыскали укромное местечко и расположились поудобней, чтобы снять пробу с богатого урожая: сначала пробили ножом дырочки в скорлупе, потом поработали топориками-тесаками и, наконец, выпили выбегающий сок, который, правда, нам не очень понравился. Вкуснее была загустевшая масса, плотно сидевшая на стенках скорлупы. Мы соскребли ее ложками-самоделками, подсластили сахаром тростника и таким способом подкрепились на славу. Мистер Турок получил остатки краба и немного сухарей, но не наелся и стал жевать сахарные тростинки и клянчить кокосовые орехи.

Наконец пришла пора отправляться в обратный путь. Я упаковал несколько кокосовых орехов со стеблем, а Фриц взял вязанку с тростником. Сытые и отдохнувшие, мы бодро зашагали назад.

Но скоро все переменилось. Фриц быстро устал, у него болели плечи, он чаще и чаще менял руки: то возьмет груз под мышку, то вдруг молча остановится передохнуть и отдышаться.

— Кто бы мог подумать, — признался мальчик, — что связка тростника окажется такой неподъемной. Но я все равно донесу ее до дома и подарю маме и братьям.

— Мужайся, дорогой Фриц, учись терпению! — внушал я своему старшему. — Вспомни басню Эзопа о корзине с хлебом: в начале путешествия она была наитяжелейшей, а в конце — наилегчайшей. Твои сахарные трубочки станут вполне посильной ношей, если умело ими распорядиться. К примеру, одну дай мне в качестве посоха и одновременно дорожного источника сахарного сока, другую возьми себе. Оставшиеся перевяжи и повесь за спиной так, чтобы они с ружьем образовали крест. Увидишь, нести будет легче, а, значит, ты дольше сможешь идти без остановки. Воистину нужно учиться думать головушкой. Помни: человеческий ум и человеческая изобретательность не знают границ.

Больше всего в дороге докучал палящий зной. Для утоления жажды мы сосали тростник. Однако вскоре сладкий сок стал приобретать кислый привкус. Под воздействием тепла начинался процесс брожения, и сахар превращался в алкоголь.

— А это значит, дорогой Фриц, — объяснил я, — нужно воздержаться от чрезмерного потребления напитка, иначе нас ждут неприятности, будут заплетаться руки, ноги, язык.

Тем не менее мы постоянно останавливались и прикладывались к тростинкам, чтобы освежиться, а потом с новыми силами шагали дальше, оживленно беседуя. Не заметили, как подошли к месту, где оставили для просушки миску и тарелку из тыквы. Наши изделия были в полном порядке, особой тяжести они не представляли и не слишком осложняли дальнейший путь домой.

Но только мы вышли из леса, в котором поутру завтракали, как Турок рванул в сторону и напал на нескольких обезьян, весело игравших на опушке. Застигнутые врасплох, они не успели вовремя скрыться. Наш здоровенный дог схватил мертвой хваткой взрослую обезьяну, вцепился в нее зубами и стал разрывать на куски. Детеныш, сидевший на ее спине и помешавший, очевидно, бегству матери, теперь, испуганный, наблюдал за кровавой сценой неподалеку в траве. Фриц сломя голову помчался предотвратить злодейство. Шапка слетела у него с головы, тростник и бутылку с водой он на бегу выбросил, но напрасно — убийство уже свершилось. А далее последовала цепь других событий, но уже не трагических, а довольно комических.

Как только маленькая обезьянка увидела Фрица, она прыгнула к нему на спину, вскарабкалась на плечи и передними лапками вцепилась в курчавые волосы, да так крепко, что ни крики, ни прыжки, ни дерганья испуганного подростка не помогли. Я постарался успокоить беднягу и убедить, что опасности нет, но паническое состояние мальчика составляло такой контраст с гримасами обезьяны, что нельзя было удержаться от смеха.

— Вот плутовка, до чего додумалась! — хохотал я. — Лишилась матери и выбрала тебя в качестве приемного отца. Должно быть, почувствовала родство душ?

— Сразу заметила, что добряк, — отвечал Фриц добродушно, — и что ни одному зверю не причиню вреда. Но, пожалуйста, папа, сними ее, ужас как царапает!

Осторожно и ласково, словно ребенка, я снял непрошеного гостя со спины сына. Обезьянка была величиной с котенка и не могла, конечно, сама себя прокормить.

— Что мне с тобой делать, несчастная сиротка, — воскликнул я, — как помочь тебе при нашей бедности? Слишком много ртов у нас, чтобы есть, и слишком мало рук, чтобы работать!

— Ах, папа, оставь обезьянку на мое попечение, — попросил Фриц, — я позабочусь о ней: буду поить кокосовым молоком, пока не перевезем корову и козу с корабля. Может, она будет нам в помощь, а не в обузу, станет полезные плоды отыскивать, у нее же прирожденное чутье.

— Так и быть! — разрешил я. — Ты вел себя достойно, испугался маленько, ну ничего. Честно говоря, я доволен тобой, ты умеешь сдерживаться и не даешь волю гневу. Дарю тебе эту малышку. Она будет такой, какой ты ее воспитаешь. Если вырастет злобной, придется от нее избавиться, если станет полезной, примем в наше сообщество.

Пока мы обсуждали судьбу молодой обезьянки, Турок наслаждался мясом своей жертвы. Мы не мешали ему, ведь ничего нельзя было изменить. Пусть как следует утолит голод! Все, что он получил за целый день до этого, при его прожорливости было каплей в море. И, оставив дога наедаться до отвала, мы снова тронулись в путь-дорогу. Обезьянка уселась на свое излюбленное место на спине у Фрица, а я взял вязанку с сахарным тростником. Минут через пятнадцать Турок с окровавленной мордой догнал нас. Мы встретили его неприветливо, всем своим видом показывая, что не одобряем столь жестоких поступков. Но четвероногое существо невозмутимо поплелось сзади. Близость собаки обеспокоила обезьянку, она начала перебираться со спины на грудь Фрицу и тем самым мешать мальчику при ходьбе. Тогда, не долго думая, он взял Турка на поводок, затянул покрепче ошейник и попытался посадить обезьянку псу на спину, приговаривая при этом патетически:

— Не ты ли, злодей, убил обезьяну-мать? В отместку теперь неси младенца!

Но Турок не понял шутку — рычал, изворачивался, хватал дрожащую обезьянку зубами и, наконец, упал на землю и стал кататься от возмущения. Фриц был вынужден прекратить первый урок дрессировки и взять малышку на руки.

В таких вот заботах и хлопотах время прошло незаметно, и не успели мы оглянуться, как были уже у ручья, можно сказать, почти дома. Датчанка Билли возвестила о нашем прибытии громким лаем, Турок, как истый британец, вежливо ответил ей. Он постепенно начал узнавать окрестности и помчался вперед, чтобы подтвердить наш приход.

Скоро на противоположном берегу поочередно показались наши. Они махали руками, смеялись, бежали вверх по ручью к месту утренней переправы. Мы благополучно перешли ручей и оказались в объятиях родных.

Но как только ребятишки внимательно оглядели нас, они наперебой стали кричать:

— Обезьянка! Обезьянка! Откуда она взялась? Ой, как интересно! Ее нужно накормить! Но чем? А палка для чего? А какие орехи у тебя, отец?

Вопросы и восклицания сыпались вперемежку, мы и слова не успевали вымолвить.

Наконец ребята затихли, и я сказал:

— Итак, мои дорогие, от всего сердца приветствую вас! У нас много хороших вестей. Но, к сожалению, поиски людей с корабля не увенчались успехом.

— Благодарение Богу, — сказала матушка, — что мы по крайней мере живы и здоровы и снова вместе. Ведь я молилась, просила за вас, чтобы вы вернулись целыми и невредимыми! А теперь расскажите по порядку все как есть и позвольте помочь вам нести груз.

Жак первым снял с меня ружье, Эрнст взял кокосовые орехи, Франц — тыквенную посуду, а матушка — ягдташ. Фриц распределил тростинки; свое ружье он предложил ленивому Эрнсту, который согласился, но неохотно, не посмел отказать старшему брату. Матушка, однако, сжалилась над ним и взяла кокосовые орехи. Вот так мы спускались вниз, к стоянке.

— А знаешь, Эрнст, — спросил Фриц как бы между прочим, — что ты отдал нести маме? Свои любимые кокосовые орехи! Радуйся!

— Не может быть! Кокосовые орехи? Правда? — удивился Эрнст. — Мамочка, отдай мне их, я и ружье согласен нести.

— Нет и нет, — отвечала матушка, — не проси. Мне надоели твои вздохи. Все равно опять начнешь плакаться, знаю я тебя!

— Я могу выбросить палки и нести ружье в руке!

— Боже упаси! — предостерег его Фриц. — То, что ты называешь палками, — настоящий сахарный тростник.

— Ой, ой, — закричали все разом, — сахарный тростник! Что это такое? Хотим попробовать!

Ребята подбежали к Фрицу, просили рассказать и показать, что нужно делать. Матушка тоже заинтересовалась диковинным растением. Я, конечно, с большой радостью рассказал ей о нем и об остальных открытиях и находках. Особенно порадовалась наша хозяйка изделиям из тыквы — без посуды она чувствовала себя как без рук.

Наконец мы подошли к очагу, где все уже было готово к праздничному застолью. На деревянных вертелах, вставленных в вилкообразные палочки, нас ожидала разного сорта рыба. Жарился гусь, а стекающий с него жир собирался в подставленную большую раковину. В середине пламени стоял чугунок, от него исходил запах наваристого мясного бульона. А чуть в сторонке — одна из выловленных нами бочек, уже открытая. Я увидел ее содержимое — прекрасный голландский сыр, запечатанный свинцовой пломбой. Изобилие еды, выпитый в дороге сок тростника еще более усилили аппетит.

Матушка пригласила всех к трапезе. Мы расположились прямо на земле, и кушанья подавались в тыквенном «фарфоре». Кроме того, мальчики нашли несколько треснутых кокосовых орехов, съели содержимое, а скорлупу приспособили в качестве ложек. Не осталась голодной и обезьянка. Дети макали кончики носовых платков в кокосовое молочко и протягивали ей; они страшно обрадовались, когда малышка сначала робко, но потом все смелее и смелее стала принимать угощение. Сомнений не было: сиротку мы выходим.

Когда ребята захотели расколоть топором еще несколько орехов, я вмешался:

— Стойте, стойте! Сейчас будем изготовлять посуду! Принесите-ка пилу, да побыстрей!

Жак, как самый проворный, моментально раздобыл пилу, и я работал до тех пор, пока каждый не получил по миске; затем матушка, довольная, что отныне не придется черпать ракушками из общего котла, разлила суп каждому отдельно.

Так проходил наш ужин. И хотя рыба оказалась суховатой, а гусь слегка подгорел, я сделал вид, что все отлично, и мальчики последовали моему примеру. Между делом выяснилось, что рыбу поймали Жак и Франц, а матушка самостоятельно выловила бочонок с сыром и тем самым надолго обеспечила всех великолепным десертом. Каждому было воздано по заслугам. Наконец пришло время отдыхать. Собранную днем сухую траву теперь расстелили в палатке, чтобы помягче было спать. Куры уже расселись на коньке палатки, гуси и утки тоже направились к ночной квартирке; по очереди заползали в палатку и мы. Обезьянку взяли с собой. Фриц и Жак с большой нежностью положили ее посередине и укрыли одеялом, чтобы ночью не замерзла. Улеглись в том же порядке, что и вчера, я — последним. День был трудный, и, плотно закрыв за собой палатку, я почти сразу погрузился в сон.

Однако наслаждаться покоем пришлось недолго. Громкий лай бдительных псов и беспокойное ерзанье кур на коньке палатки разбудили и меня, и жену, и старшего сына. Взяв ружья, мы вышли наружу.

Свет от луны позволил узреть страшную картину: почти дюжина шакалов окружила догов; наши храбрецы уже уложили на поле боя трех или четырех врагов, оставшиеся в живых расселись кружком, выли и пытались перенять у догов позиционные преимущества. Но собаки были настороже: рычали, крутились во все стороны и не подпускали наглых пришельцев.

Фриц и я прицелились и несколько раз выстрелили. Двое нарушителей ночного покоя остались лежать на песке, другие с перебитыми лапами обратились в бегство. Турок и Билли догоняли раненых, валили наземь и разрывали, а потом, когда битва уже закончилась, насыщались вволю своей добычей, опровергая распространенное мнение, будто собаки весьма неохотно поедают мясо лисиц и волков, своих ближайших сородичей.

Когда вновь наступила тишина, матушка позвала нас в палатку; Фриц испросил разрешения пойти и принести убитого им шакала, чтобы утром показать братьям. Мы позволили, и он с большим трудом приволок хищника, который был величиной с крупную собаку, хотя и не столь большую, как наши доги.

Я, как бы между прочим, сказал, что, если Турок и Билли возвратятся с поля сражения не насытившись, этот шакал будет отдан им на съедение в награду за бдительность и храбрость.

На том и порешили. Шакалий труп положили недалеко на скале, а сами снова залезли в палатку, где малыши спали непробудным сном, не слыша ни звериного воя, ни выстрелов. Мы задремали рядышком, пока петух пронзительным криком не возвестил наступление нового дня. Я разбудил жену, чтобы наедине обсудить ближайшие планы.

— Ах, моя дорогая! — начал я. — Нам предстоит столько всего сделать, что голова идет кругом. Совершенно необходимо пробраться на корабль; может, скотина еще не подохла с голоду, к тому же там много полезных для нас вещей. Да и на берегу работы невпроворот, ведь нужно найти другое жилище.

— Так или иначе справимся, — успокаивала меня жена. — Вот увидишь, дорогой, терпение и труд все перетрут. Признаться, я сама с тревогой думаю о предстоящей экспедиции на корабль, однако понимаю, что сейчас это главное, остальное может подождать.

— Да будет по-твоему, — поддержал я ее. — Ты останешься с меньшими; а Фриц, как самый старший и сильный из ребят, поедет со мной.

С этими словами я вышел из палатки и громко крикнул:

— Вставать, дети, вставать! Сегодня у нас дел по горло. Утренние часы на вес золота!

Моя юная команда пробудилась не сразу; ребятишки громко зевали, потягивались, снова засыпали. Только старшего словно ветром сдуло, он метнулся к своему шакалу. Труп за ночь закоченел, и Фриц выставил его напоказ перед входом в палатку, сгорая от любопытства, как отреагируют на это зрелище младшие братья. Но едва собаки заметили ночного врага, как сразу ощерились, залаяли. Фриц приструнил их, не повышая голоса, что меня, кстати сказать, очень порадовало. Теперь и малыши в палатке заинтересовались причиной беспокойного лая собак. Они выползали один за другим, и даже обезьянка не удержалась и осторожно выглянула. Увидев шакала, она нырнула обратно, забилась в дальний угол и зарылась в мох и траву, только одни глаза виднелись. Ребята же были в восторге и гадали, кто же стоит, точно на вахте, перед входом: Эрнст решил, что это лисица, Жак принял шакала за волка, а Франц — за желтую собаку.

Фриц только посмеивался над братьями, те обиделись, но мир вскоре был восстановлен; теперь мы начали размышлять, чем бы позавтракать. Поступило предложение открыть ящик с сухарями. Но зачерствелые сухарики оказались нам не по зубам. Фриц занялся осмотром бочки с сыром, а Эрнст прокрался к другой выловленной бочке, окидывал ее наметанным взглядом. Вдруг он воскликнул, сияя от радости:

— Ой, папа, будь у нас масло, все было бы в десять раз вкуснее.

— Вечно ты со своим «если бы да кабы»! — выразил я недовольство. — Хватит фантазий. Дорога ложка к обеду.

— Кто может открыть бочонок? — не унимался Эрнст.

— Какой и для чего?

— Для чего? Чтобы достать масло, вон там в большой бочке. Она не пустая, на стыках жирное проступает. И маслом пахнет.

— Ну и нюх у тебя! Хвалю. Если правду говоришь, первым получишь в награду кусочек масла.

Мы подошли к бочке, и я увидел, что мальчик прав. Хотелось, правда, достать масло и не испортить при этом бочку. Фриц предложил сбить самый первый обруч и вскрыть крышку. Но я не согласился: бочарные клепки разойдутся, и днем в жару драгоценный жир немедленно растопится и вытечет.

Решили поступить иначе: просверлить отверстие в бочке и понемногу доставать масло с помощью маленькой деревянной лопаточки. Скоро мы окружили бочку и заполнили наши кокосовые скорлупки прекрасным соленым маслом. Конечно, сухарики не стали мягче, но, поджаренные на огне, смазанные предварительно маслом, они получились превкусными. Правда, мальчики, иногда слишком усердствуя, сжигали лакомство, и его приходилось выбрасывать.

Пока мы завтракали, собаки лежали спокойно, всем своим видом показывая, что такая еда их не интересует. Кровавая бойня не прошла для них бесследно: в разных местах на теле, особенно на шее, были видны покусы и раны. Но доги зализывали их, помогая друг другу там, где достать самостоятельно было трудно, к примеру, вокруг шеи.

— Вот если бы на корабле нашлись для Турка и Билли ошейники с шипами! — подумал вслух Фриц. — Если шакалы напали на наш след, не исключено, что они еще раз объявятся и отомстят собакам за вчерашнее.

— Чур я! — отозвался Жак. — Я могу сделать ошейники, и неплохие! Если мамочка, конечно, поможет!

— Обещаю, мой милый хвастунишка, — сказала матушка, — посмотрим, что ты надумал!

— А ну-ка, дети, — добавил я, — проявите снова находчивость и смекалку. Хвала и честь тому, кто придумает полезное. А сейчас займемся насущными делами. Ты, Фриц, собирайся в дорогу, отправишься со мной на корабль; спасем то, что еще можно спасти. Малыши остаются при матушке. Будьте послушными и прилежными!

Перед отплытием мы договорились поставить на берегу высокий шест с парусиной вместо флага, видимый с разбитого корабля в подзорную трубу; опущенный флаг и три выстрела послужат для нас с Фрицем сигналом к немедленному возвращению. Еще я убедил матушку не бояться провести одну ночь с детьми, если нам придется задержаться на судне.

С собой мы взяли только ружья и боеприпасы, поскольку еды на корабле хватало. Фриц упросил меня включить в нашу команду и обезьянку, так как очень хотел напоить ее козьим молоком. Мы молча взошли на борт катамарана и оттолкнулись от берега. Фриц изо всех сил налегал на весла, а я был рулевым. В середине бухты, уже довольно далеко от берега, я заметил: кроме уже известной нам протоки есть еще и вторая — через нее ручей неподалеку впадал в бухту, с шумом неся свои воды в океан. Я тотчас сообразил, что именно эта протока поможет нам без усилий выйти в открытое море; плохим ли или хорошим я был рулевым, но скоро наш кораблик, словно перышко, помчался по воде; оставалось только не сбиваться с нужного курса. Так мы преодолели большую часть пути. А потом, когда течение было уже не столь сильным, отдохнувшие, снова налегли на весла, благополучно въехали в чрево разбитого судна и закрепили там покрепче нашу посудину.

Фриц сразу схватил обезьянку и, не сказав ни слова, бросился на верхнюю палубу, где находились животные. Я последовал за ним, гордый его поведением, его готовностью помочь божьим тварям. Господи, как они обрадовались нашему появлению! Лизали нас, ластились, мычали и блеяли, издавали невероятные звуки всех тональностей… Ясно, что дело заключалось не в корме и не в питье — его на корабле оставалось предостаточно. Они соскучились по человеку. Обезьянку мы подложили к козе, и она, гримасничая, жадно сосала непривычное для нее молоко, чем очень смешила нас. Накормили и напоили скотину и только затем позаботились о собственной плоти, поели то, что было под рукой.

Мы решили прежде всего поставить мачту с парусом на бочковом кораблике, чтобы на обратном пути с попутным ветром возвратиться к нашему жилищу.

Я отыскал обломок рея, который вполне годился для мачты, и еще другой, потоньше, на который надеялся укрепить парус. Фриц проделал долотом дыру в доске, чтобы потом вставить в нее мачту. А я в трюме отрезал от большого рулона парусины часть в форме треугольника. Потом принес тали, намереваясь укрепить их вверху на мачте, чтобы парус в любой момент можно было поднять и опустить. Когда Фриц закончил свою работу, мы приделали поперек нашего суденышка доску с отверстием, а тали подвесили на верхушке мачты, чтобы можно было менять положение блоков. Затем протянули трос, привязали к нему длинную кромку паруса и опустили мачту через отверстие в доске на дно кораблика. Для большей прочности и надежности быстро, за несколько минут, укрепили мачту кронштейном.

Мой парус имел форму прямоугольного треугольника, одну его сторону мы протянули вдоль мачты и накрепко привязали. Короткий катет привязали внизу, к тонкому рею, соединенному под прямым углом с мачтой; другой конец рея, к которому крепилась длинная сторона паруса, доставал до рулевого весла, что позволяло управлять парусом, а в случае необходимости спускать его. Спереди и сзади на суденышке мы просверлили дырки, чтобы пропустить в них снасть, позволявшую поворачивать парус в любую сторону, не разворачивая при этом саму посудину.

Время от времени Фриц брал подзорную трубу и смотрел, что делается на суше. Кажется, там все было в порядке. По просьбе сына я поднял маленький флажок. Хотелось, чтобы наш кораблик выглядел неким подобием настоящего корабля.

Конечно, такое тщеславие в лучшем случае достойно улыбки, но сделал это я не только ради честолюбивого Фрица, но и ради собственного удовольствия.

Потом мы попытались соорудить руль — по бортам укрепили по два прочных бруска, между которыми положили весла; при повороте они упирались в бруски, что позволяло менять курс.

За работой время идет быстро. Начало смеркаться, и я понял, что заночевать придется на корабле — не возвращаться же домой с пустыми руками. Заранее было договорено, что мы поднимем флаг, если надумаем остаться на разбитом корабле. Так и было сделано.

Остаток дня занимались тем, что выбрасывали с нашего суденышка все лишнее, а взамен грузили инструменты и другие необходимые вещи. Корабль разграблялся самым варварским способом, но без всяких угрызений совести.

Самой желанной добычей был и порох и свинец — кто знал, сколько времени нам предстояло провести в одиночестве, защищаясь от диких зверей и добывая себе пропитание охотой. Груз погибшего корабля предназначался для строительства новой колонии в Южном море[9], поэтому на борту оказалось столько всяких предметов, которые обычно не принято брать в море.

При таком изобилии трудно было сделать выбор. Что важнее и полезнее? В первую очередь я взял ножи, вилки, ложки и кухонную утварь, в коих мы испытывали превеликую нужду. В капитанской каюте отыскалось несколько серебряных приборов и другие изделия из серебра, тарелки, подносы, чаши из латуни, а также великолепные бутылки. Все это аккуратно запаковывалось вместе с жаровнями, поварешками, сковородками, чугунками, кастрюлями и глиняными горшками, обнаруженными на камбузе[10]. Наконец, из капитанских запасов к нам перекочевало несколько вестфальских окороков[11], да еще в придачу пара мешочков с кукурузой и другими зерновыми.

Фриц напомнил мне, как холодно и жестко спать в палатке, и я дополнил наш багаж еще несколькими походными матрацами и шерстяными одеялами. Мальчишка, едва ли видевший в своей жизни оружие, притащил винтовки, сабли, шпаги, охотничьи ножи. Напоследок мы взяли канаты, тросы, большой рулон парусины, а также бочонок с серой.

Перегруженный до предела кораблик опустился глубоко в воду, слава Богу, море было спокойное! Иначе несдобровать бы! Однако на всякий случай мы захватили два спасательных жилета. Ведь все может приключиться! Если кораблик пойдет ко дну, придется спасаться вплавь.

За сборами незаметно наступила ночь. О возвращении на берег нечего было и мечтать: в потемках немудрено наскочить на скалу или того хуже — перевернуться. Яркий, взметнувшийся ввысь веселыми искорками огонь на берегу возвестил, что с нашими родными полный порядок; в свою очередь мы зажгли четыре больших фонаря и просигнализировали, что тоже пребываем в благополучии и добром здравии. Прозвучавшие в ответ два ружейных выстрела, как мы перед отъездом условились, свидетельствовали, что наш сигнал принят и понят.

Но тревога за близких, однако, не покидала меня. Мы, конечно, валились с ног от усталости и нуждались в отдыхе. Решили переночевать в катамаране — пусть неудобно, но зато спокойнее, легче бежать, если что случится. Большой корабль мог в любую минуту развалиться.

Рано утром, когда только-только стало светать, я вновь поднялся на палубу разбитого корабля, чтобы с помощью подзорной трубы изучить обстановку на лагерной стоянке. Проснувшийся Фриц наскоро приготовил завтрак, мы с удовольствием уплетали его и одновременно наблюдали за берегом. Не прошло и пяти минут, как из палатки показалась матушка. Я сразу признал ее, кто же еще мог встать раньше других! Тотчас же был поднят белый вымпел, мы размахивали им до тех пор, пока не увидели ответное приветствие флагом с берега. От сердца отлегло. Значит, у них все хорошо.

— Послушай, Фриц! — обратился я к сыну. — Давай не будем спешить. Нашим пока ничто не угрожает, а вот несчастных животных надо спасти. Ведь погибнут без нас божьи твари! Может, возьмем с собой? Пусть не всех, но…

— А может, выстроим плот и переправим всю скотину в лагерь? — предложил Фриц.

— Нет, не подходит. Во-первых, строительство — хлопотное дело, а, во-вторых, корова, осел и свинья вряд ли будут вести себя тихо и смирно на плоту.

— Свинью можно привязать канатом и выбросить в море, как только отчалим. С раздутым брюхом она прекрасно продержится на воде.

— Неплохо придумано, молодец! А как быть с козами и овцами?

— На мелкую скотину наденем пробковые пояса, и они поплывут словно рыбки.

— Замечательно, Фриц! Светлая голова! Немедленно приступаем к делу.

Мы подошли к животным, выбрали для испытания одного ягненка, укрепили на нем пояс и выбросили в море. Бедняжка исчез под водой и долгое время не показывался на поверхности. Я стоял и ждал, обуреваемый противоречивыми чувствами — страхом и виной, сомнениями и надеждой. Но вот перепутанный ягненок вынырнул, ужасно фырча и барахтаясь, а потом вдруг плавно заработал ногами и поплыл, даже как будто с удовольствием. Правда, он быстро устал и опустил ноги; силенок ему явно не хватило. И все-таки я был вне себя от радости, то и дело восклицал:

— Теперь они наши, наши! Твой метод, Фриц, годится и для большой скотины. Только овечку надо бы выловить и снова доставить на корабль!

Фриц понял меня. На снаряжение всех животных в дорогу уйдет немало времени, а долгое пребывание в воде чревато для ягненка неприятными последствиями. И парнишка вызвался помочь, а я с радостью согласился: застегнул на нем покрепче спасательный жилет и вручил веревку. Мальчик бесстрашно прыгнул в воду, подплыл к несчастному страдальцу, набросил на него веревку и потащил за собой к бреши в корпусе корабля. Операция по спасению прошла успешно.

Далее я занялся вот чем: отыскал четыре бочки с водой, опорожнил их и снова хорошо заделал. Потом соединил их по две, но не плотно, а на некотором расстоянии; взял парусину, перебросил с одной бочки на другую так, чтобы она провисала и на ней можно было лежать, и закрепил по всей длине. Подготовленным таким образом к отплытию животным мы приспособили еще по бочонку на спине, образовавшееся между телом и бочкой пространство заполнили соломой, дабы им не натерло и не повредило шкуру. Для прочности и чтобы груз невзначай не соскользнул со спины и не поранил задние ноги, я перетянул все это сооружение ремнем и застегнул на груди каждого четвероногого. Больше часа мы готовили к переправе корову и осла, затем принялись за мелких животных. Со свиньей пришлось изрядно помучиться: лишь наложив повязку на хрюкающую морду, удалось натянуть ей под брюхом пробковый пояс. С овцами и козами обошлось без проблем. Для удобства к рогам или вокруг тела каждого животного была привязана веревка, к противоположному концу которой прикрепилась деревяшка, чтобы в случае надобности с ее помощью притянуть к себе животное. В конце концов стадо стояло на палубе, готовое отправиться в путь.

Теперь осталось самое малое: проломить в борту корабля, где стояли животные, большое отверстие и начать сбрасывать их в воду. Мы рьяно взялись за дело, ветер и волны оказали нам неплохую услугу — отломанные доски и планки тотчас же уносились прочь в открытое море. С работой справились быстро. «Эвакуацию» решили начать с осла. Он упирался, но мы насильно подвели его к краю, поставили боком и резко сбросили за борт. Упрямец плюхнулся с большим шумом, исчез под водой, но почти сразу же появился на поверхности и поплыл как ни в чем не бывало меж двумя бочками. Мы одобрительно захлопали в ладоши.

Затем пришла очередь коровы. Для нас она была ценнее всего на свете, поэтому и волновался я за нее больше, чем за осла. Но и на сей раз получилось неплохо. Корова превосходно держалась на воде, плыла совершенно спокойно, вероятно, в соответствии со своим коровьим темпераментом.

Мало-помалу мы сбросили в море все стадо, животные послушно держались вблизи нас. Одна лишь свинья ужасно перепугалась, но и та поплыла в конце концов к берегу.

Пришла и нам пора собираться в дорогу. Мы тоже надели спасательные жилеты, прыгнули в катамаран и с необыкновенной легкостью выбрались из чрева корабля в море, сопровождаемые плывущим стадом. Зрелище, конечно, было неописуемое! С помощью деревяшек мы постепенно выловили веревки и подтянули скот поближе к краю нашего суденышка, потом подняли парус и благодаря попутному ветру понеслись к берегу.

Обрадованные успехом предприятия, мы удобно расположились в полубочках и занялись кто чем. Фриц играл с обезьянкой, а я не выпускал из рук подзорную трубу и скоро забеспокоился: на берегу никого нет. Очевидно, в лагере тоже не сидели сложа руки. Может, в поход отправились?

Ветер гнал нас прямо к бухте. Чтобы войти в протоку, я предусмотрительно спустил парус и после небольшого кружения подрулил к тому месту, куда уже вышла наша скотина. Затем, встав на якорь, развязал веревки, и животные разбрелись в разные стороны.

Не увидев на берегу ни жены, ни детей, я не на шутку встревожился. Уже начало темнеть. Куда они запропастились? Что делать? Где их искать? Но тревожные мысли были прерваны восторженными, ликующими возгласами. Прыгая и пританцовывая, к нам подошла наша дружная семейка, здоровая и невредимая.

Я подождал, пока ребята утихомирятся, а затем удобно расположился на траве и стал неторопливо рассказывать о наших приключениях. Матушка поразилась, что все прошло на редкость удачно.

— А я долго ломала голову, как заполучить скот с корабля, — призналась она. — Но так и не догадалась.

— Да, — произнес Фриц, — на сей раз господин тайный советник в полной мере проявил свое искусство.

— Но идею мне подал ты, — не остался я в долгу у сына, — и заслуживаешь всяческой похвалы.

— Вы оба молодцы, — поблагодарила нас матушка, — спасли то, что нам нужнее всего.

— А что особенного в этой грубой скотине? — удивился маленький Франц. — Вот флаг на корабле — это да! Как он развевается на ветру!

Эрнст и другие дети взобрались на катамаран, чтобы полюбоваться мачтой, парусом и флагом. Вопросы, сыпавшиеся градом, сводились к одному: как все это сделано? Мы сообща принялись разгружать кораблик, работы было много и хватало всем; только Жак, не любивший особенно трудиться, отошел в сторонку и сделал вид, что занимается животными; он освободил овцу и коз от пробковых поясов, посмеялся над облачением ослика, все еще печально стоявшего между двумя бочками. И вдруг сорванец уверенно взгромоздился на спину животного и теперь величественно восседал между бочками, как шут гороховый на сивой кобыле, кривляясь и гримасничая, стараясь изо всех сил руками и ногами побудить ослика сдвинуться с места.

Мы от души смеялись и над осликом, едва видимым из-за бочек, и над потугами мальца. Но еще больше развеселились, когда увидели на Жаке желтоватый меховой пояс, из-за которого торчали маленькие пистолеты.

— И где это ты раздобыл такую ковбойскую одежду? — удивился я.

— Она собственного изготовления, — ответил сынишка. — Посмотри-ка на собак!

И тут я заметил, что у догов одинаковые кожаные ошейники с множеством торчащих иголок, образующих грозное оружие как для защиты, так и для нападения.

— Отличная работа, — похвалил я, — если только ты сам это придумал и смастерил.

— Сам, — не без гордости воскликнул мальчуган. — Мама помогла мне совсем немножечко, там, где нужно было шить.

— Но откуда у вас кожа? — продолжал я расспросы. — Откуда нитки и иголки?

— Кожу поставил шакал Фрица, — ответила матушка, — а нитки и иголки порядочная домашняя хозяйка всегда имеет при себе. Вы, мужчины, думаете только о великом, малое не замечаете, а именно оно порою и выручает из беды. В моем волшебном мешочке много еще всякого добра.

Фрицу явно пришлось не по душе, что Жак разделал его шакала и разрезал на ремни прекрасную шкуру, но свое недовольство он изо всех сил старался не выказывать.

А Жаку все было нипочем. Перетянутый поясом, он важно расхаживал, словно индюк. Остатки шакала уже начали попахивать и потому были выброшены в море, чтобы не докучать нам.

Подготовка к ужину затягивалась, поэтому я велел Фрицу принести ветчину с катамарана.

Дети смотрели на меня вопрошающе, но не успел я ответить на их немой вопрос, как появился Фриц с ветчиной.

— О, ветчина! — закричало все семейство хором. — Какая вкуснятина!

— Будет вам, — одернула детей матушка, — не радуйтесь раньше времени. А вдруг не понравится, что тогда? Напрасно ждали, напрасно мечтали, напрасно слюнки пускали? Ветчину нужно еще сварить, поэтому предлагаю начать с другого блюда. У меня есть дюжина яиц. Если они и впрямь черепашьи, как утверждает Эрнст, тогда я скорехонько приготовлю из них омлет, масла у нас, слава Богу, хоть отбавляй.

— Ну, конечно, это черепашьи яйца, — подтвердил Эрнст, — круглые и белые, покрытые пленкой, похожей на мокрый пергамент. Мы нашли их в песке на берегу моря.

— Дорогой Эрнст, ты рассуждаешь вполне здраво! — подтвердил я. — Но каким образом вы нашли их?

— Долгая история. Так сразу не расскажешь, много чего произошло за сегодняшний день, — отвечала матушка. — Если запасешься терпением, то попозже все узнаешь.

— Хорошо, — согласился я, — но сначала приготовь, дорогая, обещанный омлет! Будем пировать по-княжески и в придачу слушать рассказы о прошедшем дне. Что же касается ветчины, то она съедобна и в сыром виде, мы пробовали ее на корабле; хотя вареная, не спорю, намного вкуснее. Ну, а пока готовится еда, пойду займусь скотиной. Жак, кажется, не справился с возложенным на него заданием. Корова, осел и свинья по-прежнему стоят не разгруженные после плавания. Может, кто-нибудь поможет мне?

Я встал, а за мной с шумом и гамом поднялась вся наша братия. Работа закипела.

Матушка между тем приготовила омлет и позвала всех ужинать. Вооружившись ложками, вилками, тарелками, мы расселись поудобнее — кто возле бочки из-под масла, а кто просто на земле — и заработали челюстями. Ели с двойным аппетитом. Да и кто мог бы отказаться от такой еды! Ветчина, сыр, сухари, яйца! Собаки, куры, голуби, овцы и козы взирали на нас с любопытством. Но гуси и утки вскоре удалились — столь шумное общество пришлось им явно не по душе. Они сами добывали себе корм в тех местах, где влажно и полно всяких червей и маленьких крабиков. Я не имел ничего против, даже, можно сказать, приветствовал их поведение. Чем меньше ртов, тем лучше для нас, поскольку прокормить всех животных мы не сможем. Хотим мы того или нет.

После еды я выставил на стол шампанское с Канарских островов, найденное в капитанской каюте, и попросил матушку рассказать подробно, чем же они занимались на берегу в наше отсутствие.

Глава вторая

Открытия отважной матушки. — Строительство моста и дома на дереве. — Героизм Фрица. — Празднование воскресенья. — Щедрые дары природы.

Матушка не заставила себя долго упрашивать и немедленно приступила к рассказу.

— Если говорить начистоту, — начала она, — ты не особенно горел желанием узнать, как мы тут жили без вас, ведь за целый вечер не дал мне словечка вставить. Но зато теперь я возьму свое — выговорюсь полностью. Слушайте же!

Встав рано поутру, прикинув и так и этак, я поняла, что вы явитесь нескоро, и решила действовать на свое усмотрение. Под лежачий камень, известно, вода не течет. Первое, чем следовало, по-моему, заняться, — найти более удобное место для жилья, ведь на берегу с утра до вечера жарко; это не только неприятно, но и вредно для здоровья.

Мальчики, проснувшись, принялись разделывать шакала; разрезали шкуру на полосы и смастерили из них — надо отдать им должное — с большим искусством пояс Жаку и ошейники собакам. Вы видели эти изделия.

Я поделилась с ребятами своим замыслом и нашла с их стороны полную поддержку; мы тотчас стали готовиться в дорогу. Проверили и зарядили ружья, взяли охотничьи ножи, а на спину взвалили мешки с едой. Я захватила топорик-тесак и легкую винтовку Эрнста да еще бутылку с водой. Сборы были недолги. Не получив от вас известий, мы взяли собак и направились к ручью.

Турок тотчас же побежал вперед, будто понял, что нужно идти тем же путем, каким шли вы. Он стал нашим провожатым. Следуя за ним, мы пришли к месту, где вы переходили ручей, и тоже благополучно переправились, хотя и не без некоторых осложнений.

Признаюсь, прежде чем двинуться дальше, я не удержалась и набрала свежей водицы еще в одну бутылку, на всякий случай, в пути ведь всякое может приключиться… Подойдя ближе к тому холму, о котором вы рассказывали, мы остановились, пораженные красотой местности, даже дыхание перехватило от восторга. Я вдруг успокоилась, пропала тревога, появилась надежда.

Держались мы все время левого берега. Напали на ваши следы и шли по ним, пока дорогу не преградил небольшой лесок. Пришлось свернуть направо. Здесь росла высокая трава, идти стало трудновато, еле ноги передвигали.

Но Бог вознаградил нас за наши усилия. Каких только редкостных птиц мы не увидели! Они беззаботно порхали вокруг, приветливо и весело щебеча на все лады. У мальчиков глаза разгорелись, им хотелось, конечно, пострелять; но я отсоветовала, пояснив, что деревья слишком высокие, едва ли удастся попасть в цель.

Кстати, о деревьях. Уверена, ты никогда в жизни не видел подобных исполинов! Я сказала раньше, что мы натолкнулись на лесок, а на самом деле это было всего десять, быть может четырнадцать, гигантских деревьев. Они возникли перед нами точно сказочные великаны, опоясанные мощными, разросшимися во все стороны корнями, которые странным образом обвивали стволы, утолщали их, подпирали и как бы возносили в самое поднебесье.

Я попросила Жака взобраться на одно из деревьев и измерить шпагатом окружность ствола. Она чуть превосходила одиннадцать метров, а вокруг выступавших из земли корней я проделала сорок шагов. Высота от земли до первых веток равнялась приблизительно двадцати двум метрам. Все деревья были очень ветвистые, с плотной листвой и поэтому давали много благодатной тени. По форме листья походили на ореховые, но плодов мы не заметили. Свежая, без колючек травка под этими роскошными деревьями стлалась зеленым ковром, маня к себе, обещая мир и покой.

Мне очень понравилось это место, и я предложила устроить здесь привал и перекусить в тенечке. Мы расположились кто как хотел, достали из мешков еду, принесли свежей воды из протекающего поблизости ручья. Одним словом, по-настоящему хорошо отдохнули. Потом прибежали отставшие собаки. Удивительно, но они не клянчили еду, смирно улеглись у наших ног, как будто очень сытые, и быстро заснули.

Я сидела и любовалась божественной красотой вокруг — куда ни кинь взгляд, всюду благодать. Вот тогда и подумалось, что неплохо бы обосноваться на одном из этих высоченных деревьев. Было бы надежно и безопасно. Интуиция подсказывала, что лучшего места для поселения не найти; не стоит поэтому метаться, искать, нужно возвращаться назад, а по дороге подобрать то, что прибило к берегу с разбитого корабля.

Но подумать и сказать — одно, а вот выполнить задуманное — совсем другое! Всякого добра лежало много. Но как дотащить его? Выбрали то, что поменьше и полегче, и перенесли в сторонку, куда не доходит вода во время прилива. Пока шли работы, собаки тоже не дремали. Они стояли прямо в воде, где мелко и много камней, и вылавливали крабиков. Стало ясно, где и как наши умницы добывали себе пропитание.

Но вот пришло время тронуться в путь. Уже удаляясь от берега, я увидела, как Билли то и дело останавливается, торопливо выгребает лапами что-то из песка и с жадностью проглатывает. Эрнст тотчас же догадался: «Черепашьи яйца».

«Бог ты мой! — воскликнула я. — А ну-ка, ребята, поторопитесь, может, и на нашу долю что достанется!»

Но кто откажется добровольно от лакомства? Никто! Лишь общими усилиями удалось отогнать собак и заполучить две дюжины целеньких яиц. Мы очень осторожно положили их в мешки.

А потом вдруг увидели парусник, весело бегущий по волнам в нашу сторону. Я не знала, что и думать. Эрнст заверял, что это ты и Фриц, а бедняжке Францу почудилось, будто бы плывут дикари, чтобы нас съесть.

Между тем прав, как всегда, оказался Эрнст. Мы поспешили к вам навстречу; переправляясь через ручей, прыгали, словно белки, с камня на камень, боялись опоздать… но, видите, прибежали вовремя.

На этом, мои дорогие, и заканчивается сказ о нашем походе. Одна только просьба — давайте завтра соберемся и все вместе отправимся к тому чудесному месту, выбранному мной для жилья.

— Дорогая матушка, — ответил я оторопело, — а других просьб, попроще, у тебя нет? Дерево высотой в двадцать два метра! На нем мы будем сидеть как куры на насесте. Без воздушного шара туда, пожалуй, не добраться!

— Неуместные шутки! — отпарировала матушка. — По крайней мере, можно будет спать спокойно, не опасаясь нападения шакалов или другого зверья. Кстати, припоминаю, что однажды видела в нашем любимом отечестве, как на липе в сплетении веток устроили прелестную беседку с твердым основанием-полом. Поднимались туда по подвесной лестнице. Почему бы и нам не соорудить на дереве нечто вроде спальни?

— Что ж, я не против, только надо все как следует обдумать!

За разговорами и обсуждениями время прошло незаметно. Стемнело. Мы закончили ужинать, помолились и заползли в палатку; легли в установленном порядке и спали как сурки, пока не наступил новый день.

Я и матушка проснулись рано и решили не откладывать дела в долгий ящик.

— Давай, милая, — обратился я к жене, — обсудим твое вчерашнее предложение. Похоже, с самого начала нам помогает Бог: ведь мы сразу причалили к удобному на берегу месту, удачно проложили путь к разбитому судну с его богатствами, нас надежно укрывают окружающие скалы, опасность грозит только со стороны ручья, но и он не везде проходим. Я вот к чему веду: что, если остаться здесь временно, пока не перевезено все с корабля, как ты на это посмотришь? Твой чудесный лесок будет местом постоянного проживания, а тут, меж скалами, устроим крепость и склад? Позже кое-что подвзорвем у ручья, и ни одна живая душа нас не достанет. Однако сначала необходимо построить мост, чтобы перебраться сюда со всеми пожитками.

— Я не против строительства, — согласилась матушка, — только ведь это займет целую вечность. Почему бы немедленно не упаковать вещи и не перейти вброд? Самое тяжелое положим на осла и корову!

— Это всегда успеем, — возразил я, — нужны берестяные корзины или переметные мешки. Вот о них ты и позаботься, мы же займемся мостом. Дело это непростое. Строить будем пусть не на века, но надолго, а значит, все должно быть прочно и надежно. Переправляться через ручей небезопасно: вдруг нежданный дождь поднимет уровень воды, тогда овцы и козы могут утонуть, да и нам не мешает, между прочим, соблюдать осторожность, прыгая с камня на камень. Счастье ведь переменчиво.

— Ах, Господи, что ты такое говоришь! — воскликнула матушка. — Я во всем с тобой согласна. Давайте только работать не покладая рук. И еще об одном прошу: оставь, пожалуйста, здесь этот ужасный порох; я места себе не нахожу оттого, что рядом с нами лежит этакое.

— Не волнуйся, разберемся и с порохом, всему свое время, — старался я успокоить матушку. — Большую часть спрячем в скалы на хранение, чтобы случайно не отсырел или не воспламенился. Знаешь, он может быть и опаснейшим врагом, и лучшим другом, смотря как с ним обращаться.

Закончив обсуждение этих жизненно важных вопросов, мы разбудили детей и рассказали о своих намерениях. Они наш план одобрили, но прежде захотели поиграть в том благословенном леске, которому уже и дали название — Земля обетованная[12].

Матушка, однако, умерила ребячий пыл — начала доить корову, затем коз, показывая пример в труде. Мальчики наблюдали за ее работой и недоверчиво ухмылялись, но, получив по кружке молока, успокоились. Потом наша славная хозяйка занялась приготовлением молочного супа с сухарями, а оставшееся молоко разлила по бутылкам, про запас.

Я тоже не терял зря времени: готовил катамаран к отплытию на разбитый корабль, хотел привезти побольше строительного материала; одному мне было не справиться, потому после завтрака я велел старшим сыновьям — Фрицу и Эрнсту — собираться в путь-дорогу.

Эрнст буквально просиял от счастья, услышав отцовскую команду. Ведь он теперь воочию мог увидеть, как горделиво раздувается на ветру парус и как весело трепещет во все стороны вымпел.

Но радость парня, как это часто бывает в жизни, была преждевременной. Едва мы вышли в море, как неподалеку я разглядел крошечный островок, а на нем — уйму бревен и досок, прибитых течением. Надобность в дальнем плавании сразу отпала. Мы выбрали все, что годилось для предстоящего строительства; с помощью рычага и домкрата собрали и соединили большие бревна и получили неплохой плот, который, загрузив досками, прицепили сзади к нашему утлому суденышку. Трудились на совесть, управились за четыре часа и теперь с гордостью взирали на плоды своей работы.

Возвращение домой заняло несколько минут: мы и оглянуться не успели, как благополучно вошли в бухточку, спустили парус и причалили на обычном месте. На берегу ни души, но на сей раз я не испугался. Мы громко кричали «ого-го-го!» до тех пор, пока не услышали ответный клич. Скоро появилась матушка с младшими ребятами — с той стороны ручья, которая оставалась для нас невидимой. В руках они держали носовые платки, явно чем-то наполненные, а Франц волочил еще маленькую рыболовную сеть, укрепленную на длинной рогатине.

Мы рассказали о причине нашего скорого возвращения, о том, как нам повезло, об островке, о досках. Жак слушал с большим нетерпением, крутился и наконец не выдержал — поднял высоко носовой платок и высыпал его содержимое. Раки… Перед нами лежали великолепные речные раки. Матушка и Франц проделали то же самое — образовалась целая гора. Копошащиеся и барахтающиеся раки, почуяв свободу, начали расползаться кто куда, влево и вправо, а ребятишки принялись догонять беглецов. Бегали, кружили, прыгали, ползали. Смех, да и только.

— Пап, скажи, они настоящие? — спросил Жак. — Знаешь, сколько их там! Тысяча! А может, и больше! Штук двести мы точно унесли с собой. Посмотри, какие огромные! А клешни какие!

— Но кто первым их обнаружил? — поинтересовался я. — Конечно ты?

— Нет, — вздохнул Жак, — к сожалению, Франц. Но кто первым прибежал к маме и рассказал ей, кто сеть принес, кто стоял по колено в воде и выловил целую дюжину раков? Догадываешься? Я! И никто другой! Послушай, папа, расскажу все по порядку: мама занималась шитьем, я посадил на плечо обезьянку Фрица, позвал Франца, и мы пошли к ручью, чтобы разведать, где лучше строить мост.

— Так, так! — прервал его я. — Диву даюсь, как в твоей головушке могла зародиться такая важная мысль! Должно быть, молодой господин строитель желает доложить ученикам и подмастерьям о результатах своей работы?

— Ну, папа, не перебивай и не смейся, — попросил Жак, — я позже покажу тебе это место. А сейчас слушай. Мы шли вдоль ручья, по верхнему краю; Франц собирал цветные камушки, если попадались блестящие, он бежал ко мне и уверял, что нашел золото. В поисках красивых камушков он спустился вниз, к самой воде, и вдруг как закричит: «Жак, Жак, иди сюда! Скорей! Сколько здесь раков, они сидят на шакале Фрица!»

Я, конечно, не медля, побежал на зов и увидел, что шакал на мелководье зацепился за корягу и стал добычей целого полчища раков. Сразу бросился домой, чтобы рассказать о находке маме, а мама дала мне сеть на палке, странную, я никогда такой не видел, и мы начали ловить раков этой сеткой и руками — сколько хотели, может, поймали бы еще больше, если бы не вы со своими криками. Но и так много наловили, хватит на всех, правда, папа?

— Да, хватит, — согласился я, — даже если мелких рачков выпустить на волю: пусть подрастут, этот естественный источник продовольствия должен быть неиссякаем. Видишь, вам тоже сегодня улыбнулось счастье. Благодарение Богу, у нас почти ни в чем нет недостатка!

Но настала пора приниматься за работу. Матушка занялась раками, а я с ребятами — привезенным строительным материалом. Следовало разъединить бревна, снять с них доски и доставить все на берег. Но как? Пришлось призадуматься. На первый взгляд стоило запрячь наших животных, и… Но где взять упряжь? Короче говоря, я поступил, как поступают лапландцы[13], привязывающие к передку саней оленей: сделал петлю на одном конце длинной веревки и набросил ее на шею ослу, а другой конец пропустил меж задних ног и прикрепил к древесине. Точно так же запряг корову, и по частям весь наш плот был доставлен к тому месту у ручья, которое господин строитель выбрал для сооружения моста и которое после пристального изучения действительно оказалось самым подходящим.

Берега здесь почти сходились, были крутыми и одинаково высокими. К тому же на нашей стороне находился огромный пень от старого дерева, к нему я мог крепить бревна, выбранные для настила, то есть подходящие для фундамента, а на другой стороне неплохим подспорьем обещали быть несколько мощных деревьев. Оставалось продумать, каким путем переправить через ручей тяжелые, восьмиметровые бревна. Этот вопрос обсуждался во время обеда, который начался сегодня на целый час позже обычного.

Матушка давно уже сварила раков и ожидала нас с нетерпением. Правда, сначала она хотела похвастаться результатами своего утреннего труда — сшитыми из парусины двумя переметными мешками для осла. За отсутствием толстой иглы она сначала сверлила гвоздем дырочку, а потом продергивала через нее суровую нить. Воистину говорят, что терпение и труд все перетрут. В похвалу и во славу хозяйке мы дружно прокричали троекратное «ура!».

С едой управились быстрее обычного, а точнее сказать, толком и не поели, все больше говорили — обсуждали способы постройки моста. А претворять теорию в практику начали так: положили одно бревно вдоль берега, плотно приставив его позади пня. На одном конце спереди отмерили около пяти футов и прикрепили бревно к пню не намертво, а с возможностью легкого вращения, чтобы задняя часть составила как бы противовес в случае внезапного скольжения вниз; затем на другом конце укрепили веревку и на должную длину обвязали ее вокруг камня, который перебросили через ручей. Гнать корову или осла на противоположную сторону было бессмысленно, поэтому я, прихватив канат и тали, сам перебрался по камням на тот берег, укрепил блоки на дереве, протянул через них веревку и возвратился назад, держа в руке ее конец. Корову и осла «запрягли» к этому концу веревки и погнали. Бревно неторопливо повернулось вокруг пня и слегка задержалось, хотя его более длинный и тяжелый конец уже витал в воздухе, медленно поднимаясь над ручьем. Скоро оно коснулось другого берега под тяжестью собственного веса. Жак и Фриц тотчас вспрыгнули на него и лихо, без всякой боязни перебежали на ту сторону.

Далее точно так же было переброшено второе бревно и третье; один конец оставался на нашем берегу, а другой направлялся так, чтобы, очутившись на первом бревне, соскользнуть с него и оказаться рядом на должном расстоянии. Завершили сооружение тонкие и толстые доски, аккуратно уложенные поперек основания. С последним управились быстро, и вот уже готовый мост предстал пред нашим взором во всей красе. Ребятишки на радостях затанцевали, и даже я сделал несколько неуклюжих пируэтов. Ширина моста составляла от двух с половиной до трех метров и была вполне пригодной для перевозки грузов; по-настоящему полагалось еще приколотить доски к основанию, но я намеренно не хотел этого делать, чтобы на всякий пожарный случай можно было быстренько убрать их и тем самым переход через ручей сделать недоступным.

Работа изрядно нас изнурила, под вечер никто не мог вымолвить ни слова и, кое-как перекусив, все легли спать.

На следующее утро я велел ребятам собрать животных в одном месте, а на корову и осла водрузить переметные мешки, сшитые прилежной матушкой. И корова, и осел этому не противились, наоборот, кажется, проявили полное понимание. Каждый мешок представлял собой длинный кусок парусины, переброшенный через спину животного, концами соединенный в тугой узел, а по сторонам крепко перетянутый бечевкой.

Мы начали наполнять их тем, что могло понадобиться в ближайшие дни, — едой, инструментами, посудой, веревками и прочими полезными вещами. Не забыли взять винные припасы капитана и остатки масла из бочонка. На мешки я предполагал положить одеяла и матрацы и на том закончить погрузку, но тут подбежала матушка и перепутала все мои планы.

— Куры, — закричала она, — они же разбегутся, если оставить их на ночь одних; потом, Франца следует посадить на осла, он очень быстро устает… и еще, обязательно возьмите мой волшебный мешочек. Кто знает, может, он сразу же понадобится!

— Ага, — воскликнул я, — понимаю, ты хочешь захватить разом все и всех. Не получится! Ведь с большим грузом идти труднее.

Словно предчувствуя ход событий, я не слишком загрузил осла, рассчитывая в пути посадить на него маленького сына; матушкин мешочек прикрепил теперь так, что получилось нечто вроде спинки сиденья. Малыша посадил между двумя мешками и еще для верности привязал веревкой. Теперь за него можно было не бояться.

Пока я устраивал Франца, остальные ребята пытались поймать кур и голубей, правда, без малейшего успеха. Никакие хитрости не помогали, птица разбегалась и разлеталась. Мальчики с огорчением признали свое поражение.

— Ну, что нос повесили? Не унывайте! — утешала сыновей матушка. — Сейчас их поймаем. Только стойте на месте и не двигайтесь, спешить, как известно, — людей смешить. Научитесь, мои дорогие, работать головушкой.

Сказав это, она начала приветливо созывать кур и голубей и рассыпать возле себя горох и овес, которые заранее достала из мешочка.

Птицы подходили к своей хозяйке сначала с опаской, но все ближе и ближе. Потом остатки зерна были брошены внутрь палатки, и пернатые засеменили туда. Матушка незаметно подкралась сбоку и быстрым движением руки захлопнула вход в палатку — домашняя птица оказалась в ловушке!

— Ну что, — торжествующе воскликнула умная женщина, — сдержала я слово?!

Жак осторожно, словно лиса в курятник, пробрался в палатку и начал выгонять пленников; мы ловили их, связывали им ноги и отправляли в подобие клетки, установленной на корове. Сообща быстро справились и с этим делом. Затем натянули над кудахтающими узниками две дуги от одного обода, сверху набросили одеяла, чтобы было темно и они успокоились, и тем самым окончательно закончили погрузочные работы.

Но увезти все имущество, конечно, не удалось. Оставшееся пришлось спрятать в палатку, чтобы дождь или палящее солнце их не испортили. Пустые и полные бочки выставили перед закрытым и закрепленным колышками входом, получился как бы бастион. В остальном же положились на Бога.

В дорогу отправились в добром расположении духа, вооруженные с ног до головы. Фриц и матушка возглавляли шествие; далее следовали корова и осел, на котором восседал всадник Франц; козы, предводимые Жаком, образовывали третье звено строевого отряда, на одной козе восседала обезьянка-кривляка; затем шагал Эрнст с отарой овец, а позади — я собственной персоной. По обеим сторонам бежали вприпрыжку наши фланговые — доги. Продвигалась экспедиция не спеша, сохраняя установленный порядок. Наверное, так Авраам или Яков кочевали из страны в страну с домочадцами и стадами[14].

Переправа по мосту прошла без особых происшествий. Примкнувшая к нам свинья украсила своим присутствием представительное шествие. Сначала она вела себя строптиво, и мы не решались вести ее вместе с другой живностью; но, поняв, что выбора нет, хавронья сдалась и добровольно, хотя и с недовольным хрюканьем, побежала за остальными.

Трудности начались позднее. Худшее оказалось впереди. Густая и сочная трава на другом берегу ручья тотчас привлекла внимание животных, они с жадностью набросились на свежий корм и разбрелись кто куда. Еще немного, и пришлось бы к любителям полакомиться применить силу, но выручили собаки: прыгая и ужасно завывая, они снова собрали всех и выстроили в прежнем порядке.

Во избежание повторения случившегося я велел повернуть налево, чтобы идти подальше от берега, поскольку знал, что там нет хорошей травы, которая вызвала бы новую дезорганизацию в наших рядах.

Фриц, шедший впереди, держал наготове ружье. Он надеялся настрелять дичи. Мы же неторопливо брели за ним и вскоре благополучно достигли места назначения.

— Ух ты, черт! — воскликнул Эрнст. — Ну и деревья! Здоровенные какие!

— Правильно подметил, вот только чертыхаться не следует, — сделал я внушение сыну. — А тебя, дорогая жена, хвалю, ты высмотрела прелестный уголок для жилья! Если удастся взобраться на дерево и поселиться наверху, безопасность нам гарантирована; даже неплохо лазающий по деревьям медведь вряд ли вскарабкается по этому толстому и прямому стволу.

Мы начали распаковывать вещи, отпустили на волю скотину, только свинье перевязали передние лапы, чтобы не вредничала и далеко не убежала; голубей и кур тоже выпустили на свободу. Затем расселись на траве и стали держать совет.

Меня лично волновал вопрос ночевки. Ровная и открытая со всех сторон местность представляла для нас определенную опасность. Понятно, что надежнее было бы заночевать на дереве, но как попасть на него? Пока мы обсуждали эту проблему, Фриц незаметно куда-то скрылся. Немного погодя раздался выстрел, и сразу же, совсем близко, почти за нашей спиной, — еще один.

— Попал, попал! — подбежав к нам, закричал ликующе юноша. — Смотри, отец, тигровая кошка! Какая красавица!

Мальчик стоял и горделиво размахивал своей добычей.

— Молодец, охотник! — похвалил я. — Это ненасытный хищник. Если бы не ты, не видать бы нам куриного или голубиного жаркого. Но посмотри хорошенько, нет ли поблизости еще одного пирата. Не исключено, что его выводок — неподалеку. Но сначала расскажи подробнее, как тебе улыбнулась такая удача.

— Вот этим пистолетом я уложил зверя на месте, — пояснил Фриц.

— А где зверь был? На дереве? — пытался уточнить я.

— А где же еще, — удивился Фриц. — Я заметил, что на сучке что-то двигается, подкрался ближе и увидел пятнистую кошку, выстрелил из ружья, и зверь упал прямо к моим ногам. Но почти сразу вскочил и, несмотря на рану, попытался снова скрыться в листве! Тут я пристрелил его из пистолета, теперь уже наповал.

— Тебе, дружище, несказанно повезло, — едва сдерживая волнение, произнес я. — Раненые звери очень опасны.

— Учту на будущее, отец, — заверил Фриц. — Сейчас же прошу тебя об одном: не позволяй Жаку даже прикасаться к этой шкуре! Посмотри, какие чудесные черно-коричневые пятна и полосы на золотисто-желтом фоне! Папа, а ты можешь сразу сказать, что это за хищник?

— Ты верно определил, это тигровая кошка, — согласился я с предположением сына, — только не та, что обитает на мысе Доброй Надежды. Вероятнее всего, это маргай[15], необычайно злобный дикий зверь, нападающий не только на птиц, но на всех, кто попадется ему на пути; водится он в основном в Америке. Не только от имени наших пернатых, но и от имени коз и овец выношу тебе благодарность за уничтожение опасного врага.

— А теперь, дорогой папочка, — попросил Фриц, — разреши, пожалуйста, распоряжаться шкурой как мне заблагорассудится; я хотел бы сделать из нее что-нибудь полезное. Может, подскажешь, что именно?

— Если сумеешь аккуратно снять шкуру, — посоветовал я, — изготовь себе пояс, хотя, конечно, большой надобности в нем нет. Начни с хвоста, его легко обработать; из четырех лап можно сделать четыре кармана, будет куда вкладывать ножи, вилки, ложки, инструменты. Остальную шкуру раздели на четыре куска — пойдут на клапаны для карманов.

Фриц и Жак упросили меня помочь разделать зверя. Я прикрепил убитое животное за задние лапы к одному высокому корню и объяснил, как лучше всего снять шкуру целиком, чтобы не было разрывов. Ребята тотчас принялись за работу, следуя моим указаниям. Эрнст пошел собирать большие камни для костра, малыш Франц отправился за сухим хворостом. Матушка занялась подготовкой к обеду.

Скоро появился Эрнст с камнями, чрезвычайно довольный, что на сей раз быстро справился с поручением. Под мудрым руководством нашей хозяйки мы принялись укладывать камни в надлежащем порядке, как положено.

Работали слаженно. Потом подошел Франц с охапкой хвороста. Щеки у него были почему-то раздуты. Он причмокивал и невнятно бормотал:

— Ой, как вкусно, ой, как сладко!

— Не понимаю, что случилось? — спросила матушка испуганно. — Что ты натворил? Ради бога, не ешь все подряд, даже если вкусно! Отравиться ведь можно! Сейчас же покажи, что у тебя во рту! Выплюнь, выплюнь!

Матушка подошла к сынишке и вытащила у него изо рта кусочек маленькой фиги.

— Слава Богу, — воскликнул я, — на свете нет ядовитых фиг! Но скажи, где ты нашел эту ягоду?

— Там, в траве, — признался Франц, — там их тысячи; я думал, раз они вкусные, значит — неядовитые; а потом голуби тоже клевали их, и куры, и даже свинья подбирала. Я решил, что и мне не повредит.

— Понимаешь теперь, матушка, — обрадованно сказал я, — наши великаны с зелеными кронами — фиговые деревья. Лучшего и желать нельзя! Но я все-таки хочу предупредить вас, дети: без разрешения не пробуйте никаких ягод, никаких плодов. Договорились? Не все, что приятно на вкус, полезно для здоровья! Не следуйте примеру Франца. Если случится, меня нет поблизости и нужно самим принимать решение, следуйте золотому правилу: кушайте без опасения те фрукты, которые поедают птицы или, в крайнем случае, обезьяны, они-то скорее всего безопасны и для человека.

— Ну, а как быть с кокосовыми орехами? — возразил Эрнст. — Для нас они вкусные, а птицы их не едят.

— Молодец, правильно подметил! От тебя ничего не скроется! — засмеялся я. — Но если бы кокосовые орехи были поменьше да помягче, птицы, несомненно, лакомились бы ими. Между прочим, я не утверждаю, что не существует плодов, полезных для человека, но вредных для некоторых видов птиц. К примеру, горький миндаль для кур и попугаев смертелен. Нет правил без исключения. Но обычно птицы в силу своей природы распознают, что для них хорошо, а что плохо, поэтому на первых порах к моим рекомендациям стоит прислушаться. Наши куры и голуби, конечно, могут ошибиться, они ведь здесь «иностранцы»; к тому же куры, живя с человеком, притупили многие свои инстинкты. Но зато обезьянка — местная жительница, она должна помочь нам.

Мои слова пришлись по душе мальчикам, они стали выпрашивать у Франца ягоды, умоляли его как следует поискать в карманах, а потом с деловым видом подбегали к маленькой обезьянке, сидевшей на корневище дерева и наблюдавшей скрежеща зубами возню моих старших сыновей со шкурой убитой тигровой кошки.

Мы принесли обезьянке для пробы все фиги. Она быстро их хватала, обнюхивала со всех сторон и уверенно совала себе в рот, корча при этом невероятно смешные рожи. Ребята превратились в зрителей бесплатного представления и с удовольствием аплодировали и громко кричали «браво» артистке-комедиантке.

Матушка уже развела огонь на сооруженном нами очаге, подвесила над огнем котел и начала проворно, как всегда, готовить обед. Я же решил помочь сыновьям. Общими усилиями тигровую кошку мы в конце концов ободрали, а мясо отдали догам, которые с жадной благодарностью накинулись на еду.

До обеда еще оставалось время, и, чтобы как-то скоротать его, ребята стали бросать камни и палки, стараясь достать хотя бы до суков фигового дерева, выбранного для нашего жилья. Оно было самое высокое и красивое. Я тоже принял участие в метании. Однако наши старания оказались тщетными: во-первых, такого рода «работой» мы никогда не занимались, а во-вторых, даже самые нижние ветки располагались столь высоко, что ни разу не удалось попасть в цель. И вот тогда мелькнула мысль о веревочной лестнице. Но где ее найти? Как изготовить?

Разочарованный неудачами, я попытался отвлечься, пошел к Фрицу и помог ему размочить шкуру. Ее положили в протекающий поблизости ручеек и обложили камнями.

Наконец матушка позвала нас обедать. Мы не заставили себя упрашивать, сбежались сразу, поскольку давно проголодались, и простая еда показалась нам прекрасней любых деликатесов.

После обеда я сказал жене:

— По всей видимости, сегодня придется ночевать прямо на земле. Не представляю, как взобраться на дерево? Но займись, пожалуйста, изготовлением тягловых ремней и нагрудников для коровы и осла — нужно притащить с берега побольше древесины.

И все-таки как заползти наверх?

Матушка в сомнении покачала головой, но принялась за кройку и шитье, а я укрепил на всякий случай подвесные матрацы на дугообразных корнях дерева. Они были относительно невысокими, подняться туда не составляло большого труда. Куска парусины, который мы прихватили с собой, хватило бы, чтобы сверху укрыться от ночной росы.

Приняв надлежащие меры, я вместе с Фрицем и Эрнстом пошел на берег, дабы из раскиданных там деревяшек отыскать то, что годилось бы для прочных ступенек-перекладинок веревочной лестницы.

На берегу лежало, конечно, вдоволь всякой древесины, но ее нужно было обрабатывать — я приуныл, не зная, как быть дальше. Помог Эрнст, обративший внимание на бамбук, там и сям торчавший из песка и ила. Я мгновенно ожил, подбежал и начал с помощью сыновей промывать и очищать от прилипших, полусгнивших листьев стебли этих растений, не забывая проверить палочки на крепость и прочность. Да, они вполне подходили для ступенек. Тогда в ход пошел тесак: бамбуковые стволы были разрублены на бруски длиной от одного до полутора метров и равномерно распределены на три кучки, чтобы каждому из нас под силу было нести этот груз. Затем я отыскал более тонкие бамбуковые стебли — будущие стрелы, которые, на мой взгляд, могли помочь нам взобраться на высокое дерево.

Заросли тростника неподалеку тоже представляли для нас интерес. Поэтому для лучшего ознакомления с окрестностями мы, вооружившись огнестрельным оружием, в сопровождении Билли бесстрашно вошли в чащу. Но… не успели сделать и нескольких шагов, как наша «датчанка» словно оглашенная метнулась в сторону. Она вспугнула стаю красивейших фламинго. Широко взмахнув крыльями, птицы тотчас же поднялись в воздух. Однако Фриц был настороже, он сразу прицелился и подстрелил парочку: одну птицу убил наповал, другую — слегка ранил в крыло. Раненая стремглав поднялась и, словно на ходулях, побежала во всю прыть своих длинных ног. Но Билли оказалась проворнее: огромными прыжками она настигла жертву, схватила за крыло мертвой хваткой и держала, пока я не подбежал и не завладел птицей, которая билась не переставая.

Ребятишки, увидев меня возвращающимся с подраненным фламинго на руках, очень обрадовались, надеясь, видно, приручить розовую красавицу.

Пока они любовались фламинго, я занялся поиском отцветшего тростника — из его острых верхушек дикари на Антильских островах делают стрелы. Кроме того, вырвал две самые длинные тростины, желая с их помощью удовлетворить свое любопытство и поточнее измерить высоту нашего дерева. Дети подняли меня на смех, сказав, что даже если десять таких жалких палок связать в одну, то и тогда вряд ли можно будет достать до первой веточки. Я вежливо попросил их набраться терпения, напомнив о конфузе с голубями и курами. Пристыженные насмешники сразу прикусили языки.

Скоро с добычей и трофеями мы тронулись в обратную дорогу и через какое-то время оказались в кругу родного семейства.

Как и следовало ожидать, все были в восторге от фламинго. Только матушка обронила как бы между прочим: дескать, непонятно, как, в конце концов, прокормить эту живность?

Вопрос я оставил без ответа и занялся птицей: выстрел раздробил ей внешний сустав одного крыла, другой же пострадал от зубов Билли. Пришлось, как заправскому эскулапу[16], отрезать большими ножницами эти два сустава, а чтобы рана не кровоточила, прижечь ее раскаленными углями и смазать маслом. Затем я привязал фламинго шнурком за одну ногу к колышку возле ручья и оставил на некоторое время в покое. Сам же, не находя себе места, думал и думал о высоте дерева. Наконец после долгих размышлений и вычислений пришел к выводу, что, по всей вероятности, она составляет метров двенадцать. Оставалось выяснить, есть ли в наших запасах прочный канат в двадцать пять метров, пригодный для изготовления веревочной лестницы. Пока Фриц и Эрнст изучали привезенный багаж, я, поудобней расположившись на травке, смастерил из бамбука лук, а из тростника полдюжины стрел. Спереди незаточенные стрелы наполнил для тяжести влажным песком; сзади воткнул в каждую перышко фламинго, для красоты.

Едва работа была закончена, меня окружили радостные ребятишки.

— Лук, лук! Ура! — кричали они. — И стрелы! Для чего они тебе? Дай пострелять! И мне! И мне тоже!

— Терпение, ребятки, терпение! — наставлял я сыновей. — На сей раз пальма первенства за мной. Оружие не для игры, а для дела, для нашего общего блага. Жена, если у тебя есть прочные нитки, выдай мне, пожалуйста!

— Ну что ж, заглянем в мой волшебный мешочек? — вымолвила матушка. — Итак, дорогой мешочек, золотой мешочек, покажи, что ты в себе прячешь! Нужны нити, добротные и прочные… Ой, смотрите, какой клубок катится прямо в руки, как раз то, что ты, отец, хотел!

— Невидаль какая, — засмеялся Эрнст, — достать из мешка то, что заранее в него положили.

— Да, ничего таинственного в этом нет, — отрезала огорченная матушка, — но заранее обо всем подумать и собрать то, что пригодится в трудную минуту, есть особое волшебство. Для ограниченных и опрометчивых людей, которые дальше своего носа не видят, часто бывает почти чудом то, что для людей практичных само собой разумеется. На свете еще есть дикари, которые поутру продают кровать, не подумав, что вечером она им снова понадобится.

Тут подошел Фриц и доложил, к моей великой радости, что обнаружил пятьдесят метров хорошего каната.

Дальше я поступил следующим образом: привязал конец нити к стреле, отмотал от матушкиного клубка, сколько полагалось, натянул лук и стал наудачу стрелять в высоту до тех пор, пока стрела не перелетела через большой сук дерева и не упала с противоположной стороны. Перекинутая нить теперь свисала прямо перед нами. Поскольку она была недостаточно прочной для подъема наверх веревочной лестницы, мы перетащили через сучок сначала канат, а половину освободившейся нити измерили. Мои предварительные подсчеты оказались верными: высота дерева чуть превышала двенадцать метров. Теперь дело оставалось за небольшим — соорудить веревочную лестницу. За работу взялись с энтузиазмом. Сначала канат толщиной с большой палец и длиной приблизительно тридцать метров я разделил на две равные части. Отрезки разложил в длину на земле так, что меж ними оставалось расстояние в полметра. Потом велел Фрицу нарезать бамбуковые тросточки длиной в шестьдесят сантиметров. Эрнст подавал их мне; через каждые тридцать сантиметров, опускаясь все ниже и ниже, я просовывал разрезанную бамбуковую трость, Жак же забивал гвоздь с каждой стороны, и так в короткий срок мы получили сорок ступенек.

Теперь оставалось веревочную лестницу, прикрепленную к свисавшему с самого нижнего сучка концу каната, с помощью другого конца потянуть наверх, так чтобы лестница прилегла на то место, где на дереве имелся просвет. Радостный крик ребят возвестил окончание трудовых работ. Разумеется, мальчишкам сразу захотелось подняться или даже взбежать наверх, но я умерил пыл сыновей и определил Жака, как самого легкого и ловкого, взойти по лестнице первым и тем самым проверить ее надежность. Мальчик быстро и лихо взобрался наверх и точно так же, как кошка, живой и невредимый спустился вниз.

Отныне можно было не сомневаться, что работа выполнена на совесть. Затем на дерево поднялся Фриц и прочно укрепил наверху лестницу, так что и я отважился вступить на нее с целью надзора и контроля. Кроме того, я взял с собой наверх тали и установил их на одном из ближайших верхних сучков, до которого мог дотянуться, — хотел подготовить все к завтрашнему дню, если придется поднимать наверх доски и бревна. На этом работу можно было объявлять законченной.

Уже светила луна, когда мы, премного довольные результатами общего труда, спустились с небес на землю по весьма импозантной веревочной лестнице.

Внизу матушка вручила мне готовые тягловые ремни и нагрудники для коровы и осла и уже завтра, по моим предположениям, мы могли поселиться на дереве.

Тут появились наши животные, слетелась птица; был разбросан корм, чтобы всю живность приучить собираться на этом месте по вечерам. Голуби вскоре взлетели на верхние ветви дерева, за ними потянулись куры; кудахча, преодолевали они ступеньки веревочной лестницы и размещались наверху на ночлег.

Наших четвероногих друзей мы привязали под сводчатыми корнями дерева; они не сопротивлялись, улеглись спокойно, дожевывая остатки пищи.

И конечно, не был забыт и фламинго. Птицу угостили молоком, а потом привязали к стволу дерева; она сразу засунула голову под правое крыло, подняла высоко левую ногу и отдалась во власть сладких грез.

Наконец и нам пришла пора ужинать и укладываться спать. Пока матушка готовила еду, кучками был разложен хворост; когда совсем стемнеет, я намеревался разжечь два костра, а ночью еще несколько — не ахти какие меры безопасности, но все же…

Тут матушка позвала ужинать, все сбежались мгновенно, не ожидая вторичного приглашения, так как сильно проголодались.

На десерт мальчики принесли фиги — они собирали их в течение всего дня. Ужин длился недолго. Ребята страшно устали, не переставая зевали и, наскоро помолившись, отправились на покой. Я же, прежде чем лечь, осмотрел горящие костры и зажег еще несколько — тишина могла быть ложной, даже шелест листьев тревожил меня. Как только один костер начинал гаснуть, я вставал и зажигал новый. Поначалу поднимался легко; но после полуночи ограничился тем, что лежал и всматривался в темноту, прислушивался к каждому звуку. Под утро сон все-таки сморил меня, и я проснулся довольно поздно. Не теряя времени, разбудил всех; быстро позавтракав, мы тотчас приступили к работе.

Матушка выдоила корову и коз, позаботилась о корме для животных, а потом, прихватив осла, отправилась с Эрнстом, Жаком и Францем на берег, чтобы привезти доски и бревна. Я и Фриц поднялись на дерево и занялись устройством удобного жилья. Все здесь было будто создано для наших целей: ветви протянулись от ствола почти в горизонтальном направлении, образуя плотные переплетения. Лишние я отпиливал или рубил топориком. Нижние не трогал, оставлял для пола; щадил и ветки высотою от четырех до шести футов, поскольку они годились для подвесных матрацев, а те же, что находились еще выше и совсем срослись, я определил для будущего потолка Воздушного замка. Пока же его заменял большой кусок парусины.

Работали не спеша, обдуманно. Матушка с детьми совершила уже несколько походов на берег и доставила нужное количество строительного материала. С помощью блоков я начал поднимать доски для пола. Уложил их в один ряд, потом вымостил второй, дабы избежать несчастного случая, ведь любая балка могла сдвинуться с места или соскользнуть вниз. По краям настила поставил заграждения, нечто вроде перил, чтобы, не дай бог, кому не упасть.

Всю первую половину дня трудились, забыв об обеде, перекусывая на ходу чем попало.

Постепенно жилище на дереве приобретало симпатичный и приветливый вид. Парусину и подвесные постели мы свернули рулоном и с помощью блоков подняли от корней дерева наверх. Обливаясь потом от напряжения, раскинули парусину над самыми верхними сучками нашего дома. Поскольку она была слишком длинной и значительно свисала по краям, я приколотил ее гвоздями слева и справа к перилам пола — так вместе с крышей возникли две стенки. Третья, задняя, стена получилась естественным путем — ее образовывал ствол дерева; четвертая стена отсутствовала, но это был вход в жилище и своеобразное окно для обозрения местности. Потом без особого труда мы укрепили в готовой квартире подвесные койки-постели, и к заходу солнца новая чудесная обитель была готова.

С дерева спустились усталые, но весьма и весьма довольные; меня даже хватило на то, чтобы смастерить меж корнями дерева стол и две скамьи — для еды, дневного отдыха и разного рода занятий. Если говорить честно, я немножко схалтурил, ведь силы были на исходе. Но мне показалось, что вышло совсем недурно.

Так я провозился до вечера, матушка между тем готовила ужин, мальчики собирали обрубленные ветки, связывали их и складывали у очага с солнечной стороны на просушку. Самые толстые я распилил или разрубил топором, и ребята тоже отнесли их к огню.

Вконец измученный, я опустился на сколоченную собственными руками скамью, вытер пот со лба, вздохнул и сказал:

— Сегодня, матушка, я и вправду работал как ломовая лошадь, но завтра — баста, отдыхаю!

— Ты заслужил отдых, мой дорогой, ты просто обязан отдохнуть, — с заботой и тревогой в голосе произнесла матушка. — По моим подсчетам, завтра воскресенье. Одно мы, к сожалению, уже пропустили.

— Благодарение Богу, что у нас есть ты, бесценный друг! Конечно, завтра отпразднуем этот день! Я тоже заметил, что одно воскресенье мы пропустили, но, думаю, грех этот Господь нам простит. Ведь пришлось трудиться по необходимости. Зато теперь у нас есть жилье, крыша над головой. Выходит, нельзя обойтись одной молитвой. Но воскресный день предназначен для отдыха и радости. И да свершится то, что должно быть!

— Радуюсь уже заранее, буду думать по привычке только о хорошем и добром, — подхватила матушка. — Пусть завтрашний день станет для ребят сюрпризом! А сейчас хочу сказать тебе, мой дорогой, любимый муж, что тронута до глубины души. Ты выстроил на дереве настоящий Воздушный замок. И я не боюсь провести здесь первую ночь. Вижу, как ты все разумно организовал. Здесь мы на самом деле в безопасности. Хороший дом, еще раз спасибо тебе, — закончила матушка свою хвалебную речь. — Зови ребят ужинать.

Наша молодежная команда не заставила себя долго ждать, все явились в один миг. Матушка сняла с костра глиняный горшочек, и мы, умирая от любопытства, сгрудились вокруг. Она открыла крышку, и… там было жаркое из фламинго, того самого, подстреленного на охоте. Матушка не жарила его, а тушила, поскольку Эрнст предупредил ее, что птица немолодая, а значит, мясо наверняка жесткое. Мы посмеялись над всегдашней предусмотрительностью Эрнста, который вмешивался даже в кухонные дела матушки, но все же отдали ему должное — он, как всегда, был прав. Все равно мясо оказалось вкусным, мы обглодали каждую косточку.

После еды был разожжен большой костер на случай опасности и для защиты скотины. Затем началось восхождение на дерево. Трое старших сыновей мгновенно оказались наверху. За ними последовала матушка; взбиралась она медленно и не без опаски, но достигла высотного дома тоже без происшествий. Наконец вступил на лестницу я, развязав ее предварительно в самом низу, где она крепилась для устойчивости. Теперь она повисла в воздухе, раскачивалась и затрудняла восхождение, к тому же на спине у меня восседал малыш Франц. Однако и я благополучно достиг нашего нового жилища и подтянул наверх веревочную лестницу. Ребята не могли сразу заснуть, фантазировали, будто находятся в рыцарском замке, будто поднят подъемный мост и опасность, грозившая было нам, миновала…

Подумалось, что сегодня нет надобности сидеть и наблюдать за кострами, поскольку первая ночь прошла спокойно. В боевую готовность я привел только огнестрельное оружие, ведь все могло случиться. Усталость сомкнула мне веки, и я заснул сладким сном.

На следующий день все встали веселые, в добром расположении духа.

— А что сегодня будем делать? — спрашивали ребята.

— Ничего, — ответил я — палец о палец не ударим, будем бездельничать.

— Папочка, ты шутишь, — не поверили ребята.

— Нет, дети мои, не шучу. Сегодня воскресенье, и мы будем праздновать его как положено.

— Ах, воскресенье, воскресенье! — воскликнул Жак радостно. — Тогда я постреляю из лука и вдоволь нагуляюсь.

— Нет, дорогой сын, так не получится! — возразил я. — Воскресенье — Божий день, и мы должны всей душой, всеми помыслами быть в этот день с нашим Господом.

— Но для этого, — сказал Эрнст, — нужно посещать церковь, слушать проповеди и петь псалмы.

— Да, папа, — поддержал брата Франц, — здесь нет церкви, нет органа, как же праздновать воскресенье?

— А разве папа не может прочитать нам проповедь? — неожиданно раздался голос Жака. — Разве нельзя читать проповедь на свежем воздухе и петь без органа? Вспомни, Франц! Солдаты тоже не ходят в церковь, если стоят лагерем, и органа у них нет, а вот проповеди — бывают.

— Конечно, ребята, — выслушав сыновей, заговорил я, — Бог ведь всюду в этом мире; там, где искренне верят в него. Любое место на земле может стать церковью. К тому же прекрасная природа и чистое синее небо куда более говорят человеческому сердцу, нежели каменный дом.

Сыновья, конечно, меня поняли. Мальчики привели себя в порядок, накормили животных, позавтракали и удобно расселись на траве, готовые выслушать то, что я надумал им сказать.

Я начал говорить:

— Бог не обделил нас своей заботой, мы попали на благословенный остров, где есть все необходимое для жизни.

Ребята внимали, затаив дыхание, моим призывам и в дальнейшем уповать на милость Всевышнего и не испытывать судьбу.

— То, что мы оказались в трудном положении и вынуждены тяжело работать, есть Божье Провидение.

Последние слова подействовали особенно сильно и заставили слушавших призадуматься. Но как только проповедь под открытым небом закончилась, мальчишки разбежались кто куда. Однако я не хотел оставлять их наедине со своими мыслями, ведь тот, кто молод, нуждается в руководстве.

Тогда я снова обратился к ним, но уже совсем не с целью нравоучения, просто выказал готовность выполнить любые разумные желания мальчишек, дабы доказать им, что отдыхать тоже надо с пользой.

Жак тут же попросил дать ему стрелы, он хотел сам сделать наконечники. Фриц намеревался продолжить работу по изготовлению столового прибора и просил совета. Франц умолял вырезать специально для него лук и стрелы, так как не мог стрелять из ружья.

Я прежде всего решил выполнить просьбу младшего сына. Отдал ему на время свои собственные лук и стрелы, а Жаку подсказал, как убрать песок снизу и продеть наконечники в тростины:

— Все хорошо перетяни шпагатом и для большей прочности обмакни в клей.

— Да, — закапризничал Жак, — хорошо говорить «обмакни в клей»; если бы только знать, где здесь мастер по изготовлению клея!

— А я знаю, что делать, — вмешался в разговор Франц, — вспомни мамины мясные кубики! Они же как клей.

— Ах ты, малышок с ноготок, — возмутился Жак. — Не суйся с советами не в свои дела!

— Зачем ты так! — урезонил я его. — Мысль как раз неплохая. Никогда не отказывайся от доброго совета, от кого бы он ни исходил! Многие значительные открытия — результат мыслей, не казавшихся вначале гениальными. Иди и принеси мясные кубики, положи их в кокосовую скорлупу и поставь на огонь. Попытка не пытка.

Жак не перечил мне и принялся за дело. Подошел Фриц и спросил, чем бы заняться ему. Я рекомендовал — шкурой тигровой кошки. Сам же разместился на траве и стал вырезать из оставшихся бамбуковых палочек дуги для лука. «Хорошо бы ребятам, — подумалось мне во время работы, — научиться пользоваться вот таким оружием. Запас пороха — не вечен, рано или поздно он кончится, а если, не дай бог, что случится, мы его и вовсе лишимся. Поэтому не мешает иметь дополнительное средство для защиты и нападения». Вот карибы[17] правильно поступают, обучая детей с малолетства ловить птиц на деревьях, стрелять из лука и попадать в мишень величиной с маленькую монетку на расстоянии тридцати — сорока шагов. И моим ребятишкам не мешало бы выучиться такому искусству.

С нашими занятиями мы справились задолго до обеда. Жак упражнялся теперь в стрельбе. Фриц почти закончил разделывать шкуру тигровой кошки. Мне пришлось потрудиться больше всех, так как Франц попросил сделать ему еще колчан для стрел. Мальчуган был абсолютно уверен, что он необходим ему так же, как стрелку патронташ. Спорить или доказывать обратное было бесполезно, поэтому пришлось снять кору с одной из веток дерева, очистить ее, склеить, сделать основание, приладить шнурок для подвешивания… В результате, кажется, получилась неплохая вещь.

Но вот матушка позвала нас обедать, и мы с удовольствием откликнулись на ее зов. Тут мне вдруг пришла в голову одна незатейливая мысль, от которой мои мальчишки должны были прийти в восторг.

— Давайте, — начал я, — придумаем наконец имена местности, частично нами уже разведанной. Сам остров называть не будем. Кто знает, может быть, ученые давно уже окрестили его, присвоив ему имя какого-нибудь шкипера[18] или святого, под которым он и значится на географических картах. Но отдельные места, где мы, к примеру, живем или которые кажутся нам особенно примечательными, давайте назовем, чтобы в будущем, во-первых, легче было объясняться, а во-вторых, чтобы создалась иллюзия, будто мы живем в обычной стране и передвигаемся между населенными пунктами.

— Отличная идея, замечательная! — воскликнули все.

Жак сразу же внес предложение.

— Мы должны, — сказал он, — придумать хитроумные и замысловатые названия, вроде тех, что частенько встречаются в атласах. Пусть в будущем люди немного поломают себе голову, изучая географию нашего острова. Помню, мне пришлось хорошенько попотеть со всеми этими Мономотапами, Занзибарами, Короманделями[19]…

— Да уж, — согласился я, смеясь, — но здесь вопрос особый. Неизвестно, разыщет ли кто-нибудь нас и когда это произойдет. Кроме того, мы сами себя накажем, если придумаем имена, на которых можно сломать, если не голову, то язык.

— Как же поступить? — спросил Жак.

— Так же, как поступали до нас, называя только что открытые земли по аналогии или в связи со знаменательными событиями или какими-либо происшествиями, — предложил я.

— Хорошо, — согласился Жак. — С чего начнем?

— Думаю, с бухты, ведь мы впервые причалили к ней. Какие будут предложения?

— Давайте назовем ее бухтой Спасения, в память о нашей благополучной высадке на берег, — сказала матушка.

Название понравилось всем и было единогласно принято.

Потом были даны имена другим памятным местам, связанным с тем или иным событием в нашей новой жизни. Так, место первого ночлега стало именоваться Палаточным домом, поскольку кровом нам тогда служила палатка; островок при входе в бухту Спасения решили назвать Акульим островом, потому что, по утверждению Фрица, он будто бы видел там акулу, а другой остров, также в соответствии с аналогичным утверждением, — Китовым; болотце, где заготавливались стрелы, — Фламинговым болотцем, а Воздушный замок заимел второе поэтическое имя — Соколиное Гнездо.

— Молодцы! — похвалил я сыновей. — Но не будем останавливаться на достигнутом, пойдем дальше.

По моему предложению мыс, на котором мы с Фрицем напрасно высматривали людей с погибшего корабля, получил имя мыса Обманутой Надежды, а холм на нем стал просто Вышкой. Наконец, ручей, со стороны которого к нам проникли шакалы, был окрещен Шакальим.

Так незаметно за обедом проходило время. Закладывали фундамент географического описания нашего нового отечества и решили при первой же оказии отправить данные о нем в Европу.

После еды каждый принялся за прежнее занятие. Фриц заканчивал изготовление столовых приборов; Жак, Эрнст и Франц упражнялись в стрельбе из лука и помогали по очереди старшему брату.

Наступил вечер, стало прохладнее, теперь можно было прогуляться. Но куда? В каком направлении?

— К Палаточному дому! — предложил Жак. — Нам срочно нужен порох и свинец, если хотим пострелять птиц. Вон их сколько на дереве! Мяска вкусного добудем.

— Я тоже голосую за Палаточный дом, — поддержала сына матушка, — масло у нас на исходе. У Фрица много ушло на дубление шкуры, да и другие господа не прочь съесть при случае лакомый кусочек, хотя вроде бы призывают экономить и пробавляться постной пищей.

— А еще, — заметил Эрнст, — хорошо бы перевезти уток и гусей. Им будет славно в ручейке.

— Принимается, — согласился я, — только давайте выберем новую дорогу. Поднимемся вверх по ручью до отвесной скалы, потом под благодатной сенью пойдем вдоль нее до места, где начинается Шакалий ручей. Там переберемся по камням к Палаточному дому и возвратимся с грузом через мост — нашим обычным путем по берегу. Солнце, если оно еще не зайдет, будет светить нам в спину, и, кто знает, быть может, мы встретим что-нибудь интересное и незнакомое.

Мысль всем понравилась, стали собираться в поход. Фриц подпоясался хвостом тигровой кошки; вырезанный им столовый сервиз не настолько был совершенен, чтобы брать его в дорогу. Мы вооружились, Франц взял лук и колчан со стрелами. Матушка несла большую кастрюлю для масла. Обезьянка тоже возжелала идти с нами. Она бесцеремонно вскочила на плечи к Фрицу и полагала, очевидно, совершить путешествие привычным ей способом. Но Фрицу надоела назойливость маленькой проказницы. Тем более, та не сидела спокойно, а крутилась и вертелась, прыгала с одного плеча на другое, с одной руки на другую.

— Послушай-ка, — возмутился Фриц, потеряв терпение, — так не пойдет. Я не дерево, по которому можно ползать или прыгать. Сейчас найдем для тебя подходящую лошадку! Билли, ко мне!

Билли, конечно, не желала, чтобы ее оседлала мартышка-наездница; но Фриц на сей раз проявил терпение и не сдавался. Ему помогла сообразительность обезьянки. Сидеть на спине собаки, если уцепиться всеми четырьмя лапами, было не так уж плохо. «Датчанка» отбивалась как могла: бросалась на землю, терлась о дерево, надеясь вспугнуть непрошеного всадника, но напрасно — обезьянка сидела словно приклеенная, строила рожи и лишь слегка отклонялась то в одну, то в другую сторону. Дети хохотали до упаду, наблюдая за спектаклем.

Фриц наконец обнял ласково собаку, погладил по голове и сказал успокаивающе:

— Иди сюда. Билли, мой дружок, будь умницей, разреши маленькому нахаленку немного поскакать. Ты же чистой породы! Покажи себя с наилучшей стороны! Красавица ты моя! Ну же!

Разговаривая нежно с собакой, он привязывал веревку к ошейнику Билли и несколько раз закрутил вокруг руки, чтобы предотвратить возможные прыжки. Но предосторожность оказалась напрасной — Билли стояла, уныло уставившись в землю, видно, поняла, что судьба ее решена. Без всякой радости она подчинилась и после долгих уговоров побежала наконец рысцой рядом с нами и с бесстыжим наездником на спине.

— Видишь, сын, — не преминул заметить я, — что значит терпение, ласка и выдержка. Билли скоро привыкнет и будет безропотно выполнять свою миссию.

Наш путь вверх по ручью оказался весьма приятным. Долгое время мы шли в тени высоких деревьев по мягкой траве — спешить некуда, можно наслаждаться тишиной, любоваться красотой окружающей природы. Мальчики разбрелись по сторонам и на некоторое время исчезли из виду.

Но вот лесок закончился, дальше следовало идти всем вместе. Я обернулся, дабы созвать ребят, и вдруг увидел, что они несутся мне навстречу словно оглашенные. Впереди, тяжело дыша, бежал рассудительный Эрнст. Запыхавшись, он не мог вымолвить ни слова, только протянул три светло-зеленых шарика.

— Картошка, папа, картошка! — наконец, переводя дух, закричал он.

— Как, что, где? — недоумевал я. — Неужели повезло? Сюда, ребятки, сюда! Дай посмотреть, сынок! Боюсь поверить, но клубни действительно похожи на картошку.

— Да, конечно, отец, это картошка! — выпалил Фриц. — Какая благодать для нас! Эрнст счастливчик!

— Вот невидаль какая! — усмехнулся Жак. — Если бы я пошел той же дорогой, тоже бы нашел! Подумаешь, открытие!

— Не говори глупости, — вмешалась матушка. — Каждая находка для нас важна! Да, ты мог бы пойти той дорогой, где растет картофель, но еще вопрос, заметил бы ты картофельные кустики? А вот Эрнст на все обращает внимание. Но картофель ли это? Боюсь поверить. Желаемое часто принимают за действительное. На свете немало растений, плоды которых напоминают картошку.

Мы поспешили к месту, где Эрнст подобрал клубни, и обрадовались: от леска до отвесной скалы всю землю покрыли картофельные кустики, которые показались нам в тот момент прекраснее всех персидских роз. Одни кусты уже дали семена, другие засохли, а третьи все еще пышно цвели и пускали новые молодые ростки.

Жак не удержался и воскликнул:

— Какое великолепие! Конечно, это картошка! Сейчас мы ее насобираем!

Он опустился на колени и начал разгребать руками землю. Его примеру незамедлительно последовала обезьянка. Она спрыгнула с Билли и тоже набросилась на картофельные кустики; рыла быстрее и проворнее Жака и собрала больше — целую горку. Мы тоже не остались безучастными наблюдателями. Руками, охотничьими ножами, обыкновенными ножами принялись рьяно выкапывать драгоценные клубни и наполнять ими карманы, мешки, охотничьи сумки.

Потом, управившись со сбором картофеля, снова отправились в путь.

Билли не выказала недовольства, когда Фриц снова посадил ей на спину обезьянку. Конечно, всем хотелось побыстрее оказаться в Соколином Гнезде и наесться досыта картошки, вареной или жареной. Но долг обязывает. Несмотря на тяжесть непредусмотренного груза мы, веселые и довольные, направились все же к Палаточному дому;

— Дети, — сказал я, — в нашем бедственном положении картофель подобен бесценному кладу.

— Да, отец, твоя правда, — подтвердил Фриц. — Поблагодарим Бога за оказанную нам милость.

За разговорами мы не заметили, как приблизились к скалам, откуда, журча, падал вниз наш ручеек, образуя пусть небольшой, но очаровательный водопад; скоро подошли к Шакальему ручью. Трава здесь была густая, настоящие заросли; налево — отвесные скалы, а направо в отдалении — берег моря. Два различных пейзажа, каждый по-своему прекрасен.

Особенно живописное зрелище представляли скалы. Они походили на оранжерею, где вместо цветов в горшочках на выступах и в расщелинах росли редчайшие и разнообразнейшие растения, в большинстве своем колючие с сочными плотными листьями: разновидности алоэ, так называемые фиги-д’Индия[20], выбрасывающие роскошные, выше человеческого роста колючие свечки, шипастый змеиный вьюнок… А между ними, и это восхитило сильнее всего, виднелись короны ананаса, царя фруктов.

Решили остановиться и полакомиться. Однако я счел своим долгом тут же предостеречь сыновей: ананасы следует есть осторожно, поскольку мякоть у них холодная, острая на вкус, да и чешуйки немудрено проглотить — тогда радость обернется неприятностью.

Внимательно изучая окрестную флору, я обнаружил караты[21], разновидность агавы, вытянувшиеся вверх, подобно молодым деревцам. Одни из них цвели, другие уже отцветали. Приятная неожиданность!

— Ко мне, дети, — обрадованно воскликнул я, — нашлось кое-что получше ананаса! Посмотрите на это растение! Снизу листья почти такие же, как у ананаса; но взгляните наверх, на этот изящный прямой стебель, как у стройного деревца! Полюбуйтесь, какие цветы!

Но ребята жевали ананас и не реагировали на мои призывы. Своим равнодушием они как бы говорили: «Чего тут красивого, если плоды несъедобны! Ананас, другое дело, — вкусно и приятно. Разные там деревца нас не интересуют».

— Погодите, сластены! — засмеялся я. — Нельзя легкомысленно предпочитать мимолетное счастье долговечному! Сейчас я вам что-то покажу. Эрнст, возьми огниво и кремень и высеки огонь!

— Прошу прощения, папочка, — вежливо произнес Эрнст, — но мне нужен трут!

— Правильно, мой юный друг! — согласился я. — Но предположим, ситуация безвыходная, трут отсутствует, что тогда? Как быть с огнем? Без него мы пропадем.

— В таком случае поступим как дикари, — предложил Эрнст, — будем тереть две деревянные палочки, пока они не воспламенятся.

— Ну и хитрец! — покачал головой я. — Однако такая работа потребует много крови и пота. Держу пари, никто из вас этим способом даже за целый день не высечет ни одной искорки.

— Тогда наберемся терпения, — не сдавался Эрнст, — поищем пористое дерево, пригодное для получения огня.

— Вот как раз этого не стоит делать! — заметил я. — Трут можно изготовить из холста, прожженного в закрытом сосуде. Но полотно нужно нам самим, а потом всегда легче, если найдется трут, уже готовый к применению.

С этими словами я взял сухой стебель одной караты, снял кожуру, извлек кусочек сухой пористой сердцевины, положил на кремень и ударил огнивом. Мальчики не поверили собственным глазам — комочек вмиг загорелся!

— Отлично, отлично! Да здравствует трутовый кустик! — прыгали и кричали они.

— Погодите, — остановил я их, — это еще не все. Пусть матушка теперь скажет, чем она собирается латать нашу одежду или шить новую, когда кончатся нитки.

— Что ж, — грустно ответила матушка, — я давно ломаю над этим голову, смотрю, нет ли где конопли, не растет ли где дикий лен.

— Я помогу тебе, — торжествующе произнес я, — ведь листья карат содержат прекрасные волокна, могущие заменить любые нитки. Они, конечно, не длиннее самого стебля, но на один шов хватит.

Чтобы доказать на деле правоту своих слов, я надрезал один лист и вытащил довольно много крепких тонких нитей и передал их на рассмотрение матушке. Постарался обратить на них также внимание ребят.

— Смотрите и запоминайте, — наставлял я сыновей. — Караты, о которых вы изволили так презрительно отзываться, в нашем положении полезнее ананасов.

— Бог мой, ты все знаешь! — воскликнула благодарная матушка. — Сразу видно, что читал много полезного. А мы, простые грешные, по неведению, предпочитаем каратам ананас. Однако целая вечность пройдет, прежде чем мы вытянем нити из каждого листочка.

— Есть выход и здесь, — поспешил я еще раз обрадовать жену. — Нужно разложить листья на солнце или на углях, а затем, когда подсохнут, протащить их по земле с помощью сученой веревки, пока сердцевина не отстанет; тогда получится целая куча нитяных волокон, которые можно без особых усилий очистить. Впрочем, возможен и другой способ: размять и потеребить листья приблизительно так, как коноплю, тогда ненужное само отпадает, а нужное остается.

— Теперь понимаю, — первым из ребят высказался Фриц, — что караты во сто раз важнее и полезнее ананасов.

Но вот мы подошли к Шакальему ручью и осторожно перешли его. До Палаточного дома было рукой подать. В нем все оставалось без изменений. Каждый сразу принялся за дело, ради которого пришел сюда.

Фриц занялся порохом и дробью про запас. Я, матушка и Франц исследовали бочку и наполнили маслом фляги. Эрнст и Жак отправились ловить гусей и уток, которые немного одичали и не подпускали к себе людей. Но мальчики пошли на хитрость. Эрнст нашел в кармане кусочек сыру, размельчил его, крошки привязал к шпагатику и стал опускать в воду. Как только птица подплывала и с жадностью набрасывалась на приманку, мальчики тотчас тащили шпагат к себе; так, смеясь и играючи, они собрали всех пернатых.

— Посмотри, папа, — закричал Жак, держа гуся под мышкой и корчась от смеха, — скажи откровенно, видел ли ты когда-нибудь такую рыбину!

— Перестань, — проявил строгость я, — посмеялись, и хватит! Будь осторожней, когда тащишь шпагат. Можешь поранить птицу!

Пойманных двух уток и двух гусей мы обмотали носовыми платками, оставив на свободе головы и шеи, и привязали к мешкам и охотничьим сумкам, но так, чтобы пленники не мешали нам идти. Еще взяли соль, правда, меньше, чем предполагали, поскольку мешок, предназначенный для соли, заполнили в дороге картофелем, и теперь только переложили картофель солью. Мешок получился изрядно увесистым, поэтому пришлось взвалить его на мускулистую спину выносливого Турка.

Погрузив необходимое, я протяжно свистнул, отдав тем самым команду к возвращению домой. Выглядели мы, конечно, весьма потешно: утки и гуси беспрерывно крутили шеями, крякали и гоготали. Цирк, да и только! Мы смеялись, смеялись и не только потому, что было смешно, но еще чтобы не показать, как нам всем тяжело.

Дома матушка сразу поставила на огонь чугунок с картофелем. Затем подоила коз и корову, молоко ведь к ужину тоже не помешает. Ребята без всяких просьб и понуканий помогали нам — знали, какая вкуснейшая еда будет приготовлена.

Я выпустил птиц на свободу, предварительно выдернув из крыльев самые большие и сильные маховые перья, чтобы гуси и утки далеко не улетели и привыкали к новым краям.

Наконец состоялся долгожданный картофельный пир. Как всегда, не забыли возблагодарить Спасителя. Во время еды обсуждались самые разные вопросы. Затем, почти сонные, мы поднялись на дерево и мгновенно крепко заснули.

Глава третья

Продолжается разгрузка, корабля. — Хлеб из маниока. — Строительство пинасы. — Изготовление ядер. — Поймана дрофа. — Восковые и каучуковые деревья.

Возвращаясь в Соколиное Гнездо, я заметил на берегу множество досок от носовой части корабля, вполне пригодных для запланированного строительства. Из Палаточного дома следовало ведь перевезти не только кадку с маслом, но и прочие необходимые вещи. Значит, решено: утром — за досками, а в помощники возьму Эрнста. Ранняя прогулка, быть может, встряхнет и взбодрит его; Фриц же как самый старший и самый сильный останется дома для охраны и защиты.

Едва забрезжил рассвет, я был уже на ногах и пытался растормошить заспанного и зевающего Эрнста. Спускались мы с Воздушного замка осторожно, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить наших. Взяли с собой осла, а чтобы он не шел незагруженным, привязали к нему один огромный, срубленный с нашего дерева ветвистый сук, необходимый для выполнения задуманного предприятия.

Поход длился недолго. Прибыв к месту назначения, мы сложили нужные нам доски на прочные ветки сука, притащенного ослом, получилось нечто вроде санок-волокуш. Кроме досок на берегу был обнаружен полузасыпанный песком сундук, его тоже погрузили на «сани», и только тогда обоз тронулся в обратный путь. Иногда приходилось снимать доски и пользоваться ими как рычагами, помогая ослу тащить тяжести на трудных участках дороги.

Уже издалека послышалась пальба и невероятный грохот. Охота на голубей в Соколином Гнезде, очевидно, была в самом разгаре. Однако наше приближение не осталось незамеченным. Когда смолкли приветственные крики, внимание ребят привлек сундук. Я открыл его по-солдатски, одним крепким ударом топорика, но, увы, ничего ценного в нем не обнаружили — обычный матросский сундук, одежда да постельное белье, к тому же подмоченное.

Матушка строго отчитала меня за то, что я ушел, ничего не сказав и не попрощавшись, фактически оставив ее и малышей на произвол судьбы. Единственным оправданием мне были доставленные добротные доски, и я пояснил, что из них можно соорудить удобный возок и перевезти все, в том числе и драгоценную кадку с маслом. Кто мог устоять против таких соблазнительных перспектив?! Мир был восстановлен.

После завтрака я осмотрел охотничьи трофеи ребят: четыре дюжины дроздов и голубей лежали рядком. Выяснилось, что поначалу Фриц и Жак стреляли неудачно, так как оба зарядили ружья дробью. Потом они то попадали в цель, то промахивались. Израсходовали порядочно и пороха, и свинца.

Мальчишки снова хотели продолжить охоту, но вмешалась матушка и категорически заявила, что, во-первых, нельзя быть столь расточительными, а во-вторых, что птиц нужно пощадить: настреляно их и так достаточно.

Я поддержал свою рассудительную и практичную жену и призвал юных охотников распоряжаться порохом и свинцом экономнее, иначе может не хватить для обороны и добывания пищи. Во всяком случае, пока не доставлены запасы с разбитого корабля, следует быть порачительнее. Я рекомендовал сыновьям ловить дроздов и голубей, развесив силки на дереве. Причем не преминул добавить, что жесткие и крепкие, как конский хвост, волокна караты вполне годятся для изготовления силков.

Мой совет был принят к сведению. Малыш Франц и Жак немедленно приступили к работе. Я же с Фрицем и Эрнстом занялись изготовлением возка.

Только мы дружно принялись за дело, как в курятнике поднялся невообразимый шум. Петух кукарекал что есть мочи, куры, не переставая, кудахтали и хлопали крыльями, казалось, будто в гости к нашим птахам забралась лиса. Мы, не мешкая, сбежались, чтобы выяснить истинную причину столь неожиданного и странного поведения. Матушка забеспокоилась, не начала ли наседка высиживать птенцов. Но Эрнст, случайно взглянувший в сторону обезьянки, заметил, что она зорко следит за курами и время от времени исчезает под корнями дерева. Бесшумно подкравшись, он увидел, как проказница доставала свежеснесенное яйцо, клала его на землю, осторожно разбивала лапкой и поедала, прищелкивая от удовольствия. Воришку застали на месте преступления!

Продолжая наблюдение, Эрнст отобрал у мартышки четыре свежих яичка. Ее недостойное поведение заслуживало порицания. И отныне она получила прозвище Щелкунчик и лишилась свободы передвижения до тех пор, пока куры не отправятся на покой. Только иногда, да и то под нашим надзором ей позволялось искать скрытые в траве яички. Делала она это отлично, и таким образом был собран почти целый ящик.

Когда куры успокоились, Жак взобрался на дерево и развесил на ветках несколько силков для пернатых любителей фиг. Спустившись на землю, он доложил, что наши голуби уже высиживают птенцов. В связи с этой новостью я запретил стрельбу по дереву, чтобы, упаси бог, не вспугнуть и не поранить своих же птиц. Кроме того, я наказал ребятам внимательно следить за расставленными силками, чтобы наши голуби ненароком не попали в них и не задохнулись, пытаясь выпутаться. Между прочим, мне очень хотелось отменить затею с силками, но я понимал, что поздно. Идея-то была моя! Противоречивость или быстрая смена мнений производят неприятное впечатление — плохой пример для ребят.

Не придумав ничего лучшего, я занялся обработкой привезенных досок для сооружения санок или повозки — безразлично, как это назвать. Работа не требовала ни особого ума, ни времени. Все проще простого: две продольные доски, соединенные впереди, в середине и сзади поперечинами и выгнутые спереди. Осталось прикрепить сбрую к двум острым концам впереди — и упряжка готова.

Работал я не отвлекаясь, а управившись, оглянулся и увидел: жена и детишки уже ощипали две дюжины птиц и нанизывают их на острие длинной испанской шпаги, принадлежавшей некогда корабельному офицеру. Шпага заменяла вертел. Неплохая задумка! Только для чего такое количество тушек? В хозяйстве нужен счет да счет. На мое недоверие и несогласие матушка немедленно ответила, что речь идет не о том, чтобы устроить пир на весь мир, а о том, чтобы подготовить птицу, а когда прибудет бочонок с маслом, обжарить ее быстренько, полить маслом, как я советовал, и таким образом заготовить впрок.

Логичное объяснение. Опять не нашелся что сказать. Вместо этого пробормотал невнятно, что после обеда отправлюсь с Эрнстом к Палаточному дому, а Фриц снова останется для охраны. Матушка предложила устроить банный день, ведь давно пора хорошенько помыться и постирать белье. Я подумал, что и нам с Эрнстом тоже не мешает выбрать удобный момент и привести себя в порядок.

После обеда стали собираться в дорогу. Вооружились как положено, собрали необходимое. От Фрица получили подарок: ножи, вилки, ложки, а также топорик-тесак собственного изготовления. Полезные и нужные предметы. Мы привязали их к поясам вместе с охотничьими ножами. Потом запрягли осла и корову в сани, взяли в руки бамбуковые палки, заменявшие плетки, дали команду Билли следовать за нами, а Турку — оставаться дома, распрощались и, понукая животных, зашагали к намеченной цели.

Выбрали привычный путь вдоль берега, понимая, что самодельный возок не пройдет по высокой и густой траве; потом переправились по мосту через Шакалий ручей и без всяких приключений добрались до Палаточного дома. Там распрягли животных, пустили их пастись, а сами, собравшись с силами, стали загружать сани кадкой с маслом, бочонком с порохом, расколотой бочкой с сыром, различными инструментами, пулями и дробью.

Увлекшись погрузкой, мы не заметили, как скотина в поисках лучшего корма перешла через мост и скрылась из виду. Я поручил Эрнсту разыскать с помощью Билли беглецов, а сам намеревался тем временем разведать место, подходящее для купания и стирки белья.

Миновав бухту Спасения, я увидел болотце, заросшее великолепным испанским тростником, а позади него отвесные, спускающиеся к морю скалы. Прекрасное место для купания! Обрадованный, я стал звать Эрнста, но тот не откликался. В тревоге пришлось возвращаться к Палаточному дому. И что же там я увидел? Удобно расположившись в тени палатки, сын спал крепким сном, а скотина паслась рядом без присмотра.

— Лентяй, вставай! Вставай! — закричал я. — Почему не стережешь скотину? Ведь снова разбежится, уйдет за ручей!

— Ты же видишь, не разбежалась, — возразил Эрнст с невозмутимым спокойствием — Я заранее убрал несколько дощечек с мостика, так что образовались проемы — скотинка побоится прыгать.

— Ну, ты голова! — похвалил я сына. — Лень тебе в помощь. Но время дорого, сделай что-нибудь полезное, к примеру, собери соль. Бездеятельность — не очень хорошая черта, особенно если ты молод. И спать средь бела дня нечего! Однако, раз изволил бездельничать, попробуй наверстать упущенное: наполни солью мешок, доставь радость животным. Смотри, чтобы чистая была, без примесей! Наполнив мешок доверху, пересыпь соль в корзину, висящую на осле, и продолжай работать. А я пойду искупаюсь, высмотрел укромное местечко.

Закончив поучать сына, я пошел купаться. После работы всегда приятно да и полезно обмыться и освежиться! Затем я поспешил к сыну: не терпелось проверить, понял ли он смысл моих слов, следовал ли он моим указаниям и как.

Но напрасно я беспокоился. Эрнст работал прилежно, собрал много соли. Я остался доволен, отослал его купаться, а сам взялся довести начатое до конца. Затем, немного отдохнув, мы упаковали вещи, запрягли скотину и отправились в путь-дорогу, предварительно, конечно, положив недостающие на мостике доски.

В Соколиное Гнездо возвратились с некоторым опозданием и… никого не узнали. Бог ты мой, в какие одежды облачились ребятишки! На одном была длинная белая матросская рубаха до пят, на другом — штаны до плеч, на третьем — жакет до щиколоток. Цирк, да и только!

Насмеявшись, я поинтересовался, что за костюмированный бал тут устроен. И тогда мне рассказали всю правду. Пока дети купались, матушка выстирала одежду, которая сохла дольше, чем предполагалось; сидеть и терпеливо ждать было скучно, вот и вспомнили о матросском сундуке. И оделись как хотели!

Карнавальное настроение длилось долго, единогласно решили, что нам тоже следует выбрать себе подходящие костюмы.

Потешившись на славу, наконец перешли к серьезным делам. Пора было отчитаться о проделанной работе. Рассказ подкреплялся не только наглядной демонстрацией привезенных бочонков, тростниковых трубочек и соли, но еще и пояснениями, для чего это предназначалось. Ребята не переставали удивляться и восхищаться.

Один Фриц сидел молча, насупившись. Я, разумеется, сразу догадался о причине его кручины. И как бы в подтверждение моей догадки, он вдруг заговорил со мной очень вежливо, даже с некоторым подобострастием:

— Какие вы, папа, молодцы. Но у меня к тебе, папа, одна просьба. Возьми меня, пожалуйста, в следующий раз с собой. Обещаешь? Здесь, в Соколином Гнезде, совсем нечего делать. Ловить дроздов и голубей силками неинтересно. Понимаешь, неинтересно…

— Что ж, дружище, — постарался понять я сына, — завтра поплывем вместе к разбитому судну. Запомни только: не все то золото, что блестит. Ты, правда, показал себя с наилучшей стороны: поборол гордыню, честно выполнил долг по отношению к родным. Хвалю!

День закончился как обычно: мы накормили и напоили животных, угостили их солью; сами быстренько поужинали и отправились на покой, о котором давно уже мечтали.

На следующее утро я поручил Фрицу готовиться к поездке на корабль. Эрнсту и Жаку позволил проводить нас до Палаточного дома.

На сей раз я не тревожился за судьбу оставшихся. При них находилась Билли, да и дом на дереве служил неплохим укрытием. Наказав жене не нервничать, я заверил, что мы возвратимся целыми и невредимыми да еще с полезными для жизни на острове вещами.

У Палаточного дома Эрнст и Жак повернули назад, я просил передать матушке, что мы, возможно, заночуем на судне и потому задержимся на день. Самому мне не хватило духу сказать ей об этом при расставании — боялся упреков, возражений и женских слез. Строго-настрого приказал ребятам слушаться матушку и помогать ей; не лениться и с самого утра заниматься полезными делами, к примеру, рассыпать животным соль; обязательно возвращаться не позднее полудня, не давать матушке ни малейшего повода для беспокойства. Я уговорил Фрица оставить братьям серебряные часы, чтобы они всегда точно знали время, а взамен обещал ему золотые — уверен был, что на корабле и такие найдутся.

Мы быстро достигли судна обычным, много раз опробированным путем. Поднявшись на борт и закрепив катамаран, я стал осматриваться в поисках нужного строительного материала — хотелось претворить в жизнь идею Эрнста, поскольку катамаран был неустойчив и невелик для больших перевозок. Скоро нашлись подходящие для сооружения плота бочки с водой, целых двенадцать штук. Мы опорожнили их, снова закупорили, столкнули в море и установили рядком, так что образовался ровный четырехугольник, который удалось крепко-накрепко скрепить скобами, веревками и планками. Затем мы смастерили из досок прочное основание и уложили его сверху на бочки, а вокруг дощатого настила соорудили края в фут высотою. Плот получился не ахти какой, но вместительный и куда более грузоподъемный, нежели катамаран.

Целый день пришлось работать не покладая рук, в редкие минутные перерывы перекусывали привезенной с собой снедью — тратить попусту драгоценное время на поиски лучшей еды на корабле не хотелось. К вечеру смертельно устали, нечего было даже думать о незамедлительном возвращении. Приняв необходимые меры предосторожности на случай шторма, мы легли в одной каюте, разместившись на эластичных матрацах, в сто раз более удобных, чем наши подвесные постели, и сразу заснули, забыв, к стыду своему, о договоре нести поочередно вахту и наблюдать за состоянием моря и ветра.

Хорошо отдохнув за ночь, мы встали бодрые и тотчас же принялись собирать вещи и грузить плот — великое творение нашей мысли и наших физических сил!

Разграбление начали с каюты, ранее принадлежавшей нашей семье, потом нанесли визит в каюту, где провели сегодняшнюю ночь; подбирали все, включая дверные замки, оконные задвижки, обшивку. Нашли несколько сундуков с вещами господ офицеров. Особенно пришлись по душе ящики корабельного плотника и оружейника. Чемодан капитана был не чемодан, а настоящий галантерейный магазин; кроме того, там лежали дивной красоты драгоценности: серебряные и золотые часы, табакерки, застежки, запонки для рубашек, цепочки, кольца и прочие украшения, вероятно, предназначенные для подарков или выгодных торговых сделок. Еще был обнаружен опечатанный сургучом ящик с деньгами, мы едва удержались от искушения открыть его. Но разум все же победил. Вообще предпочтение отдавалось вещам более практичным, к примеру, обычному столовому прибору, а не серебряному капитанскому; затем мы отобрали несколько дюжин саженцев разных растущих в Европе фруктовых деревьев и упаковали их с большой осторожностью, чтобы, не дай бог, не повредить и сохранить до посадки. Здесь оказались: груши, яблони, померанец, миндаль, персик, абрикосы, каштаны и виноградные лозы… Одним словом, почти все известные нам из прежней жизни фрукты.

Далее мы нашли стальные бруски и огромные свинцовые колоды; потом — несколько точильных камней, колеса от возков и телег, полный набор кузнечных инструментов, мотыги и лопаты, лемехи, цепи, железную и медную проволоку, мешки с кукурузой, горохом, овсом и викой, маленькую ручную мельницу и всякую всячину, короче — все то, что требуется для устройства и обживания европейского поселка на необитаемом острове.

Что взять из этих богатств с собой, а что оставить? Вот в чем вопрос! С одной стороны, мы понимали, что за один раз столько груза не увезти; но с другой — нужно было торопиться: разбитое судно в любую минуту могло пойти ко дну.

— Давай оставим деньги, — предложил Фриц. — Какой нам от них толк? Бумажки ненужные!

— Не говори того, чего не знаешь, — возразил я. — Деньги — предмет человеческого вожделения! Только советую тебе никогда, ни при каких обстоятельствах не становиться их рабом! Согласен, в нашей ситуации они не нужны, давай оставим также галантерейные товары. И договоримся: выбираем самое-самое существенное, лично я считаю таковым порох, железо, свинец, зерно, фруктовые деревья и некоторые инструменты. Это нужно увезти с корабля прежде всего, а если останется местечко, что ж, прихватим и остальное. Не забудь взять из капитанского чемодана золотые часы. Я ведь обещал их тебе.

Согласно уговору мы загружали плот и катамаран самым необходимым, к перечисленному добавили рыболовные сети и огромных размеров компас в красивом ящичке. До обеда трудились без передышки. Настала пора отправляться в обратный путь. Прикрепив плот канатом к катамарану, мы оттолкнулись от корабля и медленно и осторожно, стараясь не перевернуться, продвигались вперед.

Погода нам благоприятствовала, море было спокойным, попутный ветерок, дружелюбно играя парусом, облегчал нашу задачу. На место прибыли без особых происшествий.

Избежать упреков со стороны матушки, конечно, не удалось: опять ей пришлось ночевать одной с малыми детьми… Но мы прервали ее и рассказали, какие богатства привезли с собой.

Я попросил незамедлительно отправиться с ребятишками в Соколиное Гнездо за повозкой, чтобы начать разгрузку и распределение вещей. Сам тоже не сидел сложа руки. Стал крепить катамаран и плот, пока отлив не закончился, — якорей ведь не было. Посредством железного рычага столкнул с плота вниз как раз против берега две свинцовые колоды и привязал к ним нашу флотилию… Вот так! Теперь не страшны ни бури, ни штормы.

Пока я занимался этим важным делом, подоспела повозка, и мы загрузили ее доверху, но, естественно, в первую очередь взяли матрацы и деревья-саженцы.

Чтобы разгрузить всю поклажу, тоже требовалась рабочая сила, поэтому отправились всем семейством к Соколиному Гнезду. По дороге ребятишки расспрашивали о находках на корабле, как бы невзначай упомянули о деньгах и драгоценностях. Я понял: Фриц проговорился. У мальчишек глаза разгорелись, хотели тоже заполучить нечто красивое и дорогое. Но матушка прервала наши, на ее взгляд, никчемные разговоры.

— Между прочим, — сказала она, — Франц обнаружил кое-что полезное. Ковыряя палочкой в дупле одного дерева, он попал в пчелиный рой. Пчелы, конечно, не обрадовались сему и порядком искусали малыша; но его открытие, а я считаю это открытием, в будущем окажется для нас даром бесценным. Ради этого стоит пострадать.

— А я нашел корни, — перебил матушку Эрнст, — по виду похожие на брюкву или редьку, но это не ботва, а скорее всего кустик. Хотел попробовать на вкус, да побоялся, хотя видел, как свинья пожирала их с аппетитом.

— Правильно поступил, сынок, — заметил я. — Свинье, может, и не вредно, а для человека еще как! Когда придем, посмотрю твои коренья. Где ты их нашел?

— Бродил просто так, — объяснил Эрнст, — и нечаянно наткнулся на свинью, она рыла под маленьким кустиком и с жадностью проглатывала то, что добывала из земли. Я прогнал ее и нашел пучок больших корней.

— Возможно, это маниок, — заметил я, — растение, из которого в Вест-Индии выпекают хлеб, или лепешки, называемые кассавой. Если мое предположение верно, значит, ты тоже сделал открытие! Будем выпекать хлеб! Хлеб да картошка спасут нас от голода, а выпекать хлеб не такая уж большая проблема.

В расспросах и обсуждениях незаметно прошло время. Подойдя к Соколиному Гнезду, мы тотчас же принялись разгружать возок, так как хотели до наступления ночи сделать еще один рейс. На хозяйстве оставили матушку и ее помощника Франца, наказав, чтобы они приготовили вкусную еду для восстановления потраченных сил и поднятия духа.

Добравшись до причала нашей флотилии, мы снова загрузили доверху возок. Взяли ящики, четыре колеса и ручную мельницу, необходимую для обработки маниока, а в образовавшиеся просветы засунули мелкие предметы. Приобретенные богатства сулили нам безбедное существование на острове, поэтому как-то легко и радостно стало на душе. Возвратившись в Соколиное Гнездо, несмотря на усталость, я поднял еще, смеясь и играючи, несколько матрацев наверх, конечно, с помощью блоков. А затем, возблагодарив Бога за удачный день, мы все уснули крепким сном.

На следующий день я встал до рассвета, решил отправиться к причалу, чтобы проверить крепление катамарана и плота. Ребят не будил. Пусть поспят, ведь они заслужили отдых! К тому же дети, как правило, спят дольше взрослых.

Стараясь не шуметь, я спустился осторожно по лестнице. Доги приветствовали меня радостными прыжками, почуяв, что скоро в дорогу; петух кукарекал и бил крыльями, а козы приветливо блеяли. Только осел — а он-то как раз и был мне нужен — находился в состоянии сладостной полудремы, стоял, покачивая бестолковой головушкой, и, казалось, не имел особого желания куда-либо двигаться.

Поведение осла не остановило меня. Я запряг его одного, так как корову матушка должна была выдоить, скомандовал собакам «вперед» и сам побежал рысцой, обуреваемый противоречивыми чувствами — сомнением и надеждой. К счастью, и плот, и катамаран стояли на месте, хотя прилив, как я заметил, несколько приподнял их за ночь, но свинцовые колоды и железный рычаг, заменявшие якорь, держались крепко. Я взошел на плот, выискивая груз для серого ослика; взял немного не только потому, что решил проявить милосердие, а потому, что боялся опоздать к завтраку. Торопился, погонял вислоухого, вогнав и его, и себя в пот. Но торопился я, как оказалось, напрасно. В нашем царстве стояла мертвая тишина — ни вздоха, ни шороха, хотя солнце вот уже больше часа сияло на голубом небе.

Тут я устроил такой тарарам, будто разразилась небывалая буря. Первой проснулась матушка. Она спрыгнула со своего ложа и весьма удивилась тому, что день уже стоял в разгаре.

— Знаешь, — сказала она, — эти матрацы обладают волшебным свойством убаюкивать, вот я и проспала. Видно, и ребят они тоже заворожили.

В самом деле, дети никак не могли по-настоящему проснуться: зевали, потягивались и снова засыпали.

— Подъем, подъем! — закричал я громко. — Лентяи! Сони! Добрые молодцы встают по первому зову.

Фриц, как и следовало ожидать, откликнулся первым, а Эрнст, как и следовало ожидать, последним.

Прочитав молитву и плотно позавтракав, мы поспешили на берег, чтобы полностью разгрузить плот до наступления прилива.

Работали дружно и слаженно, успели дважды погрузиться и разгрузиться. Когда море стало подступать к нашим корабликам, я и Фриц, распрощавшись с родными, прыгнули в катамаран и стали выжидать, когда он сможет двигаться по воде. И тут мой взгляд случайно упал на Жака: в глазах мальчишки читалась мольба. Пришлось позволить и ему подняться на борт.

Вскоре прилив подхватил нас, но, вместо того чтобы направиться к бухте Спасения и стать там на якорь, я, соблазненный прекрасной погодой, велел плыть снова к разбитому судну. Несмотря на приливное течение, свежий ветер и наши совместные усилия, сначала мы никак не могли попасть в протоку. Когда же причалили к разбитому судну, было уже довольно поздно, и я предложил быстренько собрать то, что лежало на виду. Пробежали по кораблю, подбирая предметы, которые легко можно было унести. Жак, разумеется, не послушался и вскоре появился, очень довольный, волоча за собой тачку, на которой предполагал перевозить в Соколиное Гнездо вырытый картофель. Фриц принес радостную весточку — в одном закутке корабля он обнаружил пинасу[22], правда, в разобранном виде, но со всем полагающимся снаряжением, включая маленькие пушки.

Я так обрадовался этому известию, что бросил все и побежал смотреть тайник Фрица. Да, все верно. Пинаса! Но собрать ее и спустить на воду — дело нелегкое, это было ясно как божий день.

Пришлось пока оставить в покое пинасу и продолжить с необыкновенной прыткостью собирать в одну кучу предметы домашнего обихода и прочее, что могло пригодиться для нашего житья-бытья. Здесь были, к примеру, огромный медный котел, несколько железных пластин, терки разной формы для размельчения табака, два точильных камня, бочка с порохом и бочонок с ружейными кремнями — он особенно был мне по душе. Само собой разумеется, я не забыл о тачке Жака и даже прихватил еще несколько и в придачу взял упряжные ремни. Затем мы быстренько упаковали все и поторопились в обратный путь, чтобы успеть проскочить, пока не начнет дуть ветер с суши (так всегда бывало под вечер).

Причалив к берегу, мы без промедления стали разгружаться. Но солнце уже клонилось к закату, времени оставалось мало, и, чтобы принести домой хотя бы часть добычи, каждый взял по тачке и наполнил ее с верхом терками, железными пластинами и прочим добром.

Уже на подступах к Соколиному Гнезду услышали оглушительный лай бдительных псов-телохранителей, предупреждающих о появлении посторонних. Хорошие псы, подумалось мне, в случае опасности на них можно положиться. Потом собаки признали нас и во всю прыть помчались навстречу. Радость была неподдельной, и Жак, тащивший тележку из последних сил, чуть было не упал от бурного проявления собачьих чувств. Рассердившись по-настоящему, он пустил в ход кулаки, отплатив за дружелюбие неблагодарностью. Как раз в это время подошли матушка, Эрнст, Франц, и мы все вместе от души посмеялись над Жаком, но и пожурили его.

Затем состоялся осмотр тачек, их содержимое получило единогласное одобрение, хотя некоторое недоумение вызвали терки для табака и железные пластины. Я же решил до поры до времени воздержаться от объяснения.

Далее матушка показала с гордостью на груды картофеля, который она собрала в наше отсутствие, и на пучки корней, бывшие, по моему мнению, маниоком. Я похвалил жену за прилежание и предприимчивость.

— Ой, папа! — закричал Франц. — Это еще не все. У нас скоро будут и кукуруза, и овес, и дыни, и тыквы! Мама выкапывала картошку, а в освободившиеся ямки опускала семена. Много-много.

— Ну и болтунишка ты! — воскликнула матушка. — Не умеешь держать язык за зубами, всю обедню мне испортил! Я-то думала сделать нашему папе сюрприз.

— Не сердись и не ворчи! — успокоил я ее. — Твоя деловитость известна нам всем. Скажи только, откуда взялись семена и зерна?

— Они лежали в моем волшебном мешочке, — начала объяснять матушка, — а ваши пиратские набеги на судно натолкнули на мысль о посадке. Я подумала, что неплохо бы развести сад и возделать пашню. Но поскольку у вас на то нет ни сил, ни времени, решила сама посеять семена в картофельных лунках. Кстати, маленькие картофелины я бросала назад в землю.

— Неплохо, неплохо придумано! Но позволь и нам похвастаться: мы обнаружили на судне пинасу. Ее, конечно, еще надо собрать, но все же…

— Ах, мне бы твои проблемы, — не оценила нашей находки матушка, — менее всего хотела бы снова оказаться на море, да еще на ваших утлых суденышках. Скажи лучше, что ты нашел полезного в табачных терках? Зачем нам они?

— Не беспокойся, дорогая жена! — сказал я. — Никто не собирается нюхать табак. Привычка эта, как мне кажется, смехотворная и дурная. Но терка для растирания табака поможет получить… свежий хлеб! Здесь, на острове! Не отметай с порога то, что на первый взгляд выглядит бесполезным.

— Ладно, — согласилась она, — не мне судить, что общего у табачной терки с хорошим свежевыпеченным хлебом. Да, между прочим, а где печка?

— Ее заменят железные пластины, скоро сама увидишь, — заметил я. — Только заранее предупреждаю: хлеб будем выпекать не круглой формы, а плоской, в виде лепешки. Давайте, не откладывая дела в долгий ящик, попробуем найденные Эрнстом корни. Может, успеем до захода солнца побаловаться свежей выпечкой. Нужен мешок из парусины. Займись, жена, шитьем.

Матушка беспрекословно принялась выполнять мою просьбу. Но прежде поставила на огонь привезенный медный котел, чтобы отварить картофель на случай, если опыт с выпечкой хлеба закончится провалом. Я расстелил на земле большой кусок парусины и попросил сыновей помогать мне. Дал каждому по терке и по пучку корней маниока, которые матушка предварительно хорошенько промыла. По моей команде мальчики начали бойко тереть; на парусину падало нечто вроде влажных опилок, разумеется, малопривлекательных на вид. Однако ребята работали с огоньком и не без удовольствия.

Наконец Эрнст не без ехидства заметил:

— Так-так, хорошенькую еду из отрубей получим! Неужели из этакого месива будет выпекаться хлеб?!

А Жак добавил:

— Впервые слышу, чтобы из репы хлеб выпекали! И пахнет не особенно привлекательно.

— Господа критиканы, в мире нет совершенства! — воскликнул я. — Но маниок, который вы сейчас держите в руках, составляет основную пищу туземного населения американских тропиков, и, как говорят, многие из проживающих там европейцев хлебу из зерновых культур нередко предпочитают именно такой хлеб. Между прочим, существует много разновидностей маниока. Некоторые растут и созревают быстро, другие развиваются медленнее, а есть и такие, которые дают пригодные для употребления корни только на втором году жизни. Первые две разновидности считаются ядовитыми, если есть их сырыми; третья съедобна в любом виде, но зато она менее урожайна.

— Вот, вот, только этого и не хватало! — возмутился Жак. — Заранее благодарствую за хлеб-отраву! Мы же не знаем, какие наши корни, съедобные или несъедобные?

— Кажется, — сказал я, — нам снова повезло. Съедобный маниок растет кустиком и, значит, походит на наш, тогда как два других его ближайших родственника напоминают лозу.

— Но для чего тогда они, отец? — спросил Эрнст.

— Понимаешь, у ядовитого маниока, — помнил я, — вреден только сок, сухая же мякоть полезна и очень питательна. Но осторожность никогда не мешает, поэтому прежде чем отведать нашу лепешку, давайте дадим ее на пробу курам и обезьянке. Останутся они целыми и невредимыми, значит, и нам вреда не будет.

Ребята согласились с моими доводами и снова принялись усердно тереть, так как за разговорами мы забыли о выполнении основного задания.

После обработки всех корней на парусине образовалась приличная горка размолотого маниока. Матушка уже сшила мешок, и мы наполнили его маниоковой массой, хорошо утрамбовали и крепко-накрепко завязали, чтобы отовсюду сочился сок. Но чтобы по-настоящему отдавить, конечно, нужен был пресс или нечто вроде него. Я высмотрел длинный, прямой, крепкий сучок на дереве, отпилил его, очистил и обработал соответственно. Потом на одном из нижних корней нашего дерева постелил доски, на них положил мешок, сверху снова доски, а поперек — сучок дерева, одним концом упиравшийся в корень дерева, а другим — в мешок. Пригодились имевшиеся у нас предметы из свинца; мешок оказался крепко зажатым, и маниоковый сок струйками потек на землю.

— Потрясающе придумано, и как просто! — восхитился Фриц.

— Но скажи, — засомневалась матушка, — не много ли это для одной выпечки? Похоже, завтра будем целый день заниматься выпечкой хлеба?!

— Ни в коем случае! — заверил ее я. — Хорошо высушенную муку можно загрузить в бочки и хранить годами. Кроме того, тебе нечего беспокоиться об излишках. Сухая масса под воздействием теплоты настолько сжимается, что для изготовления одной тонкой лепешки требуется довольно много муки.

— Отец, давай сейчас испечем один хлебец! — попросил Фриц. — Смотри, из мешка уже не капает, и земля сухая.

— Да, — согласился я, — но человек обязан научиться управлять своими чувствами. Предлагаю выпечь сегодня небольшую лепешку и дать на пробу курам и обезьянке. Если им понравится, запустим в производство хлебопекарню.

Мы развязали мешок, взяли несколько пригоршней сухой муки, остальную хорошо перемешали, разрыхлили палочкой и снова поставили под пресс. Потом одну железную пластину круглой, слегка выпуклой формы положили на камни, возвышавшиеся над угольями, и высыпали на нее муку и разровняли деревянной лопаточкой; когда лепешка подрумянилась снизу, мы перевернули ее на другую сторону.

— Ух ты, пахнет неплохо, — мечтательно произнес Эрнст. — Жаль, что сегодня не удастся отведать теплого хлебца!

— Чур, я! — воскликнул Жак. — Я и Франц готовы попробовать!

— Не спешите, ребятишки! Не стоит поступать опрометчиво! — пожурил я сыновей. — Наберемся терпения и подождем до завтра. Для опыта выберем несколько кур и Щелкунчика в придачу; известный воришка обязан теперь показать себя с наилучшей стороны и помочь нам.

Когда лепешка была готова и немного остыла, мы разломали ей на мелкие кусочки и раздали тем, кого определили для эксперимента. Конечно, не без известного неудовольствия со стороны ребятишек.

Утром следующего дня все помчались к подопытным животным, чтобы воочию убедиться в результатах воздействия на них маниоковой лепешки. Куры и Щелкунчик были живыми и здоровыми. На радостях мы немедленно взялись за пекарное дело: достали из мешка маниоковую муку, разожгли большой костер, чтобы получить достаточно раскаленных углей, на костер поставили котел с картошкой и, лишь когда дрова прогорели, приступили к выпечке. Каждый получил железную пластину и порцию муки в кокосовой скорлупе, каждый должен был научиться новому ремеслу и испечь свою лепешку.

Следуя моим указаниям, наблюдая за моими движениями, все принялись за выпечку хлеба. Получалось совсем неплохо. Иногда, правда, лепешки подгорали, но великой беды в том не было — и куры, и голуби, и собаки с превеликим удовольствием подбирали нами забракованное. Ребята тоже не могли удержаться, чтобы не попробовать румяную лепешечку, поэтому запасов, как предполагалось, мы почти не сделали. Но мальчики трудились на совесть, грешно было бы отказать им в радости вкусить плод их собственных стараний. В этой трапезе оказалась очень кстати большая миска молока. Мы завтракали, по мнению одних, как рабочие во время молотьбы, по мнению других — как короли.

Мне вдруг страстно захотелось опять попасть на разбитый корабль, но не одному, а всем семейством, чтобы общими усилиями заполучить обнаруженную там вчера пинасу. Но матушка наотрез отказалась пуститься в плавание. С трудом, благодаря хитрости и разным заманчивым обещаниям, удалось уговорить ее отпустить со мной ребят, включая малыша Франца. Пришлось скрепя сердце дать слово, что к вечеру мы возвратимся и ни при каких обстоятельствах не останемся ночевать на судне. Жена благословила нас в дорогу со вздохами и причитаниями.

Дети же всегда остаются детьми — они смеялись и прыгали от восторга, обсуждая предстоящее приключение. Очень быстро, с оружием и запасом провианта, мы спустились к бухте Спасения, надели спасательные жилеты, накормили находившихся там гусей и уток, прыгнули в катамаран, взяли на буксир плот и отчалили.

На корабле первым делом наполнили наши суденышки кое-каким добром, чтобы вечером не возвращаться с пустыми руками. Но затем все внимание сосредоточили на пинасе. Два момента представлялись мне особенно затруднительными: во-первых, место, где пинаса находилась, — кормовая часть корабельного трюма, под офицерской каютой, у самого борта; несколько перегородок полностью отделяли ее от нашей привычной якорной стоянки в середине корабля; и, во-вторых, ее габариты и вес. Собрать здесь пинасу и спустить на воду было невозможно — не позволяла теснота, а перенести пинасу по частям не хватало сил и технических средств.

Я сел в сторонке, чтобы поразмыслить, как же быть. Ребята же не теряли зря время: сначала разбрелись по всему кораблю, а потом тащили на плот все, что попадало под руку.

Сквозь щели в боковой перегородке просачивался свет, и я решил хорошо осмотреться: обратил внимание, что все части пинасы уложены в определенном порядке и пронумерованы; обрадовался, так как соединить их вместе теперь не требовало большого ума. Но как быть с помещением, где заниматься сборкой? И тут я после всех обдумываний, сомнений и колебаний отважился сделать выбор: несмотря на неудобное расположение пинасы, собирать все-таки будем на месте. Хотя нельзя сказать, что сомнения перестали терзать меня, но желание иметь настоящий, управляемый и надежный транспорт, подходящий и для нашей жизни на острове, и для нашего спасения, все пересилило.

Наступил вечер, пора была возвращаться домой, а похвастаться успехами в работе мы не могли, поэтому утром следующего дня снова приплыли на корабль и продолжили начатое дело.

Прошло больше недели, прежде чем пинаса была наконец собрана. Всю неделю совершались регулярные рейсы на корабль: отправлялись рано и возвращались поздно с тяжелым грузом.

И вот пинаса готова, остается только выпустить ее на свободу — зажатая в стенках корабля, она пока беспомощна, но как великолепно смотрится — статная и в то же время грациозная! Маленький палубный настил по всей длине корпуса, парусное вооружение бригантины[23], легкая конструкция, неглубокая осадка обещали в скором будущем прекрасные ходовые качества. Мы тщательно законопатили и просмолили все швы. На юте сумели установить две закрепленные, как принято, цепями маленькие пушечки с ядрышками весом в один фунт.

Но какой толк от всего этого? Наша красавица сидела словно пригвожденная в своем сухом тайнике и лишь мечтала, должно быть, как побежит, оснащенная парусами и мачтами, по воде. Необходимый для выхода в море пролом в боковой части корабля, по всей вероятности, создал бы дополнительные трудности. Я думал, долго думал, но за неимением разумного выхода решился на смелый и рискованный шаг.

Вот что я предпринял. Разыскал большую железную ступку, пригодную для осуществления задуманного проекта. Потом нашел толстую дубовую доску, укрепил на ней железные крючки и проделал с помощью полукруглой стамески желобок. На том подготовительные работы закончились. Далее я попросил ребят принести фитиль, отрезал подлиннее, чтобы горел часа два, и вставил в желобок; затем начинил ступку порохом, положил доску с фитилем у ее основания, намертво соединил крючки с рукояткой ступки и там, где ступка соприкасалась с доской, основательно заделал все стыки паклей и залил смолой. Наконец, для прочности вдоль и поперек перетянул маленькую петарду цепями в надежде, что она сработает, как полагается, подвесил ее на борт корабля, где находилась пинаса, притом поместил так, чтобы ступка при отдаче не повредила ее, а перелетела, если, конечно, нам будет сопутствовать удача. И, помедлив, зажег фитиль, огонек которого быстренько добежал до середины желобка под ступкой-мортирой. Сам я, сохраняя небывалое спокойствие, взобрался на ожидавший меня поодаль катамаран. Дружно налегая на весла, мы гребли в сторону Палаточного дома, довольно основательно загрузив плот.

На берегу, занимаясь разгрузкой привезенного добра, мы нетерпеливо ожидали взрыва. И вот он раздался… Не сговариваясь, словно по команде, мы снова прыгнули в катамаран и заспешили, умирая от любопытства, в открытое море. Гребли словно сумасшедшие. Скоро я увидел, что остов корабля выдержал, что дыма, которого я больше всего опасался, нет, а сие могло означать только одно… Попытка удалась! Можно было облегченно вздохнуть — опасаться нечего, теперь полный вперед! И мы подрулили к носовой части корабля, чтобы выйти к борту, где, по всей вероятности, находилась петарда. Увиденное, конечно, впечатляло: большая часть борта раздроблена, множество обломков плавает в воде, остальное громоздится как попало, а в уголке, где стоит пинаса, огромная зияющая дыра. Но сама пинаса — целенькая и невредимая — лишь слегка накренилась. И тут я не выдержал и захохотал от счастья. Захохотал так, что испугал ребятишек, не разделявших моего восторга. Они видели только опустошение.

— Ура! Мы победили! — закричал я. — Отныне она, эта чудная пинаса, наша! Теперь ничего не стоит спустить ее на воду! Давайте посмотрим, не пострадала ли она внутри от взрывчатки!

Через отверстие мы вошли на наш новый кораблик и нигде не обнаружили каких-либо следов огня. Откатившаяся назад ступка-мортира и отдельные звенья разорванной цепи вонзились глубоко в противоположную стену и порядком подпортили ее. Внимательно рассмотрев и взвесив все, я пришел к выводу, что с помощью лебедки и железного рычага пинасу можно спустить на воду, тем более что заранее ее киль был поставлен на валики.

Однако не следовало торопиться. Один конец длинного каната я привязал к пинасе сзади, а другой укрепил так, чтобы от возможных толчков судно не ушло далеко в море. Потом, воспользовавшись рычагами и силой собственных рук, мы медленно, с трудом столкнули все-таки кораблик на воду; канат тормозил дальнейшее его продвижение. Затем надлежало осторожно добраться к месту нашего причала, где были установлены на доске блоки; с их помощью удалось оснастить новое судно мачтами и парусами. Получилось неплохо, по крайней мере внешне, с непрофессиональной точки зрения.

У ребят неожиданно пробудился боевой дух. Их словно околдовали, они говорили без умолку о пушках, ружьях и пистолетах, о нападениях дикарей, о борьбе с ними, о будущих победах. Сначала я молча слушал эти неуемные фантазии, но потом все же решил вмешаться и положить им конец. Сказал, что следует благодарить судьбу, оградившую нас от кровавых сражений и от возможностей проявления напрасного героизма.

Окончательное оснащение и загрузка нового корабля заняли еще несколько дней. Мы припрятали его позади разбитого судна, чтобы с берега даже с помощью подзорной трубы ничего нельзя было рассмотреть. Договорились держать все в тайне. Хотелось преподнести матушке и малышу Францу сюрприз. В награду за терпение и молчание я обещал ребятам позволить, когда будем возвращаться, произвести праздничный салют из пушек. И обещание свое сдержал. По завершении всех работ были заряжены пушки и распределены роли. Двое с зажженными фитилями встали у орудий в ожидании приказа. Третий занял место у мачты, чтобы отдавать команды и наблюдать за такелажем. Я находился у руля. С криками «ура!» мы тронулись в путь, взяв курс к родным — да-да, теперь уже родным! — берегам.

Свежий ветерок сопутствовал нам. Судно ласточкой скользило по водной глади, да так быстро, что стало немного жутко. Катамаран в качестве спасательной лодки плыл сзади.

Подходя к бухте Спасения, мы для удобства маневрирования подняли грот[24], а другие паруса постепенно убирали, чтобы ветром нас не прибило к скалам и не выбросило на берег. Корабль замедлил ход. Пора было причаливать и выполнять задуманное.

— Номер первый, огонь! Номер второй, огонь! — восторженно скомандовал Фриц.

Жак и Эрнст бесстрашно вложили зажженные фитили в пушки. Прогремели первые выстрелы, и береговые скалы откликнулись величавым и раскатистым эхом. Фриц выстрелил дважды из пистолета, а в заключение все выкрикнули громкое «ура!».

На берегу появилась матушка с выражением удивления и восхищения на лице. Она нам приветливо махала, как бы говоря «добро пожаловать», а рядом стоял Франц, широко раскрыв глаза и разинув рот, очевидно, не зная, что делать — радоваться или пугаться.

Умело маневрируя, мы подошли к служившему набережной выступу в скале, где глубина позволяла причалить. Подбежала матушка и выпалила скороговоркой:

— Ух, негодники! Как напугали! Откуда мне знать, что за корабль к нам плывет и кто на нем! Спряталась на всякий случай за скалы, а уж когда пальбу услышала, так совсем оцепенела! Хотела бежать куда глаза глядят! Только по голосам поняла, что вы… А кораблик какой восхитительный, просто загляденье! На таком выйти в открытое море и я не побоюсь; не сомневаюсь, что и для пользы он нам будет, и для удовольствия.

Матушка отважно взошла на судно, продолжая восхищаться и красивым кораблем, и нашей работой.

— Но Франц и я тоже не бездельничали, — произнесла она с гордостью. — Да, конечно, стрелять мы не умеем, но кое-чему и у нас немудрено поучиться. А ну-ка, следуйте за мной!

Слова матушки нас впечатлили и заинтриговали.

На берегу она повела нас к тому месту, где нес свои воды Шакалий ручей, и тут мы увидели… увидели добросовестно возделанный огород, где уже пробивались первые ростки.

— Смотрите, — скромно сказала матушка, — вот плоды моего труда! Земля здесь рыхлая, поэтому я смогла одна управиться. Вон там посадила прекрасные картофелины; здесь — маниок; там высеяла латук и салат. Рядом оставила место для сахарного тростника. Если проведете по бамбуковым трубкам воду от соседнего водопада, все растения получат необходимое питание, влагу и будут хорошо развиваться. Но это еще не все! На самом нижнем выступе скалы я посадила несколько ананасов, корневая система которых была с землей и потому хорошо сохранилась, а между ними воткнула семечки дыни, которые когда-нибудь расползутся побегами по почве. Здесь я выделила место для гороха, а там — что осталось — для капусты. Вокруг каждого растения воткнула в землю кукурузные зернышки, чтобы прорастающие стебли давали растениям нужную тень, ведь молодые ростки на грядках чаще всего гибнут от зноя.

— Матушка, дорогая, — воскликнул я, переполненный чувством благодарности, — на всем свете не сыскать лучшей хозяйки! Скажу честно, не ожидал! Какие вы молодцы! Одни, без совета и помощи, и такое дело одолели!

Счастливые и довольные друг другом, мы направились к Палаточному дому, чтобы хорошенько там отдохнуть после трудов праведных.

По дороге матушка напомнила, что, увлекшись заморскими походами, мы совсем забыли об оставленных на хранение в Соколином Гнезде фруктовых саженцах. Ей пришлось самой о них позаботиться — прикрыть ветками, опрыскать водой, чтобы на свежем воздухе не высохли и не погибли.

— Некоторые я успела прикопать, — продолжала наша рачительная садовница, — но отвлекли огородные дела, управиться и тут и там не сумела!

— Ты сделала все, что могла! Спасибо! — постарался успокоить я славную женщину. — О деревьях не волнуйся, в ближайшее время отправимся в Соколиное Гнездо.

— Нужно поехать всей семьей и наконец навести порядок, — решительно заявила матушка. — Как я понимаю, большая и лучшая часть корабельного имущества собрана и спасена, а в нашем доме, наоборот, вещи валяются без присмотра, как попало, не укрытые от солнца и дождя. Кроме того, признаюсь, мне надоело здесь жариться, с утра и до вечера обливаясь потом.

— Дорогая! — воскликнул я. — Ты, как всегда, права. Отправляемся в Соколиное Гнездо. Позволь только сначала разгрузить корабль и надежно спрятать привезенное добро!

Сказано — сделано. Мы принялись за работу. Аккуратно уложили новые вещи и хорошенько прикрыли их парусиной, укрепив со всех сторон колышками, а пинасу поставили на якорь и привязали к свае. Упаковали все, что стоило взять в Соколиное Гнездо. Нагрузили не только себя, но и животных. И затем отправились в путь-дорогу.

На следующий день было воскресенье. Мы праздновали его, как обычно, на лоне природы.

После обеда ребята упражнялись в лазанье по деревьям и стрельбе из лука, а я укрепил два свинцовых ядра на обоих концах шнура длиною в сажень.

— Ой, папа, что ты такое мастеришь? — спросили дети, увидев мою работу. — Для чего это?

— Подождите, сейчас расскажу, — пообещал я. — Скорее всего перед вами подобие того оружия, которым пользуются патагонцы[25], обитатели самой южной оконечности Америки, известные своим большим ростом, смелостью и сноровкой. Во время охоты они пользуются не пулями, а специальными орудиями, называемыми болас[26]. Это два увесистых камня, перевязанных крепкими и длинными кожаными ремнями.

Взяв с собой болас, патагонцы идут в лес и, если нужно ранить или убить зверя, изо всей силы бросают один камень в того, кого преследуют. Затем подтаскивают жертву к себе при помощи ремня и второго камня, который успеют переложить в другую руку, чтобы, если потребуется, повторить бросок еще раз. Если же нужно поймать зверя живым, поступают иначе: раскручивают над головой один из камней, пока тот не разовьет огромную скорость, и тогда внезапно и одновременно бросают и этот камень, и другой, находящийся в руке, вслед преследуемому зверю, причем настолько метко, что бегущее животное оказывается опутанным. Камни, однако, продолжают вращаться на ремнях, и очень скоро ремни перетягивают ноги или шею жертвы. Все происходит так быстро и неожиданно, что зверь, как правило, не в состоянии бежать и легко попадает в руки подоспевшего охотника.

Мой рассказ ребятам очень понравился. Я решил испытать болас и для этого выбрал далеко стоящее дерево. Бросок удался, веревка с ядром плотно обвила ствол. Мальчики тоже захотели проверить свою меткость. Я раздал метательные ядра. Фриц, как старший, метал первым и после нескольких бросков все-таки добился успеха. Конечно, он был самым ловким из братьев, самым физически сильным и мыслил уже по-взрослому.

Воскресный день прошел удачно.

Проснувшись рано утром, я заметил с высоты нашего Воздушного замка, что море волнуется, а ветерок все крепчает. Как тут было не порадоваться, что мы сейчас на суше, в Соколином Гнезде, и хлопочем по хозяйству. Быть может, для настоящих мореплавателей свежий ветер — ничто, но для нас он подобен шторму. Слава Богу, что мы не на море, не на разбитом корабле.

Угнетало только положение с саженцами фруктовых деревьев: они увядали и засыхали. Следовало в первую очередь заняться ими, поэтому намеченный ранее поход в тыквенный лесок пришлось отложить.

Все вместе взялись закапывать деревья, трудились быстро и дружно. Мысли о предстоящем походе за тыквами удесятерили силы ребятишек. Работу закончили раньше, чем предполагали.

На следующий день встали с восходом солнца — радостные и возбужденные. Позавтракали и стали спешно готовиться к экспедиции. Ослу, запряженному в телегу, сегодня отводилась первостепенная роль: тащить назад не только тыквенную посуду, но и тех, кто послабее и кто устанет в дороге. Пока же вислоухого загрузили съестными припасами, порохом и свинцом. По обычаю, шествие возглавил Турок. За ним шли мальчики, одетые как настоящие охотники, далее следовали мы с матушкой, а совсем позади уныло плелась Билли с Щелкунчиком на спине. Я взял с собой двухстволку, один ее ствол, заряженный патронами с дробью, предназначался для охоты на пернатую дичь, другой, заряженный свинцовыми пулями, — для защиты.

Наконец мы тронулись в путь. Наше семейство покинуло Соколиное Гнездо в добром расположении духа. Обогнув Фламинговое болотце, мы вскоре оказались в столь восхитительной местности, что я даже не берусь ее описать. Казалось, что она создана для того, чтобы ею любоваться.

В поисках приключений, обуреваемый охотничьим азартом, Фриц, позвав Турка, отошел в сторону и скрылся в высокой траве. Вскоре послышался лай собаки, выстрел, и мы увидели большую птицу. Она вдруг поднялась на своих сильных ногах и побежала. Турок как бешеный помчался вдогонку; Фриц с криками, тяжело дыша, побежал вслед; внимательная Билли, оценив ситуацию, вмиг сбросив ненавистного всадника, включилась в охоту — молнией понеслась наперерез, схватила беглянку и не отпускала, пока не подоспел Фриц.

Раненая птица, в отличие от фламинго, у которого и ноги, и клюв слабые, была непомерно большая, сильная, с крутыми ляжками; защищаясь, она умело била, метко и больно. Фриц кружил на месте боя, не зная, что предпринять; даже не знающий страха Турок, получив пару пинков, отошел в сторонку — то ли голова у бедняги закружилась, то ли он порядком испугался.

Все ждали меня, надеясь на помощь и совет. Но высокая трава и тяжелое охотничье снаряжение мешали быстрому продвижению вперед. Подойдя к месту боя, я обрадовался — в траве передо мной лежала… дрофа! Да еще самка!

Чтобы ни в коем случае не причинить ей вреда, я поступил следующим образом: улучив момент, набросил строптивице на голову носовой платок, который достал из кармана. Затем, отогнав Билли, приготовил петлю из крепкого шпагата и перетянул ею ноги дрофы, сложил два ее крыла вдоль тела и обвязал вокруг веревкой. Конечно, все это было совсем не просто, мне тоже досталось от воинственной птицы, но все же я сумел усмирить ее и подготовить к перевозке. Казалось, удача вновь сопутствовала нам.

Я уже строил планы насчет дрофиной фермы, когда мы вместе с пленницей возвращались к нашему семейству. Завидев нас, отдыхавшие Эрнст и Жак сразу вскочили и закричали в один голос:

— Ой, красивая какая!

— Ваша правда, — согласился я.

Привязав добычу к повозке, мы пошли дальше к Обезьяньему леску. Конечно же Фрицу пришлось повторить для матушки и любопытных братьев рассказ о том трагикомическом событии, после которого, собственно, лесок и получил это название.

Рассказ брата не заинтересовал только Эрнста. Отойдя в сторонку, он с удивлением рассматривал окружающие деревья; потом, облюбовав одну из кокосовых пальм, лег под ней, восхищенно провел взглядом по высокому и стройному стволу и вдруг заметил свисающие под кроной великолепные гроздья кокосовых орехов. Мальчик почему-то растрогался до слез. Я незаметно подошел к нему сзади и рад был видеть проявление чувств у сына. Но тут Эрнст воскликнул — громко, трагическим голосом:

— Ух как высоко, страшно высоко!

— Что, видит око, да зуб неймет? Ты, наверное, хотел бы, чтобы они падали прямо тебе в рот? — пошутил я.

— Подумаешь, орехи! Эка невидаль! — изрек маленький хитрец. — Грызть их — только зубы портить.

Не успел он вымолвить эти слова, как с высоты прямо перед ним упал в траву один огромный орех; ошеломленный Эрнст едва отпрыгнул в сторону. Не успел он перевести дух, как с чудного дерева упал второй орех.

— Эге, — сказал мальчик, — все словно в волшебной сказке! Стоит загадать желание, и оно тотчас исполняется.

— Однако волшебник, который тебя так привечает, имеет, думаю, обезьянье обличье, — предположил я. — Он сидит на верхушке дерева и, бросая орехи, вовсе не собирается кого-то угощать лакомствами, скорее вежливо просит удалиться.

Мы подобрали оба плода и, рассмотрев как следует, установили, что их никак нельзя назвать ни перезрелыми, ни вялыми, ни испорченными. Почему же они упали с дерева? Мы обошли несколько раз вокруг пальмы, запрокидывали головы, тщательно рассматривая все мало-мальски подозрительное, но, к сожалению, ни на шаг не приблизились к разгадке. Подошли с матушкой ребята и тоже ничего особенного не обнаружили.

Но вот, ко всеобщему изумлению, еще два ореха упали к нашим ногам!

— Ничего не скажешь, наш волшебник не только фокусник-невидимка, но еще и очень благородный господин! — восхитился Эрнст. — Когда нас было двое, он сбросил два ореха;- когда число гостей возросло, он принял меры и подал в два раза больше. Будем же джентльменами, вскроем один орех и поднимем тост за здравие кудесника!

— Да, да! — подхватил Жак, усмехнувшись. — Чародей вот только позабыл обо мне и Франце. Пусть он поколдует и сбросит еще пару орешков, хотя бы небольших, вот тогда мы и провозгласим здравицу в его честь.

— Ой, ой! — закричал вдруг Фриц. — Я вижу его! Папа! Ух, какой страшила, плоский и круглый, величиной с мою шляпу, и еще — две ужасные клешни… он спускается вниз по дереву.

Франц поспешил спрятаться за спину матушки; Эрнст тоже огляделся по сторонам, выискивая место, куда можно надежно укрыться; Жак поднял ружейный приклад и стоял, готовый принять бой. Мы с любопытством взирали на дерево, удостоившееся столь редкого посетителя.

Неизвестное нам животное спускалось медленно, как бы нехотя. Когда оно было совсем недалеко от нас, Жак ударил по нему ружьем, но промахнулся, и зверюга вдруг, как бы прыгнув, оказался на земле. Теперь он явно перешел в наступление, двигался проворно, растопырив клешни.

Говоря по справедливости, Жак защищался храбро, но ему, как всегда, не хватало выдержки: он торопился, наносил удары как попало; противник же, наоборот, умело пользовался тактикой защиты и нападения; наконец, устав от бесплодной борьбы и, вероятно, помня печальную историю с крабом, Жак развернулся и побежал. Братья громко засмеялись. Тогда он остановился, подумал немного, затем положил ружье и вещевой мешок на землю, снял куртку, натянул ее меж руками и пошел с вызовом на врага. Одним махом он набросился на зверя, упал на него и, придавив всем телом, подвернул под него куртку и только тогда начал сильно колотить кулаками, приговаривая:

— Попался, негодяй! Теперь я проучу тебя! Увидишь, как следует вести себя в приличном обществе!

Я смеялся от души, наблюдая за этой сценкой, но потом все же поспешил сыну на подмогу — подбежал, замахнулся топориком и хорошенько ударил по круглому комку, не сомневаясь, что с одного удара убью неизвестное животное.

Потом отбросил куртку, и мертвое чудовище предстало перед моим взором во всем своем грозном обличье.

— Нет, вы только посмотрите, какая тварь! — ужаснулся Жак. — Я бы не вошел в раж, если бы не его преотвратительный вид. А как называется сие чудище?

— Это пальмовый вор[27], — сказал я, — но если тебе угодно точнее: особой породы рак; сегодня ты вел себя достойно, если и впредь будешь так поступать, я возведу тебя в сан рачьего рыцаря. Хочу обратить твое внимание вот на что: наш «фокусник-невидимка» принадлежит, как мне кажется, к кокосовым крабам; кокосы им явно по душе, но, чтобы раскрыть скорлупу ореха, требуется не только сила, но и хитрость. А хитрый противник, какой бы величины он ни был, опасен для ребенка.

Так рассудив, я погрузил краба и кокосовые орехи на сани, и мы продолжили путь. Некоторое время пришлось продираться сквозь заросли кустарника, потом, выйдя на открытое место, увидели несколько правее, в стороне от берега, тыквенный лесок, выбрали там уютное местечко и расположились лагерем.

Мы восхищались — разумеется, каждый на свой лад — красотой деревьев и необычными, причудливо растущими плодами. Тыквы имели разную форму и разные размеры. Решив увезти несколько, а остальные обработать на месте, мы собрали целую гору плодов и начали разрезать, пилить и вырезать их. Никто не сдерживал свою фантазию. Поначалу я изготовил красивую корзину для яиц, верхнюю часть закруглил дугой и укрепил над выдолбленной нижней; потом занялся производством сосудов с крышками для молока и сливок, с этой целью верхнюю, очищенную часть сразу укладывал на подготовленную нижнюю. Сделал еще сосуды для воды, прорезав сверху одно круглое отверстие диаметром приблизительно в ширину пальца, а мякоть выгреб с помощью песка и гальки. В конце концов появились у нас и более мелкие тарелки, и более глубокие миски, и даже соты для пчел, и гнезда для голубей и кур, сделанные из самых больших тыкв с просверленными в них отверстиями. Получилось настолько симпатично, что Франц пожалел, что вырос: по его словам, он был не прочь обосноваться в таком домике. Гнезда для голубей было решено прибить гвоздями на ветках дерева, а куриные гнезда, рассчитанные также для уток и гусей, поместить у ручья и под корнями дерева в Соколином Гнезде, основав там фермерские хозяйства.

Конечно, нельзя утверждать, что все произведенные предметы были отличного качества; многие получились неуклюжими или кособокими, на вид довольно неказистыми. Но для простого обихода они вполне годились, поэтому мы решили взять с собой как можно больше этих тыквенных самоделок.

Матушка и Франц, как всегда, занимались кухней — поджарили несколько выкопанных по дороге картофелин. Нашли они еще и необычные фрукты, запахом напоминавшие яблоки. Плоды эти были мне незнакомы, поэтому я не советовал к ним прикасаться. Однако господин Щелкунчик был тут как тут. Он потихоньку стащил и лихо умял, причем с явным удовольствием, несколько «яблок». Привязанная за ногу длинной веревкой к дереву дрофа тоже без страха и сомнения заглотнула предложенные ей несколько ломтиков. У ребят после этого еще больше разыгрался аппетит, и они умоляюще уставились на меня. И я принял решение. Мы вместе отведали странный фрукт и единодушно одобрили его вкус. Теперь я почти с уверенностью мог сказать, что это так называемые гуайявы[28] — съедобные плоды из Вест-Индии.

Но «яблоки» не только не утолили голод, но, наоборот, усилили его. На приготовление краба не было времени, поэтому мы перекусили чем бог послал, то есть снедью, взятой с собой в поход. На десерт матушка и Франц выдали нам полужареные картофелины.

Подкрепившись таким образом и отдохнув, стали собираться в обратную дорогу, поскольку дело шло к вечеру. День, на мой взгляд, прошел удачно и с пользой. Я посчитал разумным оставить здесь до утра сани-возок, а переметные сумки нашей «пегой лошадки» заполнить высохшей тыквенной посудой, посадить на нее малыша Франца, которому поручалось наблюдение за дрофой, чтобы не убежала или не поранилась при переезде.

На том и порешили. Путь наш проходил мимо величавой дубовой рощи, сплошь усеянной желудями, которые дрофа подбирала с большой жадностью; иногда нежданно-негаданно попадались фиговые деревья… В Соколиное Гнездо прибыли задолго до наступления ночи, поэтому успели распаковать груз, накормить животных и, как полагается, поужинать; причем краба зажарили на открытом огне, так было вкуснее, а испеченные в раскаленных угольях картошка и желуди служили неплохим гарниром. Поскольку Франц добровольно вызвался исполнять обязанности поваренка, ему надлежало одновременно присматривать за костром, ведь огонь нужен был не только для приготовления пищи, но и для тепла — ночи здесь холодные.

Как и следовало ожидать, мы не вытерпели и ранним утром следующего дня отправились за санями в калебасовый лесок. Мы — это я, Фриц и осел. Остальным ребятам велено было оставаться дома и слушаться матушку. Сани, разумеется, были предлогом, я намеревался исследовать поточнее местность за скалами. Младшие ребята, еще недостаточно сильные физически и духовно, были бы в этой экспедиции помехой.

Подойдя к вечнозеленым дубам, мы увидели нашу свинью, судя по всему насытившуюся здесь до отвала. Встретила она нас любезно, даже позволила приблизиться к себе, что могло означать одно: наши уроки не прошли даром, она стала воспитанней и деликатней. Молодец, животинка!

Продвигаясь по дубовому лесу, мы собирали упавшие желуди, и, поскольку шли почти неслышно, птицы, собравшиеся здесь, вероятно, к завтраку, не почуяли опасности. Они вели себя шумно и беззаботно, так что Фриц, незаметно подкравшись, сбил с нижних веток двух попугаев и еще одну птицу. Она принадлежала, по моему мнению, к подвиду виргинских синих хохлатых соек; из попугаев один был великолепный красный ара, а другой — обычный, зеленый, с оперением желтоватого оттенка.

Добычу мы уложили на осла и пошли дальше к калебасовому леску; там все оставалось на своих местах — и сани, и многочисленные предметы, сделанные нами из тыкв. Я предложил Фрицу сразу же пойти к скалам и досконально исследовать их; важно было узнать, есть ли за скалами проход внутрь острова или же они окаймляют со всех сторон ту часть берега, где мы находились.

В пути нам попадались дарующие желанный отдых и прохладу ручейки, вроде того, что протекал мимо Соколиного Гнезда. Минуя лесок, в котором матушка обнаружила плоды гуайявы, мы вышли к зарослям маниока и картофеля, идти стало намного труднее, но правильно говорят: «Нет худа без добра» — невысокие растения не закрывали вид на местность. Скоро мы попали в другие заросли неизвестного мне кустарника, чьи ветви были усеяны множеством необычных по виду ягод, свисавших почти до самой земли. Ягоды имели восковой налет и сразу же приклеивались к пальцам. Я вспомнил, что в Америке встречаются содержащие воск растения, именуемые ботаниками Murica cerifera. Открытие очень обрадовало меня.

Фриц, заметивший мою радость, спросил, на что годятся эти ягоды.

— Они сослужат нам, — уверенно произнес я, — хорошую службу. Обычно их варят в большом количестве воды, а потом достают дуршлагом. Воду процеживают через марлю и дают хорошенько отстояться и остыть. Постепенно поверхность покрывается довольно плотной пленкой из зеленого воска, конечно, не такого густого, как пчелиный, но вполне пригодного для обжигания. К тому же он обладает очень приятным запахом.

Выслушав мой рассказ, Фриц сразу принялся за сбор ягод и быстро наполнил ими один из мешков, висевших на осле. Потом мы собирали ягоды вместе и, только закончив работу, продолжили свой путь.

Вперед продвигались довольно быстро и вскоре вышли к леску с дикими фиговыми деревьями не совсем обычного вида; в мякоти их сочных, терпковатых на вкус плодов округлой формы скрывалось множество малюсеньких зернышек. Присмотревшись внимательней, можно было заметить, что при малейшей царапине на стволе появляется нечто вроде смолы, или камеди. Под воздействием солнца и свежего воздуха вытекающая жидкость тут же застывала. Новое открытие привлекло внимание Фрица; этот каучук напомнил смолу вишневых деревьев, которую мальчик собирал у себя на родине, используя ее иногда вместо клейстера и клея. Боясь ошибиться, юный естествоиспытатель сначала не осмеливался даже дотронуться до деревьев, чтобы взять пробу. Но немного погодя собрал все же небольшой комочек смолы, послюнявил его и попытался размять. Камедь оставалась твердой, и Фриц хотел уже выбросить ее, но неожиданно, вероятно от тепла пальцев, комочек стал податливым, Фриц растянул его, и он снова сжался сам по себе.

От неожиданности юноша воскликнул:

— Посмотри, отец! Похоже, смола фиговых деревьев и есть тот самый каучук, или эластичная резина; ее можно растянуть, и она снова сжимается!

— Что ты говоришь? — едва не запрыгал от радости я. — Это поистине бесценное для нас открытие. Ведь каучук не что иное, как молочный сок, вытекающий при малейшем надрезе в коре определенных пород деревьев — особенно так называемых каучуковых. В Швейцарию его привозят обычно через Португалию и Францию, а добывают в южноамериканских странах — Бразилии, Гвиане и Кайенне[29]. Чаще всего он появляется в Европе в виде темных бутылочек: дикари, которые его собирают, смазывают им, пока сок еще свежий и жидкий, маленькие глиняные бутылочки; затем подвешивают их над дымящимся костром, где сок подсыхает и приобретает темный цвет. Иногда на бутылочках вырезают разные фигурки, орнаменты. Наконец, внутреннюю глиняную бутылочку, скрытую под смолистым сюртуком, разбивают и толкут, а осколки вытаскивают через горлышко — в результате получается удобный гибкий сосуд из каучука, практичный, небьющийся и легко перевозимый. Между прочим, как ты понимаешь, ему можно придать любую форму. Со временем, если не оплошаем, у нас появятся ботинки и сапоги из него.

На радостях мы не заметили, как вышли на опушку кокосового леска и увидели большую бухту. Слева возвышался мыс Обманутой Надежды — конечный пункт наших прежних поисковых вылазок, а впереди начинались заросли бамбука, в которые мы не осмелились войти. Взяли левее, вышли к Вышке; там рос сахарный тростник, можно было самим полакомиться и собрать сладостей для всего нашего семейства. Довольно увесистую связку мы привязали к мешку с восковыми ягодами, висевшему на осле. Тростины покрепче и послаще заменяли нам посохи. Идти, правда, пришлось недолго, тыквенный лесок находился почти рядом. Мы освободили осла от временной ноши, которую он тащил без ропота, положили сахарный тростник на санки-волокушу, и господин Осел был принужден теперь тащить все.

Ничего особенного в дороге больше не произошло. В скором времени мы оказались в объятиях родных, подробно рассказали о нашем путешествии и о нашей добыче, обрадовавшей, конечно, всех без исключения. Но особенную радость доставили ребятам попугаи. Вкусно поужинав, мы взобрались на дерево, подняли наверх веревочную лестницу и со спокойной душой отправились отдыхать.

Глава четвертая

Взорвано разбитое судно. — Побег осла и что за этим последовало. — Поимка и приручение буйвола, шакала и орла. —

Сезон дождей.

На следующее утро все в один голос закричали: «Делаем свечи! Делаем свечи!» И как я ни отнекивался и ни сопротивлялся, в конце концов пришлось уступить. Мы тотчас приступили к изготовлению свечей из ягод воскового растения: выбрали самый большой котел, наполнили доверху ягодами, поставили на огонь и, пока ягоды варились, скручивали фитили из ниток распущенной парусины. Когда же в котле образовалась густая масса зеленого цвета с приятным запахом, перелили ее в другой котел и стали раз за разом окунать туда фитили, пока они не обросли достаточно плотным слоем воска. Затем для окончательного затвердевания свечей их развесили на ветках в тенистых местах. Самоделки вышли, конечно, не без изъяна — не очень гладкими, не очень ровными и не очень толстыми. С наступлением темноты мы их опробовали — фитили горели ровно и ярко. Довольные результатами, все не спеша разделись и легли почивать в нашем Воздушном замке.

Успех со свечами воодушевил нас на новые деяния. Матушка, например, давно мечтала сбить сливочное масло из сметаны, которой было у нас в избытке. И я догадался, как исполнить ее желание.

План был прост. Большую тыкву, очищенную изнутри от семян и мякоти, мы наполнили сметаной, плотно закрыли крышкой и положили в середину большого, прикрепленного концами к четырем столбикам полотнища парусины, моментально провисшего; ребята, ухватившись за края, попеременно тянули его на себя, при этом сметана внутри тыквы беспрерывно колыхалась. Для такой работы не требовалось ни особых знаний, ни особого напряжения, ее можно было выполнять даже сидя. Так с шутками-прибаутками, играючи, мы получили отличное масло.

Намного сложнее оказалось другое. Поскольку наши санки-волокуша были громоздки и тяжеловаты для животных, мне с помощью привезенных с разбитого корабля колес захотелось соорудить небольшую телегу. Повидав на своем веку немало экипажей разного устройства, я наивно полагал, что смастерить это не составит особого труда. Но где там! Собрав необходимые инструменты — топор и пилу, доски и железо, буравы и молот, гвозди и винты, — призадумался: как быть дальше, с чего начать? Только теперь стало ясно: недостаточно знать теорию, нужна практика, нужно знать дело, за которое берешься.

После многочисленных неудачных попыток все же удалось соорудить нечто вроде двухколесной телеги, далекой, конечно, от совершенства, но вполне пригодной, например, для перевозки урожая.

Настал черед заняться и Палаточным домом. Со временем он превратился в своего рода перевалочный пункт и складское помещение, где хранились провиант, оружие и боеприпасы. Его нужно было укрепить и защитить от нападения зверей и, возможно, дикарей, которых мы больше всего боялись. Для этой цели как нельзя лучше подходило заграждение из колючих кустарников, так сказать, живая изгородь. В результате местность возле моста, если его разобрать, удалив несколько досок, оказывалась недоступной, но на всякий случай нами был установлен форпост с двумя пушками с пинасы.

Работая на суше, мы не забывали о разбитом корабле и его грузе — множестве нужных и полезных вещей, например, одежды, которая у нас порядком поизносилась. Не мешало, безусловно, перевезти несколько пушек и установить их за колючим «забором», чтобы противостоять противнику при нападении и со стороны моря, и со стороны суши.

Как только выдался первый погожий денек, я с тремя старшими ребятами направился к разбитому судну. Внешне там все выглядело вполне пристойно, но, присмотревшись, легко было понять, что скорая гибель корабля неминуема, ветер и непогода неспешно, но верно вершили свое дело. Как я и полагал, матросских сундуков и боеприпасов оказалось более чем достаточно; кроме них мы облюбовали еще батарею с четырехдюймовыми пушками, надеясь переправить ее на берег по частям — иначе было невозможно.

Понадобилось несколько рейсов к гибнущему судну. Пинасу и катамаран мы заполняли до отказа — брали доски, оконные рамы, двери, инструменты, необходимые для новой жизни. Наконец вывезли, кажется, все, что могли, и тогда решили взорвать корабль. Больше ни он нам, ни мы ему были не нужны. Впрочем, после взрыва основную часть деревянных обломков, пригодных для строительных работ, должны были подогнать к берегу ветер и течение, как мы надеялись, и тогда нам не составит труда выловить их и пустить в дело.

Чтобы выполнить задуманное, пришлось выкатить специально оставленный на корабле бочонок с порохом в трюм, с большой предосторожностью, как можно глубже просунуть палку с горящим фитилем в пробоину и, распустив паруса, быстренько уносить ноги. По моим подсчетам, взрыв пороховой бочки следовало ожидать к ночи, поэтому я предложил поужинать на небольшом мысе, в полной безопасности. Действительно, как только стемнело, раздался оглушительный грохот и в небо взметнулся огненный столб. Наш план удался: бочка взорвалась и разнесла судно в щепки. Вот теперь мы по-настоящему осознали, что остались одни, что связь с родиной потеряна, и, быть может, навсегда. Горько, но непреложный факт, с которым надо было считаться! Не проронив ни слова, мы направились к палатке; я слышал тайные вздохи и всхлипы ребят, да и сам еле сдерживался, чтобы не разрыдаться. Корабля, нашего верного и надежного друга, больше не существовало.

Однако ночной покой смягчил боль утраты.

Утром берег был буквально завален разными обломками. Я сразу увидел знакомые бочки, к которым раньше прикрепил медные котлы, надеясь когда-нибудь использовать их. Пока же котлы послужили крышками для пороховых бочек, щели в которых для герметичности мы заполнили землей и мхом.

Теперь матушка могла не бояться опасного соседства пороха и спокойно заниматься хозяйством. А оно у нас разрослось: две утки и гусыня высидели птенцов. Грозно крякая и гогоча, мамаши плавали или прогуливались с выводком. Мы бросали в воду хлебные крошки и сухарики, чтобы приманить симпатичное семейство. Вспомнили о наших пернатых, оставленных в Соколином Гнезде, о прелестях тамошнего житья-бытья и так затосковали, что решили на следующий же день отправиться в родные пенаты.

По дороге осмотрели молодые посадки фруктовых деревьев — они, к нашему сожалению, поникли и захирели, им явно не хватало сил для роста. Следовало по возможности скорее отправиться к мысу Обманутой Надежды и привезти бамбуковых тростей для укрепления саженцев; кроме того, подходил к концу запас свечей, да и для наседки не мешало раздобыть яички.

Прекрасным утром мы в полном составе тронулись в путь. Из практических соображений взяли не санки-волокушу, а телегу. В телеге я приспособил несколько досок для сиденья, чтобы в дороге можно было отдохнуть. С собой взяли разные инструменты, провиант, одну бутылку вина из капитанских запасов, несколько сосудов с водой и, конечно, оружие.

Шли дорогой, разведанной в прошлый раз, — через заросли картофеля, маниока и гуайявы к каучуковым деревьям и кустам с восковыми ягодами. Всем хотелось воочию убедиться, что наш с Фрицем рассказ правда, а не выдумка.

Два мешка с восковыми ягодами, припрятанные в надежном месте, решено было на обратном пути захватить с собой. Потом все принялись за каучуковые деревья, сделали надрезы на самых мощных стволах по числу имевшихся ковшей для сока. Двинулись дальше, дошли до кокосового леска, взяли немного левее и расположились на опушке лагерем. Место выбрали удачное, лучшего не пожелаешь: с одной стороны заросли бамбука, с другой — тростника, а впереди, прямо перед нашими глазами, — великолепный вид на бухту и на уходящий далеко в море мыс Обманутой Надежды. Здесь было настолько красиво, что это благословенное место мы единогласно посчитали центральным во всех предпринимаемых нами походах и исследовательских вылазках, более того, мелькнула даже мысль — не перенести ли сюда наше жилище с Соколиного Гнезда. Но от этой идеи пришлось отказаться: высокое дерево гарантирует большую безопасность, да и сил немало положено на благоустройство «гнезда». Ради торжества здравого смысла постановили не менять старое жилище.

Постановили — и с плеч долой.

Далее занялись практическими делами: распрягли животных и пустили пастись, трава под сенью пальмовых деревьев расстилалась пышным покровом и была очень сочная; сами мы на скорую руку перекусили тем, что взяли с собой, и после небольшого перерыва приступили к рубке, чистке и вязке бамбука и сахарного тростника. Вязанки делали небольшие, по размерам телеги. Работа скоро пробудила волчий аппетит, особенно проголодались, конечно, ребята. Но матушка строго запретила пользоваться предназначенным для вечерней трапезы. Сосание сахарных тростинок утоляло голод лишь на время, поэтому мальчики принялись искать что-нибудь посущественней. Они украдкой посматривали на кокосовые орехи, соблазнительно свисавшие с высоких пальм, потом опускали головы и пытались найти съедобные, не гнилые плоды в траве, затем пробовали взобраться на деревья, но все тщетно — везде их подстерегала неудача. Приуныв, ребята с досадой взирали на гроздья впечатляющих орехов, словно лисица на виноград.

— Стойте, — закричал я вдруг, — придумал! Где я это видел?.. Должно быть, на одной иллюстрации. Конечно! Дети, есть выход из положения! Вы сейчас легко окажетесь на деревьях.

Ребята недоуменно переглянулись.

— Как это? — засомневался Жак. — Если бы мне удалось заползти наверх даже с превеликими трудностями, я запел бы от радости.

— Внимание, господа! — продолжал я. — Фриц, принеси веревку, что лежит в телеге. Теперь подойди ко мне, ты будешь первым.

Я связал ему ноги у щиколоток, но не очень крепко, чтобы можно было передвигаться шажками. Потом сделал петлю на веревке и накинул ее на сына приблизительно на уровне талии и на дерево, но так, чтобы мальчик находился по отношению к дереву наискосок.

— А теперь шагай! — приказал я ему.

— Да, но как? — озадаченно спросил Фриц. — С перевязанными ногами? Карабкаться по стволу?

— А ты не должен карабкаться, сынок. Иди наверх по дереву, как это делают индейцы. Слушай меня внимательно. Расставь ступни ног, плотно прижми их к стволу. Теперь возьми в руки веревку, которая крепит тебя к дереву, и передвигай ее по стволу вверх, пока она не зацепится за неровности в коре. Затем, держась крепко за веревку, начинай медленно, не торопясь, шагать ввысь, не забудь хорошо упираться ступнями, специально для этого я перевязал тебе щиколотки. Ну, как? Получается? Снова поймай веревкой зацепку на стволе, подтянись и иди себе дальше. Если хочешь отдохнуть, упрись ногами и откинься на веревку. Понял? Пойдешь? Не испугаешься? Помни, что я сказал!

Фриц расцвел от счастья. Он понял меня и начал взбираться: подтягивался и упирался и медленно шагал, все выше и выше по дереву. Мальчики стояли с открытыми ртами и недоуменно смотрели вслед исчезающему из виду брату. Первым опомнился Жак.

— Ух ты! — с восторгом закричал он. — Вот где собака зарыта! Я тоже хочу наверх! Папа, снаряди и меня, пожалуйста, по всем правилам!

Не прошло и пяти минут, как Жак начал свое восхождение. Поднимался он медленнее старшего брата, так как физически был слабее, но все-таки благополучно добрался до кроны дерева. Братья достали висевшие у них за поясом тесаки и начали рубить гроздья с кокосовыми орехами — те градом сыпались вниз, и мы едва успевали отскакивать, чтобы случайно не получить по голове. Потом, ко всеобщей радости, мальчики удачно спустились вниз на землю. Гимнастический трюк удался на славу и притом без всяких осложнений.

— Давайте полакомимся орешками, — предложил Фриц. — Вон их сколько, хватит, чтобы и с собой взять.

— Что ж, я не против. Давайте!

— Ох, что же это? — воскликнул Фриц спустя несколько минут после того, как попытался вскрыть один орех. — Кожуру не оторвать. Просто жуть какая-то! Неужели напрасно старался?

— Успокойся, — сказал я, — у свежих, только что срубленных орехов кожура еще не успела затвердеть. Наши орехи — не совсем зрелые, а значит, их ядро трудно вытащить. Но подождите, есть один рецепт. Умные индейцы снова выручат нас. Радуйтесь, что память у меня отличная и в ней можно рыться словно в книге. Так вот, существует понятие «кокосовая пика», есть даже картинки. Идите сюда, мы сейчас ее изготовим. Для начала найдите хорошую палку из твердой породы дерева.

Ребята тотчас нашли нужную палку и доставили ее мне.

— Итак! Смотрите, вот пень дерева, в него я вгоняю палку. Заметили, что кончик я предварительно заострил? Теперь следите дальше.

Я схватил двумя руками орех и крепко прижал к палке — кожура моментально разорвалась. Ребята были в восторге.

— Как просто! Как быстро! — закричали они. — Орех сразу раскололся!

По моему методу каждый разбил себе по одному твердому ореху. Даже матушка справилась с заданием.

Колоть орехи мы закончили далеко за полдень. Ехать назад уже не имело смысла. Разумнее всего было остаться на ночь в этом благодатном крае, а для защиты от росы и холодных порывов ветра соорудить из веток и листвы нечто вроде шалаша.

Занимаясь устройством ночлега, мы обратили внимание, что с нашим ослом, который до сих пор мирно пощипывал травку, творится что-то несусветное: он тянул кверху морду, раздувал ноздри, ревел, крутился, одним словом, его как подменили. Не успели мы сообразить что к чему, как наш пегий метнулся куда-то в сторону и скрылся в зарослях бамбука. Собак на месте не было, мы побежали, стали звать осла, но его и след простыл.

Происшествие озадачило меня: во-первых, жалко было терять осла, незаменимого спутника во всех походах; во-вторых, причиной его поведения и внезапного исчезновения могло быть близкое присутствие диких зверей. Мы развели перед шалашом огромный костер, но поскольку дров было немного, решили изготовить побольше факелов. Для этой цели перевязали лианами несколько особенно толстых трубочек сахарного тростника, из которых не успели отжать сок. Как я и предполагал, они горели медленней и дольше, но довольно ярко. Дюжина таких факелов была водружена по обеим сторонам шалаша на расстоянии пяти-шести футов. Костер же согревал нас, и на нем матушка приготовила ужин. Легли спать, не раздеваясь, на мягкий мох, собранный ребятами и разложенный в шалаше, на всякий случай зарядили ружья. После трудового дня все вмиг заснули, один я бодрствовал: поддерживал огонь в костре и зажигал новые факелы, чтобы отпугнуть хищников. Но ночь проходила без происшествий, я успокоился и тоже заснул.

Утром, во время завтрака, был составлен план действий на целый день. Прежде всего следовало найти ослика. На поиски беглеца решили отправить меня и кого-нибудь из ребят, ну и, конечно, собак. Возвратиться следовало к вечеру. Матушка тем временем с остальными ребятами собиралась заняться сбором орехов и заготовкой сахарного тростника. Возвращаться в Соколиное Гнездо наметили на следующий день. Поразмыслив, я предпочел взять с собой Жака. Радости мальчишки не было предела. Он мгновенно принялся за сборы. Хорошо вооружившись, с запасом провианта, мы выступили в поход и в конце концов с помощью собак напали-таки на след осла в бамбуковых зарослях. По следу шли довольно долго, пока не достигли большой бухты. В нее впадала река, а высокий горный хребет замыкал берег, оставляя маленький узкий каменистый проход, который во время прилива был, по всей вероятности, непроходимым.

Зная повадки осла, мы предположили, что он предпочел идти горной дорогой. Поэтому и отважились выбрать тот же самый путь. Идти так было рискованно, но любопытство взяло верх. Уж больно хотелось выяснить не только судьбу осла, но и проверить, что находится позади скал, к тому же низкий уровень воды в реке благоприятствовал замыслу. Осторожно карабкаясь, мы медленно продвигались вперед и вышли к ручью с глубоким руслом и быстрым течением. Он вытекал из ущелья справа и впадал в реку слева; нашли лишь одно место, позволившее перебраться на другую сторону вброд. Но здесь, к превеликому нашему удовольствию, почувствовали почву под ногами — песок, перемешанный с землей. Снова отыскали следы осла, увидели отпечатки его железных подков. Озадачило лишь одно: они перемежались с другими, правда менее глубокими, очевидно, однокопытного животного[30]. Заинтересованные, мы решили продолжать поиски.

Горная гряда теперь отошла вправо, и перед нами внезапно возникла широкая равнина, покрытая густой свежей травой, окаймленная цепью небольших холмов и пересеченная островками из тенистых дубрав, — все это вместе создавало впечатление мира, покоя и благоденствия.

Вдалеке мы заметили крупных, незнакомых нам животных, не похожих на домашних, вероятнее всего диких.

Поскольку следы осла затерялись где-то здесь, я предположил, что он присоединился к стаду животных. Чтобы проверить эту догадку, а потом уже действовать по обстоятельствам, нужно было подойти к животным поближе. Миновав бамбуковую чащу, мы обошли мелкий кустарник и… о ужас!!! В сорока шагах увидели буйволов… Их было немного, но вид они имели отталкивающий и угрожающий. Расправиться с нами им ничего не стоило.

Мы с Жаком словно окаменели. От страха я забыл даже взвести курок двустволки. К счастью, собаки где-то заплутали, а буйволы нами явно не заинтересовались: лежали и таращили глаза в нашу сторону, иногда нехотя поднимались, явно не намереваясь ни нападать, ни обороняться.

Такое стечение обстоятельств, вероятно, спасло нам жизнь. Мы привели ружья в боевую готовность и стали медленно, по возможности неслышно, пятиться. Не хотелось без нужды вступать в борьбу с этакими великанами. Но тут некстати появились Турок и Билли. Буйволы их тотчас заприметили и заревели так, что у нас волосы встали дыбом. Гигантские животные били копытами землю, метались, бодались. Я подумал: и мы, и собаки, которых буйволы приняли, по всей видимости, за шакалов или за волков, будем растоптаны в считанные минуты. Но собаки оказались не робкого десятка, они бесстрашно ринулись в бой, первыми пошли в атаку и схватили, как всегда, за уши молодого буйволенка, находившегося неподалеку, и поволокли его к нам.

Дело принимало серьезный оборот. Как можно было оставить наших храбрецов на произвол судьбы, на растерзание пришедших в ярость буйволов?! Мы приняли бой, хотя и с минимальными шансами на успех. Спасение было лишь в одном — животные испугаются выстрелов и обратятся в бегство. Дрожащими руками мы спустили курки и вздохнули с облегчением: огонь и дым от выстрелов привели страшил в замешательство, они остановились, словно громом пораженные, а потом пустились наутек. Но одна буйволица, скорее всего мать искусанного собаками буйволенка, раненная выстрелом, обезумев от боли, впала в такое неистовство, что не только не собиралась бежать, а, наоборот, набросилась как бешеная на догов, и, разумеется, им бы несдобровать, если бы не мой вторичный выстрел. Буйволица тяжело пала на землю, и я пристрелил ее из пистолета, чтобы не мучилась.

Только теперь мы пришли в себя, хотя потрясение от пережитого не отпускало: ведь всего несколько минут отделяли нас от смерти. И какой смерти! Не приведи Господь! Но времени на слезные излияния не имелось, нужно было действовать. Прежде всего помочь буйволенку. Сдерживаемый двумя собаками, он старался вырваться, люто бил копытами, мог нечаянно поранить и себя, и собак. Но тут Жак вспомнил вдруг о болас и ловким движением спутал задние ноги барахтающегося смельчака. Тот упал, а мы, подбежав, стреножили его веревкой и отогнали собак. Буйвол был полностью в нашей власти, и Жак уже предвкушал, как представит матушке и братьям пленника. Но на этом дело не закончилось. Во-первых, буйволенка не так-то легко было сдвинуть с места, а во-вторых, хотя он и лежал у наших ног беззащитный, глаза его полыхали ненавистью и стремлением к воле. Одним словом, были все основания обращаться с ним осторожней. Я раздумывал, что бы такое предпринять? И неожиданно вспомнил об одном способе приручения животных, достаточно, впрочем, суровом, бытующем, кажется, в Италии: прикрепил к дереву веревку, которой был стреножен буйвол, и дал команду собакам снова держать его за уши; потом прорезал перегородки в ноздрях острым, хорошо отточенным ножом и протащил в отверстие тонкую веревку, которой намеревался позже воспользоваться вместо поводка. Операция удалась на славу, и животное, казалось, присмирело после сильного кровотечения и болей, причиняемых веревкой при резком движении. Буйволенок, разумеется, пытался не раз и не два избавиться от унизительного рабства, но каждый рывок веревки в истерзанных ноздрях заставлял его образумиться. Кроме того, собаки стояли рядом, рычали и лаяли, если он начинал метаться. Пришлось идти на эти меры, поскольку приручить норовистое животное не так-то просто.

Затем настало время заняться убитой буйволицей. Нужно было разделать тушу. Но как? Без необходимого опыта, без нужных инструментов! Пришлось ограничиться лишь вырезкой и языком; я засыпал их солью и положил сушиться на солнце. Остальное бросил собакам на съедение.

Закончив эту необычную работу, мы собрались в обратную дорогу, но на подходе к скалам увидели бегущего наперерез шакала; он хотел, очевидно, спрятаться в своей пещерной норе, но доги опередили его и после ожесточенной борьбы разорвали на части. Поскольку это была самка, в норе могли находиться детеныши. Жак хотел установить это немедленно, но ведь в пещере мог быть и самец! Выстрелив несколько раз из пистолета в нору и не услышав никаких подозрительных звуков в ответ, я разрешил Жаку действовать лишь после того, как за мальчишкой полезли любопытные доги. Они вмиг обнаружили выводок малышей-шакалят; одного из них Жаку удалось спасти. Он был величиной с котенка, явно десяти или двенадцати дней от роду, так как не мог еще по-настоящему раскрывать глаза. Шерстка у него была необыкновенно красивая, золотисто-желтоватого цвета. Жак попросил взять его с собой и обещал заботиться о малыше. Возражений с моей стороны не последовало. Ведь нужно было как-то поощрить сына за проявленную храбрость. Кроме того, я надеялся, что шакаленка удастся приручить и выучить охоте.

На обратном пути мы благополучно переправились через ручей и к вечеру, как и обещали, прибыли к месту назначения, где были встречены с большой радостью. Мальчики окружили буйволенка и шакаленка, рассматривали их, восхищались. Вопросы сыпались горохом. Жак не заставил себя долго упрашивать и рассказал о наших приключениях, конечно, как всегда, не без некоторого преувеличения. Но, надо отдать ему должное, рассказчик он был замечательный, так что до вечера только его и слушали.

Лишь во время ужина мне удалось узнать, чем занималось наше семейство, пока мы странствовали, и какие работы выполнены. Выяснилось, что недостатка в прилежании и предприимчивости никто не испытывал. Для ночи был собран хворост и дрова, приготовлены новые факелы; на мысе Обманутой Надежды, поднимаясь на Вышку, Фриц достал из гнезда красивого птенца хищной птицы. Он показал мне его, держа на кулаке. Хотя перья не получили еще настоящую окраску, я почти с уверенностью сказал, что птенец не принадлежит ни к одному из известных в Европе видов орлов, скорее всего это так называемый малабарский орел[31]. Включить его в наше общество следовало без всяких оговорок: во-первых, он был необыкновенно красив, а во-вторых, из него мог вырасти настоящий охотник. Поскольку орленок был диковат и пуглив, Фриц завязал ему глаза и обмотал веревкой ноги.

Когда Фриц снял повязку, пленник повел себя необычайно свирепо и своим грозным видом обратил в бегство всю домашнюю птицу. Фриц растерялся, не зная, как усмирить хищника, и был готов убить его. Но выручил Эрнст, внимательно наблюдавший за происходящим.

— Фриц, — закричал он, — дай мне твоего сорванца, я перевоспитаю его, обучу приличным манерам; обещаю, он станет паинькой, ручным и послушным, подобно нашим курочкам-квочкам!

— Нет уж, — не согласился Фриц, — птица моя, и я не собираюсь ее дарить. Лучше подскажи, как ее укротить! Не скажешь, значит, ты злой завистник!

— Тихо, дети, тихо! — пытался утихомирить я братьев. — Дорогой Фриц, Эрнст просит тебя отдать ему птицу, потому что ты не в состоянии с ней справиться и даже хотел убить ее; ты решил оставить птицу у себя и просишь брата о помощи, но, вместо того чтобы обещать вознаграждение, осмеливаешься грозить ему и обвинять в зависти и злобе. Нехорошо получается!

— Ты прав, отец! — пристыженно ответил Фриц. — Я отдам ему обезьяну, если он захочет. Но орел — героическая птица, и я сохраню его для себя! Согласен, Эрнст?

— Вполне, — сказал Эрнст, — героизм не для меня. Вот стать хорошим ученым — другое дело! Тогда я опишу твои доблестные деяния, твои рыцарские походы с орлом.

— Так и будет, увидишь! — пообещал Фриц. — Но сначала помоги приручить орленка или, по крайней мере, утихомирь его.

— Полной гарантии дать не могу, — ответил Эрнст, — но, полагаю, ты можешь поступить точно так, как поступают жители Карибского моря с попугаями. Карибы задувают им в клюв табачный дым до тех пор, пока у них не закружится голова; они как бы одурманивают их, и буйство постепенно проходит.

Фриц недоверчиво засмеялся, но Эрнст не обратил на это внимания. Он попросил Фрица снова прикрыть птице глаза, достал трубку и табак из офицерского сундука; затем сам снял повязку с глаз хищника, встал на определенном расстоянии и начал вдувать клубы дыма прямо в клюв орленка. Узник стал спокойнее, опустился подле Эрнста, как будто его усыпили. Тогда ему накрыли голову платком. Сгорая от стыда, Фриц передал брату обезьянку и позже уже сам продолжал окуривать птенца. С каждым днем орленок становился податливее и постепенно привык к нашему окружению.

После обмена новостями и впечатлениями я велел разжечь костер из множества веток, чтобы получить густой дым для копчения мяса подстреленной буйволицы; куски мяса, нанизанные на вилкообразные палки, остались коптиться на ночь. Буйволенка накормили картофельными ломтиками с молоком и привязали к корове, при этом заметили, что он остался доволен едой и что соседство с коровой ему понравилось. Собаки заняли сторожевые посты. Приняв, как всегда, меры предосторожности, мы отправились на покой. Думали встать среди ночи и зажечь новые факелы, но заснули так крепко, что проснулись только с восходом солнца и сразу отправились в Соколиное Гнездо.

Прежде всего необходимо было заняться саженцами деревьев. Поступили следующим образом: запрягли корову, наполнили телегу бамбуковыми палочками и железными ломами для выдалбливания в земле ямок; матушка и Франц остались готовить обед и варить восковые ягоды для свечей; буйволенка тоже с собой не взяли, потому что рана еще не зажила и буйство не улеглось. Но мы дали ему перед отъездом побольше соли, и он впервые посмотрел нам вслед.

К работе приступили неподалеку от Соколиного Гнезда, там, где начиналась проложенная к Палаточному дому аллея-дорожка, обсаженная с двух сторон грецким орехом, каштанами и вишневыми деревьями. То ли от ветра, то ли по какой другой причине неокрепшие молодые деревца клонились в разные стороны, а некоторые пригнулись почти до самой земли.

Я долбил железным ломом лунки и вкручивал в них бамбуковые столбики. Ребята занимались подготовительной работой: выбирали потолще бамбуковые трубки и заостряли их на концах, а потом наши неженки-саженцы привязывались к столбикам лианами или тонкими и жесткими ползучими растениями — по моему мнению, миби.

Работали не разгибаясь и, конечно, устали. И кроме того, порядком проголодались. Поэтому возвратились в Соколиное Гнездо без опозданий, матушка накормила нас отличным обедом.

Сытно покушав, мы решили отдохнуть и заодно обсудить наболевший вопрос, особенно беспокоивший матушку.

Дело было вот в чем. Мы считали, что подъем и спуск по веревочной лестнице, ведущей в Воздушный замок, не только затруднителен и малоудобен, но и опасен для жизни. Сами мы — я и матушка — не поднимались без надобности, отправлялись наверх в основном, когда наступала пора укладываться спать. Но ребятишки… О них мы постоянно тревожились: а вдруг кто-нибудь по легкомыслию задумает взбираться как кошка, поспешит, сделает неосторожный шаг, и… гибель неминуема! Я призадумался: как быть? Как обеспечить более легкий и более надежный доступ в нашу крепость? Извне ничего лучшего, чем наша подвесная лестница, было не сыскать. Ну а внутри? И чутье тут мне кое-что подсказывало.

— Не ты ли, матушка, — начал я наконец, — однажды обмолвилась, что в стволе нашего дерева есть дупло, где, по-видимому, роятся пчелы? У меня созрел план, но для его осуществления важно знать: какой глубины и ширины дупло, простирается ли оно вниз к корням?

Мои слова заинтересовали ребят. Они вскочили, оделись и, как белки, попрыгали по дугообразным корням к дуплу, чтобы немедленно разузнать, насколько глубоко прогнило дерево. Рассевшись вокруг дупла, они начали как попало барабанить по дереву. И за эти бездумные действия им пришлось поплатиться. Кому понравится, если нарушают их покой? Растревоженные пчелы вылетели роем из своего укрытия, набросились на ребят и стали безжалостно жалить, облепили одежду, впутались в волосы. Искусанные и испуганные ребятишки заорали, стремглав спустились с дерева на землю, готовые бежать куда глаза глядят. Но мы остановили их поспешное отступление и облегчили страдания тем, что прикладывали к укусам землю. Возглавивший эту разведывательную экспедицию, Жак, самый нетерпеливый из ребят, пострадал больше всех. Мы покрыли его распухшее и воспаленное лицо мокрой глиной. Эрнст, напротив, в силу своей медлительности взобрался на дерево последним и, когда дело приняло дурной оборот, сразу же спустился вниз. Правда пчелы и его не помиловали, но ужалили только один раз.

Больше часа ушло на лечение ран и успокаивание ребят. Но, когда боль прошла, мальчишки решили отплатить ненавистным пчелам за их атаку. Нужно было что-то предпринять, дабы не случилось худшего. Пчелы продолжали кружить и жужжать, а я начал действовать. Взял табак, клей, трубку, долото, молоток и другие инструменты и стал вырезать из больших тыкв красивые пчелиные ульи и крепить их на толстом сучке нашего дерева; затем сверху приколотил длинную доску, покрыл ее соломой, так что получилось нечто вроде крыши, защищающей пчелиные домики от солнца и дождя.

Работа заняла больше времени, чем я предполагал, и поэтому ее завершение пришлось отложить. Назавтра я замазал глиной отверстие, откуда вылетали пчелы, оставив небольшую дырочку для кончика курительной трубки, и начал их, причем очень осторожно, дабы пчелы, не дай бог, не задохнулись, окуривать. Сначала гудение и жужжание возросло, казалось, буря и шторм разразились в пчелином царстве; но постепенно там становилось все тише, и наконец наступила полная тишина. Теперь я мог спокойно продолжать выполнять свой хитроумный план. Жак вскарабкался на дерево, сел рядом, и мы вместе начали зубилом и топором выдалбливать в стволе дерева вокруг дупла пространство приблизительно в три фута высотою и в два фута шириною. На всякий случай несколько раз я повторил окуривание. Потом мы вырвали выдолбленное окно и узрели содержимое пчелиного дома: прекрасно организованное хозяйство, результат невероятнейшего трудолюбия! Воска и меда было сколько душе угодно. Мы попросили миски и ковши для сбора этого богатства. Я принялся вырезать соты, смахивал одурманенных пчел в выдолбленные тыквы-ульи, обмазанные изнутри медом, а остаток сот складывал в приготовленную посуду.

Закончив, я спустился вниз и велел хорошенько вымыть бочонок, дабы наполнить его доверху нашей добычей. Осталось, конечно, и на пробу к обеду. Потом мы откатили медовую бочку в сторону, прикрыли парусиной, досками и листвой, чтобы пробудившиеся пчелы невзначай не обнаружили этот склад и не слетелись роем, а сами набросились на мед. Ели жадно и много, забыв обо всем на свете. Забыв о мере, забыв, что можно заболеть от переедания сладкого, что трудно будет работать после неожиданного пиршества.

Первым опомнился я. Решил любым путем приостановить обжорство. Сказал как бы между прочим, что пчелы, вероятно, скоро очнутся, придут в себя и непременно разыщут грабителей меда, и, если найдут хоть капельку меда на нас, нам явно несдобровать. Мальчики мгновенно прекратили лакомиться, и остаток меда был спрятан подальше в глубокий тайник. Однако не приходилось сомневаться, что пробудившиеся пчелы явно отправятся к старому жилищу и постараются снова там обосноваться. Чтобы этого не случилось, я взял табак и одну небольшую доску, обмазанную медом, поднялся к дуплу, прикрепил доску внутри, разложил на ней табак и зажег его. Вскоре появились и дым, и пар. Теперь я был почти уверен, что пчелы навряд ли при таких обстоятельствах захотят возвратиться в родное гнездо. Путь к исследованию ствола дерева изнутри отныне был свободен.

В скором времени пчелы действительно не замедлили появиться у своего старого жилища, но, испугавшись дыма, оставили дупло и мирно зажужжали вокруг тыквенных ульев, считая их, очевидно, уже своими.

Наши планы несколько изменились. Внутренний осмотр дерева пришлось отложить до утра и незамедлительно заняться медом: очистить его и отделить от воска. Работать можно было только ночью, когда подлинные хозяева меда успокоятся и отправятся на покой. Поэтому мы, похитители меда, легли спать, а к ночи встали и начали трудиться.

Все шло, как было задумано. Темнота и вечерний холод заставили пчел спрятаться в новых тыквенных ульях; как только это произошло, мы приступили к работе. Вытащили соты из бочонка, положили в большой котел, добавили немного воды и поставили вариться на медленном огне, до тех пор пока не образовалась однородная жидкая масса. Затем процедили ее через грубую мешковину, чтобы очистить от всяких примесей, и снова вылили в бочку, которую оставили стоять на ночь для охлаждения. К утру на поверхности образовался толстый слой воска, который легко было удалить. Полученный таким путем чистый мед остался в бочке, мы ее хорошо закупорили и закопали в землю там, где находились бочки с вином. Будущее сулило нам немало доброго и приятного.

Закопав побыстрее бочонок, пока пчелы не пробудились от тепла восходящего солнца, мы приступили к изучению ствола дерева и его дупла, размеры которого казались вполне подходящими для наших целей. Через прорубленное отверстие я воткнул палку и поднял ее кверху, дабы выяснить высоту прогнившего дерева, а чтобы измерить глубину, опустил вниз шнур с привязанным к нему камнем. К моему великому удивлению и, конечно, к великой радости, оказалось, что дупло в высоту достигало ветвей, на которых располагалась наша квартира, а внизу доходило до основания ствола дерева; внутри оно было почти полое, поэтому построить в нем винтовую лестницу не представляло большого труда. Наличие лестницы значительно облегчило бы нашу повседневную жизнь и в случае опасности могло бы сослужить неплохую службу. Я решил немедленно приступить к строительству лестницы, разумеется, при активном участии ребят, которые с удовольствием приобретали новые практические навыки, необходимые для жизни взрослым людям.

Строительство начали следующим образом. В нижней части ствола дерева, обращенной к морю, вырезали отверстие, соответствующее по размерам двери капитанской каюты на погибшем корабле, которую мы давно перевезли к себе. Аккуратно подогнанную дверь теперь можно было закрывать и, следовательно, ограждать себя от непрошеных посетителей и незваных гостей. Внутри ствола были убраны остатки древесной трухи и выровнены по возможности боковые стенки. А в середине мы поставили прямой столб толщиною в один фут и высотой от десяти до двенадцати футов, чтобы вокруг него возвести лестницу: по зигзагообразной линии делали надлежащие надрезы на столбе и, соответственно, на стенках дерева на расстоянии в полфута, чтобы вставить в них доски, выполняющие роль ступенек. Так я добрался до верхушки столба.

Выдолбленное окно, через которое мы прогнали пчел, хорошо пропускало свет. На определенном расстоянии от него было пробито второе окно, а по мере того как лестница поднималась вверх, еще и третье; в результате получился светлый, ведущий прямо к нашему Воздушному замку коридор, в конце которого мы прорубили входное отверстие. Затем изнутри наверх был поднят еще один гладко обструганный столбик, его укрепили на главном, сделали снова надрезы и вложили в них доски как ступеньки — получился своеобразный порожек, у которого винтовая лестница закруглялась и вела прямо к входу в наши хоромы на дереве. С моей точки зрения, сооружение винтовой лестницы нам удалось, хотя оно, безусловно, не отвечало полностью высоким эстетическим нормам и архитектурным требованиям.

На строительство лестницы ушло целых четырнадцать дней. Правда, в этот период приходилось исполнять и другие обязанности. Постоянно возникало то одно, то другое, порою совершенно не предвиденное.

К примеру, несколько дней спустя после начала работы Билли принесла шесть милых и симпатичных щенков чистокровной породы. Однако в силу нашего бедственного положения оставили себе из всего помета двух щенков разного пола и подложили к Билли еще молодого шакаленка. Получилось неплохо, животные прекрасно уживались.

Почти в то же самое время две козы принесли козлят, а овца — четырех ягнят. Мы, разумеется, радовались увеличению поголовья нашего стада. Чтобы никто не вздумал следовать примеру осла, каждой взрослой особи повесили на шею по колокольчику с погибшего корабля. Очевидно, колокольчики эти предназначались для обмена товаров с дикарями.

Лично я уделял много внимания пленному буйволенку. Рана у него полностью зажила. Я протащил через ноздри тонкую палочку, как это делали готтентоты[32], которая, подобно удилам у лошади, торчала в обе стороны. Теперь мы могли управлять буйволом как хотели.

После нескольких неудачных попыток удалось в конце концов запрячь его, правда, только тогда, когда корова была рядом в упряжке. Ее невозмутимость действовала успокаивающе на молодого буяна. Но вот с перевозкой груза и верховой ездой дело обстояло сложнее. Буйволенок протестовал как мог. Требовалось терпение и время, чтобы сделать его послушным.

Для начала мы положили на спину недоверчивому упрямцу большую попону из парусины и слегка перетянули ее широким ремнем из шкуры буйволицы; потом постепенно стали затягивать его все крепче и крепче. Прошло несколько дней, и наш воспитанник прекратил реветь и мотать головой, пытаясь сбросить с себя нежеланную ношу. Время от времени мы клали на попону небольшие вещи или предметы, а на четырнадцатый день буйволенок получил переметные сумки осла с грузом.

Труднее всего пришлось с верховой ездой. Но я, пользуясь знаниями и жизненным опытом, хотел добиться своего во что бы то ни стало. Кроме того, для нас было архиважно иметь в хозяйстве такое сильное животное, как буйвол. И вот что мы придумали.

В первый раз посадили на него обезьянку. Господин Щелкунчик был легким и цепко держался в седле, ни разу не упал несмотря на выкрутасы оскорбленного буйволенка. Потом обезьянку сменил Жак, и снова животное не смогло совладать с ловкостью и верткостью мальчика. Другим ребятам было уже проще, поскольку буйволенок, очевидно, понял, что умнее уступить и не сопротивляться, подчиниться судьбе, которая оказалась для него в общем-то милостивой.

Фриц проводил почти все время с орлом, подстреливая каждый день маленьких птичек для пропитания взрослеющего птенца, причем подавал еду на дощечке, положив меж рогами буйвола или козы, иногда на спине дрофы или фламинго, но всегда на дощечке, чтобы его питомец привык к такого рода живности и позже, подобно соколу, охотился на нее.

Хищник постепенно привязался к мальчику, послушно откликался на его зов, особенно на посвистывание. Оставалось выяснить, будет ли орленок, если его отвязать и отпустить на свободу, охотиться, как мы его учили, или улетит, следуя инстинкту, зову своего естества.

Эрнст тоже занялся педагогической работой. Он дрессировал подаренную ему обезьянку. Забавно было наблюдать, как флегматичный, медлительный, но рассудительный наставник прыгал и вертелся вместе со своей изворотливой, подвижной и легкомысленной воспитанницей, желая подчинить ее себе. Разумеется, он преследовал еще и свои личные интересы: помощь обезьянки оказалась бы очень кстати при тяжелых физических работах. Эрнст решил приучить господина Щелкунчика таскать тяжести. Вместе с Жаком сплел из камышинок корзину, приделал к ней два ремня и приладил на спину своему подопечному, сначала без груза. Но такого рода шутка обезьянке пришлась не по вкусу; она скрежетала зубами, валялась на земле, выделывала невероятные пируэты, яростно грызла ремни и пыталась освободиться либо хитростью, либо силой от ненавистного короба. Но ничто не помогало. Наконец Щелкунчика удалось усмирить, тут помогли и ласки, и применение силы, и лакомства. И скоро обезьянка научилась носить довольно большие тяжести, естественно, в меру своих сил, но с пониманием и ответственностью.

Жак тоже решил не отстать от других в педагогике. Для практической проверки своей методики он выбрал шакаленка, которому дал имя Поспешилка. Поспешилка, согласно замыслу хозяина, обязан был находить и приносить охотничью добычу. Но, как ни бился Жак, как ни повторял снова и снова, что должен делать шакал, успеха он не достиг даже после шести месяцев дрессировки. Зато хорошие результаты были в другом: Поспешилка охотно приносил любые брошенные вещи; эта черта его характера могла нам очень и очень пригодиться в будущем.

Занятия с животными продолжались недолго, в основном в перерывах в работе. Например, при строительстве винтовой лестницы. Но иногда, честно говоря, мы настолько уставали, что просто сидели сложа руки и отдыхали. По вечерам собирались вместе и в тесном семейном кругу обсуждали насущные проблемы, предстоящие работы; тон задавала матушка, она подавала идеи, доказывала пользу того или иного дела.

Как-то в одно из таких вечерних заседаний мне вдруг захотелось проявить себя с наилучшей стороны и продемонстрировать прилежание и изобретательность. Я заявил, что желаю сделать пару сапог из каучука, а ребятам рекомендовал между тем заняться изготовлением разных охотничьих инструментов.

Для проведения задуманного в жизнь я наполнил свои старые чулки крупным песком, обмазал их тонким слоем глины и поставил сушиться — сначала в тени, а потом на солнце. Затем вырезал по своему размеру пару подошв из шкуры буйволицы, отбив ее предварительно хорошенько молотком и обработав как полагается. Прикрепив подошвы к чулкам, кисточкой из козьего волоса я смазывал каучуком чулки, по возможности равномерно, нанося слой за слоем до тех пор, пока сапоги не обрели надлежащую плотность. Сушились они на дереве. Когда каучук окончательно затвердел, я снял их, высыпал содержимое, то бишь песок, потом, конечно, не без страха и опаски, осторожно вытянул чулки, сломал глинистую корку, смахнул пыль и приступил к примерке: на ногах у меня оказались мягкие, гладкие и не пропускающие воду сапоги, одно сплошное удовольствие, да и только! Сидели они как влитые. Ребята радовались, удивлялись, восторгались и, конечно, наперебой просили «сшить» поскорее для них точно такие же.

Однажды с нами приключилось неслыханное.

Желая как можно скорее произвести последние отделочные работы на лестнице, мы специально встали очень рано. Вдруг откуда-то издалека донеслись странные и страшные звуки — жуткий рев перемежался с храпом и стенаниями. Что сие могло означать? Откровенно говоря, я побаивался узнать правду; но собаки забеспокоились, насторожились и ощерили зубы, готовясь достойно встретить опасного врага. Тогда мы тоже зарядили ружья и пистолеты и выстроились в боевом порядке на дереве, чтобы отразить удары невидимого противника.

Когда рев на мгновение прекратился, я с оружием в руках спустился вниз, надел на собак ошейники с шипами, подозвал ближе скотину, чтобы была на виду, и снова поднялся на дерево, пытаясь обнаружить противника.

Мы словно окаменели. Но вот рев повторился, и совсем неподалеку. Фриц, обладавший тонким слухом, прислушался и вдруг отбросил ружье в сторону, подпрыгнул, засмеялся и громко закричал:

— Да это же наш осел! Осел! Правда, наш осел, он возвратился и поет гимн радости.

Обескураженные этим известием, мы не знали, плакать нам или смеяться. Значит, страхи были напрасными, домой возвращается беглый осел! Только и всего! Напряжение мгновенно исчезло, мы хохотали и громко выкрикивали нечто непонятное, бессвязное.

Не прошло и пяти минут, как между деревьями показался наш добрый серый ослик. Он приближался к нам, но почему-то очень медленно, часто останавливался, щипал травку и осматривался по сторонам. Оказалось, он не один. С ним в компании была квагга[33] великолепной осанки. В горле даже сдавило от волнения и восхищения.

Я и Фриц тотчас спустились с дерева, наказав остальным сидеть тихо, чтобы невзначай не вспугнуть животное; хотелось поймать его, такого желанного. Но как? Нужно было что-то срочно придумать.

На скорую руку я изготовил нечто вроде лассо[34], взял довольно длинную веревку, один конец прикрепил к корню дерева, на другом сделал петлю и, поместив ее на острие шеста, просунул внутрь перекладину: над головой животного перекладина должна была соскочить, а петля обвиться вокруг шеи квагги.

Еще я нашел бамбуковую палочку приблизительно в два фута длиною, расщепил ее внизу, а вверху обмотал шпагатом, чтобы не раскололась на две половинки; в таком виде она служила чем-то вроде щипцов.

Фриц с любопытством наблюдал за моей работой, выказывая, однако, недоверие и нетерпение, поскольку не видел особого смысла и пользы в этих приготовлениях. Наконец он предложил использовать для поимки квагги болас, которые не раз нас выручали. Но, на мой взгляд, болас патагонцев на сей раз не годились, я боялся, был почти уверен, что бросок будет неудачным и испуганная красавица убежит. Следовало повременить, подождать, покуда она не подойдет ближе, а чтобы не терять зря времени, я объяснил сыну, как обращаться с самодельным лассо.

Когда травоядные наконец приблизились, Фриц по моему указанию взял шест с петлей, вышел из укрытия (мы сидели спрятавшись за деревом) и осторожно последовал за пришелицей, пока позволяла веревка, привязанная одним концом к корню дерева.

Дикарка сразу насторожилась, увидев перед собой человеческую фигуру; она недоверчиво отпрыгнула в сторону, чтобы хорошенько рассмотреть незнакомое существо. Но Фриц не выдал себя ничем, держался спокойно, и потому лесная бродяжка снова беззаботно принялась щипать траву, а Фриц, соблюдая все меры предосторожности, начал подбираться к нашему ослу, полагая с его помощью заманить и поймать осторожную самку. Он протянул на ладони перемешанный с солью овес, любимое лакомство осла, против которого тот, конечно, не мог устоять. Лесная пришелица обратила внимание на происходящее, подошла ближе, подняла голову, слегка всхрапнула, почуяв необычный корм, и сделала еще несколько шагов — ее влекло любопытство, хотелось вкусно поесть; кроме того, она видела, что сородичу[35] не грозит опасность, и потому подошла так близко к Фрицу, что мальчик смог ловко набросить петлю с шеста на шею лесной гостьи.

Ощутив бросок и нечто грубое на себе, дикарка отпрянула в ужасе и хотела стремглав бежать. Но не тут-то было! От рывков петля на шее затягивалась все сильнее, бедняга едва могла дышать; она упала на землю, высунув язык, и покорно затихла.

Теперь настал мой черед действовать. Из засады я подбежал к квагге и ослабил натянутую веревку, дабы наша нежная пленница не задохнулась; затем набросил ей на голову уздечку, хорошенько защемил расщепленной бамбуковой палочкой перегородку в носу, соединил снизу эти щипцы-самоделки, чтобы палочка не выпала, и, подобно кузнецу, подковывающему необъезженных лошадей, усмирил строптивицу. После этого я снял петлю, а уздечку привязал длинными веревками к двум корням дерева, направо и налево, дав возможность животному прийти в себя. Хотелось убедиться, удалось ли обуздать его полностью или нужны дополнительные меры.

Пока мы возились с узницей, остальные спустились с дерева, окружили нас и с восторгом рассматривали «гостью», восхищаясь ее стройным телосложением, сравнимым разве что с лошадиной статью.

Спустя некоторое время великомученица поднялась и, по-видимому, снова собралась спасаться бегством; но боль в ноздрях мгновенно умерила ее прыткость, и она приняла благоразумное решение — вести себя хорошо, настолько хорошо, что можно было приблизиться к ней и направить к корням дерева; к одному корню была уже прикреплена веревка от уздечки, теперь я привязал вторую покороче, но так, что животное могло беспрестанно двигаться и даже слегка галопировать. Квагга явно успокоилась, притихла, присмирела и даже позволяла подойти к себе.

Подчинив таким образом благородную пленницу, я подумал, что неплохо было бы взять под уздцы и нашего собственного осла-беглеца, дабы он ни во сне, ни наяву не помышлял о новых вылазках. Мы взнуздали его новой уздечкой, стреножили передние ноги и поставили рядом с дикаркой, во-первых, чтобы та стала еще покладистей и подчинялась нам во всем, а во-вторых, принадлежность животных к разным полам могла сблизить их, привязать друг к другу и способствовать быстрому одомашниванию квагги.

Дрессируя новую помощницу, мы преследовали прежде всего две цели: приучить ее к ношению тяжестей и к верховой езде. Успеха добились не сразу, пришлось попотеть, но животное стало со временем почти ручным. Уже через несколько недель наша воспитанница позволяла садиться себе на спину. А чтобы она далеко не убежала, ей слегка стреножили передние ноги. Вместо поводьев пользовались шорами или просто… ушами квагги, побуждая ее поворачивать то влево, то вправо.

Пока занимались обучением, квочка принесла три раза цыплят, всего вылупилось около сорока молоденьких курочек и петушков, которые копошились теперь, попискивая у ног нашей матушки, доставляя ей истинное удовольствие.

Увеличение приплода заставило задуматься над вопросом, как и где разместить наше хозяйство в холодное время. А оно было не за горами. Срочно требовалось помещение под крышей! Откладывать его строительство больше было нельзя. Наступила пора действовать.

В качестве остова использовались дугообразные корни нашего жилища: на них клали бамбуковые палочки одна к одной, одна на другую, крепили их, там и сям подпирали, переплетали тоненькими трубочками, потом покрыли мхом и глиной, законопатили густой смолой — и крыша была готова. С внешней стороны к ней приладили перила — получилось нечто вроде балкона, по которому можно было прогуливаться, а внизу образовалось несколько помещений, которые в зависимости от обстоятельств могли служить продовольственной кладовой, молочным погребом или хлевом, где скотина могла укрыться от дождя и где можно было хранить сухое сено, сухие листья и солому.

Наша следующая задача состояла в том, чтобы собрать как можно больше продуктов на зиму. С этой целью мы совершали ежедневные походы.

Однажды, возвращаясь домой после уборки картофеля, я подумал, что не мешает заглянуть в дубовый лесок неподалеку и собрать сладких желудей. Матушку с младшими и груженой телегой я отправил домой, а сам с Фрицем и Эрнстом зашагал в сторону леса. Эрнст был с обезьянкой, а Фриц восседал, словно настоящий рыцарь, на квагге.

Мы взяли с собой несколько пустых мешков, думая наполнить их желудями и заставить кваггу тащить их на спине в Соколиное Гнездо. Хотели подвергнуть ее испытанию. Довольно бегать и резвиться ради собственного удовольствия! Пора и за работу приниматься!

Прибыв на место, привязали скакунью, получившую кличку Быстроножка, к кусту и принялись с большим усердием собирать желуди. Работа спорилась еще и потому, что много плодов лежало просто на земле, оставалось лишь поднять их. Но мы еще не набрали и половины мешков, как вдруг случилось нечто непредвиденное. Обезьянка, которая уже давно косилась в сторону, вдруг нырнула в кустарник, и тотчас оттуда послышался пронзительный птичий крик и шумные удары крыльев… Нетрудно было догадаться, что там происходило, — обезьянка явно с кем-то ссорилась.

Я уговорил Эрнста, стоявшего ближе всего к месту схватки, произвести разведку, из-за чего поднялся сыр-бор. Юноша подкрался поближе, заглянул в кусты и вдруг радостно закричал:

— Папа, гнездо куропатки с яйцами! Обезьяна дерется с наседкой! Пусть Фриц ловит ее, а я попридержу обезьяну.

Фриц не заставил себя долго ждать. Тут же включился в борьбу и скоро уже держал живую красивую самку, канадскую гривастую куропатку[36]… такую же он не очень давно подстрелил.

Я не знал, что делать на радостях, перевязал только птице ноги и крылья бечевкой, дабы не улетела и не убежала. Эрнст задержался в кустах, воюя с обезьяной и пытаясь прогнать ее прочь, а потом предстал перед нами, держа осторожно в руке свою шляпу. За поясом у него торчали, словно шпаги, листья, которые показались мне похожими на лилии. Одним мановением руки он сбросил носовой платок, прикрывавший содержимое шляпы, и торжественно произнес:

— Пожалуйте, господа, яйца хохлатки! Лежали прикрытые листьями лилий в развороченном гнезде… я бы не заметил их, но самка, вероятно, обороняясь, разбросала листья, и яйца оказались на виду. Мама уж точно обрадуется! А листья, которые у меня за поясом, — подарю Францу; смотрите, какие большие и острые, будто настоящие мечи! Пусть играет на здоровье, учится фехтовать и рубить!

Когда эмоции немного улеглись, мы продолжили наполнять желудями мешки, а затем взвалили их на кваггу, а Фриц примостился меж ними. Эрнст взял яйца, я — курицу, и мы тронулись в путь в направлении к Соколиному Гнезду.

Как мы и предполагали, радости матушки при виде курочки не было конца, она обходилась с ней бережно и ласково, поскольку та продолжала высиживать яйца. Через несколько дней наседка подарила нам пятнадцать птенцов и вскоре вместе с молодняком стала совсем ручной.

Что же касается листьев лилий, подаренных Францу, то они очень быстро завяли и валялись просто так на земле. Однажды Фриц собрал их, позвал Франца и сказал:

— Чтобы совсем твои мечи не испортились, братишка, давай превратим их в хорошую плетку; будешь погонять ею коз и овец.

Братья сели рядышком; Франц разрывал листья на длинные полоски, а Фриц переплетал их; в результате получилась тугая крепкая плеть.

Наблюдая за работой мальчиков, я заметил, что упругие и прочные полоски скручивались с большой легкостью; для пробы взял один лист с целью изучения его структуры: поверхность листа состояла из длинных эластичных и жестких волокон, а сам лист крепился к стеблю какой-то зеленоватой растительной массой. И тут меня осенило: это лист не лилий, как мы раньше думали, а льна (Phormium tena), произрастающего в Новой Зеландии. И если это так, значит, мы спасены. В нашем положении все равно что клад найти. Я поспешил поделиться с матушкой своими наблюдениями. Если сказать, что она обрадовалась моим словам, так это ничего не сказать. Матушка просто засияла от счастья, то и дело восклицая:

— Неужели правда? Какой подарок! Нам повезло! Соберите побольше таких листьев! Тогда будут и чулки, и рубашки, и платья, и нитки, и веревки… все, все, чего только не пожелаете!

Я посмеялся над восторженными восклицаниями нашей хозяйки, хотя ничего особенного в них не было. Любая мать семейства поступила бы точно так же, если бы ей сказали о запасах конопли и льна, да еще в условиях, подобных нашим. Единственное, что печалило: у нас на руках были только листья, а путь от листа до получения льняного полотна труден и долог.

Пока шел обмен мнениями по поводу обнаруженного льна, Фриц и Жак незаметно отошли в сторону и вдруг, не спросив меня, прыгнули — один на кваггу, другой на буйвола — и поскакали в сторону леса. Вскоре мы потеряли их из виду.

Но минут через пятнадцать всадники возвратились. Они, словно бравые гусары, бросили нам под ноги пучки льна, конечно, под восторженные крики братьев. Я пытался настроить их на серьезный лад и сказал, что прежде всего следует помочь матушке отмочить лен.

Мы положили растения в ручей: мягкие части листьев под воздействием воды вымывались, а твердые — сохранялись.

Через четырнадцать дней матушка заявила, что лен уже достаточно вымочен. Мы вытащили его из воды, разложили на травке, и уже к вечеру он так хорошо просох на солнце, что можно было грузить его на повозку и отправлять в Соколиное Гнездо для дальнейшей обработки. Но легко сказать «для дальнейшей обработки», не имея ни чесальных или дробильных машин, ни веретен, ни прялок, ни — самое главное — времени на их изготовление.

Наступал сезон дождей. Мы не знали, сколько он здесь длится, и поэтому хотели подготовиться основательно — заготовить побольше корма для скота и продуктов питания для себя. Погода резко менялась — то ливни, то солнце; все мрачнее становилось небо, обволакиваемое тяжелыми тучами; неожиданно налетали ураганные ветры, море бушевало. Все говорило о том, что скоро похолодает, а столько необходимой работы еще не было сделано!

Все силы мы бросили прежде всего на уборку картофеля и маниока. Во-первых, потому что любили эти корнеплоды, а во-вторых, потому что их довольно легко хранить. Но, разумеется, не следовало забывать о кокосовых орехах и сладких желудях. Их собирали всё свободное время, ведь разнообразная пища особенно необходима зимой, да и есть хочется не только то, что нужно и полезно, но и то, что вкусно и приятно. Выкапывая картошку и маниок, мы бросали в разрыхленную землю привезенные из Европы семена. Инвентаря, чтобы самим возделать пашню, не было, а лакомые плоды южного климата хоть и хороши, но злаковые культуры важнее, без них не будет так необходимой нам муки.

Очевидно, сейчас было самое подходящее время для посева. Дожди размягчали почву и несли растениям влагу, помогая в развитии. Мы поторопились перевезти молодые кокосовые пальмы в Палаточный дом и посадили их вместе с сахарным тростником. А на будущее решили: чтобы не заниматься бесконечными перевозками, нужно создать в каждом пункте нечто вроде баз.

Но, несмотря на нашу образцово-трудовую деятельность и стремление встретить во всеоружии предстоящие ненастья и нежелательные события, дожди разразились раньше, нежели мы ожидали, и принесли нам много всяческих неудобств. С неба лились такие водяные потоки, что малыш Франц захныкал и спросил, не всемирный ли это потоп… И я не видел выхода, не знал, что предпринять.

Понятно было одно: надо срочно оставлять нашу симпатичную квартирку на верхнем этаже, где теперь гулял во всех углах ветер, и немедленно перебираться вниз под бамбуковую крышу, конечно, со всеми пожитками. Скоро нижние покои оказались буквально завалены всякой домашней утварью, вещами, матрацами, так что негде было повернуться. Помимо того, запах животных, их рев, дым от костра превратили первые дни нашего житья под корнями дерева в настоящий ад. Однако потихоньку и помаленьку все утряслось: потеснили малость животных, инструменты разложили на винтовой лестнице, чтобы днем спокойно работать, а ночью удобно отдыхать. Мы старались не готовить пищу на костре, из-за этого пришлось отказываться от любимых кушаний. Дым, выедающий глаза и сдавливающий дыхание, был нестерпим в тесном помещении; кроме того, сухих дров оставалось совсем немного, требовалась строгая экономия. Благодарение Богу, холода оказались не такими уж жестокими.

Кроме дождей и холодов наше житье-бытье омрачали и другие обстоятельства. Сена и сухих листьев для животных явно не хватало, а кормить их картофелем или желудями не имело смысла — мы сами могли остаться без еды. Пришлось выпускать живность пастись на волю. Поскольку она сама возвращалась назад вне всякого графика, когда кому заблагорассудится, мне или Фрицу поручалось, невзирая на непогоду, собирать наше стадо.

Но нет худа без добра. Такое положение дел побудило матушку взяться за шитье одежды.

В одном из сундуков она нашла большую и длинную матросскую рубаху, вырезала из мешковины нечто вроде капюшона и пришила его к ней. Получился неплохой комбинезон. Потом мы пропитали его оставшейся от изготовления сапог каучуковой смолой, и комбинезон превратился в подобие панциря, надежно защищающего и от холода, и от дождя, и от ветра.

Чтобы так или иначе скоротать время, я решил записать историю нашей здешней жизни, не только для назидания и поучения, но и просто ради развлечения. Матушка и дети помогали мне как могли, и общими усилиями мы воспроизвели на бумаге то, что пережили за прошедшие месяцы. Вышло, кажется, интересно.

Здесь стоит упомянуть об итогах моих зимних работ — льномялке и двух чесалок, из которых одна получилась вполне пристойной, а другая — несколько неуклюжей.

Вот как я их мастерил. Взял длинные гвозди, равномерно отшлифовал их и заострил, затем вбил густым рядком в большой железный противень так, что за гвоздями оставался в полтора дюйма шириною свободный край, который я загнул со всех сторон. В образовавшееся углубление был влит расплавленный свинец — осторожно, чтобы не покрыть гвозди; гвозди выступали приблизительно на четыре дюйма над поверхностью, они должны были прочно держаться при обработке льна и одновременно хорошо прочесывать весь пучок. Потом я припаял к основанию железного противня несколько зажимов, чтобы по необходимости привинчивать или прибивать чесалку. Машина была готова к пуску. И матушка возжелала, разумеется, немедленно опробовать ее. Но я остановил ее, посоветовав обождать до наступления тепла. Так и сделали.

Глава пятая

Прядение пряжи. — Скальный дом. — Косяки сельди. — Открытие хлопка. — Новое поселение. — Строительство лодки. — Голубиный приплод. — Приручение голубей.

Трудно передать словами охватившие нас радость и восторг, когда после долгих, показавшихся почти вечностью ненастных дней небо вдруг прояснилось и выглянуло солнышко. С каждым днем становилось теплее и теплее. Мы выползали из душных покоев с криками ликования, жадно вдыхая свежий воздух. Было невозможно отвести взгляд от свежей, буйно пробивающейся из-под земли молодой зелени. Природа оживала, природа просыпалась от зимней спячки. Каждое божье творение свидетельствовало о нарождающейся жизни. Вмиг забылись недавние горести и печали. Хотелось думать только о лете; предстоящие работы казались детской забавой.

Все наше садово-огородное хозяйство говорило о благополучии; доверенные земному царству семена дали первые всходы, свежие светло-зеленые листочки и веточки украшали деревья; цветы и травы покрыли богатым разноцветным ковром землю. Воздух был напоен запахами и благовониями молодого цветения, птицы оставляли зимние квартиры, порхали и весело щебетали, возвещая многоголосым пением, что грядет весна.

С новыми силами и с новым оптимизмом мы принялись за работу — убирать и чистить Воздушный замок, ибо дожди и опавшие листья основательно его подпортили. Несколько дней потребовалось для наведения порядка: освободили проход по винтовой лестнице, придали помещениям меж корнями прежний вид, подправили все, что пришло в негодность. И наше жилище вновь приобрело вполне пристойный вид.

Затем занялись обработкой льна. На этом настаивала матушка. Я принес вязанки отсыревшего льна и разложил их на сколоченные кое-как козлы возле печи для просушки, а ребятам велел пока заняться скотиной — выпустить ее пастись на свежем воздухе. Когда лен подсох, начали мять его и чесать. Мальчики стояли у стола и били палками льняное волокно, до тех пор пока не отделилась твердая основа. Матушка разминала ее, а я обрабатывал дальше льночесалкой. Получился добротный, можно даже сказать высококачественный, продукт.

— А теперь, дорогой муж, — попросила раскрасневшаяся от работы матушка, — изготовь мне, пожалуйста, еще и веретено, чтобы сучить нитки.

Я опять не посмел отказать нашей хозяйке. И смастерил, как умел, не только веретено, но и мотовило[37]. Довольная матушка тотчас же принялась за работу и так увлеклась, что отказалась идти в поход — не хотела терять драгоценного времени. В кратчайшие сроки она вознамерилась обеспечить нас и нитками, и шнурками, и чулками, и полотном. А чтобы выполнить обещанное, просила на всякий случай оставить ей в помощь кого-нибудь из ребят. Остался Франц.

Остальные направились к Палаточному дому. После зимы и там надлежало навести порядок.

К сожалению, Палаточный дом пострадал намного сильнее Соколиного Гнезда. Палатка лежала на земле, часть парусины унесло ветром. Многие припасы пришли в полную негодность, оставшиеся необходимо было немедленно сушить. Пинаса, к счастью, стояла невредимая, а вот катамаран, напротив, готов был в любую минуту развалиться.

Порох тоже основательно подпортился. И виновен в этом был я, потому что не спрятал как следует три бочонка — оставил под козырьком палатки. Потеря, безусловно, невосполнимая. Но ничего не поделаешь! Пришлось смириться.

Однако нет худа без добра. Частичное разрушение хозяйства побудило меня к активным действиям. Стало совершенно ясно: нужно искать надежное помещение на зимнее время — для людей, для скота, для провианта. Медлить больше нельзя. Припомнилось, что Фриц давно предлагал проделать углубление в скале, а я все колебался, боялся, что не управимся собственными силами, что для такой работы потребуется минимум три или четыре летних сезона. Но теперь я преисполнился решимости — будь что будет! Попытка не пытка.

И вот в один прекрасный день я и мои верные помощники Жак и Фриц снова отправились к Палаточному дому, прихватив необходимые для работы инструменты: кирки, ломы, зубила. На этот раз дома остались матушка, Эрнст и Франц.

Я выбрал подходящее, как показалось, место: обрывистая, вертикально уходящая ввысь скальная стена. Хорошо просматривается бухта Спасения и берег между Шакальим ручьем и выступом в скале. Углем было размечено предполагаемое отверстие, и мы принялись за тяжкий труд каменотесов.

Первый день не дал желаемых результатов — не удалось просверлить ни дырочки, а сил потратили много. Даже отчаялись. Но продолжали упорно свое: сверлить и долбить, день за днем. Со временем появилась надежда.

Непонятно по какой причине порода становилась все мягче. Вскоре, не прилагая особых усилий, ее можно было откалывать и отбрасывать. Поэтому мы быстро продвинулись внутрь на несколько футов. И вот, когда Жак сидел на корточках в глубине пробитой дыры и работал ломом, послышалось:

— Папа, папа! Я пробил ее насквозь, насквозь!

— Насквозь? — переспросил я. — Но ведь гору трудно пробить насквозь.

— Правда, правда! Ура, ура, ура!.. — продолжал кричать сын.

— Отец, подойди, — попросил Фриц. — Жак прав. Смотри, лом прошел сквозь породу, а за ней, кажется, пустое пространство. Видишь, лом крутится во все стороны.

Я подошел к ребятам и ухватился за торчащий в породе лом. И догадался. Начал лихорадочно колотить по скале и через пятнадцать — двадцать минут пробил отверстие в человеческий рост. Мальчики хотели тотчас войти, но я преградил им дорогу — изнутри вырвался поток тяжелого воздуха… дыхание перехватило.

— Отойдите, быстро! — приказал я и сам отпрянул. — Осторожно, в пещеру не входить!

— Почему? — недоумевали сыновья.

— Воздух нехороший.

— А чем он нехорош?

— В нем много вредных испарений. И прежде всего горючий или углекислый газы, опасные для жизни человека. Можно задохнуться.

— Что же теперь делать? — сразу погрустнели мальчики.

— Попытаться очистить воздух в пещере.

— А как? — полюбопытствовал Жак.

— Сначала нужно выяснить причину затхлости. Может, мы и трудимся напрасно. Дело ведь непростое, требует контроля. Давайте проверим сначала огнем. Соберите и принесите побольше сухой травы.

Ребята послушно исполнили мою просьбу. Затем я взял большой пучок травы, поджег его и бросил в пещеру. Он мгновенно погас. Требовалось другое, более действенное средство. Задумались.

— А может, порох попробовать? — предложил Жак.

— Нет, порох не подойдет, — запротестовал я, — но у нас есть ящик с ракетами и гранатами, предназначенными для подачи сигналов с корабля ночью; он должен находиться в палатке.

Я побежал к Палаточному дому. Да, ящик стоял там. Вооружившись сигнальными ракетами, мы встали пред зияющим отверстием.

— Теперь покажем, на что мы способны, — сказал я и поджег первую.

Светясь и сверкая, ракета влетела в темную расщелину, прокатилась по пещере до задней стенки, отскочила от нее и взорвалась, выталкивая наружу потоки опасного воздуха.

На всякий случай бросили еще несколько ракет, устроив в пещере настоящий фейерверк. Потом подожгли пучок сухой травы, он сгорел, оставив кучку золы. Теперь воздух был очищен, можно было входить, не опасаясь за свою жизнь. Правда, в темноте легко натолкнуться, к примеру, на выступ; к тому же в пещере могла скопиться вода, а значит, реальна угроза оступиться, упасть и захлебнуться…

Я велел Жаку мчаться в Соколиное Гнездо, сообщить нашим радостную весть про пещеру, взять свечи и привести сюда матушку, Эрнста и Франца для совместного ознакомления и обследования подземного пространства.

Я и Фриц остались и продолжали расширять ввысь и вширь проход в пещеру, вынесли обломки породы, проложили как бы дорожку к чудесному и сказочному гроту.

Через несколько часов мы все были в сборе. Зажгли восковые свечи и торжественно вступили под темные своды загадочной пещеры. В правой руке у каждого была горящая свеча, в левой — тот или иной инструмент, в карманах — запасные свечи, а за поясом — зажигалки на случай, если свечи погаснут. Я возглавлял шествие, а матушка его замыкала, между нами двигались присмиревшие ребята, по обеим сторонам бежали доги, немного испуганные и озабоченные незнакомой обстановкой.

Оказавшись в центре пещеры, мы смогли хорошо ее рассмотреть. Это было необыкновенное, волшебное зрелище: стены и своды усыпаны сверкающими, искрящимися и переливающимися в пламени свечей кристаллами. Огоньки то разбегаются по кругу, то собираются вместе, ослепительно поблескивая. Казалось, над нами раскинулось звездное небо. На смену этому впечатлению приходило другое — мы в пышно убранном и ярко освещенном королевском дворце или на утренней мессе[38] в готическом соборе, где одновременно зажигались многочисленные лампады.

Пол в пещере был твердым, почти везде ровным, посыпан будто специально для нас песком, причем сухим. Сырость не ощущалась, значит, пещера годилась для жилья.

Я отбил несколько кристаллов, они оказались нетвердыми и солеными на вкус. Напрашивался вывод — в пещере выкристаллизовалась каменная соль, под которой залегает обычный гипсовый шпат[39].

Известие обрадовало всех. Соль в больших количествах нужна и нам, и животным. Добывать ее на морском берегу — дело тяжкое и не особенно приятное. А тут — протяни руку и возьми готовое.

Пораженные и восхищенные окружающим нас великолепием, мы стояли и фантазировали, строили планы насчет того, что делать и как быть дальше. Пришли к следующему соглашению: Соколиное Гнездо оставить на нынешнее лето местом постоянного проживания, а здесь работать каждый день и подготовить к зиме удобное хорошее помещение; прежде всего пробить окна, чтобы получить свет и свежий воздух, причем настоящие окна, а не узкие бойницы.

Точить и шлифовать стены начали изнутри. Хотя под соляным слоем порода оказалась довольно мягкой, труд был не из легких. Поэтому, когда в подготовленные отверстия были вставлены предварительно вымытые окна из офицерских кают, мы устроили себе день отдыха. Вход в пещеру нашими стараниями соответствовал размерам двери в Соколином Гнезде: ее сняли и перевезли в Палаточный дом, а в древесном жилище вставили взамен новую, сделанную из коры; она маскировала вход у винтовой лестницы и в случае непредвиденного нападения дикарей предохраняла от первого разграбления.

Поскольку пещера была достаточно просторной, мы разделили ее столбиками на две половины прямым и широким, уходящим вглубь коридором. Помещение справа от входа определили для нашей квартиры, а слева — для кухни и для рабочей комнаты. В глубине, там, где не было окон, отвели место для погреба, склада и для скота. Понятно, что со временем необходимо было соединить все перегороженные отсеки дверьми, дабы создать уют и видимость нормального жилого дома.

Нам повезло в том смысле, что природа будто специально создала эту пещеру для человеческого жилья. Оставалось лишь украсить и прибрать ее по собственному усмотрению. Благодарные за столь необычную щедрость и милость, мы работали рьяно, как никогда прежде.

Выбранное для жилья помещение было разделено еще на три отдельные комнаты: та, что находилась поближе к входу, стала спальней для меня и матушки, вторая — столовой, а третья — спальней для ребят. Окна в спальнях были застеклены, а в столовой вставлены только решетки. На кухне между двумя световыми пробоинами у стены соорудили печь, а над ней — нечто вроде дымохода, тягу, уносившую дым наружу. Рабочую комнату — большое помещение, предназначенное для исполнения разных работ в зимнее время, — снабдили широкой дверью, чтобы, если понадобится, можно было через нее протащить и телегу, и санки. Здесь и в спальне детей соорудили стенные шкафы, как принято у нас на родине. Помещение для скота разделили перегородками на множество небольших отделений, протянувшихся вдоль боковых стен и задней стены пещеры и соседствующих с погребком для хранения пороха и кладовкой для хранения продовольствия. Воздух туда поступал через окна-пробоины в самой скале; перегородки между комнатами, естественно, были невысокими в сравнении с высотой сводов пещеры и потому не препятствовали прохождению воздушных потоков. Кроме того, учитывая находящиеся в глубине помещения, вырубили над окнами на должном расстоянии еще дополнительные отверстия, загородив их решетками. Перед ними соорудили нечто вроде чердака шириною в несколько футов, опирающегося на крепкие опоры. Помимо всего прочего он служил нам превосходным наблюдательным пунктом. На чердак вели с обеих сторон грубо высеченные в камне ступеньки, хорошо укрепленный канат заменял перила. Размещение скота вблизи жилых помещений требовало соблюдения самых строгих правил гигиены, хорошего надзора и правильного ухода за животными.

Однажды мы стали свидетелями необычного явления. Дело было так.

Как-то ранним утром мы отправились из Соколиного Гнезда в Палаточный дом. Шли своим обычным ходом. Вдруг увидели, как вдалеке поверхность моря будто бы закипела, подогреваемая каким-то таинственным подземным огнем. Она пенилась и клокотала. Пронзительно кричали морские птицы — чайки, фрегаты, альбатросы, олуши. Они то бросались стрелой вниз, то устремлялись в выси, то кружили вихрем, то, напротив, разлетались в стороны. Непонятно, было ли это выражением радости или, напротив, тревоги?

В бурлящей воде мы заметили множество светящихся точек, которые то вспыхивали, то почти исчезали, словно язычки пламени, двигаясь при этом прямо к бухте Спасения. Бросив все, мы стремглав помчались туда, подгоняемые, конечно, прежде всего любопытством.

По дороге каждый старался сочинить свою версию увиденного. Матушка полагала, что это не замеченная нами ранее песчаная отмель; Фриц уверял, что начал действовать вулкан; Эрнст вполне серьезно заявил, что на волнах раскачивается страшное морское чудовище. Его предположение понравилось всем, особенно ребятам, поскольку давало простор фантазии. Я, поразмыслив, пришел к выводу, что идет косяк сельди, сопровождаемый, как это обычно бывает, птицами и тюленями. И оказался прав.

Мы подбежали к палатке и едва успели освободить телегу. Косяк стремительно входил в бухту, рыбины налетали одна на другую, переворачивались, показывая брюхо и отсвечивая мокрой чешуей; эти блестки в открытом море и привлекли наше внимание в самом начале.

Но сейчас было уже не до праздного созерцания. Добыча сама шла к нам в руки. Без особого труда мы могли значительно пополнить зимние запасы.

Я быстро распределил роли, зная, кто на что способен: Фриц встал в воде с корзиной и вылавливал рыбу, Эрнст и Жак потрошили ее, матушка толкла соль, Франц был на подхвате, я укладывал селедки в бочки и солил — здесь требовалась особая сноровка: сначала нужно посыпать солью дно бочки, затем уложить один ряд рыбы головой к середине, другой — к стенкам бочки и так, пересыпая слой за слоем солью, дойти почти до самого верха. Заполненную бочку нужно прикрыть крупными листьями с дерева, парусиной, полукруглыми досками и придавить увесистыми камнями. Некоторое время наши готовые бочки охлаждались под сводами скалы и лишь затем перевозились в запасники.

Работа с ловлей и засолкой сельди продолжалась целых четыре дня — трудились с раннего утра и до позднего вечера, стараясь успеть заготовить как можно больше деликатесной рыбы.

Но несмотря на такое незапланированное занятие, мы не забывали о нашем жилище в скале и его устройстве. В зависимости от обстоятельств эта работа становилась то главной, то на время приостанавливалась.

Еще я непрестанно думал о гипсовом шпате, о том, как можно использовать его при оснащении нового дома. Шпат в пещере решено было не трогать, пока не будут обследованы близлежащие скалы. И вот нам в который раз повезло. Неподалеку от порохового склада, рядом с тростниковыми посадками отыскалось местечко с достаточно податливой породой. Собрать здесь шпат не составляло труда.

Добытый минерал мы складывали возле очага Палаточного дома, прокаливали на огне, охлаждали, размельчали до порошка и оставляли лежать до той поры, пока вплотную не займемся внутренним убранством пещеры. Теперь для этой цели я решил использовать гипс, а доски приберечь.

Приблизительно спустя месяц после лова сельди, давно уже покинувшей бухту Спасения, в наших краях появилась другая рыба — осетры[40], белуги[41] и лососи, такие огромные, что Жак принял их за молоденьких китов. Они шли к пресной воде, поднимались вверх по течению к истокам реки, откладывали там икру меж камнями, а потом удалялись в море.

Нам снова выпала удача, снова представилась возможность пополнить зимние запасы продовольствием. Да еще каким! Не знали только, чем эти рыбины ловить. Каждый придумывал свое средство. Фриц сделал из веревки и веретена нечто вроде гарпуна. Я, словно Нептун[42], взял трезубую мотыгу. Эрнст схватил первый попавшийся большой рыболовный крючок, а Жак привязал свои стрелы к круглым поплавкам, чтобы раненая рыба не ушла под воду.

Вооружившись так, мы снова направились к берегу. Эрнст насадил на крючок в качестве наживки потроха пойманного недавно лосося, забросил его в воду и терпеливо ждал, когда начнет клевать. Жак послал несколько стрел на врага, но каждый раз промахивался, а когда попал в конце концов в цель, так чуть не задохнулся, волоча к берегу сопротивляющуюся рыбину. Мне повезло пронзить двух, но, чтобы окончательно усмирить их, пришлось войти в воду. Эрнст поймал тоже на крючок молодую белугу и притащил ее на берег, естественно, при содействии матушки и Франца. Труднее всего было несчастному Фрицу: он загарпунил одного преогромного осетра, которого едва удерживал на привязанной к веретену веревке. Я подбежал, вогнал в тело великана еще два гарпуна и утихомирил таким образом строптивого. Мы вытащили его на мелководье, набросили петлю, пропустив через жабры, а потом с помощью буйвола доставили на берег.

Что и говорить, вся наша добыча была великолепна. Мы потрошили ее и делили. Я разрезал каждую рыбину на равные доли, солил и укладывал в бочки точно так, как это делал с селедками. Матушка отваривала тушки в соленой воде, закладывала в бочонок и заливала растительным маслом для длительного хранения. Приблизительно так консервируют тунца в странах Средиземноморья.

Рыбьи пузыри мы тщательно чистили, промывали и кипятили в воде; потом клейкую массу собирали, охлаждали и высушивали. Получался прекрасный клей, годный не только для простого склеивания, но и для изготовления оконных стекол. Точнее, я намеревался использовать его в будущем вместо настоящего стекла.

Возделанный нами огород у Палаточного дома буйно разросся и, против всякого ожидания, дал богатый урожай овощей отличного качества. Особенность этого огорода состояла в том, что растения здесь развивались как бы независимо от времени года. К примеру, в летний период некоторые из бобовых и посевной горох находились еще в поре цветения, другие же давали вполне зрелые плоды. Занимались мы грядками не особенно много, а вознаграждены были по-царски: кроме обычной, служащей приправой к пище зелени получили великолепные огурцы и дыни, турецкие зерна, или кукурузу необыкновенной величины. Хорошо принялся сахарный тростник, посаженные на выступе скалы ананасы пустили корни и в будущем обещали дать хороший урожай.

Были у нас еще и другие плантации. Но из-за дальности и недостатка времени посещали мы их редко. Теперь же, когда основные работы в Скальном доме были закончены, появилась возможность осмотреть и эти владения. Но сначала хотелось посетить Соколиное Гнездо, чтобы немного отдохнуть и запастись нужными инструментами. Путь наш лежал мимо поля, где матушка выкапывала картофель и заполняла освободившиеся лунки семенами зерновых культур, обычных для стран Европы: пшеницы, ржи, ячменя, вики, проса, чечевицы… И все это теперь созревало, колосилось — любо-дорого смотреть! Как тут было не поблагодарить матушку за усердие и предусмотрительность!

Отдельно следует сказать о кукурузе особого сорта, называемой иначе турецкими зернами. В свое время мы посадили для пробы всего лишь два зернышка этой культуры возле Палаточного дома, а здесь, у Соколиного Гнезда, она разрослась сейчас так, что заполнила всю огромную плантацию, привлекая к себе тех, кто любит не трудиться, а лакомиться. Подойдя поближе, мы увидели не менее двадцати дроф, жадно клюющих початки. Завидев нас, птицы, недовольно хлопая крыльями, обратились в бегство. Собаки наши, почуяв добычу, ринулись в кукурузу и вспугнули другую стаю более мелких птиц. Фриц тоже не медлил — сорвал повязку с глаз орла, сидевшего у него на ягдташе, указал рукой на убегающих дроф и сбросил пернатого охотника им вслед. Сам же вскочил на кваггу и помчался как угорелый за своим воспитанником.

Мы стали свидетелями захватывающего боя, разыгравшегося в воздухе. Орел скоро заметил добычу, взлетел ввысь и закружил над беглецами, выбирая жертву. Дрофы тоже его увидели, забеспокоились и стали принимать меры — то собирались вместе, то разлетались, то опускались почти до земли, явно ища укрытия и спасения от зоркого орлиного взгляда и страшных когтей. Но орел продолжал преследование; он выбрал самую большую и самую красивую дрофу и принудил ее спуститься к земле. Та пыталась уйти, вывернуться, но напрасно — орел почти сразу настиг беглянку, вцепился когтями ей в спину, стал бить крыльями, ударять клювом, ослабляя силы своей жертвы.

Тут показался Фриц. Он соскочил с Быстроножки, набросил носовой платок на голову дрофы, связал ей ноги, снова надел повязку на орла и посадил его на прежнее место. Потом издал клич, призывающий нас поторопиться.

Остаток дня мы провели в Соколином Гнезде. Занимались шелушением и упаковкой привезенного на хранение зерна и подготовкой к походу. Еще было решено выпустить на свободу стайку кур и петухов, четырех молодых свинок и нескольких коз — пусть растут и размножаются на воле, а позже послужат нам дичью. Принятая мера была вынужденной — стадо непомерно быстро разрослось, и мы больше не могли обеспечить его кормом.

На следующее утро встали ни свет ни заря, уложили груз на телегу, дали корм и питье оставшимся животным, вооружились и отправились в путь. В телегу запрягли корову, буйвола и серого осла. Фриц на Быстроножке скакал впереди, он обязан был выбирать дорогу и предупреждать об опасности, если таковая возникнет.

Мы снова пошли не прямо, а в обход и, оказавшись между берегом и отвесной скалой, решили наконец получше познакомиться с окрестными местами — от Соколиного Гнезда до залива по другую сторону, от Вышки и до мыса Обманутой Надежды.

После довольно утомительного марша мы достигли опушки леска на той стороне и увидели небольшую, поросшую низкорослым кустарником равнину, изумившую всех своим необычным видом. Первым опомнился Франц, воскликнув:

— Боже мой, снег! Смотрите, снег! Как красиво! Здесь настоящая зима!

Мы посмеялись над фантазиями младшенького, однако сами удивились не меньше него: все кусты и земля вокруг были усыпаны белыми и легкими, искрящимися, точно снег, хлопьями. Я, конечно, сразу догадался, что это такое, а исследовательский дух Фрица подтвердил мою догадку. Это был хлопок! Семенные коробочки на кустах созрели и потому лопнули, обнажив пушистое содержимое, а ветер подхватил пушинки и разнес их по сторонам, развесил снежными шариками на зеленых ветках. Радость была всеобщей, но каждый выражал ее по-своему. Матушка сразу принялась перечислять, что можно теперь изготовить из хлопка, и потребовала безотлагательной поставки ей необходимого оборудования.

Оправившись от удивления и восхищения, мы принялись за работу — собирали хлопок, очищали и складывали его в мешки, а матушка наполнила целую сумку семенами, чтобы высеять их возле Палаточного дома. Полезным растениям, по ее мнению, надлежало расти поближе к дому.

Закончив убирать хлопок, мы двинулись дальше и вышли к невысокому живописному холму. Деревья разных пород покрывали его склоны, один из них переходил в плодородную, орошаемую ручейком долину. Мое предложение обосновать здесь поселение было принято единодушно.

Пока все располагались на отдых, я внимательно осмотрел местность и обнаружил группу деревьев, находящихся на таком расстоянии друг от друга, что я, ничего не изменяя, мог использовать их в качестве опорных столбов для строительства молочной фермы, убрав лишь несколько растущих рядом кустарников.

Выбранная для строительства группа деревьев образовывала естественный прямоугольник, обращенный к морю длинной стороной. На трех ближних стволах на высоте почти в десять футов я сделал надрезы и положил на них две поперечные балки диаметром приблизительно в пять дюймов. То же самое сделал с тремя дальними стволами, только на высоте восьми футов. Затем общими усилиями мы протянули две балки от передних угловых деревьев к задним, они легли наискосок, наклон составил два фута и равнялся разнице в высоте надрезов. Далее пришел черед тонких планок. Их положили между деревьями в том же направлении и прикрепили деревянными гвоздями к передним и задним поперечинам, в результате получилась решетка, которую оставалось покрыть высушенной на солнце древесной корой, уложенной наподобие черепицы.

Пообедав, мы снова продолжили строительство лесной избушки и так работали несколько дней подряд. Боковые стены до высоты пяти футов переплели лианами, вьющимися растениями и гибкими прутьями, оставшееся свободное пространство до крыши покрыли решеткой, во-первых, чтобы ветер и свет свободно проникали через нее, а во-вторых, чтобы сохранялась возможность наблюдать за тем, что происходит наверху. В главной, обращенной к морю стене домика сделали дверной проем. Потом обустроили все внутри, стараясь как можно меньше использовать дерево. Сделали не очень высокую, не до самого потолка, перегородку, делившую избушку на две неодинаковые части: большая с главным входом служила овчарней, меньшая — для нас самих, если понадобится провести здесь несколько дней. В овчарне оборудовали курятник, прикрыв его штакетником так, чтобы ни куры не могли выйти к овцам, ни овцы к курам. В обоих отсеках установили кормушки для животных, между овчарней и нашей половиной приделали плетеную дверь.

Работали на износ. В кратковременные перерывы собирали картофель и кокосовые орехи, просто бродили, изучая окрестности.

Однажды, поднимаясь вверх по течению ручья вдоль отвесной скалы, мы вышли на хорошо, казалось бы, знакомую дорогу. Но неожиданно увидели большое болото и маленькое озерцо. Болотистая почва до самого края воды поросла диким, почти уже созревшим рисом. Как тут было не обрадоваться! Правда, мы оказались не единственными любителями дармового лакомства — при нашем приближении в воздух поднялась большая стая птиц. Нескольких удалось подстрелить. Но, если бы не шакал, не видать бы нам дичи. Всякий раз он стремглав бросался в заболоченные заросли и прямо в руки доставлял нам добычу.

Чести нести целый сноп рисовых колосьев удостоился господин Щелкунчик. При этом никакой особой радости он не испытывал, напротив, всячески выказывал неудовольствие. Но избавиться от ноши не получалось. Все только посмеивались над его ужимками.

Рано утром следующего дня, накормив животных, мы покинули сие славное место, назвав его Лесным бугром. В дороге в одном лесочке наткнулись на обезьян, встретивших нас жутким визгом и градом сосновых шишек. Утихомирило их только несколько выстрелов мелкой дробью.

Фриц долго изучал шишки, которыми забросали нас обезьяны, и в конце концов подошел ко мне. Я определил, что это плоды пиний, или итальянских сосен. Они приятны на вкус, из них выжимают масло, которое очень пригодилось бы и нам. Собрав побольше этих шишек, мы двинулись дальше, дошли до Обезьяньего леска и, не останавливаясь, направились к мысу Обманутой Надежды. Выйдя из леска, я заметил небольшой холм. Казалось, с него должен был открываться великолепный вид на окрестности. Решили подняться и удостовериться в своем предположении. Да, мы не ошиблись — взгляд всюду радовался дивной красоты пейзажам. Я предложил основать здесь тоже поселение. Отдохнув немного, мы принялись за работу — начали строить хижину. Опыт у нас уже был, пусть и небольшой, так что работа спорилась и через шесть дней удалось завершить начатое дело. По предложению Эрнста новое поселение получило звучное имя Хоэнтвил[43].

Откровенно говоря, я затеял этот поход с определенной целью — хотел отыскать дерево, кора которого годилась бы для строительства легкой, но довольно большой лодки. До сих пор ничего подходящего не находилось, но надежда, как говорится, умирает последней.

Завершив строительство хижины, мы принялись обследовать местность вокруг. После долгих поисков и проверок — на ощупь и постукиванием топором — я выбрал несколько высоких и красивых, похожих на дубы деревьев, только с более мелкими плодами-желудями; внешне их кора походила на пробку, но отличалась большей прочностью и по-моему вполне годилась для осуществления задуманного.

Выбрав дерево получше, я поступил следующим образом: натянул небольшую, принесенную с собой веревочную лестницу на самый нижний сучок, Фриц взобрался наверх и ручной пилой пропилил ствол по окружности, я сделал то же самое, только сверху вниз. Потом мы сняли узкую продольную полоску коры, а после, постепенно и неторопливо, деревянным долотом и всю остальную часть, поскольку дуб был молодым, древесина оказалась мягкой, и кору удалось снять без малейших повреждений. Ее разложили на траве: ведь известно, что, пока она сохраняет естественную влажность и гибкость, ее легче обработать, ей легче придать желаемую форму, в нашем случае — форму лодки. Чтобы помешать свертыванию, на одном конце я вставил крепкий колышек, потом приблизительно на пять футов в длину сделал сквозную прорезь; затем осторожно сдвинул разъединенные половины так, чтобы они сошлись и образовали острые концы спереди и сзади. Дабы они не распадались, скрепил их гвоздями. При этом носовые части торчали сами по себе кверху. При движении они должны были свободно рассекать воду. Середина суденышка, однако, оказалась слишком плоской, и я попытался привести в вертикальное положение борта, перетягивая их веревками. Чтобы переправить лодку для завершения строительства на более удобное место, Фриц и Жак помчались в Палаточный дом за санями (сани у нас теперь были на колесах, снятых с корабельных пушек, и потому больше походили на телегу).

Тем временем мы с Эрнстом отправились на поиски коряг и сучков для общего крепления лодки и для вертикального поддержания ее бортов. Удача и на сей раз сопутствовала нам: кустарники со сросшимися вкривь и вкось ветками как нельзя лучше подходили для нашей цели. Но как часто бывает: ищешь одно, а находишь попутно и другое. На одном из деревьев мы обнаружили смолу, необычайно крепкую и вязкую при высыхании. Матушка и Франц немедленно собрали ее, чтобы потом просмолить лодку.

Фриц и Жак возвратились поздно, поэтому продолжать работу было бессмысленно. Разумнее было просто отправиться на покой. А рано утром все снова принялись за дело, потом взяли лодку, собранные кривые сучки и тронулись в путь.

Но скоро бамбуковые заросли стали такими густыми, что пришлось топориками-тесаками расчищать дорогу, причем не только для себя, но и для тащившего тяжести осла. Один из бамбуковых стеблей необычной толщины мы срубили для сооружения мачты на новой лодке.

Когда наконец удалось выползти из чащи на свет божий, слева от нас оказалась большая река, справа — причудливо изгибающиеся скалы с едва различимой узкой тропинкой, которую решено было назвать Лазейкой. В двух-трех шагах от нее вытекал из расселины ручей. Шумя и пенясь, он пересекал Лазейку и впадал в реку. Мы построили здесь земляной вал, защищавший нас и одновременно преграждавший путь к равнинным пространствам с сочной травой за ручьем. Дорожка оставляла за собой карликовые пальмы, фиги-д’Индия и другие колючие кустарники. Не приходилось сомневаться: если колючки сильно разрастутся, будет немудрено оступиться или, еще хуже, упасть в скрытые ямки. Позже, конечно, следовало соорудить подъемный мостик через ручей и через вал, чтобы тем самым замкнуть наше укрепленное сооружение и полностью обезопасить себя от нападения хищников.

Мы попробовали переправить на противоположную сторону ручья поросенка и назвали это место Кабаний брод. Потратив на все про все несколько дней самоотверженного труда, мы продолжили путь. На несколько часов задержались только в Соколином Гнезде, чтобы пообедать и дать корм птицам. Затем отправились к Палаточному дому и прибыли туда без всяких происшествий — не слишком поздно, но совсем обессиленные.

Немного отдохнув и выполнив спешные дела по хозяйству, мы все-таки приступили к завершению строительства лодки и, пока не закончили, не присели. Носовой отсек получился изрядным, спереди и сзади я приспособил коленчатый изгиб для укрепления суживающегося носа; по всей длине суденышка шел килевой брус, а вдоль борта были положены гибкие стержни и рейки, на которых укрепились железные кольца, протяжки снастей мачты. На дно в качестве постоянного балласта[44] я наложил своеобразный пластырь из тяжелых камней, прочно скрепленных глиной. А над ними устроил настил из досок, на котором можно было стоять и лежать, оставаясь сухим. Поперек суденышка находились съемные банки[45], в середине мы поставили бамбуковую мачту с треугольным парусом, а на корме укрепили на дверных петлях руль, довольно податливый в управлении благодаря длинной, заходящей в лодку рукоятке.

Хочется упомянуть еще о некоторых важных событиях.

Вскоре после сезона дождей наша корова отелилась бычком, мы сразу приняли необходимые меры для его приручения: прокололи ему, как некогда буйволу, носовую перегородку, позже вставили железное кольцо и деревянную палочку для поводка.

Теперь бычок уже подрос, набрался силы. Наступила пора приучать его к определенным обязанностям. Но каким? Однажды вечером решили обсудить этот вопрос сообща. Фриц считал, что надо готовить бычка к верховой езде, как это делали готтентоты. Возражений не было. Постановили доверить животное малышу Францу, который согласился воспитывать бычка и приучать его к верховой езде.

Далее думали-гадали, как назвать бычка. Вспомнили даже швейцарские пастушьи песни, чтобы мальчику — хозяину бычка легче было сделать выбор.

— Я хочу назвать его Ревушкой или Ревуном, он же будет реветь, когда я начну усмирять его.

Против такого логичного объяснения было трудно устоять, все согласились. Заодно дали имена буйволу и двум щенкам-догам.

Жак заявил, что имеет право придумать кличку своему любимцу буйволенку. Он хотел называть его Буяном, поскольку думал, что звучит красиво и связано с представлением о чем-то сильном и мятежном. Ребячье тщеславие рассмешило меня.

— Хотелось бы посмотреть, как ты, хвастунишка, будешь носиться на своем Буяне!

Двух щенят назвали сразу, не раздумывая, Каштанкой и Буланкой в соответствии с цветом их шерсти. На том крестины и закончились.

И еще несколько слов насчет хлопка. Ребята хотели немедленно использовать хлопок в домашнем хозяйстве. Но возникли трудности. Собранные белые комочки перепутались нитями и семенами из коробочек, чтобы разъединить их вручную, требовалось много сил и терпения. Я подумал об изготовлении механического приспособления, знакомого аборигенам Азии и Северной Африки. Индийцы, персы и бухарцы[46] нечто подобное называют «чуркой». В Лондоне, в музее Ост-Индской компании, я видел такое устройство: два тонких, толщиной в палец и длиной немногим более одного фута валика насажены один на другой на две вертикальные, укрепленные на толстой и тяжелой доске стойки так, что выступают наружу только на ширину ладони. Верхний валик на одном внешнем конце четырехгранный, там помещается пусковая ручка; на обоих концах, выступающих по другую сторону механизма, винтовые валики — они приводят друг друга в движение.

Матушка и ребята не могли сначала понять, что такое я сотворил. Но через два дня кропотливой работы, вбив клинья для установки механизма, я выставил свое детище на площадку перед пещерой и скомандовал:

— Ну-ка, хлопок!

Жак не заставил себя долго ждать, побежал и принес целую охапку.

— Пускаем в ход валики! — С этой новой командой я крутанул правой рукой пусковую ручку, а левой поднес к валикам белую волокнистую массу. Валики захватывали ее и тащили за собой, отбрасывая круглые зернышки вниз на доску. Громкое «ура!» означало, что труд мой оценен по заслугам. Матушка подбежала к валикам и тоже захотела попробовать, но от возбуждения крутила то назад, то вперед. Жак, сидевший рядом, повторял:

— Мамочка, ну не так! Хлопок ведь ползет назад!

Машинка, конечно, с точки зрения столяра-мастера, казалась грубоватой, но все же не хуже, по-моему, чем у индийцев или у бухарцев. Кроме того, приятно было наблюдать, как искренне и неподдельно радуется матушка. Она, наверное, уже представляла себя за прялкой. И вскоре мы действительно увидели, как веретено закрутилось-завертелось в ее руках быстрым веселым танцем. Она расщепила верхний конец бамбуковой палки, превратив ее таким образом в прялку, и вставила толстый пучок очищенного хлопка.

Почти два месяца мы занимались благоустройством соляной пещеры. Хотелось успеть до наступления зимы с ее проливными дождями управиться с главным, а именно: установить, хотя бы предварительно, дощатые перегородки и стены-плетенки между нашими покоями и помещениями для животных, настелить, где надо, полы…

В ход пошли балки, доски, фанера с разбитого корабля, хватало и бамбука, и всевозможных вьющихся растений для плетения. Что же касается прилежания, так его нам было не занимать. Строительными материалами мы пользовались бережливо и аккуратно. В целях значительной экономии на плотницких работах перегородки наших комнат покрывались гипсом, оштукатуренные, они выглядели чище и приветливее; кроме того, гипс отчасти задерживал холодный воздух и препятствовал проникновению неприятных запахов из помещения для животных. Пол мы равномерно покрыли толстым слоем глины, предварительно хорошо ее вымесив, как это обычно делают на гумне. Для уюта и тепла изготовили из овечьей шерсти и козьего волоса большую войлочную подстилку и расстелили ее в комнате, служившей одновременно столовой и гостиной. (В нескольких словах все-таки сообщу, как мы это сделали: хорошенько промыв, высушив и прочесав шерсть и волос, мы разложили их равномерно тонким слоем на парусине, размер которой соответствовал размеру будущего «ковра»; растворили в кипящей воде рыбий клей и залили им парусину, свернули ее валиком и стали колотить что есть мочи деревянными дубинками, потом еще раз залили все кипящим раствором и мяли ногами эту мешанину сильно и долго, пока от парусины не отделилось вполне приличное войлочное покрытие, — оставалось только разложить его на солнце для высыхания.)

Закончив эти работы, мы почти сразу принялись за «голубиную жатву» — год назад у Соколиного Гнезда мы настреляли много диких голубей, которых матушка зажарила и, залив маслом, законсервировала. Таких «консервов» нам хватило надолго. Славное получилось кушанье! Однако запасы его уменьшались, пришла пора их пополнить. К тому же дикие голуби опять появились на деревьях Соколиного Гнезда. В нас вновь проснулся охотничий азарт, а вот интерес к строительству заметно поутих.

Итак, всем семейством — к Соколиному Гнезду. Поохотиться, пострелять. Но при этом израсходовать, конечно, поменьше пороха. Что делать? Размышляя над тем, как выполнить задуманное, вспомнил вдруг об обычаях вест-индского населения или жителей островов Палау[47]: они готовят из сока каучука или смолы, разбавленных жидкими маслами, такой сильный птичий клей, что в нем увязают даже большие птицы — павлины и индюки. Фриц и Жак немедленно отправились в лес за смолой. Возвратились они только под вечер, собрав смолы больше, чем я предполагал.

— Подъем, дорогие мои, — провозгласил я, лишь начало светать. — Дел у нас по горло!

Все быстро встали и после обычного утреннего туалета и завтрака взялись за работу. Ребят я послал наломать побольше прутиков, а сам взялся готовить клей: смешал стоявшую на слабом огне жидкую смолу с довольно большим количеством растительного масла, добавил на свой страх и риск скипидара и как следует перемешал — получилось сильно вязкое и липкое вещество. Когда мальчики возвратились из лесу, я показал им, как обмазывать клеем прутья, а сам пошел прикинуть, где лучше установить липучки. Год назад мы, по всей вероятности, пришли к концу голубиного перелета; теперь же на всех деревьях сидело столько птиц, что даже слепой и тот не мог бы промахнуться. Совершенно ясно: слетелись они за сладкими желудями в соседнюю дубраву; помет на земле указывал, что голуби ночевали здесь и не собираются улетать. Нам это было на руку. «Если не хватит прутиков, — решил я, — организуем ночную охоту на манер американских поселенцев в Виргинии: будем отлавливать голубей при свете факелов». Поэтому пошел за лучинами и сухим хворостом.

Когда я возвратился с лучинами и сухим хворостом, ребята уже заготовили достаточно прутиков с клеем. Теперь Жак должен был взобраться на наше большое дерево и укрепить силки на сучках.

Но едва он привязал первую дюжину и слез, чтобы взять новый запас, голуби, не подозревая подвоха, расселись на самых опасных для них местах. Приклеиваясь, они начинали дергаться, крутиться и взмахивать крыльями. Прутики от этих резких движений обрывались и падали вниз — голуби становились нашей легкой добычей. Прутики мы не выбрасывали, снова смазывали клеем и запускали в «повторное производство». Ребята так наловчились, что могли уже без меня заниматься голубиной охотой; матушка и Франц начали общипывать птиц, а я занялся приготовлением факелов для предстоящей ночной охоты — за неимением смолы использовал в работе свежий скипидар.

Неожиданно подбежал Жак, держа в руках голубя необычайной красоты, отличного по виду от других особей.

— Папа, — воскликнул мальчик, — посмотри, какой большой! И словно ручной! Кажется, я его знаю.

Подошедший Эрнст не преминул заметить:

— Конечно, знаешь! Это ведь наш голубь, выпущенный на свободу. Его следует оставить для расплода.

Взяв пленника в руки, я согласился с умником Эрнстом, протер золой перепачканные маховые перья европейского голубя и посадил в корзину, наказав ребятам выловить еще пару-тройку таких же красавцев.

Ребятишки успешно справились с заданием — уже к вечеру в нашей импровизированной клетке поместилось две пары европейских голубей. Что касается голубей диких, то тут нечем было особенно хвастаться — охотничьи трофеи оказались не столь богатыми, как ожидалось, — бочка заполнилась только до половины. Вполне возможно, птиц пугало беспрестанное лазанье ребятни вверх-вниз по дереву.

Когда наступил вечер, я решил опробовать иной способ охоты. В дубовом лесу, по моим прикидкам, расположилась на ночлег большая стая. Мы выступили в поход, вооружившись длинными бамбуковыми палками, факелами и мешками. Юные нимвроды[48], конечно, считали, что с таким снаряжением отправляться за добычей более чем странно. Но вот маленькая экспедиция прибыла на место. Как и положено в южных широтах, сразу после захода солнца наступила темень. Пришлось зажечь факелы, и тут перед нашим взором предстала удивительная картина: все деревья вокруг были буквально облеплены голубями. Разбуженные и ослепленные светом факелов, птицы забеспокоились, начали метаться по сторонам, прыгать, путаться в листве и ветках. Они получали раны, разбивали головы о сучки и падали на землю. Оставалось только подбирать их и засовывать в мешки.

Для большей неразберихи мы били по веткам, создавая шум и беспорядок, увеличивая свои шансы на победу. Злодеи! Ужас!

Основательно пополнив запасы дичи, я велел прекратить охоту и предложил, пока факелы не погасли, отправиться в обратный путь. Мешки с добычей, уложенные на два шеста с перевязанными поперечинами, несли поочередно. Свободные от груза освещали дорогу факелами. Со стороны это ночное зрелище напоминало, наверное, шествие после тайного средневекового судилища.

До Соколиного Гнезда добрались без происшествий.

На следующий день мы сразу же принялись за разделывание добычи: ощипывали, варили, парили, жарили, тушили. Работа кипела, напоминая на сей раз праздничные приготовления на хорошем постоялом дворе.

Случилось и непредвиденное: вдруг в траву, прямо перед нами что-то упало с соседних деревьев. Сначала мы испугались, а потом обрадовались — это какие-то красивые птицы случайно приклеились к застрявшим в кронах деревьев прутикам. После тщательного изучения я пришел к выводу, что это голуби редкой породы — крупный голубь с Молуккских островов[49] (в его зобу оказался мускатный орех) и никабарский голубь[50]. На радостях я хотел сразу приступить к сооружению голубятни. Но Фриц остановил меня, сказав, что не уверен в том, можно ли вот так просто приручить этих пернатых.

— Немного волшебства — и все будет в порядке! — успокоил я его.

Матушка меня поддержала. Она клятвенно заверила, что будет помогать во всем — и новую голубятню строить, и другие работы выполнять, как только мы окажемся в Палаточном доме. Так и сделали. Взяли продовольствие с запасом, необходимые инструменты для работы и тронулись в дорогу.

Прибыв в Палаточный дом, я тотчас же начал выискивать подходящее для голубятни место и нашел, что лучше всего ее вырубить в скале наверху, над нашей самой внешней комнатой, обращенной к Шакальему ручью.

Работа закипела. Она продолжалась с перерывами всего несколько недель — мягкость породы облегчала наш труд. В скале разместилась малая часть голубятни; там прорубили одно входное отверстие с тремя летками, а над ними — крошечное оконце для света. С внешней стороны мы приделали несколько насестов и подъемную доску, из окошечка спустили для удобства веревочную лестницу. Больше всего пришлось потрудиться внутри — соорудить одну боковую стенку-перегородку и одну заднюю, одну дверь и еще наверху дополнительно настелить пол, а потом отделать все гипсом. Получилось уютно и симпатично. В голубятне имелись места для отдыха, насесты и шестки, деревянные ячейки с перегородками для гнезд, выложенные мягкими плетениями.

Когда все было полностью готово, я сказал, оставшись с Фрицем наедине:

— А теперь, мой дорогой помощник, настало время обещанного волшебства, ведь нужно приманить новых поселенцев на их квартиру да еще, возможно, найти им пары.

Фриц не понял сей замысловатой речи, а я продолжал:

— Хочу испробовать один хитрый прием, которым пользуются торговцы голубями — сделать так, чтобы не только наши голуби оставались верными родному гнезду, но чтобы они еще и чужих привели с собой. Для этого необходимы анис, глина и соль; из них приготовляется приятная для голубей смесь, ее-то запах и должен привлечь чужих птиц.

— Но ведь мы недавно нашли анис! — воскликнул Фриц. — Я принесу сейчас все, что нужно!

— Именно открытие аниса и натолкнуло меня на эту мысль, — продолжал я, — но сначала необходимо получить анисовое масло и смазать летки голубятни. Влетая и вылетая, голуби обычно всегда слегка их касаются и, таким образом, уносят с собой запах, который манит других голубей и приводит их в голубятню.

Для получения масла мы растолкли в ступке немного зерен аниса, добавили растительного масла, хорошенько все смешали и отжали через тонкую парусиновую тряпочку. Изготовленное таким путем сырье не имело сильного запаха, но все-таки могло сработать.

Затем в ход пошла хорошо вымешанная глина с анисом и солью, ее положили подле огня для затвердевания; снова полили анисовым маслом и бросили ее в голубятню. Только после этого голубям было позволено занять места в новой квартире. Остатком масла были покрыты новые анисовые зернышки и спрятаны в прохладном уголке на два дня, чтобы анисовый запах стал покрепче.

Когда собрались все наши, мы с Фрицем с гордостью продемонстрировали плоды своего труда. Каждый, конечно, захотел увидеть собственными глазами, как выглядит наша голубятня изнутри: в дверное отверстие шириною в ладонь, к которому я приделал задвижку, заглядывали по очереди, удивлялись и радовались. Голуби не обращали на нас никакого внимания, даже если кто и входил в голубятню, они вели себя спокойно — расхаживали важно, летали, лакомились разбросанными зернышками и как бы между прочим поклевывали глиняный комочек.

Прошло два дня. Одолеваемый любопытством и нетерпением, я хотел поскорее увидеть результаты «волшебства» и потому встал пораньше, разбудил Фрица и велел ему подняться по веревочной лестнице, чтобы хорошенько пропитать новым, более сильным по запаху анисовым маслом все летки и насесты вне голубятни, а также проверить прочность веревки, с помощью которой можно было снизу закрывать и открывать голубятню. Совершив задуманное, мы пробрались в палатку и разбудили всех, сделав, естественно, вид, что никуда не отлучались. Как только ребята узнали, что после завтрака будем выпускать голубей на свободу, они, не мешкая, оделись и быстренько управились с едой.

Потом все выстроились перед голубятней. Напустив на себя важный и таинственный вид — дескать, вот и пришло время показать силу волшебства, — я взмахнул прутиком и пробурчал себе под нос:

— Ну держитесь, негодники! Будете знать, как улетать! — И сразу же попросил Жака открыть при помощи веревки голубятню.

Ждать пришлось недолго. Сначала показались головки, взиравшие с любопытством на мир; потом осторожные пернатые расселись на шестках и насестах, повозились там некоторое время; снова прошествовали внутрь и снова показались вне голубятни, почистили перышки, расправили крылья и наконец одним махом, всей стаей поднялись в воздух — на такую высоту, что ребята заахали в изумлении, а матушка заявила, что наших питомцев мы больше не увидим. Но, сделав несколько кругов в небе, будто желая с высоты взглянуть на землю и море, птицы повернули к своему домику и, довольные первой удачной вылазкой, мирно опустились на голубятню.

Самое время было похвастаться:

— Я знал, знал, что они не улетят!

— Ах, папа, ну что ты говоришь! — немедленно возразил Эрнст. — Как ты мог знать?

— Я же их околдовал.

— Значит, ты волшебник? — спросил Жак с недоверчивой улыбкой.

— Как бы не так, — снова вмешался в разговор Эрнст. — Человеку не дано творить чудеса.

— А вот и нет, нет! — воскликнул Фриц. — Ты еще увидишь чудо, Фома неверующий!

Голуби в голубятне снова начали копошиться, и вдруг три, не наших, вырвались из домика, будто увлеченные шквальным ветром, взметнулись в воздух в сторону Соколиного Гнезда, а потом и вовсе исчезли в небесной выси, даже подзорная труба не помогла их отыскать.

— Прощайте, господа! — прокричал Жак вслед улетевшим пернатым, снял шляпу и, размахивая ее, поклонился и шаркнул ногой.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Эрнст. — Ну и чудо! Я сразу понял, отец, что ты пошутил.

Я сделал вид, что меня нисколько не трогают эти насмешки скептика; наоборот, постарался придать лицу таинственное выражение и стал дуть на ладонь вслед улетевшим птицам, приговаривая:

— Спеши-поспеши, беглецов возврати, сегодня или завтра! Да будет так!

Затем, чтобы отвлечь внимание ребят, я сказал:

— Дорогие мои! Увидите, с чужаками у нас не будет отныне хлопот. Давайте займемся лучше нашими голубями, мы совсем забыли о них, а их ведь у нас немало — целых четыре.

Ребята прислушались к моему совету и стали наблюдать за оставшимися голубями.

Те вели себя согласно своим привычкам — вылетали, кружились неподалеку и снова прилетали, садились на шестки, отдыхали, важно расхаживали, поклевывали зернышки, чистили перышки. И явно чувствовали себя как дома.

— Хорошо, что остались эти трусливые зайцы, — сказал наконец Жак. — Понятно, что в незнакомой местности они ищут надежное укрытие, но трем чужим голубям мы слишком рано дали волю.

— Ты не прав, — возразил ему Фриц. — Не видел, что ли, как отец послал вдогонку беглецам некое существо. Это ведь Spiritus familiaris[51], невидимый домовой, он служит папе и помогает ему. Наберись терпения.

— Ну уж! — Жак недоверчиво пожал плечами.

Эрнст только покачал головой.

Весь день прошел в ожидании: возвратятся беглецы или нет? Думали только об этом. Старались все время находиться вблизи голубятни и наблюдать за ней. Работали, конечно. Но неохотно, постоянно отвлекались, то и дело смотрели ввысь. Так наступил вечер. Настроение у всех было сумрачное, даже я засомневался в успехе.

На следующее утро мы, будто сговорившись, ни словом не обмолвились по поводу голубей. Молча работали внутри пещеры. Все переменилось, когда Жак зачем-то отлучился ненадолго из пещеры. Возвратился он, прыгая и размахивая руками.

— Здесь, здесь, правда здесь! — кричал он.

— Кто? Кто, скажи! — не поняли мы.

— Чудо-голубь! — закричал Жак еще громче. — Чудесный-расчудесный!

— Глупости, — не поверил Эрнст. — Кто может прилететь в пустую голубятню?

— Глупости? — переспросил я. — Нет, умник. Я знал, что голубок прилетит, а два других, не сомневаюсь, уже в пути.

Мы выбежали из пещеры, чтобы убедиться собственными глазами в свершении чуда. И что же увидели? Увидели восседающего на насесте голубя-беглеца, а рядом — его милую спутницу. Они нежно ворковали.

Затем самец перелетел на шесток, что-то произнес на своем голубином языке, исчез в голубятне, снова появился, явно приглашая подружку войти в домик, и та, хотя и помедлив, все же вступила в голубиный дворец.

Ребята хотели тотчас же закрыть голубятню, дабы не допустить нового побега, но я отговорил:

— Ни в коем случае, мы можем вспугнуть нашего доброго домового. Кроме того, сегодня прилетит еще парочка беглецов, нельзя же закрывать дверь перед их носом.

Матушка удивленно посмотрела на меня и рассмеялась:

— Дорогой муженек, ты, оказывается, не только хорошо управляешься с едой, но действительно кое-что смыслишь в колдовских делах.

— А я полагаю, что это чистая случайность! — стоял на своем Эрнст. — Что тут особенного: отец подул на ладонь… ветерок — и ничего более.

— Но скажи честно, — спросил я, — если сегодня прилетят еще два голубя, ты тоже назовешь это случайностью?

— Нет, — покачал головой Эрнст. — В один и тот же день не может произойти три случайных события…

Вот так мы сидели, перебрасывались репликами, шутили, хотя думали об одном и том же: прилетят или не прилетят? Вдруг Фриц, разглядев своими зоркими глазами нечто в синеве небес, закричал:

— Летят, летят!

Через несколько минут мы рассмотрели второго беглого голубя с подругой. Чрезмерный восторг ребят, по-видимому, вспугнул птиц, они хотели лететь дальше, но усталость явно дала о себе знать, об этом можно было судить по вялому взмаху их крыльев.

— Ну что скажешь теперь? Видишь, вторая пара тоже прибыла, — подтрунивал я над Эрнстом.

— Странно, и даже очень, — не сдавался наш философ. — Но волшебство здесь ни при чем. Возможно, необъяснимое в данный момент разъяснится позже.

— Молодец! — наконец похвалил я сына. — У тебя есть мнение, и ты его просто так не меняешь. Это заслуживает одобрения. Но что, если к вечеру появится третья пара? Надеюсь, тогда ты не откажешь мне в славе и почестях?

Поскольку из-за прилета птиц мы прервали работу, я попросил матушку и Франца заняться приготовлением ужина. Но малыш почти сразу же возвратился назад и, сложив руки крестом, возвестил торжественным голосом, подражая глашатаям:

— Высокочтимые господа и другой люд низшего сословия! Я принес вам весть от нашей любезнейшей матушки! Имею честь сообщить, что прекрасный молуккский златокрылый голубь вместе с супругой появились в здешней резиденции. Они пребывают в добром здравии и остановились, кажется, на постой в новом подворье голубятни.

Мы засмеялись и помчались к тому месту, где восседала матушка, — как раз напротив голубятни. Всем своим видом она подтверждала последние новости. На шестке восседали два красивейших голубя, две другие пары кивали им, как бы приглашая без боязни войти в гнездышко. Наконец все пришлые голуби, поурчав немного, исчезли в голубятне.

— Сдаюсь! — поднял руки вверх Эрнст. — Возразить нечего. Мой ум, мои знания здесь мне не в помощь. Но скажи все-таки, отец, в чем тут дело?

— А разве ты не слышал, как я прошептал магические заклинания? Разве не видел, как я дунул вслед голубям?

— Ах, папа, оставь свои шутки! Признаю свое поражение, но, надеюсь, ты не запретишь мне думать головой?

Слова сына радовали. Хорошо, что юноша мыслил самостоятельно и не позволял себя одурачивать. Я похвалил его и рассказал всю подноготную истории с голубями.

Еще несколько недель мы только тем и занимались, что наблюдали, как приживаются чужаки. Скоро их подруги принесли приплод. Европейские голуби тоже не отставали от своих молуккских собратьев. Прилетело еще несколько новых пар. С одной стороны, мы радовались такому ходу дела, но с другой — беспокоились: голубятня не могла вместить всех желающих, да и кормить тунеядцев оказалось непросто. Мы не имели права разбрасываться нашими запасами. Поэтому решили уменьшить количество голубиной стаи. Иногда мы ловили пришельцев с помощью обмазанных клеем тростинок, когда голубятня была еще закрыта; иногда, когда наша стая улетала, а дикие голуби заглядывали в голубятню, мы тотчас захлопывали вход в нее. Таким образом голубиное жаркое стало нашим дежурным блюдом, кое-что доставалось еще и орлу Фрица. В голубятне в конце концов для разведения было оставлено только пять самых лучших пар.

Теперь другая работа казалась мне чрезвычайно важной. Я послал Жака к Фламинговому болотцу и попросил наломать побольше толстых камышинок. Жак выполнил поручение с большим прилежанием и принес домой большую охапку. Я выбрал две прямые, одинаковой длины камышинки толщиной с палец, расщепил их точно посредине, сложил вместе и перевязал, дабы, высыхая, они не искривились.

Спросите, для чего они понадобились мне?

Дело в том, что я давно уже обдумывал, как помочь матушке переработать пряжу в добротные, необходимые нам нитки. Иначе говоря, вынашивал план создания ткацкого станка. А выбранные камышовые палочки как нельзя лучше подходили для обрамления так называемой ткацкой лопасти. Потом я вырезал из дерева палочку, которая должна была служить зубцом или поперечиной решетки ткацкой лопасти, и велел ребятам изготовить по этому образцу еще несколько таких же. Ребята, однако, хотели знать, зачем нужны эти «зубочистки». Пришлось пойти на хитрость. Поскольку я намеревался сделать матушке сюрприз и не хотел раньше времени никоим образом выдать своей тайны, то отделался шуткой, сказав, что собираюсь соорудить готтентотский музыкальный инструмент, называемый «гом-гом», — стоит на нем заиграть — и матушка сразу пустится в пляс.

В эти дни квагга разродилась красивым, хорошей стати малышом. Единодушно постановили отдать его мне. Я окрестил его Ветерком, надеясь, что в будущем он оправдает эту кличку и на нем можно будет лихо скакать верхом. И действительно, Ветерок меня не подвел: очень скоро он превратился в рысистого скакуна, изящного и легкого в движениях, с буйным темпераментом.

Еще мы занимались тем, что собирали и складывали в пещеру сено и другие корма, дабы на время дождей содержать в помещении некоторых животных. Наши четвероногие научились откликаться на зов хозяев: на голос, на постукивания по железной свае, даже на выстрел, поскольку знали, что в награду получат соль или другое лакомство. Игнорировали нас только свиньи. Они сами находили себе корм по вкусу. Но собаки всегда отыскивали их и, если хрюшки уходили далеко, возвращали их домой.

Погода становилась все неустойчивей. На горизонте нередко собирались грозовые тучи, быстро гонимые сильными порывами ветра. И тогда на нас обрушивались невероятные ливни. Иногда нежданно-негаданно ненастье надвигалось из-за гор: ветер свирепствовал, гремел гром, полыхали молнии, дождевые потоки грозили смыть все на своем пути. Оставалось одно — укрыться в самые дальние уголки пещеры. Море, конечно, тоже бушевало. Оно вздымалось из своих глубин гигантскими волнами, которые пенились и разбивались со стоном об утесы и отвесные скалы. Все, все говорило о том, что время дождей не за горами. Это была грозная увертюра к предстоящим зимним «концертам» природы.

Непогода застала нас несколько врасплох, поскольку, по моим подсчетам, ненастье должно было наступить значительно позже. Хотя водяные потоки низвергались не каждый божий день, но рассчитывать на лучшее не приходилось. По всей вероятности, нам предстояло провести в зимней квартире недель двенадцать.

На это время мы оставили в пещере только корову, Быстроножку, осла и Буяна. Корову — из-за молока, Быстроножку — из-за ее малыша, а Буяна с ослом — дабы при надобности ребята могли поскакать в Соколиное Гнездо. Там находился наш скот, почти вся птица, там хранилось сено. Необходимо было время от времени кормить животных, давать им соль и кукурузу. Собаки, шакал, обезьяна и орел остались с нами, помогая, несмотря на трудности, которые они создавали, коротать дождливые зимние вечера.

Появилось время навести порядок в пещерных покоях. Эрнст и Франц занялись библиотекой, занимавшей часть их комнаты. Ребята сколотили из досок каркасы и рядами установили на них книги. Матушка и Жак порядком потрудились в зале. Я и Фриц занялись мастерской, поскольку там требовалась физическая сила.

Прежде всего мы передвинули на освещенное место отличный токарный станок, принадлежавший ранее капитану, и ящик с необходимыми приборами. Развесили по стенам инструменты. Рядом, в небольшом гроте, определенном под кузницу, сложили из булыжников необходимый очаг. И еще внесли в мастерскую верстак и все инструменты, некогда находившиеся в ведении корабельного плотника.

Хотя мы в общем и целом справились с неотложной работой, но все же, как всегда, оставалось что-то недоделанным. Где-то не хватало дощатого настила или креплений, а где-то табуреток и столов, где-то шатались ступеньки. Зато настенные шкафы вызывали единодушное восхищение.

Снаружи перед пещерой по всей протяженности покоев и входа-выхода постепенно возникло нечто вроде террасы, образовавшейся из обвалившейся породы, щебня и разных отходов, выброшенных из пещеры. Над этой террасой мы сделали крышу из бамбука, защищавшую от солнца и дождя.

Эрнст и Франц между тем великолепно справились с подборкой книг. Их оказалось предостаточно — своих собственных и принадлежавших капитану корабля и господам офицерам. Особенно много книг было о путешествиях, некоторые — с красочными иллюстрациями, которые казались нам подлинными сокровищами. Еще больше поучительного содержали труды по естественным наукам. Также мы обнаружили морские карты, довольно большое количество математических и астрономических инструментов, великолепный глобус. Наличие словарей и учебников по грамматике должно было помочь нам объясниться при встрече с незнакомым кораблем или с людьми разных национальностей.

Теперь все стали прилежно заниматься языками. Немецкий и французский, само собой, стоял у нас на первом месте; голландский и английский интересовали матушку и двух старших сыновей; Эрнст, проходивший в школе латинский, продолжил его изучение, необходимое для понимания трудов по медицине и естествознанию преимущественно из библиотеки корабельного врача. Сам я взялся за малайский язык, поскольку считал, что встреча с аборигенами островов Ост-Индии, где этот язык весьма распространен, вполне допустима.

Так в нашем узком семейном кругу образовался маленький Вавилон[52], звучание отдельных фраз на разных языках было для нас хорошим развлечением.

И наконец, у нас нашлось свободное время, чтобы распаковать все богатства с потерпевшего крушение корабля и определить каждой вещи свое место. Здесь были зеркала, комоды, несколько полок с мраморными плитами, несколько кресел, как удобных, так и не очень, два красивых письменных стола, большие часы и малые, часы с боем и без, часы с колокольным звоном; были и морские часы для определения географической долготы, с которыми я, конечно, едва умел обращаться. Одним словом, вещей и предметов, необходимых в нашем бедственном положении, оказалось вдоволь. Они помогли нам пережить скучный период дождей. Я едва успел изготовить за это время бычье ярмо и несколько продольных лент для прочесывания хлопка, колесо для прялки, да и потому только, что мне об этом неустанно напоминала матушка. Но зато после всех работ мы чувствовали себя по-княжески в новом жилище, любовались им и не могли налюбоваться. В связи с этим домочадцы выказали недовольство по поводу названия нашего дома и потребовали переименовать его, хотя мне хотелось оставить старое — Палаточный дом, оно ведь напоминало о первых днях спасения. Однако я уступил просьбам домочадцев, которые единодушно решили назвать новое жилье Скальным домом.

К концу августа, к завершению сезона дождей, я надеялся на улучшение погоды. Но увы! Природа гневалась и протестовала. Против кого или чего? Море устрашающе бушевало, выл ураганный ветер. Гром, молнии и дождь сопровождали неистовство океана. Но в Скальном доме мы находились в безопасности, Соколиное Гнездо не выдержало бы такого ненастья.

Но бури постепенно стихали, небо прояснялось, и мы наконец смогли покинуть наши покои.

Глава шестая

Черепаха-извозчик. — Бой с огромной змеей. — Героическая гибель осла. — Новая пещера. — О выпи, капибаре и пекари.

Как я уже сказал, погода день ото дня становилась все лучше и лучше. И вот однажды настало утро настолько пригожее, солнышко светило так приветливо, что мы от души рассмеялись и воспылали желанием совершить нечто необычное, и притом немедленно. Матушка сразу предложила отправиться к маленькому острову и основать там поселение, дабы помешать обезьянам и другим разбойникам безнаказанно хозяйничать в этих краях. Ребята только того и ждали. Они были готовы тотчас же взобраться на корабль и плыть куда угодно. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что после зимовки нужно сначала навести порядок в Скальном доме, а потом уже пускаться в путь-дорожку. Мне не противоречили, к тому же я дал обещание, что на следующий день мы отправимся к мысу Обманутой Надежды, посетим нашу маленькую колонию Хоэнтвил. Поездка, конечно, должна была состояться не только ради собственного удовольствия и развлечения, но одновременно и ради дела. Ведь ферма и скотина долго оставались без присмотра.

Мои доводы показались всем убедительными и были приняты без единого возражения. Выполнив необходимые работы по дому, мы стали готовиться к завтрашнему походу: собирали оружие, одежду и продовольствие; перед сном, как всегда, помолились и отправились на покой.

На следующее утро все поднялись спозаранку, позавтракали, прибрали наше жилище, поскольку привыкли, уезжая, оставлять дом в чистоте. Затем покинули Скальный дом и сразу направили наше суденышко в воды Шакальего ручья, откуда течением нас вынесло из бухты Спасения в открытое море. Как-то совсем незаметно остался позади Акулий остров; ребята гребли что было мочи, и скоро показался Хоэнтвил. Я старался держаться в метрах ста от берега, чтобы случайно не сесть на мель; кроме того, таким образом можно было спокойно обозревать раскинувшиеся вокруг просторы. Особенно живописным казались прибрежные места: устремленные в небо финиковые пальмы близ Соколиного Гнезда перемежались с дубовыми рощами со сладкими желудями. Вдали виднелась терраса, или плоскогорье, покрытое роскошной растительностью, еще более буйной, чем в нашем почти райском уголке у подножия скалы. Слева находился Китовый островок, его зеленый покров резко контрастировал с однообразным величием грозного океана, воды которого были окрашены в темные тона. Обрадовались, заметив редкие кустарники и низкорослые деревья в возвышенной части острова, обращенной к Хоэнтвилу.

Потом я направил наш кораблик вправо, приблизил к Обезьяньему, или кокосовому, леску и встал на якорь, чтобы собрать свежих кокосовых орехов. На берегу мы услышали пение петухов и кудахтанье кур. Так нас встречали поселенцы Лесного бугра. Сразу вспомнилась родина, вспомнилось, что петушиные крики всегда свидетельствовали, что где-то рядом человеческое жилье. Стало вдруг грустно и тоскливо. Но своих чувств я, естественно, не выдал, не хотел расстраивать матушку. Да и детям зачем омрачать настроение.

Собранные орехи погрузили на борт и отправились к Хоэнтвилу. Я причалил к маленькой бухте, потому что знал: неподалеку есть много черных манглиевых деревьев[53]. Они особенно хорошо растут на морских побережьях, защищая сушу от размыва и разрушения. Кроме того, их кора — источник очень ценного дубильного вещества. Мы отобрали с дюжину молодых манглий, вырвали их с корнями, сложили в охапку, покрыли мокрыми листьями и перевязали. А потом поднялись по крутому склону наверх, к Хоэнтвилу.

Внешне здесь ничего не изменилось. Однако нельзя было не заметить, что овцы, козы и куры явно поотвыкли от нас: стоило к ним приблизиться — они шарахались в сторону. Радовало, что численность животных возросла. Появилось много молодых ягнят, козлят, цыплят. У мальчишек мгновенно пробудился аппетит, захотелось тотчас отведать парного молока и свежих яиц, которых в траве виднелось множество, собрать их не составляло труда, а вот с молоком дело обстояло сложнее. Козы — и без того пугливые — не желали теперь стоять на месте, сердились, брыкались и убегали. Но мои сыновья не отступали и быстро сообразили, что делать. Они сняли с себя патронташи, и через несколько минут козы смирненько лежали на земле с перевязанными задними ногами. Ребята угостили строптивиц солью, поднесенной на ладонях, а потом уже принялись за дело. Таким образом мы получили две чаши (из кокосовых орехов) парного молока, правда, довольно терпкого на вкус. Одну мы оставили на обед, а из второй перелили содержимое в тыквенную бутылку с длинным горлышком и решили взять с собой.

Матушка занялась кормлением кур, разбрасывая рис и просо. Она хотела приманить пеструшек, что побольше и пожирнее, чтобы увезти их домой, перевязав им предварительно лапки.

Пока матушка занималась упаковкой провианта, мы с Фрицем поспешили к сахарному тростнику и успели собрать одну вязанку. Я задумал посадить сахарный тростник на Китовом острове.

Погрузив все на кораблик, мы отчалили. План был таков: обогнуть мыс Обманутой Надежды, дабы изучить лучше большую бухту и берег с другой стороны. С помощью паруса на кораблике я надеялся осуществить задуманное легко и быстро. Но не тут-то было, мыс снова оправдал свое название. Далеко в море уходила довольно широкая песчаная отмель, и при низком уровне воды во время отлива нам было не преодолеть ее, тем более что одним концом она упиралась в подводные скалы и рифы. Я не имел права подвергать своих близких опасности.

Но, как говорят, что ни делается, все к лучшему. Налетевший с суши свежий ветерок надул парус и понес нас туда, куда мы и желали, — к Китовому острову. Особенно хотел этого я. Хотел побыстрее посадить в землю саженцы, пока они еще не завяли, и, конечно, надеялся на помощь своих мальчуганов. Но эта работа пришлась им не по душе, под разными предлогами они отвертелись от нее, убежали к морю искать кораллы и моллюски. Нам с матушкой пришлось разгружать судно одним.

Но неожиданно появился Фриц. Он кричал:

— Отец, отец! Там, там… огромнейшая черепаха! Иди, иди же сюда! Она опять уползает к морю, я не могу ее перевернуть на спину, сил не хватает!

На такой призыв я не мог не откликнуться. Схватил два весла и помчался мальчику на помощь. На самом деле я увидел черепаху огромных размеров, которая упорно ползла к воде, хотя Эрнст успел схватить ее за одну лапу. Не раздумывая, я сунул одно весло сыну в руки, и мы, отбежав на небольшое расстояние, старались, прыгая и кружась, подсунуть весла, словно рычаги, под брюхо черепахи. В конце концов операция удалась. Передо мной лежала гигантская перевернутая черепаха длиною до пяти футов и весом не менее трех-четырех центнеров.

Теперь можно было спокойно заниматься своими делами, огромная амфибия при всем желании не могла снова самостоятельно перевернуться. Она была полностью в нашей власти. Мы возвратились к посадке деревьев, взрыхлили получше землю и укрепили молодые саженцы. Я понимал: сюда придется приехать еще раз для контроля и проверки проделанной работы.

Лишь под вечер, готовясь к отплытию, мы подошли к пойманной черепахе. Оставлять ее здесь не имело смысла, но как поднять на суденышко такую громадину?

— Придумал! — воскликнул я. — Все очень просто. Она же отличный гребец и сама способна доплыть до Палаточного дома.

Я взошел на корабль, вылил из бочки взятую с собой воду, снова ее хорошенько закупорил, обвязал вокруг веревкой, один конец прикрепил к носовой части нашего судна, а другой — очень осторожно обмотал вокруг шеи и передних лап пленницы. Общими усилиями удалось перевернуть огромное животное, и вот уже черепаха заплескалась в воде, а я быстренько подтянул бочку, дав возможность нашей красавице расположиться поудобней. Затем все запрыгнули на кораблик и поплыли.

Я занял место на носу судна, топор в моих руках должен был в случае опасности сразу обрубить веревку. Однако пустая бочка удерживала черепаху на поверхности воды, черепаха медленно, но неустанно двигалась вперед и тащила нас за собой как на буксире. Ребята буквально выли от восторга, Эрнст не преминул тут же заметить, что наш новый способ передвижения напоминает колесницу Нептуна, запряженную дельфинами. Но без моей помощи все равно не обошлось, одной черепахе было не под силу справиться с таким «возком». Я взял багор и опускал его в воду то влево, то вправо, направляя ход черепахи в нужном направлении, а именно в сторону бухты Спасения.

Таким способом мы благополучно пристали к берегу на обычном месте возле Скального дома и, освободив черепаху от бочки, перевязали ее несколькими веревками.

Но на следующий день решено было умертвить ее — по многим соображениям: во-первых, я не знал, как с ней обращаться и как ее содержать, а во-вторых, панцирь пять футов в длину и три фута в ширину хорошо подходил для обрамления родника, протекающего перед нашей пещерой. Но придумать, естественно, легче, чем сделать. Панцирь нужно было почистить, промыть и оставить для просушки на солнце — нелегкая работа. Насчет мяса не возникло никаких забот. Мы знали о вкусовых качествах черепашьего филе, поэтому, не долго размышляя, засыпали его солью и уложили на хранение. Позднее оно пошло на приготовление вкусных наваристых бульонов.

После сезона дождей было запланировано обработать участок земли под пашню и засеять ее разными сортами зерновых, чтобы в будущем регулярно получать урожаи к определенному сроку. Однако в силу непредвиденных обстоятельств пришлось повременить с осуществлением задуманного. Как всегда, возникали мелкие, но срочные дела, требующие немедленного разрешения. Кроме того, наш тягловый скот не привык ни к ярму, ни к полевым работам. Поэтому я решил сначала доделать ткацкий станок для матушки. Получился он неплохим, несколько грубоватым, но вполне сносным. Помогли знания, приобретенные в детстве, — ведь я часто посещал мастерские ткачей и других ремесленников, видел их оборудование, наблюдал за процессом их труда.

Успех с ткацким станком окрылил меня и подтолкнул на новые «свершения». Мальчики, например, давно просили изготовить для них седла и ездовую упряжь. Теперь наконец я приступил к выполнению обещанного. Раньше уже были сделаны заготовки из дерева для ярма и седел, оставалось только покрыть и обить их. Для покрытия годились шкуры животных, а для обивки — особая разновидность мха. Я сплел из него длинные толстые косы, обмотал вокруг палочек и пропитал в воде рыбьим жиром с золой, чтобы при просушивании содержимое не сделалось слишком ломким и не превратилось бы в труху в седле всадника при скачке. Сухой мох скручивался, становился очень податливым и, естественно, едва ли мог заменить конский волос. Но тут я вспомнил о мыльном щелоке, хорошем средстве для сохранения мха, и в результате набил вполне пригодным материалом не только седла, но и несколько берестяных подушек — получились подкладки для ярма. Матушка шила чехлы, ребята ей помогали. Из кожи мы изготовили и множество других изделий, как то: подпруги, шлеи, стремянные ремни и ременные вожжи, тягловые ремни для ярма. Особенного опыта в этой области у нас не было, поэтому приходилось, подобно портному, делать постоянные примерки прямо на животных.

Ребята принимали активное участие во всех работах, но им, понятно, хотелось и поразвлечься, особенно — поохотиться. Но я думал, что прежде всего надо выполнить все необходимое по хозяйству. Например, наплести корзин для различных целей: для сбора, сортировки и хранения фруктов, корнеплодов, семян, а также для перевозки. Матушка давно уже жаловалась на отсутствие у нас хорошей тары. Ну и я был бы не прочь испытать себя в новом ремесле. Мы заготовили побольше ивовых лоз, поскольку пользоваться очень красиво обработанными тростинками Жака я просто не посмел. И не пожалел об этом. Первые изделия оставляли желать много лучшего, они вышли довольно неуклюжими. Но мы не сдавались и упорно продолжали трудиться. Скоро получились весьма сносные упаковочные корзины и короба; они тоже не отличались большим изяществом, зато были удобны: в толстый верхний край вплетались по бокам две ручки, позволявшие просунуть через них палку, — так было легко и удобно нести корзину.

Когда в поте лица своего и под непрерывные сокрушенные вздохи мы изготовили несколько таких корзин, ребята решили отдохнуть и немного позабавиться. Они взяли две толстые бамбуковые палки, просунули их через ручки корзины, посадили в нее малыша Франца, Жак и Эрнст подхватили корзину и начали торжественно и важно носить ее по кругу.

— Послушай, отец! — воскликнул Фриц. — А почему не сделать носилки для нашей дорогой мамы? В походах она могла бы преспокойно восседать в них, это гораздо удобнее, чем трястись на осле или в телеге.

Со всех сторон раздались одобрительные возгласы, только матушка недоверчиво рассмеялась и заявила, что не желает сидеть снопом, согнувшись, и высовывать нос из корзины.

Я успокоил ее и обещал сделать носилки посимпатичней, хорошей формы. Оставался не менее важный вопрос: кто будет носилки нести? В Ост-Индии такую работу выполняли рабы, мальчишки же выступать в этой роли особого желания не изъявляли. Тут осенило Жака. Он предложил воспользоваться услугами Буяна и Ревушки.

— Конечно, — согласился я. — Почему бы не попробовать? — Мне самому было интересно узнать, что получится из этой наспех придуманной затеи.

Мы тотчас призвали Буяна и Ревушку, чтобы снарядить их как полагается. Прежде всего, естественно, следовало оседлать животных, к чему они были не особенно приучены. Против ожидания все обошлось благополучно. Достаточно затянув подпруги, мы сделали из стремян две большие петли, чтобы просунуть в них два шеста, на которых повиснет корзина, закрепили их крепкой веревкой, дабы они не выскользнули из петель, если животные слишком быстро будут двигаться или дорога окажется с ухабами.

Во время этой процедуры животные проявили стойкость и терпение. Сказалась выучка, они привыкли слушаться во всем Жака и Франца — по приказу мальчишек спокойно опускаться на землю и не подниматься, пока не последует новый приказ.

Теперь Жак вскочил на буйвола, Франц — на бычка, а Эрнст весьма неуклюже залез в корзину. Оба всадника скомандовали одновременно громким голосом:

— Встать!

И два носильщика послушно встали, постояли в нерешительности, раздумывая над своей новой ролью, а затем медленно зашагали вперед. Носилки оказались на самом деле великолепным и простым средством передвижения. Корзина висела прочно, на ходу приятно покачивалась, как настоящая коляска на хороших стальных рессорах.

Но так продолжалось недолго, медленная езда пришлась не по нраву двум всадникам, они дали команду, и животные перешли на резвую рысь. Это понравилось даже осторожному Эрнсту, он подбадривал братьев, хлопал в ладоши от восторга, при сильных толчках молчал, только стискивал крепко зубы и упирался руками и ногами в стенки корзины. Испытание можно было считать успешно завершенным.

Потом я, матушка и Фриц сидели мирно под сенью зеленых деревьев и плели новые корзины. Фриц вдруг без всякой причины вскочил, сделал несколько шагов вперед и внимательно стал всматриваться в глубь аллеи, протянувшейся от моста через Шакалий ручей до Соколиного Гнезда.

— Что же это такое! — воскликнул он. — Кто-то или что-то двигается, очень и очень странно! Движется к нам, поднимая клубы пыли! Видишь, папа?

— Не вижу и не знаю, кто бы это мог быть! — ответил я. — Все животные стоят в стойлах, там же и Буян, и Ревушка!

— Да это же что-то необыкновенное! — воскликнул снова Фриц. — Походит на толстый якорный канат, который сворачивается на земле в кольца. А может, это мачта, торчащая из пыли? Нет, это живое существо, потому что продвигается вперед, к нам, оно замирает, взвиваясь вверх, и шевелится, сжимаясь по земле кольцами.

Матушка перепугалась, услышав объяснения Фрица, и поспешила укрыться в пещере. Я созвал ребят и велел им подняться на чердак в пещере, встать возле оконных проемов и привести оружие в боевую готовность. Фриц должен был остаться при мне. Я достал подзорную трубу, чтобы выяснить ситуацию и принять разумное решение.

— Отец, скажи, что это такое? — спросил Фриц испуганно.

— Я думаю, это огромная змея, — сказал я, — или, вернее, великанша-змея, я вижу ее сейчас отчетливо. Да, положение не совсем приятное!

— Тогда я первым вступлю в бой! — воскликнул смелый Фриц. — Достану самые лучшие из наших ружей и топоры еще принесу.

— Будь осторожен, сынок! — попросил я. — Пресмыкающиеся очень живучи и сильны. Пойди-ка лучше к братьям и подготовь к бою крупнокалиберные ружья. Я тоже скоро приду, и мы вместе примем все меры к обороне.

Фриц покинул меня неохотно, а я продолжал наблюдение за диковинным змием. Да, сомнений быть не могло — змея, и гигантских размеров. Она извивалась и стремительно продвигалась по земле. Я надеялся разобрать мост и перекрыть ей путь к нашему дому. Но поздно. На мост она уже вползала и вздымала туловище на восемь, а то и десять футов вверх, медленно-медленно крутила головой по сторонам, играла языком, как будто с недоверием осматривала местность или выискивала добычу.

Больше я не мог наблюдать за этим мерзким зрелищем. Когда ползучая гадина перекатывалась через мост, я быстро начал отступать, подбежал к пещере, молниеносно преодолел лестницу и оказался наконец у своих. Ребята стояли вооруженные, спрятавшись за выступами в стенах, словно воины в осажденном замке, хотя боевого духа и пыла не чувствовалось. Мое появление немного оживило их, придало чувство уверенности. Фриц протянул мое ружье. Все теперь встали возле оконных проемов с решетками и застыли. Отсюда можно было наблюдать за местностью, оставаясь невидимыми для врага.

Минуя мост, змея повела себя как-то странно, ее что-то смущало, вероятно, присутствие человека было для нее ново. Она продолжала свое продвижение вперед, то вздымаясь кверху, то скручиваясь кольцами по земле, и вдруг застыла неподвижно в самом центре площадки перед пещерой, может, случайно, а может, почуяла опасность. Осталось еще шагов сто — и она появится в нашей пещере. Тут Эрнст не выдержал и выстрелил, скорее от страха, нежели от боевого пыла. За ним пальнули Жак и Франц. Даже матушка, как истая амазонка[54], смело нажала на спусковой крючок ружья.

Выстрелы, к сожалению, не дали желаемого результата. Да, чудовище немного испугалось, но продолжало, как ни странно, быстро двигаться дальше. Очевидно, оно не было ранено. Тогда выстрелили я и Фриц, скорее всего тоже промахнулись или слегка задели нашего врага — змея успела скрыться в густых зарослях бамбука на Утином болоте.

Мы облегченно вздохнули, словно сбросили с плеч тяжелый груз. К нам вернулся вдруг дар речи, все заговорили разом, естественно, о том, кто как целился и стрелял и почему не попал в змею. Мы единогласно пришли к выводу, что пресмыкающееся было отвратительно на вид и огромно по размерам: до одного фута в диаметре посередине и до тридцати футов в длину. Насчет цвета глаз и пасти дракона наши мнения расходились. Со свойственным им легкомыслием ребята уже забыли о пережитом, начали говорить о пустяках, а я только и думал о наших промахах и об опасной близости незваного гостя. Принял временное решение, запрещающее в тот вечер покидать пещерное жилье, а в последующие дни каждый мог отлучиться только с моего позволения.

Так прошло три дня — три дня ожидания и страха. Мы находились как бы на осадном положении — выход за пределы Скального дома разрешался только в случае крайней необходимости и на расстояние в сто шагов.

Враг между тем не выказывал ни малейших признаков своего близкого соседства с нами, давая повод для разных предположений и догадок. Можно было бы подумать, что он тем или иным путем перебрался на другую сторону болота, к примеру, прополз через расщелину в скале. Однако постоянное беспокойство нескольких одичавших уток и гусей на болоте говорило о другом. Возвращаясь после дневных полетов над морем и соседним побережьем, они долго кружили на небольшой высоте над своим старым прибежищем в бамбуковых зарослях, криком и беспорядочным хлопаньем крыльев выказывая страх и недоумение, а потом, помедлив, летели через бухту Спасения на Акулий остров и устраивались там на ночлег.

Я не знал, что предпринять. Наше оружие не годилось для борьбы с коварным врагом, затаившимся в бамбуковых зарослях на болоте. Нападения следовало ожидать в любое время дня и ночи. А это значило, что мы должны быть постоянно начеку, проявлять бдительность и осторожность, следить за нашими животными и вовремя предупреждать их об опасности, если таковая возникнет. Мы находились будто в заточении, обречены были на бездействие и мучительное выжидание. Страх засел в нас и никак не отпускал.

Но из любой ситуации всегда найдется тот или иной выход. Помог нам, как это ни странно, наш старый дружище, серый ослик, проявив непомерную прыткость в поведении и потому, вероятно, не вошедший в анналы истории в противовес бдительным и осторожным капитолийским гусям из римской истории[55].

Дело обстояло так. После периода дождей сена в пещере оставалось немного, к вечеру третьего дня блокады скотина доела последние травинки. Встал вопрос: что делать? Выделить кое-что из наших съестных припасов? Но и они могли закончиться. Не стоило рисковать. Решили все же выпустить животных на волю, но попытаться обмануть коварного, явно недремлющего врага. Наш план был таков: перевести скотину через Шакалий ручей не по мосту, а подняться повыше к тому месту, откуда вытекал ручей; со стороны болота оно почти не просматривалось — там мы хотели перейти вброд.

На четвертый день осады мы приступили к выполнению своего плана. Привязали каждое следующее животное к хвосту или к задней ноге впередистоящего. Фриц как самый смелый и сообразительный из ребят, сидя на Быстроножке, должен был вести за уздцы с большой осторожностью самое первое животное, а другие, как мы полагали, последуют за ними. Я приказал Фрицу в случае опасности оставить скотину и спасаться бегством; если понадобится, укрыться в Соколином Гнезде.

Матушка и младшие ребята заняли места возле оконных проемов, при появлении змеи им надлежало стрелять, чтобы отпугнуть ее и не позволить напасть на скот. Я встал на угловом выступе скалы, оттуда можно было обозревать близлежащие окрестности, в том числе и болото, и при необходимости без труда отступать во внутренние покои Скального дома, открыв беглый огонь, который обычно дает неплохие результаты.

Я велел мальчикам зарядить пулями огнестрельное оружие, помог управиться с перевязыванием скотины. Но не учел нрава животных, их возможного поведения после трехдневного, почти неподвижного пребывания в стойле и хорошего корма. Наш старый серый осел будто с цепи сорвался. Переполненный энергией, он живо оборвал свой недоуздок и ринулся стремглав за ворота, чуть раньше открытые матушкой. На площадке он начал выделывать такие замысловатые выкрутасы, что мы, забыв на минуту об опасности, рассмеялись. Фриц, уже сидевший верхом на Быстроножке, хотел призвать нарушителя к порядку, но не тут-то было: вслед за ослом поскакали за ворота козлята, и не успели мы и слова сказать, как животные под предводительством осла уже неслись во всю прыть к болоту. Фриц хотел немедленно отправиться в погоню, но я удержал его.

— Останься! — закричал я испуганно. — Что тебе взбрело в голову?

— Ой, смотрите! Смотрите же! — крикнул почти тотчас же Жак.

В зарослях что-то зашевелилось, стало подниматься. У нас мурашки побежали по коже от ужаса. Да, змея! Она тянулась свечой ввысь. При виде легкой добычи ее глаза сверкали коварным блеском, она водила раздвоенным на кончике языком то вправо, то влево, то вытягивала его вперед, то убирала, явно предвкушая обилие вкусной пищи.

Потрясенный осел и его свита остановились перед ней, будто застыли. А змея напала немедленно, схватила одного ягненка, обвилась вокруг него раз, второй, третий, сжимая все сильнее и сильнее. Несчастный ягненок только дергался в страшных судорогах. Три козленка заблеяли и начали пятиться. Осел как-то странно подпрыгнул, перевернулся в воздухе и упал в болото на спину.

— Господи! — тихо произнес Жак. — Он же задохнется, а мы не можем ему помочь!

Эти слова Жака вывели нас из оцепенения.

— Отец, папа, — шептали возбужденные мальчики, — разреши подойти поближе, разреши стрелять. Может, спасем еще ягненка.

Я успокоил воинственно настроенных детей:

— Ему мы, дорогие дети, уже не поможем ничем, а себя подвергнем опасности, да еще какой! Страшно подумать! Вдруг мы промахнемся? Тогда змея окончательно рассвирепеет. Животных не спасти, бедного осла наверняка затянуло на дно трясиной. Видите, в зарослях ничто не шелохнется. Мы должны дождаться, когда змея начнет заглатывать жертву, ее пасть в тот момент занята, и мы можем приблизиться к ней и расправиться.

— А как она проглотит целиком животное да еще с ногами? — спросил Жак, пристально наблюдавший за отвратительной сценой на болоте. — Ух, как противно!

— Змеи не имеют коренных зубов для жевания пищи, у них есть только зубы-резцы для захвата добычи, — заметил я, — поэтому, чтобы питаться, они вынуждены заглатывать пищу целиком. Не спорю, противно, но разве приятней смотреть, как тигры или волки разрывают свою добычу на кровоточащие куски? Заглатывание жертвы потрясает, правильно. Зрелище и величественное, и отвратительное, особенно когда хищник огромных размеров, как наша змея.

— А как она отделяет мясо от костей? — спросил Франц дрожащим голосом. — Она ядовитая?

— Нет, сынок, не ядовитая! — ответил я. — Но при этом намного сильнее и страшнее ядовитых. Она не отделяет мясо от костей, а проглатывает жертву вместе со шкурой и шерстью, с мясом, костями и всеми потрохами. Вы еще увидите эту процедуру!

— Все равно не понимаю, — сказал Жак. — Как ребра и большие бедренные кости проходят через ее пасть и горло и дальше?

— Посмотри только, что змея теперь делает, — прошептал Фриц. — Как она перехватывает тело животного своими кольцами и давит, и тискает его. Несчастный ягненок! Она ведь разминает и размягчает его тело! Ух, до чего ужасно! Она готовит жертву, чтобы потом заглотнуть ее. У-у, тварь!

Потрясенная увиденным, матушка не захотела дожидаться финала страшной сцены, позвала Франца, и они скрылись в Скальном доме. Я обрадовался ее разумному поведению, поскольку даже мне это представление казалось невыносимым. Фриц был прав. Прежде чем раскрыть пасть, змея тщательно разминала добычу, подготавливая ее к заглатыванию. Змея уцепилась хвостом за выступ в скале, чтобы быть поустойчивей в борьбе со своей жертвой, которая слабо, но еще сопротивлялась. Бедняжке удалось на секунду освободить задние ноги, но только на секунду; змея тут же зажала его в тиски-кольца, разверзла пасть, из которой валил пар, и схватила морду жалобно блеющего ягненка. Еще несколько судорожных подергиваний — и несчастное создание испустило дух, безжизненно повисло. Но убийца не унималась. Более того, именно теперь она начала по-настоящему ломать и переламывать все косточки ягненка, от которого осталась одна голова, да и то вся в крови и ранах.

Но на этом ужасное представление не закончилось, продолжение — еще более омерзительное — следовало. Дьявольская змея, освободившись от трупа, стала медленно и осторожно ползать вокруг него, вползать на него, торжествующе лизать языком и покрывать обильно вытекающей из пасти слюной. Потом чудовище с большой ловкостью, подталкивая головой, расположило перед собой труп: растянуло задние ноги несчастного расчлененного ягненка, а передние поместило возле головы и само улеглось рядом, вытянувшись во всю длину, но так, что пасть оказалась возле копытцев задних ног. Вот тогда наконец змеиная пасть снова раздвинулась и вобрала в себя копытца с ногами, потом стала заглатывать и ляжки; вот только с бедрами и тазовой частью возникли как будто затруднения. Казалось, они застряли в глотке, змея словно давилась костями. Но в конце концов она справилась. Чем тяжелее шло заглатывание, тем обильнее стекала слюна. Слюна обволакивала и саму глотку, и куски мяса и способствовала успешному их проталкиванию в пасть.

Вот таким отвратительным способом наш несчастный ягненок попал в «живую могилу» — из пасти змеи осталась торчать лишь его голова, непонятно почему — может быть, хищница устала и нуждалась в отдыхе, а может быть, недостаточно хорошо перемяла заранее кости головы, вот они и не проходили. Впрочем, вся эта процедура длилась с семи часов утра и до середины дня.

Я напряженно ждал, когда можно будет наконец напасть на врага. Мы стояли по-прежнему на своих местах, словно пригвожденные, завороженные происходящим. Но теперь… теперь настал долгожданный миг, и я громко воскликнул:

— Вперед, ребята! Настало время действовать! Мы одолеем нашего врага.

С ружьем на изготовку я первым выскочил из укрытия и приблизился к змее, разлегшейся на краю болота. Не отставал от меня ни на шаг и Фриц. Жак, напротив, слегка растерялся и хотя шел следом, но как-то не спеша, Эрнст же не осмелился покинуть свой пост в пещере. Когда я подошел совсем близко, то снова вздрогнул от отвращения. Передняя часть змеиного тела непомерно раздулась и словно застыла, глаза, наоборот, искрились и перекатывались, а хвост поднимался волнами, вверх-вниз, вверх-вниз. Я определил по рисунку на коже змеи, что это — королевская змея, или так называемый боа.

Когда до нашего змеиного врага оставалось восемнадцать — двадцать шагов, я и Фриц выстрелили одновременно. Две пули разнесли голову змеи до неузнаваемости; блеск в ее глазах исчез, передняя часть тела и пасть оставались по-прежнему неподвижными, зато остальная часть тела задергалась с удвоенной силой, хвост бил вслепую по сторонам. Мы поспешили прикончить чудовище и выстрелили из пистолетов. По змеиному телу пробежали судороги, потом оно вытянулась во всю длину и замерло колодой.

Мы не удержались, чтобы не закричать — радостно и торжествующе. На крик сбежались все наши: Эрнст, матушка. Франц. По дороге матушка успела освободить скотину от веревок.

— Почему вы так кричите? — спросила матушка. — Настоящие канадские дикари, возвращающиеся домой с поля битвы.

— А ты лучше взгляни, кого мы одолели! — ответил я. — Опасный враг, а размеры! Если бы не победа, пришлось бы бежать без оглядки, оставить Скальный дом со всем, что в нем есть.

— Отец правильно говорит, — подтвердил Фриц, — сидя в засаде, я не то чтобы струсил, но здорово испугался. А сейчас и дышать как будто легче. Конечно, мы понесли потери, жалко Серого, погибшего смертью храбрых. Вел себя безрассудно, но прорвал блокаду и спас нас. Совершил подвиг подобно римлянину Курцию[56].

— Ну правильно так правильно, — сказал Жак. — А что будем делать теперь с этой мертвой тварью?

— Я считаю, — сказал Фриц, — надо ее выпотрошить и сохранить как редкостную достопримечательность.

— Верно, верно, — возликовал Жак, — давайте выставим ее с разверстой пастью перед нашим домом. Будет стоять как часовой и охранять от дикарей, если они появятся.

— Ну и ну! Долго думал, прежде чем сказать такую глупость? — возмутился Фриц. — А наши бедные животные? Они же разбегутся, завидев это страшилище! Нет-нет. Самое подходящее место для змеи — в комнате, где хранятся наши книги и естественнонаучные коллекции. Прекрасное дополнение, например, к собранию кораллов и раковин.

Тут я вмешался и предложил прекратить прения и осмотр ужасной змеи. После стольких часов страха и напряжения мы все нуждались в отдыхе. Я попросил матушку отправиться в Скальный дом и принести еды, конечно, на ее усмотрение, для поддержки наших духовных и физических сил. Привести необходимо было и молодых быков в ярме и с тягловыми ремнями. В помощники ей я назначил Фрица и Жака. Я, Эрнст и Франц остались нести вахту у поверженной змеи, чтобы стервятники и другие хищники не разодрали ее на части.

Я сел с ребятами в тени скал, зарядил снова ружья и пистолеты. Ожидать пришлось недолго, буквально через пять — десять минут появились наши с едой и быками. Сразу, после наскоро съеденного обеда, состоящего из холодных блюд, мы опять принялись за змею. Начали потрошить ее. Жалкие останки ягненка мы выбросили в трясину, прикрыли это место валявшимися возле скал кусками породы, чтобы никогда больше не видеть их и не вспоминать. Потом припрягли двух быков к хвосту боа, сделали для головы змеи нечто вроде петли и несли ее отдельно по очереди. Таким способом труп врага мы доставили к Скальному дому.

— А как снять кожу, отец, с этой громадины? — спросили мальчики.

— А ну-ка подумайте сами, мои вечные вопрошалки! — ответил я. — Дам только один совет: когда будете разделывать змею, обязательно подвесьте ее за голову; кто-то из вас должен встать на расстоянии приблизительно одного шага от туши и с силой воткнуть нож в шею и сделать надрез вниз, а потом просто давить и поднимать змею выше и выше. Вот и все. Начинайте, нельзя терять время зря. Пусть Фриц, как самый сильный, работает ножом. Попытайтесь осторожно отделить голову от туловища. Снятую кожу надо хорошенько натереть солью и посыпать золой. Потом снова зашить и наполнить мхом или ватой.

Ребята хотя и приступили к работе, но с большой осторожностью и с некоторой даже опаской. Фриц взял на себя руководство всем «предприятием». Я находился поблизости и был готов в любой момент прийти на помощь ребятам — советом или делом. Поэтому работа продвигалась успешно.

Уже через несколько дней мы принялись за изготовление змеиного чучела. Наполовину зашитую змею привязали за голову к высокому столбу, чтобы она не соскользнула. Жак встал спиной к кончику хвоста, расставив ноги над незашитой частью этой длинной «кишки». Он принимал мох, который ему подавали братья, и заталкивал его пучками внутрь, уминал, трамбовал, проталкивал подальше. Зрелище получилось очень забавное: расставленные ноги, наклоны вперед, укладывание мха под собой внизу; пот катился градом с лица, но мальчишка только иногда останавливался и отбрасывал тыльной стороной ладони волосы с потного лба, а потом, улыбаясь, кричал: «Получается, папа, мы работаем как заправские мастера!»

Между тем понадобился целый день, чтобы полностью набить змею и снова зашить до самого горла. Однако теперь возникли другие проблемы, правда, скорее смешные, нежели серьезные, а именно: где поместить чучело, чтобы было и красиво, и удобно, и наглядно. Я сказал, что охотно помогу ребятам.

Основой экспозиции стал мощный резной столб, всаженный в деревянный крест на полу. Вокруг него разместился волнообразно хвост змеи, остальную часть мы подняли на высоту почти восьми футов. На верхушку столба уложили часть змеиного тела таким образом, что шея и голова свешивались настолько, что могли бы достать человека среднего роста, если бы он стоял там. Получалось, будто чудовище грозно высматривает добычу. Само собой разумеется, пасть была максимально разверста, а язык высовывался. То и другое мы выкрасили кроваво-красным соком «индейских фиг». За отсутствием стекла на место глаз вставили гипсовые шарики, на которых тоже красной краской пометили зрачки и которые покрыли раствором прозрачного рыбьего клея; они получились страшные и почти как настоящие. Чучело змеи казалось настолько живым, что собаки рычали на него и старались обойти стороной, а когда мы выставили сие произведение искусства на просыхание перед входом в Скальный дом, наши животные при виде его приходили в неистовство. Потом мы поместили чучело в нашем новом музее, прямо напротив двери. Над входом мальчики укрепили гипсовую доску, на которой красной краской большими буквами написали двусмысленное изречение: «Ослам вход воспрещен!»

К счастью, опасность со стороны этого удава нам больше не грозила, но мы понимали, что, раз в этой местности водятся змеи, значит, нужно быть настороже, можно натолкнуться еще раз на такую же змею. Помимо этого, убитая змея была самкой, а следовательно, не исключено, что где-то поблизости проживал самец, ее друг, или — что еще хуже — молодой выводок, который в недалеком будущем превратит нашу жизнь в муку. Поэтому я решил устроить прочесывание местности, причем в двух направлениях: в Утином болоте и вдоль дороги, ведущей к Соколиному Гнезду, по которой змея приползла к нам; во всех расщелинах и открытых местах в скалах, через которые только и могла проникнуть к нам змея из внутренних районов острова.

Я хотел начать, естественно, с близлежащего Утиного болота. Однако Жак и Эрнст не выказали большого желания сопровождать меня.

— Не хочется, папа, — сказал Жак, — не хочу больше видеть этих змей, противные они. Помнишь, какая пасть была у нашей, а как она била хвостом? Помнишь?

Подобное настроение ребят смутило меня. Такое поведение могло стать нормой, послужить примером для остальных. А плохой пример всегда заразителен. Поэтому я прежде всего попытался подбодрить ребят, а потом уже и поучить немного. Я сказал, что нельзя бояться чего-то заранее, ведь не испугались же мы, когда возникла настоящая опасность, вступили в противоборство со змеей и победили.

— Не сиюминутная храбрость или — что еще хуже — безрассудная удаль, — сказал я, — как правило, ведут к успеху, а твердость и настойчивость. Если предположить, что боа оставила на болоте выводок, то детеныши в один прекрасный день могут напасть на нас, возможно, еще более неожиданно, чем это сделала их мать, приползшая средь бела дня и по хорошо просматриваемой дороге.

Ребята как будто согласились с моими доводами. Мы взяли охотничьи ружья, толстые палки из бамбука, доски и надутые шкуры зверей, чтобы не утонуть в трясине.

По прибытии на место наше передвижение началось следующим образом: на болотистую поверхность клались бамбуковые палки и доски одна на другую или одна за другой, делалось несколько шагов, затем снова в ход шли палки и доски и снова делалось несколько шагов… Медленно, с большой осторожностью мы пересекали болото и целыми и невредимыми достигли в конце концов противоположного берега с твердым грунтом.

В грязи то здесь, то там попадался явственный след чудовища, но, к нашему огромному удовлетворению, нигде не встречалось признаков оставленных детенышей или яиц змеи. Даже на противоположном краю болота, где она провела большую часть времени, мы не увидели ничего подозрительного, кроме примятой травы и многочисленных сломанных болотных растений, образующих нечто похожее на гнездо. Неподалеку от этого места мы нашли довольно большой грот, протянувшийся на добрых двадцать шагов внутрь скальной стены. Из него вытекал кристально-прозрачный ручеек.

Свод этой пещеры был увешан сталактитами самой разнообразной формы, по ним струилась вода. Кроме свисавших сосулек здесь были величественные колонны, подпиравшие свод. Встречались и причудливые наросты — сказочные и фантастичные.

Нам захотелось исследовать истоки ручейка, вытекавшего из довольно большой расщелины в скале на высоте нескольких футов над землей. Мы вошли в нее. Горная порода была рыхлой, но передвигаться по ней можно было, не прилагая особых усилий, без напряжения. Потом Фриц увидел новый проход, вполз в него и сообщил, что впереди большая внутренняя пещера. Я поспешил к сыну, дабы убедиться, что в этой пещере нет змеенышей. Жак и Эрнст остались стоять во внешнем гроте. Мы с Фрицем прошли еще немного вперед до того места, где можно было стоять во весь рост.

Первое, что мы сделали, так это несколько раз выстрелили из пистолетов; гулкое и длительное эхо свидетельствовало о том, что пещера огромных размеров. Чтобы осмотреться, пришлось зажечь две свечи. Фитиль с кресалом и восковые свечи мы на всякий случай всегда носили с собой в походных сумках. Выстрелами я хотел проверить чистоту воздуха. Свечи горели хорошо, значит, можно было без боязни сделать несколько шагов в глубь пещеры; вредных газов и здесь не чувствовалось; очевидно, свежий воздух поступал сюда постоянно.

Но все равно вперед мы продвигались с большой осторожностью, постоянно оглядывались, старались получше рассмотреть окружающее пространство. Вдруг Фриц удивленно воскликнул:

— Отец, кажется, новая соляная пещера! Посмотри, как все сверкает, какие мощные соляные блоки! И на стенах, и на полу! Великолепные кристаллы!

— Не спеши с определением, мой сын, — ответил я. — Вполне возможно, это вовсе не кристаллы соли. И знаешь почему? Стекающая по ним вода не мутнеет и, как я попробовал, не имеет соленого привкуса. Поэтому я предполагаю, что мы находимся в редкостной пещере с горным хрусталем.

— Но это же еще лучше! — радостно крикнул Фриц. — Значит, можно считать, что мы нашли клад, нашли драгоценности!

— Разумеется, можно, — сказал я, — но весь вопрос в том, для чего они нам? Как их использовать в нашем положении? Для нас эти кристаллы, что самородок золота для Робинзона Крузо.

— Ну и пусть! А я все равно отобью кусочек, нужно же как следует изучить его строение. Смотри, какой хороший образец! Абсолютно правильный кристалл! Правда, почему-то темноватый и почти непрозрачный!

— Сейчас объясню. Во-первых, никогда не спеши с выводами. Ты хотел бы, чтобы твой камешек был таким же светлым, как и другие, которым еще надо вырасти. Все эти великолепные массы кристаллов, шестигранные столбики, завершающиеся шестигранными пирамидами, растут в различных направлениях из твердой кристаллической породы, которая смешалась с тонкими глинистыми частицами и потому непрозрачна; эту породу называют материнской, и в ней действительно можно разглядеть даже невооруженным глазом тонкую паутину каких-то иголочек — они являются, конечно, зародышами кристалла. Кусок такой материнской породы со скопищем пирамид называют друзой. Она состоит из большего или меньшего количества мелких и крупных кусков, которые совершенно срослись своими широкими нижними частями. Если такой кристалл отколоть от друзы, он сразу темнеет и становится непрозрачным, что вызывается, возможно, массой мельчайших трещинок, которые распространяются внутри кристалла, вероятно, вследствие сотрясения от удара.

— А как же отделить от породы светлый и прозрачный кристалл? — спросил Фриц.

— Его нужно осторожно выцарапать и в любом случае молотком надо бить только по породе, а не по хрустальным столбикам.

Так беседуя, мы продолжали обследование этой необычной пещеры. Фрицу удалось оторвать одну хрустальную друзу с изящнейшими пирамидами, весом фунтов[57] десять, — неплохой экспонат для нашего музея. Свечи между тем почти полностью догорели, остались небольшие огарки. Поэтому я решил возвращаться назад. На прощание Фриц выстрелил еще раз, и раздавшееся эхо подтвердило наши догадки — до конца пещеры было еще далеко.

Когда мы вышли из пещеры через ту же самую расщелину возле ручья, то увидели прежде всего Жака, он стоял и плакал навзрыд. Но, заметив нас, мальчишка вытер слезы и, радостно крича, бросился навстречу. Добрый малый думал, что мрачное ущелье поглотило нас навеки и он никогда не увидит ни папу, ни брата.

Пока Фриц показывал успокоившемуся братишке хрусталь и рассказывал о пещере, я пошел в сторону болота. Там стоял наш вечно размышляющий Эрнст. Он воткнул по кругу тонкие и прямые бамбуковые прутики и переплел их расщепленными бамбуковыми полосками так, чтобы вверху образовалось нечто вроде воронки диаметром почти в три дюйма; острые концы прутиков слегка выступали над горлышком воронки. Сама же воронка, по словам мальчика, должна была крепиться к другой, пузатой и длинной, плетенке с днищем; узкое горлышко приходилось примерно на середину этого сооружения. Рыба, считал Эрнст, попадает туда как в западню, к тому же повернутые внутрь острые концы бамбуковых прутьев не дадут ей уйти на волю.

Я сразу понял предназначение этой самоделки и похвалил изобретателя за выдумку и за отличное воплощение своей идеи в жизнь.

— А я еще застрелил змееныша боа! — сообщил радостно мальчик. — Он здесь, рядом с ружьем, прикрытый камышом. В длину уж точно четыре фута, а в толщину с мою руку.

— Если быть точным, ты застрелил большого угря, — рассмеялся я, когда увидел то, что лежало под камышинками. — Красивый, крупный и жирный угорь. Сегодня вечером и поджарим его, отличный получится ужин!

Подбежали другие мальчики. Они тоже стали смеяться и дразнить Эрнста, принявшего рыбу за змею. Но Эрнст спокойно и с достоинством ответил:

— Совсем несмешно! Я подумал, раз мы пошли искать змей, значит, они всюду. Ошибиться может каждый.

Потом мы упаковали «рыбные снасти» и добычу Эрнста, кристаллы Фрица и пошли домой, минуя болото, держась ближе к скалам, так как здесь было суше.

Проведя обследование болота, мы успокоились, поняли, что с этой стороны нам не грозит змеиная опасность. Теперь предстояло хорошо прочесать местность в скалах вплоть до теснины. Там я намеревался осуществить ряд работ. Поэтому к походу необходимо было тщательно подготовиться, он мог длиться не один и не два дня. Мы взяли как можно больше еды, боеприпасов, проверили палатку и телегу, собрали факелы для ночной защиты от хищных зверей и восковые свечи для освещения, ну и, конечно, инструменты, посуду и прочее необходимое в длительном походе. Все погрузили на телегу. Надо сказать, к этой экспедиции мы готовились как никогда прежде.

Вот так, хорошо оснащенные, мы в назначенный день утром покидали Скальный дом. Матушка выбрала себе место на грузовой повозке. Ее тянули в одной упряжке Буян и Ревушка. Одновременно они несли на своих спинах двух всадников — Жака и Франца. Корова тоже была запряжена. Но она была ведущей, шествовала впереди быков. Приблизительно в ста шагах от повозки ехал Фриц на Быстроножке, он был наш впередсмотрящий. Я, как обычно, шел рядом с коровой, а Эрнст — возле повозки. Мы оба в случае усталости имели право ехать верхом или сесть в телегу. И наконец, наши фланги надежно прикрывали четыре собаки и шакал Поспешилка.

Мы взяли курс на Лесной бугор и плантацию сахарного тростника. По дороге то и дело попадались следы, оставленные уже поверженной змеей, на рыхлой песчаной почве они походили скорее на вмятины от разрывов гаубичных гранат.

Мы зашли в Соколиное Гнездо и предприняли ряд мер: птицу, овец и коз выпустили гулять на свободу, оставив им корм, чтобы они не забывали свой дом и держались поблизости. Так поступать, уходя надолго из Соколиного Гнезда, у нас вошло в привычку. Затем двинулись дальше, к Лесному бугру, где планировали заночевать. Потом мы намеревались наполнить несколько подушек хлопком и поближе познакомиться с тамошним озером и граничившим с ним Рисовым болотом.

Чем дальше мы уходили от Соколиного Гнезда, тем реже попадались нам отпечатки, свидетельствовавшие о пребывании змеи-гиганта, меньше было и следов обезьян; лишь крик петуха да постоянное блеяние, доносившиеся со стороны Лесного бугра, нарушали тишину. На ферме царили чистота и порядок, как будто мы не покидали ее никогда. Стоило нам свистнуть, как сразу же прискакали на наш зов и козы, и овцы, со всех сторон слетелись и куры, и петухи. В благодарность за радушный прием мы угостили всех отборным зерном и солью.

Мы решили остаться в этом благословенном крае на целый день, стали распаковывать вещи и раскладывать по местам. Затем матушка, как всегда, занялась кухней, а мы разбрелись кто куда, чтобы собрать хлопок для подушек, необходимых для дальнейших походов.

После обеда, разбившись на группы, приступили к обстоятельному изучению местности. Я выбрал на сей раз своим спутником Франца и впервые доверил ему маленькое ружье, разъяснив, как пользоваться им, и рассказал о мерах предосторожности. Мы взяли на себя прочесывание левобережной стороны Лебяжьего озера, Фриц и Жак должны были исследовать правый берег, Эрнст с матушкой оставались у озера, там, где оно ближе всего примыкало к рисовой плантации, дабы собрать спелых рисовых колосьев. У каждого отряда была своя сопроводительная охрана: матушка и Эрнст получили Билли и господина Щелкунчика, под командованием Фрица шествовали Турок и шакал Поспешилка, меня и Фрица сопровождали Буланка и Каштанка.

Я и Франц медленно брели по левому берегу озера, почти не видя из-за густых тростниковых зарослей открытой воды. Наши четвероногие мгновенно покинули нас и исчезли в болотине, вспугнули семью цапель и подняли в воздух вальдшнепов, покинувших водную гладь с такой стремительностью, что при всем желании мои выстрелы оказались бы напрасными. Но уток и лебедей было много, они, казалось, не обращали на нас внимания, плавали спокойно и невозмутимо. Францу не терпелось поохотиться, просто пострелять, безразлично в кого: в уток, лебедей или в выпь, чей отвратительный, похожий на ослиный, крик доносился с трясины.

Я подозвал собак и указал направление, откуда раздавался крик выпи. Франц встал у края болота, держа наготове ружье, а я взял под наблюдение небо, чтобы стрелять немедленно, если возникнет необходимость.

Тут в камышах, совсем близко от берега, что-то зашуршало. Мальчик выстрелил, и я сразу услышал его радостный крик:

— Попал, папа, попал в него!

— В кого попал? Во что? — громко крикнул я сыну в ответ, так как стоял довольно далеко.

— В дикую свинью, — крикнул он.

— Не ошибаешься? — спросил я. — Может, ты уложил поросенка? Ну, из тех, которых мы выпустили гулять на свободе? В вольных условиях их развелось много.

Когда я подошел к сыну и рассмотрел убитое животное с рыжеватой щетинкой, действительно похожее на молодую свинью, я сразу же определил с радостью, что оно неевропейского происхождения.

При более тщательном осмотре выяснилось, что животное имеет примерно три с половиной фута в длину, располагает резцовыми кроличьими зубами, верхняя губа раздвоена, хвоста нет, а вот лапы — с пальцами, причем между пальцами задних лап имеются перепонки. Я пришел к выводу, что перед нами кабиай, или капибара[58]. Но сыну об этом я не сказал. К чему омрачать радость первой охоты? Сказал только, что он застрелил дикую свинью не совсем обычного вида.

Но пора было снова отправляться в путь. Франц пытался без посторонней помощи тащить свой охотничий трофей, но, поразмыслив немного, вдруг закричал радостно:

— Знаю, что делать, знаю! Свинью надо выпотрошить. Тогда будет легче нести. Возможно, даже сам донесу ее хотя бы до Лесного бугра.

— Молодец, правильно придумал! — сказал я. — Потроха свиньи мы все равно не будем есть! Кроме того, наши помощники по охоте заслуживают благодарности, ведь именно они гнали дичь под выстрел.

Мальчик тут же начал потрошить капибару и справился с этим лучше и быстрее, чем я ожидал. Оба дога получили вдосталь еды, и мы снова отправились в путь. Однако мальчик начал опять охать и вдруг сказал:

— Идея! Привяжу-ка я свой трофей на собаку, пусть тащит!

— Умница! — сказал я. — Хорошая мысль! Ведь наши собаки действительно приучены носить груз. Проверим наши успехи в дрессировке!

Я снял заплечный мешок, который всегда имел при себе во время охоты, засунул в него зверя и привязал на спину Каштанке, которая, гордясь и грузом, и оказанным доверием, понеслась впереди нас.

Вскоре после этого мы вошли в рощицу, где росли пинии. Мы запаслись их целебными шишками и затем возвратились на Лесной бугор, так и не обнаружив нигде следов присутствия гигантской змеи или ее выводка. Зато многое свидетельствовало о набегах обезьян. Эти любители полакомиться водились здесь, как и в районе Хоэнтвила, по всей видимости, в большом количестве.

Когда мы собрались все вместе на Лесном бугре, я заметил, что мальчики устали настолько, что даже забыли поделиться, как обычно, впечатлениями. Слегка поужинав, мы сразу легли спать, разместившись удобно на мешках с хлопком в милом сердцу жилище у Лесного бугра.

На рассвете следующего дня продолжались наши изыскания. Теперь был взят курс на сахарную плантацию — место наших обычных привалов в этом районе. Между плантацией сахарного тростника и тесниной мы соорудили ранее нечто вроде хижины или шалаша, а в будущем хотели заложить еще одну молочную ферму. Плетеный остов шалаша, сравнительно прочный, мы накрыли еще и парусиной, чтобы он послужил нам подольше надежным пристанищем.

Тотчас же по прибытии мы отправились осматривать ближайшие окрестности и, в частности, заросли сахарного тростника. К счастью, и здесь не обнаружилось ни малейших признаков гигантской змеи или ее семейства. Довольные таким исходом дела, мы подкрепились свежим соком сахарного тростника и немного отдохнули.

Но желанная передышка длилась недолго. Залаяли собаки, и в зарослях поднялся невообразимый шум, гам и шуршание, как будто на участок, страшно завывая, ворвались привидения. Никто не знал, что и думать и в какую сторону смотреть. Все побежали к открытому месту. Застыли кружком в ожидании. Скоро из чащобы выскочило стадо малорослых свиней и понеслось во всю прыть мимо нас. Я было подумал, что это наши отпущенные на волю свиньи. Но очень быстро понял, что ошибся. Во-первых, их оказалось слишком много; а во-вторых, все до одной имели серую масть и бежали не как попало, а на редкость организованно. По этим признакам выходило, что свиньи явно неевропейского происхождения. Я сразу же дважды выстрелил из двустволки, и, к счастью, каждый выстрел принес удачу. Две хрюшки свалились замертво, что, однако, не помешало остальным продолжить бег в строго заведенном порядке. Стадо бежало стремительно, но ни одно животное не пыталось вырваться вперед, чтобы обойти другого, отпрыгнуть в сторону или отпрянуть назад.

Фриц и Жак стояли рядом, и, когда я перезаряжал ружье, раздались выстрелы — пиф, паф, пуф. Еще несколько свиней рухнули на землю. Но и теперь строй остальных ни на секунду не смешался, направление бега не изменилось. Вспомнив прежде прочитанное, я с почти полной уверенностью определил, что перед нами стадо мускусных свиней. Закалывая этих животных, важно сразу же удалить на их спинах железу с густой жидкостью, иначе мясо приобретет отвратительный привкус.

Эту операцию я проделал вместе с Фрицем и Жаком, которые оказались понятливыми помощниками.

Едва мы управились с тушами, как раздались новые выстрелы — на этот раз со стороны шалаша. Вероятно, матушка и Эрнст возвещали о своем прибытии. Я послал Жака выяснить ситуацию, наказав, если потребуется помощь, помочь, а затем взять телегу и приехать за нашими трофеями.

Мы с Фрицем уложили и прикрыли тростником туши восьми мускусных свиней, стали дожидаться повозки. Скоро приехал Эрнст и рассказал, что стадо промчалось неподалеку от шалаша и скрылось в ближайших зарослях; он также сообщил, что с помощью Билли наши трофеи увеличились еще на три экземпляра.

Чтобы было легче нести, решено было сразу выпотрошить убитых животных. Обсудив с Эрнстом вопрос о происхождении свиней, мы сделали вывод, что «наши» относятся к виду так называемых пекари[59], распространенных в Гвиане, да и по всей Америке.

На работу с убитыми животными ушло много времени и сил. Истраченную энергию мы восполнили, высасывая сахарные тростинки. Собаки в это время лакомились внутренностями свиней. Выпотрошенные туши стали заметно легче, вес каждой не превышал уже полцентнера. Ребята украсили себя и добычу цветами, листьями и ветками. Довольные, распевая песни, мы поспешили к дому-шалашу. Франц и Жак ехали верхом на двух запряженных в повозку быках, Эрнст и Фриц сидели в повозке, а я восседал на бежавшем рысью рядом с собаками Ветерке. С громкими криками «ура!» мы подъехали к шалашу, где нас ожидала обеспокоенная матушка.

После по-солдатски организованного обеда мы принялись за обработку свиней: сначала опалили щетину, потом я вырезал окорока и отделил остальную мякоть от костей; ребра вместе с головами достались собакам и орлу; мясо тщательно промыли, натерли солью и сложили в мешок. Мешок, не прикрыв сверху, подвесили на ветвях; под него подставили тыквенную плошку для сбора капающего рассола, которым время от времени снова поливали мясо в мешке до тех пор, пока Фриц и два младших брата не подготовили место для копчения. Но начали мы коптить только на следующий день к вечеру. Во-первых, нужно было подготовить все необходимое, а во-вторых, мы занялись приготовлением жаркого из свинины и, если честно сказать, забыли на время о коптильне.

Но в конце концов общими усилиями сооружение коптильни было завершено. Она получилась просторной и вместительной. Мы развели в очаге огонь и прикрыли его сырыми ветками, травой и свежими листьями, чтобы коптильня заполнилась густым дымом; сверху сделали плотное прикрытие, чтобы не было тяги. «Дымить» полагалось до тех пор, пока мясо не прокоптится и не провялится.

Копчение заняло три дня. Я с ребятами продолжал обследование местности. Кто-нибудь из мальчиков посменно оставался при матушке у коптильни.

Опасные змеи нам так и не встретились, но зато каждый раз мы возвращались с новой добычей или с новыми находками. Так, например, из нескольких бамбуковых палок от пятидесяти до шестидесяти футов высоты и соответствующей толщины, получались неплохие бочки, чаны, горшки и прочие предметы; достаточно было распилить бамбук по соединительным узлам. Торчащие по краям узлов длинные шипы были прочными, как железные иглы. Они представляли для меня особенный интерес.

Один раз мы посетили Хоэнтвил и с огорчением заметили здесь следы разрушения, как и на Лесном бугре. Многое пострадало от обезьяньих набегов. Овцы и козы разбежались по окрестностям, куры совсем одичали. Ферма пребывала в запустении. Для наведения порядка требовалось время. Мы решили пока обождать.

Еще несколько дней ушло на то, чтобы проложить дороги и закончить заготовки дичи к хранению. Мы взяли с собой несколько скорее ков, остальные оставили висеть в коптильне. Чтобы защитить ее от разграбления хищными птицами и обезьянами, мы обложили стену и крышу дерном, а сверху набросали еще чертополох и колючки. Внешне коптильня напоминала теперь древний могильный курган.

Наконец ранним утром мы с радостью упаковали свои пожитки и двинулись в путь по вновь построенной через камышовые заросли дороге — к теснине.

Глава седьмая

Охота на страусов и медведей. — Приручение страуса.

После двухчасового марша мы прибыли к месту нашего назначения и остановились на опушке маленькой рощи, прямо у входа в теснину. Здесь царила приятная прохлада, а главное, можно было чувствовать себя защищенными: справа рощица плотно примыкала к отвесной скале, слева находился Кабаний брод на реке, впадающей в большую бухту. Мы разгрузились и быстро разбили лагерь. Собственно теснина, или узкий, ведущий вовнутрь острова проход меж рекой и скалами, находился от нас на расстоянии выстрела.

На следующее утро с рассветом я уже был готов к первой экспедиции и выбрал для сопровождения трех старших мальчиков, потому как считал целесообразным «двинуться в поход с мощными силами», как я в шутку выразился. Матушка и Франц остались сторожить имущество и скот, отправляться со всеми пожитками в путь означало бы делать беспрестанные остановки.

После обильного завтрака мы, то есть участники предстоящей экспедиции, попрощались с родными и вместе с четвероногими друзьями двинулись в глубь острова. Когда теснина оказалась позади, перед нами распростерлась новая, неведомая местность.

Слева, по ту сторону реки, названной ранее Восточной, тянулся длинный горный хребет, поросший красивыми лиственными деревьями, над которыми возвышались еще более красивые пальмы. Справа, на нашей стороне, чередой стояли крутые, голые, достающие чуть ли не до неба скалы, они постепенно уступали место огромной равнине, расширявшейся прямо перед нами и по правую руку. Равнина терялась где-то на горизонте, и в тумане нельзя было точно определить, замыкается ли она горами или просто встречается с небом и облаками.

У Кабаньего брода перешли ручей, чьи берега выглядели весьма причудливо: в направлении гор росло великое множество кустарников и рощиц; но постепенно живописная местность меняла свой характер, становилась все пустыннее и суровее. К счастью, у ручья были благоразумно сделаны запасы воды, ее набрали в тыквенные бутылки. По мере продвижения все отчетливее проявлялись признаки засухи: травы становились скудными, часто попадались высохшие стволы растений, только колючки процветали на раскаленной почве. Однако то тут, то там встречались сочные «ледяные» растения, на которых виднелись водянистые пузырьки, странно контрастирующие с пеклом окружающей местности.

Наконец после двухчасового, крайне утомительного марша мы, изможденные и голодные, достигли своей цели и расположились на отдых на небольшой, слегка возвышавшейся площадке в тени нависающей над ней скалы — усталость и жара не позволяли искать более подходящего места. Мы молча вглядывались в открывавшиеся взору дали. Синеющие гигантские горы стояли почти на линии горизонта на расстоянии пятнадцати — двадцати часов ходьбы от нас. Восточная река петляла по бескрайней равнине, ее берега, покрытые густой весенней зеленью, выгодно отличались от однообразия голой равнины.

Хорошо и плотно поев, мы собирались уже пуститься в путь, как Фриц вдруг поднялся и стал молча вглядываться в даль. Потом он выкрикнул:

— Вижу что-то непонятное. Кажется, два человека… они на лошадях… к ним галопом приближается третий, вот он их настигает, и они втроем направляются… к нам. Вдруг это арабы-кочевники прибыли из пустыни?

— Вряд ли это арабы, сынок, — сказал я. — Но будем осторожны. Возьми подзорную трубу и рассмотри все хорошенько.

— Теперь кажется, будто это кочующие животные, но странные, точно движущиеся грабли, точно… нет, ничего не понимаю.

Подзорная труба переходила из рук в руки; Жаку и Эрнсту показалось, что они распознали всадников на огромных лошадях. Наконец я взял трубу и увидел достаточно ясно, что это не всадники, а громадные страусы.

— Черт возьми! — воскликнул я. — Вот бы поохотиться! Поймать бы одного из этих красавцев! Но как? Как? Вот задача!

— Ой, как здорово, отец! — воскликнул Жак. — Мы приручим страуса и к своим шляпам прикрепим страусовые перья. Перья на шляпах! Красота!

Между тем страусы подошли так близко, что пора было выработать план охоты. Пешие, мы мало что могли предпринять; изловить страусов можно было попытаться, если они окажутся на определенном от нас расстоянии.

В страусовой стае я определил четырех самок и всего одного самца. Самец имел характерное белое оперение, и в предстоящей охоте я рекомендовал мальчикам обратить внимание именно на него.

— Дело довольно трудное, — сказал я. — Неизвестно, как нам подступиться к такой быстроногой птице. На худой конец, пусть Фриц попробует привлечь нам на помощь своего орла, ибо даже лошадь на полном скаку не в состоянии догнать страуса, бегущего быстрее ветра.

Мы разделились и, прячась за холмиками, осторожно стали подкрадываться к безобидным и доверчивым птицам. Они вдруг заметили нас, смешались и забеспокоились. Мы тут же замерли на месте, сдерживая собак. Страусы снова обрели уверенность и даже сделали несколько шагов в нашу сторону, вытянули шеи, наблюдая за непривычными для них существами. Однако собакам было невтерпеж. Обманув нас, они как сумасшедшие рванулись к птицам и набросились на страуса-самца, стоявшего к нам ближе всего.

Страусы побежали врассыпную. Казалось, они не касаются ногами земли. Их раскинувшиеся и поднятые вверх крылья походили на раздутые паруса, способствующие ускорению бега.

Птицы развили такую скорость, что трудно было проследить направление их движения, очень скоро они оказались вне поля нашего зрения. Но Фриц не растерялся. Он снял повязку с глаз орла и выбросил его вслед страусам. Орел расправил крылья и тоже с неописуемой скоростью пустился догонять птиц. Скоро он камнем упал на одну из них, чуть не разорвав птице горло. Мы бросились к месту схватки, но собаки и шакал оказались быстрее нас. Когда мы подбежали, красавица птица уже лежала на земле, а собаки и шакал рвали ее тело. От них не отставал и орел, он работал клювом, слизывая капли пролитой крови.

Спасать уже было нечего. Мы только отогнали наших зверей, выдернули из хвоста и крыльев жертвы красивые перья и вставили в шляпы. Эти перья давали вдобавок еще и тень.

— Что ж, очень жаль столь красивого страуса, — мрачно произнес Фриц, — из него получился бы неплохой помощник, ведь его рост от лап до спины не менее пяти футов, а длина шеи — три фута. Он мог бы носить на себе не одного, а двух таких, как я, и без труда, мы были бы для него пушинками.

Эрнст и Жак между тем незаметно отошли в сторону. Они наблюдали за шакалом и следовали за ним по пятам. Но вот они остановились возле засохшего куста и взмахами шляп призывали нас подойти.

— Страусовое гнездо! Страусовое гнездо! — торжествующе выкрикивали они и радостно подбрасывали в воздух шляпы.

Мы подбежали и увидели на земле в небольшой впадине яйца — штук двадцать пять — тридцать, величиной с голову ребенка.

— Здорово, — восхищенно воскликнул я. — Только не прикасайтесь к яйцам и не нарушайте порядок, в котором они лежат, иначе самка бросит их. Яйца мы оставим нетронутыми — все равно они тяжелые, а идти нам далеко. Пусть лежат до завтра, а позже перевезем их на телеге или на спинах наших животных.

Ребята приуныли. Мое решение явно противоречило их планам. Я понял их тайные вожделения и разрешил взять по одному яйцу. Но скоро послышались охи да ахи. Нести яйца им было не под силу. Пришлось снова дать мудрый совет.

Я рекомендовал мальчикам достать носовые платки, положить в них яйца, завязать и нести, как камень в рогатке, в подвешенном положении. Однако и этот способ оказался чересчур обременительным. Тут мне попались на глаза крепкие стебли степных растений. Я посоветовал сыновьям срезать их и нести подвешенные яйца, как голландские молочницы носят ведра. Ребята послушно вняли моим советам.

Скоро мы подошли к небольшому болотцу и по оставленным там следам поняли, что наши собаки уже побывали здесь и испили водицы. Болотце, по-видимому, подпитывалось подземными ключами. На другом его конце вытекал ручей, через который сбрасывался излишек воды. На земле всюду виднелись отпечатки копыт антилоп, буйволов и квагг — и никаких признаков гигантской змеи. Мы расположились на отдых у ручья: поели, освежились, заново наполнили охотничьи фляги и снова тронулись в путь.

Через какое-то время пришли в долину, насколько можно было судить, весьма и весьма плодородную. Густая зелень и романтические рощицы резко контрастировали с той выжженной однообразной равниной, которую мы пересекли.

Настроение сразу улучшилось. Ни солнце, ни жара теперь не мешали продвигаться по прекрасной долине, которую мы единодушно назвали Зеленой. Словно на картинке, здесь мирно паслись стада буйволов и антилоп. Завидев наших несущихся собак, они спокойно укрылись в бесчисленных оврагах, слева в направлении саванны[60] или полей Карру[61].

Однако дивная долина незаметно все больше расширялась, упираясь в возвышенность, в которой, к нашему неудовольствию, мы узнали ту самую, на противоположном склоне которой отдыхали в первой половине дня. За целый день не было добыто никакой дичи, и я решил возвратиться к хижине, прихватить яйца и на обратном пути еще чего-нибудь подстрелить. Собак, за исключением Билли, пришлось взять на поводки, чтобы не распугивать дичь. Билли, неся на себе господина Щелкунчика, бежала рядом, не помышляя ни о какой охоте.

Еще полчаса мы шли в направлении шакальей норы, намереваясь немного отдохнуть в прохладной пещере. Эрнст взял Буланку и побежал вперед. Вдруг с той стороны послышались ужасные крики, громкий лай собак и глухое недовольное рычание. Ускорив шаг, мы увидели Эрнста, бежавшего к нам со всех ног. Он был без шляпы, растерянный и бледный.

— Отец, отец! Там медведь, медведь! Он идет сюда! — С этими словами перепуганный мальчик вцепился в меня, дрожа всем телом.

— Ну, ну успокойся! Самое главное — не терять присутствия духа.

С этими словами я решительно взял заряженное ружье и шагнул на помощь спущенным собакам, мужественно атаковавшим врага. Тотчас из пещеры показался огромный медведь, а немного погодя еще один. Они приближались к нам.

Фриц хладнокровно взял одного на мушку, я — другого. Жак стоял, окаменев от ужаса, тоже готовый к стрельбе. Один Эрнст не мог прийти в себя от неожиданной встречи с медведями, он побежал дальше и спрятался.

Фриц и я выстрелили, но, к сожалению, только ранили зверей — нам помешали собаки. Они со всех сторон теснили медведей, ловко прыгали, уклоняясь от страшных ударов острых лап и могучих объятий. Хорошо прицелиться было трудно из-за боязни задеть наших верных друзей и защитников. И все же мой выстрел раздробил нижнюю челюсть одному медведю, кусаться он уже не мог. А Фриц попал в переднюю лапу второму, медведь не мог уже хватать или давить ею с прежней силой. Собаки, кажется, скоро тоже поняли свое преимущество и стали наступать с такой яростью, что на косолапых, казалось, не осталось живого места, так они были искусаны. Однако медведи мужественно защищались и вели бой стоя, сидя, вздымаясь на лапах; от боли и злости они устрашающе ревели. Я боялся выстрелить еще раз, поскольку расстояние было большое. Я мог промахнуться, попасть в собак или — что еще хуже — легко ранить зверя и тем самым привести его в бешенство. Поэтому не оставалось ничего другого, как подойти поближе к крупному медведю и выстрелить ему прямо в голову. Фриц же сразу удачно выстрелил в сердце второго медведя, поднявшегося на дыбы.

— Слава Богу! — воскликнул я, когда оба хищника свалились на землю. — Самое опасное миновало.

Собаки еще продолжали кусать и терзать убитых животных. Я же достал нож, чтобы выпустить кровь из медведей, но главное, для проверки — действительно ли они мертвые. Только теперь Жак издал победный клич и поспешил привести Эрнста на поле боя. Бледный и дрожащий от ужаса, юноша осмелился теперь подойти к нам, но медленно и осторожно.

— Да, отец! — сказал Фриц. — Вот это штучки! Один наверняка футов семи ростом, да и другой немногим меньше.

— Да, — сказал я, — змей мы не встретили, но в природе есть и немало других опасных животных огромных размеров. Нам бы пришлось плохо, если бы медведи неожиданно появились возле нашего жилища.

Ребята, забыв недавние страхи, окружили «наши охотничьи трофеи» и внимательно рассматривали раны, большие зубы, мощные лапы поверженных медведей, удивлялись густоте и красоте их серебристой шерсти. Шерсть на самом деле была темно-коричневая и светло-коричневая, а на кончиках волосков поблекшая, почти белесая. Я вспомнил о так называемых серебристых медведях[62], которых встретили капитан Кларк[63] и его спутники, путешествуя вдоль северо-западного побережья Америки.

Я спросил сыновей, что нам делать с такой добычей.

— Надо снять шкуры, — предложил Фриц, — получим меха.

Но у нас не оставалось времени, чтобы разделывать туши; следовало возвращаться домой. Мы волоком затащили медведей в пещеру, накрыли ветками и соорудили нечто вроде ограды — защита от шакалов и прочих хищников. Здесь же спрятали страусиные яйца — закопали в песок и сделали пометку, чтобы позже найти без труда.

Когда солнце начало клониться к закату, мы уже были рядом с матушкой и Францем. Нас радовало, что она не забыла собрать хворост для ночного костра и приготовила обильный ужин.

Несмотря на усталость, я все же проснулся на рассвете и разбудил свое любящее поспать семейство. После завтрака мы запрягли тягловый скот и отправились в путь к медвежьей пещере, куда и прибыли без каких-либо происшествий.

Перед пещерой уже сидело несколько грифов, привлеченных падалью. Но им удалось выклевать только медвежьи языки, наша ограда оказалась для них прочным препятствием. Первым же выстрелом Фриц, кажется, попал в одного из грифов. Недовольно хлопая крыльями, стая удалилась, прихватив с собой убитого.

После этого я начал потрошить медведей. Работа была трудоемкой, на это ушел еще один день. В конце концов мне удалось снять обе шкуры. Из туш я вырезал ляжки на окорока, потом разделал лапы: по утверждению гурманов, медвежьи лапы — замечательное лакомство. Остальное мясо было снято длинными полосами или же разрезано на полосы в палец толщиной так, как это делают жители Вест-Индии. Его хорошо посолили и повесили коптиться на дыму. Отдельно я собрал сало и рекомендовал матушке перетопить его и припрятать на потом, не преминув упомянуть, что в северных странах смалец используют для приготовления пищи, а также намазывают на хлеб, подобно свежему сливочному маслу.

С медведей, а также с уже прокопченных свиней у нас набралось почти с центнер чистого топленого смальца. Мы слили его в сосуд из бамбука и плотно закрыли крышкой для лучшей сохранности и для удобства перевозки. Скелеты и потроха на волах отвезли подальше и выбросили на съедение стервятникам, которые, конечно, не замедлили явиться. На пиршество слетелось не только множество птиц, но и приползли различные насекомые. Они так славно потрудились над остатками мяса, что скелеты и два черепа, предназначавшиеся для нашего музея, оказались чистыми, будто выбеленными, и не требовали дополнительной обработки. Хоть сейчас их выставляй на обозрение! Со шкурами убитых медведей пришлось, напротив, повозиться. Мы держали их несколько дней в соли, потом промыли, посыпали золой, снова просушили и затем дочиста выскоблили ножами. Потом уже дома мы продубили их до готовности.

Копчение мяса заняло целых три дня, все это время мы вынуждены были оставаться у медвежьей берлоги. Однако пережитое испытание заставило нас быть начеку. Каждый вечер после ужина разжигались сторожевые костры, держались наготове факелы. Два костра горели постоянно и потому, что мы действительно побаивались диких зверей, и потому, что ради экономии времени коптили медвежье мясо даже ночью.

Спали, слава Богу, спокойно и крепко, как никогда раньше.

На четвертый день я предложил готовиться к возвращению домой. Все дела были завершены, медвежье мясо прокопчено и завялено, сало вытоплено и заделано в трубке бамбука, как в бочонке. Подходило время дождей, и оставаться здесь, вдали от удобного жилья и продовольственных запасов, не имело смысла. Оставалось единственное — вывезти закопанные страусиные яйца; бросать их на произвол судьбы не хотелось. Расстояние предстояло преодолеть немалое, но, если ехать верхом, времени на доставку яиц уйдет немного.

Я спозаранок разбудил ребят, и мы быстро подготовились к второму походу в степные просторы.

Фриц уступил мне свою Быстроножку, а сам, как более легкий, сел верхом на молодого Ветерка. Эрнст остался с матушкой — помощи от него было больше, чем от Франца. В компанию им оставили Каштанку и Буланку.

Мы снова пересекали Зеленую долину, но теперь уже в обратном направлении и вскоре оказались у Черепахового болота, где наполнили наши сосуды свежей водой. Потом, не отдыхая, направились к «Сторожевой вышке арабов», как мы в шутку назвали ту самую возвышенность предгорья, с которой открывались просторы саванны. Именно отсюда мы приняли страусов за конных арабов.

Здесь Жак и Франц пустились вскачь на своих скакунах, и я не препятствовал им. Пусть порезвятся мальчики. Местность была ровной, все видно как на ладони. Да и мы хоть и медленно, но следовали за смельчаками.

В степи всадники проскочили было мимо найденного нами страусиного гнезда, но, очевидно, поняли ошибку и, кажется, собрались повернуть назад, но нет… Они гнали страусов на нас.

Фриц хотел, как я понимал, первым поймать добычу. Он осторожно обмотал клюв орла тканью, почти до самых ноздрей, чтобы тот случайно не заклевал попавшую в плен огромную птицу. Я предоставил в распоряжение сына Быстроножку, поскольку она была резвее молодого Ветерка. Мы встали на некотором расстоянии друг от друга по ту сторону страусиного гнезда и приготовились к встрече.

Ждать пришлось недолго. Из зарослей кустарников, почти рядом с нами, стали выскакивать огромные страусы; их несло прямо на нас, словно ветром. Но мы стояли недвижимые, точно из камня, и бедные птицы в страхе перед собаками, бежавшими за ними по пятам, людей почти не замечали. Жак и Франц продолжали наступать.

Среди птиц мы обратили внимание на одного страуса-самца, теперь в стае он, очевидно, занял место погибшего. Самок было три, они строго следовали за самцом. А тот мчался прямо к нам в руки, на расстоянии пистолетного выстрела я мигом набросил свой метательный снаряд, но, не обладая достаточным опытом, попал не в бедра и ноги птицы, как целился, а захлестнул ремнем грудь и крылья, что не мешало ей бежать дальше. Более того, напуганная непонятным броском, она понеслась быстрее прежнего, но уже в другом направлении.

Самки тотчас разбежались кто куда. Мы оставили их в покое. Нужен был самец. Тут подоспели Жак и Франц, они погнали беглеца на сидевшего в засаде Фрица. Фриц бросил прямо на страуса орла, который сначала из-за прикрытого клюва не мог правильно сориентироваться и только летал над выбранной жертвой, не атакуя ее. Появление нового врага над головой привело страуса в недоумение, в панике он начал метаться по сторонам. Орел тем временем опустился совсем низко и сильным ударом крыла по голове оглушил страуса. Жак, воспользовавшись этим моментом, подошел ближе и ловким броском накинул болас на ноги растерявшейся птицы. Спутанный страус упал. «Ура!» — закричали мы и побежали наперегонки к трепетавшему узнику, во-первых, чтобы уберечь его от нападений орла и собак, а во-вторых, чтобы не дать ему времени освободиться от ремня болас.

Страус, конечно, пытался это сделать, дергался и сильно бился обеими наполовину связанными ногами. Мы забеспокоились: сильная птица вполне могла порвать путы. Подойти к ней тоже было опасно, она била не только ногами, но и крыльями. Что делать, мы не знали. Я порылся в памяти и вдруг вспомнил — нужно что-нибудь набросить ей на голову, и я замотал вокруг ее шеи куртку.

На время ослепленный, страус позволил связать себя. Мы спутали ему ноги так, чтобы он мог вставать и шагать, но не биться и тем более не убегать. Потом я опоясал его тело широким ремнем из тюленьей кожи, который оказался случайно под рукой; в ремне прорезали в определенных местах две дырки, в которые просунули крылья птицы. Получилось что-то похожее на бандаж. Теперь мы легко управляли пленником.

Фриц поначалу засомневался, сумеем ли мы полностью усмирить и обучить сильную птицу.

— А ты не знаешь, — спросил я, — как индийцы и сингалы[64] укрощают только что пойманного дикого слона?

— Знаю! — ответил он. — Дикого привязывают очень крепкими кожаными ремнями между двумя прирученными и подвязывают еще хобот, чтобы строптивец не бил им вокруг себя. Таким образом, хочет ли пленник или не хочет, но ему приходится считаться с присутствием других животных. При плохом поведении два прирученных слона бьют его хоботами с такой силой, что у него трещит хребет, а два погонщика обученных слонов так немилосердно «чешут» за ушами стальными прутьями с буграми, что дикий слон скоро становится ручным и послушным.

— Следовательно, нам надо иметь двух обученных страусов, — выкрикнул Жак, — чтобы заставить нашего пленника маршировать. Надеюсь, ты не думаешь привязать его между мной и Францем?

— Разумеется, не думаю, — засмеялся я. — Но зачем для обучения одного страуса иметь еще двух? Разве у нас нет сильных животных? А Буян? А Ревушка? И свои проводники у нас есть — это ты и Франц; ваши длинные плети быстро призовут страуса к порядку, тем более что ноги у него, как хобот у приручаемых слонов, сейчас связаны.

— Правильно, правильно, — радостно воскликнули все трое. — Замечательно придумано! Мы приручим страуса! У нас получится! Не может не получиться!

Я закрепил по обе стороны широкого, опоясывающего пленника ремня, как раз под крыльями, еще по одному прочному ремню определенной длины; если держать их концы, страуса нечего бояться. Один конец ремня я завязал крепким узлом на рогах Буяна, а другой — на рогах Ревушки. После этого мои юные проводники сели на своих скакунов и стали внимательно наблюдать за страусом. А я занялся тем, что освободил лежащую птицу от ремней болас и снял с ее головы наброшенную куртку. Страус не сопротивлялся.

Он лежал распростершись на земле, не двигаясь, разгневанный, но внешне покорный, только посматривал в разных направлениях. Потом встал на ноги, будто ничего не случилось, и надумал бежать вперед, так как не видел помех на своем пути. Но сразу же снова прилег на землю, потому что сделал слишком длинный прыжок. Но вот он снова быстро поднялся, казалось, несколько образумился, и опять рвался сначала в одну, потом в другую сторону. Но оба дрессировщика были очень тяжелыми и сильными, их нельзя было сдвинуть с места. Он попытался пустить в ход крылья и освободить рывками ноги. Однако воспользоваться крыльями по назначению мешал кожаный пояс, а ноги были стреножены. Страус потерял равновесие и упал. При этом путы, конечно, соскользнули вверх по ногам до их перьев. Как он ни дергался, но изменить свое положение не мог. Теперь начали действовать проводники. Мальчики пустили в ход плети, тогда пленник снова поднялся на ноги и попытался развернуться и убежать. Но мальчики зорко следили за тем, чтобы ремни растягивались на определенное расстояние. Новая попытка к бегству не увенчалась успехом. Так повторялось много-много раз, пока наконец измученная птица не поняла, что единственно удобный и правильный для нее путь — бежать вперед. Довольные мальчики крикнули громкое «ура!», и страус понял это на свой лад — хотел бежать быстрее. Но разными маневрами ребята воспрепятствовали быстрому бегу птицы, они предпринимали все, чтобы угомонить ее. Так продолжалось, пока страус, измученный непривычными ременными растяжками, сам постепенно не перешел на умеренный шаг.

Пока ребята занимались дрессировкой страуса, мы с Фрицем отправились искать страусиное гнездо. Благодаря оставленной метке найти его не составляло особого труда.

Я взял с собой несколько сумок и хлопок, чтобы переложить яйца. Мы были почти у самого гнезда, когда оттуда вдруг выпорхнула наседка; от неожиданности мы не успели схватить ее. Но не важно. Важно было другое: гнездо не покинуто, высиживание птенцов продолжалось. Поэтому мы отобрали только десять яиц, с большой осторожностью упаковали эту добычу, с такой же осторожностью навесили ее на наших животных и отправились в обратный путь, к укротителям страуса. А затем все вместе, включая страуса и его «учителей», пересекли Зеленую долину и благополучно прибыли к медвежьей берлоге, где нам оказали радушный прием.

— Ах, ради бога, скажите, — воскликнула мать, — кого вы еще привели? Опять лишний рот? Новый нахлебник? Вам в самый раз теперь отыскать железный рудник! Говорят, что такие помощники даже железо жуют. Чем мы будем кормить этих птиц, этих громадин? А какая польза от них?

— Спецпочта! Я буду развозить на нем специальную почту, — выкрикнул Жак. — Например, если наша обитель связана сухопутным путем с Азией или Африкой, то мне достаточно несколько дней, чтобы получить помощь в любой европейской колонии. Своего страуса я назову Непоседой. Когда я обучу его верховой езде, то уступлю тебе, Эрнст, моего Буяна.

— Папа, но так несправедливо будет! — чуть ли не со слезами на глазах проговорил Франц. — Жак хочет присвоить себе страуса, а я тоже участвовал в охоте, и Фриц с орлом тоже ловили его.

— Хорошо, — ответил я, — давайте поделим на части несчастную птицу. Каждый получит по заслугам: я получаю туловище птицы, поскольку оно опутано моим снарядом; Фрицу принадлежит голова, потому что его орел устрашающе действовал сверху; Жаку достанутся голень и ноги, так как именно он спутал их, а ты, Франц, по праву возьмешь маленькие перья, которые вытащил из хвоста птицы, когда она лежала на земле.

Мальчики натянуто рассмеялись, но смысл преподанного урока поняли.

— Конечно, — добавил я, — Жак поступил неправильно, эгоистично. Не посоветовался с нами. Но за свою дерзость он должен держать ответ. Отныне воспитание страуса и уход за ним лежат на его совести.

Так незаметно прошел день. Возвращаться в Скальный дом не имело смысла, было уже поздно. Мы распрягли «наставников» страуса, а его самого крепко привязали между двумя деревьями невдалеке от медвежьей пещеры. Упаковали вещи, старые и вновь приобретенные. Не хотелось ничего оставлять на произвол судьбы. Так уж устроен человек: ему жалко терять то, что приобретено с трудом и для чего мысленно уже найдено применение.

Наше выступление на следующий день затянулось из-за страуса. Птица вновь вела себя буйно, не хотела слушаться. Пришлось опять набросить ей на голову платок и обвязать его вокруг шеи. Теперь я закрепил один растяжной ремень на рогах Буяна, поставленного впереди страуса, а второй — на рогах Ревушки позади. Таким образом, пленник не мог вырваться ни вперед, ни назад и вынужден был идти вровень с быками, на которых для подкрепления снова сели наши всадники. Всю тройку, страуса с быками, привязали длинной веревкой к оглоблям повозки, в которую запрягли корову. Эрнст удобно устроился на корове, а матушка села в повозку, я скакал на Быстроножке, а Фриц — на Ветерке. Вот таким караваном мы выступили не спеша в дорогу.

В хижину Лесного бугра было запланировано добраться до наступления ночи, но по дороге пришлось задержаться на плантации сахарного тростника, погрузить на телегу свиные окорока, хорошо сохранившиеся в коптильне.

К месту назначения мы прибыли с небольшим опозданием, усталые, но в добром расположении духа. Сразу распрягли животных и привязали страуса между двумя деревьями. Потом на скорую руку съели холодный ужин и устроились на отдых в хижине на постелях из чистого хлопка.

На следующий день встали рано и быстро позавтракали, чтобы как можно скорее оказаться в Скальном доме. Он был действительно нашим домом, мы тосковали по нему.

Не делая больше остановок, мы до обеда были уже на месте. Распрягли быков, привязали все еще дичившегося страуса в беседке между двумя столбиками. Там он должен был оставаться до полного укрощения и приручения.

Страусиные яйца опустили в теплую воду, но не все. Те, в которых, как нам казалось, зарождалась жизнь, положили на подстилку из хлопка и засунули в сушильную печь, в которой, по возможности, поддерживалась необходимая при высиживании температура.

В последующие дни лично я занимался пашней и всем, что с ней связано. Все вместе мы обрабатывали медвежьи шкуры, ухаживали за страусиными яйцами, не забывая, конечно, и о самом строптивом страусе. Все эти дела, по моему мнению, не терпели отлагательств.

Возделывание почвы оказалось делом нелегким. Подумалось: сколько же усилий затратило человечество, чтобы перейти от пастушества и охоты к земледелию и оседлому образу жизни? Мы выделили под пашню площадь приблизительно в два акра[65], неподалеку от главной и первой плантации сахарного тростника. На трех отдельных участках поднятой целины засеяли пшеницу, кукурузу и ячмень. Кроме того, мы часто разбрасывали семена просто так, случайно, где придется, если видели взрыхленную почву. Но на настоящие урожаи, конечно, там надеяться не приходилось.

По ту сторону Шакальего ручья было заложено еще две плантации: на одной посадили картофель, на другой — маниок. Неприхотливость этих растений упрощала нам жизнь, из каждого нового урожая отбиралась часть и откладывалась на хранение. Эти плантации находились неподалеку от нашего жилища, мы наблюдали за ними и могли уберечь от бродящих в округе свиней. Быки привыкли к ярму, и вспашка под зерновые прошла по всем правилам; благодатную почву достаточно было пахать на глубину не более четырех вершков[66]. На двух других плантациях требовалась более глубокая вспашка и дополнительные усилия. Тут мы познали правду слов Божьих: «И хлеб твой ты должен есть в поте лица твоего».

Пахотой мы занимались не более двух часов в день, в часы утренней и вечерней прохлады. Днем в центре нашего внимания был Непоседа, как его окрестил Жак. Для его укрощения пришлось принять те же меры, что в свое время оказались необходимыми для орла Фрица: окуривать табачным дымом до потери сознания. Тогда страус опускался на землю и позволял делать с собой все что угодно. Поскольку в оглушенном состоянии он стоял как бы на корточках, мальчики поочередно садились на него верхом и приучали таким образом к верховой езде. Мы сплели для него плотную подстилку из тростника, растяжные ремни подтянули так, чтобы дать возможность легко вставать на ноги, класть голову на твердую грудь, свободно передвигаться. Мы старались ему угодить, подбирая вкусный корм. Первые дни он отказывался, не принимал никаких лакомств, ни крошки пищи и стал таким слабым и хилым, что не сегодня завтра мог умереть. Но наша практичная матушка нашла выход: приготовила из смеси измельченной кукурузы и свежего сливочного масла так называемые каплунные шарики, которые мы засовывали насильно в клюв птицы и осторожно проталкивали дальше. Один раз, второй, третий! Страус стал поправляться, исчезли свирепость и пугливость; перед нами предстало совершенно новое существо — симпатичное, потешное, неуклюжее и преисполненное любопытства. Если раньше он стоял и выбирал, что бы ему попробовать из пищи, то теперь заглатывал даже галечные кругляши. Но больше всего Непоседа любил кукурузу и сладкие желуди. В желудях у нас не было недостатка, мы могли их собрать в любое время и в большом количестве. Вот так и привечали нашего страуса.

Примерно через месяц он стал необычайно послушным, так что я начал обдумывать, как изготовить для него сбрую. Особенно важно было подобрать уздечку и удила. Ничто не подходило для клюва страуса из известных мне образцов, сколько я ни рылся в памяти. Зная, что дневной свет может существенно повлиять на поведение животного, я изготовил из кожи колпачок, который прикрывал голову и часть шеи. По центру колпачка прикрепил два тонких кольца из латуни, по бокам прорезал отверстия для ушей и глаз. Над глазными отверстиями приделал кожаные шоры, в середину которых вшил кусочки внешнего панциря от сухопутной черепахи — их вогнутая сторона была обращена внутрь, чтобы, закрывая шорами глаза, не повредить их. От обеих шор поверх колпака через маленькие колечки тянулись тонкие шнуры, а специальные устройства из рыбьих костей, подобно пружинкам, придавливали шоры, и те закрывались, если их, конечно, специально не оттягивали шнурами. Потом шнуры шор были присоединены к двум крепким ремням, которые, в свою очередь, были прочно пришиты за два больших кольца и протянуты назад, подобно поводьям. Потянешь слегка за правый шнур — откроется шора с правой стороны; потянешь слегка за левый шнур — откроется шора слева. Если держать поводья в руках без напряжения, обе шоры будут открытыми, а если отпустить поводья, обе закрываются. Страус бежал прямо вперед, если шоры не закрывали ему глаза. И тотчас поворачивал в сторону, если свет не попадал хотя бы на один глаз. А если обе шоры закрывали глаза, он немедленно останавливался и не решался ступить ни шагу.

Придуманное снаряжение было довольно сложного устройства. Вопреки ожиданиям, вначале оно вообще не работало. Однако после нескольких тренировок и мелких доделок с каждым днем получалось все лучше и лучше. Потом пришлось переучиваться управлять поводьями: чтобы остановить лошадь, достаточно, например, натянуть поводья, а у страуса нужно было делать наоборот. Мы забывали об этом, допускали ошибки, которые нередко вели к трагикомическим ситуациям.

Теперь следовало изготовить седло особой конструкции. В лучшие времена я, наверное, получил бы патент на звание мастера страусиной упряжи. Не хочу описывать в деталях эту уродливую самоделку. Скажу только, что седло затягивалось ремнями на груди страуса и по обе его стороны на подпругах под крыльями. К передней части седла, которая приходилась на углубление между шеей и корпусом птицы, была пристроена объемная мягкая подкладка. Седло спереди и сзади возвышалось подобно старым турнирным седлам. Для меня было важно предохранить сидящего верхом на страусе от падения.

Естественно, потребовалось немало времени и сил, чтобы приучить страуса к этому новому снаряжению. После всех дрессировок он так уставал, что послушнее привыкал к своей новой роли курьерской лошади. На репетициях он справлялся с заданием великолепно: до Соколиного Гнезда и обратно пробегал в три раза быстрее человека.

Теперь оставалось юридически оформить права на владение страусом. В самом начале Жак хотел получить птицу в собственность. Братья завидовали мальчику. И я воспользовался отцовским авторитетом, чтобы восторжествовала справедливость. Рассудил я так: поскольку Жак был сильнее и взрослее Франца и легче и ловчее Фрица и Эрнста, поскольку он больше других занимался дрессировкой птицы, то он имеет постоянное право пользоваться страусом как всадник. Но в особых случаях, по моему усмотрению, страус мог поступить в мое распоряжение или распоряжение других мальчиков.

Значительно раньше, еще до окончания дрессировки страуса и окончания работ по изготовлению сбруи, Фриц трижды приносил мне из нашей печи-наседки маленьких вылупившихся страусят. Следить за поддержанием в печи нужной температуры входило в его обязанности. Но, к сожалению, два страусиных яйца погибли, один из трех страусят прожил всего день. Выжившие доставили нам много радости. Смешные комочки, неуклюже передвигавшиеся на длинных слабых ногах, серым пушком похожие на гусят. Мы выкармливали их кашей из дробленой кукурузы и сладких желудей, сваренными вкрутую яйцами и размоченным в молоке хлебом, или кассавой.

Глава восьмая

Сооружение каяка. — Обмолот зерновых по-итальянски. — Борьба Фрица со штормом. — Подготовка к большой экспедиции.

Климатические условия очень часто диктуют людям род их занятий. Точно так же обстояло и с нами. Начался сезон дождей. Мы заблаговременно закончили все работы, потому что трудились на совесть. А теперь получалось, что нам и делать нечего. Вопреки правилам хорошего тона мальчики могли превратиться в настоящих бездельников. Я предложил обсудить вопрос о новом, полезном в нашем положении занятии.

Предложений поступило много. Дебаты велись жаркие. Фриц настаивал на строительстве гренландского каяка[67]. Он думал приблизительно так: «Непоседа будет доставлять экстренную почту по суше. Но необходимо иметь еще почту на воде. Тогда можно получать сообщения из самых дальних уголков нашего королевства и далее, пожалуй, сделать еще немало полезных открытий».

Всем нам мысль Фрица показалась интересной. Решение строить каяк было единогласным и с радостью и охотой мы взялись за работу, чтобы к моменту прекращения дождей успеть изготовить хотя бы остов. Я предпочел, как и раньше, строить лодку по собственному разумению, вообразив, что любой умный европеец, конечно, превзойдет судостроение жалких гренландцев.

Соответственно, я изготовил сначала два киля из слегка изогнутого деревянного бруса и соединил их друг с другом в единый киль с противоположно поставленными искривлениями так, чтобы дуги, отстоящие на расстоянии друг от друга, походили бы на санки и смотрели вверх. Затем обтесал место соединения, чтобы киль в этом месте не был толще других частей. Для прочности пропитал соединение твердой смолой, которой прежде уже проконопатил нашу лодку. Окончания дуг на обоих концах отстояли друг от друга примерно на двенадцать футов. В обеих половинах киля я по всей длине снизу прорезал желобок, прикрепил к килю металлические колесики от старых талей, но так, чтобы они почти на два дюйма[68] выступали из желобка и служили для удобного перемещения и продвижения лодки по суше.

После этого два готовых полных киля были параллельно, на расстоянии около полутора футов друг от друга, прочно скреплены поперечинами из бамбука так, что за исключением загнутых окончаний походили на лестницу-стремянку. Концы дуг были притянуты одна к другой и крепко соединены так, что и спереди и сзади образовалось по одинаковому кончику. Между двумя выступами я вертикально вставил еще и кусок китового уса для соединения высоких бортов каяка; потом прикрепил железные кольца там, где медным обручем соединил заострения киля, чтобы суденышко можно было тянуть или, наоборот, удерживать на месте. Борта лодки, за исключением носовых окончаний из цельного испанского тростника, имевшегося в изобилии на Утином болоте, были изготовлены из расщепленных бамбуковых трубок. Для выпуклого носа каяка прекрасно подошел расколотый на две половинки гибкий и податливый тростник. Из него была сформирована необходимая трехфутовая выпуклость в середине, уменьшавшаяся книзу и кверху. Борта лодки в направлении к носу и корме утончались, и все суденышко прикрывала палуба, за исключением довольно узкого лаза, или места для сидения, расположенного посередине, которое я обил самым легким деревом, имевшимся в моем распоряжении. Возле этого лаза была сделана насечка для закрепления спасательного жилета. Таким образом, гребец составлял некое единство с лодкой и вода при ударе волн не проникала через отверстие. Прямо по центру лаза находилась маленькая скамеечка, на которой гребец мог сидеть. В лодке гренландской конструкции скамейка отсутствует и гребец стоит на коленях.

Так или иначе, но остов моего каяка был мне больше по вкусу. Вот только из-за встроенной скамеечки лодка была, пожалуй, высоковата, зато благодаря эластичности материалов обещала хорошо послужить нам в будущем. Когда я на пробу со всей силой бросил каркас на каменистый грунт, он отскочил, подобно кожаному мячу, а на воде оказался таким легким, что даже при довольно сильной нагрузке ни на один дюйм не погрузился в воду.

Теперь предстояли отделочные работы, они отняли тоже немало времени. Я отобрал две самые большие шкуры, снятые со зверей через голову и не разрезанные вдоль. Они после соответствующей обработки были, подобно эластичным мешкам, натянуты на остов лодки посередине и на концах и самым тщательным образом сшиты; швы были промазаны каучуковым клеем для водонепроницаемости.

Однако прежде чем обшить лодку, мы изнутри обили ее мехом, дно между килями покрыли пробкой и швы просмолили и проконопатили, опять же чтобы добиться полной водонепроницаемости. Наконец очередь дошла и до конусного покрытия. Поперечные бамбуковые крепления тоже были обиты мехом так, что верхний ряд тростника на бортах с обеих сторон выступал маленьким валиком и одновременно создавал надежную опору для лучшего закрепления покрытия. Чтобы повысить прочность, все щелочки также были залиты смолой.

Отверстие для сиденья я несколько сместил назад относительно центра, так как намеревался использовать переднюю часть лодки для установки небольшого паруса. Пока передвижение лодки происходило при помощи несколько более длинного, чем полагалось, двухлопастного весла из бамбуковых досок. На одну лопасть я поместил хорошо просмоленный воздушный пузырь, который помог бы удержаться некоторое время на поверхности воды, если случится вдруг несчастье и каяк опрокинется.

В конце концов отделочные работы закончились. И настал черед матушки показать себя в швейном искусстве. Ей поручалось сделать выкройку накидки для гребца. Я сказал, что ни один из нас не сядет в лодку без этой накидки. Волна в любое время может проникнуть в отверстие для сиденья и заполнить лодку водой, и гребец, даже если на нем пробковый спасательный жилет, может не выбраться из отверстия для сиденья и, следовательно, вместе с лодкой пойдет на дно.

Накидка, по моему указанию, должна состоять из слегка приталенной подкладки, не зашитой сверху и снизу. Ее следовало надевать через голову с вытянутыми вверх руками, а низ заправлять под поясной ремень. На эту подкладку нашивался широкий покров, сидящий свободным мешком на спине, груди и животе; проймы для рук и шеи можно было очень плотно затягивать шнурками. По всей окружности бедер я велел нашить еще широкую кайму. Когда гребец садился в лодку, ободок насечки на сиденье в каяке вклинивался между каймой и подкладкой накидки. Теперь можно было кайму протащить в насечку и затянуть шнуром, чтобы не допустить проникновения воды. Получалось, тот, кто сидит в каяке, своим одеянием связывался с верхним конусом лодки, и вместе они составляли единое целое. Поскольку потом подкладка была плотно сшита с верхом по окружности через подмышки, грудь и лопатки гребца, а я все швы добротно просмолил, то между грудью и бедрами образовалась своего рода камера. К ней я пришил трубочку из пленки кишки с пробочкой наверху. Трубочку можно было легко взять в рот, она не пропускала воздух. Теперь сидящий в лодке мог по своему усмотрению, выходя в плавание, надувать воздухом свободное пространство между подкладкой и верхом и закрывать трубочку пробкой. Если лодка случайно опрокидывалась, гребец оставался на поверхности воды.

Вот такими делами мы занимались в сезон дождей, не по принуждению, а с большим удовольствием. В свободное от работы время читали полезные книги, учили иностранные языки и, конечно, не избегали обязанностей по дому. Как только погода улучшалась, мы сразу выходили в поле, чтобы подышать свежим воздухом.

Первое спасательное одеяние было сшито для Фрица, и в один прекрасный день он должен был его опробовать. Гренландский каяк местного производства был спущен на воду, и Фриц облачился в странное одеяние гребца. Мы, зрители, разразились хохотом, когда он стал надувать себя. Спереди и сзади у него появились такие большие бугры, какие бывают только у сказочных верблюдов. Фриц величественно прошествовал мимо и в таком верблюжьем виде вошел в воду. Он удалился далеко, но вода была ему всего лишь по грудь. Потом Фриц поплыл и скоро достиг песчаной отмели. Почувствовав под ногами дно, он с ликованием повернулся к нам, замахал руками, стал кричать и прыгать, брызгая во все стороны. Ребята тоже радовались успеху горбатого «водопроходца» и умоляли матушку сшить для них немедленно точно такие же накидки.

Однако неожиданно и не совсем ко времени появились неотложные дела, начинался ход сельди и всегда сопровождающая его миграция тюленей. Матушка вдруг начала бесконечно жаловаться, что мы только тем и занимаемся, что собираем, ловим, объезжаем, засаливаем и обмолачиваем. Спешим все и спешим. Как бы между прочим она сказала, что пора выкапывать картошку и маниок. Я мягко возразил ей и напомнил, что она всегда говорила о своей любви к земле, а картофель на здешней почве копать не столь уж затруднительно. Я напомнил ей о глинистых или каменистых огородах в Швейцарии. Заметил также, что нет необходимости снова обрабатывать поле под корнеплоды, достаточно оставлять на нем мелкие или маленькие экземпляры для последующего роста.

— А что касается зерновых культур, — заключил я свою утешительную речь, — так будем отныне собирать и обмолачивать урожай на итальянский манер. И пусть это невыгодно, зато сбережем время и силы. А о потерях нечего беспокоиться, все равно будем снимать два урожая в году.

Тотчас же рядом с нашим жильем я расчистил под гумно довольно большой участок с твердой глинистой почвой и полил его навозной жижей из отстойника для отходов скота. Для утрамбовки запустили скот, сами также колотили землю изо всех сил веслами, лопатами и досками. Сильное солнце быстро высушило навозную жижу; потом мы еще раз полили «пол» на нашем гумне, топтали его, мяли, пока наконец почва не спеклась до такой степени, что на ее поверхности не осталось ни единой трещины. Мне даже показалось, что получилось гумно как на нашей родине.

Когда мы вскоре, вооружившись серпами, двинулись на уборку урожая, то нас сопровождали Буян и Ревушка. Они тащили большую корзину, а в ней восседал Эрнст.

По прибытии на место матушка вдруг спросила смущенно, почему мы не взяли с собой ивовые ленты для перевязывания снопов, а мальчики спросили, почему не взяли грабли, нужные для сгребания срезанных колосьев в кучи.

— Нечего заниматься расточительством! — выкрикнул я. — Сегодня все будет по-итальянски, а итальянец не любит тратить деньги на полевые машины или инструменты и даже на солому. Он не любит тратить силу на то, чтобы скручивать солому в жгуты.

— Ах, боже мой! А как же связывают снопы? И как их доставляют домой? — спросил Фриц.

— Очень просто, — ответил я, — снопов они не вяжут вообще, молотят прямо в поле.

— Вон оно что! — сказал Фриц и смешался, поскольку не знал, как следует понять слова отца.

Тут я показал, как можно левой рукой захватывать несколько колосьев и обрезать их, держа в правой руке на определенном расстоянии серп, как можно обвязывать полученный пучок одной соломиной и бросать его в корзину. Такой способ уборки был еще и потому хорош, что он очень удобен: не надо наклоняться — спина остается распрямленной.

Итальянский метод понравился мальчикам. Вскоре все поле превратилось в жнивье, а корзина для сбора урожая дважды наполнилась пучками колосьев.

Домой возвращались довольные, распевая песни жнецов. Прибыв на место, мы начали тотчас готовить гумно для молотьбы пот итальянски: рассортировали зерновые и сложили по кучкам, затем Эрнст и Франц под руководством матушки разбросали колосья на гумне по кругу.

Вот теперь, собственно, и начался этот радостный праздник урожая. Ребята сели верхом на животных, включая страуса. Смелая «четверка» медленно шагала по колосьям, топтала и мяла их, верховые перебрасывались шутками и прибаутками. Я и матушка, вооруженные деревянными вилами, подбрасывали колосья под копыта ходивших по кругу «молотильщиков». Пахло зерном, пыль стояла столбом.

Естественно, не все шло гладко, как задумывалось. Животные иногда испражнялись прямо здесь на гумне; все они были не прочь полакомиться обмолоченными зернами. Мальчики смотрели на меня с хитрецой и спрашивали: «Отец, это тоже по-итальянски?» А матушка язвительно замечала: «Да, да такой способ кормления животных нельзя назвать экономичным. Он, конечно, прост, но существенно уменьшает запасы зерна».

Я как мог отговаривался, придумывал объяснения типа: «В здешнем климате нечистоты животных превращаются мгновенно в пыль. Воровство животных нужно прощать, об этом даже говорится в Священном Писании. При таком богатом урожае, — заключил я, — не следует проявлять скупость, лишняя пригоршня хорошего корма удвоит силы наших помощников».

После того как зерно было хорошо вылущено, мы приступили к его очистке. Обмолоченные, а точнее сказать вытоптанные, колосья и зерна вместе с мякиной сгребли в кучки и потом стали лопатами высоко подбрасывать, чтобы мусор и мякину вместе с пылью и отходами животных относило в сторону, а тяжелые зерна падали вниз. Естественно, во время этой работы неприятно щекотало в носу, забивало рот. Ребята сменялись поочередно.

Наши пернатые тоже проявили интерес к этой работе. С гоготаньем и кудахтаньем они прибежали на открытое гумно и начали с большим прилежанием склевывать зерно. Матушка не выдержала и хотела пресечь тем или иным путем безобразное поведение птицы. Ребята стали прогонять их, иногда уж чересчур воинственно. Тогда я вмешался и сказал: «Оставьте птицу в покое. Пусть клюют, бедняги! За наше добро они отплатят нам позже тоже добром! Жаркое получится отличное!»

Мое заступничество возымело воздействие. Только самых прожорливых мы отгоняли прутиками. Приличие следует соблюдать всегда и везде.

Наконец мы перемерили весь наш урожай и определили, что он, вопреки всем потерям в поле и на гумне, все-таки получился в шестьдесят или даже в восемьдесят раз больше. Мы поставили на хранение в нашу кладовую около ста мер пшеницы и около двухсот мер ячменя.

Кукуруза требовала иного способа обработки. Мы сломали ее большие початки прямо на поле, очистили их, а потом рассыпали на гумне для просушки. После просушки початки стали хрупкими, стоило хорошенько поколотить их длинными хлыстами — и зерна вылетели. Удивительно, но из одного посаженного кукурузного зерна мы получили восемьдесят зерен. Из этого следовал вывод, что кукуруза более всего подходит к здешним климатическим и почвенным условиям.

Но для получения второго урожая надо было немедленно приступать к новой обработке пашни. Мы собрали выхолощенную солому в кучи, нашли колья и сложили вокруг них остроконечные копны и скармливали постепенно скоту. Кукурузные стебли без початков свезли домой, они годились на отопление. Кукурузными листьями набили спальные мешки, в которых ранее была солома; листья оказались очень эластичными и не ломались, в отличие от обычной соломы. Наконец, сожженные кукурузные стебли дали много золы, содержащей накопленные растением соли, и матушка хранила ее для предстоящих стирок.

После обработки поля я решил сменить сельскохозяйственные культуры и выбрал для посева на этот раз рожь, овес и пшеницу-однозернянку. Все они дали урожай до наступления сезона дождей.

Едва закончились важные полевые работы, как начался ход сельди, на который мы не хотели особенно отвлекаться, потому что съестных припасов было вдоволь — и для нас самих, и для наших животных. Поэтому засолили только одну бочку сельди, а другую заполнили копченой селедкой. А еще наполнили ею все садки, чтобы полакомиться свежей рыбкой.

Не было пропущено и время появления тюленей. Оно началось сразу же за ходом сельди. Пришлось снова заняться каяком и полностью завершить его оформление. Под палубой мы приделали водонепроницаемый ящичек, который можно было снимать и оставлять дома. Он предназначался для хранения парочки пистолетов, кое-каких боеприпасов, продуктов питания, а также пузыря с пресной водой. Еще я изготовил два гарпуна, привязал к ним по надутому тюленьему пузырю и на ремнях подвесил на бортах лодки.

Перед выходом на каяке в море Фриц должен был пройти последнее испытание на суше. На генеральной репетиции с переодеванием каждый хотел помочь ему, чтобы рыцарь на водном коне выглядел красивым. Кто-то поправлял штаны из тюленьих кишок для гребца, и знаменитую накидку, и гренландский водостойкий чепец из толстого тюленьего пузыря, кто-то подавал двухлопастное весло и гарпун. Потрясая в воздухе гарпуном, Фриц изображал бога Нептуна с трезубцем и грозил всем чудищам моря знаменитыми словами поэта Вергилия: «Quos ego!»[69]

Потом он втиснулся в стоящую наготове лодку, вложил слева и справа от себя гарпуны в их ремни, закрепил верх своей накидки в насечке сиденья и надул себя, точно гигантскую лягушку. Эрнст и Жак потянули каяк вперед за веревку, а Франц изо всех силенок толкал его сзади. И лодка, будучи на колесиках, двинулась по твердому грунту берега к воде. Зазвучали звуки триумфального марша, исполнявшегося на ракушках. Мои ребята страшно фальшивили. Мы смеялись от души, смеялись по поводу того, как комично выглядел Фриц — будто морской идол в кожаном футляре. Даже матушка улыбалась, хотя и с беспокойством. Я понял ее тревогу. Сам я не волновался. Фриц хорошо греб, был ловким и сильным, на него можно было положиться в трудной ситуации. Но для успокоения матушки я привел в состояние готовности нашу лодку, чтобы, если понадобится, немедленно выйти в море.

Каяк довели по отлогому берегу к воде и с криками «ура!» столкнули в воду. Лодка легко соскользнула со стапеля и своим ходом поплыла по спокойной воде бухты, потом остановилась, покачиваясь на зеленоватом зеркале морских вод. Фриц совершенно серьезно взял весло и начал грести на гренландский манер, выделывая разные трюки и пируэты. То несся стрелой вдаль, то резко поворачивал вправо, влево и снова влево, потом двигался кругами, и опять вправо, и опять назад. Вдруг он отклонился в сторону всем телом. Казалось, лодка вот-вот перевернется. Матушка испуганно вскрикнула, но Фриц ловко ударил веслом, принял вертикальное положение и спокойно направил лодку вперед.

Мы радостно аплодировали гребцу, поощряя его к новым и смелым попыткам. Вот он решился войти в течение Шакальего ручья, вот лодку понесло почему-то со страшной быстротой в открытое море.

Мне это не понравилось. Я сел в нашу готовую к отплытию лодку, разрешил Эрнсту и Жаку тоже подняться на борт, и мы пустились догонять каяк Фрица. Однако Фрица видно не было, пришлось выйти из бухты в открытое море, чтобы лучше осмотреться. Мы неслись по воде, словно морские чайки, и довольно быстро подошли к рифу, на который в свое время наскочил наш корабль. Течение должно было вынести Фрица именно сюда.

Но здесь его не было. Всюду скалы, скалы, скалы. Одни вода еле прикрывала, другие чуть торчали над поверхностью. Волны перекатывались через камни, бились о них и распадались, пеня и бурля. Мы отыскали проход меж рифами, прошли к тем местам, где было поглубже, и обнаружили целый лабиринт утесов и маленьких скалистых островков, примыкающих к горному хребту, который находился довольно далеко и закрывал панораму.

Вдруг я случайно заметил дымок невдалеке. Потом послышался слабый звук выстрела. Казалось, выстрел был произведен из пистолета.

— Там Фриц! — сказал я облегченно.

— Где, где? — спрашивали мальчики, поворачивая головы в разные стороны.

Еще один столб дыма поднялся в воздух, а за ним раздался еще один выстрел. Я сказал ребятам, что Фриц находится неподалеку. Мы просигналили выстрелом в направлении ползущих к небу облачков дыма и спустя минут пять получили ответ.

Обрадованные, осторожно поплыли в указанную сторону. Эрнст по своим серебряным часам следил за временем. Минут через десять мы увидели Фрица, а еще через пять приветствовали друг друга по морскому обычаю громкими выкриками и добрыми пожеланиями.

Теперь вдруг предстало то, что называют морским чудом. Герой Фриц уложил двумя гарпунами совсем еще молодого моржа. Морж лежал на небольшом, возвышающемся над водой камне, к которому и пристала наша лодка.

Сначала я пожурил новоявленного гренландца за быстрое исчезновение и заметил между прочим, что мы переживали за него, беспокоились. Фриц оправдывался тем, что сильное течение Шакальего ручья не позволило ему повернуть назад к берегу.

— Потом, — сказал он, — я встретил нескольких непуганых моржей, догнал их и запустил гарпуном в спину самого последнего в стае. Надувной пузырь на стержне не дал ему уйти на глубину. К тому же, очевидно, рана саднила. Я следовал за ним, пока не запустил в него второй гарпун. Вот тогда он пытался укрыться от меня в этих рифах. Но беднягу занесло на мель, где он и погиб. Кстати, море здесь мне показалось опасным. Из воды торчат верхушки скал, каяк то и дело ударялся о них. К счастью, повреждений никаких, обивка лодки достаточно упруга. Как ты, отец, великолепно построил лодку! Потом я подплыл сюда и всадил в моржа еще один гарпун и разрядил две пули из пистолета. Так надежней.

— Ты, Фриц, рисковал, и напрасно, — взял теперь я слово. — Хорошо, что все обошлось благополучно. Не знаю, что делать с моржом. Он же почти три метра в длину, хотя еще и молодой.

— Отец, — попросил Фриц, — если не удастся вывезти огромного моржа, разреши мне, по крайней мере, забрать домой его голову с двумя белоснежными клыками! Очень хочется установить ее на корме каяка. И тогда лодку можно будет назвать — «Морж».

— Да, сынок, конечно. Грех не воспользоваться такими прекрасными зубами, — ответил я, — хотя они еще не достигли двух полных футов, то есть величины зубов взрослых моржей; но все равно представляют такую же ценность, как, к примеру, китовый ус. Ведь моржей убивают именно из-за клыков, точно так же как слонов убивают из-за слоновой кости, бивней. Правда, из шкуры моржа можно получить несколько крепких ремней. Пока я буду их вырезать, займись головой. Ее нужно отделить от тела. Поторопись! Становится душно, гроза, очевидно, надвигается.

— Прикрепи голову к своему каяку, — попросил Жак, — чтобы все думали, будто ты несешься по морю на спине моржа.

— Но как быть, — спросил Эрнст, — если голова начнет гнить? Что тогда делать гребцу?

— Этому не бывать, не беспокойся! — сказал Фриц. — Я протравлю, вычищу и высушу голову; она будет твердой, словно деревянная, как та, что находится в музее нашего родного города. Ведь от нее-то ничем не пахло!

Перебрасываясь репликами, мы занимались тем, что каждый отрезал себе на память что-то от моржа. Фриц заметил, что со временем надо снабдить каяк копьем, топориком и маленьким компасом. Компас для лучшего ориентира в море в штормовую погоду, следовало, по его мнению, хранить перед сиденьем гребца в ящичке со стеклянной крышкой. Я согласился с вполне уместными пожеланиями Фрица и пообещал выполнить их: копье и топорик в моем представлении были необходимы, чтобы окончательно прикончить крупное морское животное и разделать его тушу. К тому же они еще позволяли экономить порох.

После благополучного завершения всех работ с моржом я предложил Фрицу перебраться вместе с каяком в нашу лодку. Но Фриц наотрез отказался, заявив, что как морской курьер он обязан возвратиться раньше всех и доложить матушке о новостях. И он устремился снова в море. Мы вышли после него.

Черные облака, замеченные нами еще ранее, становились все грознее. Стоило мне заговорить о них, как разразилась страшная гроза с дождем и штормом. К сожалению, сквозь дождевую завесу мы не могли уже видеть Фрица, а кричать при сильном шуме бьющих волн и порывах ветра — бессмысленно. Чем тут поможешь? Я велел мальчикам надеть на себя спасательные жилеты и пристегнуться к ремням лодки, чтобы не оказаться смытыми случайной волной. С трудом, но они выполнили приказание. Я тоже предпринял необходимые меры безопасности. Но судном больше не мог править — оно вышло из подчинения. Оставалось одно — уповать на милость Божью.

Гроза свирепствовала долго. Волны вздымались до самых черных туч, низко нависших над всем пространством моря. Огненные молнии разрезали темноту, их мгновенные вспышки освещали мертвенно-грозным светом то гребни волн, то разверзающиеся пропасти меж ними. Удары ветра с ревом обрушивались на пенящееся море и выворачивали все буквально наизнанку. Водная бездна вскипала столбами до самого небосвода и, ударившись, стремительно возвращалась обратно, подобно клочьям туч. Вот на таких «столбах», если говорить образно, мы находились не один раз, а потом не раз опускались в водную пропасть. Потоки воды омывали лодку, мчались вдогонку за нами и грозили уничтожить. А потом, словно одумавшись, исчезали и уступали место другим.

Чем яростнее разыгрывалась непогода, тем сильнее бушевал ветер. Казалось, идет спор между тучами, штормовым ветром и морскими волнами о том, кто из них сильнее. И шторм наконец улегся. Однако темные тучи и вздымающиеся волны еще долго не успокаивались.

Несмотря на ниспосланное свыше испытание, я с удовлетворением отметил, что удары волн не могли опрокинуть лодку, тяжелый киль снова и снова выправлял ее. Воду мы тотчас откачивали, если она к нам попадала. Казалось, волны несли ее в нужном направлении. Я иногда успевал сделать необходимый поворот рулем и держать курс.

Положение не было радостным и веселым, но не было и опасным. Я успокоился. Но думал о Фрице. Где он? Что с ним? Было ясно: он тоже попал в шторм. Я рисовал себе в уме страшные картины: вот он разбился о скалы, вот его выносит в безбрежный океан. Одним словом, я был уверен, что Фриц попал в беду, и поэтому готовился к худшему.

Наконец мы оказались на линии бухты Спасения. Я облегченно вздохнул, точно упал камень с сердца. Взял твердо руль и удачно выбрал момент для прохода между двумя хорошо знакомыми скалами. И сразу же ветер и волны прекратились, мы шли по слегка рябившей воде, благостное чувство безопасности переполняло нас.

Но кого мы увидели на берегу? Матушку, обнимающую Фрица. «Мальчик мой!» — только и мог выговорить я, слезы хлынули из глаз ручьями. Быстрыми ударами весел мы погнали лодку к суше. Я спрыгнул на берег первым. Фриц бросился ко мне, и мы молча обнялись. Другие тоже молчали. Матушка, дрожа всем телом, только гладила детей, не в состоянии произнести ни слова.

— Матушка, прости, — сказал я наконец. — Ты сердишься и смотришь с упреком. Правильно, мы причинили тебе боль и страдание.

Она покачала головой, слезы выступили у нее на глазах:

— Главное, вы здесь, со мной! И живые. Это — главное!

— А я вот что скажу! — воскликнул теперь Жак, который снова ожил после пережитых страхов. — Неплохо было бы переодеться и поесть чего-нибудь горяченького!

— Да-да, верно! — воскликнула матушка. — Бедные вы мои, совсем вымокли! Пойдемте, переоденьтесь, а я сварю тем временем такой суп, что пальчики оближете.

Не прошло и получаса, как мы уже сидели за столом и обсуждали все пережитые опасности.

— Могу сказать, — начал Фриц, — как только я понял, что моя лодка выдержит испытания, страх покинул меня. Когда накрывало волной, я на некоторое время задерживал дыхание, а потом свободно выдыхал, сидя на гребне следующей волны. Единственное, чего я ужасно боялся, так это потерять весло. Тогда бы действительно пришлось плохо. Ветер и волны несли меня к обломкам разбитого корабля. На гребне волны я видел землю, но она исчезала, когда меня бросало вниз, в морскую пучину. Я еще успевал иногда работать веслом. И вот едва я вошел в бухту Спасения, как услышал, что начался мощный ливень — там, где меня уже не было. Я был в безопасности. А потом мы вышли на берег, чтобы встречать вас. Я, мама и Франц.

— А мне было страшно, и даже очень, — вступила в разговор матушка, — я уже не знала, что и думать.

— Бедная ты наша матушка, — сказал я, — хорошо тебя понимаю. Но опасность миновала. Шторм послужил нам наукой. Но испытание также показало, что наши лодки прочные и надежные. Если бы сейчас я увидел терпящий бедствие корабль, то немедленно отправился бы к нему на помощь в нашей лодке. Без страха и сомнения.

— Мой каяк тоже блестяще выдержал испытание! — закричал Фриц. — И я не отстал бы от тебя, папа, если бы пришлось идти на помощь тонущему судну!

— Да, — заметил Жак, — верно говорите. Вот если бы этот тонущий корабль можно было бы зацепить за нос длинным, в несколько тысяч локтей[70], канатом и подтянуть в нашу тихую бухту Спасения!

— Это, конечно, не получится, — засмеялся Фриц. — Но мы могли бы на скале Китового острова установить маленькую сигнальную пушку и флагшток, чтобы во время непогоды и сильных штормов давать выстрелами терпящему бедствие кораблю знак о нашем существовании, а при ясной погоде простым размахиванием флага подсказать удобное место постановки на якорь в бухте Спасения.

— О-о, это было бы здорово! Прекрасно, замечательно! — наперебой закричали все.

— Не хватает только, — взял теперь слово я, — волшебного ковра-самолета, который доставил бы пушечки на остров. Ой как не хватает! Вы фантазируете и просите, чтобы отец обратил придуманное вами в реальность. Так?

— Мой милый муженек, — заговорила матушка и погладила меня по голове. — Твои планы всегда реальны, всегда обоснованы. Тебе верят, тебе доверяют. Ты должен гордиться.

— Спасибо за такие слова, — ответил я с улыбкой, — я готов и на сей раз послужить, если бы кто-нибудь взобрался на вершину скалы на этом острове.

Плотно пообедав и хорошо отдохнув, мы принялись за работу. Вытащили лодку со всем грузом — головой моржа и ремнями — на берег, пригнали животных, чтобы дотащить ее к Скальному дому. Потом спрятали лодку в кладовом помещении, где уже лежал каяк Фрица. Голову моржа и ремни принесли в мастерскую; ремни продубили и промяли для эластичности; голову забальзамировали и выставили сушиться, чтобы потом, по желанию Фрица, закрепить ее на высоком носу каяка.

Так прошло несколько спокойных дней. Но как-то однажды тихой лунной ночью я проснулся от громкого лая собак. Потом услышал топот, храп и писк. Мгновенно припомнились страшные сцены нападения шакалов, случаи с медведем, гигантской змеей, буйволами. Надо было выяснить ситуацию. Я встал, оделся и взял первое попавшееся под руку ружье. Подошел к двери, которая, как обычно, летом была закрыта внизу на щеколду, а вверху оставался зазор для воздуха.

Едва я выглянул наружу, чтобы осмотреться, как открылось верхнее окно. Показался Фриц. Он спросил:

— Отец, это ты там внизу? Скажи, ради бога, что происходит?

Я ответил, что надо готовиться к худшему.

— Кажется, свиньи безобразничают опять. По-иному, нежели раньше. Видно, собакам не понравились их проделки, они хватают проказников за ноги, а может, и за ребра. Давай выходи!

Фриц, как был полуодетый, сразу выскочил из окна, мы поспешили к месту сражения и обнаружили стадо наших одичавших свиней, пробравшихся сюда по мосту через Шакалий ручей и намеревавшихся вторгнуться в матушкины плантации. Однако собаки хорошо исполняли свою роль строгих полицейских. Две из них крепко держали слева и справа за уши хряка, две другие преследовали нашу свиноматку и весь ее молодняк, скрывшийся в ближайшем кустарнике.

Фриц занялся убегающими свиньями. Я решил помочь хряку освободиться от насильников. Сделать это было не так просто. Пришлось прибегнуть к палке, чтобы оторвать собак от ушей несчастного. Но хряк воистину оказался неблагодарной свиньей. Фырча и хрюкая, он тоже бросился удирать через мост.

Тут я слегка выбранил себя за то, что забыл, очевидно, разобрать мост на ночь. Однако когда я пошел посмотреть, верно ли мое предположение, то увидел, что доски с моста убраны, но свиньи с невероятной ловкостью прошли по трем балкам основания. Балки, конечно, мы не могли убирать на ночь. Мириться с таким положением дел больше было нельзя, следовало немедленно приступать к превращению обычного моста в подъемный, чтобы оградить себя от ночных нежелательных посетителей. Матушке и детям идея понравилась.

Получив их одобрение, я в тот же день принялся за дело. Заготовил два крепких столба и соединил их вверху и внизу двумя поперечными балками — получился продольный четырехугольник. На некотором расстоянии друг от друга в столбы врезал короткие ступеньки, чтобы при необходимости подниматься и спускаться. Далее в верхней части каждого столба выдолбил место для плеча подъемного моста. Затем продольный прямоугольник врубил в подобный же прямоугольник, положенный в горизонтальном положении на землю, и с другого конца так крепко закрепил кольями, что подъемный мост, опускаясь на берег ручья, мог уверенно покоиться на таком основании.

Затем от старого моста было оттесано и отпилено столько, чтобы внешняя сторона большой подъемной части ложилась поверх него с зазором в восемь — десять дюймов. После этого дошел черед до двух балок, составлявших противовес и прикреплявшихся с помощью металлического стержня в верхних вырезах таким образом, что их сравнительно легко можно было поднимать и опускать. Своими внутренними сторонами эти два «шлагбаума» опять же связывались массивной поперечиной для равномерности движения. Сзади столбы тоже подкреплялись распорками, дабы не сдвигаться с места при подъеме или опускании моста.

Таким образом, подъемный мост после завершения строительства мог служить надежной преградой, по крайней мере, для зверей. От нападения людей мы могли обезопасить себя, если были дома, при помощи пары цепей — стоило подняться по ступенькам на опорные столбы и там, наверху, привязать подъемную часть к поперечным балкам или заклинить балки-противовесы поднятого моста столбиками, для чего я сделал тоже соответствующее устройство.

Итак, мост получился великолепным, несмотря на внешнюю грубость и неказистость. За ним можно было чувствовать себя как за каменной стеной. Хотя, конечно, обрушить его мог один-единственный пушечный выстрел, да и к тому же ни ширина, ни глубина ручья не были достаточным препятствием для переправы настойчивого противника. Со временем мы намеревались усовершенствовать сооружение.

Когда шло строительство моста, мальчики часто залезали на оба столба новых мостовых ворот, иногда ради удовольствия, а иногда, чтобы посмотреть на антилоп и газелей по ту сторону ручья, забежавших на некоторое время в наш прибрежный парк. Порой они паслись в одиночку, порой маленькими группами — на опушке леса либо в зарослях кустарника напротив Соколиного Гнезда. Антилопы, к удовольствию ребят, резвились и весело прыгали, но при малейшем шорохе испуганно вздрагивали и моментально скрывались в чащобе.

— Все-таки жаль, — сказал однажды Фриц, — что эти грациозные существа не приручены! Представляете такую картину: мы тут работаем, строгаем и пилим, а они приходят на водопой.

— А что, если положить им солевой лизунец? — спросил Эрнст. — Может, газелям придется по вкусу?

— Что еще за солевой лизунец? — удивился Фриц.

— Лизунец, — объяснил я ему, — это большой ящик из досок или балок, высотой до четырех футов, солидной емкости. Его сооружают в глухом месте леса или парка, где собираются поохотиться. Ящик специально заполняют соленой глиной, плотно ее утрамбовывают и втыкают в нее еловые ветки, чтобы ввести зверей в заблуждение. Дичь сразу собирается, лижет с удовольствием глину, а вблизи стоит охотник и выжидает. Иногда строят шалаш, чтобы иметь возможность понаблюдать за дичью, например, это важно для художника-анималиста.

— Ой, о-о, отец, — в один голос вскричали все, — надо обязательно заложить такой же лизунец! Можно будет отстреливать или отлавливать даже оленей, кабаргу, газелей, буйволов, короче, целый зоопарк великолепной дичи.

— Ну хорошо, горе-охотники! — сказал я. — Увидите, что лизунцы пригодны и в наших условиях. А теперь дайте мне передохнуть, устал от ваших бесконечных просьб и вопросов.

— Хорошо, отец, давай мы тебе поможем. Принесем, что скажешь, и сделаем все, что только тебе угодно, — вырвалось почти одновременно у моих ребят. — Ведь охотничий промысел выгоден, да и для здоровья полезен.

— Ну, добро, раз уж не терпится, сделаем, — ответил я. — Но помните, что придется отъехать на далекое расстояние. Готовьтесь!

— Спасибо, спасибо, дорогой отец! Тысячу раз спасибо! — возликовали все. — Снова будем путешествовать, охотиться и открывать новое и неизведанное. Строительство моста оказалось скучным делом!

— Тогда я хочу отыскать место, — взял слово Эрнст, — где можно с наибольшим успехом заложить лизун.

— А я хочу подготовить на дорогу пеммикан, — заметил Фриц, — для этого у нас еще достаточно медвежатины.

— А я хочу подобрать голубей и держать их наготове, — вступил в разговор Жак. — И я знаю для чего, но пусть это останется государственной тайной.

— А я позабочусь о средствах передвижения, — сказал Франц. — Или, если Фриц хочет, погрузим его каяк, тогда можно будет проплыть вокруг Лесного бугра.

По этим репликам я догадался: мальчики уже давно обсудили между собой такую вылазку. Но я не возражал и не спорил. Время года было подходящим для походов, погода стояла прекрасная. Кроме того, была важна перемена в занятиях.

Фриц отправился к матушке, работавшей неподалеку на плантации, и очень вежливо попросил выделить ему несколько кусков медвежатины для приготовления пеммикана.

— Сначала, мой дорогой, — сказала матушка, — ты должен мне объяснить, что это за пеммикан и для чего он.

— Это североамериканский сухой паек, — объяснил Фриц, — его берут с собой канадские торговцы пушниной, когда отправляются в дальние торговые поездки к дикарям. Он состоит из медвежатины или оленины, размолотой в муку, и даже в малых дозах очень сытный. Его легче и удобнее нести с собой, нежели другие продукты.

— А ты тоже готовишься в длительный вояж? — продолжала расспросы матушка.

— Да, мы надумали прогуляться, — ответил Фриц, — и не хотели бы, чтобы наши запасы еды понапрасну пропадали бы дома.

И хотя матушка отнюдь не была в восторге от предстоящей экспедиции, она все же, как обычно, уступила нашим уговорам и даже помогла, вызвав всеобщее любопытство, приготовить пеммикан. Оказывается, мясо следовало нарезать, мелко порубить, размять и растереть, потом еще просушить и просеять. Мы приготовили так много продуктов, что я запротестовал. Можно было подумать, что человек двадцать отправляется на все лето на заработки. Особенно много получилось пеммикана — блюда не только съедобного, но и вкусного, как показала дегустация.

Позже мальчики отыскали много мешков, засунули в них корзины, в которых обычно носят некрупную живую птицу, изготовили из тонкой проволоки петли или силки для поимки птиц и вообще вооружались, будто заправские браконьеры. Я с улыбкой наблюдал за их приготовлениями. Для перевозки такого великолепия определили старые сани-волокушу, которые еще раньше были поставлены на колеса от пушек. Выбрал сани только потому, что легче везти. Их смазали, укрепили и под вечер в канун отъезда загрузили съестным, боеприпасами, походной палаткой, каяком Фрица и массой других вещей.

Наконец наступило долгожданное утро, все уже были на ногах. Я обратил внимание, что Жак с таинственным видом пронес к повозке две пары европейских голубей и осторожно поместил в корзину с мешком. Это были крупные, темного окраса, с короткими носами и с красными кругами вокруг глаз «турецкие голуби»[71], получившие, если не ошибаюсь, такое наименование от Бюффона[72].

«Ага, — смекнул я, — кажется, парень умно придумал. Если пеммикан придется ему не по вкусу, будет замена. Только какое это лакомство — мясо старых голубей?»

Я дал сигнал выступать в поход. Неожиданно матушка заявила, что хочет провести день в мире и покое и желает остаться дома-Потом Эрнст, пошептавшись и посмеявшись предварительно с Фрицем и Жаком, отказался от экспедиции. Тогда и я решил не идти, а взамен с помощью Эрнста выполнить одну из просьб матушки — например, изготовить сахарную мельницу, или, точнее, пресс для отжимания сока сахарного тростника.

В поход мы отпустили оставшуюся отчаянную троицу, дали ей в дорогу много наказов и советов. Конечно, мальчики, выслушав все, тотчас о них забыли. И вот уже Фриц и Франц на тягловых животных, а Жак на страусе проскакали через мост. Рядом с ними с грозным лаем бежали Буланка, Каштанка и Поспешилка. Их лай долгим эхом звучал в скалах, пугая и поднимая в воздух дичь.

Я сразу принялся обдумывать устройство пресса для сахарного тростника. Он должен был состоять из трех покоящихся один на другом цилиндров наподобие пресса виноградного. Приводить их в движение могли наши собаки или Буян с Ревушкой. Поскольку за основу бралась известная конструкция так называемой сахарной мельницы, я не счел уместным пускаться в пространные объяснения. Достаточно сказать, что на всю работу ушло несколько дней прилежного труда, причем мне усердно помогал Эрнст, а иногда на помощь приходила и матушка.

Глава девятая

Охота на гиену. — Назначение голубиной почты. — Встреча со слонами. — Путешествие Фрица на каяке. —

Превращение Акульего острова в крепость.

Подробный, в три голоса одновременно, отчет наших путешественников можно было бы вкратце представить так.

Миновав мост, они сравнительно быстро оказались у Лесного бугра, где собирались остановиться дня на два на отдых.

Подходя к ферме, мальчики, к своему удивлению, услышали нечто похожее на человеческий хохот. При этом быки стали проявлять беспокойство, сопеть, реветь и вскидывать головы. Собаки, благоразумно отступив поближе к хозяевам, скулили, шерсть у них поднялась дыбом. Даже самостоятельный и независимый страус вдруг развернулся и бросился бежать вместе с сидящим на нем всадником в сторону Рисового болота.

Ужасный хохот повторялся через определенные промежутки времени. Животные выражали тревогу всем своим поведением. Быками трудно стало править, и всадники решили сойти на землю, чтобы успокоить их.

— Здесь что-то подозрительное, — сказал Фриц, — оба животных ведут себя так, будто поблизости лев или тигр. Смотри, их не удержать. Я попытаюсь спутать их, а ты, Франц, пройди потихоньку вперед и разведай, какой разбойник появился на нашем участке. Возьми с собой собак. В случае чего немедленно беги назад. На быках помчимся наутек. Гляди, гляди, они уже отворачивают морды. Жаль, Жака нет. Куда он мог скрыться?

Франц привел в готовность пистолет и пулевое ружье, тихонько позвал двух собак и, пригнувшись, стал пробираться сквозь кустарник к месту, откуда доносился отвратительный хохот.

Вдруг в просветах зелени, в тридцати или сорока шагах от себя, он увидел огромную гиену, которая повалила на землю барана.

Франц в ужасе остановился. Зверь поднял окровавленную пасть и уставился горящими глазами на кусты, за которыми стоял мальчик. Но гиена и не думала нападать, она снова склонилась над добычей и продолжала ее рвать. Франц вздрогнул. Но потом взял себя в руки. Поднял ружье, оперся о дерево, чтобы лучше прицелиться и унять дрожь, и нажал на курок. Чудище громко взвыло. Его передняя лапа была раздроблена. Теперь собаки смело ринулись вперед, еще миг — и на земле образовался клубок борющихся животных. Схватка была не на жизнь, а на смерть. Франц не стрелял: боялся попасть в собак.

Фриц, привязав обоих верховых быков к дереву, поспешил к брату и взвел курки ружья. Он тоже не отважился стрелять в катающийся по земле клубок тел. По счастью, исход боя скоро решился в пользу догов, показавших себя несравненными бойцами, — через несколько минут гиена лежала на земле, издавая протяжные отвратительные звуки. Каштанка прокусила ей горло. Фриц подбежал и в упор выстрелил в глаз поверженному врагу.

— Победа! — воскликнул он. — Подходи, Франц, не бойся! Зверюга не шевелится.

Они пытались палками отогнать собак, но Буланка не хотела разжимать челюсти и продолжала висеть на спине гиены. С большим трудом удалось уговорить ее отойти. Но собаки, злобно урча, еще долго не могли успокоиться. Пришлось их приласкать, погладить, похвалить за смелость, и скоро они стали зализывать полученные раны. Выстрелы и клич победы Жак услышал, когда занимался изучением трясины. Он подъехал на страусе и получил исчерпывающую информацию о встрече с гиеной.

Потом трое мальчиков доставили свою поклажу к Лесному бугру, вблизи которого происходила битва, разгрузили ее и поместили в безопасное место; затем привезли на повозке убитую гиену и сразу стали потрошить огромного зверя и снимать с него шкуру. Занятие не из простых. Устраивали небольшие перерывы. Подстрелили несколько пернатых на соседних деревьях. Работали до вечера, а потом улеглись спать на медвежьих шкурах, взятых в поход из дома.

Примерно в это время мы — я, матушка и Эрнст — сидели вечером в Скальном доме после дневных трудов праведных и говорили о тройке смелых путешественников. Эрнст делал загадочные намеки, матушка принимала озабоченный вид, а я верил в разум и смелость моего старшего сына Фрица.

Матушка и Эрнст мило беседовали об охоте.

— Ой, посмотрите, — прервал я их разговор, — что за поздняя птица летит в голубятню? В сумерках никак не разгляжу, наш ли это голубь или чужой!

Эрнст встал:

— Побегу и опущу затворку. А завтра посмотрим, кто к нам пожаловал в гости. Судя по времени, гость необычный.

Позже он еще сказал что-то таинственное, но я опять не понял его намеков. Только утром все прояснилось. Когда мы завтракали, мальчик вошел с письмом в руках, которое братья-путешественники послали с голубиной почтой. Я, естественно, потребовал показать мне послание. Но Эрнст вежливо отказал.

— Сейчас услышите содержание одного письма, — сказал он. — Слушайте внимательно, читаю, как написано, слово в слово:

«Дражайшие родители и дорогой Эрнст! Огромная гиена порвала двух овечек и одного барана, но наши собаки напали на нее, а Франц смертельно ранил ее, и она в конце концов подохла. Мы затратили почти целый день на то, чтобы снять с нее очень красивую шкуру. Пеммикан мало пригоден для еды. До свидания, пребываем в добром здравии! От всего сердца приветствуем вас и целуем.

Лесной бугор, пятнадцатого сего месяца.

Ваш Фриц!»

— Ха-ха, письмо настоящих охотников, — рассмеялся я. — Слава Богу, что встреча с гиеной, кажется, прошла благополучно! Но как хищник проник в эти края? Должно быть, снова через проход в теснине, иначе он давно устроил бы здесь настоящий разбой!

— Ах, лишь бы мальчики были осторожными, — заметила матушка. — Лучше бы остались дома. Может, отправимся к ним? Или подождем? Не знаю, как поступить.

— Дорогая мама, думаю, лучше подождать! — ответил Эрнст. — Сегодня вечером снова получим воздушную почту. Вот тогда и решим, что делать.

В сумерках, немного раньше, нежели вчера, прилетел еще один почтовый голубь. Он шмыгнул в голубятню, и Эрнст закрыл створку. Потом мальчик поднялся наверх и вскоре возвратился с запиской, прикрепленной под крылом прилетевшего голубя. Содержание ее было весьма лаконично:

«Ночь прошла спокойно. Утро солнечное. Плаваем на каяке по озеру Лесного бугра. Неизвестное болотное животное при виде нас обратилось в бегство. Завтра направляемся в Хоэнтвил. Будьте здоровы!

Ваши Фриц, Жак и Франц».

Сообщение успокоило и меня, и тем паче матушку. Спокойная ночь — значит, в том районе, по-видимому, нет другой гиены, иначе она не замедлила бы появиться именно ночью. Но из письма не все было ясно.

Позже мы узнали подробности из устных рассказов ребят.

Охотники плавали на лодке по озеру Лесного бугра. При этом Фрицу удалось догнать и поймать несколько молодых лебедей, которые позднее, доставленные в бухту Спасения, служили украшением водной глади. Во время охоты ребята заметили, как какое-то неуклюжее животное темного цвета промчалось мимо кустов. Они сделали несколько выстрелов, но промахнулись. По описанию мальчиков, им скорее всего повстречался южноамериканский тапир[73].

Содержание двух первых писем, а затем и третье письмо успокоили нас. Было понятно, что ребята довольны путешествием, довольны охотой, они отдыхают от бытовых забот и развлекаются. Мы решили оставаться дома и ждать их возвращения.

Однако неожиданно было получено еще одно, теперь уже срочное, письмо, которое повергло нас в смятение. Оно резко изменило наши планы. Вот его содержание:

«Проход в теснине проломлен. Все вплоть до плантации сахарного тростника разрушено. От коптильни ничего не осталось. Часть сахарного тростника вырвана, другая часть переломана и измята, и просяное поле объедено. На земле следы огромных размеров. Дорогой отец, поспеши на помощь! Не смеем тронуться с места. Мы живы и здоровы, но очень боимся. Ущерб, нанесенный хозяйству, невосполним».

Можно себе представить, как мы обеспокоились. Я вскочил на Быстроножку и, прежде чем умчаться галопом, приказал матушке на следующий день утром вместе с Эрнстом приехать на телеге к теснине, захватив с собой необходимые для длительного пребывания вещи и предметы, а также запрячь в повозку корову и молодого осла Ветерка.

Путь, на который обычно уходило около шести часов, я проделал, вероятно, часа за два-три. Не знаю точно. Мальчики встретили меня радостными криками и тотчас, без промедления, показали опустошение, причиненное нашим владениям неизвестными животными. Огромные следы дали мне основание предположить, что здесь побывали слоны. Толстые балки и заграждения в теснине, построенные нами с большим трудом, лежали на земле, словно соломинки, на деревьях ветки и листья ободраны. Но сильнее всего пострадала плантация сахарного тростника: все растоптано — все съедено или перетоптано и смешано с землей. Кроме того, хижина была разобрана, а коптильня лежала в руинах.

Внимательно осматривая местность, я обнаружил следы хищного зверя, ведущие к теснине, но не в обратном направлении. Поэтому предположил, что, вероятно, это были следы убитой гиены. Больше ничего подозрительного я не увидел.

Общими усилиями мы снова соорудили лесной шалаш, насобирали побольше дров для ночного костра, который мог бы защитить нас от нападения слонов. Я и Фриц провели эту неспокойную ночь, беседуя о слонах. Каждую минуту следовало быть начеку. Но ночь прошла спокойно.

На следующий день к обеду прибыли на повозке матушка и Эрнст и с ними корова и Ветерок. Решено было обосноваться здесь надолго. Прежде всего мы тотчас занялись восстановлением и усилением всех ранее сооруженных укреплений в теснине. Не хочу рассказывать об этом пространно. Достаточно упомянуть, что работать без отдыха пришлось почти целый месяц.

После восстановления разрушенного мы принялись за другие дела. Надо было выстроить постоянное жилище. Мы заложили новую квартиру на четырех столбах, подобно летнему камчадальскому жилью[74]. Вот только вместо столбов подыскали четыре высоких, красивых дерева, стоявших почти правильным четырехугольником на расстоянии двенадцати — тринадцати футов друг от друга.

Примерно на высоте в двадцать футов мы связали четыре дерева бамбуковыми балками, а между ними настелили пол, который с четырех сторон оградили восьмифутовой высоты стенами из более тонкого бамбука. При этом в стене, обращенной в сторону теснины, проделали два узких окна наподобие амбразур. Крыша к середине заострялась и была покрыта древесной корой, которую не смог бы пробить никакой дождь. Вместо лестницы была использована балка с врезанными в нее с двух сторон ступеньками, на манер тех, что делают в корабельных помещениях или в крестьянских погребах и овинах. Обработанная балка могла быть почти вертикально поднята по другой, хорошо закрепленной в середине задней стены балке. Во вторую балку было вделано зубчатое колесо, приводимое в движение ручкой. Посредством его первая поднималась и опускалась таким же способом, как это делается при помощи обычного домкрата. Лестничная балка, поднятая через комнату до конца вверх, открывала в потолке дверку, через которую можно было вылезти наружу и обозревать на довольно большое расстояние окружающую местность. Если же лестницу опускали на землю, то она проходила через отверстие с дверью в полу комнаты.

Четыре ствола деревьев внутри комнатушки были затем обиты по ее внутреннему периметру пятифутовыми листами кокосовой древесины так, что между внешней и внутренней стенками получились довольно удобные нижние помещения с кормушками и яслями для скота и птицы. Промежуток же между этой оградой и стенами верхних покоев мы заделали расположенными наискось тонкими планками из расщепленного бамбука, прибив их на некотором расстоянии друг от друга так, что получилась решетка, как в исповедальне, или наподобие садовых беседок. К тому же все это мы украсили в китайском стиле. А поскольку остались нетронутыми идущие вовне ветви деревьев и среди них мы сидели как в зеленом кустарнике, то все это в верхней части образовывало довольно уютные комнатушки. Пока мы занимались благоустройством нового жилища, Фриц отправился на каяке вверх по течению реки и возвратился с богатой добычей. При этом меня особенно порадовала султанка[75], которую он поймал живьем и теперь отдал матери в птичник, а из растительных продуктов — какао-бобы.

Позднее он рассказал нам о самом существенном, что увидел во время этой прогулки: о необычайном плодородии местности, раскинувшейся по ту сторону реки вплоть до крутых склонов близлежащих гор, и о густых величественных лесах, мимо которых он проплывал. От непрестанного «ворчания» индюков и неустанного кваканья, храпа, кряхтения обыкновенных цесарок, павлинов и других птиц мальчишка-охотник чуть не лишился чувств. Он поднялся вверх по реке вплоть до Буйволиного болота, расположенного по ту сторону теснины, и там-то при помощи силка из латуни, прикрепленного к шесту, поймал великолепную султанку. Правее, в лесу из мимоз, разгуливало десятка два слонов, которые с удовольствием обрывали ветви и большими связками отправляли их себе в рот. Слоны лежали также на мелких местах в болоте или, стоя по брюхо в воде, поливали друг друга из хоботов, точно из огнетушителей. Очевидно, им было очень жарко. Эти махины, казалось, не обращали никакого внимания на лодку и гребца в ней.

— На секунду во мне заговорил, причем страстно, охотник, — признался Фриц, — захотелось испытать свое везение на одном каком-нибудь слонике. Но потом я сдержал себя: охотиться на таких громадин в одиночку — рискованное дело. Тем более что скоро мне дано было своего рода предостережение: на расстоянии примерно двух ружейных выстрелов гладь реки вдруг так заколебалась и вспенилась, точно со дна начал пробиваться к поверхности горячий ключ. Из воды медленно приподнялся мощный темного, почти черного, окраса зверь, который отвратительно визгливо проревел мне навстречу и показал пасть, полную страшных зубов. Видели бы вы, с какой скоростью я стал удирать, стрелой устремился на самую быстрину. Остановился тогда лишь, когда чудовище скрылось из виду. Я греб быстро, быстрее некуда, весь обливаясь потом. Сердце готово было выскочить из груди. Вот какой ценой достаются естественно-исторические открытия!

Таким был вкратце отчет Фрица. Я опять призадумался: вокруг, оказывается, так много опасных соседей. По описанию сына, он видел скорее всего высунувшегося из воды гиппопотама, или так называемого бегемота.

Пока один из нас путешествовал, другие трудились, готовясь к отъезду: собирали, упаковывали и увязывали вещи. На месте осталось только все необходимое для последней ночевки и позднего ужина. Фриц очень хотел проделать обратный путь по воде, на каяке обогнуть мыс Обманутой Надежды и далее проследовать вдоль берега до Скального дома. Я разрешил эту поездку по двум причинам: парнишка хорошо правил лодкой, ему можно было доверять; и второе — меня тоже интересовал мыс и фарватер вокруг него.

Ранним утром следующего дня мы приступили к осуществлению задуманного. Фриц вскоре доплыл до мыса, показавшегося ему после нашей бухты совершенно диким: отвесные скалистые берега, расселины, пропасти и пещеры с множеством гнездящихся там водных и хищных пернатых.

Обратно вернулись без приключений. Приехали домой, быстро разгрузились и распаковались. Я обратил внимание на опасное для будущего урожая увеличение птичьего поголовья в наше отсутствие и определил переселить на два ближайших островка и новое пополнение, и старых кур, и канадскую куропатку, и журавлей с подрезанными крыльями. Лебедей же, недавно пойманную султанку и королевских цапель переместить к Утиному болоту и иногда прикармливать их там зерном.

Старые дрофы, как и прежде, получили преимущество оставаться в непосредственной близости от нас и даже с выгодой для себя наблюдать за нашими обедами на открытом воздухе. Все эти дела заняли достаточно много времени. Матушка успела приготовить хороший обед, а Фриц — возвратиться домой.

В последующие дни мы наконец приступили к осуществлению одной идеи, о которой Фриц не переставая говорил, а именно к сооружению сторожевой будки на вершине Акульего острова. Там мы установили еще четырехфунтовую пушку, что стоило, естественно, немалого труда. Пришлось порядком попотеть, чтобы затащить пушку на высоту, пусть даже посредством специального подъемного устройства.

Постепенно мы подняли туда все, что требовалось. Ствол пушки был обращен к морю. Сторожевая будка из досок и бамбуковых шестов стояла прямо позади пушки, а в нескольких шагах от нее возвышался флагшток с подвижной веревкой, на которой можно было поднимать флаги — белый, если со стороны моря приближался безопасный объект, красный, если объект вызывал опасения или сомнения.

По окончании этой трудоемкой работы, которая отняла у нас несколько месяцев, мы устроили небольшой праздник. Подняли белый флаг и выстрелили шесть раз из пушки. Громкое эхо разнеслось по скалам и пещерным отсекам Скального дома.

Глава десятая

Десять лет спустя. — Борьба с кабаном, со львами. — Разгадка тайны Дымящейся горы. — Спасение мисс Дженни.

Неожиданно я вспомнил о нашем дневнике. Вот уже почти восемь лет мы не открывали его. Я полистал страницы, прочитал старые записи и подумал о новых. Они будут похожи на старые: охота, путешествия, ежедневный труд. Стало вдруг грустно. Наши открытия и успехи всегда сменялись разочарованием. Твердость и хладнокровие в минуты опасности, надежда во времена бедствий и постоянная благодарность матери-Природе за щедрые дары — такова суть наших переживаний здесь. Десять лет миновало, десять лет одиночества, тяжелого труда, мира и счастья. Конечно, они не прошли бесследно. Волосы мои начали серебриться. Привыкшие к труду руки огрубели, стали твердыми, мозолистыми. Волосы матушки превратились в белоснежные. Она больше всех страдала от непривычных условий жизни и непривычного климата. Иногда мы опасались за ее жизнь, часто она плохо себя чувствовала. Но при этом никогда не жаловалась. В ее глазах всегда светилась одна лишь доброта.

— Матушка, — сказал я, — ты прекрасно выглядишь. Загар тебе к лицу, красиво оттеняет белизну волос. Ты оправилась после тяжелой болезни. Помнишь, в прошлом году?

— Да, — сказала она с довольной улыбкой, — тогда мне было не очень весело, а теперь в работе я еще могу поспорить с любым из вас.

Мои маленькие сыновья выросли, стали настоящими взрослыми мужчинами. Борьба за выживание — эти слова следует понимать прямо, не как метафору — развила их и физически, и умственно. Постоянное общение с прекрасной природой, у которой мы порой отбирали ее блага силой, а она продолжала тем не менее щедро одаривать нас, сохранило чистоту и доброту душ моих мальчиков, сделало их дальновидными и мудрыми. Они могли бы расти грубыми в силу своей молодости, бьющей через край жизненной энергии, а также в силу необычных жизненных обстоятельств, но рядом с ними была их мать — чуткая, благородная и строгая женщина. Дети слушались ее. Это она заложила в них доброе и разумное, которое пребудет с ними вовек. Настоящим дополнением к чисто физическим занятиям было с самого начала обучение наукам. Великолепный запас книг с годами все больше становился для нас настоящим сокровищем, источником вдохновения, знаний и нравственного совершенствования. Совместный труд, разделение труда по способностям только стимулировали стремление к учебе. Наш маленький естественнонаучный музей содержал ряд таких экспонатов, которым позавидовал бы любой профессор из Европы. Таким образом, взращенные в тиши и при поддержке души и сердца великой природы, вдали от суеты шумного мира, — здесь я не говорю о дурном или хорошем его влиянии, — дети мои имели весьма специфичные религиозные убеждения. Мальчики здесь всегда находились ближе к Господу, нежели многие из их сверстников, выросших в беспрерывной спешке и сутолоке больших городов. Нигде Бог не проявляет себя так полно, любвеобильно, серьезно, как на природе, благодаря ее звучному, то тихому, то громкому, голосу. Навстречу ее покою, величественному великолепию раскрываются людские сердца. Перед ее угрозами и катаклизмами вздрагивает душа. В ней пребывает Он, Всемогущий и Всемилостивый. Его присутствие мы ощущаем, Его мудрости мы поклоняемся. И еще в одном смысле возмужание моих сыновей в полном одиночестве оказало определенное влияние на их развитие. Они не стали теми, о ком говорят «молодые господа». Они не умели танцевать вальсов, шаркать ножкой и изъясняться пышно и велеречиво. Они были также не способны поддерживать долгую беседу, которую ведут в обществе, подчас на пустячную тему. Если им нечего было сказать, они молчали. В их облике наряду с возмужалостью чувствовалась мальчишеская естественность. Они были более сильными и находчивыми, но, понятно, также и более стеснительными в сравнении с теми, кто находился в Европе. Давно ушло то время, когда по любому поводу они спрашивали у меня совета и разрешения. Часто я полдня, а то и весь день, даже не знал, где они. Особенно двое старших. Любопытство и жажда познания уводили, к примеру, Эрнста в дальние края.

Эрнст преодолел свою медлительность и детскую забавность и по хладнокровию сравнялся с Фрицем, который от природы был таковым. В свои двадцать шесть лет Фриц выглядел сильным и мужественным. У него были черные усы, темные волнистые волосы, ниспадавшие локонами на плечи, красивые карие с ореховым оттенком глаза. Блондин Эрнст, будучи на два года моложе брата, перегнал его в росте. Он был стройнее, тоньше, но не такой сильный. В физическом развитии он уступал старшему брату. Двадцатитрехлетний Жак был столь же невысокого роста, что и Фриц. У него были изящные ноги и руки, не столько сильные, сколько цепкие и ловкие. Франц, малютка Франц, — ему исполнилось теперь двадцать лет — как бы совмещал в себе физические и духовные качества старших братьев. Он был впечатлительнее, нежели Фриц и Эрнст, и умнее любящего покривляться Жака — возможно, потому, что как младшему в семье ему приходилось нередко отстаивать свою самостоятельность. У него не было еще ни бороды, ни усов — повод для подтруниваний со стороны Жака, хотя у того самого лишь недавно стал пробиваться темный пушок, который он горделиво поглаживал, подражая Эрнсту.

А теперь что касается нашего хозяйства. Оно оставалось в своей основе неизменным, хотя с течением времени подвергалось, конечно, различным усовершенствованиям и улучшениям. Скальный дом по-прежнему был нашей зимней резиденцией или, если хотите, нашим правительственным дворцом, а Соколиное Гнездо оставалось летней квартирой и служило местом отдыха. Под неусыпным контролем находились стойла, где размещалась скотина, ульи с сильно разросшимся пчелиным хозяйством, новая голубятня для разведения европейских голубей. В Скальном доме появились некоторые новые удобства. Вдоль всей передней стены квартиры теперь проходит крытая галерея, которая под наклоном начинается у скалы и опирается на четырнадцать мощных деревянных столбов. По ним поднимаются вверх и разрастаются по всей крыше усики вьющихся ванильных и перечных растений. Попытка вырастить виноградную лозу под палящими лучами солнца не удалась. Мы обычно сидим и отдыхаем после работы на открытой веранде-галерее, рядом с протекающим ключом, воды которого собираются в большую чашу из черепашьего панциря. Чаще всего это происходит по вечерам перед поздним ужином. В другом крыле веранды — его можно было бы назвать по праву коридором — также обустроен проточный ключ, струя которого, однако, сейчас бьет в кувшин из бамбука. В зависимости от потребности можно при помощи водопровода из бамбука направить течение обоих ключей на орошение близлежащих плантаций. Над обоими внешними концами коридора, там, где под ними протекают ключевые воды, мы сделали крышу более высокой, благодаря чему она приобрела форму китайских построек и производит впечатление изящества и цельности. Снаружи веранды проложены две массивные широкие ступени, по которым можно войти внутрь. Они плавно переходят в более высокое крыльцо — естественно, оно находится в середине перед главными воротами в квартиру. Мы, конечно, сильно изменили окружающий ландшафт. Помню, какое безрадостное впечатления произвел на меня берег после высадки в бухте Спасения. Сегодня картина другая. Благоприятный климат и наш неустанный труд создали на месте некогда дикого и пустынного края, ограниченного справа бурным Шакальим ручьем, а слева — отвесной скалой и вытянутым Утиным болотом, маленький рай, прибежище для людей.

То же самое можно сказать и об Акульем острове по другую сторону бухты. Это давно уже не голая скала, которая удручала нас своей суровостью и неприветливостью. На морском ветру теперь покачивают пышными кронами кокосовые пальмы и пинии, а густые мангровые заросли на берегах защищают песчаное дно от размыва накатывающихся морских волн. На острове стоит симпатичная сторожевая будка, а рядом — грозная тяжелая пушка и высокий флагшток, который хорошо просматривается в морских далях.

Между пещерой и Шакальим ручьем вплоть до его истока расположены ставшие обширными плантации и огороды, к ним примыкает небольшая пашня. Определенная тоже под пашню, но гораздо бoльшая по площади территория находится на другой стороне ручья. Прямо, вплоть до Шакальего ручья, протянулась ограда, служащая продолжением галерейных столбов. Она представляет собой живую изгородь из бамбука и колючих растений и защищает плантации там, где скала и ручей не создают надежную защиту. Внутреннюю площадь этого треугольника занимает, наряду с небольшим полем с зерновыми культурами и еще меньшим, засеянным хлопком участком, маленький огород, поставляющий продукцию для кухни: участок сахарного тростника, одна грядка с редкими овощами и садик из европейских фруктовых деревьев.

Фруктовые деревья в основном росли и приживались удовлетворительно. Хорошо принялись фисташка, миндаль, фундук, персики, апельсины и лимоны. Винограда было у нас мало и не очень хорошего качества. Неплохо развивались деревья, образующие аллею от Скального дома до Соколиного Гнезда, морские ветры несли прохладу, смягчали жару. Должен признаться, мы выращивали фруктовые деревья из Европы главным образом из любви к нашему отечеству: яблони, груши, вишни и сливы давали незначительные урожаи. Но это не страшно. У нас были апельсины, лимоны, ананасы и коричное дерево, приносившие обильные урожаи.

Естественно, с годами увеличилось и количество устройств и приспособлений для переработки получаемых урожаев. Все они имели несколько неказистый вид, но исправно и хорошо служили своему предназначению. В первую очередь это был пресс для отжима сахарного тростника. Собранный из разных деталей с остатков корабля, он приводился в действие при помощи запряженных тягловых животных. Четыре медных котла, использовавшихся ранее под хранение пороха, применялись теперь для варки сахара. Мы вмонтировали котлы в сложенные специально очаги. Одна терка и пресс для выжимки масла из орехов миндаля и оливок заменили старый, малопроизводительный аптекарский пресс, доставлявший одни только муки. Другая терка служила различным целям. Иногда с помощью круглого камня в ней мяли лен, иногда, взяв деревянный пестик, применяли для раздавливания виноградных ягод. Или растирали зерна какао, бобы, вставив плоский, медленно передвигаемый терочный камень. Основанием, или чашей, для этой терки служил жировик[76], он легко поддавался обработке, а после просушки на воздухе и в огне быстро приобретал необычайную твердость. У этого каменного основания был почти девятидюймовый рант, основание покоилось на устроенной в земле печи и в случае надобности подогревалось. Наученные опытом, мы устроили над такими, расположенными под открытым небом, сооружениями крышу и обнесли их оградой, чтобы защитить от непогоды в сезон дождей.

Все грязные работы и обработку дурно пахнущих объектов, например, дубление или изготовление свечей из сала, проделывались на Китовом острове. Мастерские размещались в одном углублении скалы и были хорошо защищены от ненастья. На Лесном бугре раскинулась регулярная плантация хлопчатника, а тамошнее Рисовое болото превратилось в настоящее рисовое поле, отплатившее нам за наши старания великолепными урожаями.

Не забывали мы и Хоэнтвил. Каперсы оттуда перекладывались перцами, заливались уксусом и оставлялись для зимнего употребления. Здесь же вскоре после окончания сезона дождей всегда распускались листья чайных кустов, да в таком изобилии, что мы усердно общипывали их, собирали, высушивали и хранили в герметичной посуде. Непосредственно же перед сезоном дождей мы постоянно принимались за заготовку спелого сахарного тростника и сорго[77]. От Хоэнтвила временами делались вылазки к теснине, чтобы проверить, не поломали ли слоны или другие опасные звери тамошние ограждения и не попал ли какой-нибудь зверь в наши силки и волчьи ямы.

Домашние животные — и пернатые и четвероногие — находятся сейчас в прекрасном состоянии и сильно расплодились. В особенности это относится к голубям и курам, причем численность последних, облагороженных с помощью замечательных местных пород, разрослась до такой степени, что удовлетворила бы потребности целого государства. Наш обед никогда не обходился без вкусно зажаренного цыпленка или голубя, а нашему постоянному запасу яиц мог бы позавидовать иной владелец поместья. Из всех ежегодно рождаемых телят мы оставили и выкормили только двух — одного мужественного быка, обладающего огромной силой, и одну красивую веселую дойную корову. В соответствии с мастью ее назвали Белянкой, а быка из-за его ревущего голоса — Ревушкой. Оба животных, естественно, были приучены и к верховой езде, и к ходу в упряжке с грузом точно так же, как и оба малыша — Стрелка и Белка, которыми нас одарила бодрая квагга. Естественно, свиньи так сильно размножились, что мы вынуждены были отселить старых особей с побережья в глубь острова, в его степную часть. Соответственно, во много раз увеличилось, ко всеобщей радости, поголовье прочего мелкого скота. Пища у нас, таким образом, была самая разнообразная — кроме овощей и фруктов, мясо откормленных домашних животных и дичи.

Части скота мы позволили уйти на природу, где они вперемежку с газелями частенько встречаются во время наших выходов на охоту. С большим рвением и любовью мы ухаживаем за нежными изящными антилопами на Акульем острове. Вот только они медленно размножаются. Недавно мы перевели одну пару в заросший кустарником двор перед Скальным домом, с тем чтобы иметь возможность любоваться их обликом и забавными прыжками. У ловкого шакала Поспешилки в свое время был оставлен только один отпрыск. Жак назвал его Коко. Это короткая и звучная, слышимая на большом расстоянии кличка. Она рождает ответное эхо в лесах и среди скал.

После экскурса в прошлое и общего описания я наконец снова продолжаю мой прежде начатый рассказ.

Я уже упоминал, что мои сыновья, получившие полную свободу передвижения, почти полностью вышли из-под отцовской опеки. В общем и целом такое положение меня устраивало. Они уже не были детьми, и самостоятельность в поведении им не помешает. Кто знает, как еще сложится наша жизнь!

Вот так однажды Фриц уже с утра исчез из Скального дома. Мы только к вечеру заметили отсутствие каяка, подумали, что он выехал, вероятно, на прогулку в море. Отправились к Сторожевой будке на Акульем острове, чтобы определить местонахождение нашего беглеца, подняли весело затрепетавший на ветру флаг и зарядили сторожевую пушку для салюта. Сначала мы ничего не видели. Наконец различили маленькую черную точку на освещенной солнцем поверхности моря. Еще несколько минут, и мы могли через подзорную трубу распознать нашего господина гренландца в каяке. Он равномерно загребал веслом по морской зеркальной глади и приближался к побережью Скального дома, почему-то медленнее, чем я ожидал.

— Номер один, огонь! — скомандовал теперь Эрнст, исполнявший роль дежурного офицера, и Жак выстрелил. Затем все мы прокричали бодрое «ура!» и быстренько спустились с вершины к берегу, чтобы по возможности на лодке опередить Фрица и встретить его на суше рядом с домом.

Едва он достиг бухты Спасения, как я сразу увидел, что мешало ему быстро продвигаться вперед: рядом с каяком плыла тяжелая, привязанная к борту добыча. Кроме того, каяк вел на буксире по воде еще и довольно увесистый мешок, тоже тормозивший продвижение лодки.

— Добро пожаловать, Фриц! Добро пожаловать! — кричал я. — Из каких заморских стран изволили прибыть? Видно, добыча досталась хорошая, гружен как ломовая лошадь. Куда забросила тебя судьбина? Ладно, ладно, не отвечай! Главное, возвратился целым и невредимым.

— Да, — ответил Фриц, — чувствую себя отлично. Во всяком случае, приехал с добычей и новостью, которая вас, несомненно, заинтересует.

Едва лодка Фрица коснулась берега, как три брата вытянули ее вместе с гребцом на берег и дотянули с ликующими возгласами до дома, а потом сразу же на носилках принесли туда же бесформенную, похожую на надутую жабу тушу морского зверя и мешок, наполненный большими плоскими и тяжелыми моллюсками. Затем все уселись вокруг Фрица и стали с нетерпением ждать рассказа о его путешествии. Долго упрашивать добытчика не пришлось. Ему и самому не терпелось поведать обо всем случившемся.

— Дорогой отец, надеюсь, ты не сердишься на меня за то, — начал он, — что я уехал не попрощавшись, — уж очень захотелось осмотреть места по ту сторону утесов, где я добыл моржа. Боясь, что ты не позволишь мне совершить такую прогулку одному, я решил действовать на свой страх и риск и отправиться туда тайком. А потом уж как-нибудь искупить свою вину. Конечно, я загрузил лодку, как полагается, съестными продуктами, питьевой водой, боеприпасами, снастями для лова и стал ждать ближайшего благоприятного случая. И дождался. Сегодня выдалось такое прекрасное утро, а море было так спокойно! Когда вы занимались своими делами в пещере, я потихоньку вышел, взял топорик и орла, сел в каяк и отдался на волю Шакальего ручья, который не замедлил унести меня в морские дали. По компасу я внимательно следил за курсом, чтобы потом найти обратный путь.

Проплывая мимо взорванного корабля, я рассмотрел на дне, поскольку вода была чистейшая, множество пушек более крупного калибра, чем наши, ядра, металлические штанги. Жаль, нет возможности поднять все это, пригодились бы!

Потом я резко повернул наискосок в западном направлении — снова в сторону побережья, между скалами какого-то разрушенного предгорья, каменная порода там образовала причудливые формирования, где-то возвышавшиеся над водой, где-то громоздившиеся под ней. В самых недоступных местах пронзительно галдели стаи морских птиц, вероятно, высиживавших птенцов.

На более пологих склонах, греясь на солнце, кричали, пищали, фырчали, ревели кто во что горазд крупные морские звери. Лежали они группами — морские львы, морские котики и морские слоны, неподалеку резвились киты.

Признаюсь, стало немного не по себе при виде таких гигантов. Поэтому я старался пробраться мимо утесов так, чтобы не вступать в контакт со всей этой живностью. Лишь часа через полтора я почувствовал себя в полной безопасности. В этот момент великолепные каменные сводчатые ворота в готическом стиле, естественное творение природы, были открыты. Они напоминали опорную арку огромнейшего моста, а сама скала с другой стороны уходила далеко в море.

Я с большой осторожностью проплыл через ворота, благополучно миновав высокую каменную арку, и оказался в заливе с низким берегом, за которым начиналась почти необозримая степь. Слева ее замыкало нагромождение скал, а справа — спокойное течение орошающей эту степь реки. За рекой, похоже, простиралось большое заболоченное пространство. И наконец, совсем вдали виднелись мощные кедровые деревья.

Я двигался вдоль живописного побережья и рассмотрел в глубине вод на каменистом грунте обширные россыпи довольно крупных моллюсков, похожих на обычные устрицы. На вид они казались более жирными и питательными, нежели маленькие устрицы в бухте Спасения. Чтобы убедиться в этом, я подхватил багром несколько экземпляров, сложил в сетчатый мешок, выбросил на берег, не вылезая из каяка, и поплыл обратно за новыми; хотелось привезти лакомство в Скальный дом, поэтому ради сохранности я сложил добычу в обычный заплечный мешок и потащил по воде за кормой лодки. Когда я снова возвратился к прежнему месту на берегу и осмотрел моллюсков на суше, то оказалось, что все они на жгучем солнцепеке подохли и полностью раскрылись… пропало всякое желание их пробовать. Однако любопытство все-таки взяло верх… я начал резать ножом моллюсков, но мясо оказалось жестким, я даже засомневался, пригодны, ли они вообще к употреблению, даже после варки. Кроме того, лезвие ножа все время натыкалось на что-то твердое как камень; наконец я кончиком ножа вытащил несколько горошин — крупных и небольших — словно выточенных из перламутра. Блестящие горошины размещались между мясистой массой и крышкой раковины. Один шарик оказался даже величиной почти с орех. Я сложил перламутровые камешки в бамбуковую коробочку. Отец, посмотри, это настоящие жемчужины?

— Фриц, дай поглядеть! — закричали братья в один голос. — Ух ты! Какие красивые! И блестят! Настоящий клад!

— Да, — согласился я, — ты действительно нашел сокровище. Любой позавидует. Нам, правда, жемчужины пока без надобности. Но позже предлагаю исследовать это место. Возможно, в будущем открытие Фрица сослужит добрую службу.

— Потом я поел, выпил воды, отдохнул, — продолжал Фриц, — и поплыл дальше без всякой цели вдоль низкого берега, изрезанного многочисленными бухточками. Продвигался вперед не спеша, так как тащил на буксире мешок с устрицами. Увидел несколько мелких речек, медленно несущих свои воды и заросших красивыми водорослями, такими густыми, что порой казалось, это не реки, а заливные луга, тем более что по ним, будто по земле, сновали туда-сюда водоплавающие птицы. Пополнив запас питьевой воды, я решил закончить осмотр границ большого залива, который назвал Жемчужным. Вскоре я добрался до лежащего на другой стороне предгорья, почти симметрично противостоящего опорной арке. Они отстояли друг от друга на расстоянии полутора-двух часов пути, если идти по прямой линии, и оба объекта выступали далеко в море; между их крайними точками смыкания находился скалистый риф, отсекающий почти полностью залив от открытого моря, оставляя лишь узкий, но удобный проход. Остальное пространство занимали утесы и песчаные отмели. Таким образом, залив представлял собой прекрасную естественную гавань, недоставало только города.

Я попытался воспользоваться проходом и выйти из залива в море, однако начался прилив, каяк мог перевернуться, поэтому вынужден был отказаться от задуманного. Пришлось плыть вдоль рифа, повернуть в сторону предгорья, затем снова двигаться вдоль огромной скалистой стены в направлении суши. Почему-то не встретил ворот, виденных раньше на противоположной стороне. Зато скоро заметил множество зверей, по виду напомнивших обычных тюленей. Они лежали на скалах, играли, резвились, ныряли, плавали. Захотелось заполучить одного такого зверя. Но как? Выстрелом не достать, далековато. Незаметно подкрасться? Тоже рискованно: могу не убить, а ранить, и зверь уйдет под воду. Решил действовать иначе: подвел лодку за выступ скалы, взял гарпун и метнул его. Гарпун, пролетел стрелой и попал в одну прекрасную взрослую особь. Это произошло почти мгновенно. По камням я подбежал к месту ранения зверя и добил его лодочным багром. Интересно, что другие тюлени словно сквозь землю провалились. Исчезли, будто по мановению волшебной палочки.

— А как тебе удалось, — спросил я Фрица, — доставить добычу домой? Ведь тяжесть-то какая!

— Да, пришлось поломать голову, — ответил он. — Вспомнил о методе гренландцев надувать зверя, но у меня не было трубочек — на голой скале не сыщешь ни стержня, ни крючка. В полном унынии я раздумывал, что же делать, и случайно обратил внимание на стаи морских птиц, беззастенчиво кружившихся надо мной. Это были чайки, морские ласточки, альбатросы, фрегаты. Я бросил в них орла, он очень удачно ударил в одну большую птицу, и она, оглушенная, тотчас упала, распростерши крылья. Передо мной лежал большой альбатрос, килевые перья хвоста которого вполне годились для исполнения моего замысла. Их я и использовал для надувания морского зверя; вскоре тот был готов к плаванию. Я перетащил каяк к стенке рифа, обращенной к морю, и прикрепил перевязанного зверя к лодке, удачно преодолел прибой и вышел в открытое море. Вскоре я снова оказался в знакомых водах, откуда мог различить наш весело развевающийся флаг и услышать пушечный выстрел, засвидетельствовавший, что вы находитесь поблизости.

Таков был рассказ Фрица. По окончании его все, не сговариваясь, подбежали к привезенной добыче. Фриц же подал мне знак отойти в сторонку к дальней скамейке.

— Отец, послушай, что я скажу! — возбужденно прошептал он. — Альбатрос был не простой. Одна нога его была обмотана льняной тряпочкой. Я снял тряпочку, и знаешь, что увидел? На ней красной краской было написано на английском языке: «Спасите несчастную англичанку с Дымящейся горы».

— Неужели правда?! — всплеснул я руками.

Фриц схватил меня за плечи.

— Невероятно? — произнес он дрожащим голосом и оглянулся, чтобы удостовериться, что мы по-прежнему одни. — А что почувствовал я, дорогой отец, снова и снова перечитывая эти несколько строк! Меня будто током ударило. Боже мой, думал я, не сон ли это? Неужели на нашем безлюдном острове есть еще одна живая душа? Кто она? Каким ветром ее занесло? Причина, вероятно, та же: шторм, кораблекрушение! Если бы я только мог найти несчастную, спасти или хотя бы утешить! Бедное создание!

Думая так, я вынул перо из альбатроса, обмакнул его в кровоточащую рану убитого тюленя и попытался написать на тряпочке несколько слов, но выходило плохо, буквы расплывались, тогда я разорвал носовой платок и четко вывел на английском: «Не теряйте веру в Бога! Надеюсь, помощь близка». Потом привязал обе тряпочки к ногам альбатроса, с тем чтобы несчастная англичанка поняла, что птица побывала в чужих руках. Я размышлял так: вероятно, потерпевшая кораблекрушение приручила птицу, а значит, рано или поздно альбатрос возвратится назад к Дымящейся горе, которая, возможно, находится не так уж и далеко.

С помощью крепкого медового напитка мне удалось привести оглушенную птицу в чувство. Она поднялась, стала топотать ногами, расправлять крылья, несколько раз взмахнула ими, а потом вдруг стремительно взлетела и понеслась в западном направлении. Я думал, что смогу на каяке проследить ее движение, но альбатрос исчез из виду.

А теперь, отец, все мои мысли о том, дойдет ли послание до адресата? Где находится несчастная англичанка? Можно ли ее спасти?

— Дорогой сын, — сказал я, — то, что ты рассказал, пожалуй, самое важное из всех пережитых нами событий. Ты вел себя достойно и благоразумно. Спасибо, что доверил мне свою тайну, пусть пока она останется нашей общей, не будем беспокоить других. Ведь не известно, когда написана записка и жив ли ее автор. Альбатрос — сильная птица, возможно, она прилетела из дальних краев. А теперь пойдем к нашим, мне надо кое-что сказать.

Я взял Фрица за руку, и мы подошли к остальным. Родные, словно что-то почувствовав, выстроились в ожидании полукругом. И я начал весьма торжественно:

— Матушка, вот твой старший сын. Ребята, вот ваш старший брат. Вы хорошо его знаете, знаете, что он всегда вел себя мужественно, разумно и инициативно. Отныне я объявляю его взрослым мужчиной. Он волен теперь всегда и во всем поступать так, как ему подсказывает совесть и здравый смысл. Я освобождаю его от отцовской опеки. Отныне он мой друг, ровня мне.

Фриц был потрясен услышанным. Мать со слезами на глазах обняла его, расцеловала и тотчас удалилась — по такому случаю нужно было накрыть праздничный стол.

Братья от всего сердца поздравили Фрица с возведением в статус взрослых. Мы отпраздновали это событие вкусной едой, песнями и беседами.

На следующее утро, после завтрака, исполнив необходимое, ребята тотчас же обратились ко мне с просьбой не мешкая поехать за жемчужинами.

— Повремените, — посоветовал я, — следует запастись подходящими инструментами. Я не против экспедиции, но к ней нужно хорошо подготовиться.

Все принялись за работу. Я выковал двое граблей, снабдив их деревянными черенками, на которых закрепил по два металлических кольца. За эти кольца их можно было веревкой привязывать к лодке и во время плавания волочить по дну, где предположительно находились устрицы с жемчужинами.

Франц помогал матери в изготовлении длинного сетчатого мешка, который намечалось закрепить на больших граблях, — в него должны были попадать содранные со дна моллюски.

Фриц очень старался, но был молчалив и держался особняком, по собственному усмотрению обустраивая второе сиденье в передней части своей лодки. Он явно надеялся… Ничего не подозревавшие братья, правда, полагали, что это для них сооружается местечко для отдыха. Фриц же не возражал, но и не давал никаких пояснений.

Когда все было подготовлено и установилась благоприятная погода, мы отправились в путь. Дома на хозяйстве остались матушка и Франц. За довольно короткое время был проделан весь путь, описанный ранее Фрицем, и еще до наступления вечера мы прибыли в бухту с устрицами. Поужинав, приготовились ко сну. Собаки остались на берегу у разложенного для них костра. Сами мы спали в лодке, бросив, однако, якорь неподалеку от берега, чтобы в случае нужды защитить наших оружейным огнем. Спать было тепло и мягко. Беспокоил поначалу только вой шакалов, доносившийся с суши.

Днем мы причалили к берегу, съели холодный завтрак и без промедления погребли к устричной банке, где с помощью граблей с сетчатым мешком и других снастей быстро выловили множество моллюсков. Воодушевленные успехом, мы целых два дня занимались этим несколько однообразным делом. Потом разложили устриц рядами на берегу.

Вечером перед ужином состоялась прогулка по окрестным местам, сопровождавшаяся добычей устриц, ловлей птиц, похожих на куропаток или маленьких куликов. Ну а напоследок мы вознамерились посетить ближний лесок, где предположительно водились дрофы, павлины и другая живность. Первым тронулся в путь Эрнст в сопровождении шустрого Буланки, за ним, чуть позади, шел Жак с Поспешилкой. Я и Фриц задержались у лодки, чтобы привести в порядок снасти.

Вдруг раздался выстрел, крик и потом второй выстрел.

Билли и Каштанка сразу же помчались к месту происшествия.

— Без мужчины там не обойтись! — крикнул Фриц и бросился вперед, срывая на ходу повязку с орла. Вот он подбросил его в воздух, потом выстрелил из пистолета, после чего вместо прежнего крика о помощи послышался ликующий возглас: — Ура, победа!

Само собой разумеется, победоносный крик несколько успокоил меня, и я умерил свой стремительный бег. Не прошло и двух минут, как показался между деревьев Жак, поддерживаемый с двух сторон Эрнстом и Фрицем. Он какими-то странными жестами пытался что-то объяснить. «Слава Богу, может идти, значит, ничего страшного, — подумал я и решил: — Надо бы собраться всем вместе в лагере на берегу, где стояли сбитые стол и несколько скамеек».

Когда троица приблизилась ко мне и крутившемуся рядом Поспе-шилке, Жак стал еще жалобнее охать, стонать и с самым мрачным видом приговаривать:

— И тут болит, и там болит… Ни одного живого места на мне. Калека я!

Осмотрев сына, я, к счастью, не нашел ни ран, ни серьезных ушибов; на теле были заметны только несколько пятен — следов от сильного толчка или удара. Парень жаловался на боль в мышцах.

— Перестань, — попросил я, — ведь ничего страшного не случилось. Ты жив, ты вне опасности. Скажи лучше, что же произошло с бравым молодым охотником?!

— Да, я как пришибленный, — причитал Жак, — как через мясорубку прокрученный! Окажись зверюга хоть на сантиметр ближе, он вспорол бы мне живот, и тогда прощай молодой охотник… Но смелые собаки и гарпун Фрица показали чудовищу, где раки зимуют.

— Ну говори же яснее! Без всяких околичностей. Что случилось?!

— Страшный африканский кабан, — взял инициативу на себя Эрнст. — С отвратительными мясными наростами под глазами, с полуфунтовыми клыками до висков и пятачком размером в ладонь. Он пропахал землю точно лемех плуга, оставив после себя порядочную борозду.

— Теперь понимаю. Опасность была действительно немалая. Что ж, придется заняться несчастным пострадавшим. Помочь ему прийти в себя, восстановить силы…

Я дал больному бокал Канарского шампанского, еще раз осмотрел ушибы и отнес в лодку, уложив где помягче. Жак почти тотчас же заснул. Более о его здоровье нечего было беспокоиться.

Сойдя на берег, я обратился к Эрнсту:

— Ну, а теперь, расскажи все поподробнее, внеси наконец ясность!

— Когда я с Буланкой первыми вошли в лесок, — начал он, — собака неожиданно рванула в кустарник. Там, должно быть, и отдыхал этот зверь. Сильно хрюкая и сопя, он показался из-за кустов, остановился неподалеку и стал тереться клыками о дерево. Я рассмотрел его — страшилище. Между тем подтянулся и Жак. И как только Поспешилка с Буланкой учуяли поблизости дичь, они завыли и стали ходить кругами, примеряясь к нападению. Я осторожно перебегал от дерева к дереву, чтобы незаметно приблизиться к кабану на расстояние выстрела. Но Поспешилка вдруг неожиданно подскочил слишком близко к зверю и получил сильный удар, от которого с визгом перевернулся. Тогда Жак разозлился, прыгнул вперед и выстрелил, но то ли не попал, то ли слегка задел хряка. Тот, конечно, взбесился и помчался на обидчика. Жак бросился бежать. Чтобы помочь ему, я выстрелил, но тоже промахнулся и еще больше разъярил зверя. Наш отважный молодой охотник так быстро улепетывал, что споткнулся о корень и упал. Зверь мог наброситься на него, но Буланка и Поспешилка уже пошли в атаку, и кабану самому пришлось защищаться. А потом подоспели Билли и Каштанка. Они стали таскать зверя за уши, а сверху на него налетел орел. Оставалось только выстрелить и прикончить кабана.

Мы помогли стонущему Жаку подняться и возвратились с поля битвы как настоящие герои, хотя и пострадавшие.

При этих словах я не удержался и рассмеялся, вспомнив, как наш герой смело расправлялся с ужином.

Незаметно наступила ночь. Пора укладываться спать. Собаки остались лежать возле убитого кабана. Как всегда, мы разожгли костер, перекусили бутербродами, возвратились к лодке и спокойно проспали в ней до утра, так, словно ночевали в своем Скальном доме.

Утром встали, прихватили оружие и отправились к месту схватки, чтобы обследовать убитого кабана и решить, что же делать дальше. Жак остался лежать в лодке — герой явно нуждался в дополнительном отдыхе.

Едва мы приблизились к роще, как Поспешилка и собаки радостно бросились нам навстречу. Они, наши верные помощники, провели всю ночь на страже у туши кабана. Меня изумили размеры хряка и его устрашающий вид. Думаю, этот кабан мог бы оказать достойное сопротивление и дикому буйволу, и даже самому льву.

Пока я разглядывал добычу, раздался веселый голос Фрица:

— Вот и представилась возможность пополнить запасы вестфальской ветчины, которая уже на исходе. Неплохие окорока получатся. Большущие!

— Надо не забыть о голове, — заметил Эрнст, — Жак хотел использовать ее в качестве музейного экспоната. Давайте потащим тушу на берег и там разделаем ее.

— Я готов, — заявил Франц.

— Согласен, — отозвался я, — только, боюсь, мясо старого африканского кабана не годится для жаркого.

Между тем Фриц срубил с ветвистого, покрытого густой листвой дерева много веток. Мы соединили их в вязанки, разложили рядком на земле, перетянули веревками, прихваченными с собой в большом количестве. Договорились, что четыре окорока и голова будут для нас. Соорудили из ветвей пять волокуш. В три впрягли трех собак, я взял на себя четвертую, Эрнст и Фриц — пятую. Каждая собака тянула за собой окорок, достался и мне окорок, а братьям — огромная кабанья голова, которой они хотели порадовать Жака. Сказать откровенно, мы не особенно годились на роли тягловых животных, но в общем-то справились с заданием и без остановок дошли до берега. Распрягли себя и собак; собаки тотчас бросились назад, так как поняли, что остатки добычи — в их полном распоряжении.

Фриц быстро взял лопату и начал копать яму, ему помогал Эрнст.

— Мы хотим, — сказали они, — преподнести Жаку сюрприз и зажарить кабанью голову по-таитянски. Должно всем понравиться.

Молодые люди разожгли в яме костер и развесили над ним окорока, чтобы опалить щетину с помощью докрасна раскаленных металлических прутиков.

Жак между тем проснулся и включился в общую работу. В основном он занимался головой кабана. Очищать окорока от паленой щетины — занятие не из приятных! — взялся я.

Когда стало смеркаться, раздался вдруг страшный, оглушительный рев. От неожиданности все застыли на месте. Что это? Грозные рычания повторялись с небольшими перерывами снова и снова — то сильнее, то слабее. Потом наступила тишина. Мы стали надеяться на лучшее, но все же всматривались в темноту. Рычали явно из леса. Скоро все повторилось снова, казалось, рев вырывался из груди гигантского животного. Фриц выжидающе выпрямился, в глазах его загорелся огонек.

— Должно быть, лев! — промолвил наконец он. Схватил ружье и прыгнул в свою лодку. — Раздувайте огонь, — крикнул он нам, — подготовьте ружья к бою, я зайду с другой стороны.

И он стрелой помчался вдоль берега к устью ручья. Мы, не раздумывая, бросились выполнять его план. Подбросили в костер дров — сколько успели второпях, схватили ружья, достали охотничьи ножи, прыгнули в лодку и стали ждать, готовые в любую минуту принять бой или плыть в сторону открытого моря. Неожиданно из лесу прибежали собаки, а вместе с ними Поспешилка и Щелкунчик. Обезьянка скалила зубы, металась по берегу, пытаясь прыгнуть в лодку. Собаки и шакал с вздыбленной шерстью и навостренными ушами встали позади костра и уставились в сторону леса, иногда громко лая, иногда жалобно поскуливая. Рев не прекращался, исходил он приблизительно с того места, где лежала туша кабана, потом стал приближаться к нам. Вероятно, хищника привлек запах кабаньих кишок.

Но действительно ли нам предстояло сразиться со львом? Я в том почти не сомневался. Хотя за все годы, проведенные на острове, мы ни разу не встретили хищника. Но вот почти рядом с костром промелькнула чья-то тень. Свирепый рев, два стремительных прыжка — и вот перед нами царь зверей! Стало по-настоящему страшно. У костра лев свернулся почти клубком и сверкающими глазами поводил то на собак, то на подвешенные окорока. Потом он медленно, как бы нехотя, поднялся, потоптался, остановился, издал грозное рычание и закружил вокруг костра. Несколько раз он удалялся в сторону ручья, пил воду, потом снова возвращался. И каждый раз, угрожающе рыча, все ближе подходил к огню — осторожно, но уверенно. Собаки позади костра скулили, поджав хвосты. Я не решался стрелять; неровное пламя костра, непредсказуемые движения льва не позволяли спокойно прицелиться. И вот теперь лев остановился, прогнулся, подобрался к костру, прилег, опустил голову на вытянутые передние лапы: глаза искрятся, хвостом бьет по земле… Я поднял ружье… И тут прозвучал выстрел — откуда-то из темноты. Я понял: это Фриц! Лев хрипло проревел, очевидно в последний раз, привстал на несколько секунд, потом покачнулся и рухнул на землю.

— Спасены! — крикнул я, почти задыхаясь от волнения. — Фриц, кажется, попал ему в сердце! Мастерский выстрел! Оставайтесь пока в лодке и держите наготове оружие, все может случиться. Я побегу туда.

Несколько взмахов веслом — и я оказался почти у берега. Подбежали, радостно повизгивая, собаки, но потом снова стали всматриваться в ту сторону, откуда пришел лев. Значит, опасность не миновала? Из темноты двигался к нам прыжками зверь, такой же большой, как и убитый. Да, это была львица! Перед костром она остановилась, начала подвывать и кружить вокруг огня, не обращая внимания на собак. Очевидно, искала своего друга. Какое счастье, что они не пришли вместе! Но вот она увидела его, прыгнула, тронула лапой, лизнула рану. Потом высоко подняла свою голову и протяжно, жалобно завыла. Мы вздрогнули. И в ту же секунду раздался выстрел, и правая передняя лапа зверя опустилась. Я тотчас поднял ружье, прицелился и выстрелил. И снова страшный вой — выстрелом львице раздробило нижнюю челюсть. Теперь вперед бросились собаки. Они напали на раненую и стали кусать ее. Все закрутилось в едином клубке тел — прыгающем, катающемся, извивающемся в свете догорающего костра. Яростный рев мешался с визгом собак. Стрелять я не мог, боялся задеть собак. Львица вдруг сильно ударила Билли, отчаянно вцепившуюся ей в горло, и разорвала бедняге живот. Вне себя от горя я подскочил и всадил охотничий нож прямо в грудь зверя, но было поздно. Скоро появился Фриц. Враг был мертв, но за его смерть пришлось заплатить дорогой ценой.

Мы позвали Эрнста и Жака и, потрясенные случившимся, все еще не верили, что потеряли столь дорогое нам существо.

— Сходите, — наконец произнес я, — принесите факелы. Давайте внимательно обследуем поле битвы.

Да, Билли погибла, она лежала все еще судорожно вцепившись челюстями в горло львицы. Рана ее была ужасна. Билли пала жертвой собственного мужества и верности.

— Вот что, Эрнст, — сказал Фриц после долгого молчания, — ты обязан написать добрую эпитафию в честь Билли. Она заслужила это.

— Согласен, — ответил Эрнст, — только дайте мне опомниться, оправиться от потрясения. Видите, какие у зверей лапы, а пасти какие! Плохо бы нам пришлось.

— Да, — согласился я, — без снайперского выстрела Фрица дело, похоже, обернулось бы катастрофой. Спасибо тебе, сын! И сегодня ты вел себя как полагается!

Фриц покраснел от радости и смущения.

— Давайте завтра снимем с убитых врагов шкуры, — предложил он, — а что касается Билли, то похороним ее немедленно при свете факелов, воздадим ей честь, она того заслужила.

Фриц и Жак быстро вырыли могилу, грунт был нетвердым. Я высвободил челюсти собаки, осмотрел раны Каштанки, Буланки, Поспешилки — они оказались неопасными.

Мы уложили павшую героиню в готовую могилу, засыпали землей и поклялись, что со временем возведем над ней величественный курган.

— А когда же будет готова эпитафия? — спросил Фриц.

— Пожалуйте, — сказал Эрнст и начал с пафосом читать:

Вот здесь могила Билли.

Собаки? Что с того?

Не часто встретишь в мире такое существо!

Она была охотницей, защитницей, подругой,

На ласку отзывалась, сражалась без испуга.

Она в борьбу вступила и смерь свою нашла,

Но жизнь своих хозяев такой ценой спасла.

Шла, как идут герои, на зов судьбы своей,

Пока в крови не пала от львицыных когтей.

— Очень хорошо, парень, — сказал Жак и пожал руку брату.

Решено было позже поместить на могиле эту эпитафию, на вечную память.

— Что, так и будем всю ночь стоять как на вахте? — спросил вдруг Жак. — Не знаю у кого как, а у меня уже бурчит в животе. Не откушать ли нам мяска? Свиная голова ни в коем случае не должна превратиться в мумию.

Мы все тоже вдруг почувствовали голод, но когда подошли к кострищу, то вместо жаркого обнаружили обугленные головешки. Ребята приуныли. Только я решительно проткнул несъедобный верхний слой до самого рыла. Оно оказалось вкусным и приятным, хватило на всех. Насытившись, мы решили отдохнуть в лодке. Но было холодно, поэтому пришлось утепляться.

Резкая смена дневной жары ночным холодом часто опасна для человека; кстати, перепадом температур, скорее всего, объясняется то, что многие звери теплых зон, такие, например, как гиена и лев, имеют густую шерсть…

Встали с восходом солнца и, бодрые и веселые, принялись снимать шкуры с животных. На это ушло несколько часов. Звериные туши остались лежать на месте. Незамедлительно, откуда ни возьмись, налетели птицы. Солнце грело довольно сильно, запахло гнилым, зловоние исходило от наших устриц на берегу. Оставив все как есть, мы поспешили домой.

Жак посчитал, что шкура льва отлично заменяет пальто, и набросил ее себе на голову и плечи. Братья смеялись и называли его Геркулесом[78].

Еще он не захотел плыть в каяке, уверяя, что от двухлопастного весла у него болят руки, а от ударов кабана саднят раны. Жак и Эрнст сели ко мне в лодку, где благодаря парусу можно было плыть, не прибегая к особым физическим усилиям.

Фриц поместил в каяк провиант и всем своим видом дал понять, что предпочитает плавание в одиночестве.

Мы тоже загрузили лодку охотничьей добычей, подняли якорь и покинули Жемчужную бухту. Двигались в направлении к рифу, к уже упомянутому проходу, соединявшему бухту с открытым океаном. Мы потратили почти два часа, чтобы выйти в океан, и это произошло из-за Фрица. Он причалил к нам и передал мне письмо, якобы полученное с утренней почтой, когда я еще спал.

Я не особенно удивился, так как привык к «почтовым» шуткам ребят и розыгрышам. Однако все же спустился в «каюту», чтобы изучить содержание послания. Конечно, голова моего сына была забита мыслями о несчастной англичанке, о необходимости помочь ей. Чтобы отговорить парня от авантюрных планов, я покинул «каюту», но дать доброе напутствие Фрицу не удалось — он был уже далеко и греб в противоположном нашему курсу направлении. Я взял рупор и прокричал ему вслед: «Доброго пути, Фриц, будь осторожен и поскорее возвращайся!» Но он, кажется, не слышал моих слов, поскольку не отозвался и скоро скрылся за предгорьем, которое, находясь напротив мыса с аркой, служило границей для прекрасного Жемчужного залива. Я предложил назвать этот выступ мысом Прощания.

Фрица решили не ждать, чтобы не волновать матушку поздним возвращением; курс взяли на восток и к вечеру благополучно прибыли в бухту Спасения. Матушка радовалась нашему прибытию, но опечалилась отсутствием Фрица. Франц горевал из-за гибели славной Билли. Но свиные окорока и львиные шкуры смягчили боль утраты.

На следующее утро я сам отвез шкуры животных в дубильню на Акульем острове. Там заложил их в кислый раствор на протравливание. Захотелось сохранить на шкурах ворс и изготовить из них мягкую пушнину. Миновало пять дней со дня отъезда Фрица, он не появлялся и не посылал вестей. Мы обеспокоились. Наконец я не выдержал и предложил ехать ему навстречу — во всяком случае до Жемчужного залива, куда Фриц, по всей вероятности, уже прибыл. Мой план одобрили, даже матушка решилась ехать с нами. Она всех поторапливала. Я принялся готовить пинасу к отплытию. Без промедления приступили к делу: мы положили судно на бок, начисто оскоблили и проконопатили днище, кое-что подправили на киле. Двое из братьев были моими подручными, а третий помогал матушке, которой предстояло со многим управиться: привести в порядок паруса, изготовить большие и маленькие мешки, собрать провиант. Через несколько дней все было готово к отплытию, к тому же и погода установилась хорошая. Вот мы и отправились ранним утром в путь под крики «ура!» и радостный лай собак. Свежий ветерок подхватил нас и понес из тихой бухты Скального дома в открытое море. Не успели мы оглянуться, как были уже почти на месте; убрали парус и повернули вправо в сторону суши. Более крупное судно могло пройти здесь с большой осторожностью, мы же вошли в бухту и тихо заскользили по зеркальной глади вод. Скоро нашу лодку окружили игривые дельфины. Вдруг я заметил дикаря в каноэ[79]; он выплыл из-за рифов, понаблюдал за нами, а потом скрылся за прибрежными скалами.

Я испугался, велел зарядить пушки, подготовить к стрельбе ружья и поскорее соорудить из мешков с кукурузными початками заслон, на случай если дикари станут метать стрелы, копья или камни.

Снова появилось каноэ, в нем сидел гребец, он тоже чего-то выжидал. Самым разумным было поднять на судне белый флаг, чтобы дать дикарям знак о наших мирных намерениях. Правда, вскоре появилась еще лодка. Создавалось впечатление, будто сменяющие друг друга разведчики наблюдают за нами и поочередно удаляются для донесения о результатах разведки. Мы подошли ближе к тому месту, где заметили последнего разведчика. Я схватил рупор и прокричал несколько приветствий на малайском языке, позаимствованных из книг о путешествиях. Однако ответа не последовало. Тогда Жак, смеясь, отпустил несколько сочных матросских ругательств. Казалось, они подействовали, так как тотчас появился дикарь с зеленой ветвью в руке. Греб он прямо к нам. Прошло еще несколько минут. И вдруг Жак громко захохотал:

— Ох, да это же Фриц! И чего он дурачится!

И действительно, мы узнали Фрица. Он плыл на своей лодке, украшенной моржовой головой, его лицо и руки были черными, одежда очень странной. Он кланялся, кивал головой, посылал воздушные поцелуи и вел себя, по словам Жака, как сумасшедший.

Скоро мы подняли его и лодку на палубу. Объятиям и приветствиям не было конца. Все даже перепачкались в черную краску, что послужило поводом для новых шуток и прибауток.

— Юноша, как ты выглядишь и что за представление ты устроил! — наконец воскликнул я.

— Все расскажу, — пообещал он, — дайте только срок.

Я отвел его в сторону и быстро спросил:

— Ты достиг цели своей поездки? Говори, не тяни!

— Да, — ответил он, — я очень счастлив, отец.

— Так, а что означает сей маскарад?

Он засмеялся:

— Я принял вас сначала за настоящих малайских морских разбойников и попытался с помощью всяких приемов удержать на расстоянии от того островка, где вы увидели меня в первый раз. А ночью хотел забрать мою подопечную и доставить в Скальный дом.

Разговор наш прервала матушка, которой я рассказал о цели поездки Фрица. Она потребовала от сына прежде всего привести себя в порядок, ей не по нраву было видеть перед собой «мавра». С большим усердием мы чистили и скребли Фрица, пользуясь всеми доступными средствами, пока наконец не увидели перед собой европейского человека, готового удовлетворить наше любопытство.

Но сначала нужно было найти подходящее место и поставить пинасу на якорь — начинался прилив. Фриц настоятельно рекомендовал именно тот маленький островок, на котором он высадил свою спутницу. Я с радостью одобрил это предложение, сердце забилось сильнее, как только представилось, что скоро поздороваюсь с другим существом, попавшим, как и мы, в беду. После стольких лет одиночества! И вдруг… человек! Я взглядом дал понять Фрицу, что согласен. И Фриц сразу развил бурную деятельность: подскочил к мачте, развернул парус, там — подтянул тали, а здесь — что-то ослабил, кричал мне, куда править, и, наконец, соскочил с палубы в каяк, уже снова спущенный на воду.

Он шел впереди, определяя нужное направление, и привел нас к маленькому, романтическому островку в большом Жемчужном заливе, где две узкие полоски земли окаймляли с двух сторон глубокую бухточку, так что судно можно было с помощью каната надежно привязать к ближайшему дереву.

Фриц проворно выпрыгнул из своей лодки и, не оборачиваясь и не сказав ни слова, ринулся в ближний лесок, где под сенью высоких пальм стоял шалаш, построенный почти по готтентотскому[80] способу. Мы, конечно, шагали следом и вскоре увидели перед шалашом очаг из крупного кругляка, посередине которого вместо сковородки или кастрюли лежали красивейшие створки моллюска.

Фриц не заметил, что мы пришли с ним почти одновременно. Он шел по лесу и кричал: «О-го-го-го» и «Ау-ау». Когда наконец он обернулся и увидел нас, то сильно покраснел.

Почти сразу же послышался шорох в листве ближайшего дерева — по стволу спускался на землю стройный молодой подросток в матросском одеянии. Увидав нас, он испугался.

А мы? Мы стояли, словно пригвожденные, не смея дышать, не смея верить собственным глазам. Человек! После десяти лет одиночества, и вот — человек! После десяти лет — посланец из далекого большого мира! Ощущение небывалого счастья охватило нас, мы и слова были не в силах вымолвить. Незнакомец в смущении тоже застыл на месте. Фриц горделиво смотрел то на нас, то на своего подопечного, а потом сорвал с головы шляпу, подбросил ее вверх и с ликованием возвестил:

— Да здравствует молодой лорд Монтроз с Дымящейся горы; мы приветствуем его как друга и брата в нашем семейном кругу!

Когда первое напряжение спало, мы окружили незнакомца. Я как мог сдерживал бурные проявления чувств своих ребят, так как понял, что Фриц не хотел пока раскрывать правду, не хотел говорить, что это — девушка. Я обменялся понимающим взглядом с женой, потом взял юного лорда за обе руки и подвел к матушке, которая встретила его с распростертыми объятиями, улыбкой и всхлипываниями.

Растроганный до слез, я сказал:

— Добро пожаловать, дорогое дитя.

— Иди сюда, — воскликнула матушка, притянула его к себе и поцеловала в губы.

Юный лорд тоже не удержался от слез и спрятал лицо на груди матушки. Фриц старался не смотреть на нас, он волновался, радовался, беспокоился. Тогда я обратился к ошалевшим от радости ребятам и сказал, что расспрашивать спасенного еще не наступило время, прежде нужно позаботиться о еде, помочь незнакомцу освоиться с новой средой, отдохнуть. Таков долг хозяина.

— Трудно, конечно, сдерживаться, — высказался Жак. — Я страшно счастлив, не знаю что и делать. Такое небывалое событие, попробуй вести себя прилично!

— Пошли, — сказал Эрнст, — принесем еду и питье из лодки. А после сытного праздничного обеда послушаем рассказ Фрица.

Ребята побежали к пинасе. Достали походный стол, стулья, посуду и столовые приборы. Был настоящий праздник! Матушка принялась колдовать над стряпней, не скупясь, расходовала фисташки, изюм, миндаль, сахар и выпечку кассавы. Получился, по словам Жака, «пир богов». При этом молодой лорд Эдуард так умело и ловко помогал матушке в приготовлении праздничного стола, что чуть не выдал себя. Ведь у мальчиков, как они ни старались, все равно получалось иначе, слишком по-мужски. После выпитого шампанского из кубков местного производства ребята не в меру развеселились, стали шутить и поддразнивать молчаливого, скромного незнакомца. Одним словом, вели себя так, как принято у молодых людей в компании, когда они хотят кому-то понравиться. Фриц забеспокоился, но старался скрыть свою озабоченность под маской наигранной веселости.

Я понял, что требуется мое вмешательство, и строго скомандовал: «Пора спать!» Сэр Эдуард хотел было снова устроиться на дереве, но матушка запротестовала: согласно правилам гостеприимства гостю предоставили ночлег на нашем корабле. Там было удобно, тепло и уютно.

— Ах, наш новый друг нисколько не избалован, — сказал по этому поводу Фриц, — он спал на дереве, когда я отдыхал в шалаше. Во время переезда сюда мы почти всегда ночевали на скалах в море, боясь нападения хищных зверей. Иногда ночевали в лодке — вытаскивали на сушу и прятались в отверстиях для сидений, укрываясь камышами. На головы надевали большие шляпы из тростника, а заряженное оружие всегда клали рядом с собой. На этом островке мы тоже провели несколько дней, так как нужно было починить лодку.

Матушка заявила, что нашему новому другу нужен покой. По всему видно, он очень устал. Она повела гостя к кораблю. Ребята, разгоряченные вином и возбужденные встречей с незнакомым человеком, остались у огня, щелкали орехи, лакомились ядрышками из шишек пинии и старались получить как можно больше информации о случившемся.

Фриц добродушно отвечал на все подковыристые вопросы. Он подробно рассказал об альбатросе и настолько увлекся, что не заметил, как несколько раз назвал сэра Эдуарда мисс Дженни, а потом, забывшись, стал с жаром рассказывать о несчастной англичанке и ее страданиях. Братья тотчас поняли, в чем дело, многозначительно переглянулись, но ничего не сказали. Когда же Жак спросил, почему Фриц не понял обращения на малайском языке, тот ответил:

— Конечно же понял! Однако испугался, вспомнив о морских разбойниках, промышляющих именно в этих местах. О них мне рассказал сэр Эдуард. Поэтому я и принял все меры предосторожности. Ну а когда услышал английские слова, а точнее — очень грубые матросские выражения, то подумал, что сюда на розыски доброй мисс Дженни прибыл корабль, и тут…

— Ха-ха-ха, — не удержались теперь ребята, — выдал, выдал себя с головой, господин Фридрих[81]! Значит, сэр Эдуард превратился в мисс Дженни, а будущий брат — в будущую сестру. Да здравствует и еще раз да здравствует сестра!

Фриц оторопел оттого, что его так просто раскусили, ему ничего не оставалось, как радоваться вместе с братьями и кричать «Виват!». Наконец всех сморила усталость, и мы отправились на покой.

Утром ребята с лукавыми улыбками и ухмылками приветствовали маленькую фрейлейн[82], назвав ее просто сестрой Дженни. Девушка смутилась, покраснела, не смела глаз поднять, но потом тоже улыбнулась и подала насмешникам руку для поцелуя, заявив, что надеется на братскую любовь с их стороны.

Завтрак прошел в дружеской и веселой атмосфере. Фриц приготовил горячий шоколад, особенно понравившийся молодой мисс, так как напомнил ей о прошлом в родительском доме.

За обедом обсуждались планы на будущее. Было решено возвращаться в Скальный дом, чтобы познакомить мисс Дженни с нашим жилищем и бытом. После обеда стали готовиться в путь. Имущество Дженни было упаковано в посудину, специально изготовленную Фрицем еще на Дымящейся горе. После кораблекрушения удалось спасти немного. Ее багаж состоял преимущественно из предметов, которые она сама изготовила на острове в пору своего полного одиночества. Изготовила с большим вкусом и умением. С помощью одного лишь большого ножа, который всегда был при ней, ей удалось смастерить за три с половиной года отшельнической жизни множество полезных вещей. Материалом служили кости, перья, клювы, лапы, кишки и шкуры различных животных, которые она заполучала хитростью или силой. На некоторых искусно сплетенных из собственных волос лесках были перламутровые рыболовные крючки; из крупных рыбьих костей с прожженным в них ушком она наделала разных по размерам иголок. Большая, похожая на сердце раковина с фитилем из нитей от хлопчатобумажного шарфа служила ей лампой; более крупная, такого же типа раковина — кухонной кастрюлей. Здесь были симпатичные кисточки из тюленьего волоса, укрепленные в основания птичьего пера; маленькие раковинки из вьюнков, наполненные прекрасной пурпурной краской. Эту краску она использовала для писания. Из тюленьего меха, а также из птичьих шкур с перьями девушка изготовила себе жилет, пояс и чулки и, наконец, из вдвое сшитой кожи тюленя — две пары сандалий.

Мы перенесли этот драгоценный скарб на наше судно и бережно упаковали его.

Утром Дженни проснулась первой и приготовила сюрприз для нас. Оказывается, она прибыла к нам с бакланом, которого приучила ловить рыбу по китайскому способу. Пищу она спрятала по причине ее неприятного запаха невдалеке от места причаливания.

Наконец мы поднялись на корабль и взяли курс на Жемчужный залив, намереваясь отдохнуть там перед возвращением в Скальный дом.

Глава одиннадцатая

Приключения Дженни. — Прибытие корабля. — Новая Швейцария.

Мы заняли места на судне, Фриц в каяке выполнял, как всегда, роль лоцмана; с его помощью мы благополучно миновали рифы и скалы, между которыми и находился вход в бухту, и, достигнув берега, бросили якорь. На берегу все осталось без перемен: стол и скамейки стояли на своих местах, таитянская яма для копчения дичи не осыпалась, но воздух очистился, ушло зловоние — жемчужницы лежали на месте и покрылись коркой соли. Скелеты обоих львов и африканского, или эфиопского, кабана оказались почти полностью выбеленными и начисто обглоданными.

Первым делом мы поставили походную палатку, чтобы на открытом побережье днем защитить себя от солнца, а ночью — от холодного ветра. Потом занялись жемчужинами; работали дружно, стараясь ничего не пропустить. Обрадовались, когда обнаружили больших размеров, совершенную по форме жемчужину. Хотя на что она нам? Бесполезное сокровище! Одна мисс Дженни собирала не жемчужины, а тонкие нити на створках моллюсков. Когда матушка отправилась к очагу готовить еду, она побежала за ней.

— Сегодня на обед будет прекрасное рыбное блюдо, — крикнула она улыбаясь, — а на ужин жаркое из птицы.

Матушка позволила себе выразить сомнение по поводу такого смелого утверждения, ведь наловить рыбу за короткое время для семи человек не такое уж легкое дело. Однако Дженни не ответила, села в лодку, взяла в руки баклана и отплыла на несколько метров от берега; надела на шею ловкого рыболова кольцо, чтобы не проглатывал свой улов, усадила на край лодки, и все. Одно удовольствие было наблюдать, как обученная птица раз за разом ныряла и появлялась на поверхности воды с рыбиной. Это были и сельдь, и лосось, и треска. Баклан отдавал хозяйке добытый «товар» и уходил снова под воду.

Мисс Дженни сдержала свое слово. Она наловила столько рыбы, что ее хватило бы не на один обед, а на несколько. Затем сняла с шеи пернатого рыбака, весьма заслуженного подручного, кольцо, выбрала из улова несколько рыбин поменьше и подбросила их ему в качестве вознаграждения за труды. Баклан с благодарностью заглатывал свою часть добычи.

Когда богатый улов показали матушке, она только руками всплеснула:

— Да, в нашей семье объявилась добрая фея!

После ужина мы собрались все вместе, чтобы выслушать подробный рассказ Фрица о его приключении. Мисс Дженни отправилась спать, она знала историю Фрица.

— Помните, я покинул наш корабль и направился на своей лодчонке в открытый океан? Море было спокойное, но в душе у меня бушевала буря. Разноречивые чувства переполняли меня. Я хотел, я надеялся отыскать Дымящуюся гору и помочь потерпевшей кораблекрушение англичанке; но в то же время было страшно, ведь в пути могло приключиться все что угодно.

Сначала я изо всех сил греб, однако по легким порывам ветра скоро понял, что поступаю неправильно. За Жемчужным заливом сразу начался сильный шторм. Прибой грозил в любую минуту разбить утлую лодку о рифы, огромные волны в открытом море означали гибель. Под вечер ветер улегся, опасность как будто миновала, но вперед я почти не продвинулся, так как приходилось все время лавировать вдоль всех искривлений береговой линии. Наступила ночь, я не стал ночевать на берегу из-за диких зверей; выбрал недалеко от берега островок, выступающий из воды беспорядочным нагромождением камней. Между камнями нашлось одно довольно укромное местечко, и, несмотря на все неудобства, я великолепно спал там, завернувшись в одеяло. Костер разжигать не решился. На ужин и завтрак у меня было холодное мясо и орехи.

Поутру пришло успокоение. Плыл вдоль берега, исследуя все скалы, заметно возвышавшиеся над водой.

Побережье теперь было ровным и песчаным, но в отдалении виднелись густые леса: лианы обвивали стволы и сучья деревьев. Сначала я принял их за перечную мяту, так как повсюду порхали туканы[83] и птицы-перцеяды[84].

Потом скалы исчезли, я заметил глубокую водную гладь и предположил, что это пролив — короткий и менее опасный путь к отдаленным районам суши. В проливе, к моему удивлению, не ощущалось встречного течения, а ведь наступило время отлива, продвигаться вперед можно было почти не работая веслом. Примерно через час я понял, что плыву по реке с красивыми берегами. Над водой свисали лианы, ветви деревьев. По ним сновали маленькие обезьянки, мартышки и другие маленькие зверьки. Было много птиц. Смешно выглядели некоторые большие водоплавающие. Они раскачивались на лианах, но при моем приближении падали в воду, точно мертвые. Однако стоило лишь до них дотронуться, как они сразу же оживали и стремглав удирали, вытянув тонкие шеи.

Потом я снова попал в бухту, где решил сделать остановку, чтобы пострелять птиц и накормить орла; места были открытые: ни леса, ни кустарников — мне не грозила никакая опасность. Прямо из лодки я подстрелил тукана и сошел на берег, чтобы взять птицу. Тут же поднялся крик, свист, карканье, щелканье, кваканье! Было не ясно, откуда раздавались эти ужасные звуки и кто их производил. Казалось, тебя собираются вот-вот разорвать на части. Поэтому я схватил птицу и прыгнул обратно в лодку. Однако звери, как и люди: крикуны никогда не бывают смелыми. На меня никто не набросился. Но только я успокоился, как рядом в камышах зашевелилось и заревело что-то огромное. В ужасе я схватил весло и стал грести что есть мочи. Знаете, кто это был? Страшный бегемот со своим детенышем. Не правда ли, неплохая встреча? Они торопливо плыли против течения, испугавшись выстрела. А я, выходит, испугался их. Но все же решил больше не рисковать и идти вниз по течению к бухте; для отдыха выбрал скалу, торчавшую островком над водой. Поужинав остатками провианта и с трудом раздобытыми устрицами, я устроился на ночлег, а с рассветом снова тронулся в путь.

Как обычно, я приблизился к берегу и взял направление на запад, тем самым удаляясь от местности, которая, по моему мнению, отличалась особенной красотой. Многочисленные водопады ниспадали с отвесных скал, извиваясь потом ручьями между небольшими холмами; вдали бродили стада животных, кажется, ламы или викуньи[85], насколько я мог судить.

Я подстрелил для завтрака двух похожих на уток водоплавающих птиц, вышел на берег, разжег из валежника костер и принялся готовить еду для себя и для орла. Прежде всего ощипал дичь. Когда я уже насадил ее на вертел, в соседних кустах что-то зашелестело и зашуршало. Я оглянулся, заметил две страшные головы и с испугу помчался к лодке, откуда и стал вести наблюдение. Скоро не замедлили появиться два могучих орангутана. Они с любопытством потрогали птиц, обнюхали оставленный на земле нож, ощупали пальцами мой арбалет, наконец, уселись в отдалении и в раздумье стали созерцать жарившихся на огне птиц. Время шло. Обезьяны не обращали на меня никакого внимания и не могли причинить вреда, так как я находился в лодке. Переживал я лишь за моих уток. Как там они, бедные и несчастные? Но вот костер догорел, обезьянам, очевидно, скучно было сидеть, и они удалились. Я выждал еще несколько минут, потом погреб к берегу, прислушался: вроде опасность миновала. Но мое жаркое! С одной стороны оно превратилось в уголь, а с другой осталось сырым, непригодным для еды. Я все отдал орлу. Подстрелил себе еще птицу, так как не хотел тратить взятые с собой припасы. Я ощипал ее, зажарил, поел. На это ушло много времени, двигаться в путь не имело смысла. До наступления темноты я добрался на лодке до небольшого скалистого островка и там заночевал.

Спал плохо. Встреча с обезьянами не выходила из головы. Проснулся в дурном расположении духа, подумал, что надо скорее отчаливать. Для бодрости сделал несколько глотков Канарского шампанского.

Побережье, вдоль которого я теперь плыл, выглядело будто бы более разнообразным, но достаточно унылым: встретилось несколько небольших речек, растительность же на песчаной почве всюду была довольно скудной. Я нисколько не удивился, когда, обогнув однажды мыс, увидел на болотистом участке одной из рек стадо слонов. От меня они находились на расстоянии двух-трех ружейных выстрелов. Рядом с животными росли великолепные мимозы, которые, очевидно, и привлекли серых гигантов. Еще мне послышался храп бегемота, а вдали в облаке пыли показалось, что скачут антилопы или зебры.

И хотя я всей душой стремился как можно скорее отыскать Дымящуюся гору, из любопытства решил все же ближе познакомиться с незнакомым мне побережьем. Была, если честно сказать, еще одна причина моей остановки: насладившись отдыхом, слоны неожиданно вошли в реку. Они шагали или плыли, выстроившись длинной цепочкой, положив хоботы на спины впереди идущих. На другом берегу стадо разбрелось в разные стороны, обламывало и лакомилось ветками мимозы.

Когда громадные исполины удалились на значительное расстояние, я снова пошел вверх по течению неширокой — от двадцати до тридцати футов — речки, вряд ли проходимой для тяжелогруженого судна.

Местность становилась все более засушливой, порой казалось, вода совсем исчезает в песке.

Я увидел несколько носорогов, резвящихся позади высоких кактусов; иногда они задевали рогом кактус, расщепляли его на две части, подхватывали верхней сильной губой сочную мякоть и отправляли себе в раскрытые пасти, нисколько не смущаясь острых колючек. Как хотелось проверить ружье! Но, благодарение Богу, я сдержался, не выстрелил. И тем, вероятно, спас себе жизнь. Носорогу ничего ведь не стоит перевернуть лодку.

Я решил не искушать судьбу, круто развернул каяк вправо и что есть силы заработал веслами. В тростниковых зарослях, кажется, прятались кайманы[86] или аллигаторы[87], выслеживающие добычу. Выступить в этой роли у меня не было никакого желания. Выйдя в протоку, ведущую в открытое море, я почувствовал себя в безопасности. Захотелось есть, тем более река изобиловала лососями. Первые же броски гарпуна увенчались успехом, я подплыл к ближнему рифу, поджарил рыбу и устроился на ночлег.

Спал опять неспокойно. Постель была не из мягких, то и дело снились аллигаторы, с которыми я, естественно, сражался, делая резкие движения руками и ногами, отчего и просыпался. Когда чуть-чуть рассвело, без сожаления покинул стоянку и продолжил свой путь. Со временем, чтобы раздобыть для орла корм, причалил к месту, где росли невысокие, но ветвистые деревья, на которых, как я предполагал, водятся птицы. Песок здесь был черноватый с золотистыми блестками. Настоящее это золото или нет? Не стал разбирать. Подошел прямо к деревьям, увидел двух попугаев и одного подстрелил, за что почти тут же поплатился. Забыв перезарядить ружье, довольный, стоял и смотрел, как орел выклевывает попугая. Вдруг позади послышалось шуршание, казалось, что ползет краб или черепаха. Я спокойно и медленно обернулся — и о Господи, в десяти — пятнадцати метрах увидел большого полосатого тигра! Еще несколько секунд промедления, и он набросился бы на меня! Я буквально застыл от страха и неожиданности. Как в тумане ощутил ружье, на которое опирался, и шум крыльев орла. Моя храбрая птица! Она яростно налетела на тигра и пыталась выцарапать ему глаза. Тигр стал защищаться, тогда я отбросил ружье и достал из-за пояса пистолет. Но полосатый хищник встал вдруг на задние лапы, прыгнул и схватил передними лапами орла, разорвал его и бросил на землю. Было больно смотреть на гибель моего верного друга. Теперь я не думал — разрядил всю обойму в кровожадную кошку. Зверь упал, но стоило мне подойти к нему, как он вскочил и в два прыжка скрылся. С бьющимся сердцем я вытащил из кармана второй пистолет и держал его наготове. Прислушался. Ведь рядом мог оказаться другой тигр. Подождал. Затем стал пятиться к лодке.

К счастью, опасность миновала. Я перезарядил ружье и решил убираться подобру-поздорову. Но орел! Так оставить его я не мог. Нужно было найти безопасное и хорошее место для причала, сделать остановку и либо похоронить славную птицу с почестями, либо выпотрошить и позже изготовить чучело.

Но вскоре, вскоре ситуация изменилась. Обходя рифы, я неожиданно заметил вдали небольшой скалистый островок, а над ним — поднимающийся вверх тонкими струйками дымок. От радости я ударил веслом по воде и чуть не задохнулся от волнения: «Дымящаяся гора! Она, она! Значит, там „потерпевшая кораблекрушение англичанка“!» Греб я из последних сил. Сказать, что сердце мое билось учащенно, значит, ничего не сказать. Оно бешено-бешено колотилось. Я даже не допускал мысли, что могу ошибиться, что вместо англичанки на острове меня встретят морские пираты или дикари. Да, действовал я, надо признать, неосторожно и необдуманно.

Наконец Дымящаяся гора оказалась совсем близко. Однако дым поднимался на противоположной стороне, и я уже хотел предпринять обходной маневр, но заметил удобную для причаливания каменную площадку и спрыгнул на нее, как это делал Вильгельм Телль[88]. Сложенные в определенном порядке камни — явное творение человеческих рук — представляли собой подобие лестницы, по которой я поднялся, обошел выступ в скале и увидел у костра, чуть пониже места, где стоял, стройного молодого человека. Но я заблуждался: «юноша» наклонился и отбросил назад… длинную косу! Я чуть было не закричал от восторга, зажал рот руками и сказал себе: «Не испугай ее! Она отвыкла от людей! Не торопись!» Я позволил себе лишь бросить камешек в ее сторону. Девушка увидела его, посмотрела наверх, чтобы, очевидно, выяснить, откуда он упал, и заметила меня, стоявшего специально неподвижно. Побледнела она ужасно, вскочила, а потом словно оцепенела — только пристально всматривалась в незнакомца.

Потрясенный до глубины души, я медленно подошел к ней, остановился в нескольких шагах и, едва ворочая языком, промолвил: «Я здесь, чтобы спасти вас. — Мой голос дрожал. — Я поймал альбатроса, прочитал письмо, а теперь вот нашел и Дымящуюся гору».

Лицо девушки покрылось густым румянцем, она протянула руки и сказала, смеясь и плача: «Добро пожаловать».

Как вы знаете, я не владею английским в совершенстве, но бедняжка поняла меня, хотя позже с трудом добиралась до смысла слов, произнесенных на ее родном языке. Трудно передать, что с нами происходило дальше, словами не выразить душевных волнений. Мы забыли обо всем — о еде, питье, корабле, людях… Перебивая друг друга, говорили, говорили и не могли наговориться.

Первой опомнилась Дженни. Она стала готовить ужин, а я все расспрашивал и расспрашивал ее.

Ужин прошел в более спокойной обстановке. Ночевали мы в гроте. Он состоял как бы из двух отсеков, разделенных сплетенным из камыша и стеблей травы занавесом. В дальнем отсеке легла мисс Дженни, в ближнем к выходу — я. Я чувствовал себя не усталым и жалким гребцом, а воином, верным стражем, несущим вахту перед палаткой моей принцессы.

Всю ночь я держался, не спал, но под утро сон все-таки одолел меня. Поэтому я не слышал, как мимо прошла Дженни и принялась готовить завтрак. Разбудил меня ее звонкий смех.

Поскольку море в тот день волновалось, мы решили переждать непогоду и заняться подготовкой к переезду мисс Дженни — собирать, упаковывать и размещать в лодке ее вещи. Я не переставал восхищаться прелестными вещицами, выполненными ее ловкими руками за годы одиночества на острове. Хвалил ее и хвалил. Но Дженни спокойно возразила, что любая девушка в Европе с помощью инструментов в состоянии сделать больше, нежели сумела она за три года.

Отец, прошу тебя, когда наступит сезон дождей, запиши все, что рассказала мне Дженни об Ост-Индии, куда ее привезли маленькой девочкой, о переезде в Европу, о кораблекрушении, о чудесном спасении и о своей жизни Робинзона на Дымящейся горе. Получилась бы неплохая книга!

Три дня ушли на подготовку к отъезду. На острове остался ящик с моллюсками и бочка копченого мяса, которую прибило к берегу штормом. Море все не успокаивалось, нечего было и думать плыть в такую непогоду на маленькой лодчонке, требовавшей к тому же ремонта. Вот мы и задержались на острове Радости, где… Впрочем, я уже и так все рассказал, не хочу повторяться.

Лишь далеко за полночь закончил Фриц свою повесть. Пришла пора укладываться спать. Но было не до сна. Каждый думал о начале новой жизни, наступившей для нас с появлением мисс Дженни, о превратностях судьбы, о будущем.

Сначала мы планировали провести в Жемчужном заливе несколько дней, но нежданно-негаданно задержались надолго. Было много всяких увлекательных затей. Но однажды все собрались и единогласно попросили мисс Дженни рассказать о себе. Она не стала возражать и вот что нам поведала.

Свою единственную дочь английский полковник, служивший в Индии, воспитывал и как девочку, и как мальчика. Она обучалась не только рукоделию, но и верховой езде, фехтованию, стрельбе и охоте. Несколько лет назад полковник получил приказ сопровождать в Англию на военном корабле демобилизованных солдат. Для него это был хороший повод и самому возвратиться на родину, поскольку полковник вышел в отставку. Но на военный корабль не положено брать посторонних, поэтому девочка в сопровождении камеристки отплыла в Англию на шхуне «Доркас». Однако судно попало в шторм, сбилось с курса и понеслось в неизвестном направлении. В одну из ураганных ночей корабль разбился, команда попыталась спастись в шлюпках, но море поглотило всех. Одна милостивая волна вынесла Дженни на берег и надолго оставила лежать в бессознательном состоянии. Придя в себя, девушка попыталась найти своих, но тщетно. Несколько дней она ничего не предпринимала, сидела одна-одинешенька на острове и дрожала от страха. Питалась яйцами, доставая их из птичьих гнезд.

Затем погода прояснилась, выглянуло солнце, и юная англичанка воспряла духом. Надеясь, что не все погибли и что скоро появится шлюпка со спасшимися людьми…

Успокоив себя таким образом, она развела костер. У нее был нож, огниво, так что зажечь огонь не составило труда. Для переезда в Англию на корабле она была одета, по велению отца, в форму гардемарина[89].

Огонь в костре девушка старалась поддерживать постоянно по двум причинам: ради экономии трута, кресала и огнива и как сигнал для проходящих мимо кораблей. Для костра собирались доски, щепки, сухая трава и все прочее, что могло гореть. Ничего полезного с разбитого корабля, кроме бочонка с пивом и бочки с мясом, выловить не удалось. Несколько гвоздей было вытащено из досок. Сила воли, активность, изобретательность, способность к труду помогли маленькой леди не только выжить, но и сделать свое пребывание на острове сносным, а вера в Бога — выстоять в нелегкой борьбе за существование. Дженни не сомневалась в Божьей помощи и Божьей милости. Кроме того, утешало еще одно обстоятельство: все Робинзоны, о которых она читала, в конце концов возвращались домой целыми и невредимыми. Островитянка сразу же занялась приручением и воспитанием птенцов, найденных в птичьих гнездах. Так к ней попал альбатрос. Тот, которого Фриц ранил и потом отпустил с ответным письмом.

— Альбатрос способен был совершать дальние полеты, — сказала Дженни с улыбкой. — Я надеялась, что записка с мольбой о помощи рано или поздно попадет к людям. Надеялась, что меня услышат. Но вот произошло чудо…

Она с благодарностью протянула руку Фрицу, а затем нежно обняла матушку.

— Дорогое дитя! Я еще раз говорю: «Добро пожаловать», — торжественно и с большой нежностью произнес я. — Бог не оставил нас в беде. Давайте жить дружно!

На следующий день мы отправились в путь. Дженни, конечно, не терпелось увидеть то, о чем она была уже наслышана: Скальный дом, «наполненный свежим благоуханным воздухом замок на дереве», «сельские виллы» возле теснины, у Хоэнтвила и Лесного бугра. Ребята хотели понравиться мисс Дженни и, наперебой рассказывая, что-то приукрашивали, преувеличивали, одним словом, часто фантазировали. Между ними разгорелось как бы соревнование — кто лучше расскажет, кто интереснее, кто смешнее, кто занимательнее, кто окажется самым смелым и любезным в дороге?

Мы подплыли к Хоэнтвилу после полудня и, приняв все меры предосторожности, расположились лагерем на ночлег. Фрицу и Францу я велел плыть дальше на каяке в Скальный дом и подготовиться к нашему приезду. Фриц старался найти повод, чтобы остаться и быть неотступно при мисс Дженни, но я напомнил ему о долге, и он беспрекословно подчинился.

В бухте Спасения нас приветствовали пушечным выстрелом с Акульего острова; ребята подготовили сердечную встречу на берегу и помогли разгрузить судно.

Затем все направились к дому, окруженному красивыми зарослями вьющихся растений. Дженни не могла поверить своим глазам. Восхищалась, удивлялась. И нам было лестно как бы заново открывать для себя достоинства удобного и красивого жилья, над которым мы столько трудились. А когда появились наши пташки, чирикая, щебеча, подскакивая и прижимаясь к нам, Дженни чуть не заплакала. Она нежно оперлась о мою руку и воскликнула:

— Какое прелестное место!

Еще нас ожидал сюрприз. На веранде, перед главным входом, был накрыт стол. На нем красовалась вся бывшая в нашем владении посуда — старая и новая, европейского и собственного производства. Изготовленный собственными руками «фарфор», блюда из бамбука, кубки из яиц страуса, а также стаканы, бутылки и тарелки, унесенные с разбитого корабля; повсюду были расставлены чучела животных и птиц и другие разные экспонаты из нашего музея. Не веранда, а райский уголок! А на доске, украшенной цветами и веточками, красной краской было написано: «Да здравствует мисс Дженни Монтроз! Добро пожаловать в скит швейцарского Робинзона!»

Посуду выставили не для обозрения, а для практического пользования. На столе стояли: бутылки с шампанским, медовый напиток, молоко, фрукты, какие душа пожелает, — инжир, апельсины, ананасы, а также жареная рыба и жаркое на жаровне. Я с удовлетворением сказал, обращаясь к Францу:

— Вам помог, очевидно, волшебник со скатертью-самобранкой?!

Франц кивнул утвердительно и сильно потер глаза. Я понял: ребята пожертвовали ночным покоем и сном, чтобы оказать нам радушный прием.

Мисс Дженни посадили на почетное место за праздничным столом. Эрнст и Жак тоже сели за стол, а Фриц и Франц продолжали работать. Как заправские официанты из лучшего ресторана, с перекинутыми полотенцами на руках, они кружили возле нас, подавали, убирали, меняли тарелки… Любо-дорого было наблюдать за ними! Обслуживали нас по высшему разряду.

После обеда приступили к осмотру жилища. Ребята хотели показать абсолютно все и абсолютно обо всем рассказать. «Милая Дженни, подойдите сюда! Поднимитесь наверх! Посмотрите это! Пощупайте сначала это!» Они показали все отсеки пещеры, двор, огороды. Девушка старалась быть вежливой, выказывала заинтересованность, задавала вопросы, внимательно слушала объяснения. Но наконец так устала, что вынуждена была искать прибежища у матушки на кухне, единственном месте, о котором господа-рассказчики совсем позабыли.

На следующий день мы начали снаряжаться в дорогу. Постановили ехать в Соколиное Гнездо, и не только с целью показать его мисс Дженни, а еще и потому, что давно там не были. Как я и ожидал, многое пришло в упадок, требовался срочный ремонт. На это понадобилось несколько дней. Ребята трудились как никогда раньше, пытаясь услышать похвалу из уст милой Дженни. Дело спорилось. Управившись, поехали к Лесному бугру и Хоэнтвилу. Дженни принимала активное участие во всех работах. Мы привыкли к ней, к ее присутствию и не понимали, как же раньше обходились без нее. Чему-то мы учились у нее, а чему-то она — у нас. Присутствие Дженни благотворно влияло на манеры ребят, их поведение. Даже сезон дождей не казался теперь хмурым и пасмурным временем! Вот так мы и жили.

Однажды, когда снова наступили солнечные дни, Фриц задумал отправиться на Акулий остров и проверить положение дел в Сторожевой будке.

Его сопровождал Жак. Я остался на берегу, наблюдал за ребятами, любовался их ловкостью, когда они взбирались по веревочной лестнице на скалу. Договорились, что, как всегда, они произведут два приветственных выстрела «проходящим» судам и таким образом просигналят о возможном спасении для тех, кто потерпел бедствие. Я видел, как после второго выстрела братья постояли немного, а потом один, я не заметил кто, всплеснул вдруг руками, а другой, вероятно Жак, подпрыгнул раз, еще раз, а потом великовозрастные мальчишки стали обниматься. «Что случилось?» — подумал я. Но вот они задвигались, помчались к обрыву, стремглав спустились по веревочной лестнице в лодку, явно спешили ко мне. Почему? Плохое известие? Первым на берег выпрыгнул Фриц — лицо бледное как полотно.

— Что случилось? Говори! — не на шутку разволновался я.

— Отец, — прохрипел Фриц, — ты ничего не слышал?

— Ничего не слышал? — выкрикнул нетерпеливо Жак со слезами на глазах.

— Слышал, ваши выстрелы.

— На них ответили, понимаешь? Выстрелили в ответ!

— Чепуха, — сказал я спокойно, — вероятно, это было эхо.

— Ну, отец! Мы не такие глупые, чтобы не распознать эхо от выстрела. Звук выстрела пришел значительно позднее, чем звук эха, и, наконец, прозвучало три выстрела, а мы дали только два. Как ты сам объяснишь эти чудеса?

— Но вы же не видели ни корабля, ни лодки, ни дыма?

— Нет, ничего! В том-то и дело! Стреляли, кажется, где-то в западном направлении от нашей бухты. Однако звук ведь бывает обманчив. Отец, скажи, что делать?

Я не мог дать ответа. Сам был ошеломлен и озадачен. В моем представлении появление людей всегда было связано с шумом и гамом. А здесь все как-то непонятно. Если это были люди, тогда как вести себя с ними? Были они европейцами? Или это малайские пираты высадились на побережье? А может, это жертвы шторма? А может, ученые, исследователи новых земель? Надо ли нам предстать перед ними? Или лучше уйти в укрытие и оттуда следить за происходящим?

Я решил посоветоваться со всем семейством, дело ведь очень важное. Но наступила ночь, и обсуждение отложили до утра. Я и трое старших мальчиков несли вахту перед Скальным домом, сменяясь каждый час. Ночь была неспокойная. Шел дождь, на море разыгрался шторм. Выл ветер, океан неистовствовал. Непогода длилась два дня и две ночи. Так что нам было не до «чужих» выстрелов.

Но на третий день слегка распогодилось, и я, взяв Жака на подмогу, отправился к Сторожевой вышке. Договорились: если трижды машу вымпелом, а потом резко опускаю — значит, опасно, всем вместе со скотиной перебираться в Соколиное Гнездо; Жак и я прибежим позже. Если я взмахну только два раза и подниму флаг — значит, ситуация благоприятная или, по крайней мере, нет прямой угрозы.

Мы отправились к Акульему острову, наши родные с беспокойством следили за нами. На острове, поднявшись наверх, как ястребы, осмотрели окрестности. Однако ничего не заметили. Ребята, конечно, могли ошибиться и принять желаемое за действительное. Но проверить никогда не мешает. Стали заряжать пушку, выстрелили три раза с двухминутными интервалами. Подождали, прислушались. И вот — выстрел. Один! Пауза. Второй! Третий! Их было всего семь, целых семь выстрелов! Я ликовал, Жак танцевал словно безумный. Быстро подняли и дважды помахали вымпелом. Но тут я опомнился. Подумал, что очень поспешил. Ведь неизвестно точно, кто стрелял нам в ответ, — друг или недруг? Нужно проявлять бдительность.

Вместе с Жаком мы перезарядили орудие, сына я оставил на посту с наказом: если покажется чужой корабль — выстрелить, сам же поехал в Скальный дом, чтобы принять меры предосторожности.

Все наши находились в состоянии крайнего волнения. Не успел я причалить к берегу, как Фриц запрыгнул в лодку и закричал:

— Где они? Корабль? Европейцы? Англичане?

Выстрелы, конечно, здесь не слышали, скалы слева от Скального дома препятствовали, вероятно, проникновению звука. Но наш сигнал был встречен с радостью и надеждой.

Рассказав о новостях, я предложил Фрицу поехать со мной на разведку вдоль побережья с целью определения местонахождения чужого корабля. Больше всех радовалась Дженни. Она кружилась, пела песенки и говорила, что за ней приехал ее дорогой отец.

Мы с Фрицем решили вырядиться в шкуры и перья, чтобы походить на дикарей.

— Ни у кого не возникнет желания посетить жилище дикарей, — сказал я. — Не вызовет подозрения наше поведение: приглядывание и наблюдение на расстоянии, испуг и исчезновение воспримут как нормальное явление. Таким образом можно выиграть время. На всякий случай всем подготовиться к отъезду в Соколиное Гнездо, скотину пригнать туда заранее; матушке и Дженни одеться в матросскую одежду, всем вооружиться. Если корабль окажется пиратским и если пиратов немного, окажем сопротивление.

В полдень я и Фриц сели в лодку и отчалили от берега. Мать не выдержала и расплакалась. Дженни, обняв ее, успокаивала и шутила по поводу «двух мужчин-дикарей». Жак и Франц отправились со скотом в Соколиное Гнездо, захватив также некоторые ценные для нашего обихода предметы. Чтобы быть похожими на дикарей, мы договорились, что, если нас заметят и заговорят, будем отвечать только на грубом швейцарско-немецком диалекте — никто из плавающих по морям его скорее всего не поймет. Конечно, мы были вооружены: сабли, ружья и пистолеты находились в лодке, гарпуны — в руках.

Мы гребли молча и сосредоточенно, из бухты Спасения взяли курс влево, вдоль скалистого предгорья, которое после Утиного болота выступало в море и заканчивалось слегка закругленным мысом.

Плыли больше часа, держась береговой линии, уходившей теперь в открытое море; предстояло обогнуть еще одно предгорье — по моим подсчетам, чужеземный корабль находился по другую сторону, иначе не слышно было бы выстрелов.

Мы сделали небольшую остановку, проверили свои дикарские одеяния, для храбрости выпили по глотку джина и с новыми силами погребли к скалистому мысу, где, к счастью, прибой не был слишком сильным благодаря рифам, принимавшим главные удары волн на себя.

Наконец подплыли к краю мыса. Из воды торчало множество скал, за ними можно было неплохо укрыться и наблюдать. И вот мы увидели в бухте, напоминающей нашу у Скального дома… корабль. Европейский с английским флагом! От корабля в направлении берега отошла шлюпка с людьми. Мы сразу забыли о наших ролях дикарей. Правда, Фриц удержался от безрассудного поступка — прыгнуть в воду и плыть к кораблю. Я убедил его не торопиться. Ведь корабль могли захватить пираты, и тогда английский флаг — всего лишь приманка для легкой добычи. Могло быть и такое: матросы корабля взбунтовались, перебили офицеров и теперь курсируют вдали от обычных морских путей.

Поэтому следовало проявить осторожность: под прикрытием скал и рифов подойти так близко, чтобы через подзорную трубу хорошо рассмотреть чужой корабль. Мне он показался яхтой, оснащенной, однако, восемью или десятью пушками среднего калибра. Паруса и снасти, так же как и верхние реи, были убраны. Корабль стоял на якоре и, вероятно, нуждался в ремонте. На палубе находилось несколько человек. Должно быть, команда корабля была небольшая. На берегу стояли три палатки, дымок от костра свидетельствовал о том, что готовилась еда.

Подумалось, ничего страшного не будет, если незнакомцам дать знать о себе тем или иным путем. Единственное, ради осторожности ни в коем случае не покидать лодку и воздерживаться пока от настоящего знакомства.

И мы разыграли неплохую комедию. Вошли в бухту, изображая из себя раненых, нуждающихся в помощи; гребли, останавливались, потом снова гребли, жестами показывали в сторону корабля.

Капитан и несколько офицеров рассматривали нас, махали носовыми платками, как бы подзывая подплыть ближе, поднимали руки вверх, вероятно, желая показать, что они не вооружены. Вроде бы опасности не было: шлюпка уже пристала к берегу, по всему было видно, что матросы не собирались возвращаться на корабль. Это очень и очень успокаивало. Мы приблизились к кораблю со стороны кормы и увидели, что действительно идет подготовка к ремонту. Значит, нечего опасаться появления незнакомого судна вблизи нашего дома.

Капитан окликнул нас через рупор и спросил, кто мы такие, откуда и как называется эта местность. Я громко трижды прокричал одни и те же слова: «Английский человек, хороший человек!» Мы старались держаться вблизи корабля, чтобы рассмотреть все хорошенько. Стоящие возле капитана люди обращались к нему с явным почтением, никаких признаков беспорядка не наблюдалось, значит, бунта на корабле не произошло. Скоро появилась красная материя, топоры, гвозди и другие предметы, обычные для торговли с дикарями. Я же поднял вверх гарпуны и сделал вид, что у нас ничего нет больше для обмена. Офицеры дали нам знать, что охотно приобрели бы кокосовые орехи, фиги и другие фрукты, на что я ответил по-английски: «Да, да! Много, много!» Фриц едва сдерживался от смеха. «Теперь назад», — шепнул я ему. Жестикулируя руками, давая понять, что прощаемся, мы прокричали в один голос: «Английский человек! Английский человек!» — и поспешили покинуть бухту. Оказавшись за скалами, вне поля зрения, мы обнялись и расцеловались.

— Люди! Корабль! — закричал я. — Наконец-то! Европейцы, друзья! Спасение! Родина!

— Отец, ты плачешь? — удивленно спросил Фриц, хотя у самого на глазах выступили слезы.

— Как можно скорее домой, — сказал я, овладев собой. — Обрадуем матушку.

Мы изо всех сил погребли к родному дому, а войдя в бухту Спасения, выстрелили, как было условлено, из пистолетов, сигнализируя об удаче и отсутствии опасности. Все семейство собралось у причала, приветствуя нас. Но реакция на мой рассказ была различной. Мисс Дженни полагала, что маскироваться под дикарей — пустое, она не сомневалась, что на корабле ее отец и ей достаточно сообщить о себе, чтобы все наилучшим образом устроилось. Матушка, напротив, одобрила мою осторожность, хотя авантюра с переодеванием пришлась ей тоже не по душе. Надо, считала она, всем вместе собраться, подплыть к чужакам на большой лодке и достойно представиться.

Никто не возражал против такого предложения. Однако постановили не спешить. У каждого были свои представления о будущем. Свои планы. Гадали уже, что брать, а что не брать с собой в Европу. Много фантазировали. Матушка строго взглянула на меня, ожидая окончательного решения.

Но что мог я, отец семейства, сказать в данном случае? Что посоветовать? Я и сам не знал. Конечно, хотелось назад в Европу, на родину. Но и этот край стал дорогим нашему сердцу, второй родиной. А как поступить с сыновьями? Отпустить в большой мир, где они, возможно, подпадут под дурные влияния? Будут подчиняться навязанным кем-то нормам? Ведь здесь они — свободные люди. Но, с другой стороны, человек не может существовать вне контакта с себе подобными. Окончательных выводов я не в состоянии был сделать. К тому же оставался открытым вопрос, как сложатся наши отношения с незнакомцами, захотят ли они взять нас с собой в Европу.

Весь следующий день прошел в подготовке к предстоящей поездке: приводили в порядок судно, чистили одежду, собирали оружие, упаковывали свежие фрукты и овощи, чтобы удовлетворить высказанное «дикарям» пожелание капитана. Затем чинно разместились на основательно загруженном корабле и тронулись в путь. Впереди, по обычаю, шел Фриц на своем каяке, одетый на сей раз в форму морского офицера.

Мы плыли навстречу неизвестному будущему. Что сулило оно нам? Счастье и возвращение в большой мир? Надежду? Или горести и разочарования?

Осторожно, с приспущенными парусами мы миновали Утиный мыс, вышли в открытые воды, добрались до предгорья и повернули к бухте, где покачивался на якоре английский корабль. Когда я увидел его снова, стало как-то тяжело на душе. Фриц перешел теперь к нам на судно, мои «матросы» во все глаза рассматривали корабль. Я зычным голосом начал отдавать команды, велел поднять английский флаг, правил так, чтобы находиться на безопасном расстоянии от корабля, но одновременно наладить контакт с ним.

Люди на корабле и на берегу, казалось, необычайно удивились нашему появлению. «Будь мы разбойниками, — подумал я, — они легко стали бы нашей добычей». Но вот на смену удивлению пришла радость. Встав на якорь на расстоянии около двух ружейных выстрелов от корабля, мы приветствовали команду громким «ура!». Ответное «ура!» прозвучало с палубы и особенно громкое — с берега. Я и Фриц сели в шлюпку, взяли в руки белые флажки и поплыли к судну.

Капитан встретил нас с радушием, пригласил в каюту, велел накрыть стол, угостил хорошим вином и спросил, как же случилось, что в столь глухих краях, где предположительно обитают лишь дикари, вдруг оказались европейцы, да еще с английским флагом?!

В своем ответе я был краток и осторожен, подчеркнул присутствие среди нас мисс Дженни, сознавая, что упоминание имени ее отца, полковника Монтроза, вызовет у капитана английского корабля больше участия, нежели фамилия скромного, неизвестного швейцарца. И я не ошибся. Капитан осведомился о здоровье молодой мисс и сказал, что во время своего последнего пребывания в Англии разговаривал с командиром корабля, на котором полковник Монтроз благополучно прибыл из Ост-Индии в Портсмут. Потом капитан представился: его звали Литлстон, он был в чине старшего лейтенанта королевского военно-морского флота, командовал яхтой «Юникорн», направлявшейся к мысу Доброй Надежды, чтобы доставить депеши из Сиднейской бухты, что в Новом Южном Уэльсе[90]. Выяснилось, что по пути команде вменялось также осмотреть побережье, вблизи которого приблизительно три года назад потерпело крушение судно «Доркас». Три матроса и боцман с этого судна выжили, несмотря на все превратности судьбы, поэтому не исключалось, что спаслись и другие.

Капитан Литлстон почел за счастье познакомиться с мисс Дженни, а затем рассказал о том, что приключилось с его судном: четыре дня «Юникорн» боролся со штормом, в конце концов удалось найти удобную тихую бухту и встать на якорь; запаслись свежей водой, дровами; услышав два пушечных выстрела, обрадованно ответили тремя, предполагая, что, возможно, это сигналят люди с затонувшего «Доркаса». Решено было на некоторое время задержаться, чтобы внимательней исследовать местность. Но неожиданно вновь налетел штормовой ветер и корабль ударился бортом о риф. Общими усилиями все же удалось возвратиться в тихую бухту и приступить к ремонту.

Новые пушечные выстрелы команда встретила с еще большей радостью и ответила на них. Капитан Литлстон, несмотря на сложившиеся обстоятельства, не терял надежды обнаружить кого-нибудь из команды погибшего «Доркаса» и предполагал досконально обыскать здешние места. Но изнурительный труд по ремонту корабля вывел из строя некоторых членов экипажа, особенно тяжело заболел механик; больных разместили в палатках на берегу, а ремонт и поиски потерпевших кораблекрушение пришлось по этой причине задержать.

Я принял к сведению эту информацию и любезно пригласил капитана на нашу пинасу. Тот поблагодарил и согласился, только попросил предварительно оповестить дам о его прибытии. Фриц и я поплыли к «своим». Стали готовиться к встрече, даже зарядили пушку для салюта.

Капитан прибыл не сразу, сигналом он должен был вызвать шлюпку, находившуюся на берегу. К нам он явился в сопровождении своего штурмана мистера Уилса и гардемарина Данели. Матушка и мисс Дженни встретили гостей с поклонами и поднесли на блюде лучшие продукты из наших запасов. Сразу же установились отношения доброжелательства и доверия. Решили совместно провести вечер на берегу, посетить больных в палатках и даже, возможно, остаться на всю ночь; по приказу капитана разбили три новые палатки и соорудили в них подвесные койки.

Особенно пришелся нам по душе механик Уолстон, тот, что приболел, и его симпатичная семья — жена и двое красивых дочерей четырнадцати и двенадцати лет. Девушки подружились с Дженни и принялись готовить еду из привезенных продуктов.

Вечер выдался отрадным и благословенным. Вокруг царили непринужденность и благородство, радость и беспечность. И еще… озабоченность матушки и моя собственная.

Спать легли поздно. Как в былые времена, мы с матушкой снова сидели и обсуждали, держали совет. Понятно, что вежливый капитан Литлстон не захочет никому навязывать своего мнения. Но мы тоже не хотели проявить бестактность, поскольку решили остаться на нашей новой родине доживать свои дни в мире и покое. Нам чужда была суета и беспокойство европейского мира. Кроме того, здесь мы много трудились, многое преобразилось тут благодаря нашей работе. После некоторых раздумий матушка твердо заявила, что намерена остаться здесь навсегда. Конечно, не одна. Кроме меня, она хотела бы видеть при себе двух сыновей, других она благословляла на новую жизнь в Европе, но с условием, что те будут хоть изредка навещать ее и пришлют симпатичных людей для основания здесь колонии под названием Новая Швейцария.

Я согласился с матушкой, но этот вопрос еще следовало обсудить и с капитаном Литлстоном. Долго и мучительно думали, кого из ребят оставить при себе, а кого отпустить. Мы их всех очень любили, это были наши дети. Расставаться с любым из них было больно. А как поступить с Дженни? Что скажет Фриц? Отпустить ее одну?

В конце концов решили подождать еще два-три дня и сделать так, чтобы взрослые дети сами выбрали, кто останется на острове, а кто поедет в Европу, если капитан возьмет их с собой. Но оказалось, неразрешимое разрешилось само собой. И вот как это произошло.

За завтраком договорились, что капитан, штурман и гардемарин навестят Скальный дом и перевезут к нам больного механика и его семью для обеспечения надлежащего ухода. Кроме того, чистый свежий воздух должен был пойти ему на пользу.

Поездка к Скальному дому превратилась в своего рода увеселительную прогулку. Проснувшиеся надежды, ожидание неизведанного переполняли наши сердца. Фриц и Жак поплыли первыми на каяке, весело распевая песни.

Когда мы подошли к Утиному мысу, откуда открывалась живописная панорама на окруженную скалами бухту и Скальный дом, наши гости замерли от восхищения. С Акульего острова прогремело одиннадцать пушечных выстрелов в честь гостей и взвился на флагштоке большой английский флаг.

— Красота какая, здесь мы тоже построим дом, — воскликнул больной Уолстон. Он поверил теперь в свое скорое выздоровление, а его супруга только и повторяла:

— Счастливые, счастливые люди!

— Мамочка, здесь же настоящий рай, правда? — с восхищением вопрошали юные дочери.

— Нет, его здесь не было, но теперь да, он здесь, здесь он! — отвечала уверенно, с воодушевлением матушка.

Потом начался показ и осмотр помещений. Больного Уолстона поместили в мою комнату, матушка создала для него все необходимые удобства и поставила рядом походную кровать для леди Уолстон, с тем чтобы она могла обеспечить постоянный уход за своим супругом.

После обеда отправились в Соколиное Гнездо. Гости восхищались увиденным, задавали вопросы, смеялись, шумели, точно на ярмарке. Если возникали трудности с языком, помогали жесты, порой уморительные. Только к вечеру веселое общество несколько успокоилось. Тогда мистер Уолстон от своего имени и от имени своей супруги попросил разрешения остаться до полного выздоровления в нашем доме ему, жене и старшей дочери; младшая ехала навестить брата и должна была возвратиться с ним, чтобы забрать отца. Мистеру Уолстону очень понравилось у нас, он обещал, когда поправится, отплатить за гостеприимство помощью и советами механика.

— Вы можете рассчитывать на меня, — с улыбкой добавил он, — я в вашем полном распоряжении.

Я охотно дал согласие, поблагодарил его и сказал, что я и матушка навсегда решили остаться в Новой Швейцарии.

— За Новую Швейцарию! За Новую Швейцарию! — сказали все в один голос и чокнулись бокалами. — Пусть процветает Новая Швейцария — всегда, вечно, вечно!

— И пусть процветают те, кто захочет жить и умереть в ней! — добавил, к моему удивлению, Эрнст и потянулся бокалом сначала ко мне, потом к матери и затем к мистеру Уолстону, который, полулежа в кресле, присутствовал на нашем празднике, а также и к младшей мисс Долли Уолстон, которая покраснела и спряталась за спину матери, однако смотрела на молодого человека весьма и весьма дружелюбно.

— А будут ли все же процветать те, кто захочет уехать из Новой Швейцарии? — коварно спросила тут мисс Дженни. — Мы, девушки, хотели бы тоже процветать, — продолжала она. — Мне хочется остаться, но и хочется уехать, в любом случае я присоединяюсь к группе процветания!

Фриц мгновенно ввязался в разговор:

— Пусть процветают и все те, кто захочет уехать отсюда!

Он выразительно посмотрел на Дженни, и по его взгляду стало совершенно ясно, что молодой человек разгадал душевные порывы доброй девушки, ее тоску по дому, по родине, любимому отцу.

— Следовательно, — сказал я, — отсюда уезжает Фриц. В общем, правильно, так как кто-то должен возвратить любимую дочь скорбящему отцу и рыцарски оберегать ее в пути. Фриц подходит для исполнения такой роли. Эрнст, насколько я понял, останется с нами и займет пост первого профессора-естествоиспытателя в Новой Швейцарии. А что решит Жак в связи с тем, что только в Европе разыгрываются комедии, достойные его таланта?

— Жак остается здесь, — задорно промолвил юноша. — Здесь он лучший наездник, лучший скалолаз, лучший стрелок, после того как уедет Фриц. Я честолюбив. Потом здесь весело. Не хочу слышать о Европе! Чего доброго, окажись я там, заставят ходить в школу! На что она мне!

— А мне она нужна. Хочу поучиться в настоящей школе, — сказал Франц. — В большом обществе можно достичь больших высот. Не хочу быть одним из Робинзонов! Я многому выучился в Новой Швейцарии, пора содействовать успеху старой Швейцарии. А потом, вероятно, логично, если кто-то из семьи навечно останется на старой родине, будет жить в ней и в ней же умрет. Я самый младший в семье, мне легче прижиться в новых условиях. Но против отца я не пойду…

— Похвально, мой мальчик, — прервал я его. — Ты имеешь полное право ехать. Пусть исполнятся все твои пожелания! Родина там, где творят добро, приносят пользу. Я согласен, дорогие дети, с вашими пожеланиями, одобряю ваши намерения. Но не мешает спросить капитана Литлстона, согласен ли он взять вас с собой.

Все замолчали. Возникла мучительная и томительная пауза. Тогда слово взял капитан и сказал с достоинством:

— Я благодарю Господа, что так все получилось, что так все чудесно складывается. У меня был приказ искать потерпевших кораблекрушение, и я нахожу их; не имеет значения, что это другие люди. Три человека с нашего судна «Юникорн» остаются в этом незабвенном крае по собственной воле и трое молодых людей добровольно покидают его. Я не смог бы взять на корабль много людей, не хватило бы пропитания, ведь путь предстоит долгий. Но вопрос разрешился сам по себе. Я с радостью выполняю то, о чем просит меня пастор из Швейцарии, мне приятно помогать честным и хорошим людям. Еще раз да здравствует Новая Швейцария! Да здравствуют новые швейцарцы!

Глубоко тронутые этими добрыми словами, мы встали не сговариваясь. Матушка с теплотой посмотрела на своих сыновей, отбывающих в дальние края. И мне стало легче, что так складывались судьбы моих детей.

Что же было потом? Нетрудно представить себе, как проходили последние дни перед расставанием с близкими. Добрый капитан поторапливал, поскольку уже потерял несколько дней на починку корабля, а возможные штормы на море могли еще больше задержать доставку документов в назначенный срок. И все-таки этот славный человек дал нам достаточно времени для прощания, даже привел судно в бухту Спасения, чтобы удобнее было загружаться. Понимая наше душевное состояние, он проявил чуткость и запретил матросам без надобности появляться в наших краях. Нам в помощь были выделены штурман и корабельный плотник. Но мы обошлись собственными силами. Собираясь, старались быть щедрыми и великодушными во всем. Добровольно отказывались от многих вещей, если те могли оказаться полезными и здесь, и в новых условиях. В таких случаях последнее слово оставалось за мной.

Само собой разумеется, Дженни было отдано все без исключения, что она привезла с Дымящейся горы. Растроганная до слез, она пересматривала эти молчаливые свидетельства ее долгого и горького одиночества. Не обделил я вниманием Фрица и Франца, хотя предоставил матушке позаботиться о подходящей для них в Европе одежде и предметах первой необходимости. Я торжественно вручил им для выгодной торговли большую долю нашего имущества, а именно — жемчужины, кораллы, мускатный орех, ваниль, редкостные экспонаты флоры и фауны и прочее, что, казалось, стоило больших денег. Часть этих товаров и ювелирных ценностей была дана им с расчетом на то, что в скором времени нам взамен будут привезены или присланы изделия европейского производства. Что касается щедрого капитана Литлстона, то я прежде всего выменял у него такое количество почти новых ружей и пороха, какое только он смог нам выделить. Естественно, мы не остались в долгу и подарили ему предметы с разбитого корабля, пригодные для морской жизни. Я передал ему также некоторые документы и ящик с деньгами и драгоценностями для вручения их наследникам командира погибшего корабля и попросил его выяснить, остался ли кто-нибудь в живых из тех, кто находился в близком родстве с нашими корабельными спутниками. Я передал ему еще список команды, найденный мной в каюте во время последнего посещения потерпевшего крушение корабля.

Короче говоря, мы снабдили «Юникорн» всем, чем могли: несколькими головами живого скота, солониной, рыбой, овощами с огорода, садовыми фруктами, полезными и необходимыми для здоровья людей и, конечно, приятными на вкус. Все это было погружено на корабль. Радость рождает щедрость.

Более всего меня волновало, в состоянии ли я выразить в словах свою любовь, свою надежду, отпуская сыновей в дальние края. Несколько раз я повторил, чтобы Фриц по прибытии немедленно представился полковнику Монтрозу и получил его отцовское благословение на брак с Дженни.

О-о, как дороги были каждый час, каждое мгновение перед расставанием с близкими! Мы страдали, но мы и надеялись. Надеялись, что начинается будущее и это будущее принесет счастье и радость нам всем. Обычное состояние для человека после перенесенных лишений. Когда не разум, а чувства побеждают. Когда пробуждаются благородные порывы сердца и души. Отчего мы сдерживаем себя в проявлении чувств в повседневной жизни? Любовь — многогранна и неисчерпаема. Прощаясь с детьми, я хочу сказать всем: любите ваших ближних каждый день так, как будто он — последний! Не стесняйтесь!

В последний, наполненный радостью и печалью вечер нашего совместного бытия мы старались держаться и не выдать напоказ своих подлинных переживаний. Пригласили на прощальный ужин капитана и корабельных офицеров. Я торжественно вручил Фрицу дневник, повествующий о наших судьбах в стране Новая Швейцария, наказав, чтобы его обязательно опубликовали в Европе.

— Надеюсь, — говорил я, — что моя жизнь и жизнь моих близких на далеком побережье не прошли даром. Хочу, чтобы о нас знали в моем отечестве. Вот мои скромные записи! Я делал их для поучения и воспитания собственных сыновей, но изложенное здесь, с моей точки зрения, может быть полезно и для других мальчиков, ибо все дети в общем-то похожи. Мои — составляют лишь часть детей мира. Я буду самым счастливым человеком, если наша повесть натолкнет кого-то на добрые и справедливые деяния, заставит думать, размышлять, накапливать знания, если она поможет другим жить в братстве и любви со своими ближними. Порадовало бы меня и то обстоятельство, если бы на моей родине по-настоящему поняли суть нашей одинокой жизни, извлекли бы из моего непритязательного рассказа слова утешения или полезные поучительные советы. Я не ученый и не профессиональный воспитатель. Я писал то, что лежало у меня на сердце, ничего не скрывая. Такого не найдешь в методических пособиях, такому не научишься в нормальной обычной школе. В нашей одинокой жизни нам помогли три правила, которые, как мне кажется, подходят на все случаи жизни: первое — это непоколебимая вера в Господа Бога; второе — активная деятельность; третье — многосторонние, пусть иногда и случайно схваченные, знания, собранные сознательно и примененные целенаправленно.

А вам, дети, которые будут читать сию книгу, хотелось бы высказать еще несколько сердечных, хотя и нравоучительных слов: «Учитесь, учитесь! Знание — это сила, знание — это свобода, большие возможности и счастье. Не закрывайте глаза на окружающий мир. Он прекрасен! Пред вами открыты все дороги и все пути! Будьте инициативны в жизни! Не ленитесь, проявите волю! Жизнь — это радость и счастье!

Я не желаю знать, что на свете есть дети, которые не приносят счастья своим родителям, которые не являются предметом гордости своих родителей. Да будут благословенны те дети, которые, становясь взрослыми, поддерживают своих близких и в горести, и в радости!»

* * *

Однако уже поздно. Ночь на дворе. Завтра утром я передам эту последнюю главу моему первенцу. Да пребудет с ним и со всеми нами Бог! Пусть живет и процветает Европа! Пусть живет и процветает старая Швейцария! Пусть Новая Швейцария крепнет и развивается — счастливо и благостно, как в дни моей юности!

Жюль Верн

ВТОРАЯ РОДИНА

Глава I

Наступление весны. — Фриц и Жак на Акульем острове. — Два пушечных залпа в честь поднятия флага и ответные выстрелы с моря.

Хорошая погода установилась со второй половины октября. Здесь, в Южном полушарии, под девятнадцатым градусом широты, между экватором и тропиком Козерога, зима не бывает холодной, а весна начинается в октябре[91].

Обитателям Новой Швейцарии не терпелось приступить к привычным летним работам.

После одиннадцати лет, проведенных на этой земле, колонисты так и не знали, принадлежит ли она к материку, омываемому Индийским океаном, или географы должны считать ее островом.

Появление в доме Церматтов молодой англичанки, найденной Фрицем у подножия Дымящейся горы, сделало жизнь семьи счастливее, если, конечно, можно говорить о счастье в подобных условиях. Но временами всех по-прежнему посещало грустное настроение, вызванное страхом за будущее, тоской по родине, все угасающей надеждой на спасение и просто естественной потребностью общения с другими людьми.

В этот день господин Церматт встал рано и, выйдя за ограду Скального дома, направился к Шакальему ручью. На берегу со своими снастями для рыбной ловли уже стояли Фриц и Жак. Вскоре к ним присоединился и Франц. Только соня Эрнст никак не мог расстаться со своим одеялом.

Дженни и госпожа Церматт тоже были уже на ногах, занимаясь утренними домашними делами.

— Неплохой денек сегодня, не так ли, отец? — произнес Жак.

— Да, сынок, — откликнулся Церматт, — полагаю, что за ним последуют не менее чудесные дни, как обычно в начале весны.

— Чем будем заниматься? — спросил Франц.

— Мы с Жаком — удить рыбу, — ответил Фриц, он уже приготовил сети и удочки.

— В заливе? — поинтересовался отец.

— Нет, поднимемся вверх по речке до запруды. Там наловим рыбы даже больше, чем нужно для завтрака.

— А что будем делать еще? — не унимался Жак.

— Без работы не останемся, — сказал Церматт. — После полудня думаю отправиться в Соколиное Гнездо, проверить, не требует ли летний дом какого-либо ремонта. Этими погожими весенними днями нужно осмотреть и фермы — Лесной бугор, Сахарную Голову, Кабаний брод и дачу Панорамный холм; позаботиться о животных, оценить состояние полей и плантаций…

— Да, разумеется, отец, — поддержал его Фриц, — но, надеюсь, и для рыбалки найдется два-три свободных часа.

— О, — вскричал Жак, — я уже вижу прекрасную форель, попавшуюся на крючок! Гоп-ля! Гоп-ля! — Юноша, весело приговаривая, дергал привычным жестом удочку, как бы снимая с крючка воображаемую рыбу. — Скорей в дорогу!

Франц охотнее остался бы дома, обычно он посвящал утренние часы занятиям. Но брат так настойчиво его подгонял, что ничего другого, как последовать за ним, не оставалось.

Трое юношей уже направились к реке, но голос отца остановил их:

— Дорогие мои, нетерпеливое желание заняться рыбной ловлей заставило вас забыть…

— Что? — обернулся Жак.

— То, что делаем каждый год в первые весенние дни. Фриц подошел к отцу и, потирая лоб, задумался:

— Что бы это могло быть?

— Фриц, неужели ты не помнишь? А ты, Жак?

— Может быть… — неуверенно начал Жак, — …мы тебя не поцеловали и не поздравили, как всегда, с началом весны?

— Нет, вовсе не это, — протирая глаза и потягиваясь, прокричал появившийся за оградой Эрнст.

— Ты, верно, думаешь, лакомка Эрнст, что мы забыли позавтракать, — насмешливо произнес Жак, намекая на известную всем слабость брата, большого любителя вкусно поесть.

— Нет, — возразил Эрнст, — не об этом речь. Отец хочет напомнить о традиции, которой мы следуем каждый год: давать два пушечных залпа с батареи Акульего острова в один из первых дней весны.

— Именно это, — подтвердил Церматт.

Действительно, ежегодно после сезона дождей, в один из погожих дней второй половины октября Фриц и Жак отправлялись на лодке на находящийся при входе в бухту Спасения островок, поднимались на вершину холма, водружали швейцарский флаг и давали два пушечных залпа, отчетливо слышных в Скальном доме. Затем по привычке окидывали взглядом морской простор. Не видно ли какого-либо судна вблизи острова? Тогда оно зайдет в залив, привлеченное выстрелом. А возможно, где-то рядом есть несчастные, тоже потерпевшие кораблекрушение и выброшенные на эти берега, которые только кажутся необитаемыми? Не станут ли эти два залпа для них спасением?

— Да, мы действительно чуть не забыли о нашей обязанности, — сказал Фриц. — Жак, приготовь поскорее каяк[92], через час мы должны возвратиться.

— Ну к чему этот артиллерийский грохот, — недовольно заворчал Эрнст. — Столько лет палим из пушек, а в ответ — только эхо. Зачем даром расходовать порох?

— Узнаю тебя, братец, — ухмыльнулся Жак. — По-твоему, мы должны получать ровно столько выгоды, сколько стоят два пушечных залпа. В противном случае пусть пушки лучше молчат.

— Конечно, ты не прав, Эрнст, если в самом деле так считаешь, — заметил отец. — Я не думаю, что это так уж бесполезно. Поднятый флаг на вершине холма вряд ли кто увидит с открытого океана, тогда как пушечные выстрелы слышны на расстоянии доброй мили[93]. И очень неразумно не использовать такой шанс — дать сигнал о нашем присутствии проходящему мимо кораблю.

— Но тогда следовало бы стрелять дважды в день — утром и вечером, — доказывал свое Эрнст.

— Разумеется. Так, кстати, и поступают моряки, — согласился с ним Жак.

— Это совсем другое дело. Они не рискуют остаться без пороха, — не сдавался упрямый Эрнст.

— Пороха у нас предостаточно, — попробовал успокоить сына Церматт. — Два раза в год — весной и осенью по два залпа — расход незначительный. Мне не хотелось бы отказываться от этой традиции.

— Отец прав, — рассудил Жак. — А уж если эти выстрелы и потревожат эхо между Скальным домом и Соколиным Гнездом, то Эрнст пошлет ему извинение в стихах. Эхо будет в восторге. Пойдем, Фриц.

— Но надо предупредить маму, — сказал Франц.

— И нашу дорогую Дженни, — добавил Фриц.

— Я это сделаю сам, — решил Церматт. — Они, чего доброго, разволнуются, услышав выстрелы, и вообразят, что в залив вошел корабль.

Но госпожа Церматт и Дженни уже шли навстречу им из галереи.

Поздоровавшись с матерью, Фриц протянул руку девушке, и та радостно улыбнулась в ответ. Видя, что Жак направляется к бухте, где стоят на якоре шлюпка и каяк, Дженни спросила:

— Вы уходите в море?

— Да, Дженни, мы с Фрицем собираемся предпринять большое морское путешествие, — заважничал Жак.

— Большое морское путешествие? — встревожилась госпожа Церматт. Она всегда беспокоилась во время долгого отсутствия сыновей и мужа, хотя и не сомневалась в их сноровке и умении управлять шлюпкой.

— Успокойся, успокойся, дорогая Бетси, — улыбнулся жене Церматт. — Жак шутит. Они собираются всего лишь на Акулий остров, чтобы, как всегда, дать два пушечных залпа, поднять флаг, посмотреть, все ли там в порядке, и тут же возвратиться домой.

— Но в таком случае, — сказала Дженни, — пока Фриц и Жак будут на острове, мы с Эрнстом и Францем отправимся на рыбалку, если госпожа Церматт ничего не имеет против.

— Ну что ты, дорогое дитя, конечно, отправляйтесь — ответила госпожа Церматт, — а я пока займусь стиркой.

Жак подвел каяк к устью Шакальего ручья, братья сели в него, все пожелали им счастливого пути, и легкая лодочка быстро отошла от берега.

День был чудесный, ясный, море спокойное, и прилив благоприятствовал гребцам. Сидя друг против друга, братья дружно работали веслами, стремительно удаляясь от Скального дома. Так как течением их слегка относило к востоку, они держали направление к противоположному берегу, стремясь попасть в маленький проливчик, соединяющий бухту Спасения с открытым морем.

Фрицу исполнилось двадцать пять лет. Хорошо сложенный, ловкий, физически крепкий, неутомимый ходок и храбрый охотник, он был старшим из братьев и гордостью семьи Церматт. Еще недавно резкий характер Фрица теперь смягчился — и на то была особая причина. Теперь братья не страдали, как прежде, от его вспыльчивости, вызывавшей часто укоризненные замечания родителей.

Найдя у Дымящейся горы молодую девушку, Фриц уже не мог выбросить ее из своего сердца. А могла ли забыть Дженни Монтроз, кому обязана спасением?

В Дженни все казалось привлекательным: белокурые вьющиеся волосы, рассыпанные по плечам, гибкая талия, нежные красивые руки и свежее загорелое личико. Войдя в честный и трудолюбивый дом Церматтов, девушка внесла в него то, чего ему так недоставало — какую-то особенную мягкость, женственность, став добрым гением семьи.

Но если для Жака, Эрнста и Франца она стала сестрой, то совсем иное чувство заставляло усиленно биться сердце Фрица. А Дженни? Испытывала ли и она нечто большее, чем чувство дружбы и благодарности к своему храброму спасителю?.. Прошло уже два года со времени того знаменательного события у Дымящейся горы… Фриц просто не мог, находясь рядом с Дженни, не влюбиться в нее… Отец и мать уже строили планы на будущее…

Жак, стремясь не отстать от брата, стал в последнее время совершенствовать свои физические данные, развивая с помощью специальных упражнений силу и ловкость. Ему шел двадцать первый год. Это был славный малый, среднего роста, стройный, всегда веселый и жизнерадостный, большой любитель пошутить, но при этом добродушный и преданный своим братьям. Родителям он никогда не доставлял огорчений. Своими шуточками он, правда, иногда выводил братьев из себя, но те не обижались. Короче, Жак был тем настоящим другом, о каком можно только мечтать.

Каяк летел по волнам как стрела. Фриц не стал поднимать маленький парус, потому что ветер дул с океана. На обратном пути, поставив парус, можно достичь устья Шакальего ручья и без весел.

Ничто не привлекло внимания братьев во время этого короткого плавания в три четверти лье[94]. Восточный берег залива, пустынный и бесплодный, представлял собой непрерывную гряду желтых дюн[95]. Западный, наоборот, весь утопал в зелени от устья Шакальего ручья до мыса Обманутой Надежды.

— Увы, — произнес Фриц, — наша Новая Швейцария расположена далеко не на самом бойком перекрестке морских путей. Эти берега Индийского океана такие пустынные…

— Не очень-то хочется, чтобы кто-нибудь ее обнаружил… Любой корабль, который пристанет к берегам Новой Швейцарии, тут же присоединит ее к владениям своей страны и вывесит свой флаг. И вряд ли это будет национальный флаг Швейцарии, ведь она не владеет морями. Тогда мы окажемся на чужой территории…

— Как же ты в таком случае представляешь себе наше будущее, Жак? — поинтересовался Фриц.

— Будущее? Оно — продолжение настоящего… И если ты недоволен…

— Но речь не только о нас, — прервал его Фриц. — Ты забываешь о Дженни. Ведь ее отец думает, что она погибла при крушении «Доркаса». Можно ли лишить ее возможности увидеться с ним? А как она доберется до Англии, если ни одно судно сюда не заглянет?

— Ты прав, Фриц, — улыбнулся Жак, ибо давно догадывался о чувствах брата.

После сорока минут хода каяк достиг невысоких скалистых берегов Акульего острова.

Первым делом братья, как всегда, осмотрели весь остров, проверили, в каком состоянии находятся поля, распаханные несколько лет назад вокруг холма с батареей.

Поля часто страдали от северных и северо-восточных ветров, которые неистовствовали здесь, прежде чем устремиться через узкий пролив в бухту Спасения, создавая на островке воздушные вихри такой силы, что не раз срывали крышу навеса, под которым находились пушки.

К счастью, на этот раз поля не очень пострадали. Лишь на северном берегу валялись опрокинутые ветром деревья. Их предстояло распилить и доставить в Скальный дом.

Изгородь, внутри которой паслись антилопы, также не имела повреждений. Животные питались сочной густой травой, она здесь в изобилии круглый год. Теперь стадо состоит из пятидесяти голов, и в ближайшее время можно рассчитывать на его увеличение.

— Что делать с этими животными дальше? — задумался Фриц, глядя, как грациозные парнокопытные обгладывают живую зеленую изгородь загона.

— Продадим, — живо откликнулся Жак.

— Ты допускаешь, что однажды к берегу пристанут корабли и мы сбудем им этих антилоп?

— Вовсе нет, — возразил Жак. — Мы будем их продавать… на рынке.

— На рынке? Тебя послушать, так недалек тот час, когда в Новой Швейцарии будет свой рынок, — начал иронизировать Фриц.

— Не сомневаюсь… Так же как и свои деревни, малые и большие города и даже столица! Столицей, несомненно, станет Скальный дом.

— И когда же это случится?

— Когда в Новой Швейцарии будет несколько тысяч жителей.

— Иностранцев?

— Нет, Фриц, — твердо сказал Жак, — швейцарцев, и только швейцарцев. На нашей родине достаточно большое население, и я не сомневаюсь, что несколько сот семей захотят сюда приехать.

— Но Швейцария до сих пор не имела колоний, и что-то непохоже, что они когда-либо появятся.

— Во всяком случае, Фриц, одну колонию она уже имеет…

— Гм, не тот у наших земляков характер, чтобы эмигрировать.

— А мы, по-твоему, что сделали? — вскричал Жак. — Разве у нас, швейцарцев, не обнаружился вкус к освоению новой земли? И результаты совсем неплохие.

— Но нас вынудили обстоятельства… — ответил Фриц. — И я думаю, что если Новая Швейцария и будет когда-либо заселена, то скорее всего эмигрантами англосаксонского происхождения. Так что вряд ли она в будущем оправдает свое название.

В глубине души Жак чувствовал, что брат прав, но все же при этих словах не мог удержаться от недовольной гримасы.

В ту эпоху Британия действительно находилась на вершине своего колониального могущества и ни одно европейское государство не могло с ней соперничать. Она завоевывала все новые и новые территории в регионе Индийского океана. Так что любой корабль, если он однажды пристанет к этим берегам, скорее всего окажется английским. И вероятность того, что его капитан не замедлит объявить новую землю английской колонией, вывесив на вершине Панорамного холма британский флаг, вполне реальна.

Окончив осмотр островка, братья поднялись на холм, где под навесом находилась батарея с пушками.

Отсюда, с холма, Жак и Фриц, вооружившись подзорной трубой, стали обозревать обширное морское пространство между мысом Обманутой Надежды и мысом на востоке, закрывавшим вход в бухту Спасения. Вокруг простирались пустынные берега и такое же пустынное море вплоть до линии горизонта. Только на северо-востоке, в полутора лье от островка, над поверхностью воды поднимались рифы, о которые разбился «Лендлорд».

Переведя взгляд в направлении мыса Обманутой Надежды, братья увидели утопающую в зелени дачу Панорамный холм. Летний дом был в целости и сохранности, что должно порадовать отца, всегда очень тревожившегося, как бы порывы ветра в сезон дождей не разрушили его.

Наконец, Фриц и Жак осмотрели навес. Ветры пощадили и его, хотя за два с половиной зимних месяца ураганы и шквальный ветер не раз бушевали в этих местах.

Теперь предстояло прикрепить к мачте красный с белым флаг[96] — он будет развеваться над островком до конца осени — и отметить это событие двумя пушечными залпами.

В то время как Жак вынимал флаг из чехла и крепил его к мачте, Фриц осмотрел две небольшие пушки, направленные жерлами в открытое море. Они в прекрасном состоянии, их остается только зарядить. Чтобы сэкономить порох, Фриц, как он делал это всегда, добавил к заряду ком влажной земли, что к тому же увеличивает ударную силу. Затем приблизил к огню запальный фитиль, собираясь зажечь его точно в момент, когда на мачте взовьется флаг.

Сейчас половина восьмого утра. С неба уже исчезла утренняя дымка, и оно засияло голубыми тонами, лишь кое-где на западе видны легкие завитки облачков. Ветер постепенно утихал. Вода в бухте, освещенной солнечными лучами, — почти неподвижна.

Приведя пушку в состояние готовности, Фриц поинтересовался, как идут дела у брата. Жак, убедившись, что флаг, развертываясь, не зацепит крышу навеса, ответил:

— Готов, по первому твоему приказу, Фриц…

— Первая пушка, пли! Вторая пушка, пли! — скомандовал Фриц, серьезно относившийся к своей роли артиллериста.

Два выстрела прозвучали один за другим, и одновременно на мачте взвился и затрепетал на ветру бело-красный флаг.

Фриц приготовился перезарядить пушки. Он подвел зарядный картуз[97] ко второму орудию, но тут вздрогнул от неожиданности.

Отдаленный пушечный выстрел поразил его слух.

Братья выскочили из-под навеса.

— Пушечный залп?! — вне себя закричал Жак.

— Нет!.. Это невозможно… Нам почудилось… — бессвязно забормотал Фриц.

— Слушай… — прервал его Жак, задыхаясь от сильного волнения. В тишине отчетливо раздался второй, а через минуту и третий выстрел.

— Что же это, если не выстрелы из пушек?! — уверенно сказал Жак.

— И они доносятся с востока! — добавил Фриц.

Может быть, это корабль, оказавшийся недалеко от Новой Швейцарии, ответил тремя пушечными сигналами на их выстрелы? И значит, можно ожидать его скорого появления в бухте Спасения?

Глава II

Поспешное возвращение каяка. — Ошеломившая всех новость. — Трехдневная буря нарушает все планы. — Судно на рейде.

Когда на Акульем острове раздались два пушечных залпа, эхо, отражаясь от скал, отчетливо донесло звуки выстрела до Скального дома. Прибежавшие на песчаный берег Церматт, его жена, сыновья и Дженни увидели, что по направлению к Соколиному Гнезду медленно плывет по небу беловатый дымок. Поприветствовав его взмахами платков и криками «ура», все собирались вернуться к прерванным делам, но их остановил возглас Дженни, смотревшей в сторону острова в подзорную трубу:

— Они уже возвращаются!

— Так скоро? — удивился Эрнст. — Они едва успели разрядить пушки… Что за поспешность?

— Да, действительно, — заметил Церматт. — Что-то заставило детей поторопиться…

Теперь уже не оставалось сомнений, что отдаляющаяся от острова точка не что иное, как управляемый братьями каяк, стремительно идущий к острову.

— Странно… — удивилась Бетси Церматт. — Как будто они спешат сообщить нам какую-то новость.

— Мне тоже так кажется, — добавила Дженни.

Какой может быть новость? Плохой? Хорошей? Каждый задавал себе этот вопрос, не пытаясь на него ответить. Взгляды всех были прикованы ко все увеличивающейся в размерах точке.

Через четверть часа каяк находился уже на полдороге между Акульим островом и устьем Шакальего ручья. Фриц даже не поставил маленький парус; ловко работая веслами, братья заставляли каяк двигаться быстрее ветра, уже утихнувшего и лишь слегка рябившего водную поверхность.

Такое стремительное возвращение более всего смахивает на бегство, подумалось Церматту, и он уже с тревогой стал ожидать, не появятся ли за поворотом преследующая каяк пирога[98] туземцев[99] или, еще хуже, пиратское судно. Но, разумеется, он не стал высказывать вслух свою опасную догадку, а вместе со всеми побежал к маленькой бухточке, куда должна пристать лодка сыновей.

Пятнадцать минут спустя каяк уже стоял у причала, то есть у невысоких скал в глубине бухты.

— Что случилось? — сразу спросил отец сыновей, как только они выскочили на берег. Но ни Фриц, ни Жак, задыхающиеся, с потными лицами, словно онемевшие от усталости, в первую минуту не могли вымолвить ни слова и только жестами указывали в сторону открытого моря.

— Но что же произошло? — повторил вопрос Франц, схватив Фрица за руку.

— А разве вы ничего не слышали? — вопросом на вопрос ответил Фриц, к которому наконец-то вернулся дар речи.

— Да, слышали два пушечных выстрела с батареи, — сказал Эрнст.

— Нет, — сказал Жак, — не наши выстрелы, а чужие, три ответных пушечных залпа…

— Что? — ахнул отец. — Ответные залпы?

— Возможно ли это… Возможно ли это… — переполошилась Бетси Церматт.

Дженни, побледнев от волнения, бросилась к Фрицу:

— Вы действительно слышали пушечные выстрелы со стороны моря?

— Да, Дженни, с востока отчетливо донеслись три залпа с одинаковыми промежутками, — ответил Фриц так убежденно, что сомневаться в его словах не приходилось.

— Мы совершенно уверены, — добавил Жак, — что вблизи Новой Швейцарии находится судно. И наши выстрелы привлекли его внимание.

— Судно… судно… — совсем разволновалась Дженни.

— А вы уверены, что выстрелы прозвучали с восточной стороны? — допытывался Церматт.

— Да, именно оттуда, — подтвердил Фриц. — Примерно на расстоянии одного-двух лье от бухты Спасения.

Но это лишь предположение: ведь до сих пор разведка прибрежной полосы бухты Спасения не произведена.

Немного придя в себя после ошеломившего всех сообщения, обитатели Новой Швейцарии стали возбужденно обсуждать это необычное событие.

Корабль!.. Нет никакого сомнения в том, что где-то совсем недалеко находится корабль, и звуки его пушек ветер донес до Акульего острова. Неужели появилась наконец-то ниточка, которая свяжет с миром обитателей этой неизвестной земли, потерпевших крушение на «Лендлорде» одиннадцать лет назад!

Пушечный выстрел — этот волнующий голос корабля — услышан впервые за многие годы, после того как батарея Акульего острова стала возвещать начало и конец летнего сезона. Возможность спасения, на которую семья Церматт уже перестала рассчитывать, застала их врасплох, как будто они разучились понимать этот давно забытый язык.

Но постепенно все успокоились, и каждый постарался думать только о том добром, что должно внести в их судьбу это событие. Отдаленный залп, донесшийся до Скального дома, не похож ни на один из природных звуков, к каким привыкли его обитатели за долгие годы; например, скрип деревьев, когда они гнутся и трещат под напором ураганного ветра, или шум волн в бушующем море, или раскаты грома во время тропических ливней… Нет! Залп прозвучал с помощью человеческих рук. Теперь уже и капитан, и весь экипаж судна не могут не знать, что эта земля обитаема… И если корабль войдет в бухту Спасения, флаг Новой Швейцарии будет приветствовать его!

Словом, все видели в этом событии надежду на скорое спасение. Правда, госпожа Церматт до сих пор не чувствовала особого страха за будущее: ведь все ее сыновья и муж рядом с ней.

Иное дело Дженни. Она сразу же подумала об отце, с которым не надеялась уже когда-либо свидеться. Ну, а господин Церматт и его сыновья мечтали пообщаться с людьми из другого мира…

Все надеялись, что наконец-то исполнятся их самые заветные желания, ожидали от этого события только счастливых последствий и обращали к Богу слова благодарности.

— Возблагодарим же Всевышнего, его покровительство никогда нас не оставляло, — тихо сказал Франц.

Вполне естественно, что эти слова произнес именно Франц. Все знали о его религиозности, проявившейся еще в детстве и с годами окрепшей. Он отличался спокойным, ровным характером, был сильно привязан к своим близким, они для него до сих пор олицетворяли собой все человечество. Младший из братьев, он, однако, всегда был их советчиком и примирителем во время размолвок, изредка возникавших в этом дружном семействе. Какому призванию посвятил бы он себя, если бы остался в родной стране? Это могла быть медицина, юриспруденция или служение Богу — то есть та область, где он смог бы проявить свою склонность к самопожертвованию, столь же свойственную его натуре, как стремление к физической деятельности у Фрица и к интеллектуальной — у Эрнста.

И Франц обратился с горячей молитвой к Господу, и к нему присоединились отец, мать, братья и Дженни.

Но обстоятельства требовали сейчас активных действий.

Скорее всего, этот корабль, а в существовании его никто уже не сомневался, стоит на якоре в одной из бухточек побережья, и пушечные выстрелы братьев, на которые он ответил, заставят его задержаться и осмотреть неизвестную землю. Можно даже ожидать, что он проникнет в бухту Спасения, обогнув Восточный мыс. Высказав такие предположения, Фриц пришел к единственному сейчас, на его взгляд, решению: держась восточного берега, выйти навстречу кораблю, он скорей всего отправится с севера на юг.

— Кто знает, может быть, уже слишком поздно… — с беспокойством заметила Дженни.

— Не думаю, — возразил Эрнст. — Маловероятно, чтобы капитан судна, кто бы он ни был, не попытался разузнать, в чем дело.

— Все это — бесполезные слова, — нетерпеливо проворчал Жак. — Едем немедленно!

— Дайте время хотя бы подготовить шлюпку, — урезонил его Церматт.

— Это задержит нас надолго, — сказал Фриц. — Мы пойдем на каяке.

— Пусть так, — согласился отец и добавил: — Но запомните — действовать нужно с предельной осторожностью… До этого побережья вряд ли смог добраться кто-нибудь из туземцев… Но в Индийском океане много пиратов и от них всего можно ожидать.

— В таком случае, — сказала Бетси, — лучше бы, этот корабль вообще удалился отсюда…

— Я поеду сам, — решительно заявил в ответ на ее слова Церматт. — Прежде чем входить в контакт с незнакомцами, нужно знать, с кем имеешь дело.

Все такой план одобрили, и оставалось только его осуществить.

К несчастью, погода стала с утра портиться. Утихнувший на время ветер подул с запада, заметно похолодало. На каяке опасно не то что отправиться в открытое море, но даже добраться до Акульего острова. Ветер дул все сильнее, небо покрылось темными тучами — зловещими предвестниками бури, а ее опасаются даже опытные моряки.

Правда, можно, потеряв час-другой, вместо каяка подготовить шлюпку. Но, к большому огорчению, Церматту пришлось отказаться и от этого намерения. В узком входе в залив поднялась сильная волна, а в полдень там уже бушевал настоящий шторм, так что о выходе в открытое море нечего и думать. Конечно, в это время года такая резкая перемена погоды не должна продержаться долго. Но если буря утихнет лишь на следующий день, не слишком ли поздно станет отправляться на поиски корабля? Ведь если стоянка его окажется недостаточно надежна, то корабль, несомненно, покинет ее и при таком сильном попутном западном ветре быстро удалится от берегов Новой Швейцарии.

— А что, если, — предположил Эрнст, — корабль, обогнув мыс с востока, найдет убежище именно в бухте Спасения.

— Такое вполне возможно, — согласился Церматт, — и более того, весьма желательно, при условии, конечно, что мы имеем дело не с пиратами.

— Что ж, в таком случае нам придется следить за кораблем и днем и ночью… — сказал Франц.

— А для этого лучше всего отправиться на Панорамный холм или Соколиное Гнездо, — добавил Жак, — там самые удобные места для обозрения открытого моря.

Он был, конечно, прав, но и это сейчас тоже совершенно невозможно.

После обеда погода и вовсе ухудшилась. Порывы шквального ветра стали раза в два сильнее. От беспрерывного проливного дождя вода Шакальего ручья поднялась, грозя выйти из берегов и снести Семейный мост. Отец и сыновья следили за состоянием воды, готовые помешать ее потокам хлынуть за ограду Скального дома. Бетси и Дженни не решались и носа высунуть из дома.

День тянулся томительно долго. Все с беспокойством думали о том, что, вероятнее всего, корабль удалился от берегов острова и вряд ли снова возвратится.

С приходом ночи буря усилилась. Видя, как устали сыновья, отец посоветовал им хоть немного отдохнуть. Но братья решили сменять друг друга до утра, оставаясь на галерее. Отсюда видно море до Акульего острова. Если бы у входа в залив появились огни корабля, они бы их сразу заметили и, несмотря на незатихающий рев волн, бьющихся о скалы, услышали бы его пушечные выстрелы.

Как только шквал стал утихать, все четверо, завернувшись в непромокаемые клеенчатые плащи, побежали к Шакальему ручью. Шаланда, шлюпка и каяк стояли на приколе, неповрежденные.

Шторм продолжался более суток. За это время Церматт и сыновья едва смогли бы пройти половину пути до Соколиного Гнезда, откуда открывается обширный горизонт.

Море, белое от пенящихся волн, пустынно. Да и какой корабль решился бы подвергать себя опасности, оставаясь вблизи берега?

Супруги Церматт давно расстались с надеждой на спасение. Жака и Франца, привыкших с малых лет к жизни на острове, это не очень-то печалило. Больше всех горевал Фриц, и то главным образом из-за Дженни.

Если корабль действительно ушел в море и уже не появится, каким это станет ударом для нее! Ведь вместе с кораблем уйдет и возможность встречи с отцом, полковником Монтрозом. Сколько времени пришлось ждать такого случая, чтобы вернуться в Европу! Как знать, представится ли он когда-нибудь еще?

— Будем надеяться, будем надеяться… — старался утешить девушку Фриц, близко принимавший к сердцу горе Дженни. — Этот корабль… или другой непременно к нам зайдут: ведь теперь о нашей земле стало известно…

В ночь с одиннадцатого на двенадцатое октября подул северный ветер, он принес улучшение погоды. В бухте Спасения волнение сразу улеглось, и морские волны больше не обрушивались с ревом на утесы.

Рано утром семья собралась на песчаном берегу залива, все с надеждой смотрели в открытое море.

— Ну что ж, надо ехать на Акулий остров, — предложил Фриц. — Теперь никакой опасности для каяка нет.

— А для чего ехать сейчас? — спросила Бетси Церматт.

— Корабль может стоять в какой-нибудь безопасной прибрежной бухте. А если буря заставила его уйти в море, то разве нет вероятности, что он вернется обратно к берегу?.. Мы дадим несколько пушечных выстрелов, и если получим ответ…

— Да… Фриц, да! — повторяла Дженни. Ей не терпелось как можно скорее отправиться на островок вместе с ним.

— Фриц прав, — подтвердил Церматт. — Нельзя не использовать такую возможность. Если корабль поблизости, он нас услышит и ответит.

Каяк уже готов к отплытию. Видя, что Фриц собирается занять место в лодке, отец попросил его остаться в Скальном доме с матерью, братьями и Дженни, а на Акулий остров решил поехать сам вместе с Жаком. Они захватят с собой флаг и с его помощью просигналят оставшимся или благоприятную весть, или предупреждение об опасности. В последнем случае флагом взмахнут три раза и бросят его в море. И тогда Фриц должен увести всех в Соколиное Гнездо, куда прибудут позже и отец с Жаком. При необходимости все укроются на фермах Лесной бугор или Сахарная Голова, или еще подальше — на хуторе Кабаний брод. Если же наоборот, на островке взмахнут флагом два раза и водрузят его на батарее — значит, никакой опасности нет.

Все сигналы отчетливо видны с берега Шакальего ручья, особенно если есть подзорная труба.

Жак притянул каяк к подножию скалы, они с отцом прыгнули в него и дружно заработали веслами. В нескольких кабельтовых[100] от устья речушки волнение почти утихло, и лодчонка, гонимая лопатообразными веслами, стремительно понеслась к Акульему острову.

Сердца гребцов забились сильнее, когда они причалили к мысу островка. А с какой поспешностью взобрались они на холм с батареей!

Достигнув навеса, отец и сын остановились. Отсюда открывалось обширное пространство между выступом на востоке островка и мысом Обманутой Надежды.

Но ни один парус не белел над поверхностью моря, все еще бурного вдали от берега и по-прежнему пустынного.

— Жак, ты убежден, что слышал выстрелы? — спросил Церматт сына, когда они вошли под навес.

— В этом я уверен абсолютно. Пушечные выстрелы прозвучали с восточной стороны, — ответил Жак.

— Да поможет нам Бог!.. — произнес Церматт.

Обе маленькие пушки были уже заряжены Фрицем, и теперь оставалось только приложить зажженный фитиль.

— Жак, — обратился Церматт к сыну, — сейчас ты дашь два залпа с интервалом, затем снова зарядишь пушки и выстрелишь третий раз…

— Хорошо, отец, а ты что будешь делать?

— Я займу место на краю площадки лицом к востоку. Если раздадутся ответные выстрелы, то я их отсюда услышу!

Погода благоприятствовала отцу и сыну. Легкий северный ветерок способствовал возможности услышать артиллерийские залпы как с востока, так и с запада, если, конечно, расстояние до них не более полутора лье.

Церматт занял место около навеса. Жак дал залпы точно так, как говорил отец, затем стал рядом с ним, и оба замерли, прислушиваясь.

С востока отчетливо прозвучал пушечный выстрел.

— Отец, — закричал Жак, — корабль все еще там!

— Послушаем еще, — ответил отец.

Следом за первым прозвучали еще шесть выстрелов с равными интервалами. Итак, корабль не только ответил, но и как бы давал знать, что ему известно о существовании людей на острове.

Церматт взмахнул флажком дважды и укрепил его на батарее. Если в Скальном доме и не услышали залпов, то, по крайней мере, будут знать, что никакой опасности нет.

Через полчаса каяк возвратился в бухту Спасения.

— Семь выстрелов, — закричал Жак еще издали. — Они выстрелили в ответ семь раз!

— Да будет семикратно благословенно Небо! — промолвил Франц.

Взволнованная Дженни порывисто сжала руку Фрица, потом бросилась в объятия Бетси Церматт, и та крепко расцеловала девушку.

После этих выстрелов никто уже не сомневался в присутствии поблизости корабля. Какая-то причина заставила его остановиться в одной из бухточек восточного побережья и даже оставаться там во время бури. Теперь он уже не уйдет, не связавшись с обитателями неизвестной земли… поэтому следует просто подождать, когда он сам появится в бухте Спасения!

— Нет, нет, — закричал Жак, — поедем ему навстречу, и немедленно!

Но осторожный Эрнст посоветовал не спешить, и его поддержал отец. Ведь пока не известно, что это за судно. А вдруг на нем пираты, которых — что ни для кого не секрет — предостаточно в этой части Индийского океана. И кто знает, не попало ли судно в руки корсаров[101]? А если это так, то в какой опасности семья Церматт…

Подобные мысли не могли не прийти в голову.

— Нужно разузнать все как можно скорее, — заявил Фриц решительно.

— Да, да, конечно, — присоединилась к нему Дженни, уже не в силах скрывать свое волнение.

— Я готов отправиться на каяке сейчас же, — сказал Фриц, — и так как море в спокойном состоянии, то обогнуть Восточный мыс нетрудно…

— Вероятно, ты прав, нельзя больше оставаться в неизвестности, — согласился с ним Церматт. — Но прежде чем приблизиться к кораблю, хорошо бы сначала знать… Фриц, я еду с тобой!

— Отец, — вмешался Жак, — тебе известно, как я управляюсь с короткими веслами каяка. До мыса два часа плавания, а до стоянки корабля еще больше… С Фрицем должен ехать я.

— Да, так будет лучше, — подтвердил и Фриц.

Церматт заколебался. Он считал, что его участие необходимо в этой возможно опасной операции и ее нужно провести с чрезвычайной осторожностью.

— Да, да, пусть едут Фриц и Жак, — сказала Бетси Церматт, — мы можем на них положиться.

Отец вынужден был сдаться, но счел необходимым дать сыновьям подробные указания, как им действовать: обогнув мыс, следовать вдоль берега, далее проскользнуть между скал и постараться увидеть корабль, оставаясь незамеченными; не приближаясь к судну, разузнать обстановку и сразу же вернуться в Скальный дом. И он сам примет нужное решение. Во всех случаях Жак и Фриц должны провести разведку, оставаясь незамеченными.

— Может быть, вам выдать себя за дикарей? — предложил Эрнст. — Почему бы не прибегнуть к уже проверенному способу: зачернить лицо и руки, как это сделал однажды Фриц. Экипаж корабля не слишком удивится встрече на этом побережье Индийского океана с черными аборигенами[102].

С предложением Эрнста стоило согласиться.

Братья переоделись в легкие одежды жителей Никобар[103], наложили на лицо и руки густой слой сажи, сели в каяк и через полчаса оказались уже у выхода из залива.

Оставшиеся на берегу долго следили за ними взглядом и, только когда легкая лодочка исчезла из виду, отправились домой.

Поравнявшись с Акульим островом, Фриц направил каяк к противоположному берегу. В случае если с корабля навстречу им пошлют шлюпку, то здесь, среди рифов и скал, легко найти укрытие и провести наблюдение.

Начавшийся прилив благоприятствовал ходу лодки, а легкий северный ветерок делал парус совершенно ненужным. Однако расстояние до мыса — в добрых два лье — раньше чем за два часа вряд ли можно одолеть.

С тех пор как семья Церматт нашла убежище у берегов бухты Спасения, мыс огибали в первый раз. Четыре лье отделяют его от мыса Обманутой Надежды, очертания которого вырисовываются на северо-западе. Но какой контраст с точки зрения природных условий!

Та восточная часть Новой Швейцарии выглядела пустынной и бесплодной. Весь берег, ощетинившийся черными утесами, усеян песчаными дюнами, на расстоянии нескольких сот туазов[104] от мыса тянутся рифы и подводные камни, и о них даже в ясную тихую погоду с ревом и пеной разбиваются морские волны…

Когда Фриц и Жак миновали последние скалы, взору их предстало все побережье. Если Новая Швейцария не остров, а полуостров, то она связана с континентом только с противоположной южной стороны.

Каяк плыл вдоль скалистого берега невидимый, почти сливаясь со скалами.

На расстоянии одного лье от Восточного мыса в глубине узкой бухты показался трехмачтовый корабль, так что видны были пока лишь брам-стеньги[105]. Он бросил якорь, по-видимому, нуждаясь в ремонте. На берегу появилось несколько палаток.

Когда каяк приблизился к судну на шесть кабельтовых, его заметили и стали подавать сигналы. Братья уже не сомневались, что это дружеские знаки. Они услышали несколько фраз на английском языке. Как и следовало ожидать, братьев приняли за туземцев. Национальная принадлежность корабля не вызывала сомнений. На гафеле[106] бизань-мачты[107] развевался британский флаг. Это был английский десятипушечный корвет[108].

Жак уже готов был, не опасаясь, подойти ближе, но Фриц его удержал. Они должны возвратиться сейчас, как и обещали, в Скальный дом и рассказать обо всем увиденном. И каяк повернул на север. Через два с половиной часа он уже входил в бухту Спасения.

Глава III

Английский корвет «Ликорн» бросает якорь. — Знакомство англичан и швейцарцев. — Церматты принимают серьезное решение. — Корвет покидает остров.

Небольшой английский корвет «Ликорн» совершал рейс из Сиднея к мысу Доброй Надежды в Южной Африке. Экипаж состоял из шестидесяти человек команды и командира корабля лейтенанта Литлстона. Кроме того, на борту находилась одна английская семья, хотя, как правило, военный корабль не имеет права перевозить пассажиров. Исключение сделали для механика-строителя господина Уолстона, он по нездоровью вынужден был возвратиться в Европу. Его сопровождали жена и две дочери — Анна и Долли, семнадцати и четырнадцати лет. Их единственный сын, Джеймс, в это время жил со своей семьей — женой и маленьким ребенком — в Кейптауне.

В июле 1816 года «Ликорн» покинул порт Сидней и, обойдя южное побережье Австралии, взял курс на северо-восток.

Такое направление корвет взял не случайно. По распоряжению Адмиралтейства[109] Великобритании цель его плавания в этих широтах — у западных берегов Австралии или на соседних островах — поиски возможно спасшихся после гибели «Доркаса» людей, о которых в течение последних тридцати месяцев не поступало никаких известий. Точного места крушения не знали, но в том, что произошла катастрофа, никто не сомневался: в море подобрали и доставили в Сидней второго боцмана и трех членов команды корабля. Из находящихся в большой шлюпке спаслись только эти четверо, что же касается остальных — капитана Гринфельда, матросов и пассажиров, а среди них была дочь полковника Монтроза, — то, судя по рассказам боцмана, они скорей всего погибли. Однако британское правительство решило произвести тщательные поиски в восточной части Индийского океана, где от открытого океана отделяется Тиморское море[110]. Там множество островов, редко посещаемых торговыми судами. Вполне вероятно, что катастрофа с «Доркасом» могла произойти вблизи одного из них.

Учитывая это, «Ликорн» обогнул мыс Луин на юго-западной оконечности Австралии и взял курс на север. После бесплодных поисков в районе Зондских островов[111] корабль вышел в открытое море. Застигнутый сильнейшей бурей, он целую неделю вел отчаянную борьбу со стихией, и хотя обошлось без больших повреждений, но для продолжения пути требовались кое-какие ремонтные работы. Вследствие этого корабль стал искать удобное, защищенное от ветров место стоянки.

Восьмого октября впередсмотрящие просигналили, что на юге видна земля. Скорее всего это какой-то неизвестный остров, ибо на самых последних картах о нем нет никаких данных. Капитан корабля приказал приблизиться к земле, и вскоре «Ликорн» отдал якорь в глубине удобной бухты в восточной части острова, укрытой от злых ветров, а потому удобной для стоянки.

Экипаж сразу же принялся ремонтировать судно, но прежде всего на песчаном берегу у подножия утеса разбили палатки. Однако не следовало забывать и о мерах предосторожности: как знать, не населяют ли остров дикари? А коренные обитатели этой части Индийского океана пользовались дурной славой, впрочем, они ее вполне заслужили.

Не прошло и двух дней с того времени, как «Ликорн» бросил якорь у этих пустынных берегов, как утром десятого октября внимание командира и всего экипажа привлекли пушечные выстрелы с западной стороны.

Этот сигнал заслуживал ответа, и «Ликорн» тут же дал три залпа батареей левого борта.

Теперь оставалось только ждать. Корабль находился еще в ремонте и мог сняться с якоря и выйти из бухты только через несколько дней. Но капитан не сомневался, что выстрелы с корвета услышаны, тем более что ветер дул с открытого океана. Капитан был почти уверен в том, что вскоре в бухте появится какое-либо судно.

Но марсовые[112] за весь день не обнаружили ни одного паруса. Море оставалось пустынно, так же как и извилистый берег залива. От мысли отправить на разведку небольшой отряд лейтенант Литлстон все же отказался: не стоит рисковать, да и обстоятельства пока этого не требуют. Как только «Ликорн» сможет покинуть место стоянки, он, конечно, пройдет вдоль всей береговой линии этой незнакомой земли. Географическое положение острова на корвете уже определили с предельной точностью — 19°30? южной широты и 114°5? долготы к востоку от меридиана, проходящего через остров Ферро из группы Канарских островов в Атлантическом океане[113]. В том, что они на острове, у моряков сомнении не возникало, ведь в этой части Индийского океана нет никакого материка.

В последующие три дня ничего нового не произошло. Зато изменилась погода. Поднялся сильный ветер, море вздулось пенящимися волнами, но «Ликорн» в своем убежище находился в полной безопасности.

Тринадцатого октября снова раздалась артиллерийская стрельба с той же стороны. На эти выстрелы, следовавшие один за другим через каждые две минуты, «Ликорн» ответил семью своими, с такими же промежутками времени. И так как новые выстрелы прозвучали с того же самого места, что и предшествующие, то командир корвета заключил: судно, с которого они, по-видимому, даны, не изменило положения.

В этот же день, около четырех часов после полудня, лейтенант Литлстон, внимательно разглядывавший в подзорную трубу морское пространство, внезапно увидел маленькую лодку, легко скользящую между скал. Ею управляли двое темнокожих, скорее всего из племени малайских[114] или австралийских туземцев. Их появление свидетельствовало о том, что берега острова обитаемы и что не мешало бы усилить меры предосторожности против нападения дикарей, вполне вероятного в этих местах.

Лодка — а это была разновидность каяка — продолжала приближаться, и, когда она оказалась на расстоянии трех кабельтовых от корвета, стало слышно, как двое сидящих в ней переговариваются на незнакомом языке.

Лейтенант Литлстон и офицеры приветственно замахали платками, затем подняли руки вверх, показывая тем самым, что они безоружны. Но на каяке, по-видимому, решили близко к корвету не подходить. Лодка стремительно повернула назад и вскоре исчезла за выступом мыса.

Наступила ночь, а лейтенант Литлстон все еще решал со своими офицерами, стоит ли посылать большую шлюпку для разведки местности у северного берега острова. Нужно наконец выяснить обстановку. Ведь не могли же, в самом деле, подавать сигнал пушечными выстрелами, услышанными накануне, туземцы. Значит, где-то в западной части острова находится корабль, и ему, вероятно, кто-то угрожает, раз он взывает о помощи. Наконец приняли решение: утром следующего дня приступить к разведывательным действиям. Но когда стали готовить шлюпку к спуску на воду, то это дело пришлось вдруг приостановить, потому что у оконечности мыса показался не каяк и не пирога, какими пользуются аборигены, а легкая шаланда новейшей конструкции водоизмещением около пятнадцати тонн. Как только она приблизилось к «Ликорну», на мачте взвился красный с белым крестом флаг.

Каково же было удивление командира корабля, офицеров и всего экипажа, когда от шаланды отделилась шлюпка с белым флагом на корме — знак добрых намерений, — и направилась к корвету. И вскоре на борт «Ликорна» поднялись двое и представились. Этими двоими оказались швейцарцы — господин Йоханн Церматт и его старший сын Фриц, спасшиеся при крушении корабля «Лендлорд», о котором уже более десяти лет не было никаких известий.

Англичане не скупились на выражение самых сердечных чувств отцу и сыну, а когда те пригласили моряков на свою шаланду, они с величайшей готовностью согласились.

Разумеется, Церматт испытывал понятную гордость, представляя командиру «Ликорна» свою супругу и четверых взрослых сыновей. Нельзя было не залюбоваться горделивой осанкой юношей, их красивыми, умными лицами и цветущим обликом. Знакомство с этим замечательным семейством доставило гостям истинное удовольствие. Затем лейтенанту Литлстону представили Дженни.

— Как вы назвали землю, где живете вот уже почти двенадцать лет, господин Церматт? — поинтересовался капитан.

— Мы назвали ее Новой Швейцарией и надеемся, что это название сохранится.

— Как вы полагаете, капитан, наша земля — остров? — спросил Фриц.

— Да, один из островов Индийского океана, пока не обозначенный на карте.

— Нам до сих пор не удалось в этом убедиться, — заметил Эрнст. — Опасаясь встречи с дикарями, мы никогда не удалялись от берега.

— И правильно делали: я должен сказать, что мы видели здесь туземцев, — сообщил капитан.

— Туземцев? — очень удивился Фриц.

— Да, вне всякого сомнения, — подтвердил лейтенант. — Вчера они появились у берега на пироге, или, точнее, на каяке.

— Эти туземцы не кто иные, как мой брат и я, — засмеялся Жак. — Чтобы сойти за дикарей, нам пришлось покрыть лицо и руки сажей.

— Зачем же понадобился такой маскарад?

— А затем, капитан, что мы не знали, с кем имеем дело. Ведь ваш корабль вполне мог быть и пиратским.

— О! — гордо возразил лейтенант Литлстон. — Это корвет его величества короля Георга Третьего[115]!

— Да, это мы поняли, поэтому сразу возвратились, чтобы рассказать новость своим родным и явиться на встречу с корветом всем вместе, — сказал Фриц.

Как же обрадовалась Дженни, когда услышала, что имя ее отца, полковника Монтроза, капитану известно. Более того, перед уходом «Ликорна» в Индийский океан газеты сообщили о прибытии полковника в Портсмут[116], а затем в Лондон. Можно себе представить, что пережил несчастный отец при известии о гибели экипажа и пассажиров «Доркаса», среди которых находилась и его дочь. И как он будет счастлив, когда узнает, что Дженни спасена!

Однако пора возвращаться в Скальный дом. Супруги Церматт любезно пригласили лейтенанта Литлстона в свой дом. Но капитан корвета в ответ стал уговаривать их задержаться до конца дня. И когда Церматты согласились даже провести ночь в бухте, лейтенант распорядился поставить у подножия скалы три палатки, одну — для родителей, другую — для братьев и третью — для Дженни.

Впервые история семьи Церматт была поведана во всех подробностях с момента их высадки на острове. Услышанное вызвало у командира «Ликорна» и его офицеров желание непременно посетить эту маленькую колонию, осмотреть все постройки и комфортабельные жилища Скального дома и Соколиного Гнезда.

После превосходного обеда на борту «Ликорна» Церматты и Дженни простились с лейтенантом Литлстоном и отправились в свои палатки на берегу бухты.

Оставшись с женой наедине, Церматт решил обсудить с ней одну очень важную проблему.

— Дорогая Бетси, — начал он, — вот нам и представился случай вернуться в Европу, увидеть своих друзей и соотечественников. Но надо хорошенько подумать, прежде чем это сделать: ведь Новая Швейцария уже не тот пустынный, никому не известный остров, на котором мы оказались более десяти лет назад. Недалек тот час, когда у наших берегов появятся и другие корабли.

— И что из этого следует? — спросила Бетси.

— Хотелось бы знать твое мнение: нужно ли воспользоваться случаем…

— Мой друг, — ответила верная супруга, — последние дни я и сама часто об этом думаю. И вот к какому выводу пришла. Зачем покидать место, где мы были так счастливы? Зачем снова восстанавливать связи, которые время и наше долгое отсутствие полностью разрушили? И разве мы не достигли того возраста, когда появляется потребность в покое и пропадает охота к длительным переездам?

— О дорогая жена! — воскликнул Церматт. — Ты думаешь точно так же, как я! Покинуть сейчас нашу Новую Швейцарию было бы такой неблагодарностью к воле Провидения! Но не о нас речь… Наши дети…

— Наши дети?.. — задумалась Бетси. — Я пойму их, если они захотят возвратиться в Европу… Ведь они так молоды. Они должны думать о своем будущем. И хотя разлука тяжела, мы должны предоставить им свободу.

— Ты права, Бетси, ты абсолютно права…

— Друг мой, пусть наши сыновья уедут на «Ликорне». Я уверена, когда-нибудь они возвратятся.

— Но ведь нужно еще подумать о Дженни, — заметил Йоханн. — Нельзя забывать о том, что ее отец, полковник Монтроз, уже два года, как вернулся в Англию и все это время оплакивает свою дочь. Это так естественно, что она мечтает о встрече с отцом.

— Конечно, очень грустно расставаться с Дженни, она стала для нас родной дочерью, — сказала Бетси. — И ведь ни для кого не секрет, что Фриц питает к ней нежные чувства и что Дженни он также небезразличен. Но мы не вправе распоряжаться ее судьбой.

Супруги еще долго беседовали, предчувствуя, какими важными окажутся последствия предстоящих перемен в их жизни. Уснули далеко за полночь.

Рано утром шаланда покинула бухту. Обогнув Восточный мыс, она направилась к устью Шакальего ручья, увозя на борту семейство Уолстон, лейтенанта Литлстона и двух офицеров.

Англичане испытали то же чувство восхищения и удивления, что и Дженни, когда она впервые увидела Скальный дом. Церматт принял гостей в зимнем доме, а позже собирался показать им и летний — Соколиное Гнездо, дачу Панорамный холм и фермы. Гости пришли в восторг при виде цветущей Земли обетованной, все понимали, что это результат тяжелого труда, мужества, смекалки и полного согласия всех членов семейства на протяжении одиннадцати лет проживания на этом оторванном от мира острове.

Когда все уселись в большом зале Скального дома за праздничный стол, первый тост был поднят за колонистов Новой Швейцарии.

За этот день семья Уолстон — его глава, жена и две дочери — очень сблизились с супругами Церматт. А вечером перед расставанием Уолстон, которому при его состоянии здоровья полезно было провести некоторое время в хорошем климате, завел такой разговор:

— Господин Церматт, могу ли я поговорить с вами откровенно?

— Ну разумеется.

— Вашей жизни на острове можно только позавидовать. Мне кажется, я стал чувствовать себя значительно лучше среди этой великолепной природы и, пожалуй, тоже хотел бы поселиться в одном из уголков Земли обетованной, если, разумеется, вы не против.

— Можете в этом не сомневаться, господин Уолстон, — с величайшей радостью отозвался Церматт. — Моя жена и я будем счастливы принять вас в нашу маленькую колонию. Не сомневаюсь, что вы, как и мы все, найдете здесь свое счастье. Что касается госпожи Церматт и меня, то мы твердо решили никогда не покидать Новую Швейцарию, нашу вторую родину! Мы решили остаться здесь до конца дней.

— Ура! Да здравствует Новая Швейцария! — закричали гости, осушив в ее честь бокалы с Канарским вином[117], — его госпожа Церматт подавала в особых случаях вместо своего местного.

— И да здравствуют те, кто решил здесь остаться! — добавили Эрнст и Жак. Один лишь Фриц не произнес ни слова, да Дженни молчала, низко опустив голову.

Но вот за гостями прибыла большая шлюпка с «Ликорна», и они покинули гостеприимное жилище. Оставшись вдвоем с матерью, Фриц обнял ее, не решаясь начать разговор. Но, видя, как грустит она из-за предстоящей разлуки со старшим сыном, Фриц бросился перед ней на колени, повторяя:

— Нет, нет, мама! Я никуда не уеду!

Подошла Дженни и со слезами на глазах прильнула к груди госпожи Церматт.

— Простите, простите меня за все огорчения, которые я вам доставляю. Я полюбила вас, как родную мать, но ведь там мой отец… могу ли я остаться? — говорила девушка.

Потом Бетси и Дженни остались одни и долго о чем-то беседовали. Разговор их прервался с приходом Фрица и отца. Приблизившись к господину Церматту, Дженни сказала взволнованно:

— Отец мой, благословите меня и вы, как благословила только что мать… Позвольте мне… позвольте нам уехать в Европу! Ваши дети возвратятся, не беспокойтесь, ничто не может разлучить нас с вами! Мой отец, полковник Монтроз, — благородный человек, он не останется перед вами в долгу… Пусть Фриц увидится с ним в Англии. Доверьте нас друг другу…

После долгих обсуждений приняли следующий план, одобренный капитаном «Ликорна»: семья Уолстон останется на острове, а освободившиеся на корвете места займут Фриц, Дженни и Франц. Младшая дочь Уолстона, Долли, продолжит путешествие до Кейптауна, где проживает ее брат вместе с семьей — женой и маленьким сыном. Предполагается, что они приедут в Новую Швейцарию все вместе. Что касается Эрнста и Жака, то они решили не расставаться с родителями.

Лейтенант Литлстон выполнил свою миссию: он отыскал Дженни Монтроз, единственную, оставшуюся в живых после крушения «Доркаса», более того, нашел неизвестный остров Новую Швейцарию, прекрасную гавань для стоянки кораблей в Индийском океане. Но это еще не все. Поскольку господин Церматт, владеющий Новой Швейцарией по праву первого вступившего на ее территорию, решил отдать остров под покровительство Великобритании, то лейтенант Литлстон взялся довести это дело до конца и доставить на остров согласие британского правительства. Скорее всего, именно «Ликорн» после прибытия в Лондон будет послан обратно в Новую Швейцарию, чтобы завершить миссию присоединения острова к английским владениям. На корвете вернутся в Землю обетованную Фриц, Франц и Дженни, а к ним в Кейптауне присоединятся Долли Уолстон и ее брат Джеймс с женой и ребенком. Фриц берет с собой в Англию все документы, необходимые для женитьбы. Все полагали, что полковник Монтроз с радостью благословит детей, а потом, возможно, захочет сопровождать молодых в Новую Швейцарию.

Итак, все вопросы, кажется, обсудили.

С болью в сердце расставались родители с отъезжающими. Утешали себя лишь тем, как будут все счастливы, когда через некоторое время Фриц, Франц и Дженни вернутся, а с ними, возможно, еще и ее отец и даже несколько других колонистов, пожелавших здесь поселиться. Какое тогда настанет прекрасное время, какая ничем не омрачаемая жизнь, наполненная лишь заботами о процветании будущей колонии!

Все дружно занялись подготовкой к отъезду. Еще несколько дней — и «Ликорн» покинет залив, которому решено дать имя корвета. Как только моряки закончат оснастку корабля, он выйдет в открытое море и направится к мысу Доброй Надежды.

Все понимали желание Дженни привезти отцу несколько дорогих ей предметов, сделанных собственными руками. Каждый из них будет напоминать об испытаниях, которые она с таким мужеством переносила два года. Фриц взял на себя труд оберегать эти предметы, как самые драгоценные сокровища.

Йоханн передал отъезжающим сыновьям немало товаров, представляющих торговую ценность, чтобы в Англии обратить их в деньги. Здесь были целые горы жемчуга, собранного за годы жизни на острове, кораллы, добытые в бухте Жемчужных Корабликов, мускатные орехи, несколько мешков стручков ванили… На деньги, вырученные от продажи всего этого добра, Фриц закупит нужные для колонии товары. Их погрузят на первое же судно, на котором направятся в Новую Швейцарию будущие колонисты. Вместе с багажом переселенцев получится значительный груз, поэтому потребуется судно вместимостью несколько сот тонн.

Церматт обменялся своими товарами и с лейтенантом Литлстоном. В результате обмена он приобрел несколько бочонков водки и вина, одежду, боеприпасы, дюжину бочек пороха, дроби, свинца и пуль. Это самые нужные для обитателей острова предметы, всем остальным природа Новой Швейцарии обеспечивает их с избытком. Запастись огнестрельным оружием необходимо не только для охоты, но и на случай нападения (впрочем, маловероятного) пиратов или дикарей, если, конечно, допустить, что за южными горами проживает какое-нибудь туземное племя.

Командир «Ликорна» согласился также передать родным погибших пассажиров деньги и драгоценности, найденные Церматтом на разбитом «Лендлорде». Это в основном предметы европейской роскоши: ожерелья, кольца, золотые и серебряные часы и несколько тысяч пиастров[118]. И дело тут не только в их истинной ценности: все эти «мелочи» бесценны для родственников как последняя память о погибших…

Отец передал также Фрицу свой дневник, чтобы издать его в Англии с единственной целью: сообщить обществу о существовании Новой Швейцарии и утвердить ее название в географической номенклатуре[119].

Но вот подготовительные работы наконец закончены. Все время, свободное от исполнения обязанностей капитана корабля, лейтенант Литлстон проводил у Церматтов. Уже никто не сомневался в том, что не пройдет и года, как Литлстон, получив приказ Адмиралтейства относительно новой колонии, прибудет сюда, чтобы официально подтвердить вступление Великобритании в права владения Новой Швейцарией. С возвращением «Ликорна» семья Церматт вновь восстановится, чтобы никогда больше не расставаться.

Наступило девятнадцатое октября.

На рассвете корвет покинул залив Ликорн и бросил якорь на расстоянии кабельтова от Акульего острова.

Настал самый грустный день для Церматтов и Уолстонов. Но можно ли требовать от этих благородных сердец твердости, которая свыше человеческих сил? Йоханн старался скрыть волнение, но это ему плохо удавалось. Бетси и Дженни плакали, обнимая друг друга и не скрывая слез, будто расстаются родные мать и дочь.

Ранним утром отъезжающие отправились на шлюпке к Акульему острову. Йоханн и Бетси, Эрнст, Жак, супруги Уолстон со старшей дочерью сопровождали их. На этом островке у входа в бухту Спасения они обменялись последними прощальными словами, а шлюпка с багажом уже направилась к корвету. Снова и снова все целовали и обнимали друг друга, не в силах расстаться. Как жаль, что между ними невозможна переписка, ведь никакого почтового сообщения между Англией и Новой Швейцарией, естественно, не существует. Не говорили «прощай», а лишь «до скорого свидания» и «до возвращения», чтобы снова зажить вместе…

Но вот отъезжающие сели в большую шлюпку, посланную с «Ликорна», она и доставила их на корвет.

Спустя еще полчаса «Ликорн» снялся с якоря и при хорошем северо-восточном бризе[120] вышел в открытое море, салютуя тремя пушечными выстрелами флагу Новой Швейцарии. Тотчас же последовали три ответных выстрела с Акульего острова.

А еще через час высокие мачты корвета скрылись за утесами мыса Обманутой Надежды.

Глава IV

События, случившиеся десять лет назад. — Обустройство семьи Церматт в Новой Швейцарии. — Дневник Йоханна Церматта. — Записка, привязанная к ножке альбатроса[121].

Пора рассказать читателю о первых десяти годах, проведенных потерпевшими кораблекрушение на «Лендлорде» в Новой Швейцарии, о событиях их жизни, изложенных в дневнике Церматта.

Итак, седьмого октября 1803 года швейцарская семья оказалась заброшенной на неизвестный берег в восточной части Индийского океана.

Корабль «Лендлорд», на котором находились швейцарцы, сбился с пути на седьмой день ужаснейшей бури в необъятном океане. По всей видимости, их отнесло к югу, далеко от места назначения — порта Батавия[122]. В двух лье от неизвестной земли корабль наткнулся на группу подводных скал и затонул.

Глава семейства, Йоханн Церматт, тридцати пяти лет, был человеком умным и образованным, его миловидная жена Бетси, двумя годами моложе, женщиной отважной и преданной семье, а четверо сыновей — старший, пятнадцатилетний Фриц, — отважный и ловкий подросток; двенадцатилетний Эрнст — самый прилежный и серьезный из братьев и, может быть, несколько излишне самолюбивый; десятилетний резвый и шаловливый Жак и шестилетний Франц — любимец семьи, совсем еще ребенок — отличались абсолютной несхожестью характеров.

Эта дружная и сплоченная семья оказалась способной найти выход из поистине ужасных обстоятельств, в которые их повергла злополучная судьба. Всех членов семейства объединяло глубокое религиозное чувство. Как истинные христиане, они веровали искренне и глубоко, и никакие церковные догмы не могли смутить их убеждений.

Что же заставило Церматта продать свое имущество и покинуть родину, швейцарский кантон Аппенцелль[123]? Причина проста — он хотел поселиться в одной из заморских голландских колоний, где требовались люди трудолюбивые и предприимчивые.

После благополучного плавания по Атлантическому океану корабль вошел в воды Индийского океана, но здесь потерпел крушение. Из всех пассажиров «Лендлорда» и его экипажа спаслись только Церматты. Необходимо было как можно скорее покинуть судно — его корпус разбился о подводные скалы. Мачты были снесены, корпус разбит, киль поврежден. Штормовые океанские волны с силой разбивались об эти остатки, и каждый следующий порыв ветра мог довершить разрушение корабля, рассеяв во все стороны многочисленные обломки.

Собрав с полдюжины бочек и досок и связав их веревками, Церматт и сыновья соорудили к концу дня некое подобие плота, на нем и поместилась вся семья.

Море понемногу успокоилось, едва встревоженное длинными волнами. Начавшийся прилив нес плот прямо к берегу. Оставив с правой стороны длинный мыс, плавучее сооружение вошло в маленькую бухту, куда впадала небольшая речка.

С плота перенесли на землю многочисленные вещи, взятые с корабля, и соорудили палатку. Это место назвали потом Палаточным домом. Еще несколько дней Церматт и сыновья перевозили с «Лендлорда» груз: домашнюю утварь, одежду, белье, мебель, консервы, семена для посева, саженцы растений, охотничье оружие, бочонки с вином и ликером, ящики с печеньем, сыром, ветчиной — короче, почти все, что содержало в своем трюме судно водоизмещением 400 тонн и что предназначалось для нужд новой колонии.

Берег незнакомой земли просто кишел огромным количеством всевозможной дичи: на земле прыгали агути[124] — вид зайцев с головой свиньи, ползали ондатры[125], бродили буйволы, антилопы; в зарослях прятались пекари и пернатые — дикие утки, фламинго, дрофы, тетерева[126]; воды залива изобиловали лососями, осетрами, сельдью и всякой другой рыбой, моллюсками (мидиями, устрицами) и всевозможными ракообразными (омарами[127], лангустами[128], крабами). Среди окружающей берег зеленой полосы можно увидеть маниок, манглии, батат[129], хлопчатник, кокосовые пальмы и других представителей растительности тропического пояса.

Таким образом, потерпевшие крушение не должны испытывать лишений на этой земле, географическое положение которой им совершенно неизвестно.

Кроме предметов и вещей в Палаточный дом благополучно переправили и находившихся на корабле домашних животных: английского дога Турка, датского дога Билли, двух коз, шесть овец, свинью с поросятами, осла, корову и целый птичник — петухов, кур, индюков, гусей, голубей. Все они легко акклиматизировались здесь среди местных речек, болот и окрестных лугов.

Последними рейсами вывезли с корабля на плоту все, что могло пригодиться колонистам для обустройства на новом месте. Среди прочего наибольшую ценность представляли собой несколько каронад[130], а также шаланда, легкое сборное судно, с пронумерованными деталями, собрать его не составляло особого труда. В честь Бетси шаланде дали имя «Элизабет»[131]. Таким образом, Церматт располагал теперь судном с парусным вооружением бригантины[132], водоизмещением[133] в 15 тонн, с прямой кормой и настилом на корме. С его помощью можно исследовать берега острова в восточном и западном направлениях, обогнув два мыса: один — выступающий на севере, другой — начинающийся сразу за Палаточным домом.

Устье речки защищено высокими скалами, что облегчает возможность обороны в случае нападения туземцев или хищников. Но главный вопрос, на который прежде всего должен найти ответ Церматт, заключался в следующем: является ли земля, где нашло приют его семейство, материком или это остров, омываемый водами Индийского океана?

Некоторые сведения Церматт почерпнул из дневника капитана «Лендлорда», там сообщалось следующее.

Корабль приближался к Батавии, когда его настиг страшный шторм, длившийся шесть дней. Он сбился с пути и уклонился к юго-востоку. Незадолго до крушения капитан установил место нахождения корабля: 13°40? южной широты и 114°5? долготы к востоку от острова Ферро. Так как все время дул северный ветер, то долгота не могла измениться сколько-нибудь значительно.

Церматт определил по секстанту[134], что «Лендлорд» отклонился не более чем на шесть градусов к югу, и таким образом Палаточный дом должен располагаться на географической карте где-то между девятнадцатой и двадцатой параллелями.

Рассуждая подобным образом, Йоханн решил, что земля, куда заброшена семья, находится приблизительно на расстоянии трехсот морских лье от Западной Австралии. Несмотря на горячее желание выбраться отсюда, Церматт все же не решался подвергнуть своих близких опасности переправы на маленьком суденышке, учитывая столь частые в этих широтах неистовые бури и циклоны.

Оказавшись в сложных условиях, потерпевшие кораблекрушение могли уповать лишь на милость Провидения. Парусные суда в то время пересекали воды Индийского океана, направляясь главным образом в голландские колонии, что довольно далеко от берегов этой земли. А Западная Австралия, еще мало известная, с труднодоступными для высадки берегами, не имела в ту пору ни географического, ни торгового значения.

Некоторое время семейство вынуждено было жить в палатке, разбитой на правом берегу Шакальего ручья. Это название являлось напоминанием об одном нападении злых хищников. Но здесь, между двумя скалами, жара порой становилась невыносимой и никакой морской бриз от нее не спасал. Поэтому Церматт решил оборудовать жилище немного поодаль от бухты, получившей название бухты Спасения.

Однажды на опушке великолепного девственного леса, недалеко от моря, Церматт увидел гигантскую манглию, нижние ветви которой отстояли от земли футов на шестьдесят. Лучшее место для жилища трудно себе и представить. Используя вывезенные с корабля доски, отец и сыновья построили на огромных ветвях площадку, а на ней — дом с несколькими комнатами — Воздушный замок, или Соколиное Гнездо[135]. Вся сердцевина манглии, как это часто бывает у крупных деревьев, сгнила, и в громадном дупле гнездились пчелиные рои. В этом дупле со временем устроили винтовую лестницу, заменившую первоначальную, веревочную.

Церматты постепенно знакомились с местностью и вскоре исследовали близлежащие окрестности на протяжении трех лье, вплоть до оконечности мыса, названного мысом Обманутой Надежды, после того как у спасшихся окончательно пропала надежда найти здесь уцелевших пассажиров или матросов «Лендлорда».

У входа в бухту Спасения, как раз напротив Соколиного Гнезда, лежал маленький островок примерно в половину лье по окружности. Ему дали название Акульего острова, напоминающее о громадном морском животном, голова которого показалась у самого плота, когда он проплывал с потерпевшими кораблекрушение мимо этого островка. А именем Китового окрестили через несколько дней другой островок, расположенный в четверти лье от Акульего острова, у входа во Фламинговое болотце. Сообщение между Воздушным замком и Палаточным домом, отстоявшим от него на целое лье, стало более удобным, когда построили Семейный мост, заменивший первоначальный разводной мостик, через Шакалий ручей.

Устройство Соколиного Гнезда почти завершили еще до начала сезона дождей, и семейство переехало туда вместе с домашними животными. Стойла оборудовали на земле, между корнями дерева, прикрытыми просмоленным холстом. Нападения хищников опасаться не стоило, так как до сих пор их следов нигде не обнаружили.

Но пора было подумать и об устройстве семьи на время зимнего сезона, не очень холодного, но сопровождающегося сильными шквальными ветрами тропического пояса, продолжительностью от восьми до десяти недель. Держать в Палаточном доме и дальше запасы и материалы, вывезенные с «Лендлорда», — значит рисковать драгоценным грузом, спасенным при кораблекрушении. Палаточный дом не являлся безопасным убежищем. От дождей уровень воды в речке поднимется, превратив ее в бурный поток. И если она выйдет из берегов, то вода может унести с собой хозяйственный инвентарь Церматтов.

Глава семейства был очень этим озабочен, но на помощь ему пришел случай, и вот как это произошло.

На правом берегу Шакальего ручья, позади Палаточного дома, возвышалась крутая скалистая гора. С помощью динамита, кирки и молотка, подумал Церматт, в ней можно оборудовать настоящий грот. И отец вместе с Фрицем, Эрнстом и Жаком принялись за дело. Работа продвигалась медленно, но однажды утром кирка Жака неожиданно вошла в стену легко, он почувствовал за стеной пустое пространство.

— Я пробил скалу! — радостно закричал юноша.

В толще горы оказался большой провал. Прежде чем туда проникнуть, решили очистить внутри воздух. Сначала в этот естественный грот бросали зажженные травы, а затем — гранаты из корабельного ящика с пиротехникой. После чего все семейство: отец, мать и сыновья — смогли с восторгом рассмотреть при свете факелов сталактиты, свисающие со сводов грота, скопления кристаллов каменной соли и красивейший рисунок ковра из мелкого песка под ногами.

После этого зимнее жилище стало строиться быстро. В ход пошли снятые с корабля окна, а его пароотводную трубу приспособили как дымоход для домашней печи. Слева расположили комнату для подсобных работ, стойла для животных, конюшни, позади них — кладовые, разделенные деревянными перегородками. Справа оборудовали три жилые комнаты: спальню для родителей, столовую и спальню для братьев, койки которых подвесили к сводам грота. Через несколько недель жилище выглядело так, что лучшего нельзя и желать.

С течением времени среди полей и лесов на западной стороне побережья, между Соколиным Гнездом и мысом Обманутой Надежды, возникли и другие постройки. Недалеко от маленького озера, названного Лебяжьим, построили ферму Лесной бугор, западнее ее — ферму Сахарная Голова, далее на холме, около мыса, — дачу Панорамный холм и, наконец, около ущелья Клюз[136], замыкающего на западе территорию Земли обетованной, — усадьбу Кабаний брод.

Обетованной назвали тот участок плодородной земли, границей которого служила высокая горная гряда, тянувшаяся от Шакальего ручья на юге до бухты Жемчужных Корабликов — на западе. На востоке — от Скального дома до мыса Обманутой Надежды — простиралось омываемое морем побережье, на севере — открытый океан. Эта территория в три лье шириной и в четыре лье длиной оказалась вполне достаточной для потребностей маленькой колонии. Здесь хватало кoрма и для домашних животных, и для прирученных диких — онагра[137], двух буйволов, страуса, шакала, обезьянки и орла. На местных полях прекрасно прижились плодовые деревья, разнообразные саженцы которых перевезли с «Лендлорда». Здесь были апельсиновые, персиковые, абрикосовые деревья, каштаны, яблони, вишни и даже виноградная лоза. Под местным жарким солнцем лоза давала прекрасный виноград, а виноградное вино намного вкуснее обычного пальмового вина тропического пояса.

Природа, конечно, благоприятствовала успехам колонистов, но надо отдать должное и их трудолюбию, энергии и смекалке. Они сумели превратить свою землю в цветущий край и назвали его в честь родины — Новой Швейцарией.

К концу первого года от корабля, разбившегося о подводные камни, ничего не осталось. А после взрыва, произведенного Фрицем, отдельные обломки судна, разбросанные по всему побережью, служили лишь напоминанием о нем. Разумеется, с «Лендлорда» предварительно сняли все, что представляло какую-либо ценность, в том числе и предметы, предназначавшиеся для обмена с плантаторами Порт-Джексона[138] и туземцами Океании, а также драгоценности, принадлежавшие пассажирам погибшего судна: часы, табакерки, кольца, ожерелья из золота, серебряные и золотые монеты на огромную сумму, не имевшие, естественно, никакой ценности на затерянной в Индийском океане земле. Здесь колонистам нужнее всего самые простые предметы и инструменты, увезенные с «Лендлорда»: железные брусья, дробь, колеса для телег, точильные камни, мотыги, пилы, кирки, лопаты, плуги, свертки железной проволоки, верстаки, стол для разделки рыбы, кузнечные, слесарные и столярные инструменты, ручная мельница, лесопильня и, наконец, запас семян пшеницы, кукурузы, овса и т. д., зерен гороха и других бобовых, семян овощных культур — все это отлично произрастало на земле Новой Швейцарии.

Усилия людей дали свои результаты. Первый сезон дождей семья встретила в благоприятных условиях. Переселясь в свою пещеру, Церматты продолжали заниматься обустройством нового жилища. Разумные советы матери выполнялись неукоснительно, и вскоре под ее руководством навели в этом доме образцовый порядок. В комнатах появилась вывезенная с корабля мебель — стулья, зеркала, столы, диваны, кровати. Уютное жилище не шло ни в какое сравнение с палаткой, и ему дали новое имя — Скальный дом.

Прошло несколько лет. Ни одно судно так и не появилось на горизонте, но колонисты не теряли надежды. Чтобы о них узнали случайно проходящие неподалеку корабли, решили регулярно подавать сигналы. С этой целью на Акульем острове установили две небольшие пушки, а на мачте водрузили швейцарский флаг. Отсюда Фриц и Жак два раза в год давали по нескольку залпов, но на них, к сожалению, ни разу не последовал ответный выстрел.

По всей видимости, остальная территория Новой Швейцарии вряд ли населена, хотя и довольно обширна. В этом Церматт и его сыновья убедились после обследования южной части Земли обетованной.

Через узкое ущелье они попали в заросшую зеленью долину, которую так и назвали Зеленая долина. Перед ними, насколько охватывал взгляд, расстилалась обширная равнина, а вдали, примерно на расстоянии десяти лье, виднелась горная гряда. Не может ли оттуда угрожать опасность нападения диких племен? Эта мысль тревожила Церматта, хотя до сих пор ничто как будто не говорило о присутствии туземцев. А вот нападение хищников вполне вероятно. Неподалеку от обжитой территории появлялись то медведь, то тигр, то лев, не говоря уже о змеях. Одна из них — боа[139] огромной длины — доползла до Скального дома, и ее жертвой стал бедный ослик.

Глава семейства Церматт обладал основательными познаниями во многих областях зоологии, ботаники, геологии, и это очень помогало семье осваивать природные богатства края, извлекать из них максимальную выгоду. Так, надрезав кору дерева, похожего на дикую смоковницу, обнаружили капли тягучей смолы. Из нее стали получать каучук, используя его не только для хозяйственных нужд, но и для изготовления непромокаемой обуви. Из кустарника вида Myrica cerifera[140] смогли извлечь вещество, похожее на воск, и наладили производство свечей. Кокосовый орех ценился не только за вкусовые качества, но и использовался для изготовления столовой и чайной посуды, не уступающей по прочности железной. Из листвы капустной пальмы добывали освежающий напиток, известный как пальмовое вино, из бобов какао — горький шоколад, из сердцевины саговой пальмы[141] — питательную муку. Не испытывало семейство недостатка и в сладких продуктах: пчелы давали мед, из него получался вкусный медовый напиток. Колонисты имели собственный лен из листьев растения Phormium tenax[142]. Чесание и прядение нитей из этих листьев, очень похожих на лен, оказалось, однако, делом далеко не простым. Обжигая и раздробляя осколки скальных пород, колонисты получали штукатурку. Они были обеспечены и хлопком, благо хлопчатник в этих краях произрастал в огромном количестве. Из тончайшей пыли, обнаруженной в одном из гротов, отец и сыновья получали сукновальную глину[143], из которой варили мыло. Необычайно сочные и ароматные плоды коричневого дерева, известные под названием «кашиман»[144], использовались при приготовлении всевозможных питательных блюд. Из коры равенсары[145] извлекали вещество, в котором сочетались ароматы мускатного ореха и гвоздики. Оно служило хорошей приправой к различным кушаньям. Стекла заменяла слюда, полученная из обнаруженного в соседней пещере амианта[146]. У колонистов всегда имелся под рукой молочайный растительный клей, используемый в самых разных, в том числе и медицинских, целях. Из морских водорослей, растущих у Китового островка, Бетси варила вкуснейшие конфитюры…

Богатства фауны Новой Швейцарии, не менее обильные, являлись важным подспорьем для семьи при таких умелых и отважных охотниках, как Фриц, Эрнст и Жак. Из диких зверей и хищников, от которых им приходилось иногда защищаться, здесь водились тапир, лев, медведь, тигр, тигровая кошка[147], шакал, крокодил, пантера, слон и многочисленные обезьяны. Тех даже приходилось уничтожать, потому что они наносили урон плантациям и полям. И, как нам уже известно, в хозяйстве имелись прирученные животные — онагр, буйвол, орел, с ним Фриц не разлучался на охоте, так же как и Жак со своим страусом.

Леса Лесного бугра и Кабаньего брода изобиловали разнообразной дичью. Шакалий ручей снабжал семью прекрасными раками, у прибрежных утесов всегда находили моллюсков и всевозможных ракообразных. И наконец, в море ловилась самая изысканная рыба — осетры, лососи, не говоря уже о сельди.

За все довольно продолжительное время существования семьи Церматт на острове осваивалась только земля, находящаяся между бухтой Жемчужных Корабликов и бухтой Спасения. А за мысом Обманутой Надежды подробно исследовали берег на протяжении десяти лье. Эту задачу облегчали имеющиеся у колонистов шаланда и шлюпка, построенная под руководством отца. Позже, по инициативе Фрица, соорудили еще и легкую лодку на манер гренландских, такую обычно называют каяк. Остовом для нее послужили пластины китового уса, взятые у животного, выброшенного когда-то на берег Фламингового болотца, а обшивку сделали из акульей кожи. Этот легкий переносной челнок не пропускал воду, так как был законопачен мхом и пропитан смолою. Такая лодка рассчитана на двух гребцов, она доказала свою безупречность и на первом испытательном плавании по течению Шакальего ручья, и далее за пределами бухты Спасения.

Так, без особенно заметных событий, прошли десять лет. Йоханну исполнилось сорок пять, но он по-прежнему отличался крепким здоровьем и выносливостью, стойкостью и неутомимой энергией, а трудные условия жизни лишь закалили его характер. Бетси, матери четверых взрослых детей, было уже сорок три года, но она оставалась по-прежнему молодой, энергичной и деятельной, прекрасной хозяйкой, любящей женой и заботливой матерью. Фрицу теперь двадцать пять лет. Он стал здоровым, ловким молодым человеком в расцвете духовных и физических сил, с привлекательной внешностью и открытым умным взглядом. Эрнст, слишком серьезный для своих двадцати двух лет, проявлял больше рвения к научным занятиям, чем к физическим тренировкам тела. Он стал самым образованным из братьев, углубленно изучив всю вывезенную с «Лендлорда» библиотеку. Он был во всем не схож со старшим братом Фрицем. Жак выглядел гораздо моложе своих двадцати лет — живой, очень подвижный юноша, любитель приключений, такой же страстный охотник и рыболов, как и Фриц. Самому младшему — Францу — исполнилось уже шестнадцать, однако мать баловала его, будто сын был еще совсем ребенок.

Жизнь семьи протекала счастливо, насколько это возможно в таких необычных условиях. Но иногда Бетси мучила тревога и она говорила мужу:

«Мой дорогой, можно было бы назвать истинной радостью такую вот жизнь с нашими детьми, если бы это уединение не обрекало нас одного за другим на полное исчезновение, повергая оставшихся в отчаяние и горе… Я никогда не забываю благодарить Небеса, пославшие нам этот рай на земле! Но, увы, настанет день, когда наши глаза закроются…»

Подобные невеселые мысли часто навещали Бетси, омрачая радость семейного счастья. Но на десятом году существования колонии произошло событие, которому суждено было коренным образом изменить жизнь семьи, если и не сразу, то в недалеком будущем.

В этот день, девятого апреля, отец и сыновья встали пораньше, собираясь приняться за хозяйственные работы. Среди братьев не оказалось лишь Фрица. Напрасно его звали, полагая, что парень где-то поблизости. Всем известно, что у Фрица есть привычка отлучаться из дома, к этому привыкли и уже не беспокоились. Только мать по-прежнему не могла отделаться от страха за сына, в особенности когда он выходил в открытое море, за пределы залива Спасения. Скорее всего и теперь отважный юноша в море, о чем свидетельствовало отсутствие каяка на обычном месте.

После полудня Церматт, Эрнст и Жак отправились на шлюпке к Акульему острову, думая дождаться там возвращения Фрица. А чтобы мать не волновалась, условились в случае непредвиденной задержки дать залп из пушки.

Но это не понадобилось. Едва отец и сыновья высадились на островок, как увидели каяк Фрица, огибающий мыс Обманутой Надежды. Они тотчас же сели в шлюпку и причалили к бухточке Скального дома как раз в тот момент, когда спрыгнул на песчаный берег Фриц.

Вот что рассказал он о своем плавании, длившемся без малого двадцать часов. Уже давно Фриц задумал произвести разведку северного берега. Взяв с собой орла Блиц, что на немецком, родном языке Фрица, означает «молния», он сел в каяк, не забыв захватить небольшой запас еды, топор, гарпун, багор, сети, ружье, пару пистолетов, ягдташ, флягу с медовым напитком. Попутный ветер быстро понес лодку от мыса, и, воспользовавшись приливом, юноша направил каяк вдоль берега, отклоняющегося к юго-западу.

Сразу же за мысом он увидел нагромождение скал в хаотическом беспорядке, по всей видимости, следствие давнего геологического катаклизма. За ними в углублении вырисовывался большой залив, отгороженный с противоположной стороны остроконечным мысом. Залив служил пристанищем для множества разнообразных птиц, оглашавших воздушное пространство своими криками. На песчаном берегу грелись огромные туши морских животных — морских волков[148], моржей, тюленей, а по поверхности залива носилось несметное количество изящных жемчужных корабликов[149].

Фриц двигался среди этого скопления ластоногих осторожно, боясь их нападения на хрупкую лодочку. Выйдя из залива в открытое море, он продолжал плыть на запад. Обогнув мыс причудливой формы — Фриц тут же нарек его Курносым, — каяк проскользнул под своды естественной арки, о подножие которой с силой разбивались морские волны. Внутри арки нашли приют тысячи ласточек, их гнезда висели или, точнее, лепились в расщелинах стен и изгибов арки. Фриц оторвал несколько таких гнезд, удививших его своей формой, и положил в сумку.

— Эти гнезда ласточек, — прервал рассказ сына отец, — очень ценятся на рынках Поднебесной империи[150].

За аркой Фриц увидел другой залив, тоже между двумя мысами, отстоящими друг от друга на расстояние полутора лье, не более. Между ними торчали верхушки рифов, оставляя узкий проход, через который не могло пройти судно водоизмещением в 300–400 тонн.

За заливом простиралась необозримая степь с ее светло-зеленым ковром трав, местами покрытая рощами, болотами, — пейзаж открылся весьма разнообразный. Что же касается самого залива, то для промышленников Азии, Европы или Америки он явился бы истинным сокровищем из-за обилия жемчужных раковин. Несколько таких великолепных образцов Фриц захватил с собой.

Продолжая огибать залив, Фриц миновал устье речки — воды ее казались зелеными от подводных растений — и наконец достиг второго мыса.

На этом он решил закончить свое путешествие. Было уже поздно, и юноша повернул каяк обратно, к мысу Обманутой Надежды. Он почти обогнул мыс, когда услышал залп с Акульего острова.

Вот что поведал молодой человек о путешествии, которое привело его к открытию Жемчужной бухты. Но оказалось, что это далеко не полный рассказ. Отец был поражен, когда, оставшись наедине с сыном, услышал следующее.

Среди многочисленных птиц, круживших над заливом — крачек, чаек, фрегатов[151], — Фриц заметил несколько пар альбатросов и одного из них свалил ударом багра. Взяв в руки оглушенную птицу, он заметил небольшой лоскуток, привязанный к его лапке. Отвязав лоскуток, прочитал слова на английском языке: «Кто бы вы ни были, если Бог наведет вас на это послание, найдите вулканический остров. Вы узнаете его по пламени, вырывающемуся из кратера. Спасите несчастную, выброшенную на Дымящуюся гору».

Значит, подумал взволнованный юноша, на одном из островков Новой Швейцарии, может быть уже несколько лет, томится несчастная девушка или женщина, лишенная всех благ, какие «Лендлорд» предоставил их семейству.

— И что же ты сделал? — нетерпеливо прервал его отец.

— Единственное, что было возможно: привел в чувство альбатроса, оглушенного ударом. Для этого оказалось достаточно влить в его клюв несколько капель медового напитка. На обрывке носового платка я написал по-английски кровью убитой выдры: «Уповайте на Бога! Его помощь близка!» Затем привязал этот лоскуток к лапке альбатроса. Похоже, что он ручной, и сразу же полетит к Дымящейся горе, унося с собой мою записку. Почувствовав свободу, птица взмыла в воздух и понеслась к западу с такой быстротой, что я скоро потерял ее из виду.

Потрясенный Церматт стал думать о том, что делать, как спасти несчастную. Где находится эта Дымящаяся гора? Вблизи Новой Швейцарии или в сотне лье от нее? Альбатросы, сильные и неутомимые странствующие птицы, могут преодолевать огромные расстояния… Не появился ли он с одного из отдаленных островов, до которого невозможно добраться и на шаланде?

Отец похвалил намерение Фрица не разглашать пока эту тайну. Зачем напрасно волновать мать и братьев! К тому же неизвестно, жива ли еще обитательница Дымящейся горы? В записке нет числа, и с того времени, как девушка привязала ее к лапке альбатроса, могло пройти много лет.

Итак, тайну решили не открывать, но, к сожалению, отец и сын пока не придумали, как найти англичанку…

Но Йоханн все же решил тщательно обследовать Жемчужный залив, чтобы узнать, насколько безопасно продвижение по нему. Мать хоть и неохотно, но согласилась остаться дома с Францем. А Эрнст, Фриц и Жак, естественно, сопровождали отца.

Итак, на следующий день, одиннадцатого апреля, шлюпка вышла из устья Шакальего ручья, течение быстро подхватило и понесло ее к северу. Путешественники взяли с собой некоторых домашних животных — обезьянку Щелкунчика, принадлежащего Жаку шакала, собаку Билли, хотя при ее почтенном возрасте такие плавания для нее опасны, и, наконец, двух молодых догов — Каштанку и Буланку.

Фриц шел впереди на каяке. Обогнув мыс Обманутой Надежды, он повернул на запад, направляясь к скалам, где на валунах грелись моржи и другие морские млекопитающие. Внимание же отца привлекли не эти громадные неуклюжие животные, а жемчужные кораблики, которыми любовался несколькими днями раньше и Фриц. Бухта буквально кишела этими грациозными головоногими. А когда при бризе они раскрывали свои прозрачные перепонки, то казалось, что плывет настоящая маленькая флотилия.

На расстоянии трех лье от мыса Обманутой Надежды появились характерные очертания другого мыса, того самого, что был назван Фрицем Курносым. А еще через полтора лье показалась арка, за ней и находился Жемчужный залив. Проходя под этой естественной аркой, Эрнст и Жак не удержались от того, чтобы не набрать несколько гнезд саланган, несмотря на то что птицы остервенело защищались.

Миновав узкий проход под аркой и между грядой скал, путешественники вышли наконец к цели своей поездки — обширной бухте величиной семь-восемь лье по окружности.

Они испытывали истинное наслаждение, когда продвигались по этой великолепной водной глади, посреди которой иногда возникали лесистые островки, а по берегам шумели густые лесные массивы, поднимались невысокие холмы… На западном берегу они увидели небольшую речушку, терявшуюся в лесу.

Шлюпка причалила к маленькому заливчику, недалеко от отмели с множеством жемчужниц. Близился вечер, и Церматт решил расположиться на берегу лагерем. Развели огонь, испекли в золе несколько яиц. Они вместе с пеммиканом — высушенным мясом, сладким картофелем и кукурузным печеньем пригодились на ужин. На ночлег из предосторожности перешли в шлюпку, оставив Каштанку и Буланку защищать лагерь от шакалов, их вой уже слышался вдали от берега.

Три дня, с двенадцатого по четырнадцатое, занимались ловлей моллюсков, между перламутровыми створками которых находились драгоценные крупные жемчужины, а с наступлением вечера Фриц и Жак отправились пострелять диких уток и куропаток в ближайшем леске на правом берегу реки. При этом они соблюдали осторожность, ибо в лесу водились кабаны и более опасные хищники.

И действительно, в последний день мужчины наткнулись на льва и львицу, оглашавших окрестности могучим рычанием. Не ожидавших нападения хищников сразили на месте две меткие пули Жака и Фрица. Правда, львица успела все-таки ударом лапы раздробить череп старушки Билли, о чем Жак горько сожалел.

Этот случай подтвердил, что к юго-западу от Жемчужной бухты, совсем недалеко от Земли обетованной, водятся хищники. И если они не проникли до сих пор через ущелье Клюз во владения колонистов, то просто по счастливой случайности: Церматт стал уже подумывать о том, что следует заградить, насколько это возможно, узкий проход в скалистой преграде. А пока отец ограничился строгими внушениями: страстным охотникам Фрицу и Жаку не увлекаться рискованными походами и избегать опасных встреч.

Весь третий день посвятили добыванию из раковин жемчуга. Огромная куча моллюсков, сваленных на песчаном берегу, начала уже разлагаться, выделяя вредные для здоровья миазмы[152], поэтому отец и сыновья решили возвращаться, тем более что долгое их отсутствие, конечно, вызывает беспокойство у матери.

Ранним утром каяк и следовавшая за ним шлюпка отчалили от берега Жемчужной бухты. Но, дойдя до арки, Фриц вдруг резко повернул лодку на запад. Отец, заранее предупрежденный сыном, не сомневался, что тот отправился на поиски Дымящейся горы.

Глава V

Отец и братья направляются на поиски Фрица. — Юноша находит на Дымящейся горе молодую англичанку. — Дженни Монтроз рассказывает о себе. — Девушка начинает новую жизнь в семье Церматт.

Можно себе представить, как беспокоился Церматт, думая об опасностях, подстерегавших сына в этой поездке. Но он не мог ни остановить его, ни следовать за ним, и шлюпка продолжала свой путь к мысу Обманутой Надежды.

Дома Йоханн не стал объяснять настоящей причины отсутствия сына, чтобы не волновать своих близких. Он сказал лишь, что Фриц решил произвести разведку западного берега острова. Но когда сын не появился и на третий день, обеспокоенный отец решил отправиться на его поиски.

Двадцатого апреля, на рассвете, вся семья, взяв запас продовольствия, погрузилась на «Элизабет» и отправилась в плавание.

Более благоприятной погоды нельзя себе и пожелать. С юго-востока дул попутный ветерок, и шаланда легко заскользила в сторону Жемчужной бухты. После полудня, миновав скалистые выступы, судно вошло в залив и бросило якорь в устье речки, где еще виднелись следы недавней стоянки. Все собрались уже высаживаться, когда послышался тревожный возглас Эрнста:

— Смотрите, дикарь!

В самом деле, в западной стороне бухты, между скалистыми островками, они увидели каяк, как всем показалось, стремящийся избежать встречи с шаландой.

До сих пор у обитателей Новой Швейцарии не было ни малейших оснований считать, что эту землю кроме них населяет кто-то еще.

На всякий случай, в ожидании возможного нападения, на шаланде стали готовиться к обороне. Но когда с заряженными пушками и ружьями «Элизабет» приблизилась к каяку на несколько кабельтовых, Жак вскрикнул:

— Это же Фриц!

Да, это в самом деле их пропавший брат. Издалека он не узнал шаланду и тем более не ожидал встретить ее у берегов Жемчужной бухты. Из предосторожности Фриц вымазал себе руки и лицо, став похожим на туземца.

Расцеловавшись со своими близкими, измазав при этом всех сажей, Фриц незаметно отвел в сторону отца и тихо сказал:

— Все хорошо, я ее нашел.

— Неужели? Англичанку с Дымящейся горы?

— Да, она там. Это отсюда недалеко, на одном из островов бухты.

Ничего никому не говоря, Церматт направил шаланду к указанному Фрицем островку в западной части бухты. Пристав к берегу, путешественники увидели пальмовую рощицу, а под одним из деревьев — шалаш. Фриц подал сигнал выстрелом из пистолета, и тотчас же с дерева спрыгнул юноша.

Это было первое человеческое существо, которое Церматты увидели за все время пребывания на острове. Им оказался вовсе не юноша, а молодая девушка — англичанка, двадцати лет, в одежде юнги.

Теперь-то Фриц поведал матери и братьям, как он узнал о заброшенной на вулканический остров бедняжке, как отправил ей записку, но девушка ее, как оказалось, не получила, ибо альбатрос не возвратился на Дымящуюся гору.

Трудно описать, с каким волнением слушали этот рассказ все члены семейства, какой восторженный прием встретила Дженни, как нежно, по-матерински прижимала ее Бетси к своей груди. Со слов Фрица Дженни уже знала все о Новой Швейцарии и ее обитателях, а ее история еще впереди. «Элизабет», не задерживаясь более, покинула Жемчужную бухту, только число ее пассажиров теперь увеличилось.

Швейцарцы и англичанка почти не испытывали языковых трудностей, так как и с одной, и с другой стороны все довольно сносно изъяснялись на английском и немецком языках. И сколько душевного внимания и нежности оказали девушке все представители семейства во время этого короткого плавания! В лице супругов Церматт и их сыновей она обрела и отца, и мать, и братьев. Ну а Фриц, Эрнст, Франц и Жак сразу стали относиться к Дженни как к родной сестре.

Во время своего существования на Дымящейся горе Дженни приходилось самой мастерить множество вещей. Некоторые из них она захотела взять с собой как дорогие воспоминания о незабываемо трудных днях. Кроме того, у нее были и живые существа, два верных товарища, с ними Дженни расстаться не могла — баклан, выученный ловить рыбу, и шакал, тоже прирученный.

«Элизабет» быстро неслась вперед на всех парусах, чему способствовал свежий бриз. Погода стояла великолепная. И как только шаланда обогнула мыс, Церматт не мог устоять против соблазна познакомить молодую англичанку с наиболее живописными уголками Новой Швейцарии.

Прежде всего сделали остановку у дачи Панорамный холм, откуда открывался чудесный вид на Скальный дом. Тут и решили заночевать. Давно уже Дженни не спала таким безмятежным сном.

Как только занялась заря, Фриц и Франц отправились на каяке в Скальный дом, чтобы подготовиться к приему гостьи. За ними вышла в море и «Элизабет», но скоро опять сделала остановку, на этот раз у Китового острова, где так много кроликов. Церматт решил сделать девушке подарок по случаю ее появления в Земле обетованной: отныне она становится владелицей острова. Этот дар она приняла с глубокой благодарностью. Отсюда рукой подать до Соколиного Гнезда и фермы Лесной бугор. Но отправиться туда гораздо приятнее пешком, поэтому родители решили доставить Фрицу удовольствие — пусть он лично познакомит девушку с этими живописными местами немного позже. И шаланда уже без остановок направилась к устью Шакальего ручья. Как только «Элизабет» достигла входа в бухту Спасения, с батареи Акульего острова прогрохотали три пушечных залпа, и одновременно в честь молодой англичанки в небо взметнулся флаг. С шаланды тоже ответили тремя выстрелами из двух маленьких пушек, после чего «Элизабет», лишь немного опередив каяк Фрица и Франца, причалила к берегу.

Теперь семья в полном составе отправилась в Скальный дом.

С восторгом и удивлением осматривала Дженни это благоустроенное жилище в гроте, обстановку комнат, галерею, но более всего ее поразило то, что стояло на обеденном столе. Современная европейская посуда, вывезенная с «Лендлорда», соседствовала здесь с чашками из бамбука, тарелками из скорлупы кокосового ореха, кубками из страусовых яиц — плодов творческой фантазии Фрица и братьев.

Обед состоял из свежей рыбы, жаркого из дичи, ветчины, всевозможных фруктов, все это запивали превосходным канарским вином и медовым напитком.

Гостье отвели почетное место между господином и госпожой Церматт. Девушка не смогла удержать слезы, когда увидела слова, составленные из цветных гирлянд, висевших над столом.

«Приветствуем тебя, Дженни Монтроз! Да будет благословенно твое прибытие на землю швейцарских робинзонов!»

И молодая англичанка начала рассказывать свою историю.

Дженни — единственная дочь майора Уильяма Монтроза, офицера Индийской армии[153]. Когда она была еще совсем маленькой девочкой, ей приходилось следовать за отцом из гарнизона в гарнизон. Оставшись в семь лет без матери, Дженни постоянно чувствовала неустанную заботу отца, однако он стремился выработать в ней прежде всего самостоятельность и приучить к жизненной стойкости, если ей когда-нибудь придется лишиться последней опоры. Она получила не только основательное общее образование, но обучилась верховой езде и стрельбе, в чем показала необыкновенные способности, столь редкие у женщин.

В середине 1812 года майор Монтроз, произведенный в полковники, получил приказ сопровождать в Европу ветеранов Индийской армии на борту военного корабля. После этого предстояла дальняя экспедиция в качестве командира полка. По ее окончании полковник предполагал уйти в отставку и наконец отдохнуть от всех тревог неспокойной жизни военного человека.

Не имея возможности взять с собой дочь на судно, предназначенное для перевозки войск, полковник Монтроз поручил позаботиться о дочери своему другу, капитану Гринфельду. Капитан взял Дженни вместе с ее горничной на борт своего судна «Доркас», отплывшего в Европу несколькими днями раньше.

Неприятности начались с самого начала. После выхода из Бенгальского залива судно попало в сильнейшую бурю, потом подверглось преследованию французским фрегатом[154] и вынуждено было искать убежища в порту Батавия. Когда неприятельское судно исчезло с горизонта, «Доркас» поднял паруса и направился к мысу Доброй Надежды.

Время для плавания выдалось неблагоприятное. Почти постоянно дули сильные ветры. После шквала, налетевшего с юго-запада, «Доркас» сбился с пути, и в течение недели капитан Гринфельд никак не мог определить положение корабля. Однажды ночью судно наскочило на рифы невдалеке от незнакомого берега в необъятном Индийском океане. Поблизости виднелся неизвестный остров. Экипаж, пересев на шлюпку, решил добраться до берега. Вторая шлюпка досталась пассажирам, среди них оказались Дженни и ее горничная. Корабль уже дал течь и должен был скоро потонуть. Охваченные паникой, пассажиры старались покинуть его как можно скорее. Через полчаса вторую шлюпку опрокинул громадный вал, а первая исчезла в темноте ночи еще раньше.

Когда Дженни пришла в сознание, то увидела себя на песчаном берегу, куда ее вынесли волны. Вокруг она не обнаружила ни одного человеческого существа, из чего заключила, что никому больше не удалось спастись при кораблекрушении.

Девушка не знала, сколько времени прошло с тех пор, как шлюпка перевернулась. Она нашла в себе силы, чтобы дотащиться до грота. Там обнаружила несколько яиц и, подкрепившись, уснула.

Сон восстановил ее силы. Поднявшись рано утром, она прежде всего высушила на солнце свой мужской костюм, который надела во время морского путешествия. К счастью, в кармане оказалось огниво. Высечь огонь теперь не составляло труда. Надеясь найти кого-нибудь из пассажиров или экипажа «Доркаса», Дженни обошла весь островок. Но не нашла никого и ничего, кроме деревянных обломков погибшего корабля, пригодившихся ей, чтобы поддерживать огонь.

Можно лишь поражаться стойкости и физической выносливости юной девушки, что безусловно было результатом ее мужественного воспитания. Это помогло ей не пасть духом и не предаться отчаянию.

На ночлег Дженни решила устроиться в гроте. Несколько гвоздей, выдернутых из обломков судна, стали ее первыми и единственными инструментами. Наделенная ловкими руками и изобретательным умом, она смастерила разные предметы первой необходимости. Прежде всего — лук и стрелы и с их помощью стала охотиться за плавающей и летающей дичью, к счастью, многочисленной на этом островке. Таким образом она обеспечила себе совсем неплохое питание. Потом Дженни приручила баклана и шакала, и они стали ее помощниками на охоте.

Посреди островка, куда море выбросило бедняжку, возвышалась гора вулканического происхождения, из ее кратера временами вырывались дым и пламя. Вскарабкавшись на вершину, возвышавшуюся на какую-нибудь сотню туазов над уровнем моря, Дженни не смогла увидеть на горизонте ни клочка земли, вокруг были лишь вода и небо.

Дымящаяся гора, достигавшая двух лье в окружности, приютила на своем восточном склоне лишь одну узкую долину со струящимся по ней ручьем. Деревья разнообразных пород с широкими кронами защищали ее и от сильных ветров, и от обжигающих солнечных лучей. Из предосторожности Дженни устроила себе жилище на огромной манглии, очень похожей на ту, что выбрала для устройства своего воздушного дома семья Церматт.

Продовольственные запасы, добываемые охотой в окрестностях долины, рыбной ловлей в ручье и между скал с помощью удочки с крючком, сделанным из гвоздя, плоды и ягоды местных кустарников дополнили несколько банок консервов и бочонков вина, выброшенных на берег на третий день после кораблекрушения. Это позволило молодой англичанке разнообразить пищу, вначале состоящую лишь из кореньев и моллюсков.

Сколько же месяцев прожила Дженни подобным образом на Дымящейся горе, пока ее не нашли?

Вначале она потеряла счет времени. Но потом стала восстанавливать в памяти некоторые факты и, сопоставляя числа, смогла хоть и приблизительно, но все-таки высчитать, что после крушения «Доркаса» миновало два года. Столько же длилось и ее пребывание на острове, и Дженни не ошиблась в своих расчетах.

Не проходило и дня, и в сезон дождей, и летом, когда бы девушка не обращала взгляд к горизонту. Но ни разу ни один парус не забелел на фоне синего неба.

В ясные дни она поднималась на самую высокую точку острова, откуда ей удавалось видеть смутные, еле различимые очертания земли на востоке. Но как преодолеть такое большое расстояние? И какая там земля?

В этих широтах тропического пояса никогда не бывает особенно холодно. Но Дженни страдала от дождей. Она укрывалась в глубине грота, и, поскольку в такую погоду невозможно охотиться или удить рыбу, девушка кормилась тем, что находила поблизости. К счастью, между скал всегда много яиц, а у самого подножия грота — раковин. Если добавить к этому фрукты, запасенные на сезон дождей, то можно считать, что питалась Дженни не так уж плохо.

Промелькнули два года. И однажды умной девушке пришла в голову счастливая мысль, подсказанная, конечно, свыше: привязать к лапке пойманного альбатроса записку о том, что она находится на Дымящейся горе. Правда, точно определить местонахождение острова она не могла. Птица, почувствовав свободу, взмыла вверх и быстро полетела к северо-востоку. Но можно ли надеяться, что альбатрос когда-нибудь возвратится назад?

Прошло несколько дней. Альбатрос не появлялся. И слабая надежда, которую возлагала девушка на свою записку, постепенно исчезала. Но Дженни не отчаивалась и оказалась права. Помощь не тем, так другим путем, но все-таки пришла.

Этот рассказ никто не мог слушать без волнения. Несколько раз Дженни с трудом сдерживала слезы, и тогда Бетси поцелуями осушала мокрые глаза своей названой дочери.

Теперь остается узнать, каким образом Фриц нашел Дымящуюся гору.

Расставшись с отцом, посвященным в план сына относительно поисков молодой англичанки, Фриц миновал арку и направил каяк в противоположную от дома сторону.

Побережье здесь сплошь усеяно рифами и окаймлено скалами. За ними зеленела полоса таких же роскошных деревьев, как и на фермах Лесной бугор и Кабаний брод. Множество речек впадало в маленькую бухту. Эта северо-западная сторона острова сильно отличалась от той, что простиралась от бухты Спасения до бухты Жемчужных Корабликов.

Зной становился все более невыносимым, и Фриц вынужден был высадиться на берег, чтобы немного отдохнуть в тени деревьев. Он старался соблюдать предельную осторожность, зная, что крокодилы, как правило, держатся в устьях рек и могут разнести его лодку на куски.

Достигнув опушки густого леса, Фриц прикрепил свою легкую лодочку к стволу дерева и, страшно усталый, уснул глубоким сном.

На следующий день он плыл дальше до полудня. А во время остановки ему пришлось вступить в поединок с тигром. Юноша ранил разъяренного хищника в бок. И его верный помощник, орел Блиц, уже кружился над поверженным зверем, чтобы выклевать ему глаза. Два метких выстрела Фрица уложили тигра на месте. Но он успел своими острыми когтями растерзать отважную птицу. Опечаленному Фрицу не оставалось ничего другого, как зарыть бездыханного орла в песок. Потом он снова сел в каяк и продолжил свой путь.

Юноша внимательно изучал берег, но нигде пока не обнаружил дымка, который указывал бы на близость Дымящейся горы.

Вода гладкая как зеркало — по-прежнему спокойна, поэтому Фриц решил выйти в открытое море, надеясь оттуда увидеть струйки дыма где-нибудь в юго-западной стороне горизонта. Попутный береговой ветер надувал парус его лодочки. После безрезультатного двухчасового плавания Фриц собирался повернуть обратно, когда наконец увидел на горизонте что-то похожее на дымок…

Все сразу забылось: собственная усталость, мысли о домашних, которые, конечно, тревожатся из-за его столь долгого отсутствия, риск далекого плавания в одиночестве в открытом море, возможные опасности во время пути…

Фриц налег на весла, и каяк быстро заскользил по волнам. Через час он был уже на расстоянии шести кабельтовых от острова, представляющего собой вулканическую гору, откуда вырывался смешанный с пламенем дым.

Восточный берег острова казался бесплодным. Но, обогнув его, Фриц увидел речку, текущую по зеленой долине.

Каяк вошел в узкую бухточку и пристал к песчаному берегу. Направо Фриц увидел грот и спящего у входа в него человека. Это была девушка лет восемнадцати в мужской одежде из парусины, но чистой и аккуратно пригнанной по фигуре, с прелестным нежным и добрым лицом с правильными чертами. Фриц взволнованно разглядывал спящую, не осмеливаясь ее разбудить.

Девушка открыла глаза сама. Увидев незнакомого человека, она очень испугалась. Фриц поднял руки, успокаивая ее этим жестом, и сказал на английском языке:

— Не пугайтесь, мисс. Я не причиню вам зла. Я пришел спасти вас.

И прежде чем девушка смогла выговорить хоть слово, Фриц рассказал, как он поймал альбатроса, как нашел привязанную к его лапке записку с мольбой о помощи. И еще сообщил, что недалеко отсюда, на востоке, находится земля, где живет его семья, тоже спасшаяся от кораблекрушения.

Девушка упала на колени, обращаясь со словами благодарности за спасение к Создателю, затем протянула молодому человеку руки в знак доверия и признательности. Она вкратце рассказала свою историю и показала Фрицу убогое жилище, где провела почти два года.

Долго оставаться на острове Фрицу не хотелось. Уже поздно, а ведь надо успеть еще до сумерек возвратиться домой.

— Пожалуйста, — взмолилась девушка, — уедем не сегодня, а завтра, господин Фриц! Позвольте мне провести этот вечер на Дымящейся горе. Ведь больше я никогда ее не увижу!

Фриц, конечно, согласился с ее просьбой.

Во время ужина, состоящего из того, что приготовила Дженни — а к этому присоединились и запасы Фрица, взятые из лодки, — молодые люди поведали друг другу эпизоды своих весьма необычных приключений.

После вечерней молитвы Дженни заняла привычное место в глубине грота, а Фриц, как верный страж, расположился у входа в него.

На следующий день, рано утром, они уложили в каяк самые разные вещи, с которыми Дженни не хотела расставаться, при этом не забыли также шакала и баклана. Снова надев мужской костюм, девушка заняла место на корме каяка. Легкая лодочка с поднятым парусом весело заскользила по волнам, и через час силуэт Дымящейся горы растаял на горизонте.

Фриц повел лодку самой прямой дорогой к мысу Обманутой Надежды. Но перегруженный каяк наткнулся на подводный камень, так что без ремонта теперь никак не обойтись. Для этого Фриц решил войти в Жемчужный залив и высадить спутницу на одном из островков, где их и застала шаланда.

Об этом и был его рассказ.

Все вошло в привычное русло. Присутствие Дженни оживило жизнь Церматтов в Скальном доме и Соколином Гнезде. Дженни стала членом трудолюбивой и дружной семьи. Недели за неделями незаметно проходили в работе на фермах, уходе за животными.

От Шакальего ручья до Соколиного Гнезда пролегла новая прекрасная аллея плодовых деревьев. Обустроились фермы Лесной бугор и Сахарная Голова, дачи Кабаний брод и Панорамный холм. Построенный по типу швейцарских шале[155], бамбуковый домик в Панорамном холме особенно располагал к отдыху. Сколько приятных часов провела здесь семья! С вершины холма открывался чудесный вид: с одной стороны, обширное зеленое пространство Земли обетованной, с другой, на расстоянии восьми-девяти лье, — открытый океан, сливающийся на горизонте с небом.

В июне, перед началом сезона дождей, стали готовиться к переезду из Соколиного Гнезда в Скальный дом. Наступали самые тягостные для обитателей Новой Швейцарии месяцы. Ежедневные дела за пределами дома ограничивались поездками на фермы, чтобы задать корм скоту, да несколькими часами охоты в окрестностях Соколиного Гнезда — любимого занятия Жака и Фрица.

Но и в такое время маленькое общество не оставалось праздным. Под умелым руководством отца работы не прекращались. Ему усердно помогала Дженни, внося в любую деятельность англосаксонскую предприимчивость, весьма отличную от слишком уж привычного, традиционного подхода к работе, характерного для швейцарцев. Кроме того, девушка начала изучать немецкий язык, а вся семья, в свою очередь, — английский, и через несколько недель Фриц уже мог свободно на нем изъясняться. Так что жаловаться на скуку в эти длинные дождливые дни не приходилось. А присутствие Дженни придавало вечерам особую прелесть. С ее появлением в доме все члены семейства допоздна засиживались в общей зале, не спеша в свои комнаты. Иногда Дженни и Бетси трудились над каким-нибудь шитьем. Но чаще девушку, обладавшую приятным голосом, просили спеть. Она выучила несколько швейцарских песен. С каким наслаждением слушали все в ее исполнении восхитительные, никогда не стареющие, альпийские напевы!

Музыка и пение чередовались с чтением книг, их Эрнст сам выбирал из домашней библиотеки. Как интересно проходили такие минуты отдыха!

В кругу семьи Церматт, его жена, дети и Дженни считали бы себя предельно счастливыми, если бы не мысли о будущем, не воспоминания о родине и не постоянные думы Дженни об отце. О судьбе «Доркаса» вряд ли стало известно в Лондоне за эти два года. Скорей всего там считают, что он погиб во время сильного циклона в Индийском океане.

И наконец, может ли быть полным счастье тех, кто живет в изоляции, не имея никаких контактов с другими людьми. Ведь вся Новая Швейцария — это всего лишь одна семья, спасшаяся от кораблекрушения.

Читателям уже известно, какое неожиданное событие совершенно изменило течение жизни колонистов.

Глава VI

Жизнь на острове после отплытия «Ликорна». — Церматты близко знакомятся с семьей Уолстон. — Горячая пора уборки урожая. — Проведение канала между Шакальим ручьем и Лебяжьим озером. — Итоги закончившегося 1816 года.

В первые дни после отплытия «Ликорна» в Скальном доме царила глубокая печаль. Как будто злой рок задел своим крылом этот скромный уголок земли, до сих пор находящийся под покровительством Провидения. Супруги Церматт после отъезда сыновей заметно приуныли, хотя и сознавали благоразумность такого решения, подсказанного сложившимися обстоятельствами. И ничто не могло ни отсрочить, ни задержать их отъезд.

Можно ли представить себе со стороны отца и матери еще большее великодушие? С ними нет больше Фрица, смелого, умного юноши, деятельного помощника отца, в котором все видели будущего главу семейства. Нет и Франца, последовавшего за братом. Правда, оставались Эрнст и Жак. Первый по-прежнему с усердием занимался самообразованием и благодаря своему увлечению книгами достиг в науках не менее серьезных успехов, чем в хозяйственных делах. Второй разделял страсть Фрица к охоте, рыбной ловле, верховой езде, плаванию и, как и старший брат, любил рискованные путешествия по Новой Швейцарии, ставя себе цель открывать ее новые, пока неизвестные места. И наконец, их покинула прелестная, любимая всеми Дженни. О ней, словно о родной дочери, особенно горевала Бетси. Сердце матери то и дело сжималось при виде того, как пустуют их места в комнатах Скального дома за обеденным столом и в общей зале, где все каждый вечер встречались. Прелесть домашнего очага, осиротевшего после их отъезда, словно померкла как огонь, который больше не поддерживают.

Но они, без сомнения, вернутся. И постепенно печаль расставания утратила свою остроту. Теперь все старались думать только о том, что дорогие им люди возвратятся, а вместе с ними приедут и новые друзья, и прежде всего полковник Монтроз, — отец, конечно, не захочет расстаться с дочерью после ее замужества. Приедет и Долли Уолстон с семьей брата Джеймса, и все они, можно надеяться, тоже захотят здесь поселиться, а за ними в эту отдаленную колонию Великобритании потянутся и другие переселенцы… Конечно же, все будет именно так! Не пройдет и года, как в открытом море за мысом Обманутой Надежды покажется с запада корабль. На этот раз он не пройдет мимо, а направится прямо в бухту Спасения. Этим кораблем будет, несомненно, «Ликорн». Впрочем, как бы ни называлось судно, на нем обязательно приедут полковник Монтроз с дочерью, Фриц, Франц и дети Уолстонов.

Теперь жизнь обитателей Земли обетованной стала совершенно иной. Это уже не спасшиеся от кораблекрушения несчастные люди, нашедшие убежище на незнакомом берегу и смеющие надеяться лишь на случайное спасение, которое могло так никогда и не наступить.

Кроме того, стало точно известно, где находится остров. Лейтенант Литлстон вычислил долготу и широту Новой Швейцарии, и сообщит эти данные в Адмиралтейство Великобритании, откуда не замедлит последовать распоряжение о присоединении новой колонии к английским владениям. Покидая остров, корвет становился как бы связующей цепочкой, которая должна соединить открытую швейцарцами новую землю с Европой и которую уже никто не в состоянии разрушить.

Правда, исследована пока только часть северного берега длиной в четырнадцать — шестнадцать лье, начиная от залива Ликорн и до островков вблизи Дымящейся горы. За прошедшие одиннадцать лет колонисты ни разу не преодолели все расстояние от бухты Спасения до Жемчужного залива ни на шаланде, ни на каяке. Ни разу Церматт и сыновья не делали попытки перевалить через ущелье Клюз или добраться до горных хребтов, окаймляющих с противоположной стороны освоенную ими Зеленую долину.

Уход «Ликорна» не уменьшил, кстати, численность жителей Скального дома благодаря присутствию здесь семейства Уолстон.

Господин Уолстон, сорокапятилетний мужчина, имел довольно крепкое сложение, но его здоровье пошатнула изнурительная лихорадка — он подхватил эту болезнь в Новом Южном Уэльсе, в Австралии. Благотворный климат Новой Швейцарии и забота окружающих быстро восстанавливали силы англичанина. Его обширные познания и опыт механика-строителя не могли здесь не пригодиться. Церматт уже подумывал о проведении с помощью друга мелиоративных работ, которые давно планировал осуществить. Однако, пока вновь прибывший колонист не восстановит полностью свое здоровье, думать об этом рановато. Но более всех к Уолстону привязался Эрнст, у этих двоих оказалось очень много общего.

Жена Уолстона, Мери, на несколько лет моложе Бетси Церматт. Обе женщины понравились друг другу сразу, а с течением времени их взаимная симпатия становилась все прочнее. Деятельные, любящие порядок, преданные семье, они вместе вели хозяйство в Скальном доме, разделяя между собой и все хлопоты на фермах.

Старшей дочери Уолстонов, Анне, исполнилось семнадцать лет. Здоровье девушки тоже слегка подкосила лихорадка, и пребывание в Новой Швейцарии пошло ей на пользу. Постепенно она окрепла, на бледном личике снова заиграл нежный румянец. Белокурая, с красивыми чертами лица, слегка покрытого загаром, с задорным взглядом больших голубых глаз, легкой походкой, Анна обещала стать в скором времени просто красавицей. Долли казалась полной противоположностью старшей сестры. Четырнадцатилетняя девочка, живая и шаловливая, наполняла дом смехом и озорным весельем. Разумеется, этот птенчик, улетевший на несколько месяцев, вернется, и его щебетанье снова будет веселить маленькое общество.

С возвращением «Ликорна» нынешнее жилье, естественно, станет тесным, так что пора подумать о его расширении. Конечно, Дженни, Фриц и полковник Монтроз, а с другой стороны, сын Уолстона и его семья никак не должны жить в одном помещении. А если вместе с ними прибудут и новые колонисты, то, само собой разумеется, понадобятся новые постройки. Удобных мест для такого строительства на Земле обетованной предостаточно — как на левом берегу Шакальего ручья, так и вдоль морского побережья вблизи Фламингового болотца или, наконец, по обеим сторонам тенистой дороги, ведущей из Скального дома в Соколиное Гнездо.

Эти вопросы Церматт и Уолстон часто оживленно обсуждали, и в таких разговорах охотно принимал участие Эрнст, причем его мнение выслушивалось весьма внимательно.

А тем временем Жак, к которому целиком перешла работа, выполняемая до сих пор старшим братом, а именно — добывание дичи к столу, усердно решал проблему продовольственного снабжения.

В сопровождении верных Каштанки и Буланки он ежедневно мерил шагами леса и поля, где водилось много всевозможной дичи. Обшаривая болота, он не возвращался домой без дикой утки или кулика, и это вместе с живностью из домашнего птичника давало возможность разнообразить обеденный стол. В таких ежедневных походах Жака неизменно сопровождал и шакал Коко, соперничая с собаками. Молодой охотник чаще всего садился верхом на онагра, оправдывавшего данную ему хозяином кличку Легконогий, или на страуса Ветрюгу, или на буйвола Буяна, который носился среди высоких деревьев как ветер.

Родители постоянно наказывали неутомимому охотнику никогда не переступать пределов Земли обетованной и особенно не переходить за ущелье Клюз, где можно подвергнуться нападению хищников. Жак давал матери обещание не отсутствовать более двух дней и обычно возвращался домой к ужину. Но, несмотря на это, сердце матери всякий раз тревожно сжималось, когда сын с быстротой молнии исчезал за деревьями, окружавшими Скальный дом.

Эрнст предпочитал охоте спокойное занятие рыбной ловлей. Он отправлялся обычно на скалистый берег Фламингового болотца или на берег Шакальего ручья, где достаточно всевозможной рыбы (лососей, макрелей[156], сельди), устриц, а у подножия скал водились в огромном количестве раки, омары, моллюски. Иногда к нему присоединялась Анна, и это молодому человеку доставляло огромное удовольствие.

Девушка добросовестно заботилась о баклане и шакале, ведь Дженни, уезжая, оставила своих питомцев на ее попечение. И, надо полагать, они оказались в хороших руках. По возвращении Дженни найдет своих любимцев в полном здравии. И может ли быть иначе, если им предоставлена полная свобода бродить повсюду до самой ограды Скального дома! Баклан сразу же нашел общий язык с обитателями птичника, в отличие от шакала — тот никак не хотел подружиться с шакалом Жака, хотя молодой человек очень старался добиться мира между ними. Но эти животные кусали и царапали друг друга.

— Я отказываюсь от мысли их помирить, — сказал он как-то Анне. — Может быть, что-нибудь получится у вас?

— Попробую, — ответила девушка. — Если проявлять больше терпения, то, думаю, они могут стать со временем друзьями.

— Попытайтесь, дорогая Анна, ведь и шакалов можно сделать миролюбивыми.

— Как, например, вашу обезьянку Щелкунчика? Эта проказница только и ждет случая, чтобы укусить любимицу Дженни!

Щелкунчик действительно недолюбливала новую обезьянку, между ними никак не налаживалось согласие, хотя обе были прирученными.

Так шли дни за днями, Бетси и Мери ни минуты не сидели без дела. Если супругу Церматта чаще всего заставали за починкой белья и платья, то Мери Уолстон, отличная портниха, постоянно шила и перешивала платья и юбки из материи, бережно сохраняемой еще со времени крушения «Лендлорда».

Погода установилась отличная. Жара была еще не слишком изнуряющая, и ветер с моря освежал нагретый солнцем воздух. Пришла последняя неделя октября, соответствующая апрелю в северных широтах. Еще несколько дней, и наступит ноябрь — месяц пробуждения природы в Южном полушарии, когда все распускается и цветет.

Колонисты стали все чаще наведываться на фермы, то пешком, то на телеге, запряженной парой буйволов. Эрнст обычно совершал поездки на ослике, а Жак — верхом на страусе. Уолстон считал, что эти прогулки очень полезны для его здоровья. Лихорадка напоминала о себе все реже. Легкие приступы донимали теперь лишь временами.

Из Скального дома в Соколиное Гнездо вела живописная тенистая дорога, по обе стороны которой еще десять лет назад были посажены каштановые, ореховые и вишневые деревья. Привал иногда продолжался целые сутки. Какое удовольствие испытывала дружная компания, когда, взобравшись по внутренней лестнице Соколиного Гнезда, достигала площадки, защищенной от палящих лучей солнца развесистыми ветвями манглии! Сейчас, конечно, это жилище стало тесновато, но, по мнению Уолстона, расширять его не стоило: все равно вместить всех оно не в состоянии.

Церматт как-то заметил по этому поводу:

— Вы правы, господин Уолстон. Постоянно жить на ветвях деревьев хорошо лишь робинзонам, у которых главная забота — уберечься от хищников, что мы делали в первые дни нашего пребывания на острове. Но теперь положение изменилось. Мы уже не потерпевшие кораблекрушение, мы настоящие колонисты.

— Кстати, — продолжил свою мысль Уолстон, — ведь надо подготовиться и к возвращению наших детей, а времени остается совсем немного, мы едва успеем приготовить Скальный дом, чтобы всех принять.

— Если уж заниматься перестройкой, — заметил Церматт, — то лучше всего это делать в Скальном доме. Где еще можно найти жилище более безопасное в сезон дождей? Я, как и господин Уолстон, тоже считаю, что Соколиное Гнездо для всех слишком тесно, поэтому на лето лучше всего переехать на Лесной бугор или на Сахарную Голову.

— А я предпочла бы Панорамный холм, — заметила Бетси. — Там можно разместиться с большими удобствами, правда, после некоторого ремонта.

— Прекрасная мысль! — воскликнул Жак. — А какой оттуда открывается вид на море до самой бухты Спасения! Этот холм как бы предназначен для летней дачи.

— Или крепости, — добавил отец, — господствующей над всем островом.

— Крепости? — переспросил Жак.

— Не забывай, мой сын, что Новая Швейцария скоро станет английской колонией и интересы Великобритании потребуют укрепления ее безопасности. Батарея Акульего острова вряд ли сможет защитить будущий город, а он скорее всего возникнет между Скальным домом и Соколиным Гнездом. Я нисколько не сомневаюсь, что форт возведут именно на Панорамном холме.

— Пожалуй, лучше бы его соорудить поближе к берегу — на мысе Обманутой Надежды, например, — заметил Уолстон. — В таком случае можно сохранить и дачу.

— Я тоже предпочел бы второй вариант, — заявил Жак.

— И я, — поддержала его мать. — Давайте все же сохраним и Панорамный холм, и Соколиное Гнездо, они нам дороги как воспоминания о первых днях пребывания на острове. Жаль, если они исчезнут.

Все понимали эти чувства Бетси, но вскоре положение изменится. Пока Новая Швейцария принадлежала только семье Церматт, думать о создании оборонительных сооружений было смешно. Но теперь, когда колония станет принадлежащей Великобритании территорией и займет свое место среди других заморских владений Соединенного Королевства, появится и необходимость возведения системы береговых оборонительных батарей.

Может быть, первым поселенцам еще придется пожалеть о последствиях, которые повлечет за собой прибытие «Ликорна» к берегам Новой Швейцарии.

Впрочем, сейчас у них совсем другие проблемы: приближается пора сбора урожая, не говоря уже о заготовке на зиму корма для скота.

Появилась еще одна забота. Во время первого посещения Китового острова Уолстона поразило обилие кроликов. Эти быстро размножающиеся грызуны исчислялись там тысячами, чему способствовали, конечно, благоприятные для них условия. Густой травяной покров обеспечивал им хорошее пропитание. Найдет ли Дженни, возвратившись, свои владения такими же цветущими, как в ту пору, когда Церматт подарил ей этот остров?

— Возможно, вы поступили правильно, поселив кроликов здесь, — заметил Уолстон Церматту. — Со временем их станет несметное количество, и они могут истребить все поля Земли обетованной, если появятся там. В Австралии, откуда мы прибыли, эти животные чуть не стали бичом еще более страшным, чем саранча в Африке. И если бы не предприняли срочные меры, эти грызуны уничтожили бы всю растительность на австралийской земле[157].

В последние месяцы года отсутствие ловких рабочих рук Франца и Фрица ощущалось особенно остро, несмотря на то что заменившая их семья Уолстон тоже не щадила себя.

Время сбора урожая — всегда самая тяжелая и горячая пора. Сколько усилий и труда требует уход за рисовыми, кукурузными, маниоковыми полями, расположенными по другую сторону Фламингового болотца! А сбор плодов с деревьев, как прижившихся здесь европейских, так и местных — бананов[158], гуайяв, какао, коричников[159]… Да еще уборка саго, злаковых — пшеницы, риса, гречихи, ржи[160], ячменя… и наконец, уборка сахарного тростника, выращиваемого на ферме Сахарная Голова…

Вся эта трудоемкая огромная работа ложилась в основном на плечи четырех мужчин, хотя им и помогали женщины. А через несколько месяцев все начиналось сначала, ибо земля Новой Швейцарии отличалась такой плодовитостью, что два урожая в год не истощали ее.

С другой стороны, женщины — Бетси, Мери и Анна — не могли забросить и домашние дела — починку и стирку белья, стряпню, уборку, словом, все, что требует от них домашнее хозяйство. Поэтому, когда мужчины отправлялись в поле, то одна, а иногда и все женщины оставались дома.

Как ни плодовита Земля обетованная, но все же урожаю часто угрожала гибель от летней засухи. Поэтому система искусственного орошения здесь крайне необходима.

На всей территории в несколько сот гектаров не существовало иных источников орошения, кроме Шакальего ручья и ручья Соколиного Гнезда — на востоке и Восточной реки, впадавшей в бухту Жемчужных Корабликов, — на западе. То, что здесь недостаточно влаги, сразу бросилось в глаза Уолстону, и однажды он завел на эту тему разговор.

— Не вижу особой трудности, — сказал он, — в установке водяного колеса, использующего водопад на Шакальем ручье в полулье выше Скального дома. Среди предметов, оставшихся после крушения «Лендлорда», дорогой Церматт, я обнаружил два корабельных насоса. Так вот, колесо приведет их в действие, чтобы закачивать воду в резервуар, откуда она по водопроводным трубам потечет на поля Лесного бугра и Сахарной Головы.

— Но где взять водопроводные трубы? — полюбопытствовал Эрнст.

— Мы соорудим в больших размерах то, что вы уже сделали в миниатюре, когда отводили воду из Шакальего ручья на огороды Скального дома, — объяснил Уолстон. — Вместо бамбука можно использовать стволы саговых пальм, предварительно выдолбив сердцевину. Такая работа нам по силам.

— Превосходно! — воскликнул Жак. — Тогда наши земли станут еще плодороднее, и мы получим огромный урожай, так что даже не будем знать, что с ним делать, ведь рынка в Земле обетованной пока нет…

— Нет, но будет, — уверенно заявил Церматт, — так же как будет город, сначала один, потом несколько, и не только в Земле обетованной, но и в других местах Новой Швейцарии. Это следует иметь в виду, дорогой мой.

— И когда появятся города, — добавил Эрнст, — то его многочисленному населению потребуется пропитание. Поэтому от земли необходимо взять все, что она может дать.

— И мы этого добьемся, — добавил Уолстон, — и добьемся с помощью системы орошения, и я этот проект разработаю, если вам будет угодно.

Жак промолчал. То, что здесь предполагается создание английской колонии с многочисленными переселенцами разных национальностей, вряд ли могло ему понравиться. В глубине души и мать была с ним согласна.

Как бы то ни было, но редкие часы отдыха после полевых работ Церматт, Уолстон и Эрнст посвящали работе над проектом орошения. Производя всякого рода измерения и вычисления, они пришли к выводу, что условия для строительства канала весьма благоприятны.

Действительно, в четверти лье от фермы Лесной бугор находилось Лебяжье озеро, вода в нем в сезон дождей сильно поднималась, в то время как в засушливое время года ее уровень так опускался, что озеро почти высыхало. Рытье осушительных канав не давало результата. Если же заимствовать воду из Шакальего ручья, то можно поддерживать в озере постоянно высокий уровень, что позволит брать из него, как из резервуара, воду для полива окрестных полей и, таким образом, с помощью хорошо отработанной системы водоотводов добиться высокой урожайности.

Правда, расстояние между водопадом и берегом озера составляет доброе лье, и, чтобы провести трубопровод такой длины, потребуется громадный труд. Для самого же водопровода придется срубить множество пальм.

К счастью, новые исследования, проведенные Эрнстом и Уолстоном, показали, что длину водопровода можно значительно уменьшить.

И вот наконец наступил момент, когда Эрнст объявил во время ужина после трудового дня:

— Отец, господин Уолстон и я после более точных расчетов пришли к заключению, что достаточно поднять уровень Шакальего ручья на тридцать футов, чтобы отвести воду на протяжении двухсот туазов до того места, где начинается уклон к Лебяжьему озеру. Отсюда достаточно прорыть канаву, чтобы вода сама собой потекла в озеро.

— Это так, — подтвердил Церматт, — поэтому и работы можно значительно упростить…

— Таким образом, — продолжал Уолстон, — именно Лебяжье озеро станет резервуаром для полива полей Лесного бугра, Сахарной Головы и даже Кабаньего брода. Причем озеро будет получать лишь то количество влаги, которое необходимо для орошения, а все излишки стекут в море.

— Думаю, строительство канала — хорошее дело, — сказал в заключение Церматт, — и новые колонисты будут нам за это благодарны.

— Но только не первые поселенцы, довольствовавшиеся тем, что давала им природа, — горячо возразил Жак. — Бедная речка! Тебя хотят заставить вертеть колесо, у тебя хотят отнять часть тебя самой, и все только для того, чтобы обогатить людей, которых мы даже не знаем!

— Жак решительно против колонизации острова, — заметила Мери Уолстон.

— Обе наши семьи хорошо устроились на этой земле и живут в полном благополучии и достатке. Чего же нам еще желать, госпожа Уолстон?

— Не будем спорить! Наверное, образ мыслей Жака изменится, когда осуществятся все задуманные планы, — рассудила Анна.

— Вы уверены в этом, мадемуазель? — насмешливо обратился к ней Жак.

— Когда же начнутся ваши великие труды? — спросила Бетси.

— Через несколько дней, дорогая, — ответил Церматт. — Как только соберем урожай, наступят целых три месяца передышки до следующих полевых работ.

Так и порешили. И вот колонисты приступили к тяжелой работе, продолжавшейся пять недель — с пятнадцатого ноября до двадцатого декабря. Прежде всего совершили множество поездок на Панорамный холм, чтобы нарубить саговых пальм в окрестных лесах. Выдолбить их оказалось не так уж трудно. Собранная из стволов масса также не должна пропасть: ее заботливо сложили в бамбуковые бочки. Перевозка срубленных стволов — самая сложная и трудоемкая часть всей работы — выпала на долю Церматта и Жака, Они соорудили себе в помощь нечто похожее на двухколесную телегу или ломовые дроги[161] (позже такие телеги стали широко использоваться и в Европе) и впрягли в нее двух буйволов, онагра и осла.

Эрнст предложил наиболее простой способ перевозки, значительно облегчавший трудоемкую работу. Тем не менее буйволам, онагру и ослу приходилось нелегко, и однажды, не выдержав, Жак сказал:

— Жаль, отец, что у нас нет пары слонов. Мы избавили бы наших бедных животных от тяжелого труда.

— Но тогда пришлось бы помучить этих славных толстокожих…

— Ну нет! Слоны настолько сильны, что тяжеленные стволы для них просто как спички. Если бы знать, что они есть где-то в Новой Швейцарии, то не мешало бы их приручить.

— Нет, Жак! Я решительно против того, чтобы слоны проникли в Землю обетованную, страшно подумать, в какое ужасное состояние превратят они наши поля!

— Да, это так. Тем не менее, если представится случай встретить их на обширных просторах близ Жемчужного залива или в окрестностях Зеленой долины…

— …То мы этим случаем воспользуемся, но не будем создавать его специально… Это слишком большой риск…

В то время как Церматт и Жак занимались перевозками, Уолстон и Эрнст были поглощены устройством гидравлического колеса. Здесь очень пригодились знания и опыт Уолстона. Но и Эрнст, довольно сведущий в вопросах механики, оказывал старшему товарищу существенную помощь.

Колесо установили у подножия водопада на Шакальем ручье таким образом, чтобы приводить в действие поршни корабельных насосов. Вода, поднявшись на высоту тридцать футов, будет собираться в бассейне, вырытом на левом берегу, затем пойдет по трубам из саговых пальм, первые из них уже проложены вдоль крутого берега.

Работы проводились так энергично, что уже к двадцатому декабря канал был полностью готов выполнять свою роль.

— Не устроить ли нам по случаю завершения работ праздник? — внесла предложение Анна.

— Разумеется, — ответил с готовностью Жак. — Давайте сделаем так, будто мы присутствует при открытии канала в старой Швейцарии, согласна, мама?

— Делайте как вам хочется, дети, — ответила Бетси.

— Пусть будет так, — поддержал молодых людей Церматт. — Начнем праздновать сразу же, как только пустим в ход колесо.

— А чем закончим? — поинтересовался Эрнст.

— Праздничным обедом в честь господина Уолстона…

— И вашего сына Эрнста, — добавил Уолстон, — он заслуживает большой похвалы за усердие и способности.

— Такие лестные слова слышать, конечно, приятно, господин Уолстон, — ответил молодой человек, — но… ведь у меня был отличный учитель!

На следующий день в десять часов утра в присутствии всех представителей обоих семейств, собравшихся у водопада, происходило торжественное открытие канала. Колесо, приведенное в движение падающей водой, стало безостановочно вращаться, заработали оба насоса, перекачивая воду в бассейн, наполнившийся за полтора часа. Как только подняли заслонку, вода потекла по трубопроводу длиной 200 туазов.

Все восторженно зааплодировали, когда первые струи воды хлынули в канал. По традиции, Эрнст бросил в воду комочек земли, потом колонисты разместились в стоявшей рядом телеге и направились к Лебяжьему озеру. Впереди всех скакал на своем страусе Жак.

Тележка мчалась с такой быстротой, что, несмотря на крюк, который пришлось сделать, колонисты оказались там, где кончался канал, как раз в тот момент, когда на поверхности воды показался брошенный Эрнстом комочек земли. Этот комочек поприветствовали дружными криками «ура». Работу единодушно признали отличной.

Открытие канала состоялось через три месяца после отплытия в Европу «Ликорна». По расчетам Церматта, корабль должен появиться в бухте Спасения ровно через девять месяцев, если только какая-то непредвиденная причина не задержит его.

Не проходило дня, чтобы в Скальном доме не говорили об отсутствующих и мысленно все время не следовали за путешественниками: вот сейчас они приблизились к мысу Доброй Надежды, где Долли встретилась с братом Джеймсом; вот корвет вышел в Атлантический океан и плывет вдоль африканского побережья: и вот наконец он прибывает в Портсмут… Дженни, Фриц, Франц высадились на берег, и вот они уже в Лондоне, где полковник крепко обнимает свою дочь, — он уже не надеялся ее увидеть, — а затем обнимает и того, кто нашел ее на Дымящейся горе и с кем она собирается соединиться брачными узами…

Пройдут девять месяцев, и дорогие всем путешественники возвратятся. Обе семьи соберутся наконец в полном составе, а в недалеком будущем, кто знает, не станут ли их связи еще более тесными…

Так закончился 1816 год, отмеченный событиями, последствия которых коренным образом изменили жизнь колонистов Новой Швейцарии.

Глава VII

Первый день Нового года. — Прогулка в Соколиное Гнездо. — Планы строительства часовни. — Дискуссия. — Подготовка к длительному путешествию. — Отъезд.

Наступило первое января 1817 года. По случаю Нового года оба семейства обменялись поздравлениями и подарками, незначительными по стоимости, но имевшими совсем другую, ни с чем не сравнимую ценность, ибо подобные безделушки по истечении времени становятся дороги как воспоминания. Не было недостатка в комплиментах в этот радостный день, который празднуется на всей земле. Прав был поэт, сказав:

Новый год вступил на сцену,

Неизвестное суля…

Спасшиеся после кораблекрушения встречали Новый год тринадцатый раз, но никогда еще он не отмечался так торжественно, как сегодня. Все соединилось в этом празднике — волнение, искренняя радость, оживление и молодой задор. Особенно старался развеселить общество Жак. Церматт и Уолстон обнялись как старые друзья. Они давно уже смогли оценить и полюбить друг друга в совместной жизни и трудах. С отцовской нежностью поздравил Церматт Анну, Вильстон обнял Эрнста и Жака как родных сыновей. Что касается матерей, то они заключали в объятия и целовали с одинаковой материнской любовью всех — и своих, и не своих детей.

Анну очень тронуло поэтическое приветствие Эрнста. Надо сказать, что молодой человек увлекался поэзией и сам пробовал писать стихи. Впервые они прозвучали после того, как бедный осел сделался жертвой чудовищного боа. В память о погибшем Эрнст написал эпитафию[162] в несколько строк. Вполне понятно, что юная девушка как никто другой вдохновляла молодого Аполлона[163]. Щеки Анны покрылись ярким румянцем, когда Эрнст зачитывал ей свое поздравление в стихах, выражая радость по поводу того, что Анна обрела в Земле обетованной здоровье.

— Здоровье и… счастье! — дополнила девушка, обнимая Бетси Церматт.

Этот день, а он пришелся на пятницу, отпраздновали как воскресенье. Оба семейства обратились к Всевышнему с горячими молитвами, призывая благословение Божие на отсутствующих и выражая Создателю благодарность за все Его благодеяния.

— А наши животные! — воскликнул вдруг Жак.

— При чем тут «наши животные»? — переспросил отец.

— Да все они — Турок, Буланка, Каштанка, буйволы Буян и Ворчун, бык Ревушка, корова Белянка, онагр Легконогий, ослики Стрела, Торопыга и Живчик, шакал Коко, страус Ветрюга, обезьяна Щелкунчик — словом, все наши добрые двуногие и четвероногие друзья…

— Уж не хочешь ли ты, Жак, чтобы твой брат обратился в стихах ко всем, кто обитает в хлеву и в птичнике? — засмеялась мать.

— Нет, мама, не думаю, что наши добрые животные так уж чувствительны к прекрасным рифмам. Но они заслуживают того, чтобы мы пожелали им доброго Нового года и преподнесли двойную порцию корма или хотя бы свежую подстилку.

— Жак прав, — поддержал его отец, — сегодня у наших животных тоже должен быть праздник.

— Не забудем шакала и баклана Дженни, — напомнила Анна.

— Да, да, моя девочка, — сказала Мери Уолстон, — любимцы Дженни получат свою долю…

— А поскольку Новый год на земле повсюду, — добавил Церматт, — давайте вспомним тех, кто сегодня не с нами, но, безусловно, думает о нас.

И теплые воспоминания о пассажирах «Ликорна» опять нахлынули на присутствующих.

Про верных животных в этот день не забыли и никого не обделили ни едой, ни лаской, впрочем, вполне заслуженно.

Затем все общество направилось в столовую Скального дома, где их ожидал праздничный стол, а несколько стаканов старого доброго вина, выпитых за командира корвета, весьма подняли общее настроение.

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы в этот праздничный день заняться какой-то работой, и поэтому Церматт пригласил всех на пешеходную прогулку в Соколиное Гнездо. Пройтись по тенистой аллее, соединяющей зимнее жилище с летним, всего одно лье — не очень утомительно и доставит всем удовольствие.

Стоял чудесный день, хотя солнце уже палило немилосердно. Но два ряда деревьев, окаймляющих аллею, не позволяли ни одному солнечному лучу проникнуть сквозь густоту листвы. Так что это была в самом деле приятная прогулка вдоль берега, с прекрасным видом не безбрежное море с одной стороны, и на зеленые луга — с другой.

Из дома вышли в одиннадцать часов утра, рассчитывая остаться в Соколином Гнезде на всю вторую половину дня, чтобы возвратиться к ужину.

Если оба семейства в этом году не проводили лето ни в одном из дачных мест, то только потому, что жилища требовали перестройки, но такие дела решили отложить до возвращения «Ликорна». С прибытием новых колонистов придется, по-видимому, многое строить на Земле обетованной. Сейчас даже трудно себе представить, каким станет в будущем ее облик.

Достигнув огорода и пройдя по мостику через Шакалий ручей, компания вступила на широкую дорогу, по обе стороны которой росли плодовые деревья, великолепно разросшиеся в тропическом климате.

Шли не спеша. Одного часа оказалось вполне достаточно, чтобы добраться до Соколиного Гнезда. Впереди всех прыгали с громким лаем Каштанка и Буланка. С обеих сторон расстилались поля кукурузы, проса, овса, ржи, ячменя, маниока и картофеля. Второй урожай обещал здесь быть обильным, не говоря уже о полях, расположенных севернее, орошаемых водой, отведенной из Лебяжьего озера.

— Все же идея использовать воду Шакальего ручья оказалась прекрасной, ведь раньше она стекала в море, не принося никакой пользы, — заметил Жак, обращаясь к Уолстону.

Через каждые двести — триста метров делали остановки, во время которых беседа становилась еще оживленнее. Анне доставляло удовольствие собирать цветы, их аромат наполнял воздух на протяжении всего пути. Множество птиц порхали по ветвям деревьев, отягощенных зрелыми плодами. А внизу в высокой траве пробегали время от времени то заяц, то кролик, поднималась в воздух вспугнутая дичь — тетерева, рябчики, бекасы… Ни Эрнсту, ни Жаку не позволили взять с собой ружья, и дичь вела себя так, будто знала об этом, — о том, что люди шли просто на прогулку, а не на охоту.

— Я хотела бы, — заявила при выходе из Скального дома Бетси, — чтобы сегодня эти безобидные создания остались живыми.

Эрнста охота не очень занимала, и он сразу согласился, но вот Жака пришлось уговаривать. Ружье сделалось уже как бы частью его самого, без ружья он чувствовал себя примерно как человек, у которого ампутировали руку.

— Я не собираюсь стрелять. Позвольте мне просто взять ружье с собой. Обещаю не пускать его в ход, даже если в двадцати шагах вспорхнет целый выводок куропаток, — упрашивал юноша.

— Не верю, Жак, что вы сдержите слово. Полагаться можно на Эрнста, но на вас — ну уж нет, — сказала Анна.

— А если нападут хищники — пантеры, медведи, тигры или львы… Не забывайте, ведь они водятся на острове.

— Да, но не в Земле обетованной, — заметил Церматт. — Жак, сделай нам эту уступку. А я хочу тебе напомнить, что в этом году у тебя еще триста шестьдесят четыре дня.

— Високосный ли это год, по крайней мере?

— Кажется, нет, — сказал Эрнст.

— И в этом не везет! — воскликнул молодой охотник.

К часу дня путники, пройдя через лес манглий, добрались наконец до Соколиного Гнезда.

Прежде всего Церматт убедился, что изгородь, за которой находились обитатели птичника, в полном порядке. Ни обезьяны, ни кабаны на этот раз не учинили разбойных действий, так что у Жака нет сегодня повода наказывать возмутителей порядка.

Компания расположилась на отдых на полукруглой террасе с глиняным полом, построенной над корнями гигантской манглий и непроницаемой для воды, потому что ее стены пропитаны смолой и камедью[164]. Отведали медового напитка — бочонки с ним хранились прямо под террасой, потом по винтовой лестнице, устроенной внутри дерева, поднялись на площадку, возвышающуюся на сорок футов над землей.

Какое удовольствие испытывали каждый раз все Церматты, оказываясь здесь, среди роскошной листвы… Ведь это их первое жилище, с ним связано столько воспоминаний! С двумя решетчатыми балконами, комнатами с двойным полом, уставленными красивой легкой мебелью, и кровлей из прочно подогнанных кусочков древесины, это «гнездо» действительно превратилось в восхитительную летнюю дачу. Теперь, когда более просторные постройки решено воздвигнуть в Панорамном холме, Соколиное Гнездо стало служить лишь приютом при остановках на кратковременный отдых. Однако, как заметил однажды Церматт, Соколиное Гнездо следует сохранять до тех пор, пока гигантское дерево в состоянии удерживать его на своих ветвях и пока эта дача не рухнет сама от ветхости на землю.

Когда в послеобеденное время все общество мирно беседовало на террасе, госпожа Уолстон вдруг высказала мысль, к которой нельзя не прислушаться. Никого не удивило, когда глубоко верующая женщина произнесла:

— Дорогие друзья! Я всегда восхищалась и продолжаю восхищаться сейчас тем, во что превратился этот дикий уголок земли — Скальный дом, Соколиное Гнездо, фермы, дачи, поля, — все это результат вашего самоотверженного труда, энергии и ума. Но я не раз уже спрашивала у господина Церматта, почему здесь до сих пор нет…

— Часовни? — тотчас же догадалась Бетси. — Вы правы, дорогая Мери, ведь мы всем обязаны Всемогущему…

— Уж если воздвигать, то лучше храм, — воскликнул быстро увлекающийся любой новой идеей Жак. — Да, именно храм, красивый храм с колокольней. Когда приступим к работе, отец? Строительного материала у нас предостаточно. Проект подготовит господин Уолстон. А мы его обсудим.

— Хорошо, — улыбаясь, произнес Церматт. — Если храм я еще могу себе представить в своем воображении, то где мы возьмем пастора[165] и проповедника…

— Вначале эту роль предоставим Францу, конечно, когда он возвратится, — сообразил Эрнст.

— Пусть этот вопрос вас не беспокоит, господин Церматт, — сказала Мери Уолстон, — мы будем пока молиться в часовне.

— Ваше предложение превосходно, госпожа Уолстон, но не надо забывать, что скоро станут прибывать новые колонисты. Думаю, во время сезона дождей, когда у нас появится много времени, мы и приступим к проектированию и подыщем подходящее место…

— Мне кажется, мой друг, — обратилась г-жа Церматт к мужу, — если мы не будем больше жить в Соколином Гнезде, то его несложно переоборудовать в воздушную часовню.

— Тогда наши молитвы будут ближе к небу, как сказал бы наш дорогой Франц, — добавил Жак.

— Однако это далеко от Скального дома, — сказал Церматт, — на мой взгляд, часовню надо построить вблизи нашего основного жилища — ведь именно вокруг него в будущем возникнут понемногу новые поселения. Но, повторяю, этот вопрос еще нужно хорошенько продумать.

Во все последующие месяцы продолжающегося летнего сезона было столько неотложных работ, что вплоть до пятнадцатого марта колонисты не имели ни одного свободного дня. Уолстон не щадил своих сил, но все же рабочих рук Франца и Фрица так сейчас не хватало, в особенности при заготовке необходимых продовольственных запасов на зиму и кормов для домашних животных. Теперь на фермах было уже около сотни овец, быков, коз, свиней, и хлева Скального дома не могут вместить такое многочисленное стадо. Другое дело — домашняя птица, в зимний сезон ее можно переместить на птичий двор при Скальном доме, здесь несложно обеспечить повседневный уход за курами, дрофами, голубями. Что касается гусей, уток и других водоплавающих, то они наслаждались свободой на пруду невдалеке от Скального дома. И только рабочий скот — ослы, буйволы да дойные коровы с телятами всегда оставались при доме. Так что питание колонистов обеспечивалось круглый год не только тем, что получали с птичьего двора, но и тем, что давали охота и рыбалка, особенно с апреля по сентябрь.

Начиная с пятнадцатого марта работы в поле потребуют участия абсолютно всех колонистов. Одна свободная неделя накануне — самое подходящее время для поездок за пределы Земли обетованной. Именно это стало предметом обсуждения в один из вечеров. После небольшой дискуссии все пришли наконец к единому мнению.

Уолстон пока успел познакомиться лишь с той частью Новой Швейцарии, что простиралась между Шакальим ручьем и мысом Обманутой Надежды, то есть с местами, где расположены фермы и дача Панорамный холм.

— Меня удивляет, дорогой Церматт, — заметил он, — что в течение двенадцати лет ни вы, ни ваши дети не попытались проникнуть в глубь острова.

— А была ли в этом необходимость? — возразил Церматт. — Не забывайте, что, когда после кораблекрушения нас выбросило на этот берег, мои сыновья были еще совсем детьми, не способными оказать мне и друг другу помощь в таких рискованных поездках. Жена тоже вряд ли могла меня сопровождать, и тем более нельзя было оставить ее одну…

— Одну с Францем, которому было всего пять лет, — добавила Бетси, — к тому же мы не теряли надежду, что когда-нибудь какой-нибудь корабль все же появится здесь и спасет нас.

— На первых порах, — продолжал Церматт, — следовало позаботиться о самом необходимом для жизни. Сперва мы держались вблизи «Лендлорда» до тех пор, пока не вывезли с него все, что могло в дальнейшем пригодиться. В устье Шакальего ручья брали пресную воду, на левом ее берегу — использовали удобные для обработки поля, неподалеку нашли почти готовые богатые плантации. Случай помог нам вскоре открыть надежное и безопасное место для жилища — Скальный дом. Могли ли мы терять время на удовлетворение своего любопытства?

— К тому же, удалившись от бухты Спасения, — заметил Церматт, — мы подверглись бы опасности встречи с туземцами, подобными никобарским или андаманским, пользующимися дурной славой. И наконец, — продолжал Церматт, — каждый день был до предела загружен работами, которые нельзя откладывать. Приходил новый год, но заботы не кончались. А потом мы достигли определенного благополучия, привязались к этим местам и что-то менять в жизни просто не хотелось. Вот почему мы их никогда не покидали. Так прошли годы, а нам кажется, что все случилось с нами совсем недавно. Мой дорогой Уолстон, поверьте, мы чувствовали себя здесь превосходно и не собирались искать что-нибудь лучшее.

— Все это справедливо, — согласился Уолстон, — но лично я не смог бы прожить столько лет на одном месте, не поинтересовавшись, что же там дальше — на юге, востоке, западе?

— Может быть, это потому, что в вас течет английская кровь, — заметил Церматт, — а у англичан, как известно, врожденная страсть к путешествиям. Мы же, швейцарцы, — домоседы, привязанные к одному месту, более всего на свете любим свои горы, свой дом, и, если бы не особые обстоятельства, наша семья никогда не покинула бы Европу.

— Я протестую, отец, — заметил Жак, — по крайней мере, ко мне это не относится. Я чистокровный швейцарец, но с удовольствием объехал бы весь свет.

— В таком случае ты достоин называться англичанином, мой дорогой брат, — заявил Эрнст, — но я не порицаю твою любовь к перемене мест! Господин Уолстон все же прав: давно пора исследовать территорию острова получше.

— То, что остров — в Индийском океане, мы уже знаем точно, — констатировал Уолстон. — Что касается других подробностей, то хорошо бы кое-что узнать еще до возвращения «Ликорна».

— Только бы отец дал согласие! — воскликнул Жак, всегда готовый пуститься в любые путешествия.

— Вернемся к этому разговору после сезона дождей, — сказал Церматт. — Я ничего не имею против прогулки в глубь острова… Но сомневаюсь что мы найдем где-либо в другом месте условия, подобные нашим — такой целебный для здоровья климат и столь же плодородные земли.

— Как знать, — не согласился Эрнст. — Правда, когда шаланда, направляясь к бухте Ликорна, обогнула Восточный мыс, мы увидели лишь пустынные берега и лишенные растительности скалы да опасные рифы в море. Таким же бесплодным оказался берег и вблизи стоянки корвета. Но вполне возможно, что южнее местность более привлекательна.

— Чтобы в этом убедиться, достаточно обойти остров на шаланде. Только тогда нам станут известны, по крайней мере, его очертания.

— Но, — настаивал Уолстон, — если в восточном направлении вы не заходили дальше бухты Ликорн, то северные берега исследованы вами на значительно большем расстоянии.

— Да, от мыса Обманутой Надежды до Жемчужного залива — это почти пятнадцать лье, — подтвердил Эрнст.

— Причем мы не сделали попытки хотя бы взглянуть на Дымящуюся гору, — заметил Жак.

— Но, по словам Дженни, это совершенно пустынный остров, и она вряд ли захочет побывать там снова, — сказала Анна.

— Я бы предложил, — подытожил дискуссию Церматт, — продолжать исследование местности, примыкающей к Жемчужному заливу, где зеленые луга чередуются с холмами, полями хлопчатника, где тенистые лиственные леса до самого горизонта…

— …и где так много трюфелей, — добавил Эрнст.

— Ах ты, гурман! — поддразнил брата Жак.

— Да, действительно, там есть трюфели, — засмеялся Церматт. — Но водятся и животные, которые выкапывают их рылом..

— И не забудьте о пантерах и львах, — добавила Бетси.

— Из всего этого следует, — заключил Уолстон, — что нельзя отправляться ни в одну, ни в другую сторону, не приняв мер предосторожности. Но поскольку наша будущая колония начнет разрастаться за пределы Земли обетованной, то, мне кажется, сейчас важнее проникнуть в глубь острова, чем обойти его с моря…

— И сделать это до того, как возвратится корвет, — добавил Эрнст. — Я предлагаю выйти через ущелье Клюз к Зеленой долине и далее направиться к тем горам, что видны с высот у Кабаньего брода.

— Не кажется ли вам, что это слишком далеко? — заметил Уолстон.

— Да, думаю, что до гор не менее дюжины лье, — подтвердил Эрнст.

— Полагаю, что у Эрнста уже есть план этого путешествия, — засмеялась Анна.

— Можете в этом не сомневаться, — ответил молодой человек, — мне не терпится составить подробную карту всей Новой Швейцарии.

— Друзья мои, — обратился ко всем Церматт, — вот что я предлагаю, и, думаю, к удовольствию прежде всего господина Уолстона…

— Заранее согласны, — закричал Жак.

— Подожди, нетерпеливый! До начала второй жатвы, потребующей участия нас всех, осталось двенадцать дней, поэтому, если вы согласны, я предлагаю отвести половину из них изучению той части острова, что примыкает к восточному побережью.

— Значит, господин Церматт, сыновья и мой супруг отправятся в плавание, а мы, женщины, останемся одни в Скальном доме? — спросила огорченная Мери Уолстон.

— Нет, госпожа Уолстон, шаланда может взять на борт всех, — ответил Церматт.

— Итак, когда отправляемся? — продолжал проявлять нетерпение Жак. — Сегодня?..

— А почему не вчера? — насмешливо отпарировал отец.

— Действительно, поскольку территория, прилегающая к Жемчужному заливу, нам более или менее известна, то интересно бы исследовать восточное побережье, — поддержал отца Эрнст. — Шаланда дойдет до бухты Ликорн, а затем повернет к югу. Если мы увидим где-либо устье реки, то попытаемся подняться вверх по ее течению.

— Отличная мысль! — одобрил его Церматт.

— А не лучше ли обойти весь остров? — стоял на своем Уолстон.

— Для этого потребуется гораздо больше того времени, каким мы располагаем, — сказал Эрнст. — Когда мы впервые побывали в Зеленой долине, то увидели вдали очертания гор, окутанных голубой дымкой.

— Вот об этом-то и неплохо бы иметь точные сведения, — заметил Уолстон.

— И что следовало сделать уже давно, — подхватил Жак.

— Не будем менять решение, — твердо сказал Церматт. — Итак, идем вдоль восточного побережья и, если по пути встретим устье реки, попытаемся подняться вверх по течению если не на шаланде, то на шлюпке.

Этот план приняли окончательно и по общему решению отъезд назначили на послезавтра.

За тридцать шесть часов, остававшихся до отъезда, а это не так уж много, предстояло немало дел. Прежде всего, снарядить в путь «Элизабет» и заготовить корм для скота на продолжительное время, так как экспедиция вследствие любых неожиданностей может затянуться. Уолстон и Церматт занялись подготовкой стоявшей на якоре шаланды. Со времени последнего плавания в бухту Ликорн она ни разу не выходила в море, и теперь необходимо произвести некоторые починки. Это сразу определил опытным глазом Уолстон, хорошо знакомый и с мореплаванием, и с судостроением. Теперь они будут управлять судном вместе с Жаком, отважным преемником Фрица, который управляет парусником столь же легко, как и каяком. Однако, если вовремя не погасить его чрезмерную пылкость, она может повлечь за собой непредсказуемые последствия.

Йоханн, Эрнст и женщины занялись заготовкой корма для скота и птиц. С прошлого года осталось достаточно зерна и кормовых трав, так что ни скот, ни птицы ни в чем нуждаться не будут. Не забыли и о еде для собак, шакалов, обезьянки и питомцев Дженни. На борт решили взять только двух уже опытных путешественников — Каштанку и Буланку — как помощников на охоте, если парусник сделает остановку у берега. Перед отъездом Церматт объехал на телеге все фермы, где содержались животные. Они, как всегда, радовались встрече с хозяином. На эту работу Церматт выделил себе тридцать шесть часов и все успел сделать.

Времени оставалось мало, и нельзя было тратить его попусту. Пожелтевшие нивы напоминали о том, что урожай уже созрел. А с жатвой задерживаться нельзя ни на один день. Поэтому необходимо во что бы то ни стало возвратиться не позже чем через двенадцать дней.

Четырнадцатого марта, вечером, сборы были закончены. На борт «Элизабет» перенесли ящики с консервами, мешок маниоковой муки, по бочонку медового напитка и пальмового вина, четыре ружья и четыре пистолета и, наконец, запас ядер и пороха для двух маленьких пушек на судне.

К отплытию все готово, остается лишь дождаться рассвета, когда подует береговой ветер и «Элизабет» сможет сняться с якоря, взяв курс к Восточному мысу.

В пять часов утра, после спокойно проведенной ночи, оба семейства в сопровождении прыгавших от радостного волнения собак взошли на судно.

Через минуту подняли и прикрепили к корме шлюпку и пассажиры заняли места на палубе. Потом шаланда, подняв кливер[166] и фок[167], с Церматтом у руля, Уолстоном и Жаком со шкотами[168] в руках, поймала ветер и вскоре, за Акульим островом, с палубы уже не видно было высот Скального дома.

Глава VIII

Парусник держит курс на Восточный мыс. — Бухта Ликорн. — «Элизабет» на якоре. — Путешествие вглубь острова. — Бесплодная пустыня с одной стороны и зеленая долина — с другой.

Миновав узкий пролив, шаланда легко заскользила по широкому простору между мысом Обманутой Надежды и Восточным мысом. Погода была великолепной. Небо, голубовато-серое, было затянуто легкими облаками, рассеивавшими солнечный свет.

Ветер в этот ранний утренний час дул с берега, благоприятствуя ходу «Элизабет». Лишь за Восточным мысом почувствовался морской бриз.

Легкая шаланда распустила все свои паруса, даже фор-брамсель[169] и топсели[170] обеих мачт. В открытом море Церматт, стоящий у руля, дал полный ход, и судно, набрав скорость восемь узлов[171], слегка наклонилось на правый борт, рассекая форштевнем[172] спокойную, прозрачную, как в озере, воду и оставляя за собой длинную борозду пузырящейся пены.

Сидящие на палубе Бетси Церматт и Мери Уолстон с дочерью неотрывно смотрели на побережье, любуясь живописными видами. Они пробегали взглядом все пространство от Соколиного Гнезда до мыса Обманутой Надежды, по мере удаления он все менее отчетливо выступал из воды. Путешественники наслаждались прелестью быстрого движения по морю. Легкий ветерок временами доносил благоухающие запахи земли. И в памяти Бетси вдруг воскресли картины двенадцатилетней давности: вот вся семья устраивается на самодельном плоту, составленном из бочонков и досок, при любом неверном движении он может опрокинуться, и тогда все погибнут; вот это ненадежное сооружение приближается к незнакомому берегу, доставив в целости и сохранности всех, кто ей так дорог — мужа и четверых сыновей, а младший совсем еще малыш; вот их первая палатка, вот первое жилище на месте, где сейчас Скальный дом… А разве можно забыть и страх, и чувство безнадежности, охватившие всех, когда стало ясно, что корабль погиб и они единственные, кто спасся… Какой контраст с ее теперешним состоянием! С каким спокойствием на душе плывет она на этой надежной, отлично оснащенной шаланде, умело управляемой дорогими ей людьми, плывет с благородной целью — исследовать новые места… А чудесные перемены за последние пять месяцев?.. Несомненно, они повлекут за собой в самом ближайшем будущем важные последствия.

Церматт старался вести судно так, чтобы максимально использовать силу ветра, который по мере удаления от берега становился все слабее. Уолстон, Эрнст и Жак держали шкоты, натягивая их или слегка ослабляя — по надобности. Опасались попасть в полосу штиля, прежде чем судно выйдет на уровень Восточного мыса и окажется во власти ветра с открытого океана.

— Боюсь, что наступает безветрие, — заметил Уолстон, посматривая на повисшие на мачтах паруса.

— В самом деле, — произнес Церматт озабоченно, — ветер начинает слабеть. Но так как он дует в корму, то давайте-ка повернем на один борт фок, а на другой — бизань и таким образом выиграем в скорости.

— Нам всего-то надо полчаса, чтобы доплыть до мыса, — сказал Эрнст.

— Но если ветер совсем утихнет, то мы сможем полностью убрать паруса и идти на веслах, по крайней мере до мыса, — предложил Жак. — Стоит только нам четверым налечь на весла — и судно, уверен, не останется на месте.

— А кто же будет у руля? — полюбопытствовала Бетси.

— Ты, мама, или госпожа Уолстон, или даже Анна, — ответил Жак. — Да, именно Анна. Уверен, она сумеет поворачивать руль на правый или левый борт с ловкостью бывалого морского волка.

— А почему бы и нет, — засмеялась польщенная девушка. — В особенности если буду следовать вашим, господин Жак, советам.

— Разумеется, мисс. Управлять кораблем не труднее, чем вести домашнее хозяйство, а так как все женщины способны к этому с рождения…

Но, к счастью, прибегать к веслам, и тем более вести шаланду на буксире у шлюпки, не потребовалось. Когда два паруса развернули под острым углом, суденышко, послушное ветру, быстро заскользило по воде, ощутимо приближаясь к Восточному мысу.

К тому же, по некоторым признакам, никакого сомнения не оставалось в том, что за мысом дует западный ветер. На протяжении одного лье море в той стороне отливало зеленоватым цветом, легкие волны, набегая одна на другую, рассыпались сверкающими брызгами. Так что плавание пока проходило в благоприятных условиях, и около восьми с половиной утра шаланда уже достигла мыса.

Фок и бизань развернули на обычные места, и судно понеслось быстрее при легкой килевой качке[173], малоощутимой для пассажиров.

Поскольку ветер явно установился, Церматт предложил направить бот ближе к северо-востоку, чтобы обойти то опасное скалистое место, где разбился «Лендлорд».

— Сделать это нетрудно, — сказал Уолстон, — хотя лично мне очень хотелось бы увидеть рифы, на которые бросила вас буря, отклонившая судно так далеко от маршрута мыс Доброй Надежды — Батавия.

— Да, при этом кораблекрушении море поглотило много жертв, — задумчиво произнесла Бетси, и лицо ее сразу омрачилось. — Только мы смогли избежать смерти.

— Неужели так до сих пор и неизвестно, подобрали ли кого-нибудь из экипажа в море, нашел ли кто спасение на ближайших островах? — спросил Уолстон.

— По словам лейтенанта Литлстона, никто, — ответил Церматт. — Уже давно «Лендлорд» значится как судно, потерпевшее кораблекрушение и затонувшее со всем своим корабельным имуществом и людьми.

— В этом отношении, — заметил Эрнст, — экипаж «Доркаса», на котором находилась Дженни, оказался более счастливым, так как боцман и два матроса сумели добраться до Сиднея.

— Можно ли, однако, — засомневался Церматт, — с полной уверенностью утверждать, что никому из находившихся на «Лендлорде» пассажиров также не удалось спастись и найти убежище на одном из островов Индийского океана, и, может быть, они так же, как и мы, пребывают там до сих пор.

— В этом нет ничего невероятного, — согласился с ним Эрнст, — если бы наш остров не находился в трех сотнях лье от Австралии. Но европейские корабли редко посещают побережье Западной Австралии, и где гарантия того, что потерпевшие кораблекрушение не попали в руки туземцев?..

— Это еще раз напоминает нам, — сделал заключение Церматт, — что плавание у берегов острова опасно, я не говорю уже о том, что здесь свирепствуют ужасные бури. Подумайте только — за такой короткий срок погибли и «Лендлорд», и «Доркас»…

— Конечно, — подтвердил Эрнст. — Но не следует забывать, что во время кораблекрушений наш остров не значился на географической карте. Поэтому нет ничего удивительного в том, что корабли натыкались на рифы. Надо надеяться, что в скором времени морское пространство вокруг острова будет обозначено с такой же точностью, как это сделано в отношении других островов Индийского океана.

— Тем хуже для нас, — недовольно проворчал Жак. — Тогда Новая Швейцария сразу сделается доступной для всех желающих.

Тем временем «Элизабет» повернула к западу от рифов, а так как она должна была идти бейдевинд[174], чтобы обойти крайние скалы, то не оставалось ничего другого, как держать курс именно в этом направлении.

Церматт указал Уолстону на узкую выемку в гряде подводных скал, куда бушующий вал и швырнул «Лендлорда». Брешь, пробитая в корабле сначала топором, а затем пороховым взрывом, дала возможность уцелевшим пассажирам извлечь важные предметы и материалы, находящиеся в трюме и в каютах. Наконец, второй взрыв докончил полное разрушение корабля. Из обломков судна на рифах и скалах уже ничего не осталось. Морские волны прибили к берегу все, что не потонуло или могло оставаться на поверхности некоторое время[175], — железные брусья, пустые бочонки, котлы, куски меди, дробь, свинец, даже чугунные пушки. Две из них заняли позицию на Акульем острове, а остальные — на батарее Скального дома.

Проплывая вблизи скал, пассажиры «Элизабет» всматривались в спокойную прозрачную воду, надеясь обнаружить на дне хоть какие-нибудь остатки корабля. Еще два с половиной года назад, обследуя на каяке берега, Фриц смог различить на дне моря несколько осадных пушек, лафеты, пушечные ядра, железные предметы, обломки киля корабля и кабестана[176], достать которые можно только с помощью водолазного колокола[177]. Но даже если бы такое устройство и было, вряд ли все эти предметы оказались бы для них пригодными. Ну а теперь на морском дне ничего не видно. Последние остатки «Лендлорда» навсегда погребены под слоем песка, перемешанного с длинными стеблями морских водорослей.

Миновав рифы, «Элизабет» резко повернула на юг, направляясь к Восточному мысу. Но здесь Церматту пришлось маневрировать с еще большей осторожностью, ибо один из мысков далеко вдавался в открытое море в окружении рифов.

Благополучно пройдя мимо острого мыса, являвшегося крайней точкой восточной оконечности Новой Швейцарии, шаланда пошла вдоль изгибов побережья на расстоянии полулье под северо-западным ветром с суши.

Какую унылую картину являл собой восточный берег острова! Ни одного деревца на скалах, никакой растительности у их подножий, ни одного ручейка, струящегося по голым пустынным пескам — ничто подобное не оживляло этот пейзаж. Одни только однообразные, обожженные солнцем скалы. Какой контраст с веселыми, благоухающими зеленью берегами бухты Спасения, протянувшимися до самого мыса Обманутой Надежды!

— Что стало бы с нами, — подумал вслух Церматт, — если бы после кораблекрушения судьба забросила нас в эти места? Как смогли бы мы здесь существовать?

— Необходимость заставила бы вас двигаться в глубь острова, — ответил Уолстон. — И, обогнув бухту Спасения, вы в конце концов нашли бы то место, где когда-то разбили вашу палатку.

— Возможно, все так бы и случилось, но ценой каких усилий!.. Какое отчаяние пришлось бы нам пережить в первые дни…

— Кто знает… — отозвался Эрнст, — ведь наш плот вполне мог разбиться об эти острые скалы. Нам просто повезло, что море вынесло его в такое безопасное место, как Шакалий ручей.

— А самое главное, вам покровительствовали небеса, друзья мои, — заключила Мери Уолстон.

— Да, это так, дорогая Мери, — согласилась с ней Бетси. — И не проходит дня, чтобы я не благодарила Создателя.

К одиннадцати часам «Элизабет» достигла бухты Ликорн, а еще через полчаса бросила якорь у подножия скалы, близ того места, где стоял английский корвет.

По плану Церматта, поддержанному всеми, решили высадиться на берег и провести здесь остаток дня, а на следующий день с рассветом продолжить путь вдоль побережья.

Когда отдали якорь, а якорный канат подтянул корму шаланды к берегу, путешественники высадились на тонкий плотный песок.

Над бухтой высилась известняковая скала примерно в сотню футов от основания до вершины, достигнуть которую можно было только по узкой выемке посередине скалы.

На берегу здесь и там виднелись следы покинутого лагеря: отпечатки ног, деревянные щепки, оставшиеся после ремонта корвета, отверстия в земле от кольев, на которых крепились палатки; среди морской гальки — разбросанные куски каменного угля и пепел костра.

Вид берега со следами стоянки людей навел Церматта на такие размышления:

— Предположим, мы попали на восточную сторону острова впервые. Какие чувства должны мы испытывать при виде бесспорных доказательств пребывания судна у этих берегов? Разочарование? Сожаление? Вот здесь корабль бросил якорь, его экипаж расположился лагерем на берегу, а мы об этом ничего не знали. Можно ли надеяться, что, оставив это негостеприимное побережье, корабль когда-нибудь возвратится?

— Но ведь было совсем не так, — возразила Бетси. — Чему же мы обязаны, что вовремя узнали о прибытии «Ликорна»?

— Случайности, — ответил Жак, — чистой случайности.

— Ты не прав, мой сын, — сказал Церматт. — То вовсе не случайность, а заведенный нами обычай, против которого, кстати, всегда возражал Эрнст, — каждый год давать залп из пушек с Акульего острова, на что корвет неожиданно для нас ответил тремя выстрелами.

— Я должен взять свои слова обратно, — признал правоту отца Эрнст.

— А помните, как мы беспокоились, — продолжал Церматт, — все последующие три дня, когда разразившаяся буря не позволяла вернуться на остров, чтобы возобновить сигналы, из опасения, что судно уйдет, а мы так и не успеем с ним связаться…

— Да, друзья мои, — заметил Уолстон, — это стало бы для вас тяжелым ударом! Знать, что рядом, в соседней бухте, бросил якорь корабль, и не иметь возможности с ним встретиться! И тем не менее ваши шансы вернуться на родину возросли!

— Вне всякого сомнения! — воскликнул Эрнст. — После стоянки «Ликорна» остров нельзя больше считать неизвестным, его географическое положение точно определено и должно быть занесено на морские карты мира. В один прекрасный день какое-нибудь судно непременно появится здесь, чтобы овладеть этой землей…

— Итак, подытожим, — взял слово Жак. — «Ликорн» остался в бухте, он подал сигнал, и тогда мы его нашли, потом он побывал у нас, и, наконец, он ушел, чтобы возвратиться снова. А нам, между прочим, не мешало бы сейчас же приступить к…

— Завтраку? — весело подсказала Анна.

— Вот именно! — живо откликнулся Эрнст.

— Тогда к столу! — скомандовал Жак. — Я дьявольски голоден и, кажется, способен даже сожрать эту тарелку.

Посмеявшись, все стали устраиваться у подножия скалы, защищавшей от палящих солнечных лучей. Из бота принесли консервированную говядину, копченую ветчину, холодную дичь, галеты[178] из маниоковой муки и испеченный накануне хлеб. Принесли и напитки. На камбузе шаланды всегда хранился запас медового напитка в бочонках и даже бутылки с вином — их откупорили на десерт.

Женщины накрывали «стол» прямо на тонкозернистом песке, покрытом частыми пучками сухих фукусовых водорослей. Позавтракали плотно, так как на обед ранее шести вечера не рассчитывали.

Разумеется, не для того путешественники высадились на берегу, чтобы, осмотрев его, вкусно поесть и снова отправиться домой. Ведь Земля обетованная представляла собой лишь малую часть всего острова, поэтому, закончив завтрак, Уолстон обратился к присутствующим:

— А теперь предлагаю не откладывая совершить небольшое путешествие в глубь острова.

— И поторопимся! — подхватил Жак. — Если бы мы отправились в путь немного раньше, то находились бы сейчас уже на расстоянии доброго лье отсюда!

— До завтрака вы почему-то об этом не заговаривали, — усмехнулась Анна. — А уплетали, надо сказать, за четверых…

— Зато готов пройти расстояние в четыре раза большее, чем до конца света… нашего маленького света, разумеется.

— Если ты и вправду собираешься идти так быстро и так далеко, друг мой, — сказал Уолстон, — то нам за тобой не угнаться. Ни госпожа Уолстон, ни Анна, ни я, ни твоя мать не рискнем с тобой идти…

— Я решительно не знаю, — полушутя произнес Церматт, похлопывая сына по плечу, — что можно сделать, чтобы умерить прыть нашего Жака! Даже Фриц в подобных обстоятельствах не проявлял такого нетерпения…

— Фриц? — запротестовал Жак. — Не хватало еще, чтобы я пытался во всем быть как он! Да, возвратившись, он вряд ли останется прежним Фрицем.

— Это почему? — спросила Анна.

— Потому что он женится, станет отцом, а потом и дедом, в зависимости от того, когда вернется.

— Ничего себе! Фриц — дедушка после года отсутствия, — засмеялась Мери Уолстон.

— Дедушка или нет, какая разница. Главное, что он женится!

— А почему он, по-твоему, станет другим? — не отставала Анна.

— Дай Жаку договорить, дорогая Анна, — вмешался Эрнст. — Придет время, и он сам станет таким же хорошим мужем, как и Фриц…

— Или как ты, брат, — подхватил Жак, лукаво поглядывая на Эрнста и Анну. — Что же касается меня, то, похоже, мой удел — быть дядей. Я стану самым лучшим дядей в нашей семье, а может бьпъ, и почетным дядей Новой Швейцарии. Но, слава Богу, об этом говорить еще рано. Приступим лучше к исследованию земли, которая начинается за этой скалой.

— Я полагаю, — заметила Мери Уолстон, — нам, женщинам, следует остаться на берегу. Ведь поход будет, наверное, утомительным и может продлиться до вечера. А место здесь пустынное, и никакая опасность нам не угрожает. К тому же всегда есть возможность возвратиться на судно. Мы останемся в лагере и не будем вас ничем связывать.

— Согласен, дорогая Мери, — сказал Церматт. — На берегу вы действительно в полной безопасности. И все же я не совсем спокоен, оставляя вас здесь.

— В таком случае, — предложил Эрнст, — я мог бы побыть здесь с женщинами.

— А! — воскликнул Жак. — Вот и наш ученый, как всегда, похож на себя! Хочет остаться, чтобы уткнуться в какую-нибудь старинную книгу… Не сомневаюсь, в трюме[179] два-три томика припрятаны. Хорошо! Пусть Эрнст остается, но при условии, что пойдет с нами Анна…

— Тогда уж вместе с госпожой Уолстон и твоей матерью, — добавил Церматт. — Итак, решено: женщины отправляются с нами. Если они устанут, сделаем остановку на отдых…

— И Эрнст, конечно, составит им компанию, — захохотал Жак.

— Не будем терять время, — сказал Уолстон. — Самое трудное — забраться на вершину скалы, она достигает, на мой взгляд, ста — ста пятидесяти футов. К счастью, склоны у нее не крутые, и скорее всего за ней начинается обширное плато. Впрочем, когда достигнем вершины скалы, будет ясно, что делать дальше.

— В путь! В путь! — нетерпеливо подхватил Жак.

Прежде чем отправиться в дорогу, Церматт осмотрел место стоянки «Элизабет» и убедился, что ни отлив, ни прилив судну не угрожают.

Наконец путешественники двинулись к скале. Разумеется, каждый мужчина имел при себе ружье, сумку с дробью, пороховницу и боевые патроны.

Конечно, Жаку не терпелось подстрелить дичь, а еще лучше — дикого зверя, неизвестного обитателям Новой Швейцарии. Впереди всей группы бежали собаки, а путешественники следовали за ними по извилистой тропинке, многочисленные повороты которой скрадывали крутизну склона. По всей видимости, выемка в скале во время сезона дождей служит водостоком для стремительных потоков, низвергающихся с вершины. Но сейчас, в середине лета, водосток сухой. Двигаться приходилось осторожно, так как нависшие над путниками глыбы при малейшем неосторожном движении могли обвалиться.

Всего полчаса хватило, чтобы подняться на скалу, и первым на ее самой высокой точке оказался, конечно, нетерпеливый Жак. Он остановился пораженный. Перед его глазами расстилалась необозримая равнина.

— Вот это страна! — прокричал он Уолстону, вслед за ним поднявшемуся на вершину. — Какой сюрприз и какое разочарование!

Разочарование испытали и остальные, поднявшиеся на плато чуть позже.

Мери Уолстон, Бетси Церматт и Анна присели отдохнуть у обломка скалы. Вокруг — ни деревца, чтобы укрыться от жаркого солнца, ни зеленого травяного ковра, на котором можно растянуться… Ничего, кроме каменистой земли, усеянной причудливой формы глыбами, лишенными растительности и лишь местами покрытыми лишайником.

— Можно подумать, — нарушил молчание Церматт, — что с плодородной Землей обетованной граничит каменистая Аравийская пустыня[180].

В самом деле! Поразительный контраст представляла собой эта дикая местность не только с освоенной колонистами территорией между Шакальим ручьем и мысом Обманутой Надежды, но и с прилегающими к ней землями — берегами Жемчужного залива, например, или Зеленой долиной. Страшно подумать, мысленно говорила себе Бетси Церматт, что стало бы с нами, если бы семья в ту трагическую ночь оказалась на восточном берегу.

Из этого первого похода исследователи сделали такой вывод: за скалой до самой бухты Спасения, очертания которой смутно виднелись отсюда, лежит пустынный, лишенный растительности и даже воды край. Он, как видно, непривлекателен ни для птиц, ни для зверей, покинувших этот неуютный уголок земли.

— Итак, разведка местности закончена, — сказал Церматт, — по крайней мере, в этой части острова.

— Да, разумеется, — согласился с ним Уолстон. — Стоит ли при такой жаре шагать по этим камням. Здесь мы решительно ничего интересного больше не увидим!

— Как фантастически причудлива природа! — воскликнул Эрнст. — Как поражает она своими контрастами! — Там — она полна жизненных сил, здесь — потрясает бесплодием…

— Самое лучшее, что можно сейчас сделать, — заметил Церматт, — это спуститься вниз и сесть на судно.

— Я того же мнения, — поддержала его Мери Уолстон.

— Да, конечно, но не раньше, чем я взберусь на вершину соседней скалы, — решительно заявил Жак, указав на группу утесов, возвышающихся слева на высоту около шестисот футов.

И прежде, чем кто-либо смог возразить, он оказался уже на вершине ближайшей скалы.

Окинув взглядом горизонт, юноша пригласил отца и Уолстона присоединиться к нему. Возможно, он увидел что-то интересное в том направлении, куда указывала его рука? Уолстон и Церматт не без труда оказались вскоре рядом с ним. И не напрасно. Местность, открывшаяся их взорам, представляла собой совершенно иную картину.

На расстоянии двух лье от залива Ликорн скалы понижались под острым углом, и дальше взглядам открылась обширная долина, обильно орошаемая широкой рекой, по всей видимости, главной водной артерией острова. На одном ее берегу виднелся зеленеющий массив густого леса. Вся равнина также покрыта обильной растительностью на всем видимом пространстве на юг и на запад. Похоже, бесплодный пустынный участок занимал не более пяти-шести лье, между мысом Восточным и бухтой Спасения. И уж если бы потребовалось осваивать новые земли сначала, то лучше всего было начать с тех, что простирались сейчас перед исследователями. Сколько преимуществ у этой земли, какие выгоды сулит она колонистам, как ни дорога им Земля обетованная!

— Идемте же! — воскликнул Жак.

— Вперед! — откликнулся Уолстон, готовый устремиться на разведку новой долины.

Но путь к ней, добрых два лье, предстоит прокладывать по каменистой земле между утесами. Сколько времени это потребует, какой усталости будет стоить, уже не говоря об опасности солнечного удара на не защищенной от солнца местности?

Обо всем этом сразу подумал Церматт. И, пытаясь умерить нетерпеливость Жака и Уолстона, стал излагать свой план.

— Разумеется, мы пойдем, — сказал он, — но только не сегодня. День уже кончается. Подождем до завтра. И вместо того, чтобы шагать по этой труднодоступной местности пешком, не лучше ли достигнуть долины на судне, ведь она, по всей видимости, выходит одним краем на морской берег, к какой-нибудь бухте, куда и впадает эта широкая река. Мы наверняка найдем там удобное для стоянки судна место и сможем посвятить два дня обстоятельному изучению местности.

Против такого разумного предложения никто не мог возразить.

Бросив последний взгляд на окрестности, Церматт, Уолстон и Жак спустились вниз, сообщив оставшимся о принятом решении.

Планируемое на завтра мероприятие обещало быть не очень утомительным, а главное — доступным всем и совершенно безопасным.

По той же каменистой тропинке путники спустились вниз и через несколько минут были уже у подножия скалы.

Если у берегов залива Ликорн дичь полностью отсутствовала, что очень огорчало Жака, то прибрежные воды просто кишели всевозможной рыбой и раками, о чем радостно сообщил Эрнст. Вместе с Анной они натянули сети и вскоре собрали богатый улов. Так что меню ужина дополнилось отваренными крабами с очень вкусным сочным мясом и жареным морским языком[181].

После небольшой прогулки к девяти часам вечера все общество заняло уже свои места на палубе «Элизабет».

Глава IX

Прибрежный пейзаж. — Шаланда причаливает к устью полноводной реки на неизвестной земле. — Планы на следующий день. — Река получает название Монтроз.

Первым делом на следующее утро Церматт осмотрел восточную сторону горизонта. За легкой дымкой тумана, на глазах рассеивающегося, вырисовывался огненный диск солнца, несколько увеличенный вследствие преломления лучей. Все говорило о прекрасной погоде, ничто не предвещало каких-либо отклонений в атмосфере. Последние три-четыре дня столбик барометра стойко держался на одной и той же отметке, также обещая ясную погоду. Воздух немного замутился из-за поднявшейся пыли, не отягощенной атмосферной влагой. Кроме того, довольно свежий бриз устойчиво, как казалось, дул с северо-запада. На протяжении одного лье от берега море спокойно. Итак, сделал вывод Церматт, «Элизабет» может безопасно продолжать плавание вдоль побережья.

В шесть утра все собрались на палубе. Шаланда снялась с якоря и, поставив фок, кливера и бизань, вышла в открытое море, где ветер дул сильнее. Стоявший у руля Уолстон направлял судно к югу, и оно следовало вдоль изгибов берега на расстоянии десятка кабельтовых, так что все находившиеся на палубе могли в мельчайших подробностях видеть особенности прибрежного пейзажа — от зубчатых гребней скал до пляжей и их подножий.

По расчету, залив Ликорн от той зеленой долины, которая вчера открылась взгляду с вершины скалы, отделяет четыре-пять лье. Это расстояние шаланда может пройти за два-три часа. Прилив, начавшийся с восходом солнца, будет продолжаться все это время и благоприятствовать движению судна, а полная вода[182], скорее всего, наступит как раз тогда, когда шаланда уже прибудет к месту назначения. А уж дальнейший образ действий зависит от особенностей местности и возможных случайностей.

По обе стороны от судна стаями носились великолепные осетры длиной по семь-восемь футов, и, естественно, Эрнст и Жак тут же загорелись желанием подцепить гарпуном пару-тройку этих великолепных красавцев. Но отец категорически воспротивился этой затее, опасаясь, как бы рыбалка не спутала все планы. Однако за бортом полно и всякой другой рыбы, и ее можно поймать на удочку, не задерживая движение «Элизабет». Так и сделали неуемные рыбаки, а путешественники получили к завтраку прекрасных макрелей и морских драконов[183], отваренных в подсоленной воде.

Вид берега почти не менялся. Та же непрерывная цепь известняковых и гранитных скал, стеной нависающих над морем, с множеством пещер у подножий. Можно себе представить, с каким бешеным ревом разбиваются об эти скалы волны открытого океана, прибиваемые ветром во время бурь! Ничего, кроме грусти, эта унылая картина у путников не вызвала.

Однако чем дальше продвигалось судно к югу, тем оживленнее становились берега. Появились птицы — глупыши, фрегаты, чайки, альбатросы, они с оглушительными криками проносились над шаландой, приближаясь иногда на расстояние ружейного выстрела. Какое искушение для Жака! Он ни за что не сдержал бы свой охотничий азарт, если бы не Анна, упросившая его пощадить безобидных пернатых.

— А вдруг среди этих альбатросов питомец Дженни? — предупредила она юношу. — И ты можешь безжалостно его подстрелить.

— Анна права, — поддержал девушку Эрнст.

— Ну, конечно, права как всегда, — недовольно проворчал Жак. — Что ж, придется не стрелять ни в одного альбатроса, пока не найдется посланник с Дымящейся горы.

— Уверена, что когда-нибудь мы его все-таки увидим, — заверила Анна.

— Очень может быть, ведь я его не подстрелю, — нашелся Жак.

Около девяти утра шаланда подошла к месту, где отвесные скалы заметно понижались, чередуясь с широкими откосами, переходящими в песчаный пляж. У берега опять появились рифы, острые очертания которых виднелись в открытом океане на расстоянии нескольких кабельтовых от суши. «Элизабет» продвигалась вперед с большой осторожностью. Перевесившись через фальшборт[184], Уолстон внимательно вглядывался в воду: всякое подозрительное завихрение, изменение цвета являлись предупреждением о рифе.

— Об этих местах не скажешь, что они пустынны. Здесь есть обитатели, и очень прелюбопытные, — заметил Жак.

— Что ты имеешь в виду, сын? — полюбопытствовала мать. — Ты что, увидел людей… или, может быть, дикарей?

Дикарей, а ими могли быть только индо-малайские туземцы, наиболее свирепые из чернокожих, госпожа Церматт боялась больше всего.

— Ну, отвечай же, Жак, — заинтересовался и отец.

— Успокойтесь, успокойтесь, я имею в виду не людей, хотя эти существа также имеют две ноги, но у них есть еще и крылья.

— В таком случае это гагарки[185]? — догадался Эрнст.

— Да, ты угадал.

— Они относятся к отряду перепончатолапых, — уточнил Эрнст.

— Или, проще говоря, гусей[186]. Название как нельзя лучше подходит к этим глупым птицам, — сказал Церматт.

— Не потому ли их иногда и принимают за людей, — не унимался Жак.

— Неисправимый насмешник! — заулыбалась Анна.

— Возможно, издалека… — заметил Церматт. — В самом деле, взгляните на их шеи, окантованные белым воротником, их крылышки, опущенные вниз, словно человеческие руки, посмотрите, как высоко держат они голову и как важно топают друг за другом, точно в строю, в своих униформах. Помните, сколько гагарок водилось вначале и в наших местах, в устье Шакальего ручья.

— Конечно же отлично помню, как наш храбрый Жак бросился на большой отряд гагарок, войдя по пояс в воду, и действовал палкой так ловко, что уложил на месте с полдюжины, — заметил не без иронии Эрнст.

— Не забудь, что мне было тогда не более десяти лет. Не правда ли, я уже тогда подавал надежды…

— И ты их вполне оправдал, — продолжил за него отец. — Однако бедные животные, с которыми мы так дурно обошлись, оставили берег бухты Спасения и нашли убежище, как мы видим, здесь, на этом скалистом берегу океана.

Как бы то ни было на самом деле, но действительно в первые же месяцы после обоснования семьи Церматт в Скальном доме, гагарки покинули эти места.

Продолжая следовать вдоль берега, «Элизабет» приблизилась к обширным участкам побережья, на которых отлив должен был оставлять соли. Со временем на этих солончаках, решили путешественники, новые колонисты построят сотни солеварен и полностью обеспечат остров необходимым для жизни продуктом.

У подножия скал, резко обрывавшихся в воду, находилось подводное продолжение мыса. Чтобы на него не наткнуться, судно отошло от берега на полулье и приблизилось снова, только входя в бухту, к которой и примыкала зеленая долина.

— Река!.. Я вижу реку! — закричал Жак с высоты фок-мачты. Вооружившись подзорной трубой, Церматт стал внимательно изучать окрестность. И вот что открылось его взору.

Справа, сделав крутой поворот, скалы уходили в глубь острова. Слева берег заканчивался мысом, выдающимся в море на три-четыре лье. Все пространство до горизонта покрывала зелень лесов и лугов. Между мысом и скалами располагалась бухта, являясь превосходной естественной гаванью для судов. Скалы защищали ее от неблагоприятных восточных ветров, а проходы между ними легко доступны.

В бухту впадала река с живописными зелеными берегами, отражающимися в ее чистых, прозрачных водах. Река казалась судоходной, а русло ее уходило далеко на юго-запад, насколько об этом можно судить с палубы судна.

Условия очень благоприятны, чтобы именно здесь бросить якорь. Достигнув мыса, «Элизабет» убрала лишние паруса и, ограничившись кливером и бизанью, пошла правым галсом[187] в бейдевинд. Ходу судна благоприятствовал прилив, он должен продолжаться еще час. Поверхность моря гладкая и спокойная. Сейчас рифов не видно, хотя во время отлива их остроконечные вершины, конечно, выступят из воды. Тем не менее мерами предосторожности решили не пренебрегать. Церматт — у руля, Уолстон и Эрнст — на носу, Жак — на корме, перебегая от одного борта к другому, пристально следили за проливом, середины которого придерживалась «Элизабет». Находящиеся на палубе женщины молчали, находясь во власти одновременно и любопытства, и смутного беспокойства от скорой встречи с новой неизвестной землей. Тишина нарушалась лишь плеском воды вдоль корпуса шаланды, к которому примешивались хлопание наполненных ветром парусов на мачтах да крик вспугнутых малых и больших чаек в прибрежных скалах.

Около одиннадцати часов утра судно бросило якорь у естественной пристани, слева от устья реки. Растущие чуть поодаль от берега роскошные пальмы обещали надежное укрытие от палящих лучей солнца, — оно стояло в зените и жгло немилосердно. После легкого завтрака путешественники стали готовиться к высадке.

Устье реки оказалось таким же пустынным, как и устье Шакальего ручья в ту пору, когда там высадились потерпевшие кораблекрушение. Казалось, что здесь никогда не ступала нога человека. Но, в отличие от маленького спокойного Шакальего ручья, новая река была широкой и полноводной, вытекающей из центральной части острова.

Жак выскочил на незнакомый берег первым, как только «Элизабет» бросила якорь, и канатом притянул судно к скалам. Вслед за ним сошли и остальные. Под кроной развесистого дерева разложили провизию, и все общество принялось за еду, утоляя поистине зверский аппетит, появившийся у всех без исключения из-за продолжительного плавания.

— Возможно, мы сделали ошибку, — начал беседу Уолстон, — пристав к левому берегу, более низкому, тогда как с противоположной стороны возвышаются скалы высотой в сотню футов…

— …и на них можно взобраться и обозреть широкое пространство, — подхватил Жак.

— Нет ничего проще, чем пересечь бухту на шлюпке, — произнес Церматт. — Но стоит ли об этом сожалеть? На том берегу лишь камни да песок, к нему примыкает бесплодная пустыня, и она тянется до самого Восточного мыса. Здесь же, наоборот, зелень роскошных деревьев, где всегда можно отдохнуть в тени, а далее простирается долина, которую мы увидели еще с открытого океана и которую мы должны прежде всего исследовать. На мой взгляд, трудно выбрать путь лучше этого.

— Мы все одобряем твой выбор, не так ли, господин Уолстон? — поддержала мужа Бетси.

— Конечно, госпожа Церматт, — не мог не согласиться Уолстон. — В конце концов, если мы пожелаем, то всегда сможем переправиться на ту сторону.

— Могу лишь добавить, что это место такое чудесное… — начала Мери Уолстон.

— …что совсем не хочется его покидать, — закончил Жак, посмеиваясь. — Итак, решено. Оставляем Скальный дом… Соколиное Гнездо… да и всю Землю обетованную, переселяемся сюда, на берега этой прекрасной реки, и основываем здесь будущую столицу Новой Швейцарии.

— Жак, как всегда, увлекается, — серьезно произнес Эрнст. — Но если отбросить шутки, то следует признать, что полноводность реки и глубина бухты могут сыграть решающую роль для создания колонии именно здесь, и место это имеет явные преимущества перед бухтой Спасения и устьем Шакальего ручья. Разумеется, надо основательно изучить весь район, углубившись в него, исследовать его ресурсы и убедиться, что здесь не водятся хищные звери.

— Вот это действительно важно, — согласилась с ними Анна.

— Как и все остальное, что говорит Эрнст, — съехидничал Жак.

— Но, как бы прекрасны и богаты ни были эти места, — задумчиво произнес Церматт, — никому, надеюсь, не придет в голову мысль расстаться с Землей обетованной.

— Нет, конечно нет, — заверила Бетси Церматт. — У меня сердце не выдержало бы расставание с ней…

— Прекрасно вас понимаю, дорогая Бетси, — поддержала ее Мери Уолстон. — И я ни за что не расстанусь с вами, чтобы поселиться здесь.

— Э-э, — проворчал Уолстон. — Разве об этом речь. Пока нам нужно всего лишь исследовать местность, и мы приступим к этому сейчас же, сразу после завтрака.

Все с ним согласились, но тем не менее женщины — жена и дочь Уолстона и Бетси Церматт — не высказали горячего желания участвовать в походе, довольно утомительном для них.

Тогда, поразмыслив, Церматт сказал:

— Я не могу оставить вас здесь одних, даже на несколько часов. Ты знаешь, Бетси, что в Скальном доме кто-нибудь всегда с тобой оставался. Ведь в случае какой-либо опасности что вы будете делать одни, во время нашего отсутствия? Нет, я не найду себе ни минуты покоя… И думаю вот что. Поскольку река судоходна, то почему бы нам не отправиться по ней всем вместе?

— Как? На шлюпке? — спросил Эрнст.

— Нет, зачем же, на «Элизабет», тем более что ее нельзя оставить без присмотра.

— Это самое лучшее решение! — обрадовалась Бетси. — И мы готовы следовать вместе с вами.

— А сможет ли «Элизабет» идти против течения? — спросил Уолстон.

— Течение станет благоприятным, надо только дождаться прилива. Скоро это произойдет, и часов через шесть мы им воспользуемся.

— Не слишком ли будет поздно отправляться в путь? — засомневалась Мери Уолстон.

— Да, действительно поздновато. В таком случае предлагаю закончить этот день здесь, ночь провести на борту судна, а завтра рано утром, когда начнется прилив, сняться с якоря.

— В таком случае чем мы сейчас займемся? — спросил нетерпеливо Жак.

— Мужчины смогут осмотреть окрестности бухты, а поскольку сейчас сильная жара, советую дамам укрыться в тени деревьев и дожидаться там нашего возвращения.

— Согласны, но при условии, что вы не станете уходить далеко, — ответила за всех женщин Мери Уолстон.

— Да, конечно, это всего лишь небольшая прогулка по левому берегу реки. Мы будем совсем близко от лагеря, — пообещал Церматт.

Не теряя времени, мужчины приступили к обследованию местности. Взобравшись на небольшую возвышенность, Церматт, Уолстон, Эрнст и Жак стали рассматривать открывшуюся перед ними широкую, зеленую, плодородную равнину. На всем обозримом пространстве тянулись густые леса, прерываемые местами обширными лугами с ковром сочных трав, прекрасным пастбищем для жвачных животных. Целая сеть ручейков стекалась к широкой реке, орошавшей долину. Естественной границей этой просторной области служила горная цепь на юго-западе.

— Теперь видно, что эти горы гораздо ближе к нашему дому, чем мы думали, когда впервые увидели их с холмов Зеленой долины. За туманной дымкой они казались голубоватыми и далекими. Мы решили тогда, что нас отделяет не менее пятнадцати лье, но это был оптический обман. Ты согласен, Эрнст?

— Да, отец, — отозвался тот. — Расстояние до гор казалось нам раза в два больше, чем на самом деле. Думаю, ближе всего к истине считать семь-восемь лье от Зеленой долины.

— Совершенно с тобой согласен, — поддержал его и Уолстон. — Весь вопрос в том, та ли это горная цепь?

— Вне всякого сомнения, — заверил Эрнст. — Не думаю, что Новая Швейцария настолько велика, чтобы на ней поместилась еще одна, достаточно высокая горная гряда.

— А почему бы и нет? — задорно возразил Жак. — Почему бы нашему острову не быть по величине равным Сицилии, Мадагаскару или Новой Зеландии[188]…

— …или даже целому континенту? — засмеялся Уолстон.

— Вы хотите сказать, что у меня склонность к преувеличениям? — не сдавался Жак.

— Не в этом дело, сын. Просто у тебя слишком богатое воображение. Однако давайте подумаем вот о чем: если бы наш остров имел размеры, которые вообразил себе Жак, разве его не заметили бы уже давно мореплаватели?

— …Старого и Нового Света, — добавил Эрнст. — Его положение в этой части океана достаточно выгодное, так что будь уверен: если бы о его существовании знали, например, англичане…

— Не стесняйтесь, дорогой Эрнст, — перебил его Уолстон. — Мы, англичане, — ненасытные колонизаторы, мы дерзко присваиваем все, что попадается под руку…

— Давайте закончим неуместный спор, — прервал его Церматт. — Рано или поздно остров был бы все равно открыт и занесен на карту Адмиралтейства — и при этом под именем Новой Англии, а не Новой Швейцарии.

— Во всяком случае, — отметил Уолстон, — Великобритания ничего не потеряла из-за того, что остров не был открыт так долго, ибо вы, первые вступившие на его территорию, сами отдали землю под владычество Англии.

— …и «Ликорн», — добавил язвительно Жак, — скоро привезет этот акт усыновления.

Церматт определил расстояние до юго-западной горной цепи в основном правильно. От устья реки до нее примерно столько же, сколько от Зеленой долины, то есть семь-восемь лье. Оставалось определить, протянулись ли горы по центру острова или ограничивают южное побережье. После ответа на этот вопрос на карте Эрнста осталось бы значительно меньше белых пятен. Поэтому никто не стал возражать против предложения Уолстона продолжить исследование острова до подножия гор и даже добраться до какой-нибудь вершины. Но осуществление такого плана все же решили отложить до наступления летнего сезона.

Обжитую и исследованную часть острова Эрнст еще раньше описал и нанес на карту с достаточной точностью. Согласно его данным, северная граница протянулась на двенадцать лье: на востоке — почти прямая линия от Восточного мыса до входа в бухту Спасения, врезавшуюся в сушу в форме бурдюка и заключенную между скалистым берегом у Соколиного Гнезда и рифами мыса Обманутой Надежды. Далее до мыса Курносого раскинулась бухта Жемчужных Корабликов с впадающей в нее рекой Восточной, а между аркой и остроконечным мысом — Жемчужный залив, характерной яйцевидной формы. На изгибе мыса, на расстоянии четырех лье к юго-западу, в открытом море возвышается островок Дымящейся горы.

Таким образом. Земля обетованная, ограниченная с одной стороны открытым океаном, с другой — бухтой Жемчужных Корабликов, запертая группой отвесных скал, тянущихся от самого узкого прохода в бухту Спасения до середины бухты Жемчужных Корабликов, труднодоступная территория, если не считать ущелья Клюз на ее южной границе. На этом сравнительно небольшом пространстве площадью около четырех квадратных лье, как известно, есть Шакалий ручей и речка у Соколиного Гнезда, Лебяжье озеро, жилые постройки Скальный дом и Соколиное Гнездо, фермы Лесной бугор и Сахарная Голова, дачи Кабаний брод и Панорамный холм.

Путешественники шли вдоль берега реки, следуя советам Церматта не удаляться от нее. Эрнст был предельно внимателен: по возвращении он собирался сразу же нанести на карту новые данные — очертания реки и орошаемой ею долины.

— Учитывая плодородие этой земли, — обратился он к своим спутникам, — можно не сомневаться, что наш остров предоставит возможность для существования нескольким тысячам колонистов.

— Такое множество людей! — поморщился Жак, не скрывая своего недовольства тем, что его вторая родина окажется со временем слишком уж заселенной.

— Поскольку город, лежащий близ устья крупной реки, всегда имеет ряд преимуществ для своего развития, — продолжал размышлять Эрнст, — то уверен, что именно в глубине этой бухты будущие колонисты выберут место для столицы Новой Швейцарии.

— Но мы не станем их соперниками, — заметил Церматт, — я убежден, что никто из обитателей Земли обетованной не захочет расстаться с нею.

— Тем более что на это ни за что не согласится госпожа Церматт, и она уже решительно об этом заявила, — напомнил Уолстон.

— И мать тысячу раз права, — горячо произнес Жак. — А попробовали бы вы спросить у наших крылатых помощников или собак, сопровождающих нас, согласятся ли они оставить Землю обетованную? Если бы они смогли выразить свое мнение голосованием по этому вопросу на открытых выборах, то, поскольку они в большинстве, я заранее могу определить результаты, извлеченные из народной урны… да, да, народной.

— Успокойся, Жак, — урезонил его Церматт, — у нас нет никакой необходимости держать совет с животными.

— Но они не так уж глупы, хотя их именем и называют дураков[189], — ответил Жак, свистом и жестом обращаясь к своим верным собакам, тут же отреагировавшим на эти знаки внимания.

К шести часам Йоханн Церматт и его спутники закончили поход вдоль берега и возвратились к месту стоянки. Поужинали жареными пескарями, Эрнст наловил их на удочку в тихих водах реки, и Анна очень вкусно приготовила. В реке изобиловали всевозможные породы рыб, а в многочисленных речушках, впадающих в нее, кишмя кишели ракообразные, и дюжину-другую этих раков мужчины обещали наловить до отъезда.

После ужина никто не спешил подняться на судно, и все жалели, что не захватили с собой палатки для ночевки на берегу.

Вечер был великолепный. Легкий ветерок, напоенный ароматами лугов, словно это курильницы с благовониями, освежал все кругом и наполнял благоуханием. На исходе жаркого тропического дня вдыхать всей грудью такой бодрящий, восстанавливающий силы воздух особенно приятно.

Все обещало хорошую погоду. Над горизонтом, со стороны открытого океана, висел легкий туман, а высокие облака смягчали сверкание звезд.

Путешественники долго прогуливались по берегу, обсуждая планы на следующий день. Лишь к десяти вечера возвратились на «Элизабет» и сразу стали устраиваться на ночлег, все, кроме Эрнста, — ему предстояло нести вахту на судне.

Но прежде чем уснуть, Бетси Церматт высказала возникшую у нее недавно мысль.

— Мы все забыли сделать одну важную вещь, — произнесла она.

— Забыли?.. — переспросил ее муж.

— Да, именно. Дать название этой речке.

— Замечание справедливое, — подтвердил Церматт. — Хотя это обстоятельство не помешает нашему исследователю нанести ее на свою карту.

— Нет ничего проще, — живо отреагировал Эрнст. — К реке очень подходит, по-моему, имя Анна.

— Прекрасно, — засмеялся Жак. — Ей это понравится…

— Разумеется, — ответила, зардевшись, девушка, — но я хочу предложить другое название, потому что так будет справедливее.

— Какое же? — спросила Бетси Церматт.

— Имя нашей дорогой Дженни.

С ней согласились, и с этого дня на карте Новой Швейцарии появилась река Монтроз.

Глава Х

Вверх по реке Монтроз. — Берега, повороты, пороги. — Шаланда ложится на обратный курс. — Дымок на юго-востоке. — Возвращение в Скальный дам.

На следующее утро, около шести часов, уровень океана понизился, и у берегов бухты обнажились верхушки рифов, доселе скрытые под водой. Но и во время малой воды[190] между рифами оставались проходы шириною в сорок — пятьдесят туазов, где судно могло пройти свободно. Таким образом, и во время отлива, и во время прилива река Монтроз остается судоходной. А поскольку ее истоки находятся в нескольких лье в глубине острова, то устье реки, несомненно, послужит в будущем для основания в этом месте морского порта. Глубина в месте якорной стоянки «Элизабет», у скал, была такой, что шаланда находилась в пяти-шести футах над дном.

Около семи часов глухой шум прибоя у берегов возвестил о начале прилива, и если бы корму «Элизабет» не прикрепили хорошенько канатом к берегу, она не удержалась бы на якоре под напором воды.

Уолстон и Эрнст, высадившиеся с зарею на берег, чтобы обследовать бухту, сразу поспешили к шаланде. На палубе собрались все, за исключением Жака, — тот отправился поохотиться в сопровождении собак. Раздавшиеся вскоре выстрелы засвидетельствовали, что Жак неподалеку и что охота удачна. Действительно, вскоре он появился с полным ягдташем, а в нем болтались две куропатки и с полдюжины перепелов[191].

— Я не потратил напрасно ни времени, ни пороха, — объявил довольный собой охотник, бросив на палубу живописную пернатую добычу.

— Прими поздравления, — сказал отец, — ну а теперь поторопимся. Прилив начался, воспользуемся же им… Отдай канат — и скорее на борт.

Выполнив приказ, Жак вместе с собаками вскочил на палубу. Все готово к отплытию, осталось только поднять якорь крамболом[192]. И шаланда, сразу же подхваченная волной и подгоняемая легким ветерком с открытого океана, быстро достигла устья реки Монтроз. Затем она, используя все время попутный ветер и держась середины потока, пошла вверх по реке.

Ширина русла составляла не менее 250–300 футов, и впереди, насколько охватывал взгляд, не было заметно, чтобы она становилась уже. Справа тянулся, постепенно понижаясь, скалистый берег, слева — открывался вид на обширную равнину с перелесками, рощицами и отдельными группами деревьев, с уже пожелтевшей листвой.

После получаса довольно быстрого хода «Элизабет» достигла первого поворота, где река отклонялась на тридцать градусов к юго-западу…

Здесь вода у берегов не поднимается выше, чем на десять — двенадцать футов, даже во время самых сильных приливов, это можно определить по сухой траве, торчащей, словно штыки, среди тростников. С девятнадцатого марта прилив достигал максимальной высоты. Но русло реки достаточно глубокое, чтобы сдерживать это половодье, и, по-видимому, вода никогда не заливает окрестные луга.

Шаланда шла со скоростью три-четыре лье в час, так что за время прилива она должна пройти семь-восемь лье.

— Это именно то расстояние, — заметил Эрнст, — которое отделяет нас от южных гор.

— Ты подсчитал правильно, — отозвался Уолстон, — и если река подходит к подножию хребта, то мы доберемся до него без труда. В таком случае незачем откладывать на три-четыре месяца задуманный поход…

— Но сейчас в нашем распоряжении слишком мало времени, — возразил Церматт. — Предположим, мы доберемся по реке до подножия гор, но цели-то все равно не достигнем. Главное — взобраться на вершину, а это потребует значительных усилий.

— И к тому же, — добавил Эрнст, — нам еще точно не известно, продолжает ли Монтроз течь в юго-западном направлении и не затруднено ли где-либо плавание быстрым течением или другими труднопреодолимыми препятствиями.

— Это мы скоро увидим, — прервал его отец. — Будем подниматься вверх по реке до тех пор, пока нам благоприятствует прилив, и через несколько часов нам станет ясно, как поступать дальше.

За поворотом крутые берега понижались, позволяя обозревать более широкое пространство. Земля здесь не отличалась особым плодородием, но дичи кругом предостаточно. В прибрежных травах, среди камышей скрывались пернатые — дрофы, тетерева, куропатки, перепела. И если бы Жак отправился на берега за добычей с собаками, то он не сделал бы и сотни шагов, не вспугнув зайца или кролика, агути или пекари… С этой точки зрения местность очень напоминала окрестности Соколиного Гнезда и ферм. Даже обезьяны, перепрыгивающие с дерева на дерево, — того же самого вида. Вдалеке от берега бродили стада антилоп, такие же, как в загоне на Акульем острове. На расстоянии чуть больше одного лье по направлению к горной цепи виднелись стада буйволов, а временами перед глазами путешественников проносились стаи страусов, полулетящих-полубегущих.

Жак просто весь извелся, наблюдая это изобилие дичи с палубы судна и не имея возможности спуститься на землю и приблизиться к четвероногим или пернатым на расстояние выстрела. Да и какой смысл охотиться, убивать дичь, если она не нужна сейчас путешественникам.

— Сегодня мы не охотники, — внушал Жаку отец, — мы — исследователи, более того, географы, гидрографы. Мы производим разведку.

Но юный Нимврод оставался глух к этим увещеваниям и твердо про себя решил при первой же остановке прочесать окрестности со своими верными псами. Он тоже займется исследованиями, только своими. Пусть этот ученый Эрнст открывает новые земли, ведь ему так не терпится нанести на карту Новой Швейцарии все территории, лежащие к югу от Земли обетованной, а Жак будет «открывать» зайцев и куропаток. Хищников, Жак знал это твердо, опасаться нечего: за все время плавания по реке Монтроз никаких признаков львов, тигров или пантер, встречающихся у берегов Жемчужного залива и в окрестностях Зеленой долины, здесь не обнаружили. Из зарослей близлежащего леса раздавался лишь вой шакалов, из чего можно заключить, что эти животные, принадлежащие, кстати, к семейству собачьих и представляющие нечто среднее между волком и лисицей, преобладают в фауне острова.

Нельзя не упомянуть также о множестве водоплавающих птиц — утках, чирках, болотных куликах. Они кружились над рекой, перелетали с берега на берег и трепыхались в камышах. Разве мог Жак устоять перед такой удобной возможностью показать свою ловкость и умение охотника? И вряд ли кто-нибудь упрекнет его в этом, за исключением, конечно, Анны, всегда готовой заступиться за безобидных птиц.

— Безобидных — это да, но очень уж вкусных, когда их хорошо приготовишь, — отвечал ей обычно Жак.

В самом деле, все могли лишь радоваться, когда к завтраку или обеду подавалась тушка превосходной дичи.

Перевалило за одиннадцать утра, когда «Элизабет» достигла второго поворота реки, на этот раз уклонившейся к западу, что сразу же отметил Эрнст. По направлению течения реки теперь можно с полной уверенностью заключить, что она берет начало в южных горах, которые снабжают ее огромным запасом влаги и расстояние до которых не менее шести-семи лье.

— Досадно, что прилив близится к концу и мы не сможем следовать дальше… — сожалел Эрнст.

— Да, действительно досадно, — согласился отец. — Сейчас река спокойна, а значит, скоро отлив. И думаю, что приливная волна не дойдет до поворота.

— Скорее всего это так, — подтвердил Уолстон. — Остается решить, бросим ли мы здесь якорь или, воспользовавшись отливом, возвратимся в бухту, шаланде понадобится на это не более двух часов.

Надо сказать, что берега у поворота выглядели столь великолепно, что желание остаться и провести здесь целый день, появилось абсолютно у всех. Слева река делала небольшую петлю, в нее, весело журча, вливался ручеек с ключевой водой. Огромные деревья, шумя листвой, склоняли над ним пышные кроны, где на разные голоса щебетали птицы. Эта роща могучих опунций очень напоминала манглии Соколиного Гнезда. Немного поодаль могучие дубы распростерли свои мощные ветви, сквозь них не могли проникнуть солнечные лучи. Вдоль ручейка шелестели листочками гуайявы и коричные деревья, и, словно гигантские веера, колебались от дуновения ветерка их нижние ветки.

— Какой чудесный уголок, — воскликнула Бетси. — Он будто создан специально для того, чтобы построить здесь дачу! Жаль, что это так далеко от Скального дома…

— Да, очень далеко, дорогая, — сказал Церматт. — Но думаю, место это еще пригодится. Нельзя же облюбовывать все только для себя. Надо оставить немного удобной земли и для будущих сограждан острова.

— Будьте уверены, Бетси, — вмешалась Мери Уолстон, — эту часть острова, обильно орошаемую рекой, колонисты заселят в первую очередь.

— А пока, — сказал Жак, — предлагаю сделать здесь привал и остаться до вечера, а можно и до утра…

— Надо хорошенько подумать, — заметил Церматт. — Не забывайте, что, воспользовавшись отливом, мы достигнем бухты за два часа и, значит, завтра вечером будем дома.

— А вы что скажете, Анна? — спросил Эрнст.

— Пусть это решает ваш отец, — ответила девушка, — а если вас интересует мое мнение, то я нахожу это место прелестным, оно заслуживает того, чтобы остаться здесь до вечера.

— К тому же, — добавил Эрнст, — не мешает сделать подробное описание окрестностей.

— А всем нам — не помешает приняться наконец за еду. Умоляю вас, давайте завтракать! — воззвал ко всем Жак.

— Таким образом, решение принято единодушно: остаться на этом повороте реки до вечера, дождаться здесь следующего отлива, наступающего к часу ночи, а река обычно спокойна при полнолунии, и без всякого риска спуститься по ней вниз. Достигнув устья Монтроз, бросить якорь в заливе Ликорн или, обогнув мыс Восточный, направиться в Скальный дом, в зависимости от состояния моря и направления ветра.

Как только нос шаланды закрепили канатом за ствол дерева, корма тотчас же встала по течению — верный признак того, что начался отлив.

После завтрака женщины предпочли остаться на привале, а мужчины — продолжить исследование окрестных мест, чтобы иметь более полное представление об этом районе. И решили так: Церматт и Жак отправятся вдоль ручейка, не удаляясь далеко от его устья, а Уолстон с Эрнстом поплывут на шлюпке вверх по течению реки, насколько позволят условия, и возвратятся к обеду. Женщины оставаться одни на берегу не боялись, никакой опасности не видели, а в случае возникновения таковой могли дать сигнал из маленькой пушечки — на всякий случай ее зарядили порохом. На вопрос Жака, не побоится ли Анна стрелять, девушка храбро ответила, что может дать залп и из настоящей пушки и, разумеется, готова это сделать по первому распоряжению госпожи Церматт.

Церматт и Жак обещали не удаляться от поворота реки. В низких зарослях полно дичи, так что охотники уверены, что им есть на что истратить порох и свинец на этом маленьком отрезке в половину лье, и женщины, конечно, услышат выстрелы.

Итак, шлюпка с Уолстоном и Эрнстом пошла вверх по реке, тогда как Церматт и Жак отправились пешком вдоль извилистого ручейка.

За поворотом Монтроз отклонялась к юго-западу. Шлюпка плыла среди покатых берегов, к ним почти вплотную подступал густой, непроходимый лес, а травы и тростник настолько переплелись друг с другом, что пристать к берегу было просто невозможно, да и необходимости в этом пока не возникло. Гребцов интересовало главным образом общее направление реки, поэтому они стремились пройти вверх по течению как можно дальше. Вскоре пространство для обозрения расширилось, лес заметно поредел, пропуская солнечные лучи, и наконец уступил место широкой поляне. Лишь изредка на ней виднелись отдельные группы деревьев и здесь и там поднимались скалистые возвышенности, и, похоже, такой пейзаж не изменится вплоть до самого горного хребта.

Поверхность реки, залитая ярким солнцем, блестела как зеркало. В раскаленной атмосфере, при отсутствии малейшего ветерка, двигать веслами становилось все труднее. Гребцы не раз вспомнили плавание в низовьях реки, где широкие кроны прибрежных деревьев закрывали их от обжигающих солнечных лучей.

За последним поворотом реки отлив уже не влиял на скорость потока, и гребцам приходилось преодолевать только сопротивление естественного течения реки. Сила его, к счастью, в эту пору года невелика по сравнению с тем, каким оно станет через несколько недель, когда целые потоки устремятся в реку с гор.

Несмотря на жару и усталость, Уолстон и Эрнст мужественно продвигались вперед.

— Похоже, — произнес Уолстон, — что мы еще сегодня сможем доплыть до подножия горного хребта, откуда, по всей вероятности, и берет начало наша Монтроз.

— Да, я твердо знаю: пока мы не поднимемся на такую вершину, откуда можно сделать самый широкий обзор местности, мы не будем иметь об острове полного представления. А до гор, как вы сами видите, не так уж далеко.

— Полагаю, что высота гор тысяча двести — тысяча пятьсот футов[193] и оттуда действительно вся Новая Швейцария окажется как на ладони, если только она не больше, чем мы предполагаем. Интересно, что дальше, за этими горами? Если наша семья до сих пор не попыталась этого узнать, то только потому, что нам не было тесно в нашей Земле обетованной.

— Согласен, дорогой Эрнст, но сейчас, с учетом того, что скоро появятся новые колонисты, наши прямые интересы требуют, чтобы мы узнали размеры острова.

— Мы обязательно это узнаем, но не сегодня, а когда наступит весна, и, будьте уверены, еще до прихода «Ликорна». А в эти оставшиеся часы не лучше ли ограничиться изучением общего направления реки?

— И все же немного настойчивости, — не сдавался Уолстон, — и мы совсем скоро окажемся у подножия гор, а может быть, и взберемся на них…

— При условии, что они не слишком крутые.

— О! С такими крепкими ногами…

— Видно, в напарники, господин Уолстон, вам следовало взять Жака, а не меня. Уж он-то не спорил бы с вами, а, наоборот, сам настаивал бы на том, чтобы добраться до горной цепи, даже если бы пришлось возвращаться завтра или послезавтра, и совершенно не думая, как беспокоятся родные…

— Да, в этом вы правы, — нехотя согласился Уолстон. — Поскольку мы обещали, слово надо держать. Плывем вверх по течению еще час и возвращаемся назад. Но я не успокоюсь, пока флаг старушки Англии не будет развеваться на самой высокой вершине Новой Швейцарии.

Упорство Уолстона вполне понятно. В нем заговорил истинный англичанин той эпохи, когда Великобритания рассылала во все уголки земного шара корабли, чтобы расширить свои колониальные владения. Конечно, ему не терпелось иметь об острове полное представление, хотя в глубине души он сознавал, что это исследование лучше пока отложить.

Плавание продолжалось. Чем дальше продвигались гребцы на юго-запад, тем скромнее становилась пышная еще недавно растительность. Деревья попадались все реже, а зеленые луга сменились бесплодными, выжженными солнцем участками, усеянными валунами. Лишь изредка этот безрадостный пейзаж оживляла пролетающая птица. Исчезли и те крупные животные, которых так много в нижнем течении реки, — буйволы, антилопы, страусы. Лишь невидимые шакалы оглашали окрестности протяжным, заунывным воем.

— Кажется, Жак правильно сделал, что не принял участия в этом плавании, — заметил Эрнст.

— Разумеется, — согласился Уолстон, — здесь ему не пришлось бы выпустить ни одного заряда, то ли дело — благодатные места вблизи притока Монтроз, где пропасть всякой дичи.

— Во всяком случае, господин Уолстон, — серьезно произнес Эрнст, — наш поход позволяет уже сделать вывод, что эта часть острова сходна с местностью, простирающейся за заливом Ликорн. Скорее всего, такая же картина и по ту сторону хребта. Как вы думаете? Не исключено, что Новая Швейцария плодородна только на севере и в центре — от Жемчужного залива до Зеленой долины.

— Поэтому, когда мы соберемся в большую поездку для исследования горного хребта, то я предлагаю отправиться сразу на юг острова, а не следовать вдоль западного или восточного побережья.

— Совершенно с вами согласен, и самый удобный путь туда — через ущелье Клюз.

Время близилось к четырем часам пополудни. Шлюпка была уже на расстоянии двух с половиной лье от места стоянки. И тут до слуха гребцов донесся с верховьев реки глухой шум падающей воды. Трудно определить, горный ли это поток, впадающий в Монтроз, или само течение реки стало вдруг более стремительным, или его задерживает какая-то преграда, что является серьезной помехой дальнейшему плаванию.

Шлюпка остановилась посреди реки, гребцы собирались пристать к берегу, но вдающийся в реку мысок не давал возможности видеть, что находится за ним.

— Несколько ударов веслами, — предложил Уолстон, — и можно обогнуть этот мысок.

— А я все больше убеждаюсь, — заявил Эрнст, — что по реке добраться до подножия горного хребта невозможно.

Тем не менее оба взялись за весла и на пределе сил, после четырехчасового плавания под раскаленным солнцем, стали снова грести.

Река резко повернула на юго-запад, возвращаясь к своему главному направлению. Пройдя вверх по течению несколько сот футов, они увидели, что русло реки расширилось и все оно от берега до берега перегорожено крупными валунами. В тесные промежутки между ними с шумом пробивались водные потоки, низвергаясь с порогов пенящимися каскадами, и водовороты были ощутимы за двадцать туазов.

— Вот что нас остановило бы, если бы у нас было намерение продолжить разведку… — произнес Эрнст.

— Возможно, удастся шлюпку перетащить по ту сторону порогов, — предположил Уолстон.

— Если бы это была единственная преграда…

— Мы узнаем это, мой дорогой Эрнст, потому что это важно знать… Выходим на берег.

Слева виднелась узкая лощинка, совершенно высохшая в эту пору года. В сезон дождей она, наверное, становится руслом бурного потока, вливающегося в Монтроз. Уолстон бросил у этого места якорь-кошку, потом вместе с Эрнстом они спрыгнули на берег и направились к преграждающим реку порогам. Путь, занявший не более четверти часа, проходил по равнине, поросшей жесткой травой и усеянной крупными камнями, между ними виднелись и камешки поменьше, величиной с орех, похожие на крупную гальку буроватого цвета.

Добравшись наконец до водной преграды, путешественники убедились, что дальнейшее плавание невозможно, по крайней мере на протяжении полулье. На всем этом расстоянии река загромождена камнями, между ними с шумом клокочет вода, так что нечего и думать тащить шлюпку в такую даль.

Отсюда видно, что похожий ландшафт продолжается до самого хребта, лишь далеко на северо-западе просматривается зеленая полоска, и скорее всего это Зеленая долина, граничащая с Землей обетованной.

Уолстону и Эрнсту не оставалось ничего другого, как повернуть назад. По дороге Эрнст подобрал несколько буроватых камней. Они оказались слишком тяжелыми, если учесть их небольшие размеры. Он положил в карман два таких камня, решив хорошенько исследовать эти необычные камушки дома.

Конечно, Уолстона огорчило то, что его мечта достичь горного хребта уже во время этой экспедиции так и не осуществилась. Но солнце клонилось к заходу, и опаздывать к месту стоянки не следовало.

Слегка отдохнув, Уолстон и Эрнст с новыми силами взялись за весла, и увлекаемая течением лодка быстро заскользила по реке.

К шести вечера все оказались в сборе под сенью раскидистого дуба.

Церматт и Жак, довольные результатами охоты, с гордостью показывали свою добычу: антилопу, пару кроликов, агути и пернатую дичь. Охотники рассказали, что впадающая в Монтроз речушка орошает земли плодородной долины, и там прекрасные условия для произрастания злаковых. А чередующиеся с полями густые леса с самыми разнообразными породами деревьев — благодатное место для всевозможной дичи. И, естественно, сегодняшние выстрелы охотников прозвучали для них в первый раз.

После рассказа Церматта наступила очередь Уолстона. Он в деталях описал плавание вверх по реке, поведал об унылом бесплодном пейзаже вдоль ее берегов на протяжении двух с половиной лье и, наконец, о неудаче, постигшей исследователей из-за порогов на их пути. И они сделали вывод: чтобы достичь гор, нужно избрать иную дорогу, не по реке.

Уставших мужчин ожидал аппетитный обед, приготовленный Бетси и Анной. Вольготно расположившись под сенью деревьев на берегу прозрачного ручья с плавно покачивающимися на его поверхности стебельками водных растений, оба семейства вели оживленную беседу, затянувшуюся до девяти часов вечера, после чего поднялись на судно и улеглись на свои койки. Вскоре с мужской стороны послышалось дружное похрапывание, к которому присоединялся лишь вой шакалов на берегу.

Время для сна ограничили, поскольку решили сняться с якоря с началом отлива, ожидаемого около часа ночи, и, таким образом, полностью использовать весь срок действия отливной волны. Недостаток сна надеялись восполнить на стоянке в бухте Ликорн на следующую ночь или в Скальном доме, если «Элизабет» успеет пройти весь путь за одни сутки.

Помня, что излишняя осторожность никогда не мешает, Церматт решил остаться на палубе, обещая разбудить всех, когда настанет время трогаться в путь. Опасность можно ожидать только со стороны хищных зверей, которые днем не показываются, а ночью, мучимые жаждой, вылезают из своих укрытий к ручью на водопой.

Ровно в час ночи Церматт разбудил мужчин, когда послышался первый плеск отлива. Легкий бриз тянул с гор. Паруса подняли, развернули к ветру и подтянули шкотами; шаланда оказалась под двойным воздействием — течения и ветра.

Ночь стояла ясная и светлая, на небе, словно снежинки, поблескивали мириады звезд. Почти полная луна медленно склонялась к северному горизонту.

Русло реки не таило никаких опасностей, особенно если придерживаться его середины, поэтому для управления судном достаточно двоих: Уолстон стал у руля, Жак — на носу, Церматт и Эрнст пока отдыхали, чтобы заступить на вахту во вторую очередь. Однако долго отдыхать не пришлось. В четыре часа утра, едва забрезжил рассвет, «Элизабет» достигла уже устья Монтроза.

Ничего особенного во время ночного плавания не произошло, если не считать угрожающего рева гиппопотамов, услышанного где-то в середине пути. О том, что они водятся в водоемах острова, колонисты знали, а Фриц даже лично видел их во время плавания по реке Восточной.

Поскольку погода была прекрасной, море — спокойным, решили немедленно воспользоваться утренним бризом, который поднимался в открытом океане. По расчетам Церматта, на возвращение в Скальный дом, если только ничто не помешает, понадобится примерно пятнадцать часов, то есть до наступления ночи можно прибыть уже на место.

Чтобы сократить путь и идти к Восточному мысу напрямую, судно удалилось от берега на пол-лье. С этого расстояния пассажирам открывался вид на три-четыре лье берега в южном направлении.

Церматт отдал приказ выбрать шкоты, чтобы привести шаланду ближе к ветру[194], и судно правым галсом пошло к Восточному мысу. Как раз в этот момент Уолстон, стоящий на носу, поднес к глазам подзорную трубу. Опустив ее на мгновение, он тщательно протер стекла и снова посмотрел на привлекшую его внимание точку на берегу. Так он проделал несколько раз, поражая упорством, с каким он всматривался в горизонт на юго-востоке.

Передав руль Жаку, Церматт подошел к Уолстону, чтобы расспросить его, но тот, опустив прибор, взволнованно произнес:

— Нет, я не ошибся…

— В чем, господин Уолстон? — спросил его Церматт. — Что вы там увидели в эту подзорную трубу?

— Дымок…

— Дымок? — переспросил Эрнст, встревоженный таким ответом.

И причина его беспокойства очень понятна. Если это действительно дым, то он свидетельствует о том, что в этой части побережья существует чье-то жилье. Чье же? Обитающих здесь постоянно дикарей или туземцев, проникнувших сюда с австралийского берега на пирогах? В обоих случаях, если непрошеные гости вступили в пределы Земли обетованной, обитателям ее грозит большая опасность.

— В каком месте вы заметили дымок? — допытывался Церматт.

— Там, за мысом, который вдается в море, — ответил Уолстон, указывая на крайнюю точку берега примерно на расстоянии трех лье от судна.

Церматт и Эрнст, перехватывая друг у друга подзорную трубу, стали внимательно смотреть в указанном направлении, но ничего похожего на дымок увидеть не смогли.

Уолстон тоже продолжал обследовать горизонт.

— Да, действительно, — растерянно признался он, — я тоже ничего больше не вижу. Возможно, я принял за дымок легкое облачко, проплывшее низко над землей…

Такой ответ всех успокоил. Еще некоторое время Церматт и его спутники продолжали изучать берег, но ничего, что могло бы вызвать беспокойство, к счастью, не увидели.

«Элизабет» с развернутыми парусами продолжала быстро скользить по слегка волнующемуся морю. Около часа дня, не сбавляя хода, она миновала бухту Ликорн, держась от нее на расстоянии лье по левому борту, потом снова направилась к Восточному мысу.

В четыре часа пополудни шаланда обогнула мыс, и поскольку начавшийся прилив нес судно к западу, то достаточно будет одного часа, чтобы пройти расстояние до бухты Спасения. Обойдя Акулий остров, судно вошло в устье Шакальего ручья, и тридцать пять минут спустя его пассажиры высадились возле Скального дома.

Глава XI

Заботы накануне сезона дождей. — Первый шквал. — Вечера в Скальном даме. — Золотой самородок. — Загадочные пушечные выстрелы с Акульего острова.

Четыре с половиной дня, или сто восемь часов, — столько продолжалось отсутствие хозяев Скального дома. Но даже если бы оно длилось вдвое больше, то и тогда домашние животные ничуть не пострадали бы, так как корма заготовили на значительно больший срок. Его с лихвой хватило бы и еще на несколько дней, чтобы произвести исследование местности дальше, вплоть до подножия горного хребта, о чем так мечтал Уолстон. И ему скорее всего удалось бы уговорить Церматта продлить экспедицию, если бы не эти злополучные пороги, на которые наткнулась шлюпка Уолстона и Эрнста на втором повороте реки.

Но в общем поездка не оказалась безрезультатной. Колонисты исследовали на судне восточное побережье на протяжении десяти лье от Восточного мыса, то есть почти такую же территорию, какую занимает северный берег до Жемчужного залива, уже хорошо исследованный. Этим пока и ограничиваются знания колонистов о своем острове. Что же касается западного и южного берегов, то пока совершенно не известно, что они собой представляют, какие примыкают к ним земли, плодородные или бесплодные, какой там животный и растительный мир и прочее, прочее… Это станет известно только после того, как колонисты обойдут на судне вокруг острова или хотя бы поднимутся на самую высокую вершину, откуда можно окинуть взглядом всю Новую Швейцарию.

Нет никаких сомнений, что на «Ликорне», как только он вышел в открытый океан, уже нанесли на карту очертания и размеры новой колонии. Поэтому, если задуманная Уолстоном экспедиция по какой-либо причине не сможет осуществиться, то, чтобы получить об острове самые точные сведения, придется дожидаться возвращения корвета.

До наступления сезона дождей оставалось семь-восемь недель. На это время приходилась самая главная работа — от сенокоса, молотьбы, жатвы, уборки хлеба в амбары до сбора винограда и других плодов. Колонисты не позволяли себе ни дня отдыха, иначе они не успеют подготовить все фермы и другие хозяйственные постройки к наступлению довольно бурного периода, каким бывает зима в этих широтах Южного полушария.

Прежде всего оба семейства переселились в Соколиное Гнездо, откуда было ближе к фермам. Это не создало никаких неудобств: здесь достаточно и комфорта, и простора для всех, с тех пор как между гигантскими корнями манглии устроили новые комнаты, не говоря уже о верхнем этаже, оборудованном прямо среди ветвей. Внизу, у подножия дерева, поместили большой сарай для животных, стойла и ангары, огороженные прочной живой стеной из бамбука и колючего кустарника.

Не стоит перечислять все работы, переделанные колонистами за два месяца. Приходилось постоянно перемещаться с одной фермы на другую, убирать в амбар зерно и сено, снимать с деревьев созревшие плоды и, наконец, заботиться о том, чтобы пернатые во время ненастья не терпели ни в чем недостатка.

Не следует забывать, что благодаря искусственной системе орошения на Лебяжьем озере урожайность сельскохозяйственных культур значительно возросла. Уже сейчас район Земли обетованной мог прокормить сотню поселенцев, поэтому можно себе представить, какие усилия потребовались от ее хозяев, чтобы сохранить весь этот урожай.

Так как зимний сезон не обходится без бурь, то следовало осмотреть все хозяйственные постройки на фермах, чтобы предохранить их от возможных повреждений из-за ливней и ветров. Изгороди в загонах, окна и двери в жилых помещениях требовалось проверить и прочно приладить, чтобы они плотно закрывались, кое-где с помощью подпорок, а все щели и дыры — тщательно заделать. На крыши уложили увесистые балки, чтобы во время сильных восточных ветров их не снесло. Такие предохранительные меры предпринимались и в отношении навесов, загородок, ангаров, сараев, стойл, птичников, пернатые и двуногие обитатели которых слитком многочисленны, чтобы переместить их на зимовку в Скальный дом.

Не могли колонисты оставить без внимания и островки в океане, где влияние неистовых ветров особенно сильно. На Китовом острове хвойные деревья разрослись и образовали густую темно-зеленую чащу. А под защитой живой колючей изгороди прекрасно чувствовали себя молодые кокосовые пальмы и другие деревья, посаженные Церматтом. Она же защищала саженцы от вторжения кроликов, пожиравших первое время ростки. Теперь эти прожорливые грызуны поглощают в основном морские травы, в особенности так полюбившиеся им фукусовые водоросли. И приятно думать, что Дженни, которой Церматт передал остров в полное владение, найдет его по возвращении в отличном состоянии.

Плантации манглий, кокосовых пальм и сосен на Акульем острове — также в порядке. Пожалуй, требуется лишь поправить заграждения для содержания антилоп, успешно здесь приручаемых. В течение зимнего сезона они не должны испытывать нужды ни в траве, ни в листьях — это их главное питание. А благодаря протекавшему на окраине островка ручейку животные обеспечены пресной водой.

Несколько лет назад Церматт построил в центре островка сарай для хранения запасов провизии. Читателю уже известно, что на высоком холме здесь устроена батарея, прикрытая надежной кровлей и защищенная от ветров стеной густых деревьев. Посетив островок, Жак и Эрнст сделали по уже заведенному обычаю два выстрела, но на этот раз не услышали ответа, как это случилось шесть месяцев назад, во время стоянки в бухте английского корвета. Вставляя сейчас зарядный картуз, Жак воскликнул:

— Теперь настанет наша очередь отвечать «Ликорну», когда, возвратившись, он будет салютовать с моря Новой Швейцарии. С каким удовольствием я это сделаю!

Вот такими заботами жили обитатели острова в последний месяц перед наступлением сезона дождей. И точно в срок все убрали с полей и плантаций, а амбары заполнили запасом пшеницы, ячменя, овса, ржи, риса, кукурузы, проса, маниока, саго, картофеля. Примененный поселенцами севооборот значительно увеличил продуктивность овощных культур. На огородных грядках вырос обильный урожай гороха, фасоли, бобов, моркови, репы, порея, латука[195], цикория. Что касается сахарного тростника и плодовых деревьев, то их плантации находились вблизи Скального дома, по обе стороны реки. Вовремя собрали и виноград. Не забыли колонисты и о медовом напитке: меда всегда у них предостаточно, а прибавив к нему пряности и ржаные лепешки, способствующие брожению, получали превосходный ароматный напиток. Несмотря на имеющийся солидный запас Канарского, колонисты, как всегда, заготовили и пальмовое вино. Кроме того, в подвале, оборудованном в скале, хранились бочонки с водкой, подаренные лейтенантом Литлстоном. В сарае были аккуратно сложены сухие дрова для кухонных печей. Кроме этого запаса дров, использовали и многочисленные ветки, которыми после бури, да и после приливов всегда усеяно побережье. Обогревать жилые помещения здесь, в тропическом поясе под девятнадцатой параллелью, даже в зимний сезон не требуется. Дрова нужны лишь для стряпни, стирки и других хозяйственных нужд.

Наступила вторая половина мая, и с окончанием работ приходилось спешить. Появились уже первые предвестники зимы. На заходе солнца небо стало покрываться туманной дымкой. С каждым днем она становилась все темней и гуще. Чувствовалось дыхание восточного ветра, того самого, который приносит на остров с океана сильнейшие ураганы.

Перед тем как запереться в Скальном доме, Церматт решил посвятить один день, а именно двадцать четвертое мая, поездке к Кабаньему броду. Сопровождать его вызвались Уолстон и Жак.

Необходимо было убедиться, надежно ли загорожено ущелье, откуда в Землю обетованную могли проникнуть хищные звери. А вторжение их, кроме всего прочего, угрожает полным уничтожением плантаций. Это самая дальняя ферма, до нее целых три лье.

Путники отправились верхом на буйволе, онагре и страусе и менее чем через два часа находились уже в Кабаньем броде. Все изгороди фермы оказались в полной исправности, что же касается заслона в ущелье, то его из предосторожности решили укрепить еще несколькими толстыми поперечными перекладинами. Этот заслон должен надежно защищать не только от набегов самых разных хищников, но также и от слонов, если они вдруг обнаружатся. Однако, к великому огорчению Жака, никаких следов их присутствия нигде не видно. А юноша уже давно так мечтал захватить живьем молодого слона, приручить его, приспособить сначала к перевозке тяжелых грузов, а затем и своей собственной персоны.

Двадцать пятого мая начались первые дожди, и оба семейства окончательно переселились из Соколиного Гнезда в Скальный дом.

Трудно вообразить жилище более надежное, укрытие более прочное от всякой непогоды и в то же время более уютное и даже комфортное, чем Скальный дом. Как же он изменился с тех пор, как молоток Жака в первый раз вонзился в скалу! Грот превратился в прекрасные жилые помещения. Комнаты по-прежнему шли анфиладой от передней каменной стены, где пробиты окна и двери. Над библиотекой, самым любимым местом Эрнста, с двумя просветами, выходящими на восток, к Шакальему ручью, возвышалась голубятня. Просторный зал с зелеными портьерами на окнах, меблированный вывезенными с «Лендлорда» креслами, стульями, диванами, столами, служил одновременно молельней, пока мистер Уолстон не построит часовню.

Над комнатами устроили террасу, а все сооружение окружено галереей, покрытой навесом и поддерживаемой четырнадцатью бамбуковыми стойками. Вдоль этих стоек тянулись гирлянды лиан и других вьющихся растений с ярко-зеленой окраской, они переплетались с листьями перца и кустарников, распространяющих благоухание ванили.

С другой стороны пещеры, ближе к Шакальему ручью, тянулись роскошные сады Скального дома. За колючей живой изгородью росли плодовые деревья: фисташковые, миндальные, апельсинные, лимонные, банановые, гуайявы — короче, полный набор представителей тропической флоры. Между ними располагались аккуратные квадратики грядок с овощами и цветочными клумбами. Плодовые деревья умеренного пояса — черешни, груши, вишни, смоковницы — составляли целую аллею, ведущую в Соколиное Гнездо.

Все тринадцать лет семейство Церматт укрывалось в сезон дождей в этом жилище, которое никогда бы не пострадало ни от шквальных ветров, ни от ливней. Теперь все снова проведут эти несколько недель в тех же условиях, но, правда, с изменившимся составом обитателей. Прибавилось семейство Уолстон, но недоставало Фрица, Франца и прелестной Дженни, оживлявшей и радовавшей маленькое общество.

С двадцать пятого мая дожди шли не переставая. Одновременно с открытого океана задули ураганные ветры, с ревом и свистом проносясь над Скальным домом. Конечно, нечего было и думать выходить наружу, и все работы сосредоточились внутри жилища, будничные, но важные заботы, связанные с кормлением домашних животных, верных помощников и друзей — собак, прирученных обезьянки Щелкунчика, шакала Егеря, а также шакала и баклана Дженни. Последних все баловали, перенося на них свою любовь к девушке. Естественно, занимались и другими многочисленными домашними работами — заготовкой консервов, например. А если на короткое время небо прояснялось, то отправлялись на рыбалку к Шакальему ручью или заливчику у Скального дома.

В первых числах июня ветры усилились, моросящий дождь сменился ливнями, низвергающими на землю потоки воды. Без непромокаемого плаща невозможно было выйти из дома даже на короткое время. Все окрестности — огород, плантации, поля — залило водой, а с бровки массива Скальный дом низвергались тысячи струек, производя шум настоящего водопада.

Несмотря на временное затворничество, когда нельзя и носа показать наружу, время для колонистов проходило незаметно, и скучать никому не приходилось. Между членами обоих семейств царило полное согласие, а сходство взглядов исключало какие-либо споры. Само собой разумеется, что господа Уолстон и Церматт испытывали друг к другу чувство искренней дружбы, ставшей еще более прочной после полугода совместной жизни. То же можно сказать о матерях семейств — своими склонностями и вкусами они взаимно дополняли одна другую. К тому же можно ли скучать в присутствии этого сорвиголовы Жака, всегда живого и веселого, любителя приключений, недовольного лишь тем, что не может заниматься своим любимым делом — охотой.

Родители давно заметили, что Эрнста и Анну влечет друг к другу чувство более нежное, чем простая дружба. Анне исполнилось семнадцать лет. Задумчивая, серьезная девушка не могла не понравиться рассудительному, умному молодому человеку. Да, видно, и ей он стал небезразличен, потому что, ко всему прочему, был очень недурен собой. Уолстоны и Церматты не без удовольствия подумывали о событии, которое может произойти в более или менее близком будущем и которое соединит оба семейства еще более тесными узами. Впрочем, об этом пока рано думать, и никто не позволял себе никаких намеков. Прежде всего следовало дождаться прихода «Ликорна» с обвенчавшимися Фрицем и Дженни. И если кто-то и подшучивал над Эрнстом или Анной, то только этот озорник Жак. Увлеченный своей идеей остаться холостяком, он нисколько не завидовал Эрнсту.

За обедом и по вечерам в Скальном доме неизменно начинались разговоры об отсутствующих. Не забывали ни полковника Монтроза, ни Джеймса и Сусанну Уолстонов, ни Долли, ни Франца — всех, для кого Новая Швейцария должна стать второй родиной.

Однажды вечером Церматт обратился к обществу с такими соображениями:

— Друзья мои, сегодня пятнадцатое июня, а так как «Ликорн» отправился двадцатого октября прошлого года, то, значит, прошло уже восемь месяцев… По моему мнению, именно сейчас корвет готовится к отплытию из Европы…

— Что ты на это скажешь, Эрнст? — обратилась мать к старшему сыну.

— Я думаю так: если учесть остановку в Капской колонии[196], то корвет прибыл в первый английский порт через три месяца. Столько же времени понадобится и на обратный путь. А поскольку решено, что он возвратится через год, то, значит, его пассажиры проведут в Европе полгода. Таким образом, можно заключить, что они еще в Англии…

— Но готовятся к отплытию… — добавила Анна.

— Весьма вероятно, — уклончиво сказал Эрнст.

— Но ведь капитан и пассажиры могут сократить свое пребывание в Англии, — заметила госпожа Уолстон.

— Вряд ли, — ответил ей муж, — ведь шесть месяцев — это очень недолгий срок, чтобы уладить все дела. К тому же наши лорды в Адмиралтействе[197] не слишком-то оперативны…

— Даже когда идет речь о новой колонии? — удивился Церматт.

— Ну нет! Здесь они должны поторопиться! Однако, господин Уолстон, согласитесь, мы делаем вашему отечеству очень недурной подарок! — воскликнул Жак.

— Я совершенно с этим согласен, милый Жак, — ответил Уолстон.

— А между тем, — не унимался молодой человек, — какой прекрасный случай для нашей старой Гельвеции[198] выйти на путь колониальных приобретений… Хоть это и небольшой остров, но он обладает всеми богатствами флоры и фауны жаркого пояса да еще так удобно расположен в Индийском океане для торговли с Дальним Востоком и островами Тихого океана…

— Ну-у, — протянул Уолстон, — Жак, похоже, сел на своего любимого конька.

— Так что же, Эрнст, следует из ваших расчетов? Когда прибудет «Ликорн» по-вашему? — вернулась к началу разговора Анна.

— Я думаю, что в первых числах июля, самое позднее, корвет отправится в обратный путь с дорогими для нас пассажирами, возможно, и с колонистами, пожелавшими за ними последовать. Вынужденная остановка в Капской колонии задержит их, по-видимому, до середины августа. Таким образом, корвет можно ожидать у мыса Обманутой Надежды не ранее середины октября.

— Еще целых четыре бесконечных месяца, — посетовала Бетси Церматт. — Какое надо иметь терпение, чтобы столько ждать тех, кто сейчас в море и кого так нежно любишь! Да хранит их Бог!

У женщин всегда множество домашних дел в эти дождливые дни, но и мужчины не оставались праздными. Чаще всего слышался стук наковальни и визг токарного станка. Это Уолстон, искусный механик, трудился над изготовлением того или иного предмета домашнего обихода. Помогали ему при этом Церматт, иногда Эрнст и очень редко Жак — тот при малейшем прояснении неба тут же норовил уйти из дома.

За это время всесторонне обсудили и окончательно решили вопрос о строительстве часовни. Но при определении места будущего сооружения возникли оживленные споры. Одни самым подходящим местом считали небольшую скалу на побережье, на полпути между Скальным домом и Соколиным Гнездом, чтобы из любого жилища до нее было недалеко. По мнению других, на этом месте часовня слишком открыта для сильных ветров с океана. Поэтому лучше ее поставить у Шакальего ручья, ниже водопада. Но Бетси и Мери нашли, и не без оснований, что это слишком далеко. В конце концов все окончательно решили, что часовня должна быть за огородами, на месте, защищенном от ветров высокими скалами.

Уолстон поделился со всеми своими мыслями об использовании в строительстве более прочных и устойчивых, чем дерево и бамбук, материалов. Для этих целей пригодны глыбы известняка и даже пляжные валуны, их употребляют во всех приморских деревнях в Европе. А для получения извести могут пригодиться раковины и мадрепоровые кораллы[199] — всего этого много у берегов. Надо лишь раскалить раковины докрасна, чтобы удалить углекислоту.

Работой решили заняться вплотную, как только позволит погода. И через месяца два-три часовня будет готова, к общей радости обитателей Новой Швейцарии!

В июле, то есть в самый разгар сезона дождей, начали, как всегда, свирепствовать сильные ураганные ветры, сопровождаемые беспрерывными ливнями, так что выйти из жилища стало совсем невозможно. Ливни часто сопровождались градом. Он бил по скалам с такой силой, будто кто-то стрелял картечью. Огромные пенящиеся валы вздымались на море и с глухим гулом ударялись об утесы, осыпая их сверкающими брызгами.

Во время приливов уровень воды в Шакальем ручье резко повышался, а сильный ветер пригонял приливную волну почти до водопада. Церматт опасался за состояние соседних полей и стал даже подумывать о том, не перекрыть ли водопроводную трубу, соединяющую Шакалий ручей с Лебяжьим озером, уровень которого тоже поднялся, угрожая залить поля Лесного бугра.

За шаланду и шлюпку, укрытые в глубине бухте, колонисты тоже опасались. То и дело отправлялись они проверить, достаточно ли крепко держатся якоря и предохраняют ли суда от ударов о скалы двойные канаты. Но здесь все было в порядке. А вот в каком состоянии постройки на фермах и на островах, в особенности в Лесном бугре и Панорамном холме, более других открытых ураганным ветрам?

Воспользовавшись первым днем затишья, мужчины решили добраться до мыса Обманутой Надежды. Их опасения оказались не напрасны. Обе фермы значительно пострадали и требовали основательного ремонта, но это, естественно, отложили до окончания сезона дождей.

Вечера обе семьи обычно проводили в библиотеке, где было много всевозможной литературы. Рядом со старыми изданиями, перевезенными еще с «Лендлорда», стояли новенькие книги, подаренные лейтенантом Литлстоном. Это были описания путешествий, книги по зоологии и ботанике, читаные-перечитаные Эрнстом, и, наконец, различные руководства и учебники по механике, метеорологии, физике и химии, принадлежащие Уолстону. Оказались здесь и рассказы об охоте в Индии и Африке, вызвавшие у Жака страстное желание отправиться в путешествие по этим местам.

В то время как снаружи неистовствовала буря, в Скальном доме устраивались громкие чтения или велись оживленные беседы на английском или на немецком: обе семьи владели теперь этими двумя языками достаточно хорошо, хотя иногда и приходилось обращаться к словарям. Некоторые вечера посвящали исключительно официальному языку Великобритании, другие — Немецкой Швейцарии и иногда — Французской Швейцарии, — этими языками все владели гораздо хуже. Лишь Эрнст и Анна сделали большие успехи в освоении красивого, ясного и гибкого языка, который недаром так любят и поэты, и художники, и люди науки. Все общество с удовольствием прислушивалось к разговору молодых людей, порой не понимая слов, но наслаждаясь звучанием речи.

Июль, как уже сказано, — месяц самых больших испытаний для обитателей острова. Когда бури немного поутихли, все окрестности окутал густой туман. Любой корабль, которому пришлось бы проходить всего в нескольких кабельтовых от этих берегов, не заметил бы ни гор, возвышающихся в центре острова, ни мысов, выдающихся далеко в море. Туманы затянули все побережье, угрожая гибелью кораблям, оказавшимся, подобно «Доркасу» или «Лендлорду», вблизи острова. Будущим колонистам следует заняться освещением берегов, что сделает высадку намного легче, по меньшей мере на севере.

— Почему бы нам не сделать маяк, — предложил как-то Жак. — Даже два маяка… Один — на мысе Обманутой Надежды, другой — на Восточном мысе. А если осветить еще и островок Акулы, то корабль может войти в бухту Спасения в любую погоду.

— Со временем все это будет, дорогое мое дитя, — ответил Церматт. — Но поскольку сейчас речь идет о лейтенанте Литлстоне, то ему, к счастью, не понадобятся ни маяк, ни береговые огни, чтобы стать на якоре у Скального дома.

— И все же считаю, — не унимался Жак, — что и сейчас мы в состоянии осветить побережье.

— Наш Жак никогда ни в чем не сомневается, — усмехнулся Уол-стон.

— Но почему я должен сомневаться, господин Уолстон, после того, что мы успели сделать на этой земле, и еще, разумеется, много чего сделаем под вашим руководством?

— Вы слышите этот комплимент в ваш адрес, дорогой друг? — обратился к Уолстону Церматт.

— Нет, нет! Я не забываю при этом и госпожу Уолстон, и даже Анну… — спохватился Жак.

— Ну, может быть, мне и не хватает пока знаний, — заявила молодая девушка, — но никто не может упрекнуть меня в отсутствии трудолюбия и терпения.

— А с трудолюбием и терпением… — поддержал девушку Эрнст.

— …воздвигают маяки высотой двести футов над уровнем моря, — закончил за всех Жак. — Так что я очень рассчитываю на Анну, пусть она заложит первый камень.

— Я к вашим услугам, господин Жак, — улыбнулась ему девушка.

А утром двадцать пятого июля произошел один разговор, и о нем следует упомянуть особо.

Церматт и его жена находились в своей комнате, когда к ним вошел Эрнст. Его более обычного серьезный вид и сияющие глаза свидетельствовали, что произошло что-то необычное. Он только что сделал открытие и пришел поделиться с отцом тем, что должно, по его мнению, иметь в будущем важные последствия для колонистов. Эрнст передал отцу небольшой предмет, находящийся у него в руках.

Это был один из тех камней, которые юноша подобрал на берегу во время плавания с Уолстоном к верховьям реки Монтроз.

Церматт взял камень в руки, удивился его тяжести и спросил сына, зачем он его принес и что все это означает.

— Камень стоит того, — ответил сын, — чтобы к нему отнестись с большим вниманием.

— Но почему же?

— Потому что это настоящий золотой самородок.

— Золотой самородок? — поразился Церматт и, приблизившись к окну, стал внимательно рассматривать его при свете.

— Я говорю это вполне ответственно, ибо я сделал анализ нескольких частиц и могу утверждать, что в камне содержится значительная доля чистого золота.

— И ты уверен, что не ошибся?

— Нет, отец… нет!

Весь этот разговор госпожа Церматт слушала, не вмешиваясь и не проявляя ни малейшей заинтересованности, не пытаясь хотя бы рассмотреть этот необычный камень, настолько был он ей безразличен.

— В овраге близ Монтроза я видел много таких камней, следовательно, там есть золото!

— Но что нам до этого? — спросила наконец Бетси, и Церматту послышались нотки пренебрежения в этом вопросе жены.

— Дорогой мой Эрнст, ты никому об этом открытии не говорил? — спросил он озабоченно.

— Никому, отец.

— И хорошо сделал. Это вовсе не значит, что я не доверяю твоему брату или господину Уолстону. Но надо хорошенько поразмыслить, прежде чем разглашать этот секрет.

— Но чего тут опасаться, отец?

— На данный момент — нечего, а в будущем — очень многого! Стоит только всем узнать, что в Новой Швейцарии есть золотоносные земли и встречаются даже самородки, как ее наводнят золотоискатели со всего света. А вместе с ними придут зло, беспорядки, преступления, — короче, все то безобразие, что связано обычно с открытием и добычей драгоценного металла. Разумеется, то, что нашел ты, найдут в свое время и другие, залежи на реке Монтроз будут когда-нибудь открыты. Дай Бог, чтобы это произошло как можно позже. Ты хорошо сделал, сын, что никому ничего не сказал, будем же хранить эту тайну!

— Очень разумно все, что ты только что сказал, — поддержала мужа Бетси. — Не будем никогда об этом говорить и никогда не отправимся больше в те места… Предоставим воле случая распорядиться тем, о чем мы сейчас узнали, или, вернее. Всевышнему, в руках которого все земные сокровища.

Отец, мать и сын задумались на мгновение, и каждый из них твердо решил никогда не воспользоваться сегодняшним открытием. Пусть золотые самородки остаются в земле. Бесплодный район между верховьем реки и подножием горного хребта еще долго не привлечет внимания людей, и таким образом не случится многих несчастий.

Сезон дождей продолжался. Колонистам нужно запастись терпением еще недели на три. Похоже, весна в этом году запаздывает. После суток передышки шквальный ветер задул с новой силой, что, по-видимому, явилось результатом изменений в атмосфере, происходящих в северной части Индийского океана[200].

Наступил август, соответствующий февралю в Северном полушарии. В это время обычно повсюду в тропиках и на экваторе ветры и ливни начинают слабеть, а густые туманы рассеиваются.

— За все двенадцать лет, — заметил как-то Церматт, — никогда не бывало таких беспрерывных ураганов. Даже в период между маем и июлем случались целые недели затишья. А в начале августа всегда устанавливался западный ветер…

— Дорогая Мери, у вас, по-видимому, создалось плохое впечатление о нашем острове, — обратилась к подруге Бетси.

— Вовсе нет, Бетси, — ответила госпожа Уолстон, — разве у себя в Англии мы не привыкли к дурной погоде в течение полугода?

— И все же это ни на что не похоже! — возмутился Жак. — Такой август в Новой Швейцарии! Уже целых три недели, как я должен был бы охотиться. Даже собаки это понимают. Каждое утро они встречают меня вопрошающим взглядом!

— Могу вас успокоить — очень скоро погода исправится, — заверил Эрнст. — Если верить барометру и термометру, то не сегодня завтра наступит время гроз, а этим обычно заканчивается сезон дождей.

— Все равно, — стоял на своем Жак, — это ужасно, что отвратительная погода продолжается так долго. Ведь совсем не это обещали мы господину и госпоже Уолстон, а Анна, наверное, вообще будет нас упрекать, что ее ввели в заблуждение.

— Уверяю вас, Жак, вовсе нет…

— …и что она хочет поскорее отсюда уехать! — не унимался Жак.

Выражение глаз девушки было красноречивее любого ответа: наоборот, она так счастлива из-за сердечного отношения к ней гостеприимной семьи Церматт и горячо желает, чтобы никогда и ее родители, и, разумеется, она сама не расставались с этим семейством.

Как уже напомнил Эрнст, сезон дождей обычно заканчивается сильнейшими грозами, длящимися по пять-шесть дней. На небе беспрерывно сверкают молнии, сопровождаемые такими оглушительными громовыми ударами, что весь небесный свод будто сотрясается, и эти раскаты многократно повторяет на берегу эхо.

Грозовой период наступил семнадцатого августа. О нем возвестили повышение температуры и душная атмосфера; с северо-запада надвигались тяжелые тучи, а их синеватый цвет указывал на присутствие в них электрических зарядов.

Скальному дому, под защитой его каменной брони, не страшны ни ливни, ни ветры. И это самое безопасное место также и во время раскатов грома и ударов молний, особенно опасных в открытом поле или в лесу. Правда, женщины обычно испытывали при этом тревогу, что вполне естественно во время грозы, но сознание безопасности всех успокаивало.

Через день все общество собралось вечером, как обычно, в библиотеке, когда внезапно сверкнула молния и раздался такой страшный удар грома, что все невольно вздрогнули. Его гулкие раскаты еще долго доносились из верхних слоев атмосферы.

Затем наступила глубокая тишина. Нет сомнения, что молния ударила совсем недалеко от Скального дома.

Через минуту опять послышался оглушительный грохот.

— Что это такое? — воскликнул Жак.

— На гром это не похоже, — взволнованно сказал Церматт.

— Разумеется, нет, — сказал Уолстон, приблизившись к окну.

— Не пушечный ли это выстрел с открытого океана? — предположил Эрнст.

Все стали напряженно прислушиваться. Возможно, это ошибка-обман слуха… последний раскат грома, донесшийся издалека… Если же это выстрел огнестрельного орудия, значит, вблизи острова находится корабль, заброшенный сюда бурей и, возможно, терпящий бедствие.

Раздался второй удар, абсолютно похожий на первый, из того же направления, но на этот раз ему не предшествовала молния.

— Еще один… — произнес Жак. — Теперь не может быть никаких сомнений…

— Да, это пушечный выстрел, — подтвердил Уолстон.

Вне себя от волнения, Анна сорвалась с места и побежала к дверям с криком:

— «Ликорн»! Другого корабля не может быть, только «Ликорн»!

От неожиданности все словно онемели. «Ликорн» у берегов острова… взывающий о помощи? Нет… Нет! Скорее всего это другой корабль, сбившийся с пути и брошенный ураганным ветром на рифы у мыса Обманутой Надежды или у Восточного мыса. Но никак не английский корвет. Для этого он должен был уйти из Европы на три месяца раньше и значительно сократить свое пребывание в Англии. Церматт с такой убедительностью опротестовал подобное предположение, что все не могли с ним не согласиться: нет, не «Ликорн».

Но теперь всех бросала в дрожь другая мысль — о том, что рядом с островом какое-то судно терпит бедствие… у тех же рифов, о которые разбился некогда «Лендлорд», и напрасно взывает о помощи…

Несмотря на продолжающийся ливень, Церматт, Уолстон, Эрнст и Жак вышли из жилища и стали карабкаться на утес рядом со Скальным домом.

Но вокруг стоял такой мрак, что далее нескольких туазов от берега ничего на море разглядеть было нельзя, и мужчинам пришлось спуститься без каких-либо результатов.

— Что сейчас можно сделать для спасения судна? — спросил Жак.

— Сейчас? Ничего, — ответил отец.

— Остается лишь молиться за этих несчастных, если они попали в беду, — промолвила госпожа Уолстон. — Да ниспошлет им Господь помощь и спасение!

И три женщины опустились на колени перед окном, а мужчины позади них горестно склонили головы.

Ни одного выстрела больше не последовало, из чего можно заключить одно из двух: или корабль пошел ко дну, или удалился в открытый океан.

В эту ночь, разумеется, было не до сна, и утром, едва рассвело и гроза утихла, все выскочили за ограду Скального дома.

Но ни в бухте Спасения, ни в заливе между мысом Обманутой Надежды и Восточным не видно никакого паруса. Не видно и обломков корабля возле рифов, где разбился «Лендлорд».

— Нужно ехать на Акулий остров, — предложил Жак.

— Хорошая идея, — поддержал его отец. — С высоты батареи открывается значительно большее пространство, чем отсюда…

— Кроме того, — продолжил Жак, — с батареи мы дадим несколько выстрелов: возможно, нас услышат и просигналят ответными залпами.

Но добраться до Акульего острова не так-то просто: море в бухте все еще не успокоилось. Однако расстояние невелико, и можно было рискнуть добраться на шлюпке до батареи.

Несмотря на сильное беспокойство, женщины не смогли возражать против намерения мужчин, ведь речь идет, возможно, о спасении людей…

В семь часов утра шлюпка со всем мужским составом колонии покинула бухту. Гребцы налегали на весла, благо отлив благоприятствовал. Волнение на море все еще было сильным, и шлюпка несколько раз черпала бортами воду. Но все же она вскоре благополучно дошла до островка, и все четверо дружно выпрыгнули на берег.

Какие перемены, какие разрушения увидели они! На каждом шагу — вырванные с корнем деревья; изгороди, где находились антилопы, повалены, повсюду бегают испуганные животные.

Церматт и его спутники направились к горке, где находилась батарея, и через секунду Жак был уже на ее вершине.

— Скорей сюда! — закричал он возбужденно.

Когда Церматт, Уолстон и Эрнст присоединились к юноше, им открылась следующая картина. Вместо навеса, под которым помещались пушки, они увидели кучу тлеющих обломков, мачта, служившая древком флага, валялась на полуобгоревшей траве. Высокие деревья, еще недавно возвышающиеся над навесом, уничтожило огнем почти до корней, и следы пламени еще виднелись на земле.

Только пушки на лафете остались в целости и сохранности: они оказались слишком тяжелыми, чтобы ураганный ветер смог сдвинуть их с места.

Эрнст и Жак захватили с собой новые фитили и несколько зарядов, чтобы произвести выстрелы и, возможно, услышать ответ с открытого океана.

Жак склонился над первым орудием и зажег фитиль — он сгорел до самого запала, но выстрела не последовало.

— Порох, видно, промок, — заметил Уолстон, — и поэтому не воспламеняется…

— Давайте поменяем заряд, — предложил Церматт. — Жак, возьми банник и постарайся хорошенько прочистить орудие…

Но банник, введенный в жерло пушки, к величайшему удивлению Жака, дошел до самого его конца. Заряд, оставленный в конце лета, исчез.

Та же картина и во второй пушке.

— Значит, из них кто-то стрелял? — вскричал Уолстон.

— Кто-то стрелял? — опешил Церматт.

— Да, и причем из обеих… — заметил Жак.

— Но кто же?

— Кто? — повторил вопрос Эрнст и после минутного раздумья добавил: — Гром и молния.

— Гром и молния? — не сразу понял Церматт.

— Разумеется, отец. При последнем раскате грома, который мы вчера слышали, молния ударила в эту горку. Загорелся навес, и, когда огонь достиг пушек, раздались один за другим оба выстрела.

Вот и все объяснение пушечных залпов во время страшной грозовой ночи. Каких же волнений стоило это обитателям Скального дома!

— Значит, артиллеристом оказалась молния, — пришел в восторг Жак. — Юпитер-громовержец[201] явно вмешивается не в свои дела!

Пушки снова зарядили, и шлюпка покинула островок. Решили устроить новый навес, как только установится хорошая погода.

Итак, никакого корабля у берегов острова прошедшей грозовой ночью не было, никакое судно не терпело крушения у рифов Новой Швейцарии.

Глава XII

Работы на фермах с наступлением хорошей погоды. — Подготовка к путешествию в глубь острова. — Уезжающие и остающиеся. — Ущелье Клюз. — Прощание.

Затянувшийся в этом году сезон дождей закончился только на последней неделе августа. Ввиду предполагаемого путешествия в глубь острова колонисты почти сразу после прекращения дождей приступили к пахотным работам и севу. И поскольку отъезд планировался, по предложению Церматта, не ранее второй половины сентября, то решили использовать это время для самых неотложных работ.

В Соколином Гнезде на этот раз не придется задерживаться долго. Во время последней бури воздушный дом получил серьезные повреждения и требовал основательного ремонта. Но здесь предполагалось остановиться ровно на столько, сколько потребуется для посева, обрезки виноградных лоз и заготовки корма для скота. Пребывание на Лесном бугре. Сахарной Голове и Панорамном холме также решили сократить.

— Не будем забывать, друзья мои, — напомнил Церматт, что с приездом наших отсутствующих родных и тех, кто, несомненно, последует за ними — полковника Монтроза, Джеймса Уолстона с семьей, а возможно и новых колонистов. Соколиное Гнездо придется перестраивать и расширять, как, впрочем, и другие фермы. Новые рабочие руки окажутся далеко не лишними. Поэтому сейчас я предлагаю ограничиться вспашкой полей, посевом, а также обеспечением обитателей нашего скотного двора и птичника всем необходимым. В оставшиеся до прихода «Ликорна» два месяца у нас довольно много дел.

Так как присутствие Бетси Церматт и Мери Уолстон нужнее всего в Скальном доме, то обе хозяйки заявили, что берут на себя все заботы по дому и вблизи него — уход за животными и птицей возле Утиного болота, ну и, конечно, за огородом. Но Анну решили отпустить с отцом, чему несказанно обрадовался Эрнст. Впрочем, эта поездка не слишком утомительна. Телега, запряженная парой буйволов и тремя осликами, служила главным транспортным средством в Земле обетованной. И вот в ней заняли места Церматт, Уолстон, Эрнст и Анна. А Жак, в своей любимой роли разведчика, поехал впереди на онагре Легконогом, которого особенно полюбил в последнее время и предпочитал буйволу Ворчуну и страусу Ветрюге, оставленным в Скальном доме.

Наступило двадцать пятое августа с прекрасной погодой. Первый привал сделали в Соколином Гнезде, здесь в загонах содержалась большая часть домашних животных. Легкий ветерок долетал с бухты Спасения, а жара еще не наступила. Дорога до Соколиного Гнезда шла через тенистую аллею, обсаженную фруктовыми деревьями, так что поездка с хозяйственными целями больше походила на увеселительную прогулку.

К тому же Церматт и все его спутники испытывали некий подъем духа — следствие благотворного влияния весны; она, как написал в своих воспоминаниях глава семейства, «снова возвращается, как дорогой друг после нескольких месяцев отсутствия, принося с собой радость и Божью благодать».

Поля, которые нужно было засеять, находились у более отдаленных ферм. Посещение Соколиного Гнезда посвящено совсем другим работам, связанным с заготовкой корма для животных, ремонтом стойл и хлевов, очисткой небольшого ручейка, протекающего рядом-Великолепные деревья в соседнем лесочке устояли под натиском урагана, если не считать нескольких обломанных ветвей. Но и их колонисты бережно подобрали и сложили на дровяном дворе.

Но одну манглию молния все же поразила. И хотя на этот раз она пощадила дерево, послужившее основой для воздушного дома, Эрнст высказался за то, чтобы на будущее предохранить жилище от печальной участи с помощью громоотвода, его стержень должен высоко подниматься над листвой, а металлическая проволочка — уходить в землю.

Впрочем, после возвращения в Скальный дом он решил подробно изучить устройство этого приспособления, так как частые грозы могут когда-нибудь причинить постройкам колонистов немалый вред.

За три дня в Соколином Гнезде сделали все, что требовалось, и на четвертый работники возвратились в Скальный дом. Передохнув всего сутки, снова заложили телегу, направляясь на этот раз на Лесной бугор.

Расстояние, отделяющее ферму Лесной бугор от Скального дома, небольшое. Выехав пораньше, они прибыли на место в девять часов и сразу же принялись за работу. На ферме содержались овцы в козы, численность которых с каждым годом росла, и курятник, насчитывающий несколько сот обитателей.

Кое-какого ремонта требовал сарай, где хранились запасы сена еще с прошлогоднего сенокоса. Что же касается самого дома, то он нисколько не пострадал от непогоды. Тем более что теперь это уже не хижина из тростника и тонких жердей, построенная колонистами вначале. Ее давно заменил кирпичный домик, покрытый снаружи составом из песка и глины, а внутри оштукатуренный известкой, чтобы не проникла сырость.

Церматт с удовлетворением отметил, что прилегающая к ферме плантация хлопчатника в прекрасном состоянии. То же самое можно сказать и о рисовом поле на болотце, где дождевая вода медленно всасывается в почву. По другую сторону от фермы располагалось Лебяжье озеро, оно никогда не затопляло полей, даже если во время ливней воды его поднимались до берегов. Несмотря на небольшие размеры озера, его облюбовали самые разные птицы: цапли, пеликаны, кулики, утки, водяные курочки и даже прекрасные лебеди с совершенно черным оперением, скользящие парами по зеркальной водной поверхности.

Конечно, Жак не мог не воспользоваться случаем, чтобы поохотиться. Он подстрелил несколько дюжин уток, не говоря уже о водосвинке, настигнутой им под деревом. Всю добычу решили увезти на телеге в Скальный дом.

Слава Богу, теперь на ферме не видно обезьян. А еще недавно эти наглые четверорукие, заполонившие все окрестные леса, наносили большой урон полям и огородам поселенцев. А с какой завидной ловкостью обстреливали они людей сосновыми шишками! Но после ряда решительных мер, направленных против этих проказниц, они благоразумно покинули окрестности Лесного бугра и больше здесь не появлялись.

Покончив с хозяйственными и ремонтными делами, можно было приниматься за посев. Почвы Лесного бугра оказались столь плодородны, что не требовали ни особой обработки, ни удобрения навозом, а его здесь предостаточно. Стоит лишь пройтись бороной, с запряженными в нее ослами, чтобы получить богатый урожай. Однако сев требовал от колонистов большого труда и участия всех, в том числе и Анны, так что возвратиться в Скальный дом они могли не раньше шестого сентября.

Бетси и Мери заслужили похвалу мужчин за усердие в домашней работе во время их отсутствия. Они привели в отличное состояние птичник и скотный двор, расчистили и пропололи огород, умело посадили и овощи. В комнатах произвели основательную уборку: все вымыли, вычистили, выколотили постели, словом, сделали все, что требуется для содержания дома в порядке. В общем поработать пришлось немало, и теперь они хотели одного: чтобы поскорее закончились эти длительные поездки мужчин на фермы.

После короткого обсуждения решили в последний раз съездить на более отдаленные фермы — Сахарная Голова и Панорамный холм. На это уйдет дней восемь, так что ожидать работников раньше середины сентября не следует. Что касается Кабаньего брода, то, по предложению Церматта, на эту ферму все наведаются, отправившись в большое путешествие в глубь острова. Ведь другой дороги туда из Земли обетованной, кроме ущелья Клюз, нет, а хуторок лежит как раз на пути.

— Ну, конечно, — поддержал его Уолстон, — если только такая задержка не повредит полям этой фермы.

— Ничуть, — заверил друга Церматт. — Там, дорогой Уолстон, нам предстоят только сенокос и жатва, а до этого надо ждать несколько недель.

Итак, мужчины собирались в очередную поездку, но на этот раз без Анны. Госпожа Уолстон находила путешествие слишком продолжительным, а присутствие дочери так необходимо в Скальном доме, где накопилось много домашней работы. Это и стирка, и починка белья и платья, после чего утюг и иглу придется сменить на грабли, кирку и лопату. Поэтому госпожа Уолстон, если даже не принимать во внимание тревогу материнского сердца от разлуки с дочерью, имела вполне основательные причины удерживать дочь в Скальном доме.

Такое решение, конечно, не привело в восторг Эрнста, и он стал уже подумывать, какой найти предлог, чтобы тоже остаться дома. И Жак, со своей обычной находчивостью, пришел ему на помощь. Накануне отъезда, когда все собрались в общей зале, он завел такой разговор:

— Отец, я отлично понимаю, что, оставаясь без нас в Скальном доме, мама, госпожа Уолстон и Анна не подвергаются никакому риску. Но ведь на этот раз наше отсутствие продлится целую неделю, и кто знает…

— Конечно, Жак, — прервал его отец, — я не буду спокоен ни минуты… хотя отлично сознаю, что женщинам не грозит никакая опасность. Но до сих пор мы оставляли наших дорогих дам на два-три дня, а теперь — целая неделя… Это значительный срок. Но уезжать всем тоже нельзя…

— Если угодно, я останусь здесь, — предложил Уолстон.

— Нет, дорогой Уолстон, — заметил Церматт. — Вы более, чем кто-либо другой, необходимы на Сахарной Голове и Панорамном холме, если учесть характер предстоящих работ. Пусть лучше кто-нибудь из моих сыновей останется с матерью, тогда я уеду спокойно… Как это случалось уже ранее. Вот, Жак, например…

Услышав это, Жак, украдкой бросив на Эрнста понимающий взгляд, воскликнул:

— Как? Вы хотите запереть меня здесь! Хотите лишить меня возможности поохотиться за крупным и мелким зверем! Ну уж нет, если кто-нибудь и должен остаться в Скальном доме, так только Эрнст…

— Жак или Эрнст, вам все равно, не правда ли, госпожа Уолстон? — заметил Церматт.

— Разумеется, господин Церматт.

— Значит, вам, милые дамы, не будет страшно, если с вами останется Эрнст?

— Нисколько, — ответила за всех Анна — и щеки ее покрылись от смущения легким румянцем.

— А тебя, Эрнст, устраивает подобная постановка вопроса?

Эрнст, разумеется, ответил утвердительно, а Церматт вполне полагался на своего серьезного, осторожного, но храброго сына.

Отъезд назначили на следующий день. Едва рассвело, Уолстон, Церматт и Жак простились с оставшимися и отправились в путь, обещая, насколько возможно, сократить свое пребывание на фермах. Телега оказалась переполнена грузом: мешочками с семенами, инструментами, посудой и запасом провизии на целую неделю. Рядом скакал на своем неизменном онагре Легконогом Жак, собаки Каштанка и Буланка бежали впереди.

Самая короткая дорога к ферме Сахарная Голова ведет на северо-запад, немного в сторону от расположенного на побережье Лесного бугра. Вокруг, до самого канала, тянутся привольные луга и естественные пастбища.

В этом направлении нет прямой проезжей дороги от Скального дома к Лесному бугру. Но за многие годы частых поездок тяжело груженные возы выровняли и утрамбовали почву, и она уже не зарастает травой. Запряженная двумя сильными буйволами, телега быстро понеслась вперед, и через четыре часа колонисты прибыли на место.

Позавтракав после долгого пути с большим аппетитом, они, не теряя времени, принялись за работу.

Прежде всего вытащили колья из загородки, где в период дождей содержались свиньи. Наряду с обыкновенными породами, здесь имелись и редкие экземпляры — пекари и бесхвостые мускусные свиньи[202], ими Церматт очень дорожил из-за их необыкновенно вкусного ароматного мяса.

Благодаря значительной удаленности от моря плантации на ферме совершенно не пострадали от непогоды. В хорошем состоянии нашли колонисты гуайявы, бананы, капустные пальмы и эти своеобразные равенсары с тонким стволом и пирамидальным силуэтом, кора которых соединяет в себе аромат корицы и гвоздики.

Когда Церматт и сыновья впервые здесь оказались, это место представляло собой болото, поэтому его так и назвали «болото Сахарных Тростников». Ныне ферму Сахарная Голова окружают обширные возделанные поля и выгоны с сочной травой, где пасется небольшое стадо коров. Вместо первоначального шалаша из ветвей под кроной роскошного дерева уютно устроился красивый домик. Недалеко виднеется бамбуковая рощица. Острые шипы на стеблях бамбука так крепки, что могут применяться вместо гвоздей. И тот, кто осмелился бы пролезть сквозь бамбуковую изгородь, изодрал бы свое платье в клочья.

Пребывание на Сахарной Голове, продолжавшееся восемь дней, целиком посвятили севу проса, пшеницы, овса и кукурузы. Злаковые культуры давали совершенно замечательные урожаи с тех пор, как из Лебяжьего озера пошла на поля вода после проведения отводного канала, о чем уже говорилось. Благодаря новой оросительной системе Сахарная Голова стала лучшей и самой богатой фермой на Земле обетованной.

Разумеется, в течение всей недели Жак старался утолить свою охотничью страсть. Как только выпадала свободная от работы минута, он исчезал вместе с верными собаками, рыскал по лугам и болотам и всегда возвращался с богатой добычей перепелов, тетеревов, куропаток, дроф, а иногда приносил более солидные трофеи: пекари, например, или агути. Хищники, как правило, на пути не попадались, если не считать гиен, — их в окрестностях встречалось предостаточно. Похоже, дикие звери покинули эти обжитые места.

Однако, охотясь как-то вблизи озера, Жак неожиданно для себя сразил огромного незнакомого зверя. До сих пор подобные животные не попадались ни ему, ни более опытному охотнику Фрицу. Величиной с большого осла, с темной шерстью, он напоминал носорога, но рога на носу не имел. Это был тапир. Пуля, пущенная молодым охотником с расстояния в двадцать шагов, не пробила его толстой кожи, и, когда разъяренный зверь ринулся на Жака, — вторая пуля, попавшая ему прямо в сердце, сразила его наповал.

Наконец вечером пятнадцатого сентября со всеми работами на ферме Сахарная Голова покончили, и на следующий день, после того как в доме тщательно замкнули все окна и двери, а изгородь укрепили толстыми перекладинами, телега двинулась на Панорамный холм, самую северную ферму колонистов, расположенную вблизи мыса Обманутой Надежды, своими очертаниями напоминающего клюв грифа, наклонившегося к морю.

Почти два лье разделяют обе фермы, и большая часть этого пути проходит по равнинной местности, катиться по ней на телеге — одно удовольствие. Труден лишь последний участок пути, когда, ближе к берегу, начинается крутой подъем.

Проехав луг с роскошными травами, буйно разросшимися после обильных дождей, колонисты достигли Обезьяньего леска, давно уже не оправдывающего своего названия, поскольку эти нахальные и зловредные создания навсегда оставили окрестности фермы. Здесь и решили сделать небольшой привал.

Склоны Панорамного холма довольно крутые, поэтому животные, впряженные в телегу и все время понукаемые возницей, одолели их с большим трудом.

Как и следовало ожидать, дом, открытый для северных и восточных ветров с океана, серьезно пострадал от последнего урагана. В крыше в нескольких местах виднелись пробоины, и их следовало заделать немедленно. Но и в таком виде летом он вполне пригоден для жилья. Немало повреждений ливни и ветры причинили и птичнику, откуда доносилось сейчас громкое куриное кудахтанье. Рядом протекал ручеек со свежей водой — его предстояло очистить и привести в порядок. На плантациях каперсов и чайных кустов необходимо выпрямить, очистить от земли веточки и листочки, прибитые ураганом к земле.

Церматт, Уолстон и Жак часто отправлялись на самую оконечность мыса, откуда открывался широкий обзор морского пространства. Сколько раз потерпевшие кораблекрушение всматривались с этого места в даль, напрасно ожидая увидеть на горизонте корабль!

Во время одного из таких походов Жак заметил:

— Двенадцать лет назад, отчаявшись найти наших спутников с «Лендлорда», мы назвали этот выступ берега мысом Обманутой Надежды. Ну, а если теперь на траверзе[203] покажется «Ликорн», то что же, придется переименовать его в мыс «Добро Пожаловать»?

— Конечно, дорогой мой Жак, — ответил Уолстон, — но пока это невозможно. Сейчас «Ликорн», по всей вероятности, в Атлантическом океане, и, прежде чем он появится у берегов Новой Швейцарии, пройдет не менее двух месяцев.

— Как знать, господин Уолстон, — задумался Жак, — как знать… Но если не «Ликорну», то почему бы здесь не появиться однажды другому кораблю, капитан которого захотел бы овладеть островом. Вот он-то имел бы все основания назвать нашу Новую Швейцарию островом Обманутой Надежды, ибо ею уже владеют другие!

Но никакой корабль, естественно, на горизонте не появился, так что переименовывать мыс пока нет надобности.

К двадцать первому сентября самые необходимые работы на ферме Панорамный холм были закончены, и на следующий день с рассветом назначили отъезд в Скальный дом.

Собравшись на маленькой террасе перед домом, Церматт, Уолстон и Жак любовались великолепной картиной захода солнца: на ясном небе ни облачка; вдали вырисовываются смутные контуры Восточного мыса, окутанного мглой, все более и более сгущающейся. По временам морские волны ударяются об его утесы, сверкая в темноте.

Прямо перед глазами открытое море; от подножия холма до самой линии берега с желтоватым песком простирается зеленый ковер лугов, с живописными группами деревьев. Сзади, на юге, на расстоянии восьми лье просматривается горный хребет, к нему-то и прикован упорно взгляд Уолстона, наблюдающего, как последние лучи заходящего солнца позолотили причудливые зубчатые вершины.

На следующий день, благополучно спустившись со склонов холма, телега с путниками отправилась в обратный путь и к полудню оказалась уже у ограды Скального дома. С какой радостью встретили их дома! Поездка длилась всего две недели, но разве тяжесть разлуки измеряется только ее продолжительностью?

Конечно, оставшиеся в Скальном доме не теряли времени зря. Женщины занимались стиркой. Простыни, скатерти, салфетки тщательно починили, выстирали и развесили на веревках, протянутых между деревьями. Белье поражало своей белизной на фоне яркой зелени огорода.

Эрнст также не проводил время праздно. Когда его помощь по дому хозяйкам не требовалась, он запирался в библиотеке. Чем он там занимается — никто не знал. Возможно, лишь Анна была посвящена в этот секрет.

Вечером обе семьи собрались наконец в полном составе в общем зале. После того как Церматт рассказал собравшимся о поездке на фермы и проделанных там работах, поднялся Эрнст и положил на стол лист бумаги с раскрашенным чертежом.

— Что это такое? — спросил Жак. — Уж не план ли столицы Новой Швейцарии?

— Пока нет.

— Тогда не берусь отгадать.

— Это проект внутреннего устройства нашей будущей часовни, — объявила Анна.

— Совершенно верно. Мне не терпелось заняться этим как можно скорее, — объяснил Эрнст.

Проект вызвал у всех живейший интерес. Работу Эрнста все хвалили, находили ее прекрасной, удачно и со вкусом выполненной. Больше, чем все, вопросы задавал Жак.

— Будет ли при часовне колокол? — поинтересовался он. — И колокольня?

— Да, и колокольня, и колокол с «Лендлорда». И первой предоставим честь позвонить в этот колокол Анне, — ответил Эрнст.

Приближалось двадцать четвертое сентября, срок, назначенный для начала экспедиции, о чем больше всех мечтал Уолстон. Какие последствия будет иметь это путешествие вглубь острова? В течение двенадцати лет колонисты довольствовались своей Землей обетованной, и мы уже знаем, как обеспечивала она их существование, далее благосостояние. Бетси Церматт все время испытывала какую-то тревогу. И это было не только беспокойство перед предстоящей разлукой. Стараясь не думать ни о чем плохом, она все же предчувствовала, что результаты поездки окажутся самыми неблагоприятными. 06 этом она и поведала мужу, когда они остались в своей комнате вдвоем.

— Моя дорогая, — ответил ей Церматт, — несколько лет назад, когда мы только начали обживать остров, я прислушался бы к твоим словам и отменил экспедицию. И если бы господин Уолсгон и его семья появились на острове сразу вслед за нами и мой друг стал бы настаивать на этой поездке, я сказал бы ему следующее: то, чем мы довольствуемся, должно быть достаточно и вам, нет нужды пускаться в приключение, не зная, какая от него польза, а опасность вполне вероятна… Но Новая Швейцария не является больше неизвестным островом, ее географическое положение установлено, и в интересах будущих колонистов пора точно определить ее величину, очертания и протяжение береговой линии, богатства недр и многое другое.

— Совершенно верно… совершенно верно, мой друг, — ответила верная супруга, — но разве подобными изысканиями не могут заняться сами новые колонисты.

— Разумеется, мы могли бы немного подождать, и скорее всего это предприятие проводилось бы тогда в более благоприятных условиях. Но ты же знаешь, Бетси, как этот проект интересует господина Уолстона и Эрнста, наш сын так мечтает дополнить карту Новой Швейцарии… Нельзя мешать этим благородным устремлениям.

— Я согласилась бы с тобой, мой дорогой, если бы не расставание снова.

— Разлука не более чем на пятнадцать дней!..

— Дорогой, а разве мы, женщины, не можем принять участие в путешествии?

— Это очень неразумно, дорогая жена. Ведь наш поход — довольно трудное и утомительное предприятие, хотя я не думаю, что нас ожидают какие-то опасности. Но сможете ли вы идти рядом с нами по бесплодной пустыне, под палящим солнцем, подниматься на горы, по всей вероятности, очень крутые…

— Значит, госпожа Уолстон, Анна и я должны остаться в Скальном доме?

— Да, Бетси, но мы и не думаем оставлять вас одних. Хорошенько все обдумав, я пришел к решению, и оно, надеюсь, получит всеобщее одобрение. На разведку местности пойдут господин Уолстон и оба наших сына. Эрнст займется топографической съемкой, ну а Жак ни за что не пожертвует таким случаем — отправиться на открытие новых земель… Что касается меня, то я останусь в Скальном доме… Довольна ли ты, Бетси?

— Что за вопрос, мой друг? — ответила госпожа Церматт. — Мы вполне можем положиться на господина Уолстона. Это серьезный человек, не способный на необдуманные поступки. Рядом с ним наши дети в безопасности…

— Думаю, таким решением останутся довольны и госпожа Уолстон, и Анна, — сказал Церматт.

— Но Анна станет грустить без нашего Эрнста.

— Так же как Эрнст без Анны, — добавил Церматт. — Да, эти два славных существа полюбили друг друга, и, думаю, недалек тот день, когда в часовне, над планом которой так усердно трудился Эрнст, будет освящен их союз… Мы поговорим еще об этой свадьбе в свободное время.

— Не сомневаюсь, что Уолстоны будут ей рады не меньше, чем мы.

План Церматта, как и следовало ожидать, одобрили все, даже Анна и Эрнст не стали возражать, находя его разумным. Эрнст сознавал, что участие женщин в экспедиции станет ее тормозить и может даже помешать ее успеху. Со своей стороны, и Анна понимала: присутствие Эрнста необходимо исследователям.

Отъезд назначили на двадцать пятое сентября, и в Скальном доме началась деятельная к нему подготовка. Решили отправиться пешком. Кто знает, может, местность, прилегающая к подножию горы, гораздо менее доступна, чем уже исследованные земли у верховий реки Монтроз.

Итак, путешественники с палками в руках и ружьями на плечах пешком доберутся до горной цепи, конечно, в сопровождении собак — Каштанки и Буланки. Разумеется, с таким превосходным стрелком, как Жак, и неплохо попадающими в цель Уолстоном и Эрнстом, с пропитанием в пути, где наверняка полно всякой дичи, не будет проблем.

Одновременно колонисты занялись подготовкой к переезду в Кабаний брод. Как уже сказано, Церматт решил воспользоваться случаем, чтобы посетить этот хуторок, расположенный на западной границе Земли обетованной. То, что все общество будет сопровождать исследователей вплоть до ущелья Клюз, их только обрадовало. Неизвестно еще, в каком состоянии ферма. Возможно, потребуются дополнительные рабочие руки, тогда придется путешественникам задержаться там на сутки-другие.

И вот наконец двадцать пятого сентября, на рассвете оба семейства тронулись на телеге в путь. До Кабаньего брода добрых три лье, но надеялись пройти все расстояние до полудня. Погода стояла чудесная, по синему небу тянулись легкие облачка. Легкие клочья тумана рассеивали солнечные лучи, чем ослабляли жару.

Запряженная сильными буйволами, телега поехала напрямик, по плодородным зеленым лугам, и в одиннадцать часов утра уже достигла Кабаньего брода. В роще у хуторка колонисты заметили дюжину обезьян. Пришлось дать несколько выстрелов, и назойливые существа тут же обратились в бегство.

Жилое помещение фермы, под защитой окружающих его деревьев, мало пострадало от урагана. Но надо было осмотреть окрестности, и мужчины, взяв ружья, отправились к ущелью Клюз, в то время как женщины стали хлопотать над приготовлением завтрака.

Похоже, что какие-то мощные животные пытались проникнуть через барьер, перегораживающий ущелье, так как в нескольких местах он оказался опрокинутым. Так что здесь предстояла тяжелая и кропотливая работа. Мужчинам сразу пришла в голову мысль о стаде слонов, которые приходили сюда с той стороны, и если это так, то можно себе представить, какие опустошения ожидают не только Кабаний брод, но и Сахарную Голову, и даже Лесной бугор. Кто знает, может быть, придется защищаться от нападения грозных толстокожих даже в Скальном доме.

Установка новых перекладин и каменных глыб заняла все послеполуденное время и следующий день. Потребовались колоссальные усилия всех мужчин, чтобы ворочать и прочно укреплять такие тяжести. Но, закончив работу, Церматт мог больше не беспокоиться. Теперь барьер не под силу преодолеть даже слонам.

Давно уже жилище у Кабаньего брода, обнесенное прочным забором и имеющее несколько комнат, сменило шалаш, подобный тем, какие строят камчадалы: поднятое на двадцать футов над землей сооружение с опорой на четыре деревянных пня. Под кронами манглий и дубов, окружающих дом, устроили стойла. В одно из таких стойл Церматт отвел уставших и проголодавшихся буйволов.

Им задали отличного корма, и теперь эти трудолюбивые, крепкие животные спокойно жевали свою жвачку.

В окрестностях хуторка водилась всевозможная живность: зайцы, кролики, куропатки, капибары, агути, дрофы, тетерева, антилопы. Так что Жак смог и поохотиться в свое удовольствие, и доставить к столу много всего вкусного. Часть дичи, зажаренной на огне, предназначалась троим исследователям в дорогу. С ягдташем на боку, мешком за спиной, наполненным жареным мясом, пирожками из маниоковой муки, порохом, дробью, фляжками с водкой, трутом для высекания огня путешественники не должны заботиться о добывании ежедневной пищи. А зеленеющие вдали плодородные области за Зеленой долиной и Жемчужным заливом, куда направлялись наши исследователи, обещали им всевозможные съедобные коренья, ягоды, фрукты, стоит их только вырыть или сорвать…

Двадцать седьмого сентября, с первыми лучами солнца, все направились к ущелью Клюз, чтобы обменяться последними прощальными словами. Целых две недели никаких известий от отсутствующих! Как это покажется долго!

— Жить без известий? — воскликнул Эрнст. — Нет, мама, нет, дорогая Анна, вы будете их получать…

— Уж не с курьером ли? — пошутил Жак.

— Именно… с воздушным курьером, — вполне серьезно ответил Эрнст. — Вы видите голубя в маленькой клетке? Я взял его с собой не напрасно. Мы отправим птицу с вершины горы, и она доставит весточку от нашей маленькой экспедиции в Скальный дом!

Все зааплодировали этой блестящей идее, а Анна тут же решила про себя каждый день высматривать посланца Эрнста.

Уолстон, Эрнст и Жак пошли через узкий проход, оставленный между перекладинами, перегородившими ущелье Клюз, и Церматт тут же тщательно его заделал. А вскоре путники исчезли за поворотом скалы.

Глава XIII

За Зеленой долиной. — Сражение с обезьянами. — Ночлег в гроте. — Подъем по горным склонам. — У основания конуса.

Туристы любят путешествовать пешком. Сколько интересного можно увидеть в пути, сворачивая в стороны, останавливаясь на отдых, задерживаясь у заинтересовавшего предмета, взбираясь по крутым тропинкам, не доступным ни экипажу, ни лошади! Ну и, наконец, только пешеход может подняться на вершину горы.

Поэтому Уолстон, Эрнст и Жак, не колеблясь, выбрали именно такой способ передвижения, учитывая конечную цель пути — восхождение на вершину. При этом они прекрасно сознавали, каким трудностям и опасностям подвергают себя пешеходы на совершенно незнакомой местности.

Если бы к подножию горного хребта вела прямая дорога, то какие-то семь-восемь лье, отделяющие от него путников, пройти было бы не так уж трудно. Но путь предстоял извилистый и нелегкий, и кто знает, какие открытия могут ожидать здесь троих исследователей.

Можно себе представить, с каким восторгом отправился в экспедицию Жак — натура, жаждущая приключений! И если он не уехал на «Ликорне» в Европу, которую покинул совсем ребенком, то только потому, что надеялся вознаградить себя в будущем, когда положение семьи станет стабильным. Но разве не менее интересно для юноши исследование своей второй родины, за пределами Земли обетованной, — равнин, раскинувшихся за ущельем Клюз, где еще не ступала нога человека. На этот раз Жак не восседал, как обычно, верхом ни на быке Ворчуне, ни на страусе Ветрюге, а вышагивал пешком, взяв с собой только верную Буланку, так что Уолстону укрощать теперь пыл своего непоседливого спутника стало проще.

Выйдя из ущелья, направились к небольшой возвышенности. Колонисты дали ей название Арабская Башня еще в ту пору, когда, проникнув впервые в Зеленую долину, они увидели стаю страусов и приняли их издалека за бедуинов[204] на лошадях.

Миновав Арабскую Башню, свернули к Медвежьему гроту; несколько лет назад именно здесь Эрнста чуть не задушил в мощных объятиях свирепый зверь, принадлежащий к стопоходящим[205].

Далее можно следовать по берегу Восточной реки, текущей с юга на запад. Но таким образом они несколько удлиняют себе путь до гор, виднеющихся на юге.

По этому поводу Эрнст заметил:

— Если бы вместо Восточной мы шли по реке Монтроз, то путь наш оказался бы значительно короче…

— Я подумал о том же самом, — поддержал его Жак, — почему мы не отправились до устья Монтроза на шаланде? Оттуда мы добрались бы до порогов на шлюпке, а далее пять-шесть лье прошли до гор пешком.

— Может быть, ты и прав, — рассудил Уолстон. — Но не надо забывать, что Монтроз течет по бесплодной, пустынной местности, и большую часть ее мы хорошо изучили, тогда как сейчас нам предстоит знакомство с совершенно неизвестной областью от бухты Спасения до горной цепи.

И путешественники решили следовать по Зеленой долине, которая тянулась параллельно горному барьеру, замыкающему Землю обетованную. Длиною в два лье и шириною в тысячу туазов, долина очень живописна с ее рощицами, группами деревьев и зелеными лощинками. Среди высоких тростников весело журчал ручеек, по-видимому, впадающий в Восточную реку или в бухту Жемчужных Корабликов.

Всем троим исследователям не терпелось скорее добраться до южной границы долины, чтобы посмотреть, какие места простираются дальше. В пути Эрнст то и дело обращался к карманному компасу, помогающему ориентироваться на местности, и не забывал делать пометки в своей записной книжке.

Около полудня решили устроить привал, выбрав для этого уютное местечко под гуайявой вблизи поля, поросшего молочаем. Несколько куропаток, подстреленных Жаком в пути, ощипанных, выпотрошенных и поджаренных на огне, вместе с пирожками из маниоковой муки стали прекрасным завтраком для путников. Ручеек снабдил их вкусной прохладной водой, они добавили в нее немного водки из фляжки, а дерево, под которым расположились исследователи, наградило их сочными плодами.

Подкрепившись и отдохнув, путешественники продолжили путь и оказались вскоре у скалистой стены, замыкающей долину. Мирный ручеек превратился здесь в стремительный поток, с шумом сбегающий по камням. Пройдя сквозь узкое ущелье между скалами, путники вступили на просторную, почти плоскую равнину, протянувшуюся до первых отрогов горного хребта. На юго-западе поблескивала на солнце голубая лента, возможно, приток реки Монтроз. Тропическая флора предстала здесь во всем своем блеске и роскоши. Какой контраст с бесплодной пустыней в верховьях Монтроза!

На широком пространстве вплоть до подножия гор расстилались зеленые луга с островками дубрав. Путники с большим трудом прокладывали дорогу в зарослях высокой травы, достигающей высоты пяти или даже шести футов, среди гигантских кустов, увенчанных колючками, и безбрежных полей сахарного тростника, колышущегося от ветерка словно морские волны.

Несомненно, эти естественные богатства, являющиеся в ту эпоху главными предметами экспорта заморских колоний Европы, принесут обитателям острова в будущем огромные доходы.

После четырех часов ходьбы Эрнст предложил сделать привал.

— Уже? — удивился Жак, бодрый, как и его собака Буланка, и как будто совершенно не уставший.

— Поддерживаю Эрнста, — сказал Уолстон. — К тому же и место подходящее. Здесь, на опушке каркасового леска[206], неплохо устроиться на ночлег.

— И пообедать, — добавил Жак. — Я страшно проголодался.

— Наверное, следует развести костер и поддерживать его всю ночь? — предложил Эрнст.

— Предосторожность не помешает, — согласился с ним Жак. — И это всегда лучший способ отогнать хищников.

— Конечно, это так, — рассудил Уолстон, — но тогда придется всю ночь по очереди дежурить, а не лучше ли хорошенько выспаться, ведь опасаться, на мой взгляд, здесь нечего.

— Да, действительно, с тех пор как мы покинули Зеленую долину, ничего подозрительного в новых местах не заметили…

Жак не стал настаивать, и все с аппетитом принялись за еду.

Ночь наступила ясная и теплая. В природе все успокоилось, а легкое дуновение ветерка не нарушало тишины; ни шума листьев на деревьях, ни хруста, ни треска не слышалось в засыпающем лесу; не проявляла никаких признаков беспокойства собака Жака, не доносился привычный вой шакалов, которых так много на острове. Так что путники могли без всякого риска уснуть под открытым небом.

Ужинали остатками завтрака, яйцами черепахи, найденными Эрнстом и испеченными в золе, да сосновыми орешками, сорванными здесь же и очень напоминающими обыкновенные орехи.

Первым уснул Жак. Несмотря на бодрый вид, на самом-то деле он устал больше всех, потому что весь день рыскал по кустарникам и тростникам, удаляясь часто на такое расстояние, что вынуждал Уолстона призывать его к порядку. Зато он проснулся раньше всех и с первыми лучами солнца был уже на ногах.

Как только пробудились остальные члены экспедиции, тут же все тронулись в путь. Через час дорогу им преградил ручей, и путники перешли его вброд. Эрнст предположил, что это тоже один из притоков реки Монтроз, текущий в юго-восточном направлении.

За ручьем путников ожидал тот же пейзаж: обширные луга и необозримые плантации сахарного тростника, и лишь изредка на болотистых местах попадались группки восковых деревьев[207]; одни из них стояли еще в цвету, на ветках других уже появились плоды. Далее пошли густые высокоствольные заросли вместо одиночных деревьев, росших по краям Зеленой долины, — коричные, манговые, фиговые деревья, самые разнообразные виды пальм, а также множество таких, что не давали съедобных плодов — пихты, дубы, каменные и приморские; они были высокими, стройными, с великолепными раскидистыми кронами.

На всем этом пространстве, кроме нескольких мест, где росли восковые деревья, не видно было низких болотистых западин, так что Жаку пришлось отказаться от надежды поохотиться за водоплавающими птицами. Но он с лихвой компенсировал это охотой за многочисленной дичью, попадавшейся на каждом шагу и на лугах, и в лесках. Здесь были куропатки, перепела, дрофы, тетерева и даже антилопы, водосвинки и агути. Жак стрелял без устали, так что вскоре Уолстону пришлось сделать замечание своему молодому другу, посоветовав ему не слишком отягощать ягдташи: ведь всегда есть возможность настрелять достаточно дичи для еды во время привалов.

— Вы совершенно правы, господин Уолстон, — ответил слишком увлекшийся охотник. — Но очень уж трудно устоять, когда такие птицы все время мелькают на расстоянии ружейного выстрела.

Жаку все же пришлось прислушаться к совету старшего товарища. Но только в одиннадцать часов несколько выстрелов известили о том, что меню завтрака дополнится вкусной дичью. Может быть, тем, кто не привык есть мясо с душком, не особенно понравились бы эти два тетерева и три бекаса, которых Буланка сразу же подобрала в кустах. Но вкус обитателей Новой Швейцарии не был извращен, и они с аппетитом уписывали куски дичи, зажаренные на огне из сухих веток, оставив Буланке объедки и кости.

А после завтрака пришлось дать еще несколько выстрелов. Они адресовались целой банде хищников, опасных хотя бы из-за их численности. Это были дикие кошки, и с ними колонисты уже встречались на границах Земли обетованной, во время первого посещения Зеленой долины. Заслышав выстрелы, звери разбежались, оставляя раненых, испускавших пронзительные крики. После такой встречи стоило призадуматься о мерах предосторожности от нападения этих опасных животных во время ночевок.

Край изобиловал не только пернатой дичью, но и певчими птицами. На ветвях гнездились попугаи разных видов с ярким оперением, ярко-красные ара и большие виргинские голубые сойки; миниатюрные перцеяды с золотисто-зелеными крылышками и высокие фламинго. Бегали антилопы, лоси, квагги, онагры, буйволы. Почуяв даже на далеком расстоянии человека, все они уносились с невероятной быстротой, мгновенно скрываясь из виду.

По мере приближения к горному хребту почва не теряла своего плодородия и в этом отношении напоминала северную часть острова. Вскоре путешественники вступили в зону лесов, протянувшуюся до самого подножия гор. Пробираться сквозь эту густую чащу становилось все труднее. Поэтому решили немного передохнуть, чтобы набраться сил.

Вечером проголодавшиеся путешественники поужинали поджаренными на огне рябчиками. Целый их выводок Буланка спугнула в зарослях высокой травы, и каждый охотник успел подстрелить себе свою долю на ужин. Лагерь разбили на опушке великолепного леса из саговых пальм, где протекал ручей, низвергавшийся потоком, с крутого горного спуска.

На этот раз Уолстон решил установить дежурство и в течение всей ночи поддерживать огонь костра, что было совсем нелишним, так как вой диких зверей слышался где-то неподалеку.

На рассвете все трое продолжили путь. До подножия горы оставалось не более трех лье. Этот переход вполне можно осуществить за один день, полагали исследователи, если, конечно, не помешает какое-нибудь непредвиденное препятствие. И несколько часов следующего дня отводилось восхождению на вершину горы, опять же при условии, что северные склоны не окажутся слишком крутыми.

Ландшафт менялся на глазах: справа и слева громоздились одно над другим деревья почти исключительно хвойных пород, столь привычных к приподнятым зонам. С высоты шумно стекали бесчисленные ручейки, неся свои прозрачные воды на восток, к реке Монтроз. Летом они, скорее всего, пересыхают, да и теперь их легко перейти вброд: в самых глубоких местах вода едва достигала путникам до колен.

Пробираться сквозь лесную чащу, перевитую лианами и поросшую внизу колючим кустарником, становилось все труднее. Некоторые участки обходили, хотя это значительно удлиняло путь.

В одиннадцать часов путники решили сделать привал и немного передохнуть после утомительного перехода, а главное поесть, так как голод давал о себе знать все сильнее.

Дичь по-прежнему попадалась часто. Жаку удалось подстрелить молодую антилопу, лучшие куски мяса пошли на завтрак, а остальное сложили про запас в ягдташи — на обед и на ужин.

Скоро путешественники оценили эту свою предусмотрительность. Во второй половине дня дичь на их пути почти полностью пропала — ни пернатых, ни четвероногих. Какими бы искусными охотниками ни были наши исследователи, но если птицы нет на расстоянии ружейного выстрела, то ее не может быть и в ягдташе.

Следующую остановку сделали под кроной огромной приморской сосны. Развели из сухих ветвей костер, чтобы зажарить остатки подстреленной Жаком антилопы. Жак взялся следить за огнем, а Эрнст и Уолстон решили немного обследовать местность вокруг;

— Если эти леса тянутся до самого хребта, то весьма вероятно, — заметил Эрнст, — что ими покрыты и нижние склоны, и мы узнаем это уже сегодня после привала.

— Но тогда придется продираться сквозь густую лесную чащу. Если же попробовать ее обойти, то путь намного удлинится, а то и вовсе можно очутиться на восточном побережье…

— До которого отсюда, — продолжил Эрнст, — приблизительно лье десять, если только мои расчеты верны. Я имею в виду тот берег, у устья реки Монтроз, куда мы приплыли на шаланде. Да… не более десяти лье.

— Если это так, Эрнст, то нечего и думать взбираться на горы по восточным склонам. Что же касается западных…

— Эта сторона нам совершенно неизвестна. По крайней мере, когда мы смотрели на горную цепь из Зеленой долины, то казалось, что на западе она не имеет границ…

— Итак, — заключил Уолстон, — поскольку у нас нет выбора, рискнем пробраться через лес, пока не дойдем до его конца. И потратим на это, если понадобится, день, два, даже три, пока не достигнем цели.

Оба брата согласились с решением Уолстона любой ценой достичь вершины. По этому поводу разногласий у них не возникло. Затем трое исследователей с аппетитом пообедали поджаренными на углях кусками антилопы, съели несколько оставшихся пирожков да дюжину плодов с растущих рядом гуайяв, бананов и коричных деревьев. Потратив на это не более часа, Уолстон и братья нагрузили себя ружьями и ягдташами и углубились в лесную глушь.

Однако их опасения оказались напрасными. Стройные, высокие пихты с гладкими стволами, твердая, покрытая редким сухим мхом почва и почти полное отсутствие кустарников благоприятствовали продвижению путников. Конечно, здесь нет утрамбованных дорог или хотя бы тропинок, протоптанных зверями. Но зато нет и густых лиственных деревьев, переплетенных лианами и другими вьющимися растениями-паразитами, обычными в тропических лесах. Наоборот, между деревьями виднелись большие просветы, и путники, не встречая никаких препятствий, быстро продвигались вперед. Если дорогу им не преградит, например, бурный поток, то жаловаться на трудность пути, кажется, не придется. Наоборот, они могут лишь радоваться, что шагают под прикрытием зеленых крон деревьев, непроницаемых для вертикальных жгучих солнечных лучей, и вдыхают чудесный аромат хвойных деревьев!

Дичь попадалась здесь крайне редко, и все-таки Жаку, Уолстону и далее Эрнсту то и дело приходилось взводить курок. Но они выпускали заряды не против опасных хищников, которые попадались им за пределами Земли обетованной. Нет! Здесь опять появилось это многочисленное и малоприятное отродье — обезьяны!

— Вот негодяйки! — пришел в негодование Жак. — Похоже, покинув леса Лесного бугра и Сахарной Головы, все они собрались здесь…

Не успел он закончить фразу, как получил несколько прицельных ударов крупными шишками, брошенными мощной рукой, на что тут же ответил двумя ружейными выстрелами.

Путешественники отстреливались в течение часа, опасаясь истощить свои боевые запасы полностью. Около двадцати четвероруких, смертельно раненных, валялись уже на земле или свисали с деревьев: не успевших убежать, догоняла и приканчивала Буланка.

— Если бы эти мошенницы в качестве снарядов пользовались кокосовыми орехами, было бы не так уж плохо, — заметил Жак.

— Нет, черт возьми! — в сердцах воскликнул Уолстон. — Я все же предпочитаю шишки. По крайней мере, не так больно.

— Да, но шишку не съешь, а кокосом, по крайней мере, напьешься, — возразил Жак.

— И все же, — сказал Эрнст, — это замечательно, что обезьяны переселились вглубь острова, покинув наши фермы. Вспомните, скольких трудов стоило нам защищать поля от их варварских набегов. Какие только ловушки мы не расставляли, какие западни!.. Пусть они пасутся в своем хвойном бору и оставят нас в покое — вот и все, что от них требуется…

— И притом самым вежливым образом, — заключил Жак, подкрепляя свои слова последним зарядом дроби.

Сражение с обезьянами закончилось полной победой исследователей, теперь они могли продолжить свой путь, заботясь только о том, чтобы не сбиться с правильного пути, и в этом им помогал компас.

Над головами у них был все тот же густой непроницаемый зеленый полог, без малейшего просвета, так что определить, в каком месте небосвода находилось солнце, не представлялось возможным. Уолстон мог только лишний раз порадоваться, что настоял на путешествии пешком. Ни буйволы, ни онагр не смогли бы пробраться через отдельные участки, где деревья сошлись очень тесно, почти соприкасаясь друг с другом. Исследователям в таком случае пришлось бы просто повернуть обратно.

К семи часам вечера пешеходы достигли наконец южной границы леса. Деревья расступились, и перед ними предстали горы, позолоченные последними лучами заходящего солнца. Оттуда низвергались вниз многочисленные ручьи, некоторые из них, по всей вероятности, дают начало реке Монтроз, направляющейся по покатому скату к востоку.

Начинать восхождение на вершину немедленно было бы слишком рискованно. Неизвестно, сколько времени это займет, быть может, придется захватить и ночное время. И несмотря на нетерпеливое желание Уолстона и его молодых спутников поскорее достичь цели, они все же решили отложить столь ответственный поход на завтра. А пока занялись поисками удобного для ночлега места и скоро нашли пещеру, где и решили заночевать. Эрнст взял на себя подготовку ужина, а Уолстон и Жак отправились собирать сухую траву, чтобы устлать ею холодный каменный пол грота. Наскоро поужинав тетеревами, подстреленными по дороге, смертельно уставшие путники уснули крепким сном.

Тем не менее меры предосторожности они все же приняли, потому что в сумерках раздавался звериный вой, а к нему присоединилось в скором времени характерное рычание, и это говорило о близком соседстве хищников. У входа в пещеру развели огонь, его надо было поддерживать всю ночь сухими ветками — а Уолстон и Жак притащили из леса целую охапку. Пришлось дежурить у костра, сменяясь через каждые три часа. И лишь забрезжил рассвет, все трое уже поднялись. Жак не мог удержаться, чтобы не провозгласить звонким голосом:

— Вот он, этот торжественный день, господин Уолстон! Через несколько часов исполнится наше заветное желание. Мы водрузим наш флаг на высшей точке Новой Швейцарии!

— Да, через несколько часов… вполне возможно, — более сдержанно отозвался Эрнст, — если, конечно, непредвиденные трудности…

— Все равно, — с воодушевлением произнес Уолстон, — сегодня или завтра, но мы получим наконец правильное представление о размерах острова!

— Если только с запада на юг он тянется не далее, чем можно охватить взглядом с вершины, — сказал Жак.

— Что вполне вероятно, — добавил Эрнст.

— Не думаю, — не разделил их сомнений Уолстон, — иначе остров не ускользнул бы от внимания мореплавателей, наведывающихся в эти места Индийского океана.

Позавтракав холодным мясом, путешественники заботливо сложили все его остатки в ягдташи, так как на этих обнаженных вершинах трудно рассчитывать чем-нибудь поживиться. Это подтверждало спокойное поведение Буланки, явно не выражавшей желания карабкаться по склонам.

При ярком солнце хищники вряд ли осмелятся напасть, и ружья были закинуты за спину. И вот уже маленькая группа — Жак впереди, Эрнст за ним и Уолстон, замыкающий шествие, — стала бодро взбираться на первые откосы.

По прикидке Эрнста, высота хребта составляет 1000–1200 футов. А вершина конусообразной формы, выступавшая из хвойного бора прямо напротив, была еще на сотню туазов выше[208]. Именно ее и выбрал Уолстон, чтобы водрузить флаг.

В ста шагах от пещеры лесная полоса заканчивалась, выше виднелось несколько зеленых полянок — травы, среди которых торчали кустики мастиковых и миртовых деревьев, пучки вереска, а также алоэ. Эта зона доходила до высоты 600–700 футов над уровнем океана. Крутизна склона на некоторых участках превышала пятьдесят градусов, и путникам приходилось делать обходы слева и справа, что, естественно, удлиняло путь.

Восхождению, к счастью, благоприятствовало то, что нога имела надежную опору. Не было никакой необходимости цепляться руками за ветви и выступы или же продвигаться ползком на этой покрытой зеленью, обломками камней и корневищами почве. Падения также не стоило опасаться, а если бы такое и случилось, то приземлиться пришлось бы в покрытый толстым слоем мха зеленый ковер.

Таким образом и проходило это восхождение — почти безостановочно, зигзагами, чтобы уменьшить крутизну подъема, что, естественно, довольно утомительно. До вершины было еще далеко, а путешественники сделали уже два привала. Даже молодым, крепким, физически выносливым, натренированным Жаку и Эрнсту порой становилось невмоготу. Что же говорить тогда о Уолстоне, ведь в силу возраста ему было намного труднее, чем его молодым спутникам. Но, несмотря ни на что, все трое решили во что бы то ни стало достигнуть вершины сегодня, и на это, по их расчетам, должно было понадобиться еще часа два.

Уолстону несколько раз приходилось делать внушения Жаку, напоминая об осторожности. Словно молодая серна скакал он вверх по крутизне, забывая о том, что, несмотря на свою юношескую ловкость, он не может соперничать с грациозным легким животным.

До подножия конуса оставалось совсем немного. Но, даже добравшись до него, восходители не достигнут еще намеченной цели. Ведь с этой площадки перед ними откроется вид только на север, запад и восток, тогда как вся южная область окажется скрытой за конусом. Так или иначе, им все же придется взбираться на самую высокую вершину, и если это окажется сложным, то они пойдут в обход.

Но вот преодолен и путь до подножия конусообразной горы. Трое мужчин немного передохнули, а в полдень приготовились к последнему подъему. Путешественники, изнемогающие от усталости, немного подкрепились, так как их желудки настойчиво требовали пищи.

Утолив голод куском холодной антилопы, еще не успев как следует отдохнуть, Жак вдруг вскочил на ноги и, несмотря на урезонивания Уолстона, стал карабкаться по нижним скалам конуса. Через минуту послышался его призыв:

— Кто меня любит — за мной!

— Придется представить ему доказательства нашей любви, — сказал, поднимаясь, Уолстон, — а главное, удержать его от дальнейших необдуманных поступков.

Глава XIV

На вершине конуса. — Исследователи изучают местность с высоты и наносят на карту размеры и очертания острова. — Недоступная бесплодная область на юге. — Корабль на горизонте. — Флаг на пике Йоханна Церматта.

Конус поднимался над горным кряжем на шестьсот футов и, таким образом, примерно на треть превосходил Большую пирамиду в Египте[209]. Правда, восхождение на пирамиду облегчают бесчисленные ступеньки по обеим сторонам, без которых достичь вершины этого знаменитого памятника фараонов совершенно невозможно. Склоны же горного конуса зато более пологи, чем грани пирамиды.

Вблизи конус предстал как чудовищное нагромождение камней в хаотическом беспорядке, точнее, огромных каменных глыб. Но края этих глыб, их углы и уступы служили для ноги пешехода удобной и прочной опорой. Жак, по-прежнему возглавляющий группу, прокладывал путь, а за ним осторожно ступали Уолстон и Эрнст.

От основания конуса начинался новый горный пояс, отличающийся бесплодностью и суровостью ландшафта, почти полным отсутствием растительности, если не считать торчащих там и тут пучков тощей постенницы[210] и сухих лишайников, широкими пятнами выделяющихся на голых скалах или придающих им зеленовато-серый оттенок.

Более всего путники опасались поскользнуться на плоском и гладком, как лед, склоне. Падение окажется смертельным, ибо ухватиться совершенно не за что, и упавший будет катиться до самого подножия хребта. Надо также соблюдать предельную осторожность, чтобы не потревожить хотя бы одно звено в этих нагромождениях глыб и не вызвать тем самым сметающую все на своем пути каменную лавину.

Горы были сложены в основном гранитом и известняком. Ничто не свидетельствовало о вулканическом происхождении конуса, отсюда следовал вывод, что землетрясения и извержения огненной лавы Новой Швейцарии не угрожают.

Несмотря на трудности восхождения, горовосходителям удалось без особых осложнений преодолеть половину пути. Три-четыре раза они все же задели несколько крупных камней, которые, увлекая за собой другие неустойчивые глыбы, полетели вниз. Ударившись о скалистый склон и отскочив от него, камни продолжали с огромной скоростью нестись вниз, до самого леса, и производимый этим камнепадом оглушительный шум отражался в горах многоголосым эхо.

В воздухе парили редкие птицы, единственные представители животного мира суровой зоны горного хребта. Это были совсем не те веселые пташки, которые оживляют своим щебетом лесную чашу у подножия гор. Несколько пар пернатых гигантов с огромным размахом крыльев проносились над вершиной, медленно разрезая воздух, и, казалось, с удивлением поглядывали на людей, впервые появившихся на этих угрюмых высотах. Какое искушение для Жака! Как хотелось ему поразить метким выстрелом одного из коршунов вида «умбу» или великана кондора[211]! Не раз молодой охотник хватался за ружье, но Уолстон каждый раз останавливал его вопросом:

— Для чего?

— Как для чего… ведь я… — пытался объяснить Жак, но, так и не находя слов, с досадой оставлял ружье в покое и продолжал карабкаться по скалам еще быстрее.

Так люди пощадили жизнь великолепного малабарского орла[212]. Впрочем, чем напрасно убивать, не лучше ли захватить его живым и приручить, чтобы он заменил верного спутника Фрица, павшего в борьбе с тигром во время поисков Дымящейся горы.

Чем ближе вершина, тем отвеснее становился склон — настоящая сахарная голова. Уолстон стал уже сомневаться, достаточной ли будет площадка на вершине, чтобы поместиться всем троим. Продвигаться становилось все труднее, и теперь приходилось поддерживать друг друга: Жак протягивал руку Эрнсту, тот — Уолстону. Попытка обойти конус ни к чему бы не привела. Наиболее доступным оказался северный склон.

Наконец, к двум часам дня, вершина была достигнута, и первым на ней оказался, разумеется, Жак. Оттуда сразу же раздался его звонкий взволнованный возглас, и, несомненно, голос человека прозвучал на этой высоте впервые:

— Остров… Это действительно остров!

Еще мгновение — и Эрнст, а за ним Уолстон, сделав последние усилия, уже стояли рядом с Жаком, еле помещаясь на маленькой площадке в два квадратных туаза и не в силах произнести ни слова.

В том, что Новая Швейцария — остров, ее обитатели не сомневались, особенно после прибытия «Ликорна». Но только теперь, с этой высоты, стали видны ее истинные размеры, ландшафт и очертания.

Остров суживался к югу и оказался растянутым с востока на запад, а северные границы, опоясанные голубоватой каймой, с трудом просматривались даже отсюда. Всю землю заливали яркие лучи тропического солнца, находившегося в это время почти в зените.

Эрнст сразу же отметил, что горы не занимают центральную часть острова. Наиболее высокие в южной части, они тянутся с довольно правильным закруглением в западном и восточном направлениях.

С высоты почти в 1500 футов над уровнем океана глаз охватывал пространство до горизонта примерно в 17–18 лье. Но это вовсе не значит, что Новая Швейцария занимает именно такую площадь.

На вопрос Уолстона Эрнст ответил так:

— По моей оценке, наш остров насчитывает шестьдесят — семьдесят лье в окружности. Площадь значительная, она превышает по размерам швейцарский кантон Люцерн[213].

— А какова, по-твоему, площадь этой земли?

— Насколько можно судить по видимым очертаниям, а также учитывая овальную форму западного и восточного побережья, площадь острова примерно четыреста квадратных лье, то есть он вполовину меньше Сицилии.

— Э-э, — протянул Жак, — сколько островов на свете, маленьких по размеру, но тем не менее играющих громадную роль в мире…

— Очень справедливо, — согласился Эрнст. — Если не ошибаюсь, именно один из таких островов, расположенный в Средиземном море, небольшой по площади: восемь лье в длину и четыре в ширину, имеет весьма важное значение для Великобритании.

— Какой же?

— Мальта[214].

— О, Мальта! — воскликнул, сверкнув глазами, Уолстон, при этом имени в нем всколыхнулся весь его «британизм». — Так почему бы Новой Швейцарии не стать еще одной Мальтой в Индийском океане?

А Жак, напротив, предался грустным мыслям. Он сожалел, что старушка Швейцария не сможет сохранить этот остров за собой и основать здесь цветущую колонию!

Над путешественниками было светлое, безоблачное небо, воздух — чистый и прозрачный, без малейших следов влаги, а рельеф местности виделся с высоты во всех подробностях.

Так как на спуск требуется втрое меньше времени, чем на подъем, то в распоряжении покорителей вершины оставалось еще несколько часов, которые следовало использовать для более детального изучения расстилающейся внизу местности.

Эрнст вынул записную книжку и занес в нее новые контуры острова, протянувшегося приблизительно на 24 лье по 19-й параллели Южного полушария и на 19 лье по 114-му меридиану.

С высоты птичьего полета и расстояния в десять — двенадцать лье трое мужчин увидели довольно четкие очертания родного северного берега, заключенного между мысом Обманутой Надежды и мысом у Жемчужного залива.

— Мне не нужна никакая подзорная труба! — ликовал Жак. — Я хорошо вижу Землю обетованную и все побережье до бухты Спасения!

— В самом деле, — подтвердил Уолстон, — прекрасно виден и мыс Восточный, и даже залив Ликорн.

— К сожалению, — добавил Жак, — даже в превосходную подзорную трубу Эрнста нельзя рассмотреть ту часть побережья, что примыкает к Шакальему ручью.

— Скорее всего потому, — стал пояснять Эрнст, — что это место скрыто за горным барьером, проходящим по южной границе Земли обетованной. Вспомните, ведь из Скального дома и Соколиного Гнезда мы тоже не видели вот этого горного хребта, так же как и отсюда не видно наше жилище и все вполне логично… я полагаю…

— Да трижды логично! — с сомнением произнес Жак. — Но почему же мыс Обманутой Надежды мы отсюда отлично различаем?

— Значит, — ответил Эрнст, — и с мыса, и с Панорамного холма тоже видна вершина, где мы сейчас находимся. Просто мы никогда не вглядывались в даль внимательно, находясь там.

— Надо признать, — отметил Уолстон, — южную горную цепь мы заметили, только оказавшись на уровне Зеленой долины.

— Именно эти высоты, господин Уолстон, — уверенно подчеркнул Эрнст, — и скрывают от наших взглядов Скальный дом.

— И очень жаль, — сказал Жак, — если бы не это, то я смог бы увидеть отца, и мать, и госпожу Уолстон, и Анну… А если бы им пришла в голову мысль отправиться на Панорамный холм, то, держу пари, мы их всех хорошенько бы рассмотрели, в подзорную трубу, разумеется. Впрочем, они и без того все время думают о нас, считая часы и минуты, когда мы снова увидимся, и мысленно следуют за нами: вот наши путешественники уже у подножия горы, вот они поднимаются на ее вершину… Им в Скальном доме, конечно, не терпится узнать, каковы очертания острова, открывшиеся нам отсюда…

— Как прекрасно ты говоришь, дорогое дитя, — расчувствовался Уолстон, — мы словно услышали голоса и мысли наших близких…

— Лучше бы их увидеть. Жаль, что эти скалы скрывают от нас Шакалий ручей и наше жилище.

— Напрасные сожаления, — заметил Эрнст, — мы должны принять все так, как это есть на самом деле.

— И все из-за этого конуса, — недовольно заворчал Жак. — Будь он немного повыше, наши родные увидели бы нас из Скального дома, и мы, возможно, обменялись бы даже сигналами: они — вывесив на высокой голубятне флаг, и мы в ответ…

— Ну, Жака теперь не остановишь… — засмеялся Уолстон.

— Я более чем уверен, Эрнст увидел бы Анну…

— Но я ее и так все время вижу…

— Даже без подзорной трубы? Гм… вот как далеко можно видеть сердечным зрением!

Конечно, никаких деталей на Земле обетованной отсюда не рассмотришь. И исследователи перевели взгляд на более близкие области, чтобы нанести на карту уточненные очертания острова, одновременно помечая на ней особенности геологического строения.

Уже исследованный колонистами на шаланде восточный скалистый берег за заливом Ликорн выглядел отсюда диким и пустынным. Затем скалистая стена берега понижалась, заканчиваясь у устья реки Монтроз узким острым мысом. Далее берег плавно поворачивал на юго-запад до того места, где начинался юго-восточный отрог горного хребта. С высоты отчетливо виднелись все повороты реки Монтроз. Она казалась отсюда узкой сверкающей лентой, с зелеными лесистыми берегами в нижнем течении и пустынными, бесплодными — в верховьях. Множество ручейков стекали в ее русло по нижним склонам гор, поросших хвойными лесами, обильно питая реку, привольно текущую к морю. Все огромное пространство, раскинувшееся перед глазами исследователей, занимали густые леса, прерываемые равнинами и лугами с пышной растительностью. Они тянулись далеко на запад до высокой горы, в которую упирался западный край горного хребта, на расстоянии примерно пять-шесть лье от путешественников.

Когда все очертания острова нанесли на карту, он стал похож на древесный листок, скорее широкий, чем длинный, с черешком, обращенным к югу. Его жилки — это скалы, а клетчатка — зеленые равнины, покрывавшие более половины его поверхности.

На западе под солнцем поблескивали многочисленные реки с притоками, представлявшими собой более богатую оросительную систему, чем на севере и востоке, где только две реки — Монтроз и Восточная.

Изучение местности с высоты привело исследователей к выводу, что пять шестых всей территории Новой Швейцарии, расположенной главным образом к северу от хребта, — плодороднейшая земля и она может прокормить многие тысячи поселенцев.

Стало быть, Новая Швейцария не принадлежит ни к островной группе, ни к архипелагу.

В подзорную трубу не просматривалось на горизонте никаких признаков земли, кругом лишь бескрайний океан. Ближайшая земля — Новая Голландия — на расстоянии трехсот лье[215]. Правда, к западу от Жемчужного залива из воды торчит какая-то точка. Направив на нее подзорную трубу, Жак догадался:

— Да это же Дымящаяся гора… Но она уже не дымит. Уверен, Фриц узнал бы ее сразу без всяких увеличительных стекол!

Итак, все увиденное еще раз подтвердило, что Новая Швейцария очень удобна для основания здесь большой колонии. Но это касается севера, запада и востока; юг по-прежнему остается малоизвестным.

Горный хребет прорезал остров на две части, закругляясь дугой и упираясь своими краями в восточный и западный берега и почти на одинаковом расстоянии от основания конуса, оказавшегося, таким образом, в ее центре. За дугой в южную сторону тянулась бесконечная череда скал, нагроможденных в беспорядке друг на друга.

Природа почти шестой части территории острова казалась полной противоположностью остальным его областям. Здесь простиралась потрясающе унылая бесплодная пустыня, воплощение хаоса в природе. Казавшиеся совершенно недоступными скалы, по всей видимости, вплотную подступали к берегу — узкой полоске, оставляемой морем во время отлива.

Подавленные этим безотрадным, угрюмым пейзажем, Уолстон, Эрнст и Жак будто онемели. Наконец молчание нарушил Эрнст:

— Боже, какая печальная участь ждала бы нашу семью, если бы нас выбросило после крушения «Лендлорда» на этот берег… Наш плот разбился бы о скалы, и все мы погибли бы или умерли от голода…

— Вы правы, дорогой мой Эрнст, — отозвался Уолстон, — этот берег не оставляет никакой надежды на спасение. Зато, если бы вы высадились всего на несколько лье севернее, вас встретил бы плодородный, изобилующий дичью край. Сомневаюсь, что существует какое-либо сообщение между неприступным пустынным районом и внутренней частью острова. Да и можно ли туда проникнуть, спускаясь по южному склону гор?

— Маловероятно, — сказал Жак. — Но, обогнув хребет, мы попали бы скорей всего к устью реки Монтроз, в благодатные плодородные земли.

— Да, но при условии, что наш плот не разбился бы о скалы, — ответил Эрнст. — Впрочем, наверное, нигде, на южном берегу тем более, мы не встретили бы таких благоприятных условий, как в бухте Спасения, где можно пристать к берегу безо всяких затруднений.

Как тут не поверить в судьбу, в ее благоволение к потерпевшим кораблекрушение, если она вынесла их жалкий плот именно к северным берегам острова. Не будь этой случайности, несчастные вряд ли избежали бы ужаснейшей смерти у подножия страшных каменных глыб.

Путешественники решили остаться на вершине до четырех часов дня, чтобы нанести на карту Новой Швейцарии все мельчайшие детали, хотя без описания южной области карта все равно останется неполной. Но последние белые пятна на ней могут исчезнуть только после прибытия «Ликорна» и проведения лейтенантом Литлстоном подробных гидрографических исследований.

Вырвав листок из записной книжки, Эрнст стал писать следующее:

«Сегодня, 30 сентября 1817 года, в четыре часа после полудня с вершины конуса…»

Прервавшись, он обратился к своим спутникам:

— Кстати, как мы назовем конус? На мой взгляд, слово «пик» подходит этой вершине больше.

— Ты прав, — согласился Жак. — Можно назвать его «пиком Сожалений», ведь мы не увидели отсюда наш Скальный дом.

— А может быть, дать более достойное название — пик Йоханна Церматта, в честь вашего отца, — предложил Уолстон.

Братья поддержали своего старшего друга с энтузиазмом. Жак вынул из ягдташа стаканчик, Уолстон и Эрнст последовали его примеру. Затем из тыквенной фляги в стаканчики налили водки и под троекратное «ура» осушили все до дна. Теперь Эрнст продолжил свое послание:

«…с вершины пика Йоханна Церматта мы шлем эту весточку вам, дорогие родители, уважаемая госпожа Уолстон и дорогая Анна. Доверяем ее верному посланнику, более счастливому, чем мы, потому что он будет в Скальном доме раньше нас.

Новая Швейцария представляет собой уединенный остров в Индийском океане. Его окружность составляет 60–70 лье. Большая часть поверхности — зеленые плодородные земли. Лишь южные склоны хребта, кажется, необитаемы и бесплодны.

Через двое суток мы рассчитываем быть в Скальном доме и обнять всех вас, кого так горячо любим, а не позднее чем через три недели, с Божьей помощью, надеемся увидеться и с остальными отсутствующими, и будем ждать их все вместе с нетерпением.

Господин Уолстон, мой брат Жак и я, ваш почтительный сын, посылаем привет вам, дорогие родители, уважаемая госпожа Уолстон и дорогая Анна».

Закончив послание, Эрнст вытащил из маленькой клетки голубя, привязал к его левой лапке записку и отпустил на волю.

Птица тут же взмыла в воздух. На высоте 30–40 футов над пиком она остановилась, как бы желая сориентироваться. Потом повинуясь инстинкту, этому шестому чувству, безошибочному у животных, энергично взмахнула крыльями и полетела к северу, исчезнув вскоре из виду.

Теперь оставалось лишь водрузить на пике Йоханна Церматта флаг, а древком для него послужила длинная палка Уолстона. Только после этой операции путешественники могут наконец спуститься к подножию хребта, добраться до грота и, подкрепившись подстреленной по дороге дичью, насладиться отдыхом после столь утомительного дня.

Отправляться в обратный путь рассчитывали на следующий день на рассвете. Так как дорога хорошо им известна, то предполагалось, что встреча в Скальном доме состоится не позже, чем через двадцать четыре часа.

Укрепить древко флага между скал, чем занялись Уолстон и Жак, оказалось не так-то просто. Мачту не должны сломать сильные ветры, гуляющие на этой высоте постоянно.

— Очень важно, — заметил Жак, — чтобы с флагом ничего не случилось до прибытия «Ликорна». Лейтенант Литлстон непременно его увидит, как только корвет появится в поле зрения Новой Швейцарии. Представьте себе восторг Фрица, Дженни, Франца и ваших детей, господин Уолстон, какое будет счастье для всех нас, когда прозвучит двадцать один залп из пушки, приветствующей флаг Новой Швейцарии.

Наконец древко флага укрепили в расщелине скалы, набросав туда для прочности мелких камней.

Уолстон приспосабливал флаг к мачте, как вдруг что-то привлекло его внимание на востоке. Он так долго не отрывал взгляда от какой-то точки, что братья начали даже тревожиться.

— Что там такое, господин Уолстон? — поинтересовался Жак.

— Мне кажется, я увидел… — начал он неуверенно, хватая подзорную трубу.

— Увидели?.. — продолжал допытываться Жак.

— Да, похоже, там вдали над берегом дымок, если я опять не ошибаюсь, как тогда на шаланде, на траверзе реки Монтроз.

— Ну и что же, он уже рассеялся? — полюбопытствовал Эрнст.

— Нет, все на том же месте… у восточного отрога хребта… это могут быть потерпевшие кораблекрушение или дикари, расположившиеся лагерем недалеко от берега.

Взяв из рук Уолстона подзорную трубу, Эрнст стал внимательно рассматривать берег в указанном направлении, однако ничего подозрительного не увидел.

— Господин Уолстон, Эрнст, — произнес возбужденно Жак, — не туда надо глядеть… это там… южнее… — И Жак указал рукой на юг, где между скал открывалось море.

— Но это же парус! — воскликнул Эрнст.

— Ну конечно! Парус! — подтвердил Жак.

— Какое-то судно направляется прямо к острову, — продолжал Эрнст.

В подзорную трубу Уолстон отчетливо увидел в открытом океане, на расстоянии двух-трех лье от острова, трехмачтовое судно под всеми парусами.

— «Ликорн»! Это может быть только «Ликорн»! — взволнованно повторял Жак. — Он должен прибыть в середине октября, но появился на две недели раньше, в конце сентября…

— Вполне резонно, — отозвался Уолстон. — Но прежде чем утверждать это с уверенностью, надо посмотреть, куда он направляется.

— К Новой Швейцарии, куда же еще! — уверял Жак. — Завтра он появится в бухте Спасения, а нас там не будет. Скорее возвращаемся в Скальный дом, господин Уолстон. Будем идти всю ночь!

И Жак немедленно начал спуск по склону горы, однако слова Эрнста остановили его.

— Нет, — произнес старший брат. — Посмотрите, господин Уолстон, судно направляется не к острову.

— Да, действительно, — подтвердил Уолстон, наблюдая за перемещением корабля в подзорную трубу.

— Тогда это не «Ликорн»? — поинтересовался Жак.

— Да, — утвердительно ответил Эрнст.

— «Ликорн», — заметил Уолстон, — должен пристать к северо-западному берегу, а этот корабль идет к юго-востоку и удаляется от острова.

Нет никакого сомнения, что трехмачтовый корабль держит путь к востоку и не проявляет никакого интереса к расположенному в стороне незнакомому острову.

— Что ж, тем лучше, — вздохнул Жак. — «Ликорн» скоро будет на месте, и мы встретим его, как корвет его величества Георга Третьего многократным салютом.

Флаг, прочно установленный на пике Йоханна Церматта, затрепетал на ветру, и Жак отметил это событие двумя ружейными выстрелами.

Глава XV

Голубь доставляет в Скальный дом письмо Эрнста. — Стадо слонов. — Загадочное исчезновение Жака. — Уолстон и Эрнст возвращаются без третьего спутника. — Подготовка к поискам юноши. — Жаку удается спастись.

В то время как наши путешественники покидали вершину горы, оставшееся в Скальном доме маленькое общество собралось в библиотеке после трудового дня.

Сидя перед открытым окном, выходящим на берег Шакальего ручья, Церматт, Бетси, Мери и Анна мирно беседовали. Конечно, все разговоры велись вокруг отсутствующих, с кем расстались целых три дня назад, казавшихся слишком долгими. Но успокаивало и вселяло надежду на благополучный исход экспедиции благоприятное время года; лето только начиналось, и даже в полдень было не особенно жарко.

— Интересно, где находятся господин Уолстон и наши сыновья в этот момент? — задумалась Бетси.

— Полагаю, что уже достигли вершины горы, — ответил Церматт. — Если ничто их не задержало, они должны добраться до подножия хребта за три дня, а на четвертый день — взобраться на вершину.

— Но ценой каких усилий и, кто знает, может, опасностей… — тихо произнесла Анна.

— Опасностей? Нет, дорогое дитя, — успокоил девушку Церматт. — Что же касается физического напряжения, то ваш отец уже окреп, а мои сыновья достаточно натренированы для этих переходов.

— Но Эрнст все же не так вынослив, как его брат, — не удержалась девушка.

— Да, пожалуй, — согласилась Бетси. — Ведь он всегда физическим тренировкам предпочитал книги…

— Нет, нет, Бетси, — возразил Церматт. — Не надо представлять нашего сына таким слабаком. Если его больше всего интересуют науки, это еще не значит, что он не имеет физической закалки… И вообще, я рассматриваю эту экспедицию как туристскую прогулку, и если бы не опасение за вас, то с удовольствием принял бы в ней участие, несмотря на мои сорок семь лет.

— Подождем немного. Может быть, завтра прилетит голубь и принесет нам весточку… — с надеждой произнесла Мери Уолстон.

— А почему бы и не сегодня вечером, — подала голос Анна. — Ведь голуби летают к своим голубятням и ночью, не правда ли, господин Церматт?

— Несомненно, дорогая Анна. Эти птицы летают удивительно быстро, говорят, со скоростью двадцать лье в час[216]. Следовательно, наш посланник способен преодолеть расстояние от гор до Скального дома за сорок — пятьдесят минут.

— В таком случае, я буду сторожить его всю ночь, — заявила девушка.

— С каким же нетерпением ждет дорогое дитя весточку от своего отца, — заметила Бетси.

— А также от ваших сыновей, Жака и Эрнста, — добавила Анна, обнимая Бетси.

— Как жаль, — сказала Мери, — что этот хребет не заметен со Скального дома. Тогда мы увидели бы в подзорную трубу, водружен ли уже флаг на вершине?

— Да, очень жаль, госпожа Уолстон, — согласился Церматт. — Но подождем до завтра. Если голубь не прилетит, я оседлаю Легконогого и отправлюсь на Кабаний брод, а оттуда остроконечная вершина хорошо видна.

— Да-да, друг мой, — поддержала мужа Бетси. — Но не будем загадывать заранее. А сейчас приглашаю всех к столу, время обеда давно наступило… Как знать, может, вечером, перед отходом ко сну, мы все-таки получим весточку от Эрнста.

— Кстати, — напомнил Церматт, — мы получаем корреспонденцию подобным образом не в первый раз. Помнишь, Бетси, несколько лет назад наши сыновья с помощью голубей сообщали нам новости с Панорамного холма и Сахарной Головы? Новости, правда, дурные: о нападении этих противных обезьян и других вредных животных на поля. Надеюсь, на сей раз курьер доставит только радостные известия.

— Он прилетел! — обрадовалась Анна, мгновенно оказавшаяся у окна.

— Ты его видела? — спросила мать.

— Нет, но слышала, как он влетел в голубятню!

Девушка своим чутким ухом первая уловила легкий стук. Это захлопнулась дверца маленькой голубятни, устроенной над библиотекой.

Церматт и все женщины поспешили из дома, прихватив с собой лестницу. Отец приставил ее к скале и быстро взобрался наверх, откуда послышался его радостный возглас:

— Он здесь!

— Принесите его скорее! — крикнула Анна, сгорая от нетерпения.

Как только голубь оказался в руках девушки, она нежно поцеловала его голубиную головку, осторожно отвязала от лапки записку, снова поцеловала птицу и отпустила на волю. Голубь тут же влетел в голубятню, где его ожидала свежая порция корма.

Анна принялась громко читать послание Эрнста. Как нам уже известно, оно содержало только благоприятные известия об успехе экспедиции. Каждый нашел в нем что-то приятное для себя, но более всех, конечно, Анна.

Узнав, что через двадцать четыре часа обитатели Скального дома могут уже встречать отсутствующих, все успокоились и разошлись по своим комнатам, уснув крепким сном и не забыв поблагодарить Создателя.

Следующий день посвятили домашним хлопотам. Получив известие, Церматт отказался от своего намерения отправиться к высотам ущелья Клюз, чтобы с помощью хорошей подзорной трубы увидеть вершину горы. Теперь в этой информации нет необходимости. Ведь Уолстон, Эрнст и Жак уже на пути к Скальному дому.

А на следующий день наметили важную и трудоемкую работу. К устью Шакальего ручья стал прибывать в огромных количествах лосось[217], устремляясь вверх по течению, как всегда в эту пору. Церматт пожалел, что с ним нет Уолстона, Эрнста и Жака. Их умелые рабочие руки пришлись бы очень кстати. В результате улов оказался более скромным, чем в прежние годы.

После полудня Церматт, Бетси, Мери и Анна, оставив все работы, направились к Семейному мостику, откуда дорога шла на Кабаний брод. Приближалось время появления долгожданных путешественников — ведь требуется не более двух часов, чтобы пройти расстояние от ущелья Клюз до Скального дома.

Солнце уже близилось к закату, но ничто не свидетельствовало о приближении путников — не слышно ни лая Буланки, ни выстрелов, которыми Жак, по обыкновению, извещает о своем возвращении.

К шести часам приготовили плотный и аппетитный обед, способный удовлетворить самые ненасытные желудки. Но ожидали Уолстона и братьев, без них никто не хотел садиться за стол. И тогда решили еще раз пройтись по направлению к верховью Шакальего ручья. Сопровождавшие их Турок и Каштанка плелись рядом совершенно спокойно. А ведь какими радостными прыжками и лаем приветствуют они всегда своих хозяев, чувствуя их приближение издалека.

Постепенно все начали беспокоиться, и Церматт, как ни старался, не мог внушить женщинам, что задержка в пути не затянется надолго. За столом все молчали, чутко прислушиваясь к малейшему шороху, и едва прикасались к вкусным блюдам, которым отсутствующие наверняка оказали бы должное внимание.

— Надо набраться терпения, — твердо сказал Церматт. — К тому же… Если им понадобилось три дня, чтобы добраться до подножия горы, то столько же может потребоваться и на возвращение…

— Вы правы, господин Церматт, — заметила Анна. — Но в записке Эрнста ясно сказано, что им достаточно двадцати четырех часов.

— Это еще ничего не доказывает, дорогое дитя, — успокоила ее Бетси. — Наш милый Эрнст так мечтал скорее вас увидеть, что выдал желаемое за возможное…

Несмотря на усилия Церматта убедить всех, что причин для беспокойства нет, в эту ночь никто в Скальном доме не сомкнул глаз.

Но когда Уолстон, Эрнст и Жак не вернулись и на следующий день, третьего октября, обитателей Скального дома охватил настоящий страх за своих близких. Чем можно объяснить подобную задержку таких неутомимых ходоков, какими являлись Жак, Эрнст да крепкий мужчина Уолстон? Не хотелось даже думать о чем-либо плохом… Ведь на обратном пути меньше препятствий, чем по дороге к горному хребту, к тому же дорога хорошо известна… Правда, они могли выбрать другой, более трудный обратный путь.

— Нет, нет, — повторяла Анна. — Если бы они выбрали другой путь, Эрнст не написал бы, что они вернутся через двадцать четыре часа…

Что можно на это ответить? Бетси и Мери находились в страшном волнении, а Анна уже не могла удержать слез. Чем же мог утешить их Церматт?

Наконец решили завтра же отправиться к Кабаньему броду, если, конечно, мужчины к этому времени не объявятся. Каким бы путем они ни возвращались, в любом случае им не миновать ущелья Клюз. И здесь их можно обнять на два часа раньше, чем в Скальном доме.

Наступил вечер и вслед за ним ночь. От Уолстона, Эрнста и Жака по-прежнему никаких вестей. И тех, кто ожидал своих близких с таким нетерпением, ничто не могло больше удержать в Скальном доме. Да и разве заслуживают они упрека, если даже их опасения преувеличены?

Сборы были недолгими. Рано утром, захватив кой-какую провизию, все разместились в телеге и отправились в путь. Позади остались берега Шакальего ручья, далее дорога на Кабаний брод шла через поля и луга. Не доезжая одного лье до мостика, переброшенного через водоотводный канал из Лебяжьего озера, Церматт вдруг дал сигнал остановиться. Сопровождающая их Каштанка с громким лаем бросилась вперед.

— Это они… это они! — радостно закричала Мери Уолстон.

Шагах в трехстах от небольшой рощицы появились два человека. Это были Уолстон и Эрнст.

А Жак? Он, наверное, где-то недалеко. Скорее всего отстал от своих спутников и находится от них на расстоянии ружейного выстрела. С радостными возгласами бросились женщины к Уолстону и Эрнсту. Но те никак не отреагировали на это ликование.

Приблизившись к путникам, Бетси спросила:

— А где Жак?

— Мы сами не знаем, что с нашим бедным Жаком, — тихо произнес Уолстон и начал рассказывать историю, то и дело прерываемую рыданиями слушателей.

Спуск с вершины до подножия горы занял не более двух часов. Жак, конечно, достиг хвойного леса первый, успев подстрелить по дороге кое-какую дичь… Поужинав в гроте, путники разожгли у входа большой костер и в течение всей ночи по очереди возле него дежурили. Один сидел у костра, не выпуская из рук ружье, когда двое других крепко спали. Ночную тишину нарушал лишь отдаленный вой диких животных.

На рассвете следующего дня Уолстон и два брата тронулись в путь. Еще с высоты пика Эрнст заметил, что лесной массив к востоку заметно редеет. И по его совету путники направились именно в эту сторону, полагая, что таким образом путь их будет значительно легче, хотя и придется пройти одно лишнее лье.

В одиннадцать утра сделали привал… Покончив с завтраком, снова продолжили путь. Как и следовало ожидать, идти по редкому сухому лесу было намного легче, чем продираться сквозь чащу.

Около двух часов дня вдруг послышался тяжелый топот, и путники почувствовали совсем близко громкое дыхание огромных зверей.

Нет никаких сомнений: сквозь хвойный бор пробирается стадо слонов. Их можно уже увидеть. К счастью, это не стадо, а всего лишь трое толстокожих, вернее семья: отец, мать и следовавший за ними маленький слоненок.

Все, конечно, помнят, как Жак мечтал захватить хотя бы одного слона и приручить его. Отважный юноша решил воспользоваться представившимся случаем, не подумав, к каким последствиям это приведет.

В ожидании неминуемой схватки Уолстон, Эрнст и Жак приготовились к обороне, приведя ружья в боевое состояние и мало надеясь на счастливый исход в неравной борьбе с великанами.

Но случилось невероятное: достигнув прогалины и увидев троих вооруженных людей, слоны остановились, медленно повернули налево и, не ускоряя шага, направились в глубину чащи.

Опасность миновала. Но Жак сорвался вдруг с места и бросился вслед за слонами, сопровождаемый Буланкой.

Напрасно Уолстон и Эрнст кричали ему:

«Жак! Жак! Вернись!»

Жак их не слышал или, вернее, увлекаемый охотничьим азартом преследования, не пожелал слышать. Его силуэт мелькнул между деревьями, и он окончательно скрылся из виду. Более Уолстон и Эрнст его не видели.

Они сразу же в страшном волнении бросились по его следам и оказались на той поляне, куда устремился Жак, но здесь никого уже не было.

В отдалении снова послышался тяжелый топот, но не последовало никакого выстрела.

Жак не захотел почему-то воспользоваться своим ружьем или уже не мог?

Всю землю усыпали сухие иголки да ветки, и следы в них терялись. Где, в каком направлении искать молодого неосторожного юношу?

Тяжелый топот удалялся, пока стал совсем не слышен; задетые животными ветви деревьев перестали раскачиваться, в лесу воцарилась прежняя тишина.

Уолстон и Эрнст рыскали по лесу до позднего вечера, несколько раз обошли места, окружавшие поляну, углублялись в лесную чащу, громко звали Жака, но он не отзывался.

Что могло с ним произойти? Не стал ли юноша жертвой своей неосторожности? Пал ли в неравной схватке со слонами и лежит сейчас неподвижный, без признаков жизни в темноте леса? Но ни крика, ни зова не улавливал слух Уолстона и Эрнста. На их выстрелы также не последовало ответа.

Настала ночь, и, выбившиеся из сил, подавленные страшным происшествием, Уолстон и Эрнст присели у дерева, продолжая напряженно прислушиваться. Чтобы Жак смог их найти в ночной темноте, разожгли костер, всю ночь не сомкнув возле него глаз.

В течение этих бесконечных ночных часов ни на минуту не затихал вой хищников, находившихся где-то совсем рядом. Если Жак не пал жертвой слонов, то ведь он мог погибнуть от схватки с более опасным хищником — тигром, львом или пумой[218], подумалось им.

И все же Уолстон и Эрнст надеялись отыскать хоть какие-нибудь следы Жака. Они продолжали поиски весь следующий день. Но напрасный труд. Им удалось набрести лишь на путь, по которому двигались слоны, — на это указывали вытоптанная трава, взрытая почва, сломанные нижние ветви деревьев, смятые кусты. Но никаких признаков Жака или принадлежащих ему вещей — его ружья или охотничьей сумки. Если он ранен, то на земле осталась бы кровь, но и этих страшных следов своего спутника Уолстон и Эрнст не обнаружили.

Им становилось все более ясно, что и дальнейшие поиски окажутся такими же безрезультатными. Но как возвратиться в Скальный дом без Жака? От этой мысли разрывалось сердце!

Наконец Уолстон стал убеждать своего младшего друга прекратить поиски в интересах самого Жака и как можно скорее вернуться домой, чтобы возобновить поиски объединенными усилиями.

У Эрнста уже не было сил сопротивляться, к тому же он сознавал, что Уолстон прав, и почти машинально последовал за ним.

Они в последний раз обошли ту часть леса, где исчез Жак. Затем направились к дому. Путь занял всю ночь, день и лишь к утру следующего дня они достигли ущелья Клюз.

— Мой сын, мой бедный сын! — все время повторяла Бетси Церматт.

Дослушав рассказ Уолстона, бедная женщина упала без чувств. Над ней склонились, утешая, Мери и Анна. Подавленные горем, Церматт и Эрнст молчали.

Тишину нарушил Уолстон.

— Вот что надо делать не откладывая ни на минуту, — сказал он решительно. — Жак исчез в той части леса, которая прилегает к морю. Именно туда должны мы отправиться, и как можно скорее. Добираться через ущелье Клюз очень долго. Поэтому предлагаю воспользоваться шаландой… Мы без труда доплывем до Восточного мыса, обогнем его, а дальше ветер с открытого океана понесет парусник вдоль восточного берега. Если мы снимемся с якоря сегодня вечером, то еще до рассвета достигнем устья реки Монтроз, минуем его и высадимся в той части побережья, куда выходят восточные отроги хребта… Именно в этом месте, поросшем хвойным лесом, и исчез Жак. Таким образом, отправившись морем, мы выиграем два дня.

Предложение Уолстона приняли без возражений. А так как главное сейчас — не терять времени, то следовало тут же снарядить «Элизабет» и отправляться в путь.

Приняв решение, оба семейства поспешили сесть на телегу и, усердно погоняя буйволов, понеслись во всю прыть, а уже через полтора часа остановились у ограды Скального дома.

Первым делом занялись подготовкой шаланды к плаванию, оно могло продлиться несколько дней. Естественно, женщины наотрез отказались оставаться дома, и Церматт не мог их отговаривать.

После обеда шаланда была готова, а корм животным оставлен на целую неделю. Но планы спутала непогода. К трем часам ветер, который ослабел, перейдя к востоку, вскоре снова заметно посвежел и усиливался с каждой минутой. Волны с открытого океана обрушивались на берег. Не только добраться до Восточного мыса, но сняться с якоря и достичь Акульего острова не было никакой возможности.

Стоило от чего прийти в отчаяние! Ждать, когда утихнет ветер, в то время как дорога каждая минута и любое промедление может привести к непоправимому! А если к ночи восточный ветер не только не ослабеет, но еще больше усилится?

— Что ж, — решительно сказал Уолстон, — если нельзя добраться морем, попробуем сушей. Вместо шаланды используем телегу. Давайте подготовим ее, чтобы отправиться в сторону ущелья.

По новому плану Уолстона предполагалось двигаться на повозке к юго-востоку и, обогнув густую лесную чащу, где ей не пройти, выбраться к восточному краю леса, то есть именно к тому месту, куда колонисты намеревались добраться на шаланде. На этот путь потребуется на тридцать шесть часов больше, но что поделаешь?

Надежда на то, что ветер изменит направление, не оправдалась. Бриз продолжал дуть с северо-востока, с каждой минутой крепчая. Громадные валы опрокидывались на берег, почти подбираясь к Скальному дому. Ночь предстояла бурная, так что с мыслью о плавании по морю пришлось окончательно расстаться.

Заготовленную провизию перенесли с шаланды на телегу. Хорошенько накормили буйволов и онагра — им предстояло много потрудиться. Все подготовлено к отправлению на рассвете.

Все бесконечно жалели госпожу Церматт. Несчастная мать все время повторяла как безумная:

— О, мой бедный сын, бедный мой сын…

Около восьми вечера вдруг заволновались собаки Турок и Каштанка. Уолстон первый заметил их необычное возбуждение и, видя, как они побежали мимо галереи к ограде, поспешил за ними. Каштанку просто невозможно было удержать на месте. Через минуту вдали послышался лай собаки.

— Это Буланка, — узнал собаку брата Эрнст.

Да, это и в самом деле была Буланка. Турок и Каштанка почуяли ее издалека и встречали громким лаем.

Все устремились к ограде.

В это время с другой стороны к ней подходил Жак, он бросился в объятия матери.

— Мне удалось спастись, — произнес он, задыхаясь от волнения, — но всем нам угрожает большая опасность.

— Опасность? Но какая? — спросил Церматт, крепко обнимая сына.

— Дикари! — ответил Жак. — На остров высадились дикари!

Глава XVI

Рассказ Жака о дикарях на острове. — Строительство маленькой часовни Скального дома. —

В ожидании английского корвета.

Взволнованные обитатели Скального дома вошли в большой зал. Несмотря на тревожную новость, сообщенную Жаком, все радовались оттого, что Жак жив и он дома! А это — главное.

Между тем можно ли себе представить событие более тревожное!.. На берегах Новой Швейцарии появились дикари! Значит, дымок, замеченный Уолстоном дважды — с бота «Элизабет», недалеко от устья реки Монтроз, и с вершины горы, — на самом деле вился над их лагерем, разбитым где-то на восточном побережье.

Жак просто падал от усталости. Он прежде всего немного передохнул, собрался с силами. Только тогда все уселись за стол, и он стал рассказывать.

— Простите меня, дорогие родители, за огорчение, которое я вам причинил. Меня захлестнул охотничий азарт во время погони за маленьким слоненком… Я не хотел слышать криков Уолстона и Эрнста, призывающих меня вернуться. Это чудо, что я остался цел и невредим. Мою неосторожность и бездумную неосмотрительность оправдывает лишь одно: благодаря преследованию слонов я узнал о дикарях, и теперь мы сумеем подготовиться к серьезной обороне, если туземцы продвинутся к Земле обетованной и обнаружат Скальный дом.

…Так вот. Я стал углубляться в лесную чащу, преследуя трех слонов, хотя, честно говоря, совершенно не представлял себе, как завладеть детенышем.

Слон и слониха топали неспешно, прокладывая дорогу среди кустарников и не подозревая, что их преследуют. Правда, я старался двигаться осторожно, не выдавая себя и не думая о том, куда заведет меня эта безрассудная затея и как я возвращусь назад. Буланка, словно поняв мой замысел, неслышно бежала следом. Какая-то непреодолимая сила толкала меня вперед, и я продолжал углубляться в лес, думая только о том, как отвлечь слоненка. Если попытаться убить слона и слониху, то сколько придется употребить пуль?! И единственное, чего бы я в таком случае добился — это возбудил бы ярость животных и обратил ее против себя…

Так прошло часа два. Я все глубже уходил в лес, потеряв счет времени и ориентиры, не заботясь о том, как найду господина Уолстона и Эрнста, в какую поверг я их тревогу своим исчезновением и скольких трудов будут стоить им поиски. Но постепенно я стал осознавать свое положение и с ужасом обнаружил, что прошел целых два лье, так ничего и не добившись. Благоразумие, хоть оно появилось слишком поздно, заставило меня повернуть назад, тем более что семья слонов со спокойным достоинством продолжала шествовать вперед, не думая останавливаться.

Около четырех часов пополудни я заметил, что лесная чаща поредела, стали попадаться светлые лужайки и широкие поляны. Замечу, кстати: чтобы скорее всего достичь пика Йоханна Церматта, надо идти напрямик к юго-востоку.

— Из записки Эрнста, — вставил Церматт, — мы узнали, что вершину назвали моим именем…

— Да, отец, — подтвердил Эрнст, — и это предложение господина Уолстона.

— Но, мой друг, это так естественно, — сказал Уолстон, — что самая высокая вершина Новой Швейцарии названа именем главы семейства первых поселенцев.

— Оставим сейчас в покое пик Йоханна Церматта, — засмущался Церматт, крепким рукопожатием выражая признательность Уолстону. — Продолжай свой рассказ, Жак. Так где же дикари?

— Они уже недалеко, — ответил Жак.

— Недалеко? — испугалась госпожа Уолстон.

— Недалеко в моем рассказе, а в действительности они находятся от Скального дома на расстоянии добрых десяти лье.

Ответ в некотором смысле всех успокоил, и Жак продолжал:

— Оказавшись на широкой поляне посреди хвойного леса, я стал располагаться на отдых, твердо решив повернуть назад. Но увидел, что слоны тоже остановились. Я с трудом сдерживал Буланку, она так и рвалась вперед, чтобы броситься на животных. Наверное, этот уголок леса — постоянное местопребывание слонов. Меж высоких зарослей протекал ручей, и животные стали утолять жажду, набирая воду хоботом.

Когда я увидел этих великанов спокойными и беспечными, во мне снова проснулся охотник. Непреодолимое желание захватить слоненка просто захлестнуло меня, и я решил застрелить родителей — слона и слониху, даже если придется использовать все мои пули. А может быть, думал я, понадобится всего два метких выстрела. Какой охотник не верит в счастливый выстрел? Я совершенно не думал о том, как захвачу слоненка, каким образом доставлю в Скальный дом… Приложившись к ружью, заряженному пулями, я выстрелил раз… другой. Но, увы, если пули и задели толстокожих, то очень легко; они лишь тряхнули ушами и продолжали освежаться водой из ручья как ни в чем не бывало. Сделав последний глоток, они пошли прочь, не повернув даже головы в сторону, откуда прозвучали выстрелы, не обратив никакого внимания на лай собаки. И прежде чем я успел выстрелить в третий раз, они стали удаляться, причем с такой быстротой, почти галопом, что мне пришлось отказаться от мысли о преследовании.

Эти великаны какое-то время мелькали среди деревьев, ломая кусты и ветви, и очень скоро вовсе исчезли.

Теперь передо мной встала задача, как вернуться обратно, и прежде всего требовалось определить, в каком направлении идти.

Солнце стремительно склонялось вниз, лес окутывал мрак. Я знал, что надо идти на запад. Но держаться левее или правее? Ничто не могло мне это подсказать. Ведь у меня нет компаса Эрнста, и я не умею свободно ориентироваться в лесу, этой способностью наделен мой брат, но только не я. Словом, я оказался в страшном затруднении…

Потом мне пришла в голову мысль возвратиться по своим следам, а еще лучше, по следам слонов. Но когда я посмотрел на землю, то увидел столько разных отпечатков лап всевозможных животных!.. Да к тому же с каждой минутой в лесу становилось все темнее…

Издалека послышались трубные звуки. По-видимому, у этого ручья поздним вечером собираются слоны, подумал я.

Я понимал, что найти дорогу смогу только с наступлением дня, и даже Буланка, с ее собачьим инстинктом, помочь мне не сможет.

Целый час брел я наугад, не зная, приближаюсь к побережью или удаляюсь от него. О дорогая мама, как я проклинал себя за безрассудство и беспечность! Мысль, что господин Уолстон и Эрнст ищут меня по всему лесу, не решаясь бросить здесь одного, приводила меня в отчаяние. По моей вине они опаздывают в Скальный дом, а как встревожит это всех, не встретивших нас в срок, указанный в записке Эрнста… Сколько волнений, какое напряжение перенесли господин Уолстон и Эрнст, и все по моей вине…

— Да, мое дитя, ты виноват, — сказал отец. — Если ты не подумал о себе, то о них… и о нас… должен был подумать.

— Отец прав, — тихо сказала госпожа Церматт, целуя сына. — Ты поступил очень опрометчиво и мог поплатиться жизнью. Но… слава Богу, что остался цел и невредим…

— Я продолжаю, — сказал Жак, — и подхожу к той части рассказа, когда положение мое стало совсем отчаянным. Ибо до сих пор никакая серьезная опасность мне не угрожала. Ведь благодаря ружью я мог добыть себе пропитание и, держа направление вдоль берега, рано или поздно дошел бы до Скального дома. Конечно, в этой части острова полно хищных зверей, но я надеялся в случае нападения выйти победителем, так бывало уже не раз.

Я по-прежнему негодовал на самого себя и мучился от мысли, что мои спутники где-то в это время пытаются напасть на мои следы. По всей вероятности, думал я, они тоже пробираются через эту восточную часть леса, такого заросшего, и могут быть где-то недалеко от меня. Хуже всего, что наступила темная, непроглядная ночь, и самое разумное сейчас — остановиться и разжечь костер. Огонь могут заметить господин Уолстон и Эрнст, а с другой стороны, он отпугнет хищников, рычащих где-то совсем рядом. Я еще несколько раз громко крикнул, поворачиваясь на все четыре стороны. Но никакого ответа не последовало. Затем сделал последнюю попытку — несколько раз выстрелил в воздух и не услышал ответного выстрела.

Но через некоторое время до моего слуха дошел какой-то странный шорох, будто кто-то скользит по траве. Я стал прислушиваться и уже хотел крикнуть… Но тут же сообразил, что с этой, правой стороны, откуда шли подозрительные звуки, господин Уолстон и Эрнст появиться не могли… К тому же они не стали бы прятаться, а громко окликнули бы меня и мы давно обнимали бы друг друга.

В таком случае это тихо подкрадывается какой-то хищник или скорее всего змея, стал строить я предположения.

И не успел я подготовиться к обороне, как из темноты выскочили четыре чернокожих существа, нет… не обезьяны, как мне показалось в первое мгновение. Это были человеческие существа. Одним прыжком они оказались возле меня и быстро заговорили на непонятном языке. Не оставалось сомнений: передо мною дикари! Дикари на нашем острове!

Меня тотчас опрокинули, и два острых колена уперлись мне в грудь… Затем связали руки, подняли с земли, схватили за плечи и толкнули вперед, заставляя идти быстро, почти бегом.

Один из чернокожих завладел моим оружием, другой — охотничьей сумкой. По всему видно, что убивать меня они не собираются, по крайней мере сейчас.

Мы шли всю ночь, неизвестно, в каком направлении. Но скоро я заметил, что лес стал редеть… Лунный свет, проникая сквозь листву, падал на землю. Вне всякого сомнения, мы приближались к берегу.

Ах! Дорогие мои родители, друзья! Не о себе я думал в те минуты! Мои мысли были только о вас, об опасности, угрожающей обитателям Новой Швейцарии с появлением на острове туземцев! Стоит им только добраться по берегу до реки Монтроз, достичь Восточного мыса, как они, минуя его, окажутся в бухте Спасения у ворот Скального дома! А если дикари появятся там до прихода «Ликорна», вы не сможете их одолеть.

— Но ты, Жак, кажется, сказал, что дикари достаточно далеко от Земли обетованной, — перебил его отец.

— Да, относительно далеко, отец, на расстоянии пяти-шести лье к югу от реки Монтроз, значит, от Скального дома — в десяти лье.

— Прекрасно! Дней через пятнадцать, а может быть и раньше, «Ликорн» должен бросить якорь в бухте Спасения, и тогда нам нечего бояться. Но продолжай рассказывать, сын!

— …Мы шли всю ночь, ни на минуту не останавливаясь, чтобы отдохнуть, на рассвете достигли наконец скалистого берега.

У подножия скал я увидел около сотни темнокожих с полуобнаженными телами, словно выточенными из черного дерева. Эти канальи лежали, скрючившись, в гротах, испещривших весь берег. На песчаной полосе, у моря, стояло несколько пирог. По всей вероятности, это рыбаки, и их прибило восточным ветром к нашему острову.

Они тут же окружили меня и стали разглядывать с таким изумлением, будто видели белого человека впервые. Впрочем, так скорей всего и было: ведь корабли из Европы сюда не заходят.

Но это продолжалось недолго. Удовлетворив свое любопытство, они спокойно отошли в сторону и снова впали в свойственную им апатию[219]. Мне они не только не сделали ничего худого, но даже накормили жареной рыбой, и я проглотил ее с жадностью, так как давно умирал от голода, и утолил жажду водой из ручья, протекавшего рядом.

Я увидел с радостью свои ружье и ягдташ лежащими под деревом. Дикари явно не знали предназначения этих предметов и равнодушно бросили их. Я дал себе слово при первой же возможности угостить черномазых несколькими зарядами… А вскоре ситуация коренным образом изменилась.

Около девяти часов вечера из леса, примыкавшего к скалистому берегу, стал вдруг доноситься страшный шум. Виновники его вскоре обнаружились. Это целое стадо слонов — тридцать великанов — неспешным шагом двигалось вдоль русла ручья. Появление огромных животных привело чернокожих в неописуемый ужас. Несомненно, они видели в первый раз этих чудовищ с носами необычной длины, заканчивающимися неким подобием пальца. Когда же эти хоботы стали подниматься, изгибаться и, наконец, издавать страшные трубные звуки, дикари в панике бросились врассыпную. Одни стали взбираться по скалам, другие пытались спустить в воду пироги. А слоны добродушно поглядывали на весь этот переполох.

Я же увидел в этом событии лишь удобный случай для бегства. Не раздумывая и не дожидаясь, чем кончится эта встреча дикарей со слонами, я бросился наутек. Пройдя немного, наткнулся на Буланку, преданно ожидавшую меня. Само собой разумеется, я не забыл захватить ружье и ягдташ, без этого в лесу не обойтись.

— Я шел всю ночь, весь следующий день, останавливаясь ненадолго, чтобы добыть дичь, быстро приготовить ее и проглотить.

Лишь на вторые сутки я достиг правого берега Монтроза, как раз неподалеку от порогов. Теперь я понял, где нахожусь… Я нашел ручей, в окрестностях которого мы с отцом бродили совсем недавно. От него повернул на запад, потом пересекал леса и равнины, пока не оказался у Зеленой долины. После полудня миновал ущелье Клюз. Представляете себе, каково было бы мое отчаяние, если бы, добравшись наконец до Скального дома, я узнал бы, что вы отправились на мои поиски, да еще морем!

Таковым был довольно обстоятельный рассказ Жака. Лишь два-три раза его прерывали для необходимых пояснений.

Прежде всего, кто эти дикари? Откуда явились? Можно предположить, что скорее всего — из Западной Австралии, самой близкой к Новой Швейцарии земли, если только не существует еще какая-нибудь группа островов в этой части Индийского океана, таких же неизвестных, как и вторая родина колонистов до прихода сюда английского корвета.

Но если туземцы с Австралийского континента, а значит, это самые дикие племена даже среди представителей своей расы, то как могли они пересечь на своих пирогах значительное расстояние в триста лье? Остается лишь предположить, что их забросило сильным ветром, неожиданно изменившим свое направление.

А сейчас, после встречи с белым человеком, дикари будут знать, что остров населен людьми другой расы. Что же они предпримут? И следует ли опасаться, что, плывя вдоль берега, они достигнут бухты Спасения и окажутся вблизи Скального дома?

Правда, скоро прибудет «Ликорн». Недели через две колонисты надеются услышать его пушечный салют. И когда в нескольких кабельтовых от берега судно станет на якорь, никакая опасность уже не страшна!

Сегодня пятое октября, а значит, со времени ухода корвета прошел почти год. Предполагается, что его отсутствие не должно длиться больше года.

Теперь оба семейства ожидали появления «Ликорна» в открытом океане каждый день, а на Акульем острове все готово, чтобы ответить на пушечные залпы, которыми капитан корабля непременно поприветствует флаг Новой Швейцарии, развевающийся теперь на пике Йоханна Церматта.

Поэтому обитатели острова посчитали всякие серьезные приготовления к обороне против возможного нападения дикарей излишними. Скорее всего, напуганные появлением слонов, туземцы поспешили оставить остров и убрались восвояси, к своим австралийским или другим берегам. Стоит ли в таком случае прерывать обычные дела? И колонисты ограничились тем, что стали внимательнее, чем прежде, следить за горизонтом.

На следующий же день после появления Жака колонисты возобновили прерванные работы. Главная забота теперь — строительство часовни, а колонисты надеялись завершить его к прибытию «Ликорна». Возведены уже четыре стены до высоты кровли. Через круглый просвет в стене освещается пространство за предполагаемым алтарем. Строительством руководил Уолстон. По его предложению остов часовни обили бамбуком, чтобы никакие проливные дожди не были ей страшны. Внутренним убранством занялись женщины, а на их вкус можно положиться.

Все работы надеялись завершить к пятнадцатому октября. Именно к этому сроку колонисты и ожидали прибытия «Ликорна», хотя они понимали, что с учетом дальности маршрута и многих других непредвиденных обстоятельств срок может удлиниться еще дней на восемь — пятнадцать. Так что надо набраться терпения и не впадать в панику…

Но минуло девятнадцатое октября, а долгожданный пушечный выстрел, извещающий о прибытии «Ликорна», пока не прозвучал.

Самый нетерпеливый из всех, Жак, оседлав онагра, отправился на Панорамный холм, откуда рукой подать до мыса Обманутой Надежды. Но и там его встретило пустынное до самого горизонта море.

Двадцать седьмого октября он повторил поездку, но результат все тот же.

И тогда уже нетерпение обитателей Новой Швейцарии перешло в беспокойство. Пытаясь как-то снять появившееся в маленьком обществе напряжение, Церматт часто повторял:

— Что за беда! Две-три недели — не такая уж большая задержка.

— К тому же у нас нет полной уверенности в том, — поддерживал его обычно Уолстон, — что «Ликорн» смог покинуть Англию в назначенный срок.

— Но Адмиралтейство не станет особенно медлить с принятием новой колонии во владение страны, — заявила простодушная Мери Уолстон, на что ее супруг мог только насмешливо улыбнуться. Он прекрасно знал, что Адмиралтейство его величества английского короля не имеет обыкновения торопиться из-за чего бы то ни было.

И колонисты продолжали терпеливо дожидаться и упорно вести наблюдения и за мысом Обманутой Надежды, и за Восточным мысом. Несколько раз в день они направляли подзорные трубы на восточный берег, названный бухтой Слонов после рассказа Жака о последних событиях. Ничего похожего на пироги или фигурки чернокожих, покидающих остров. Скорей всего, дикари его уже оставили сразу после встречи со слонами. Если же, вопреки предположениям, они все-таки появятся из-за Восточного мыса и направятся в бухту Спасения, разве колонисты не смогут сами остановить их нашествие залпами с батареи на Акульем острове или с высотки у Скального дома? Конечно, лучше всего обороняться с моря и гораздо хуже — с суши, в особенности если дикари проникнут через ущелье Клюз. Тогда попытка сотни чернокожих взять приступом Скальный дом может закончиться для его обитателей плачевно. Хотя и в этом случае можно спастись, укрывшись на Акульем острове и выдержав там осаду до прихода «Ликорна».

Но вот уже и октябрь близится к концу, а на горизонте — никаких признаков английского корвета. Едва проснувшись, жители Скального дома каждый раз с надеждой прислушивались, ожидая звуков пушечных выстрелов. Выйдя на берег, они первым делом устремляли свои взгляды в открытый океан, всматриваясь до боли в глазах в безбрежное водное пространство.

Погода последнее время держалась устойчивая, с восходом солнца еле заметная дымка тут же рассеивалась, океан — по-прежнему тихий и спокойный, но на его водной глади пока не видно вдали долгожданного белого паруса…

Настало седьмое ноября. Все маленькое общество направилось на Панорамный холм в надежде увидеть оттуда в океанской дали английский корвет. Взоры колонистов обращались то к востоку, то к северу. И если со стороны мыса Обманутой Надежды они ожидали осуществления самых заветных своих желаний, то с Восточного мыса — только бед и опасностей.

Обитатели Новой Швейцарии долго стояли на вершине холма, безмолвные и охваченные смешанным чувством надежды и тревоги.

Глава XVII

Штиль в океане. — Восемь дней в шлюпке. — Разговор на палубе. — Долгожданный бриз. — Земля!..

Ночь была такой темной, что с трудом различалась линия, разделяющая море и небо, обложенное тяжелыми рваными тучами, низко нависшими над океаном. То и дело сверкала молния, сопровождаемая гулкими раскатами грома, и тогда огромное пространство океана ярко освещалось. Потом все вокруг опять становилось мрачно и пустынно. Ни одна волна не пенилась на морской поверхности, везде лишь легкое равномерное колыхание мелкой зыби со светлой рябью. Даже малейший ветерок не освежил эту беспредельную водную гладь, а воздух так наэлектризован, что над водой поблескивают фосфорические искорки и огоньки святого Эльма[220] на верхушках мачт. И хотя прошло уже пять или шесть часов, после того как село солнце, все еще держалась удушающая дневная жара, нисколько не уменьшаясь.

Большая шлюпка, наполовину прикрытая палубным настилом, мерно покачивалась на лениво перекатывавшихся волнах. В такт этой качке слышалось лишь слабое хлопанье кливера и фока.

На корме шлюпки виднелись силуэты двух мужчин, тихо переговаривающихся между собой. Один из них крепко держал румпель[221], стараясь уменьшить покачивание шлюпки из стороны в сторону. По всему видно, что это был опытный моряк: лет сорока, коренастый и сильный, крепкого телосложения. В его облике не замечалось следов усталости, лишении или душевных переживаний. Это был боцман[222], англичанин по происхождению, по имени Блок, а еще точнее Джон Блок.

Собеседник боцмана выглядел значительно моложе, на вид лет двадцать, не более. И вряд ли морское дело было его профессией.

На носу шлюпки, под настилом или банками[223], лежали люди, и среди них — пятилетний ребенок. Бедное дитя жалобно всхлипывало, а мать старалась успокоить его ласковыми словами и поцелуями.

Перед мачтой, на настиле, возле шкотов кливера, взявшись за руки, сидели двое. Неподвижные и молчаливые, они, по-видимому, предавались самым отчаянным мыслям. В густом мраке лица друг друга можно было видеть только при бликах молний.

Иногда в глубине шлюпки поднималась чья-то голова, но тут же бессильно падала вниз.

И только боцман с молодым человеком продолжали свою тихую беседу.

— …Я внимательно осмотрел горизонт во время заката солнца, — говорил боцман, — увы, ничего похожего на берег или парус… Но… будем надеяться. То, что не видно вечером, может обнаружиться утром.

— Но, боцман, — произнес его молодой собеседник, — завтра нам просто необходимо пристать к какому-нибудь берегу, иначе… через сутки-вторые никого не останется в живых…

— Знаю, знаю, и не сомневаюсь, что земля непременно должна показаться. Ведь острова и континенты для того и существуют, чтобы в самые тяжелые моменты к ним могли пристать отважные мореплаватели, — успокаивал его боцман.

— Да, но при условии, что им помогает попутный ветер…

— Для этого он и существует… Но сегодня, к несчастью, ветер занят в другом месте, возможно в Атлантическом океане, или на просторах Тихого, а здесь, он, увы, не способен даже надуть мою шапку… Да… Уж лучше бы поднялась буря и выбросила шлюпку на любой берег.

— Или поглотила бы ее в волнах… — мрачно добавил юноша.

— Только не это, нет, нет, только не это, — запротестовал боцман.

Из всех вариантов этот был, конечно, самый неподходящий.

— Кто знает, кто знает, боцман, — печально произнес юноша.

Собеседники умолкли на несколько минут, задумавшись, прислушиваясь к легкому плеску волн у бортов суденышка.

— Как там наш капитан? — возобновил разговор молодой человек.

— Гарри Гульд — очень мужественный человек… Эти негодяи чуть не убили его… Рана на голове причиняет ему большие страдания, но как стойко он все переносит! Страшно подумать, что все случившееся — дело рук офицера, которому наш бедный капитан так доверял! Этот негодяй подбил матросов на бунт! И должен за это поплатиться! Уверен, что в один прекрасный день, а может быть вечер, он будет повешен на рее[224].

— Презренный… подлый, — повторял молодой человек, в ярости сжимая кулаки. — Наш бедный Гарри Гульд… Это вы, Блок, перевязывали его сегодня вечером?

— Конечно. Как только я перенес его в укромное местечко под настилом и наложил компресс, он пришел в себя и заговорил… Но каким слабым голосом! «Спасибо, спасибо, Блок», — вымолвил он еле слышно. Как будто я делал это ради благодарности! «А земля, земля?!» — сразу заволновался он. «Не беспокойтесь, капитан, — успокоил я его, — она где-то, должно быть, совсем недалеко…» Гарри Гульд посмотрел на меня недоверчиво, и глаза его закрылись.

— Земля, земля… — повторил боцман горестно. — Ну, конечно, Борупт и его сообщники знали, что делали! В то время, когда мы томились в трюме, мерзавцы изменили курс корабля… И лишь удалившись на много сотен лье, они оставили нас в шлюпке одних в таком пустынном месте, куда не заглядывает ни один корабль…

Молодой человек вдруг поднялся и, повернув ухо к левому борту, стал внимательно прислушиваться.

— Вы ничего не слышите. Блок? — спросил он.

— Абсолютно! Даже волны такие бесшумные, будто их смазали маслом…

Молодой человек, скрестив руки на груди, молча опустился на банку. К нему подсел один из пассажиров. Он стал говорить с отчаянием:

— О, лучше бы эту шлюпку опрокинуло шквалом… лучше бы всем сразу погибнуть, чем испытывать муки голода! Завтра заканчиваются последние запасы продуктов…

— Но ведь это завтра, господин Уолстон, — заметил боцман спокойно. — Если же шлюпка перевернется, то это завтра никогда не наступит, а пока есть надежда…

— Джон Блок прав, — поддержал боцмана его молодой собеседник. — Не стоит отчаиваться, Джеймс! Какие бы опасности нам ни угрожали, не будем забывать, что наша судьба в руках Господних, Он один ею располагает… Во всем воля Божья, и мы не должны думать, что Всевышний отвернулся от нас…

— Да, да, — прошептал Джеймс, поникнув головой, — но так трудно держать себя в руках…

В этот момент с кормы палубы поднялся мужчина лет тридцати и приблизился к беседующим.

— Боцман, — сказал он, обращаясь к Джону Блоку, — все восемь дней, в этой шлюпке в пустынном океане… вы заменяете беднягу капитана. Наше спасение в ваших руках. Скажите, боцман, есть хоть какая-нибудь надежда?

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — бодро ответил боцман. — Убежден, что этот дьявольский штиль скоро закончится и ветер быстро домчит нас до ближайшего порта…

— До порта? — недоверчиво переспросил пассажир, вглядываясь в зловещую ночную темноту.

— Да, черт возьми, — воскликнул Джон Блок, — должен же быть где-то поблизости какой-нибудь порт! Уверен, как только ветер наполнит наши паруса, мы найдем, куда пристать! О, будь я Творцом, я создал бы здесь к нашим услугам с полдюжины островов!

— Ну, столько нам, пожалуй, ни к чему, — ответил с улыбкой пассажир.

— Да, разумеется, нам достаточно и одного острова, куда могла бы пристать шлюпка, остальные нам не нужны, хотя, откровенно говоря, Создатель явно поскупился здесь на этот счет…

— Так где же мы все-таки находимся? — не унимался пассажир.

— К сожалению, не могу сказать этого даже приблизительно, — ответил боцман. — Ведь восемь дней… целых восемь дней мы находились в трюме, не имея возможности определить, куда направляется корабль — на север или на юг… Ясно одно: море было довольно бурным, так как мы ощущали и боковую и килевую качку[225].

— Я полагаю, за это время мы прошли большое расстояние. Но в каком направлении?

— Трудно сказать. Вполне возможно, что вместо Индийского океана мы попали в Тихий… Известно только, что в день мятежа мы находились на траверзе Мадагаскара… Но потом с запада подул ветер, и кто знает, не отнесло ли шлюпку на сотни лье в сторону, к островам Сен-Поль и Амстердам[226].

— Заселенным, кстати, свирепыми дикими племенами, — заметил Джеймс Уолстон. — Впрочем, те, по чьей вине мы брошены на произвол судьбы в океане, не лучше дикарей.

— Но несомненно одно, — продолжал Джон Блок, — подлый Борупт не мог не изменить курс «Флега», чтобы уйти в такие воды, где легче ускользнуть от наказания и можно продолжать со своими сообщниками мерзкое пиратское дело. Думаю, что мы оказались далеки от маршрута корабля уже тогда, когда эти негодяи бросили нас в открытом море… Если бы здесь находился хоть один остров, пусть даже пустынный… Охота и рыбная ловля нас бы кормили, а кров можно найти в любой пещере. Может быть, нам удалось бы сделать на этом острове то же самое, что потерпевшие кораблекрушение на «Лендлорде» создали на своей Новой Швейцарии. Нужны только трудолюбивые руки, смекалка и мужество.

— Да, разумеется, — согласился Джеймс Уолстон. — Но не забывайте, что пассажиры «Лендлорда» воспользовались всем, что было на корабле, тогда как мы уже никогда не сможем ничего взять с «Флега».

В этот момент из глубины шлюпки донеслось еле слышно:

— Пить… пить…

— Это Гарри Гульд! — заметил кто-то из пассажиров. — Его опять мучает лихорадка. А у нас нет даже воды…

— Я помогу ему, — сказал боцман, — пусть только кто-нибудь заменит меня у руля… Я знаю, где стоит бидон… Возможно, несколько глотков облегчат страдания капитана.

Джон Блок быстро перешел с кормы шлюпки на нос.

Трое пассажиров безмолвно ожидали возвращения боцмана.

Через две-три минуты он вернулся.

— Как там наш капитан? — спросил один пассажир.

— Меня опередили, — ответил Джон Блок. — Наш добрый ангел оказалась возле больного прежде меня. Она дала капитану немного свежей воды и освежила его пылающий лоб. Не знаю, в бреду ли или в сознании капитан все время повторял: «Земля, земля, она должна быть там…» И его дрожащая рука напоминала вымпел на грот-мачте[227], трепещущий от ветра. Я ответил: «Да, господин капитан, да, земля где-то здесь, совсем недалеко… Мы скоро пристанем к берегу… Я чувствую ее… на севере…» И это действительно так. У нас, старых морских волков, есть особое чутье в подобных случаях. И я сказал ему: «Не беспокойтесь, господин капитан, все в порядке: у нас прочная шлюпка, и я ее веду. Поблизости должно быть несколько островов, трудность лишь в том, какой выбрать… Но в конце концов мы выберем самый подходящий — обитаемый остров, куда высадимся и где будем хорошо встречены…» Бедняга слышал и понимал меня, я в этом не сомневаюсь: когда я приблизил к его лицу фонарь, он мне улыбнулся, но какая это была печальная улыбка! Затем глаза его сомкнулись, и он снова впал в забытье… Конечно, я покривил душой, когда так уверенно говорил о суше, как будто она уже в нескольких милях от нас! Но мог ли я поступить иначе?

— Нет, дорогой Джон, — произнес самый юный из пассажиров. — И это такая ложь, которую Бог прощает.

Разговор затих, и тишину нарушали лишь удары паруса о мачту при качании шлюпки из стороны в сторону. Почти все пассажиры, изнемогшие и ослабевшие от усталости и длительных лишений, пребывали в полузабытьи, не в состоянии думать о тех опасностях, которые готовит им завтрашний день… Будущее представлялось им неопределенным, и, кто знает, не ограничится ли оно несколькими днями… Правда, у несчастных имелся кое-какой запас пресной воды, но чем утолять голод? От нескольких фунтов солонины, которые бросили им на дно шлюпки, отправив на верную гибель, почти ничего не осталось. На одиннадцать человек оставался лишь мешок сухарей. Что делать, если штиль продлится несколько дней? Ведь уже двое суток даже слабое дуновение ветерка не освежило удушающей атмосферы, не говоря уже о внезапных вихрях, похожих на последний хрип умирающего. В таком положении ничто, кроме голодной смерти, не может ожидать бедных путешественников. Трудно рассчитывать, что в этих местах при полном отсутствии ветра встретится какой-либо корабль (в описываемое время еще не существовало пароходного сообщения)[228]. Столь же маловероятна и надежда на то, что при таких условиях шлюпка сможет пристать к какому-либо берегу.

Поистине, надо глубоко верить в Бога, чтобы не впасть в отчаяние, и обладать оптимизмом боцмана с его твердой надеждой на лучшее.

— Я знаю, — бормотал он сам себе, — наступит момент, когда будет съеден последний сухарь. Но если есть желудок и нет провизии, это еще не самое страшное. Вот когда полно еды, но нет желудка, чтобы его наполнять, — тогда действительно беда.

Джон Блок снова стал у руля, а пассажиры расселись по своим местам. Все были молчаливы. Лишь жалобные всхлипывания ребенка да стоны капитана слышались в тишине.

Прошло еще два часа. Шлюпка не продвинулась ни на один кабельтов, лишь однообразное колыхание зыби слегка пошатывало ее из стороны в сторону. На море — ни малейшего волнения. Несколько деревянных брусков, брошенных за борт накануне, по-прежнему болтались на поверхности воды почти на том же месте. Ни разу парус не надулся настолько, чтобы шлюпка хотя бы немного от них отдалилась.

Оставаться у руля совершенно бесполезно, тем не менее боцман не покидал свой пост. Держа руку на румпеле, он старался, по крайней мере, уменьшить качание шлюпки, чтобы избавить спутников от толчков.

Было три часа утра, когда Джон Блок вдруг почувствовал, как легкое дуновение коснулось его загорелого лица, огрубевшего от палящих солнечных лучей.

— Неужели наконец поднимается ветер? — прошептал боцман, выпрямляясь.

Повернувшись к югу, он поднял вверх указательный палец, смоченный слюной.

Легкое ощущение свежести, вызванное испарением, и отдаленный плеск волн подтвердили его предположение.

— Господин Фриц! — позвал он пассажира, сидевшего на средней банке рядом с особой женского пола.

— Что вам угодно, боцман?

— Посмотрите туда, на восток…

— И что там такое?

— Если я не ошибаюсь, там на горизонте виднеется узкая светлая полоска…

И действительно, вдали между морем и небом появился просвет. Похоже, что туманная пелена разорвалась, и этот разрыв становится все шире.

— Это ветер, — уверенно сказал боцман.

Но туман мог просто рассеяться при первых лучах солнца.

— А если это всего лишь занимается заря?.. — высказал предположение пассажир.

— Может быть и так, хотя еще очень рано, — сказал Джон Блок. — Это все же ветер… Посмотрите, он слегка даже треплет мою бороду. Конечно, еще далеко до того, чтобы убирать брамсели[229], но ведь в течение двух суток вообще был полнейший штиль… Господин Фриц, прислушайтесь хорошенько, вы тоже должны услышать то, что донеслось до моего уха.

Пассажир оперся о планшир[230] и через несколько секунд подтвердил:

— Вы правы, это бриз…

— И мы готовы его встретить, — радостно подхватил боцман. — Фок на блоке, остается только натянуть шкоты, чтобы полностью воспользоваться поднимающимся ветром.

— Но куда он нас понесет?

— Куда угодно, только бы вывел шлюпку из этого проклятого места…

Прошло двадцать минут. Ветерок, еле ощутимый вначале, стал заметно сильнее, за кормой на поверхности воды четко обозначалась борозда. Шлюпка заколыхалась из стороны в сторону, но это уже не напоминало ленивое болтание на спокойной морской зыби. Складки паруса расправились, снова сложились, опять расправились, и по уключине хлестнуло шкотом. Ветер, однако, был пока еще недостаточно силен, чтобы наполнить полотнища фока и кливера, поэтому следовало набраться терпения и направлять шлюпку с помощью весел.

Не прошло и четверти часа, как за кормой обозначилась более четкая струя.

С кормы поднялся один из пассажиров и, переходя от одной банки к другой, стал пробираться к боцману. Посмотрев внимательно в сторону все расширявшейся полоски света между небом и морем, он обратился к Джону:

— Ветер?

— Да, — ответил тот, — и надеюсь, мы будем держать его как пойманную птицу, не выпуская из рук…

Ветер стал быстро разгонять облака, увеличивая просвет, откуда пробивался утренний свет. Но все пространство с юго-востока до юго-запада на три четверти горизонта пока еще по-прежнему плотно покрыто темными тучами. Видимость ограничивается несколькими кабельтовыми, далее нельзя разглядеть даже судно, появись оно здесь внезапно.

Ветер посвежел, и надо было отпустить шкоты, подтянуть фок, фал[231] которого ослабел, и повернуть на несколько градусов, чтобы кливер поймал ветер.

— Мы держим его, держим, — повторял радостно боцман, когда шлюпка, слегка наклонясь на правый борт, разрезала носом первые волны.

Просвет между облаками все увеличивался и наконец достиг зенита. Небо приобрело красноватый оттенок. А это значило, что ветер установился надолго и будет дуть в данном направлении, что время штиля в этом районе океана закончилось.

Вместе с ветром к путешественникам вернулась надежда добраться до суши и даже встретить корабль, который тоже мог пережидать штиль и теперь возобновил свой путь.

В пять часов утра облака окрасились нежными светлыми тонами. Наступал день с той быстротой, какая свойственна тропическим широтам. Пурпурные солнечные лучи вспыхнули вскоре на горизонте и веером раскинулись по всему небу. Край солнечного диска, приподнятый рефракцией, слегка коснулся линии, отчетливо появившейся между небом и морем, и почти в то же мгновение легкие облачка на небе зажглись всеми оттенками красного цвета. И только скопившиеся на севере тяжелые тучи оставались непроницаемыми для солнечных лучей. Поэтому радиус видимости, широкий сзади, оставался ограниченным впереди. Но шлюпка уже набирала скорость, оставляя за собой пенящийся след, ярко выделяющийся на зеленоватой поверхности моря.

И вот над линией горизонта во всей своей красе появилось светило. Ни одно облачко уже не могло затмить его ослепительных лучей. Но взоры путешественников были прикованы совсем не к солнцу. Пассажиры смотрели только на север, куда относил их ветер. Ведь то, что скрывается за пока еще густой завесой тумана, скоро станет видимым. Удастся ли солнцу рассеять эту завесу?..

Через полтора часа плавания один из пассажиров, не выдержав, ухватился за фал фока и стал ловко взбираться вверх. И в тот момент, когда все небо осветилось солнечными лучами, раздался его радостный возглас:

— Земля-а-а!

Глава XVIII

Отплытие «Ликорна». — Кейптаун. — Джеймс Уолстон и его семья. — Расставание с Долли. — Портсмут и Лондон. — Печальная новость. — Свадьба Фрица Церматта и Дженни Монтроз. — Путешествие в Швейцарию. — Из Портсмутской гавани в обратное плаванье.

Двадцатого октября «Ликорн» оставил берега Новой Швейцарии и направился в Англию. Предполагалось, что на обратном пути, когда судно будет послано Адмиралтейством для официального оформления присоединения острова в качестве новой колонии к владениям Великобритании, на нем возвратятся на свою вторую родину Фриц и Франц Церматты, Дженни Монтроз и Долли Уолстон. Братья Церматт заняли на корвете места господина и госпожи Уолстон, оставшихся на острове, а самую комфортабельную каюту предоставили Дженни и Долли. Долли намеревалась остаться в Кейптауне у своего брата Джеймса.

Обогнув мыс Обманутой Надежды, «Ликорн» взял курс на запад и, дойдя до Дымящейся горы, повернул на юг. Прежде чем покинуть берега Новой Швейцарии, капитан Литлстон решил обойти ее со всех сторон, чтобы окончательно убедиться, что это изолированный остров. Хотелось как можно полнее определить значение новой земли, перед тем как она станет британской колонией.

Однако это намерение капитану удалось осуществить лишь частично, потому что остров окутывал густой туман. Воспользовавшись попутным ветром, «Ликорн» направился в открытый океан.

Первые недели оказались благоприятны для плавания. Пассажиры корвета не могли нарадоваться приятной погоде и тем условиям, которые для них создали капитан и весь экипаж. Когда все общество собиралось в салоне или под тентом на палубе, предметом разговора непременно становилась прекрасная Новая Швейцария. Никто не сомневался, что не пройдет и года, как все, покинувшие ее, снова соберутся вместе, если только корвет не задержат непогода или английское морское ведомство.

А Фриц и Дженни, конечно, не могли не говорить все время о полковнике Монтрозе и его близкой встрече с дочерью, ведь он не надеялся уже ее когда-нибудь увидеть. Целых три года о «Доркасе» не было никаких известий. А судно, как подтвердили спасшиеся моряки, затонуло со всеми пассажирами, экипажем и имуществом. Но совсем, совсем скоро Дженни представит отцу того, кому она обязана своим спасением и к кому испытывает сейчас более сильное чувство, нежели только признательность. Как счастлива будет Дженни, когда отец благословит их союз!

Что касается Франца, то его огорчала предстоящая разлука с четырнадцатилетней Долли Уолстон: она собиралась остаться в Кейптауне.

«Ликорн» благополучно пересек тропик Козерога и приближался уже к Иль-де-Франсу[232], когда встретил противный ветер. Вследствие этого он несколько запоздал с прибытием в Кейптаун, оказавшись там лишь 17 декабря, то есть через два месяца после отплытия из Новой Швейцарии. Здесь ему предстояло пробыть дней восемь.

Едва корвет бросил якорь в порту, как на борт тут же поднялся Джеймс Уолстон с супругой, давно с нетерпением ожидавший прихода «Ликорна», ведь на нем должны прибыть отец, мать и обе сестры. Можно себе представить его разочарование, когда вместо них он увидел лишь младшую сестру с совершенно незнакомыми ему людьми.

Долли тут же представила брату Фрица и Франца Церматтов, затем Дженни Монтроз. А Фриц рассказал Джеймсу следующее:

— Ваши родные — отец, мать и сестра Анна, — господин Джеймс, сейчас находятся в Новой Швейцарии, небольшом, пока никому не известном острове в Индийском океане. Двенадцать лет назад океан выбросил на этот остров нашу семью, потерпевшую кораблекрушение на «Лендлорде». Мы решили поселиться там навсегда и приглашаем присоединиться к нам также и вашу семью. На обратном пути из Англии «Ликорн» предполагает зайти в Кейптаун, и если вы решитесь, то сможете отправиться с нами в Новую Швейцарию.

— И когда же «Ликорн» собирается возвратиться в Кейптаун? — спросил озадаченный Джеймс.

— Месяцев через восемь-девять, — ответил Фриц. — Отсюда он пойдет прямо в Новую Швейцарию, где вскоре будет развеваться английский флаг. Мой брат и я сопровождаем в Лондон дочь полковника Монтроза. Мы надеемся, что он не откажется поселиться со своей дочерью в нашем втором отечестве.

— Вместе с вами, дорогой Фриц, — добавила Дженни, — ведь скоро вы станете его сыном.

— Это самое мое заветное желание, дорогая Дженни, — сказал Фриц.

— Поселиться в Новой Швейцарии, дорогой Джеймс, — сказала Долли, — самое заветное желание также и наших родителей. Они только и мечтают о том, чтобы вы приехали в Новую Швейцарию.

— Не забудь сказать, Долли, — вступил в разговор Франц, — что наш остров самый прекрасный из всех существующих на земле.

— Джеймс сам это признает, когда увидит его, — сказала Долли. — Стоит только ступить ногой на землю Новой Швейцарии, пожить хоть немного в Скальном доме…

— Взобраться на Соколиное Гнездо, не правда ли, Долли? — смеясь продолжала Дженни.

— Да, да! Кто видел все это хотя бы раз, — восторженно подхватила девочка, — тот никогда не захочет покинуть этот прекрасный край, а если и сделает это, то ненадолго и с непременным намерением возвратиться…

— Вы слышите, господин Джеймс? — обратился к нему Фриц.

— Слышу, слышу, господин Церматт, — ответил Джеймс Уолстон. — Меня привлекает мысль поселиться на острове, где можно завязать торговые связи с Англией. Но необходимо посоветоваться с женой, да и уладить дела, подготовиться к прибытию «Ликорна» из Англии. И надеюсь, что Сузан, не колеблясь, согласится…

— Я уже согласна, — вступила в разговор госпожа Уолстон. — Муж прекрасно знает, что я никогда не противлюсь его намерениям и готова следовать за ним куда угодно.

— Вы слышите, господин Джеймс? — удовлетворенно произнес Фриц.

Фриц и Франц по очереди пожали руку Джеймсу Уолстону, Долли радостно расцеловалась с Сузан, а Дженни не поскупилась на комплименты мужественной женщине.

— Надеемся, что эти десять дней, пока корвет будет находиться в Кейптауне, — обратился к приехавшим Джеймс, — вы не откажетесь быть гостями моего дома. Это станет лучшим способом скрепить нашу дружбу, и вместе с тем мы получше узнаем о вашей Новой Швейцарии.

Разумеется, пассажиры «Ликорна» приняли это приглашение с той же радостью, с какой оно было предложено.

Час спустя Джеймс Уолстон с супругой уже принимали гостей. Как и на корабле, Фриц и Франц разделили одну комнату, Дженни и Долли — другую.

Жена Джеймса Уолстона, Сузан, молодая женщина двадцати четырех лет, кроткая, добрая, воспитанная, была беспредельно предана своей семье и привязана к мужу. Серьезный и деятельный Джеймс как наружностью, так и чертами характера очень напоминал своего отца. Единственному сыну Уолстонов, Бобу, которого они обожали, исполнилось всего пять лет.

Сузан происходила из английской семьи коммерсантов, давно поселившихся в колонии. Она рано потеряла родителей и, кроме Джеймса Уолстона, за которого вышла замуж, не имела никаких родственников.

Контора Уолстона, основанная пять лет назад, процветала. Будучи деятельным, практичным и аккуратным человеком, Джеймс преуспел в коммерческих делах в столице колонии, Кейптауне, ставшей английским владением в 1806 году, то есть через сто восемьдесят один год после ее основания голландцами. В 1814 году она была официально присоединена к Великобритании.

Все десять дней, с 17 по 27 декабря, пока длилась стоянка «Ликорна» в порту Кейптауна, в доме Джеймса только и разговаривали, что о Новой Швейцарии, о произведенных на ее землях семьей Церматт работах, а в последнее время в них участвовала и семья Уолстон. Этот предмет разговора оказался неиссякаем. Надо было слышать, как Долли расхваливает все тамошние достоинства, а Франц подзадоривает ее, шутливо упрекая в том, что девушка недостаточно живописно обрисовала красоты Новой Швейцарии. Вслед за Долли прелести острова стала превозносить, к огромному удовольствию Фрица, и Дженни Монтроз. Как мечтает она возвратиться туда вместе со своим отцом, а что это будет именно так, она нисколько не сомневается. Они поселятся на одной из ферм Земли обетованной, присоединившись к основателям этой колонии, у которой впереди прекрасное будущее!

Можно ли было сомневаться, что Джеймс Уолстон захочет увидеть столь необыкновенный остров! Обговорив все с женой, Джеймс Уолстон твердо решил покинуть Кейптаун и отправиться в Новую Швейцарию. А за время плавания корвета в Европу и обратно он успеет управиться с ликвидацией своего дела и реализацией состояния. Он только и думал о том, что в недалеком будущем станет одним из первых эмигрантов на острове и деятельным помощником отца. Это решение пассажиры «Ликорна» встретили с восторгом.

Отплытие корвета назначили на 27 декабря. Время пролетело быстро, и, когда капитан Литлстон объявил, что готов сняться с якоря завтра, никто не хотел этому верить.

Как бы то ни было, но час расставания настал. Утешало лишь то, что через каких-то восемь-девять месяцев все снова встретятся, чтобы вместе отправиться в Новую Швейцарию. И несмотря на это, все испытывали грусть от разлуки. Сузан и Долли не могли удержаться от слез, расставаясь с Дженни. Но еще больше девочку огорчала разлука с Францем, она успела к нему искренне привязаться. Молодой человек отвечал ей тем же. Фриц и Франц тепло пожали руку Джеймсу: в его лице они приобрели искреннего друга.

Точно в намеченный срок, утром 27 декабря, «Ликорн» вышел в море при пасмурной погоде. Его переход к берегам Англии не ознаменовался ничем особенным. Почти все время дул то северо-западный, то юго-западный ветер. Корвет прошел мимо острова Святой Елены, острова Вознесения, островов Зеленого Мыса, приблизившись к французским владениям в Западной Африке. Затем он миновал Канарские и Азорские острова, прошел совсем недалеко от берегов Португалии и Франции, вошел в Ла-Манш, обогнул остров Уайт и наконец 14 февраля 1817 года бросил якорь в Портсмуте. Дженни решила сразу же отправиться в Лондон, где проживала ее тетя, сестра матери. Ее расчет был таков: если отец продолжает еще служить, то вряд ли его можно застать в Лондоне, так как кампания[233] в Британской Индии, куда он направлен, должна продлиться еще несколько лет. Если же он вышел на пенсию, то скорее всего живет у свояченицы[234] и именно там неожиданно увидит дочь, которую считает погибшей при крушении «Доркаса».

Фриц и Франц, разумеется, вызвались сопровождать девушку в Лондон, где у них, как известно, были свои дела. Но более всего Фрицу не терпелось увидеться с полковником Монтрозом.

Дженни с радостью приняла приглашение братьев, и вечером того же дня все трое отправились в Лондон, куда и прибыли утром 23 февраля.

Печальная новость ожидала в столице всех троих, а более всего Дженни. Полковник Монтроз, как поведала им тетя Дженни, погиб во время последней экспедиции в Индию, так и не узнав, что оплакиваемая им дочь спаслась. Можно представить себе отчаяние бедной девушки перед лицом такой непредвиденной беды: совершить долгое путешествие через весь Индийский океан, чтобы увидеться с родным отцом, представить ему своего спасителя и получить родительское благословение на брачный союз… и узнать, что дорогого отца больше нет! Напрасны были все слова утешения тетушки и Фрица, который горевал не меньше Дженни. Ее горе не имело границ!

Понятно и огорчение Фрица. Ведь он так ждал того дня, когда полковник Монтроз даст свое согласие на брак, не зная о том, что полковника уже давно нет на свете…

Лишь несколько дней спустя Дженни немного пришла в себя и, не скрывая слез, начала разговор с Фрицем:

— Фриц, мой дорогой Фриц, нас настигло тяжелое горе, но если ничто не изменило ваших намерений…

— О нет, нет, дорогая Дженни! — взволнованно заверил ее Фриц.

— Я не сомневалась в этом и верю, что отец был бы счастлив назвать вас своим сыном! А зная глубину его привязанности ко мне, уверена, что отец последовал бы за нами в Новую Швейцарию. Но такое счастье мне уже не суждено. Отныне я в этом мире одна и завишу только от самой себя! Одна?.. Нет! Ведь со мной, не правда ли, вы, Фриц!

— Дженни, — произнес молодой человек дрогнувшим голосом, — я сделаю все, чтобы вы были счастливы. Отныне вся моя жизнь посвящена вам!

— Как и моя — вам. Друг мой, отец уже не может дать нам свое благословение, и у меня теперь нет и не будет другой семьи, кроме вашей…

— К которой вы принадлежите уже три года, милая Дженни, с того дня, как я нашел вас у Дымящейся горы.

— Да, это единственная семья, которую я люблю и где меня любят. Пройдет несколько месяцев, и мы опять будем вместе, когда вернемся…

— Мужем и женой, не так ли, дорогая Дженни?

— Да, Фриц, если вы этого желаете. Ваши родители уже дали согласие на наш брак, а моя тетушка с радостью благословит нас…

— Дженни, дорогая Дженни! — воскликнул радостно Фриц, падая перед девушкой на колени. — Ничего уже не помешает нашим планам, и я приеду к моим родителям с прелестной женой!

Дженни Монтроз по-прежнему проживала в доме у своей тетушки, а Фриц и Франц ежедневно навещали ее. В связи с печальными обстоятельствами официальное бракосочетание решили отложить на месяц.

Между тем в Лондоне братья Церматт занимались важными торговыми делами, это была одна из причин их прибытия в Европу.

Прежде всего они приступили к реализации ценных товаров, привезенных из Новой Швейцарии: жемчуга, кораллов, собранных в бухте у Китового острова, большого количества мускатного ореха и ванили. Господин Церматт не ошибся в их рыночной стоимости, она выразилась солидной суммой в восемь тысяч фунтов стерлингов[235].

Если учесть, что на отмелях Жемчужного залива имеется огромное количество жемчуга, к планомерной добыче которого колонисты еще не приступили, что кораллами вообще усыпано все побережье, а урожай мускатного ореха и ванили всегда обильный, не говоря уже о других богатствах острова, то можно легко себе представить, какое процветание ожидает эту новую колонию Великобритании в недалеком будущем.

Прислушиваясь к рекомендациям отца, одну часть вырученных средств от продажи этих богатств братья предполагали употребить на закупку товаров, необходимых для Скального дома и ферм Земли обетованной. Остальную часть, что составляло три четверти всей вырученной суммы, а также десять тысяч фунтов стерлингов, полученных Дженни в наследство от отца, решили поместить в Английский банк. В будущем господин Церматт сможет распоряжаться ими по своему усмотрению, когда наладятся связи новой колонии с метрополией[236].

Не надо забывать, что были также возвращены различные ценности и денежные суммы, принадлежавшие погибшим на «Лендлорде», следы чьих родственников удалось — после несложных поисков — отыскать.

Наконец, ровно через месяц после приезда в Лондон, была отпразднована скромная свадьба Фрица и Дженни. Венчал молодых капеллан[237] корвета. Обрученными привез их «Ликорн» в Европу, мужем и женой доставит он их домой, в Новую Швейцарию…

История семьи Церматт и Дженни Монтроз вызвала в Англии большой интерес. Всех восхищали эти швейцарцы, заброшенные на одинокий остров в Индийском океане, и молодая англичанка, сумевшая выжить в диких условиях на Дымящейся горе. Эти подробности стали известны широкой публике благодаря дневнику Йоханна Церматта, опубликованному в английских и зарубежных журналах под названием «Швейцарский Робинзон». Дневнику была суждена слава, какой раньше удостоилось нетленное произведение Дефо.

Под нажимом общественного мнения, имеющего большой вес в Соединенном Королевстве[238], вопрос о присоединении Новой Швейцарии был решен Адмиралтейством исключительно быстро. Впрочем, обладание островом сулило английскому правительству большие выгоды. Остров занимал важное географическое положение в восточной части Индийского океана, почти у входа в Зондское море[239], на пути в Южную Азию. Всего триста лье отделяли его от западной части Австралии, этой шестой части света, открытой голландцами в 1606 году, исследованной в 1644 году Абелем Тасманом[240], а в 1774-м — капитаном Куком[241] и ставшей одним из главных владений англичан в Южном полушарии на границе Индийского и Тихого океанов. Так что Адмиралтейство могло поздравить себя с приобретением острова в непосредственной близости от Австралийского континента.

Таким образом, отправка «Ликорна» в Новую Швейцарию — дело решенное. Корвет должен выйти в море через несколько месяцев под командованием Литлстона, произведенного за свои заслуги в звание капитана. Кроме Дженни, Фрица и Франца в далекое путешествие на корвете отправятся также несколько англичан, решивших стать колонистами; другая, более значительная, группа эмигрантов двинется в путь по тому же маршруту на других кораблях.

Корвет сделает остановку в Кейптауне, где возьмет на борт еще одних будущих колонистов — семью Уолстон.

Задержка на несколько месяцев вызвана главным образом тем, что длительный переход корабля из Сиднея в Портсмут требует профилактического ремонта.

Это время молодые люди решили использовать для посещения Швейцарии. Ведь непростительно, находясь так близко от своей родины, не посетить ее и не привезти родителям о ней вести.

Поскольку путь в Швейцарию пролегал через Францию, то молодые люди решили сделать остановку в Париже, посвятив неделю знакомству с этим замечательным городом. Империи Наполеона не существовало более, а вместе с ней завершился и период длительных войн Франции с Великобританией.

Наконец Дженни, Фриц и Франц добрались до Швейцарии. О ней у братьев остались самые смутные воспоминания, они ведь покинули ее совсем маленькими. Осмотрев Женеву, путешественники направились в родной кантон Аппенцелль.

Здесь проживало несколько дальних родственников Церматтов, с которыми, впрочем, у них никогда не было близких отношений. Приезд молодых колонистов произвел настоящую сенсацию в Швейцарской Республике. Здесь тоже стала известна история отважных земляков, потерпевших крушение, и их спасение на чудесном острове. И хотя соотечественники Церматтов не отличались склонностью к перемене мест, не желая подвергать себя превратностям судьбы переселенца, но и среди них нашлось несколько человек, пожелавших стать колонистами Новой Швейцарии.

С грустным чувством покидали Фриц и Франц родную землю. Конечно, они могут еще надеяться посетить ее когда-нибудь, но братья думали о своих родителях, людях уже не молодых, для кого встреча с родиной — мечта вряд ли осуществимая.

Не останавливаясь более во Франции, путешественники поспешили в Лондон.

Подготовка «Ликорна» к длительному обратному плаванию проходила успешно, и к концу июня корвет был уже готов поднять паруса.

Лорды Адмиралтейства оказали сыновьям Йоханна Церматта самый теплый прием, выражая признательность за тот добровольный щедрый дар, который их отец преподнес своей стране через капитана Литлстона.

Как нам уже известно, в то время когда корвет покинул остров, большая часть его оставалась неисследованной. Изучили лишь район Земли обетованной, северное побережье и часть восточного берега до бухты Ликорна. Поэтому капитан Литлстон надеялся сам произвести разведку остальной земли — западного и восточного берегов, а также внутреннего района.

Вслед за «Ликорном» через несколько месяцев отправятся несколько кораблей, груженных необходимыми для обустройства колонистов материалами и для обороны острова. Этот караван судов положит начало регулярному сообщению между Великобританией и ее далекой колонией в Индийском океане.

Двадцать седьмого июня готовый к отплытию «Ликорн» ожидал только Фрица, Франца и Дженни. На следующий день, 28-го, все трое прибыли в Портсмут, куда уже завезли дешевые товары, закупленные за счет семьи Церматт. Прибывших сердечно встретил капитан Литлстон, с которым они два или три раза встречались в Лондоне.

Какую радость испытывали они при мысли, что очень скоро их ожидает встреча с Джеймсом и Сузан Уолстон и прелестной Долли, по которой Франц, не имея от нее никаких вестей, очень скучал.

Двадцать девятого июня при хорошем бризе «Ликорн» вышел из Портсмутской гавани, неся на своем гафеле английский флаг. Очень скоро этот флаг будет развеваться над берегами Новой Швейцарии.

Глава XIX

Второе путешествие «Ликорна». — Стоянка в Кейптауне. — Помощник капитана Борупт. — Бунт на корабле. — Восемь дней в трюме. — Одни в пустынном океане.

Если бы «Ликорн» был не военным, а коммерческим судном, он мог бы принять на свой борт значительно большее количество пассажиров. Остров в последние месяцы привлек к себе общественное внимание и не имел недостатка в желающих на нем поселиться. Основную массу будущих колонистов, по всей вероятности, составят ирландцы, склонность национального характера которых, а более всего необходимость, вынуждают их искать удачу за пределами страны. К счастью, среди ирландцев достаточно решительных и трудолюбивых людей, работа для таких всегда найдется.

Фрицу и его молодой жене выделили на корвете лучшую каюту, смежную занимал Франц. Обедали все трое обычно вместе с капитаном Литлстоном.

Плавание протекало вначале без особых происшествий, хотя море было изменчиво, когда менялись ветры, изредка приносившие сильные бури. Их натиск корвет при умелом управлении выносил без особого ущерба. Вслед за бурями наступало затишье, тянувшееся иногда бесконечно долго. В южной части Атлантического океана «Ликорн» встретил несколько кораблей и передал с ними вести в Англию. После продолжительного периода кровопролитных длительных войн в Европе наступил мир, и суда могли наконец спокойно, ничего не опасаясь, бороздить океаны.

За время плавания Фриц, Франц и Дженни подружились с капелланом корвета. Оказалось, что он хорошо знал полковника Монтроза еще по службе в Индии. Кто мог больше рассказать дочери об отце, как не человек, связанный с ним узами боевой дружбы. От капеллана Дженни узнала, как страдал отец, прибыв в Англию и не обнаружив там «Доркаса». Корабль ушел несколькими днями раньше прибытия военного судна, доставившего полковника с солдатами в Европу. В какое отчаяние впал отец, когда узнал, что «Доркас» затонул вместе с экипажем и пассажирами. Несчастный отец с разбитым сердцем отправился в индийскую экспедицию, откуда ему не суждено уже было вернуться.

Сравнительно благополучно пройдя Атлантический океан, «Ликорн» все же не избежал сильного шторма у берегов Южной Африки. В ночь на 9 августа ураган и сильнейшие ветры отбросили корвет в открытый океан. Шторм становился все более неистовым, держать взятый курс кораблю стало не по силам. Капитану, офицерам и всему экипажу приходилось прикладывать неимоверные усилия и все свое умение, чтобы предотвратить гибель корабля. И все же «Ликорн» получил серьезные повреждения, сильно накренившись на борт, и, чтобы избежать еще большей опасности, капитан приказал срубить бизань-мачту. В кормовой части оказалась порядочная пробоина, ее удалось залатать не без труда. Наконец ветер утих, и капитан Литлстон смог взять правильный курс, спеша как можно скорее добраться до Кейптауна для необходимого ремонта.

Утром 19 августа показались передовые высотки Столовой горы, возвышающейся над бухтой того же названия.

Как только «Ликорн» стал в порту на якорь, на борт его поднялись Джеймс Уолстон, Сузан и Долли, приблизившиеся к корвету на шлюпке.

Какой радостной была эта встреча! Как счастливы были женщины! Прелестная Долли расцеловала и Фрица, а он тут же запечатлел на свежих щечках ответный братский поцелуй. Конечно же, не оказались обделенными вниманием девушки и Франц… Все горели нетерпением поскорее оказаться на прекрасном острове и увидеть наконец дорогих родителей. Целых десять месяцев они не обменивались вестями. И хотя у отбывших в Европу не имелось причин для беспокойства за своих близких, оставшихся в Новой Швейцарии, разлука казалась им бесконечно долгой. Какое счастье снова оказаться там, среди любимых людей! Разговоры о них не прекращались ни на минуту, но от этого расстояние до Новой Швейцарии нисколько не сокращалось…

К приходу «Ликорна» в Кейптаун Джеймсу Уолстону удалось выгодно ликвидировать свое дело. Но, к сожалению, выйти в море немедленно наши друзья не смогли. Слишком серьезные повреждения корабля во время последней бури потребовали длительной стоянки в порту. Для ремонта необходимо было как минимум два-три месяца, причем предстояло полностью разгрузить корабль. Так что нечего и мечтать о выходе в море ранее октября.

Столь значительная задержка очень огорчила пассажиров «Ликорна». Но, к счастью, представился удобный случай сократить ее.

В гавани Кейптауна стояло коммерческое судно, собиравшееся выйти в море через две недели: «Флег», трехмачтовый английский корабль водоизмещением 500 тонн направлялся в Батавию на Зондских островах.

Новая Швейцария лежала почти по пути следования корабля, и наши путешественники решили уплатить капитану Гарри Гульду какую угодно сумму, только бы он взял их на борт своего судна.

Он любезно согласился, и пассажиры «Ликорна» стали быстро переносить свой багаж на «Флег», где в их распоряжение предоставили комфортабельные каюты.

Подготовка к отплытию на английском судне закончились 1 сентября. Вечером того же дня Джеймс Уолстон, его жена с маленьким Бобом и сестра Долли заняли отведенные им каюты, затем все с чувством глубокого сожаления простились с капитаном Литлстоном, обещавшим появиться у берегов Новой Швейцарии к концу ноября.

Утром следующего дня «Флег» вышел в открытое море при благоприятном юго-западном ветре, и к вечеру Кейптаун скрылся за кормой.

Гарри Гульд, известный как опытный моряк, был человек решительный и хладнокровный. Прежде чем стать к сорока двум годам капитаном, он много лет служил морским офицером. Так что пассажиры могли спокойно доверить ему свои судьбы.

Однако о его помощнике Роберте Борупте этого не скажешь. Почти ровесник Гарри Гульда, он являлся его полной противоположностью. Мстительный, завистливый, одержимый самыми неистовыми страстями, он считал себя незаслуженно обойденным в морской карьере. Тщетно стремясь заполучить командование «Флегом», Роберт Борупт давно затаил злобу на капитана Гульда, граничащую с глухой ненавистью, однако умело ее скрывал. Тем не менее эти его настроения не могли скрыться от наблюдательного глаза боцмана Джона Блока, человека смелого и надежного, преданного своему капитану душой и телом. К сожалению, экипаж «Флега», насчитывавший двадцать человек, состоял из очень разных людей, и Гарри Гульд не мог этого не знать. С тревогой и неудовольствием боцман не раз замечал, как Роберт Борупт оказывает некоторым нерадивым матросам послабления, вместо того чтобы строго взыскать с них за упущения по службе. Все это казалось боцману подозрительным, и он продолжал наблюдать за Боруптом, решив при первом же случае рассказать все капитану.

Со второго по девятнадцатое сентября плавание проходило без особых приключений, чему способствовали ясная погода, спокойное море и небольшой силы ветер. Придерживаясь все время средней скорости, трехмачтовый «Флег» должен достигнуть берегов Новой Швейцарии к середине октября, как раз как и намечено.

На корабле, однако, не все было в порядке. Участились факты неповиновения некоторых членов экипажа. И как ни странно, нарушения дисциплины даже поддерживались помощником капитана и младшим офицером, вопреки обязанности обоих пресекать это. Роберт Борупт, находясь во власти мстительных чувств, ничего не предпринимал, чтобы навести порядок. Наоборот, он как будто сознательно поощрял беспорядки, не наказывал непокорных матросов и закрывал глаза на самые дерзкие акты неповиновения. Так на корабле назревал бунт.

А «Флег» тем временем продолжал уверенно идти в северо-восточном направлении. Девятнадцатого сентября он находился почти посреди Индийского океана, достигнув 20°17? южной широты и 80°45? восточной долготы.

Накануне ночью появились первые предвестники плохой погоды — барометр резко упал, небо закрыли грозовые тучи. Все предвещало бурю, частую гостью в этих широтах.

Около трех часов пополудни внезапно налетел шквал, и корабль сильно накренило на бок. Это очень опасно, так как в подобном положении судно не слушается руля и выправить его можно только срубив все мачты. А корабль без мачт не способен бороться с огромными валами, он становится беспомощным посреди огромного разбушевавшегося океана.

Как только началась буря, пассажиры заперлись в каютах, не осмеливаясь и носа показать на палубу, которую качало из стороны в сторону волнами огромной силы. Лишь Франц и Фриц остались наверху, пытаясь оказать посильную помощь экипажу.

Капитан корабля, почувствовав серьезность обстановки, занял место на капитанском мостике, боцман — у руля, а помощник капитана с младшим офицером — на полубаке[242]. Экипаж беспрекословно исполнял все отдаваемые команды, ибо теперь речь шла о жизни и смерти. Малейшая оплошность в это время, когда волны обрушивались на корабль, накренившийся на левый борт, могла привести к его гибели. Усилия всего экипажа сосредоточились на том, чтобы выправить крен и так развернуть паруса, чтобы судно могло противостоять порывам ветра.

И все же была допущена ошибка, из-за которой корабль чуть не пошел ко дну. Получилось это не преднамеренно, а скорей всего из-за неточной передачи приказа капитана, что для офицера недопустимо, если он обладает здравым смыслом и опытом. В данном случае ответственность ложилась полностью на помощника капитана Роберта Борупта. Из-за неправильного поворота фор-марселя[243] судно накренилось еще больше, и огромной силы вал накрыл его почти целиком.

— Проклятый Борупт, кажется, собирается нас всех пустить ко дну! — закричал Гарри Гульд.

— Он сделал для этого все возможное, — пробурчал боцман, кладя руль вправо.

Капитан, рискуя быть смытым волнами, бросился на палубу и с трудом добрался до полубака.

— Отправляйтесь в свою каюту, — гневно крикнул он Роберту Борупту, — и не смейте оттуда выходить.

Оплошность помощника капитана казалась столь грубой и очевидной, что никто, даже из числа его сторонников, в иных условиях оказавших бы ему поддержку, сейчас не осмелился промолвить и слово. Борупт молча повиновался, отправившись на ют[244].

Гарри Гульд делал все возможное, чтобы исправить положение и спасти судно. Ловким маневром ему удалось выровнять корабль не срубая мачты.

Три дня и три ночи велась самоотверженная борьба со штормом, и все же капитану и боцману удалось спасти судно.

Ни Дженни, ни Долли, ни Сузан с маленьким Бобом не осмеливались выйти на палубу, тогда как мужчины — Фриц, Франц и присоединившийся к ним Джеймс деятельно помогали экипажу выполнять приказания капитана.

Наконец, 22 сентября, буря стала утихать. Ветер заметно ослабел, и, хотя море еще бушевало, волны уже не заливали палубу «Флега».

Женщины и ребенок поспешили выйти из кают. Они уже знали, что произошло между капитаном и его помощником, почему последний освобожден от своих обязанностей. Участь Роберта Борупта, как сообщил всем капитан, будет решаться по возвращении судна на морском совете.

Корабль и особенно парусные снасти[245] имели сильные повреждения, и, как только буря утихла, экипаж приступил к ремонтным работам. Ими руководил боцман. От его пристального взгляда не ускользнуло недовольство некоторых матросов, в любую минуту готовых взбунтоваться.

Наблюдательные Фриц, Франц и Дженни тоже заметили эти изменения в настроении экипажа, и это внушало им большую тревогу, чем пережитый страшный шторм. Они не сомневались, что капитан предпримет к бунтовщикам самые строгие меры, но не будет ли это слишком поздно?

Тем не менее последующие восемь дней прошли спокойно. Во время шторма корабль отнесло на несколько сот миль к востоку, в сторону от маршрута, и сейчас все усилия капитан и боцман направляли на то, чтобы вернуться к прежнему курсу и оказаться на одной долготе с Новой Швейцарией.

Около десяти часов утра 30 сентября на палубе, ко всеобщему удивлению, появился вдруг Борупт, хотя, как все знали, наказания с него капитан не снял.

Находившиеся на юте пассажиры сразу почувствовали, что и без того напряженное положение на корабле готово еще больше осложниться.

Увидев своего арестованного помощника на свободе, капитан Гульд быстро подошел к нему и закричал:

— Лейтенант Борупт, вы отбываете наказание! Кто позволил вам покинуть каюту? Отвечайте!

— Вот мой ответ! — И Борупт, обратившись к матросам, скомандовал: — Ко мне, друзья!

— Да здравствует Роберт Борупт! — раздалось со всех сторон.

Капитан бросился в свою каюту и тотчас возвратился с пистолетом в руках. Но воспользоваться им не успел. Капитана опередил матрос, стоявший рядом с Боруптом. Прицелившись в голову Гарри Гульда, он выстрелил, и капитан как подкошенный рухнул бы на палубу, если бы его не подхватил боцман.

Никакой надежды одолеть взбунтовавшийся экипаж корабля, подстрекаемый младшими офицерами, не было. Напрасно Джон Блок, Фриц, Франц и Джеймс, сгруппировавшись около раненого Гарри Гульда, пытались усмирить мятежников. Используя численное превосходство, матросы мгновенно окружили и спустили маленькую группу вместе с капитаном в трюм. Дженни, Долли и Сузан с ребенком заперли в каютах и по приказанию Роберта Борупта, ставшего полновластным хозяином корабля, приставили к ним стражу.

Можно себе представить положение узников, оказавшихся в полутемном трюме, в особенности страдания бедного капитана от раны, которую даже нечем было перевязать. Боцман, как мог в этих условиях, помогал раненому, прикладывая к голове холодные компрессы. А каково было Францу, Фрицу и Джеймсу? Сознавать, что дорогие им существа в плену у бунтовщиков — и не иметь возможности помочь им!

Так прошло несколько дней. Утром и вечером трюмный люк приподнимался и узники получали скудную пищу. На расспросы боцмана матросы отвечали грубой бранью и угрозами. А по поводу женщин слышались лишь одни оскорбительные непристойности.

Несколько раз боцман и пассажиры пытались выломать люк, но он бдительно охранялся и днем и ночью. И даже, если бы их попытка выбраться на свободу окончилась удачно и им удалось бы одолеть караульных, то что ожидало бы узников дальше, на палубе, — ведь Борупту подчинялся сейчас весь экипаж.

— Подлый негодяй! — повторял Фриц, мучаясь от своего бессилия и невозможности помочь бедным женщинам.

— Самый гнусный из негодяев, — вторил ему боцман. — Если он не будет когда-нибудь повешен, значит, на свете нет справедливости.

Но мятежники и их предводитель понесут заслуженную кару только в том случае, если встретятся с военным судном. Роберт Борупт понимал это и старался вести судно осторожно, подальше от посещаемых кораблями маршрутов. Разумеется, «Флег» следовал уже не намеченным курсом, а свернул к востоку, стараясь уйти и от берегов Африки, и от берегов Австралии. Каждый день корабль удалялся от меридиана Новой Швейцарии на пятьдесят — шестьдесят лье. По пенящейся борозде за кормой узники могли определить: корабль, все время кренясь на левый борт, движется вперед с большой скоростью, а скрипение мачт свидетельствовало о полной парусности. Что с ними будет, гадали пленники, когда «Флег» уйдет в отдаленные районы Тихого океана, благоприятные для пиратских бесчинств? Разумеется, узников не оставят на борту корабля, а скорее всего бросят на каком-нибудь пустынном острове… Но это все же лучше, чем оставаться в руках негодяя Борупта и его сообщников…

Теперь стало очевидно, что в Новую Швейцарию ни на «Флеге», ни на «Ликорне» к намеченному сроку попасть не удастся. Пройдут недели, месяцы, а путешественники так и не появятся там… В какой тревоге будут семейства Церматт и Уолстон! А когда «Ликорн» бросит наконец якорь в бухте Спасения, то в Земле обетованной узнают, что их дорогие дети отправились в путь на «Флеге», но прибытия корабля никто не видел… Что они подумают? Только одно: «Флег» погиб вместе с людьми и имуществом…

Целую неделю Гарри Гульд, боцман и пассажиры, брошенные в трюм, не имели никаких вестей от оставшихся наверху женщин.

В начале следующей недели, 8 октября узникам показалось, что скорость судна несколько уменьшилась. Причиной этому могла быть или какая-нибудь неисправность, или установившийся на море штиль.

Около восьми вечера в трюм спустился целый отряд матросов в сопровождении младшего офицера, и пленники получили приказ следовать за ними.

Что могло произойти там, наверху? Уж не собираются ли выпустить их на свободу? Или часть команды, возмутившись действиями Роберта Борупта, потребовала возвращения законного командира корабля?

Но, поднявшись на палубу, узники увидели у грот-мачты Борупта в окружении всего экипажа. Фриц, Франц и Джеймс устремили свои взгляды в глубину кормовой надстройки, где располагались каюты женщин. Но там не горели ни свеча, ни фонарь, и в темноте что-либо разглядеть было невозможно.

Стоящий у бортовой сетки боцман обратил внимание на раскачивающуюся за бортом верхушку мачты. Похоже, на воду спущена большая шлюпка.

Неужели Борупт решится выбросить в шлюпку раненого капитана и его спутников, предоставив им бороться с морской стихией посреди пустынного океана, без всякой возможности определить, где они находятся? А несчастные женщины, неужели они останутся на корабле, подвергаясь опасности в окружении банды?

При этой мысли Франц, Фриц и Джеймс одновременно бросились вперед, решившись даже ценой собственной жизни освободить дорогие им существа.

Но матросы тут же окружили их, схватили и, несмотря на сопротивление, спустили вместе с Гарри Гульдом и боцманом в шлюпку, удерживаемую за уключину у борта корабля.

Каковы же были их радость и изумление, несмотря на весь ужас ситуации, когда мужчины увидели в шлюпке своих дорогих женщин и малыша! Они оказались там за несколько минут до того, как пленников вывели из трюма. Бедные женщины находились в отчаянии, ничего не зная о судьбе своих близких. Будут ли они вместе с мужчинами в этой шлюпке посреди Тихого океана, куда, скорее всего, привел «Флег» подлый Борупт? Забыв о страданиях последних дней, они обнимали друг друга со слезами на глазах. Спасибо Провидению за этот подарок — все снова вместе, а это самое главное!

А между тем каким опасностям подвергались пассажиры этого маленького суденышка! С корабля в шлюпку им бросили четыре мешка с сухарями и консервами, три бочонка пресной воды, некоторые кухонные принадлежности, сверток с бельем и одеяла, схваченные наспех в каютах, — это все, чем могли располагать пассажиры для утоления голода и жажды, для защиты от плохой погоды.

Но сейчас никто не думал об опасностях. Сейчас всем было не до этого. «Флег», пользуясь посвежевшим ветром, скоро удалится от шлюпки на несколько миль.

Боцман занял место у руля, Фриц и Франц — у мачты, готовые поднять парус, как только корабль скроется из виду.

Капитана Гульда бережно уложили на одеяла под полупалубу у кормы. Дженни тут же принялась заботливо ухаживать за ним.

Столпившиеся у борта «Флега» матросы молча смотрели на отходившую шлюпку. Ни у кого не появилось ни капли жалости к жертвам изменника Борупта. В их глазах не было ничего, кроме праздного любопытства. Но это безмолвие нарушил голос капитана.

Поднявшись со своего ложа, он с трудом добрался, держась за скамьи, до кормы и, собрав последние силы, крикнул:

— Негодяи! Вам не избежать людской кары!

— И Божьей! — добавил Франц.

— Отдавай конец! — скомандовал Борупт.

Линь упал за борт, корабль стал быстро удаляться, пока не растворился в ночной темноте.

Шлюпка осталась одна.

Глава XX

Франц видит неизвестную землю. — Пассажиры шлюпки воспряли духам. — Берег скрывается в тумане. — Боцман держит курс на север. — Ветер рассеивает туман. — Шлюпка пристает к берегу.

Ликующий крик «Земля-а-а!», возвещавший о спасении, принадлежал Францу. Он стоял на носу шлюпки, когда вдруг сквозь слабеющую туманную завесу разглядел смутные очертания берега. Ухватившись за фал, юноша стал быстро взбираться на верхушку мачты и, держась за рей, пристально посмотрел вдаль. Прошло почти десять минут, прежде чем он снова увидел на севере неясный силуэт земли, после чего быстро спустился вниз.

— Ты видел берег? — спросил его Фриц нетерпеливо.

— Да! За краем этой темной тучи, закрывающей горизонт!

— А вы не ошиблись, господин Франц? — спросил Джон Блок.

— Нет, боцман, нет! Хоть туча и скрывает горизонт, уверен: там — земля! Я видел ее собственными глазами!

Подошла Дженни и, взяв мужа за руку, сказала:

— Францу можно верить, Фриц! Ты ведь знаешь, какое у него острое зрение. Он не должен ошибиться…

— Нет, нет, я не ошибся, — загорячился Франц. — Поверьте мне, как верит Дженни. Я отчетливо видел возвышенность. В течение минуты она виднелась в разрыве между облаками. Правда, трудно было разглядеть, куда она дальше тянется, на восток или запад. Остров там или континент, не знаю, но это — земля!

Франц говорил так горячо и убежденно, что все не могли ему не поверить. К тому же так хотелось, чтобы это оказалось правдой! Ведь для несчастных пассажиров «Флега», брошенных посреди океана, эта земля — единственная надежда на спасение. И Франц обратился к Всевышнему с горячей мольбой, а к нему присоединились и остальные.

Скоро они узнают, что представляет собой пока незнакомый берег, к которому приближается шлюпка. Все ее пассажиры: пятеро мужчин — Фриц, Франц, Джеймс, боцман Джон Блок и капитан Гарри Гульд — и три женщины — Дженни, Долли и Сузан с ребенком — высадятся на землю, какой бы она ни оказалась.

Даже если земля окажется бесплодной, необитаемой или населенной свирепыми дикарями, все равно они пристанут к берегу, чтобы хотя бы запастись необходимыми припасами, прежде чем снова продолжить путь.

Новость сообщили капитану, и, несмотря на то, что он был еще слаб и очень страдал от раны, он все же попросил, чтобы его перенесли на корму.

Фриц счел необходимым высказать свои соображения:

— В данный момент нас интересует прежде всего расстояние от шлюпки до берега. Принимая во внимание высоту, с которой велось наблюдение, а также затуманенность атмосферы, можно предположить, что расстояние не превышает пяти-шести лье.

Гарри Гульд сделал одобрительный знак, а боцман утвердительно кивнул головой, соглашаясь с этими доводами.

— Таким образом, — продолжал Фриц, — при хорошем ветре, придерживаясь все время северного направления, нам достаточно двух часов…

— К сожалению, ветер, кажется, начинает слабеть. Но самое страшное не это. Гораздо хуже для нас, если он переменит направление…

— А весла? — подсказал Фриц. — Боцман станет у руля, а Франц, Джеймс и я возьмемся за весла. Неужели нам не хватит сил, чтобы таким образом проплыть несколько часов?..

— За весла! — скомандовал капитан еле слышным голосом.

Жаль, конечно, что капитан из-за слабости не мог стоять у руля; вчетвером вместе с боцманом можно было бы вести шлюпку значительно быстрее.

Хотя Фриц, Франц и Джеймс находились в полном расцвете сил, а боцман — закаленный, опытный моряк, но восьмидневное пребывание в трюме подорвало у всех силы. Несмотря на то, что путешественники расходовали свой скудный запас провизии с необычайной бережливостью, ее оставалось лишь на сутки. Три-четыре раза им, правда, удалось поймать рыбу на удочки, оказавшиеся в шлюпке. Маленький очаг, котелок, кастрюли и карманные ножи — вот и все кухонные принадлежности. Что, если эта земля окажется бесплодным скалистым островком и придется снова пуститься в плавание на непрочном суденышке в поисках земли, все равно — острова или континента, — но лишь бы благоприятного для существования…

И все же, услышав слово «Земля!», все воспряли духом. Надо пройти через страшные испытания, чтобы понять, как цепляются люди за любую возможность спасения… Они подобны утопающему, хватающемуся за соломинку… Наконец-то вместо этой легонькой шлюпки, для которой любой ветер, любая волна могут быть опасны, под ногами у всех будет твердая земля! На худой конец они устроятся в какой-нибудь пещере. Не самое плохое место, чтобы уберечься от непогоды! Но нет, скорее всего они пристанут к плодородной земле с богатой растительностью и множеством съедобных фруктов тропической зоны. В таких условиях можно продержаться долго, не опасаясь гибели от голода и холода, до прихода какого-нибудь корабля. Он заметит их сигналы и, разумеется, придет на помощь несчастным. Людям, не потерявшим надежды, такое казалось вполне реальным.

Возможно, этот мелькнувший в тумане остров принадлежит к группе островов у тропика Козерога[246]? Об этом и вели тихую беседу боцман с Фрицем, в то время как Дженни и Долли возвратились на свои места в глубине шхуны, устроившись возле Сузан и ее спящего малыша. Капитана Гульда опять мучила лихорадка, его пришлось снова перенести под палубный настил, и Дженни постоянно меняла компрессы, чтобы облегчить страдания больного.

А Фриц тем временем предавался размышлениям, в общем-то малоутешительным. Он не сомневался, что за восемь дней, после бунта на корабле, «Флег» не мог пройти большое расстояние. Таким образом, если он продолжал двигаться на восток, то шлюпка должна находиться в той части океана, где на карте значатся лишь острова Амстердам и Сен-Поль. Если же он взял направление к югу, то шлюпка может быть сейчас вблизи Кергелена[247]. В конце концов, каким бы ни оказался этот берег — населенным или пустынным, — существование, или хотя бы спасение на нем, для них сейчас благо. И кто знает, когда теперь они попадут в Новую Швейцарию?..

Но возможен еще один вариант. Если подгоняемая южным ветром шлюпка ушла далеко на север, то берег, к которому сейчас стремительно приближаются путешественники, может быть и австралийским. Например, Тасмания[248], Виктория[249] или Южная Австралия. Если шлюпка пристанет к Хобарт-Тауну[250], Аделаиде[251] или Мельбурну[252] — они спасены… А что, если их занесет в залив Короля Георга[253] или к мысу Луин, где обитают дикие племена? Не станет ли их положение еще хуже? Слишком мала вероятность встретить здесь корабль, направляющийся в Австралию или к островам Тихого океана…

— Во всех случаях, моя милая Дженни, — сказал Фриц, присаживаясь к жене, — мы очень далеки от дорогой нам Новой Швейцарии — от нее нас отделяют сотни лье…

— Да, к сожалению, — вздохнула Дженни. — Но хорошо уже то, что мы можем ступить на твердую землю. Вспомни, что удалось сделать твоей семье на заброшенном острове, что смогла сделать даже я на пустынной Дымящейся горе. Так неужели же мы не сотворим на этой земле то же самое? После всех перенесенных испытаний мы научились рассчитывать на свою энергию и мужество. Сыновья Йоханна Церматта не способны пасть духом…

— Дорогая жена, — ответил растроганный Фриц, — стоит лишь поговорить с тобой, и сразу вырастают крылья… Нет, мы не пали духом… Тем более при таком помощнике, как боцман, на него всегда можно положиться. Что же касается капитана…

— Он вылечится, вот увидишь, он скоро станет на ноги, — принялась горячо убеждать мужа Дженни. — Как только он попадет на землю, изматывающая его лихорадка сразу утихнет, силы возвратятся и мы снова обретем своего командира.

— О Дженни! — воскликнул Фриц, крепко обнимая жену. — Да поможет нам Бог найти на той земле, куда мы приближаемся, все необходимое для жизни. Конечно, не следует надеяться на что-то даже отдаленно похожее на нашу Новую Швейцарию, такую плодородную и изобильную… Самое страшное из всего, что может нас ожидать, — это опасность угодить в руки дикарей, против них мы совершенно беззащитны. Тогда нам придется, не приставая к берегу, без запаса провизии, снова уйти в море. Поэтому для нас предпочтительнее пустынный остров. По крайней мере, у его берегов всегда достаточно рыбы, на песчаном пляже есть моллюски, а в окрестностях, возможно, и дичь. Ведь все это смогла найти наша семья после высадки у Скального дома… Проведя на острове несколько недель, мы пополним запасы, восстановим силы, поднимем на ноги нашего капитана, а потом, расправив парус, отправимся на поиски более гостеприимных берегов. Шлюпка достаточно крепка, и есть кому ею управлять… Зимний сезон наступит нескоро. Раз посудина выдержала такие шквальные ветры, то уж как-нибудь выдержит те, что послабее… С пропитанием, которым одарит нас эта земля, и с Божьей помощью…

— Знаешь что, Фриц, — прервала Дженни монолог мужа, — все это ты должен сказать нашим друзьям. Надо поддержать их, в особенности Джеймса и Сузан… Чтобы они не потеряли надежду…

— Думаю, они не отчаялись, а если слегка и пали духом, то именно ты, Дженни, такая энергичная, решительная, смелая англичанка с Дымящейся горы, ты лучше всех способна вдохновить ослабевших…

Так считал не один Фриц. Так думали о мужественной Дженни все. Сузан и Долли, оказавшись под стражей на корабле, только благодаря Дженни, ее ободряющим словам не впали в отчаяние.

И все же, полагал Фриц, эта пока не известная им земля имеет одно преимущество перед Новой Швейцарией, вблизи которой не проходят морские пути. Принадлежит ли земля южному берегу Австралии, Тасмании или даже одному из архипелагов Тихого океана, положение ее точно обозначено на морских картах.

Но даже если допустить, что надежды их осуществятся и несчастных путешественников подберет какой-либо корабль, как горько сознавать, насколько далеки они от родного очага… Сотни лье отделяют Новую Швейцарию от этой земли, особенно если в течение восьми дней «Флег» относило волной на восток.

А если им не повезет и жить здесь придется так же долго, как, например, живет семья Церматт на своем острове? Что, если после многих испытаний они не выдержат и, отчаявшись, потеряют всякую надежду на спасение…

Во всех случаях какой это удар для родных и близких, с нетерпением ожидающих прихода «Ликорна»! Именно об этом не переставая думали Фриц и Дженни, Франц, Джеймс, его супруга и сестра, забывая об опасностях, поджидающих их на неизвестном берегу…

Сегодня, по их подсчетам, должно быть 13 октября. Значит, почти год миновал с тех пор, как «Ликорн» покинул остров, и именно сейчас там ожидают его возвращение. В Скальном доме уже считают дни и часы до долгожданной встречи! Бросают нетерпеливые взгляды на мыс Обманутой Надежды, пытаясь увидеть у его оконечности знакомые контуры корабля и готовясь отсалютовать в честь его прибытия артиллерийскими залпами с батареи на Акульем острове. Что могут подумать обитатели Скального дома, когда пройдут недели, месяцы, а «Ликорн» так и не появится? Помешал ли его плаванию встречный ветер или шторм, какая-нибудь задержка в Англии или даже военные действия на пути его следования? Но и в мыслях они не посмеют допустить, что корабль погиб…

Однако пройдет определенный срок, и «Ликорн», после стоянки в Кейптауне, появится в водах Новой Швейцарии. И оба семейства узнают, что их дорогих детей нет на борту корвета, что они отправились в путь на «Флеге», а корабль так и не прибыл… И родным не останется ничего иного, как поверить в гибель корабля со всеми пассажирами во время одной из сильных бурь, столь частых в этих широтах.

Но все это будет потом… Настоящее же столь тревожно, что не думать о нем просто невозможно.

С того момента, как Франц увидел вдалеке землю, боцман держал курс на север, а это довольно трудно, когда нет компаса. Ведь юноша мог указать направление лишь приблизительно. Если бы тучи рассеялись и прояснился горизонт, по крайней мере с севера, направлять шлюпку к берегу было бы значительно легче.

Но, как назло, неизвестную землю скрывала густая пелена и до нее не менее четырех-пяти лье.

Фриц, Франц и Джеймс налегали на весла изо всех сил. Но истощенные восьмидневным заточением, они с трудом продвигали вперед нагруженную шлюпку. На преодоление этого небольшого расстояния, отделяющего их от берега, уйдет, по-видимому, целый день. Путешественники благодарили Бога за то, что он не послал им встречный ветер… тогда бы лодку отнесло далеко в сторону от желанной земли… Уж лучше, считали они, пусть это затишье на море продержится до вечера.

К полудню гребцы с трудом одолели расстояние в одно лье. Боцман даже стал подумывать, не мешает ли им какое-либо встречное течение. А если это так, то им не приблизиться к берегу никогда. Впрочем, медленное продвижение могло быть и следствием отлива.

Около двух часов дня Джон Блок наконец бодро известил:

— Идет бриз, я его чувствую… Ерунда, теперь наш кливер сделает больше, чем весла!

Боцман не ошибся. Несколько минут спустя на морской поверхности с юго-востока появилась легкая рябь, и вскоре о борта шлюпки уже разбивалась белесая пена.

— Вы оказались правы, Блок, — сказал Фриц. — Бриз, однако, настолько слаб, что нет смысла оставлять весла.

— Да, разумеется. Наоборот, надо еще сильнее налечь на весла, Фриц, — ответил боцман, — и не выпускать их до тех пор, пока шлюпка не наберет скорость и не понесется к берегу под парусами…

— Где же она, эта земля?! — досадовал Фриц, вглядываясь в густую пелену тумана.

— Скорей всего… прямо перед нами.

— Вы уверены, Блок? — спросил Франц.

— А где же ей еще быть, если не за этим проклятым туманом? — проворчал боцман.

— Очень бы хотелось в это верить, — проговорил Джеймс, — но, увы, только хотеть еще недостаточно!

Наконец, уже около трех часов пополудни, хлопанье паруса подтвердило, что ветер усилился, Фриц и Франц убрали весла, подняли на блоке фок и изо всех сил натянули его, в то время как боцман удерживал колотившийся о планшир шкот.

А если это шальной ветер и его порывы не способны рассеять туман?..

Минут через двадцать волны стали крупнее и били прямо в борт, так что боцману с трудом удавалось выравнивать шлюпку кормовым веслом. Наконец кливер и фок наполнились ветром и натянули шкоты.

Решили придерживаться того же северного направления, по крайней мере до тех пор, пока ветер не расчистит горизонт.

Взоры всех были прикованы лишь к этому направлению. Только бы показалась земля, а уж Джон Блок сможет направить к ней шлюпку!

Но туманная завеса все не расчищалась, хотя на закате солнца ветер усилился и подгоняемая им шлюпка пошла быстрее. И у Фрица, и у боцмана мелькнула одна и та же мысль — не обошли ли они землю с востока или с запада? Сомнения охватили даже Франца — не ошибся ли он? Действительно ли видел берег в таком тумане?

— Нет, это не ошибка, — твердо сказал он. — И хотя землю видел лица я один, смею утверждать — я не ошибся, я ее видел… собственными глазами! Более того, я рассмотрел некоторые подробности… Высокий скалистый берег, даже скорее одна большая скала, вертикальная до самого гребня. Ее невозможно принять за облако.

— Но этот берег находился на расстоянии пяти-шести лье. Если мы идем правильно, то должны бы уже пристать к земле.

— Вы уверены, Джон Блок, что шлюпка все время двигалась в северном направлении? — спросил Франц.

— Не могу сказать с абсолютной уверенностью, что мы шли правильным курсом, — ответил боцман. — Наверное, нам следовало подождать, пока горизонт полностью не прояснится, даже пусть бы пришлось простоять на месте целую ночь.

Предложение здравое. Если шлюпка находится где-то поблизости от берега, то следует соблюдать особую осторожность, чтобы не наскочить на рифы, которые, по всей вероятности, окружают остров.

Все находившиеся в шлюпке настороженно прислушивались — не раздастся ли шум прибоя, потому что самым большим несчастьем было бы оказаться поблизости от обрушивающихся океанских валов. Ничего… Не слышно этих долгих глухих шумов океана, когда он разбивается о мешанину скал или заливает пляж.

И все же действовать следует с большой осторожностью. Около половины шестого вечера боцман отдал приказ спустить фок, а в помощь рулю оставить кливер.

Это разумное указание тут же выполнили. Действительно, необходимо несколько сбавить скорость суденышка, пока оставалось неясно местоположение берега, по-прежнему невидимого.

С приходом ночи опасность возрастала: кто осмелился бы двигаться в кромешной темноте у незнакомого берега?

При отсутствии ветра шлюпку могло отнести встречным течением далеко в сторону. В таких условиях кораблю обычно безопаснее находиться в открытом море. Но то, что просто сделать большому судну, сложно для шлюпки. Постоянно лавировать против все усиливавшегося ветра не только было затруднительно для гребцов, но и грозило отбросить суденышко далеко от цели.

Поэтому суденышко едва шло, под одним кливером, носом на север.

Все сомнения и страхи сразу исчезли, когда около шести вечера над горизонтом появилось на мгновение солнце, прежде чем погрузиться в волны.

В день равноденствия, 21 сентября, солнце заходит строго на западе. Через 23 дня, то есть именно 13 октября, оно заходит несколько южнее.

Именно в этом месте и появился огненный диск, когда туман стал рассеиваться. Через десять минут он коснулся линии горизонта.

— Вот где север! — закричал Фриц, указывая рукой немного левее того направления, по которому двигалась шлюпка.

В ответ послышался дружный крик. Кричали все вместе:

— Земля! Земля!

Туман рассеялся почти полностью, и побережье четко обозначилось на расстоянии менее полулье. И действительно, как и говорил Франц, доминировала на нем довольно высокая скала, продолжения которой ни к западу, ни к востоку не было видно.

Боцман взял курс на эту скалу. Снова поставленный фок наполнился последним дыханием бриза.

Через полчаса шлюпка благополучно подошла к песчаному пляжу и была зачалена за длинный скалистый выступ, до которого не доставал прибой.

Глава XXI

Спокойная ночь на берегу. — Разговор Фрица с боцманом. — Знакомство с побережьем. — Пещеры. — Ручей. — Мидии и черепахи. — Устройство на ночлег.

Наконец-то! После изнурительного плавания путешественники могут ступить на землю! Самое удивительное, что они остались целы и невредимы, никто не пострадал от истощения, голода или других напастей, и за это все благодарили Бога. Один Гарри Гульд по-прежнему мучился от приступов лихорадки, но состояние его здоровья уже не внушало опасения, и друзья надеялись, что несколько дней отдыха на берегу восстановят силы капитана.

Теперь, когда Фриц и его спутники благополучно пристали к берегу и больше не зависели от милосердия непогоды, не подвергались риску утонуть, всех волновал только один вопрос: какая земля перед ними?

Вряд ли можно ожидать, что она похожа на Новую Швейцарию, куда в намеченный срок должен был привезти их «Флег», не случись устроенного Боруптом и его экипажем бунта! Что предложит этот неизвестный берег вместо благополучного Скального дома?

Однако рассуждать по этому поводу сейчас бессмысленно: стояла такая темная ночь, что различить что-либо было невозможно, за исключением скал, подступающих к берегу со всех сторон. Благоразумнее всего в таких условиях — оставаться до восхода солнца на борту шлюпки. Фриц и боцман решили до утра нести вахту. Возможно, это побережье посещают туземцы, и это заставляло быть особенно бдительными. Австралийский ли это берег или одинокий остров в Тихом океане, — но следовало держаться настороже, чтобы в случае нападения успеть уйти в открытый океан.

Дженни, Долли и Сузан вновь возвратились к больному капитану, который уже знал, что шлюпка наконец пристала к берегу. Франц и Джеймс прикорнули между банками, готовые вскочить по первому зову боцмана. Смертельно усталые, они сразу же крепко уснули.

Не спали лишь Фриц и Джон Блок. Сидя на корме, они тихо переговаривались.

— Вот мы и добрались до «порта», господин Фриц, — сказал боцман. — Я ни на минуту не сомневался, что мы до него доберемся. По правде говоря, если мы и не зашли в гавань, то — вы согласитесь — это все же предпочтительней, чем встать на якорь среди скал. Шлюпка пока в полной безопасности. А завтра будет видно…

— Завидую вашему умению покоряться судьбе, дорогой Блок, — ответил Фриц. — У меня эти места что-то не вызывают доверия, а наше положение не кажется мне таким уж надежным, тем более что координаты этой земли нам совершенно неизвестны.

— Главное, что это берег, господин Фриц, с заливчиками, пляжами и скалами, и я полагаю, он не провалится у нас под ногами! Позже мы решим, покинуть его или поселиться пока здесь.

— Во всяком случае, если нам и суждено отправиться в дальнейшее плавание, то только после полного выздоровления капитана. А если местность окажется не слишком непригодной для жизни и в нашем распоряжении будут хоть какие-нибудь средства для существования, если мы не попадем в руки дикарей, то здесь можно остаться на некоторое время.

— Если эта местность и была необитаемой, то только до нашего прихода, — заметил боцман. — Вы не находите, что даже такая земля лучше, чем… никакая?

— Согласен, дорогой Блок. Если дичь здесь не водится, то ее может заменить рыба, и мы все же пополним наши съестные запасы.

— Ну, разумеется, и если дичь здесь представлена лишь морскими птицами, которых есть нельзя, мы попробуем углубиться внутрь, где должны быть леса и луга. Хотя, конечно, без ружья…

— Мерзавцы! Они не оставили нам никакого огнестрельного оружия!

— Это и понятно: получив в руки оружие, я бы не преминул размозжить голову негодяю Борупту!

— И его сообщникам!

— Рано или поздно они ответят за измену, — заверил Блок.

— Вы ничего не слышали? — спросил вдруг Фриц, насторожившись.

— Нет… этот шум… плеск волн у пляжа. Пока ничего подозрительного. И хотя вокруг темно, как в нашем трюме, глаза мои видят отлично…

— Тогда постарайтесь их не закрывать, нужно быть готовым ко всему…

— Мы успеем отдать канат в одну минуту, весла у нас наготове, а если понадобится, я одним ударом багра смогу оттолкнуть шлюпку от скал на двадцать футов.

И все же несколько раз боцман и Фриц настораживались: с берега до них доносились какие-то неясные шорохи. Впрочем, это оказалось не столь серьезно, чтобы вызвать настоящую тревогу.

Глубокая тишина царила вокруг. Ветер утих, и на море стало спокойно. Легкая волна набегала на песчаный берег и лениво уползала прочь. Лишь несколько одиноких морских чаек, прилетевших с открытого океана, искали убежище в расщелинах скал. Ничто не нарушало тишины ночи, первой ночи путешественников у незнакомого берега.

Ранним утром следующего дня все были на ногах, с волнением разглядывая берег, где они нашли приют.

Накануне, с расстояния не более полулье, Фриц смог рассмотреть часть побережья. С такой дистанции оно было видно на четыре-пять лье с востока на запад. От подножия мыса, у которого пристала шлюпка, можно было разглядеть не больше пятой части этого расстояния, замкнутой двумя выступами, за которыми простиралось море, светлое — справа, на востоке, и все еще темное — слева. Длина песчаного пляжа не превышала восьмисот — девятисот туазов, с обеих сторон его ограничивали высокие утесы, а сзади на всю ширину берега тянулась темная скалистая стена. Она являлась, по-видимому, отрогом горного хребта, возвышаясь над песчаным пляжем на высоту восьмисот — девятисот футов и круто спускаясь к нему. Но что же дальше, за стеной? Чтобы узнать это, надо добраться до вершины, лучше всего с восточной стороны, менее крутой, плавно спускающейся к морю. Но даже с этой стороны подъем, без сомнения, будет очень трудным, если не полностью невозможным.

Что и говорить, вид безжизненного песчаного берега, тут и там усыпанного дикими скалами, произвел на капитана Гульда и его спутников удручающее впечатление. Ни деревца, ни кустика, ни следа хоть какой-нибудь растительности — бесплодие во всей его печали и во всем ужасе. Единственные живые пятнышки на этой пустынной местности — лишайники. То ярко-красные, то тускло-желтые, эти примитивные растения без корней, стеблей, листьев и цветов были как будто приклеены к отвесным скалам чьей-то рукой. Кроме них, пейзаж разнообразили разве что липкая плесень, обязанная своим существованием обилию влаги, приносимой южными ветрами, господствующими в этой области. Более ни одна жалкая былинка не радовала глаз ни на утесах, ни на отвесной скале. Неужели такую же безрадостную картину представляет собой и горный склон за этой отвесной стеной? Уж не пристала ли шлюпка к одному из тех безлюдных, лишенных жизни островков, затерянных в океане, которые не имеют даже названия?

— Не слишком веселенькое местечко, — прошептал боцман на ухо Фрицу.

— Наверное, для нас было бы лучше, если бы мы пристали к восточному или западному берегу острова? — отозвался тот.

— Может быть, это и так, но здесь мы наверняка не встретим дикарей, — сказал Джон Блок.

В его словах заключалась горькая правда: ни одно человеческое существо, даже на самой примитивной стадии развития, не может существовать на таком бесплодном побережье.

Дженни, Франц, Долли, Джеймс и его жена, сидя в шлюпке, озадаченно разглядывали это дикое побережье, столь непохожее на уютные зеленеющие берега Земли обетованной, устья живописного Шакальего ручья, бухты Спасения… Даже Дымящаяся гора с ее дикой угрюмой природой обеспечила Дженни свежей ключевой водой, дичью и рыбой — всем этим оказались полны окрестности и прибрежные воды. Ничего подобного здесь: вокруг лишь камни да песчаная отмель, вся усеянная раковинами справа, а слева — покрытая водорослями узкая коса. От одного этого вида можно прийти в отчаяние.

Не богаче, как видно, и животный мир берега: немногочисленные морские птицы — чайки, ласточки да турпаны[254]. И лишь высоко в небе, распластав крылья, парили фрегаты, зимородки и альбатросы.

— Если побережье не похоже на Новую Швейцарию, — прервал молчание боцман, — это еще не значит, что здесь не следует высаживаться.

— На берег! — скомандовал Фриц. — Надеюсь, мы найдем приют у подножия какого-нибудь утеса.

— Конечно, высаживаемся… — поддержала мужа Дженни.

— Дорогая, — обратился Фриц к жене, — советую все же тебе вместе с женщинами и Бобом остаться пока в шлюпке. Здесь вы будете в безопасности, пока мы осмотрим берег.

— Да, так будет лучше, — поддержал его боцман, — тем более что далеко мы не уйдем.

Фриц, а за ним и все остальные спрыгнули на берег.

— Постарайтесь принести нам что-нибудь вкусненькое на завтрак! Мы на вас рассчитываем, — услышали они на прощанье веселый голосок Долли.

— А мы рассчитываем на вас, Долли, — отпарировал Франц. — Возьмите удочки и попробуйте закинуть их у этого утеса. Удачи вам!

— Не беспокойтесь! Сидеть сложа руки не будем, — заверила мужчин и Сузан.

— Главное, не израсходовать остатки сухарей, — заметил предусмотрительный Фриц. — Кто знает, может, нам скоро придется уйти в море…

— Лучше подготовьте костер, — воскликнул неунывающий Джон Блок. — Надеюсь, мы найдем кое-что более вкусное, чем суп из лишайников или галеты из раковин…

Погода стояла прекрасная. Пробиваясь сквозь легкие облака, солнце уже освещало все побережье.

Фриц, Франц, Джеймс и боцман шли по краю песчаного пляжа, еще влажного после недавнего прилива.

Берег полого поднимался вверх и на расстоянии футов десяти от путников был весь усеян спутанными водорослями. Это скорее всего фукусы — выброшенные на берег морские водоросли, переплетенные с красноватыми ламинариями[255], изрезанными на кончиках стеблей, а также с длинными нитевидными фукусами, усыпанными сухими маленькими горошинами, издающими под ногами сухой треск.

В фукусах должны содержаться вещества, полезные для человека. 06 этом спутникам напомнил боцман.

— И они съедобны, — уверял он, — особенно когда ничего другого нет! В моей стране, в портах Ирландского моря, из них даже готовят варенье.

Пройдя триста — четыреста шагов, Фриц и его товарищи достигли подножия западного утеса, представляющего собой нагромождение громадных глыб с почти отполированной поверхностью. Утес отвесно уходил в чистые воды океана, подернутые легкой рябью и настолько прозрачные, что можно было разглядеть дно на глубине семи-восьми туазов.

При виде этой почти вертикальной стены пришлось отказаться от мысли взобраться на ее вершину, чтобы обозреть верхнее плато, убедиться, так ли бесплодна местность за хребтом, как побережье, или там совсем иная картина.

Правда, существовал другой вариант — обогнуть скалу на шлюпке. Но это планы на ближайшее будущее. А сейчас самое важное для путешественников — найти какое-нибудь убежище на пустынном побережье, где им суждено жить.

И маленький отряд повернул назад, вспугнув при этом целую стаю морских птиц.

Огибая скалу, путники наткнулись на огромные скопления совершенно сухих фукусов. Так как крайняя граница прилива отчетливо обозначилась на сто туазов ниже, то можно было заключить, что водоросли принесены сюда не волнами, а южным ветром, очень сильным в этих широтах.

— Если придется здесь зимовать, то при отсутствии деревьев вполне можно использовать эти сухие водоросли в качестве топлива, — заметил Фриц.

— Беда только, что это топливо слишком быстро горит, — сказал боцман. — Правда, и запасы его огромны. По крайней мере, сегодня нам будет на чем вскипятить котелок. Остается только найти, что в него положить…

— Давайте поищем, — предложил Фриц.

Скала была сложена пластами неправильной формы, наклоненными на восток. Нетрудно было определить кристаллическую природу этих пластов, где срослись полевые шпаты[256] и гнейс[257], громадного гранитного массива[258] плутонического[259] происхождения, а значит, отличающихся необычайной твердостью. Они так мало напоминали скалы Новой Швейцарии, тянувшиеся от бухты Спасения до мыса Обманутой Надежды, где встречались исключительно известняки, легко поддававшиеся кирке и молотку, отчего и смогли соорудить Скальный дом. Нечего и думать о чем-либо подобном здесь, на этих твердых гранитных глыбах.

К счастью, сооружать ничего не понадобилось: у подножия скалы, в ста шагах от западного утеса, за громадной кучей водорослей, виднелось множество отверстий, подобных сотам гигантского улья. Они вели внутрь каменного массива.

Одни из них оказались лишь узкими лазами, другие — глубокими и мрачными нишами, забитыми мхом и водорослями. Но есть вероятность, что на противоположной стороне, менее подверженной влиянию морских ветров, могут быть большие пещеры, куда поместилось бы все, что находится в шлюпке. И Фриц со спутниками двинулись в направлении места стоянки шлюпки у восточного ребра скалы. Оно вдавалось в море узким мысом и поэтому могло быть более доступным, чем западное, а если это так, то следует попробовать обогнуть его на шлюпке.

Предчувствие не обмануло путешественников. В одном из углублений восточного ребра оказалась пещера с удобным входом. Расположение пещеры защищало ее от северных, восточных и южных ветров, оставляя лишь для западных, менее частых в этих краях.

Не раздумывая, Фриц, Франц, Джеймс и Джон Блок быстро вошли внутрь пещеры, достаточно освещенной дневным светом, чтобы разглядеть ее самые дальние уголки. Она оказалась довольно большой: 11–12 футов в высоту, 20 — в ширину, 50–60 — в длину — и состояла из нескольких неодинаковых по величине отсеков, почти готовых «комнат» для путешественников, и одного общего большого зала. Пол пещеры покрывал слой мельчайшего песка, без каких-либо следов сырости. А отверстие, через которое проникли в грот молодые люди и боцман, можно без особого труда прикрыть.

— Слово боцмана, лучше этого убежища нам не найти! — воскликнул Джон Блок.

— Я тоже так думаю, — поддержал его Фриц. — Больше всего меня беспокоит теперь полная безжизненность побережья. Боюсь, что и на верху плато такая же пустота.

— Сейчас нам нужно занять эту пещеру, а там будет видно…

— Увы! Это далеко не наш Скальный дом… Здесь нет даже маленького ручейка, а он хоть и отдаленно напоминал бы нам Шакалий ручей…

— Терпение, терпение! — постарался утешить друзей боцман. — Мы еще обнаружим среди скал какой-нибудь источник, может быть даже и ручеек, падающий с высоты.

— Нечего и думать устраиваться здесь надолго, — заявил Фриц. — Надо поскорее обогнуть эту отвесную стену, не пешком, так на шлюпке. И если окажется, что это маленький скалистый островок, останемся здесь ровно столько, сколько нужно для полного выздоровления капитана, — не более двух недель, я думаю.

— По крайней мере, у нас уже есть крыша над головой, — сказал Джон Блок. — Ну а деревья… конечно, нам их так недостает, но кто знает… может, они совсем рядом… сразу за выступом…

Выйдя из пещеры, исследователи направились к восточному утесу, чтобы узнать, можно ли его обогнуть.

От пещеры они насчитали сотни две шагов до оконечности скалы, наполовину погружавшейся в воду во время приливов. Склоны ее оказались совершенно голыми, отсутствовали даже водоросли, которых так много на противоположном, левом отроге. Вся скала состояла из нагромождения тяжелых глыб, будто упавших с высоты хребта. Обогнуть мыс вблизи грота было нельзя, но около стоянки шлюпки мыс снижался настолько, что можно попробовать пройти пешком.

Внимание боцмана, шедшего впереди, внезапно привлек шум падающей воды.

И действительно, совсем недалеко от грота по утесу струился ручеек с прозрачной водой. Поднявшись повыше, путешественники увидели, что ручеек берет начало от небольшого водопада, низвергавшегося в море.

— Вот вам и отличная пресная вода! — радостно воскликнул Джон Блок и тут же опустил руки в сверкающие воды.

— Свежая и чистая, — подтвердил Франц, пригубив.

— Странно, что на той горе, откуда стекает ручей, нет совершенно никакой растительности, — заметил Джон Блок.

— Потому что ручеек в засушливое время скорей всего пересыхает, зато в сезон дождей превращается в бурный поток.

— Пусть течет еще несколько дней, — решил боцман, — больше нам не надо.

Итак, у путешественников был уже «дом», где места хватит для всех, и ручей с чистой пресной водой, которой они наполнят бочонки в шлюпке на случай дальнейшего путешествия по морю. Но оставался нерешенным важный вопрос: где найти продукты, чтобы ежедневно кормить взрослых и ребенка.

Перейдя через ручей и добравшись до мыса, Фриц и его товарищи снова испытали разочарование. За мысом простиралась небольшая бухточка, шириной в три четверти лье, окаймленная песчаным пляжем, а позади него возвышались все те же голые скалы. На противоположной стороне бухта упиралась в гору с заостренной вершиной, подножие которой омывало море.

К сожалению, и это побережье оказалось пустынным. Растительный мир ограничивался лишайниками да принесенными морским прибоем водорослями. Первое знакомство с местностью, увы, явилось лишь подтверждением невеселого предположения, что шлюпку вынесло к одному из заброшенных скалистых островков в Тихом океане.

Совершенно бесполезно продолжать путь до горы, возвышающейся по другую сторону бухты. И маленький отряд собрался возвращаться к шлюпке, как вдруг Джеймс вскрикнул, указывая рукой в сторону пляжа:

— Что это там виднеется… на песке? Какие-то движущиеся точки… видите? Уж не крысы ли это?

Действительно, с того расстояния, где они находились, казалось, что к морю направляются полчища крыс.

— Крысы? — переспросил Франц. — Но если это водяные крысы, называемые ондатрами, то они съедобны… Помнишь, Фриц, тех зверьков… мы настреляли их во время охоты на боа?

— Отлично помню, — откликнулся Фриц, — особенно «удовольствие» от мяса отваренной ондатры с его болотным запахом…

— Ничего страшного, — запротестовал боцман. — Если хорошо его приготовить, оно вполне съедобно и даже вкусно… Впрочем, не стоит по этому поводу спорить, ибо это не крысы…

— Тогда кто же это, Блок? — спросил Фриц.

— Да это же черепахи…

— А вы не ошибаетесь?

Нет, боцман не ошибался, и можно только позавидовать его отличному зрению. Это и в самом деле было стадо черепах, ползущих по песчаному пляжу.

Фриц и Джеймс остались на наблюдательном посту у мыса, а Джон Блок и Франц стали тихонько пробираться к другой стороне скалы, чтобы не вспугнуть черепах и отрезать им дорогу.

Это были небольшие черепахи, всего 12–15 дюймов в длину, длиннохвостые, питающиеся в основном насекомыми. Франц насчитал с полсотни этих безобидных животных, неторопливо двигавшихся не к морю, а к устью ручья, где отлив оставил несколько липких ламинарий.

Почва у ручейка была покрыта странными припухлостями вроде маленьких песчаных бугорочков. Франц без труда разгадал, что это значит.

— В песке лежат яйца черепах! — воскликнул он радостно.

— Прекрасно! Откопайте несколько яиц, господин Франц, а я постараюсь поймать этих курочек. Думаю, они вкуснее надоевших сухарей, и наша юная Долли будет довольна…

— Не сомневаюсь, Блок. А яйца я сейчас извлеку, — пообещал Франц.

— Какие прекрасные животные эти черепахи, из них получается такой вкусный бульон!

В течение минуты боцман и Франц перевернули на спину около двадцати черепах, ставших сразу неподвижными в этом неудобном для них положении. Нагрузившись полудюжиной маленьких животных, захватив также груду яиц, они отправились к шлюпке.

Капитан Гульд внимательно выслушал рассказ Джона Блока. Как только прекратилась морская болтанка, рана капитана и лихорадка стали доставлять ему все меньше страданий. Очевидно, недельного отдыха на берегу будет достаточно, чтобы он полностью восстановил свои силы.

Как это ни странно, но раны головы излечиваются быстрее, чем раны в других частях тела. К тому же пуля лишь задела череп сбоку и слегка опалила щеку. Только по счастливой случайности не был раздроблен висок. Так что хороший отдых на берегу и заботы женщин давали основание надеяться на быстрое и полное выздоровление капитана.

Гарри Гульд не без интереса узнал, что черепахи посещают эту бухту, которую в их честь решили назвать Черепашьей. Теперь у путешественников имеется хотя бы сытное и вкусное питание, и его хватит надолго. Мясо черепах можно заготовить впрок, законсервировав его, чтобы потом, когда придет время оставить побережье, взять его с собой в шлюпку.

В самом деле, когда пассажиры убедятся в том, что верхнее плато столь же бесплодно, как и Черепашья бухта, если и там нет ни лесов, ни долин, а лишь нагромождение скал, им не останется ничего другого, как заняться поисками более гостеприимных берегов где-нибудь на севере.

— Как дела, Долли, как дела, Дженни? — спросил Франц. — Надеюсь, вы не скучали во время нашего отсутствия? Удачной ли была рыбалка?

— Не очень, — ответила Дженни, указывая на несколько рыбешек, валявшихся на палубе шлюпки.

— Но все же кое-что мы можем вам предложить, — чуть веселее добавила Долли.

— Что же именно? — поинтересовался Фриц.

— Мидии! Мы обнаружили их в огромном количестве у подножия мыса. Видите, они уже варятся в котелке.

— С чем мы вас и поздравляем, — ответил Франц, — но и мы пришли не с пустыми руками… Вот несколько яиц…

— Куриных?

— Черепашьих, — ответил Франц.

— Черепашьих? — удивленно переспросила Долли. — Значит, вы встретили черепах?

— Целую роту, — добавил боцман. — Там их столько, что нам хватит надолго. По крайней мере, на то время, пока мы будем оставаться вблизи этого залива.

— Думаю, — заметил капитан, — прежде чем оставить это побережье, надо хорошенько исследовать все окрестности, а самое главное — постараться подняться на вершину скалы.

— Мы постараемся, капитан, — заверил его Джон Блок, — но полагаю, не стоит спешить раньше, чем того потребуют обстоятельства, ведь здесь все же можно жить, не трогая наших запасов сухарей.

— Разумеется, — согласился капитан.

— Наше самое горячее желание, господин капитан, — добавил Фриц, — чтобы отдых помог вам полностью вылечиться, чтобы зажила рана на голове и к вам наконец возвратились силы. Две-три недели нам провести здесь незатруднительно. Когда вы встанете на ноги, то сами осмотрите местность и примете решение, что делать дальше.

Все утро путешественники занимались перетаскиванием вещей и оставшихся съестных припасов из шлюпки в пещеру. Сначала переправили самое ценное — мешок с сухарями, горючее, затем все остальное — бочонки, посуду, одежду. В углу пещеры отвели место для маленького очага, и там аппетитно забулькал в котелке бульон из черепахи.

Фриц и боцман перенесли капитана Гульда в самое лучшее место грота, где Долли и Дженни заранее соорудили прекрасное ложе из сухих водорослей. И капитан тут же забылся крепким сном.

Глава XXII

Переезд в пещеру. — Разговор Фрица и Дженни. — Капитан гуляет по пляжу без посторонней помощи. — Планы на ближайшее будущее. — Восхождение на вершину не состоялось. — Буря в океане. — Шлюпка погибает от гигантской волны.

Трудно найти место более подходящее для временного жилища, чем эта пещера. В ее отсеках каждый мог разместиться по своему желанию.

Конечно, внутри пещеры и днем не очень-то светло, а в глубине вообще царит полная темнота, но разве это имеет значение для ее обитателей? Ведь пещера предназначена в основном для ночлега и для непогоды. Днем даже Гарри Гульда выносили наружу, чтобы больной мог дышать целебным, прогретым солнечными лучами морским воздухом.

Дженни и Фриц устроились в одном из боковых отделений. Джеймс Уолстон с женой и маленьким Бобом заняли самый большой отсек, где поместилось ложе для троих. Франц удовлетворился углом в общем «зале» в компании с Гарри Гульдом и боцманом. Таким образом, никто не оказался обделенным в этом естественном укрытии, истинных размеров которого его обитатели по-настоящему не знали.

Вторую половину дня посвятили отдыху. После всех испытаний последней недели, мужественно перенесенных пассажирами шлюпки, они получили наконец возможность передохнуть. К тому же необходимо привыкнуть к новой обстановке. В общем, решение провести недели две в этой бухте, где есть возможность сносного существования, казалось всем сейчас самым разумным. А Джон Блок не советовал отправляться в путь и сразу же после выздоровления капитана, предлагая немного повременить. Впрочем, все мысли путешественников сосредоточились на дне сегодняшнем, думать о будущем пока не хотелось.

Оно было слишком туманным и тревожным… Что, если эта земля — уединенный островок, затерянный в Тихом океане? Тогда им снова придется броситься в морскую пучину на маленьком суденышке, подвергая себя опасностям часто меняющейся в открытом океане погоды… Каков может быть исход такой новой попытки?

Вечером, отведав ароматного бульона с черепашьими яйцами, Франц обратил свою благодарственную молитву к небесам, и все отправились на покой, заняв каждый свое место в пещере.

Благодаря заботам Долли и Дженни капитана Гульда уже не трепала лихорадка, да и рана стала быстро зарубцовываться, уже не доставляя ему такой боли. Теперь можно было надеяться на его быстрое и полное выздоровление.

Никакой надобности дежурить кому-нибудь из мужчин у входа в пещеру не было, здесь, на этом пустынном берегу, нет ни дикарей, ни хищных животных, и уж конечно его никогда не посещало ни одно человеческое существо. К ночи ветер с моря утих, и до самого рассвета на берегу не ощущалось ни малейшего дуновения. Тишину нарушали лишь пронзительные крики морских птиц, забирающихся на ночевку в скалы.

Новые обитатели пещеры проснулись с первыми лучами солнца. Джон Блок первым делом спустился к шлюпке. Она слегка покачивалась на поверхности воды и, несомненно, при первом же отливе окажется на песке. Канаты удерживали шлюпку с обоих бортов, поэтому она не могла стукнуться о скалы даже во время полной воды, а так как ветер дул с востока, она ничуть не подвергалась риску. Если же ветер переменит направление на южное, станет ясно, надо ли менять место стоянки. Но сейчас летний сезон, и хорошая погода, кажется, установилась надолго.

И все же боцман решил обсудить этот вопрос с Фрицем.

— Стоит подумать о сохранности нашей шлюпки, — сказал он озабоченно. — Ведь в нашем положении шлюпка для нас — все. Конечно, хорошо, что мы нашли грот и неплохо в нем устроились, но… на борту грота не уплывешь… А если вдруг настанет момент, когда потребуется быстро отсюда убраться? В общем, шлюпка должна быть всегда наготове…

— Разумеется, Блок, — согласился Фриц. — Мы примем все меры предосторожности, чтобы со шлюпкой ничего не случилось. Может быть, сразу поискать более надежное место стоянки?

— Посмотрим, посмотрим, господин Фриц, пока на этой стороне побережья спокойно. Сейчас я хотел бы поохотиться за мысом на черепах. Вы не составите мне компанию?

— Нет, Блок, идите без меня, я собираюсь побыть с капитаном. Он провел первую спокойную ночь и, когда проснется, захочет, конечно, поговорить об обстановке на берегу. И я введу его в курс дела.

— Вы правы, господин Фриц, и постоянно повторяйте капитану, что здесь нам в данный момент ничто не угрожает.

Расставшись с Фрицем, боцман, перепрыгивая с камня на камень, без труда обогнул мыс и направился к тому месту, где накануне они с Фрицем увидели черепах.

Фриц же возвратился к гроту. Возле него Франц и Джеймс складывали охапки водорослей. Госпожа Уолстон занималась маленьким Бобом, а Дженни и Долли все еще находились подле капитана. Возле входа в пещеру весело потрескивал небольшой костер, вода в котелке начинала закипать, и из него с шипением поднимался пар.

Поговорив с Гарри Гульдом, Фриц и Дженни вышли на берег. Пройдя шагов пятьдесят, они повернули к высокой скале, оказавшись за этой стеной отрезанными от внешнего мира.

— Дорогая моя супруга, — обратился к молодой женщине Фриц взволнованным голосом. — Я должен открыть тебе свое сердце, оно слишком переполнено последними событиями нашей жизни, начиная с того, когда я имел счастье найти тебя на Дымящейся горе… Я вижу тебя в моем каяке в Жемчужном заливе… потом встреча с шаландой, возвращение в Скальный дом. Два счастливых года прошло с тех пор, наполненных радостью и счастьем, которые, казалось, ничто не сможет нарушить… Наша семья привыкла жить в изолированном мире, как будто за пределами острова ничего не существует… И если бы не твое беспокойство об отце, моя любимая, то мы не оказались бы на борту «Ликорна», не покинули бы Новую Швейцарию.

— Куда ты так хочешь возвратиться, дорогой Фриц, — сказала Дженни, стремясь сдержать охватившее ее волнение.

— Дорогая, я должен сказать тебе все. Я так страдаю с тех пор, как злая судьба обрушилась на нас!.. Меня мучают угрызения совести за то, что я заставил разделить со мной…

— Неужели эти удары судьбы способны сломить тебя, Фриц? Человек подобного мужества и энергии не должен предаваться отчаянию!

— Позволь мне договорить, Дженни… Однажды у берегов Новой Швейцарии появился «Ликорн»… на его борту мы отправились в Европу… С тех пор нас преследуют несчастья… Так и не увидев своей дочери, умер полковник Монтроз…

— Мой бедный отец! — прошептала Дженни, и слезы брызнули из ее глаз. — Он не испытал радости прижать к своей груди дочь, узнать тебя, моего спасителя, и соединить наши руки. Богу это было неугодно, Фриц, и надо подчиниться его воле.

— Да, Дженни, и, как бы ни было это печально, ты все же добралась до своей родины… и могла бы остаться у своей тетушки, живя в счастье и спокойствии…

— В счастье… без тебя, Фриц?

— Но тогда, дорогая, ты не подверглась бы новым потрясениям, после всего, что тебе уже пришлось испытать, чудом оставшись в живых… И все же ты решилась отправиться со мной из Англии на наш уединенный остров…

— Но ты, кажется, забываешь, Фриц, что я твоя жена? Стоило ли хоть секунду колебаться, расставаясь с Европой, если я могла быть снова с теми, кого так сильно полюбила — с твоей семьей, Фриц… она теперь стала и моей…

— Дженни… Дженни… и все же это из-за меня ты снова попала в ужасную, полную опасностей переделку, иначе не назовешь положение, в каком мы оказались. Ты уже испила свою чашу несчастий в этом мире… Но негодяи с «Флега» посмели так подло поступить с тобой, жертвой кораблекрушения! И вот — новые страдания на острове, еще более пустынном, чем Дымящаяся гора!

— Но не забывай, теперь я не одна. Здесь ты, твой брат, наши друзья. С такими решительными, смелыми людьми не страшны никакие опасности, ни сегодняшние, ни завтрашние! Я не сомневаюсь, что ты сделаешь все для общего спасения…

— Все, моя любимая! — пылко воскликнул Фриц. — Мысль, что ты здесь по моей вине, только удваивает мою решимость. Но эта же мысль причиняет мне такую боль, что я готов на коленях просить у тебя прощения! Во всем виноват я, если бы…

— Фриц, — рассудила молодая женщина, ласково обнимая мужа, — никто не мог предвидеть опасных событий, которые произошли… бунт на корабле… его последствия… наше плавание в пустынном океане на шлюпке. Но даже и в этих обстоятельствах все могло бы быть еще хуже. Хорошо уже то, что мы не погибли от рук матросов «Флега», от налетевшего на нашу шлюпку урагана, в конце концов — от голода и холода, если бы плавание по океану еще продолжилось. Но ничего этого не произошло. Мы высадились на землю — вот что главное! И пусть эта местность не такая цветущая, как Новая Швейцария, но ведь она приютила нас и накормила. Мы постараемся узнать ее получше, может, она не такая уж безжизненная. И если не будет иного выхода, мы покинем ее…

— И куда направимся, моя бедная Дженни?

— Куда глаза глядят, как сказал бы наш бравый боцман, чтобы плыть туда, куда поведет нас Господь. Я полагаюсь на волю Всевышнего и верю всем нашим друзьям.

— Дорогая моя! — воскликнул Фриц. — Твои слова меня окрыляют! Я был счастлив излить тебе душу! Не сомневайся, мы будем бороться. Мы не поддадимся отчаянию! Нам ведь доверены бесценные существа, и мы обязаны спасти их… с Божьей помощью… Обязательно спасем!..

— К благости Всевышнего никто всуе не взывает! — услышали они голос подошедшего Франца. — Будем уповать на Господа, и он не оставит нас…

После разговора с женой Фриц воспрял духом. И из этого будто бы безнадежного положения в конце концов можно выбраться, нужно только не терять уверенности и оптимизма!

Стояла прекрасная погода, и в 10 часов утра капитан Гульд смог уже самостоятельно выйти на берег, чтобы полежать немного на солнце недалеко от мыса. Как раз к этому времени там появился боцман, возвращавшийся после прогулки вокруг бухты. Дойдя до крутой горы, закрывающей вход в бухту с востока, он убедился, что обогнуть ее пешком или на шлюпке невозможно. Даже при отливе огромные волны разбиваются о подножие горы с бешеной силой.

После этого он вместе с Джеймсом отправился за черепахами. Днем на песчаный пляж выползали сотни этих животных. Поскольку не исключалась возможность скорого отплытия, следовало запастись вкусным, питательным мясом, оно пригодится мореплавателям в дальней дороге.

После завтрака мужчины принялись обсуждать планы на ближайшие дни, а женщины занялись стиркой белья в ручье. Разложенное на камнях, оно моментально высыхало под палящими лучами солнца. Высушенное белье тут же чинили, словно день отъезда уже назначен и все спешат привести в порядок дела.

Где же расположена приютившая их земля? Этот вопрос более всего занимал мужчин. Можно ли без приборов определить хотя бы приблизительно, на какой широте она находится, основываясь на полуденной высоте солнца? Конечно, такое наблюдение не может дать точного результата. Тем не менее произведенные в тот же день расчеты Фрица совпали с предположением капитана Гульда. Капитан полагал, что они сейчас находятся между 30-й и 40-й параллелями. Но какой меридиан проходит по ней с севера на юг, нет никакой возможности установить, хотя «Флег» должен был вроде бы приблизиться к западной окраине Тихого океана.

Поговорив об этом, мужчины вернулись к ближайшему плану — стали обсуждать, как можно добраться до верхнего плато скалистой стены. Необходимо узнать, раньше, чем капитан полностью вылечится, что собой представляет эта земля, куда пристала шлюпка — к берегу континента, большому острову или крохотному островку? Кто знает, возможно, с высоты семисот — восьмисот футов они увидят всего в нескольких лье от этой пустыни совсем другую землю?.. Итак, в самое ближайшее время Фриц, Франц и боцман решили подняться на вершину.

Прошло несколько дней, они не внесли никаких изменений в ситуацию. Все сознавали необходимость каким-то образом выбраться отсюда, одновременно опасаясь, как бы их положение не ухудшилось. Погода оставалась благоприятной, жара не уменьшалась, море по-прежнему было спокойным.

Джон Блок, Фриц и Франц не раз исследовали бухту от западного утеса до крутой горы. Напрасно искали они ущелье, выемку, какой-нибудь склон поположе, по которым можно было бы забраться на плато. Вертикальная стена высилась подобно крепостной.

Время меж тем шло, и капитан чувствовал себя все лучше. Рана почти полностью зарубцевалась, и на ее месте остался лишь небольшой шрам. Приступы лихорадки случались все реже, пока совсем не прошли. Силы постепенно возвращались к нему. Он мог уже один, без посторонней помощи, прогуливаться по пляжу. Постоянными собеседниками Гарри Гульда во время таких прогулок стали фриц и боцман. С ними он до бесконечности обсуждал шансы на успех дальнейшего плавания в шлюпке в северном направлении. Днем 25 октября капитан уже самостоятельно добрался до крутой горы в восточной части бухты, чтобы лично убедиться в невозможности обойти ее у основания.

Тогда Фриц, — он вместе с Францем и Джоном Блоком сопровождал Гарри Гульда, — предложил добраться до берега, располагавшегося по другую сторону неприступной горы, вплавь. Но у подножия было такое сильное течение, что капитан запретил смельчаку даже думать о своем намерении, хотя тот считался отменным пловцом. Быть может, течение и помогло бы Фрицу достичь невидимого берега, но где уверенность в том, что он сумеет возвратиться назад?

— Нет, — решительно отверг это предложение Гарри Гульд, — это будет неосторожный поступок и к тому же совершенно бесполезный. Проще исследовать побережье с помощью шлюпки. Удалившись от берега на расстояние нескольких кабельтовых, мы сможем осмотреть землю на большей протяженности. Боюсь только, что природа этой бесплодной земли везде так же однообразна.

— Значит, вы считаете, что мы высадились на маленький скалистый островок? — спросил Франц.

— Пока можно только предполагать, что это именно так, — ответил Гарри Гульд.

— Но, возможно, он входит в состав какого-нибудь архипелага? — неуверенно произнес Фриц.

— Какой архипелаг, дорогой мой Фриц! — с горечью ответил капитан. — Если мы находимся где-то между Австралией и Новой Зеландией, что вероятнее всего, то, насколько я знаю, там нет никаких островных групп.

— Но если они не помечены на карте, это еще не значит, что их нет на самом деле, — возразил Фриц. — И наша Новая Швейцария — лучшее тому подтверждение.

— Согласен, — ответил Гарри Гульд, — но так случилось только потому, что ваш остров находится вдали от морских путей. В ту часть Индийского океана, где он расположен, почти никогда не заходят суда, тогда как вся южная часть Австралии с прилегающими морями хорошо известна мореплавателям, и ни один, даже маленький островок не мог бы остаться незамеченным.

— В таком случае можно предположить, — не унимался Франц, — что мы находимся вблизи Новой Голландии.

— Вполне возможно, — ответил Гарри Гульд, — и я совсем не удивлюсь, если наша земля окажется вблизи ее юго-западной оконечности, например, у мыса Луин, в чем не может быть ничего хорошего, если учесть, что эти места населяют кровожадные туземцы.

— На мой взгляд, — заметил боцман, — безопаснее всего остаться пока на нашем маленьком островке, где нас, по крайней мере, не ожидают встречи с людоедами.

— Это еще предстоит узнать, когда мы взберемся на плато, — заявил Франц.

— Да, — невесело подтвердил Фриц, — но, к сожалению, пока мы не нашли никакого доступного пути туда.

— Может, для начала подняться на эту вот гору, замыкающую бухту с востока? — предложил капитан.

— Половину склона можно одолеть, хотя и с трудом, — пояснил Фриц. — Но дальше идет почти отвесная стена. Там нужны приставные лестницы, да и то неизвестно, удастся ли. Будь на склоне выемка, можно было бы попытаться воспользоваться веревками, но ведь ни того, ни другого у нас нет…

— Тогда остается только шлюпка, чтобы, по крайней мере, осмотреть другую часть берега, — сказал Гарри Гульд.

— Но не раньше, чем вы почувствуете себя совсем здоровым, капитан, — заявил Фриц. — Времени у нас еще достаточно. Ведь мы здесь всего несколько дней…

— Я уже здоров, Фриц, — стал убеждать его капитан. — Да и могло ли быть иначе при таком уходе, какой мне обеспечили наши дорогие женщины! Итак, решено: через двое суток, не позже, выходим в море.

— И в каком направлении, на запад или на восток? — поинтересовался Фриц.

— В зависимости от ветра.

— Думаю, это будет небесполезная поездка, — заметил боцман.

Надо сказать, что Фриц, Франц и Джон Блок уже сделали попытку взобраться на крутой мыс. Хотя склон был очень крутой, им удалось, скользя от скалы к скале, рискуя вызвать обвал, с ловкостью серны подняться на высоту двухсот футов. Эта отчаянная попытка чуть не стоила боцману переломанных костей. Но, пройдя почти треть всего пути, братья и их спутник остановились. Они уперлись в совершенно отвесную стену при полном отсутствии хоть какой-нибудь опоры для ног. И до вершины еще шестьсот — семьсот футов.

Возвратившись в грот, капитан познакомил с принятым решением всех, кто не будет участвовать в походе. 27 октября, то есть через два дня, шлюпка отправится в небольшое плавание вдоль побережья. Ввиду кратковременности этой поездки на ее борту будут лишь капитан, Фриц и боцман. Речь идет о плавании с целью разведки местности, а не о длительном путешествии, где могли бы принять участие все. Шлюпке не придется слишком далеко отклоняться на север, так как скорей всего эта земля — небольшой изолированный остров, не превышающий двух-трех лье в окружности. Его можно будет обойти за сутки.

Присутствующие, Джеймс Уолстон с женой, Франц, Дженни и Долли, слушали капитана со все возрастающим волнением. Каким бы кратковременным ни было плавание, отсутствие капитана, боцмана и Фрица не могло не беспокоить оставшихся на берегу. А если на гребцов нападут дикари, если что-то задержит их… и если они вообще не возвратятся?

Все эти сомнения стала излагать Дженни с той страстностью, какую она всегда вкладывала в свои поступки и слова.

— Стоит ли, — говорила она, — добавлять к уже перенесенным всеми нами страданиям еще и беспокойство, какое, несомненно, все мы будем испытывать из-за отсутствия близких?

Эти доводы молодой женщины казались вполне резонными, и их не могли не понять капитан, боцман и Фриц. В конце концов решили, к всеобщему удовольствию, что в задуманной разведке примут участие все. Джон Блок захотел тут же заняться осмотром лодки, хотя она и не требовала особого ремонта, так как за время плавания по океану не особенно пострадала. Но ее предстояло как следует снарядить на тот случай, если придется пристать к какому-либо соседнему островку. Кроме того, у боцмана появилась идея устроить на носу навес, чтобы предохранить женщин от волн и порывов ветра.

Но главная задача — заготовка провизии на случай, если по какой-либо причине плавание затянется. В остальном же приходилось лишь ожидать намеченного срока. Когда будет принято решение окончательно покинуть Черепашью бухту, то осуществить его нужно будет незамедлительно, безо всяких задержек, воспользовавшись благоприятным летним сезоном, а он еще в самом начале. Мысль о том, что здесь придется зимовать, всех ужасала. Разумеется, пещера — достаточно надежное укрытие от яростных ливней и бурь, которые в сезон дождей, несомненно, обрушатся на берег. Да и холод вряд ли будет угрожать путешественникам, имеющим значительные запасы топлива в виде сухих водорослей, скопившихся на берегу. Но как быть с питанием, если вдруг исчезнут черепахи? Придется ограничиваться лишь дарами моря. А что станет со шлюпкой? Как сохранить ее в непогоду, когда огромные волны обрушатся на берег? Как обезопасить ее от сильных приливов? К тому же у мужчин нет никаких инструментов — ни домкрата, ни рычага, ни молотка, ничего, кроме собственных рук, чтобы обеспечить сохранность шлюпки.

Пока, к счастью, держалась хорошая погода, опасаться можно только случайной кратковременной бури. Но проведенные на суше две недели укрепили путешественников физически, а главное — вернули им веру в спасение.

Утром 26 октября все подготовительные работы к отплытию были закончены. К полудню Фриц заметил в отдалении, на южной стороне неба, белесые тучи, и это вызвало у него смутное чувство беспокойства. Ветер с моря едва ощущался. Между тем тяжелые облака надвигались глыбами. Эта буря, если только разразится, налетит прямо на Черепашью бухту.

До сих пор крайние утесы мыса надежно защищали шлюпку от восточных ветров. Равным образом и западные ветры не могли до нее добраться. Удерживаемая канатами, шлюпка могла избежать слишком опасных рывков. Но разбушевавшиеся волны придут с открытого океана, никакой защиты не будет, не разнесет ли тогда суденышко в щепки?

Нечего и думать о том, чтобы переправить шлюпку на другую якорную стоянку за мысом. Даже в тихую погоду волны возле него с силой разбиваются о скалы…

— Что же делать? — спрашивал Фриц у боцмана, но тот и сам не знал, что ответить.

Правда, оставалась небольшая надежда на то, что тучи рассеются и буря пройдет стороной. Увы, она не сбылась. Прислушавшись, уже можно было различить далекий гул, хотя ветер пока оставался слабым. Никаких сомнений не было: вдали рокотало море, и по его поверхности уже побежали морщины, придавая воде мертвенно-бледный оттенок.

Гарри Гульд с тревогой оглядывал горизонт.

— Кажется, нам придется выдержать еще одно испытание… — произнес Фриц.

— Боюсь, что так. И гораздо более страшное, чем можно предполагать, — отозвался капитан.

— Капитан, — решительно сказал боцман, — сейчас не время сидеть сложа руки. Наоборот, надо смазать их маслом, как говорят моряки.

— Попытаемся подтащить шлюпку ближе к пляжу, — предложил Фриц.

— Да, конечно, — поддержал его капитан. — Прибой нам поможет. А пока освободим шлюпку от всего лишнего.

Ничего другого не оставалось. Все мужчины принялись за работу. Паруса, мачту, руль, банки и жерди сняли со шлюпки и перенесли в пещеру.

Когда прибой усилился, шлюпку уже подтянули шагов на двадцать, но этого оказалось недостаточно; чтобы уберечь ее от ударов волн, надо протащить еще столько же.

При полном отсутствии вспомогательных приспособлений боцман подложил под киль доски, чтобы облегчить перемещение шлюпки, и все принялись толкать ее с носа и кормы. Но усилия оказались напрасными: тяжелая лодка, вдавившись в песок, не подвинулась ни на шаг от последнего заплеска океана.

К вечеру ветер усилился и грозил вскоре стать ураганным. В скопившихся над головой тяжелых тучах беспрерывно сверкали молнии, раздавались жуткие удары грома, чудовищным эхом отражавшиеся от скал.

Хотя отлив оставил шлюпку на песке, становившиеся с каждой минутой все сильнее волны поднимали ее корму.

В этот момент проливной дождь, насыщенный электрическими зарядами, с такой силой обрушился на пляж, что его тяжелые потоки, казалось, взрывают песок.

— Дженни, дорогая, — обратился Фриц к жене, — ты не должна оставаться с нами под этим ливнем… иди в пещеру, и ты, Долли, и вы, госпожа Уолстон.

Но Дженни и слушать об этом не хотела, пока не вмешался капитан Гульд.

— Возвращайтесь, госпожа Церматт, — попросил он.

— Только вместе с вами, капитан, — ответила молодая женщина. — Ведь вы еще недостаточно окрепли.

— Со мной ничего не случится, — твердо ответил капитан.

— Дженни, прошу тебя, уходи, — настаивал Фриц.

Женщины оставили берег только тогда, когда дождевые струи, смешавшись с градом, обрушились на песок словно картечь.

Мужчины, оставшиеся возле шлюпки, прилагали нечеловеческие усилия, выдерживая порывы ураганного ветра, налетевшего на берег. Волны, уже разбившиеся, обдавали брызгами весь пляж.

Все слишком хорошо понимали, сколь велика опасность. Можно ли уберечь шлюпку от ударов, которые она испытывала, резко переворачиваясь с боку на бок?.. Ведь, лишившись суденышка, они не смогут покинуть берег до наступления зимнего сезона.

Когда волны заливали пляж и приподнимали шлюпку, все пятеро, уцепившись за борта, изо всех сил удерживали ее. А буря скоро разбушевалась вовсю. Огромные молнии сверкали в двадцати местах сразу. Когда они ударяли в скалы, там слышался шум падающих на водорослевую подстилку обломков. О, если бы эти молнии смогли, подобно пушечному ядру, пробить в скальной стене такую брешь, которая помогла бы им взобраться на вершину!

Вдруг огромный вал, высотой в двадцать пять — тридцать футов, поднятый ураганом, обрушился на пляж словно смерч.

Опрокинутые этим водоворотом, Гарри Гульд и его товарищи были отброшены в кучу водорослей, и только чудом эта гигантская волна не увлекла их за собой в океан.

То, чего так опасались путешественники, произошло. Сорванная со своего ложа, шлюпка сначала потянулась за волной в глубину пляжа, затем какая-то исполинская сила подняла ее и бросила на скалы, разбив в щепы. Обломки несчастного суденышка еще некоторое время виднелись среди морской пены, а затем навсегда исчезли за мысом.

Глава XXIII

Положение осложняется. — Дженни проводит серьезный разговор с женщинами. — Мужчины запасают рыбу для зимовки. — Попытка обогнуть мыс. — Печальное Рождество. — Альбатрос с Дымящейся горы.

И без того удручающее положение путешественников осложнилось еще больше. Находясь в шлюпке, подвергая свою жизнь всем опасностям плавания в открытом океане, капитан Гульд и его спутники по меньшей мере сохраняли бы пусть слабую, но все-таки надежду встретить какой-либо корабль или какой-либо берег. Корабль им встретить было не суждено. Берег, к которому они пристали, оказался необитаемым, и теперь они вообще вынуждены отказаться от всякой надежды покинуть его.

— Не сомневаюсь, — произнес Джон Блок, обращаясь к Фрицу, — если бы подобная буря настигла нас в открытом океане, то шлюпка и мы вместе с ней уже давно лежали бы на дне.

Фриц ничего не ответил и, спасаясь от проливного дождя и града, побежал к пещере, где уже сидели в отчаянии от случившегося Дженни, Долли и Сузан. Укрытый скалой от моря грот оказался недоступным для ливня.

Дождь прекратился только к полуночи. Боцман вытащил тогда из расщелины в скале охапку сухих водорослей и разжег костер, чтобы просушить насквозь промокшие одежды.

Пока буря не начала стихать, небо по-прежнему озаряли молнии. И лишь когда ветер погнал темные тучи на север, вспышки молний стали менее частыми. Но даже дальние вспышки по-прежнему озаряли бухту, а ветер дул с прежней силой, разгоняя волну, с пеной набегавшую на берег.

Лишь с рассветом обитатели пещеры решились выйти наружу. По небу плыли низкие рваные облака, задевая верхушки скал. Во время ночной грозы молнии два или три раза попадали в скалы, о чем свидетельствовали валявшиеся у их подножия обломки. Но, увы, нигде не видно было достаточно большой расселины или щели, через которую можно взобраться на верхнее плато.

Гарри Гульд, Фриц и Джон Блок собрали все, что осталось от шлюпки: мачту, фок и кливер, швартовы, снасти, руль, весла и якорь-кошку с цепью, даже доски от сидений и бочонки с пресной водой. Большинство из этих предметов, искореженных и переломанных, вряд ли можно использовать в дальнейшем.

— Какое жестокое несчастье, — сокрушался Фриц. — Ужаснее всего, что с нами женщины и ребенок… Какие испытания ждут их на этом безжизненном берегу!

Франц, как ни велика была его вера в Бога, на этот раз хранил молчание. Да и что он мог сейчас сказать?

Один Джон Блок не терял присутствия духа. Не натворила бы буря других бед, думал он про себя. Более всего он опасался, как бы волны, обрушившиеся на берег, не унесли с собой в море черепах и не разбили яиц. Это оказалось бы действительно непоправимой бедой для потерпевших кораблекрушение, — теперь его друзей по несчастью иначе не назовешь.

Сделав знак Францу приблизиться к нему, боцман что-то прошептал молодому человеку на ухо. Затем оба направились к мысу и, обойдя его, проникли в бухту.

Капитан Гульд, Фриц и Джеймс отправились прогуляться по пляжу до западного утеса, а женщины принялись за свои повседневные хозяйственные хлопоты, если можно назвать так то, чем они занимались в их жалком положении. Маленький Боб беспечно играл на песке, ожидая, когда мать приготовит обычный завтрак из сухарей, размоченных в кипятке. Со страхом и отчаянием думала Сузан о том, что ждет ее бедное дитя в скором времени, хватит ли у него сил перенести грядущие лишения.

Наведя порядок в пещере, Дженни и Долли вышли на берег и завели невеселую беседу, к ним присоединилась и госпожа Уолстон.

Говорили, естественно, о том, как все осложнилось со вчерашнего вечера. Долли и Сузан, подавленные больше, чем Дженни, едва сдерживали слезы, не видя никакого выхода из создавшегося положения.

— Что с нами будет? — только и могла вымолвить Сузан.

— И все же не будем терять присутствия духа, чтобы не расстраивать мужчин, ведь им и так нелегко, — старалась успокоить подруг Дженни.

— Но теперь мы не сможем отсюда уехать… Что же нам делать, когда наступит зима?.. — ужасалась Долли.

— Прошу вас, и тебя, Долли, и тебя, Сузан, не предавайтесь отчаянию, это все равно не поможет, — повторила свою просьбу Дженни.

— Но как… как сохранить хоть последнюю надежду? — восклицала госпожа Уолстон, почти в полуобморочном состоянии.

— Вы должны это сделать, Сузан, просто обязаны, во имя вашего мужа и сына. Вы только усилите его страдания, если будете все время плакать…

— Тебе проще, Дженни, — обратилась к старшей подруге Долли. — Однажды ты уже пережила подобное… И потом ты сильная… А мы…

— Что значит «мы»? — переспросила Дженни. — Не забывайте, что мы не одни, нам есть на кого опереться. Капитан Гульд, Фриц, Франц, Джеймс, Джон Блок делают все возможное, чтобы спасти всех…

— Но что они могут… — безнадежно промолвила Сузан.

— Я еще не знаю, Сузан, — ответила Дженни, — но уверена: что-нибудь придумают, при условии, конечно, если мы не будем все время огорчать их своим отчаянием…

— Но мой ребенок, мое дитя, — прошептала бедная женщина и зарыдала.

Увидев, как залилась слезами его мама, Боб замер в испуге, прекратив игру.

— Ничего не случилось, дорогой, — нежно сказала Дженни, усадив малыша на колени. — Твоя мама позвала тебя, не увидев поблизости, но ты не откликнулся. Она очень за тебя испугалась. Ты играл у берега, не так ли?

— Да, — отозвался Боб, — с корабликом… его мне сделал мой друг Блок. Мы вырыли в песке ямку, и она наполнилась водой. Я хотел пустить в плаванье мой кораблик, но нужен парус, чтобы он поплыл. Тетя Долли обещала сделать мне белый парус.

— Да, да, дорогой Боб, сегодня же у тебя будет парус.

— Лучше два, как на шлюпке, на которой мы сюда приплыли.

— Договорились, — весело сказала Дженни. — Один белый парус сделает тетя Долли, а другой — я.

— Спасибо, спасибо, тетя Дженни, — весело захлопал в ладоши мальчик. — Но где же наша большая лодка? Ее что-то не видно.

— На ней ушли ловить рыбу. Скоро она появится с прекрасной вкусной рыбкой, — успокоила ребенка Дженни. — Но у тебя же есть твоя лодочка, такая красивая, подарок твоего друга Блока.

— Да, но я бы хотел получить лодку побольше, в которую можно усадить и папу, и маму, и тетю Долли, — всех, всех!

Умный ребенок словно чувствовал то, чем должны теперь заняться взрослые — возродить шлюпку. Но как это сделать?

— Иди играй, дорогой, — сказала Дженни, спуская мальчика на песок, — но не слишком удаляйся от нас…

— Нет, я буду здесь, совсем рядом, — заверил малыш.

Обняв и поцеловав мать, мальчик, весело подпрыгивая, побежал к своему кораблику.

— Сузан, — сказала Дженни, глядя вслед ребенку. — Господь не позволит, чтобы с нашим Бобом что-нибудь случилось. Он спасет его. А его спасение, это и наше. Прошу вас — никаких слез, никакого отчаяния. Верьте в Божью милость, как всегда верю в нее я.

Так говорила Дженни, по-прежнему решительная и бесстрашная. Что бы ни случилось — она знала: выход из любой, даже самой безнадежной, ситуации всегда должен быть.

Если начнется сезон дождей до того, как потерпевшие кораблекрушение покинут берег, а это когда-нибудь случится непременно, если их не подберет какой-нибудь случайно проходящий мимо корабль — то нужно направить все усилия на подготовку к зиме. К счастью, грот — достаточно надежное укрытие от ненастья, а больших запасов сухих водорослей надолго хватит для обогревания пещеры. Рыбалка, а возможно, и охота обеспечат пропитание, так что и в этих условиях существовать можно.

Опасения Джона Блока относительно черепах, к счастью, оказались напрасными. Боцман и Франц возвратились нагруженные своей обычной добычей. Оказывается, умные черепахи на время бури нашли укрытие под кучей водорослей. Правда, охотникам не удалось найти ни одного яйца.

— Но они снесут еще, — успокоил всех Джон Блок. — Они не захотят подорвать наше к ним доверие.

Присутствующие заулыбались этой шутке боцмана.

Осмотрев западный утес, капитан Гульд, Фриц и Джеймс еще раз убедились, что обогнуть его ни пешком, ни вплавь невозможно. У подножия скалы сталкивались стремительные течения столь сильные, что даже в спокойную погоду к нему вряд ли сможет приблизиться судно, а самый смелый и опытный пловец тотчас же будет отброшен волной на скалы или же унесен в открытое море.

Но теперь, когда не стало шлюпки, преодолеть эту преграду любым способом стало для обитателей грота делом еще более необходимым, чем раньше.

— Но как? — не раз задавал себе вопрос Фриц, вглядываясь в неприступную высь.

— Нельзя убежать из тюрьмы, у которой стены высотой в тысячу футов, — вздохнул Джеймс.

— Если только пробить их… — продолжил его мысль Фриц.

— Пробить гранитную глыбу, толщиной, возможно, еще больше, чем высота? — усомнился Джеймс.

— Но не можем же мы навсегда остаться в этой тюрьме! — воскликнул в бессильной ярости Фриц.

— Терпение, брат, и больше веры в спасение, — произнес Франц, стараясь как-то успокоить Фрица.

— Терпением я еще могу запастись, но вот веры в спасение… — Фриц безнадежно махнул рукой.

На что, в самом деле, оставалось отныне надеяться? Спасения в их положении можно ожидать только от проходящего мимо корабля. Но где уверенность в том, что он появится и заметит сигналы, которые будет подавать боцман, зажигая костры на мысе и на пляже?

Миновала еще одна неделя после той страшной ночи, не внеся каких-либо изменений в жизнь путешественников. Питание их было более или менее налажено, оно состояло в основном из вареного мяса черепах, яиц и бульона, а также крабов и омаров, ловлей которых занимался Джон Блок с помощью Франца. Крючки соорудили из загнутых гвоздей, извлеченных из банок разбитой шлюпки. На них прекрасно попадалась любая рыба — от длинных, размером в 12–15 дюймов дорад красивого красноватого цвета, мясо которых отличалось прекрасным вкусом, до морских окуней. А однажды с помощью скользящей петли удалось поймать даже солидного осетра.

В прибрежных водах встречались и акулы. Но их использовали в основном для добывания жира. Из жира акулы предполагали сделать свечи, используя в качестве фитиля сухие ламинарии. Перспектива длинных зимних дней, сколь ни печальной казалась, заставляла друзей побеспокоиться об освещении пещеры.

Конечно, в этих водах не приходилось рассчитывать на такую рыбу, как лосось, в изобилии водившуюся в Шакальем ручье в Новой Швейцарии. Но однажды в устье их скромного ручейка хлынул целый косяк сельди. Рыбакам удалось поймать несколько сотен, их прокоптили и убрали про запас.

— Если верить в приметы, — заметил неунывающий Джон Блок, — то после подобного изобилия сельди все у нас пойдет как по маслу. Я даже боюсь, сможем ли мы справиться с таким количеством удач, которые нам предстоят!

На самом же деле все, к сожалению, оставалось без изменений.

За шесть недель пребывания на этом берегу предпринимались неоднократные попытки взобраться на вершину скалы с оконечности мыса. И поскольку они ни к чему не привели, то Фриц твердо решил обогнуть скалу вплавь. Никому, кроме Блока, о своем намерении он не сказал. И вот 7 декабря под предлогом охоты на черепах оба направились к бухте.

У подножия огромной скалы яростно бушевали волны. Решившийся броситься в этот омут Фриц рисковал жизнью.

Боцман долго отговаривал друга, но, так ничего и не добившись, приготовился в опасный момент прийти смельчаку на помощь.

Фриц между тем разделся, обвязал себя вокруг бедер длинным фалом, оставшимся от шлюпки, передал другой конец боцману и решительно вошел в воду.

Риск был двойной. Сильное течение могло подхватить его как щепку и бросить на острые скалы, а могло унести далеко в море, если фал вдруг оборвется.

Дважды попытка Фрица преодолеть сопротивление волн оказалась тщетной, но в третий раз он успел заглянуть за обрыв утеса, после чего Джон Блок тут же стал вытаскивать его на берег, и это стоило ему немалых усилий.

— Так что же там, за скалой? — нетерпеливо спросил боцман.

— Ничего, кроме голых скал и утесов, — ответил Фриц, переводя дыхание. — Насколько я мог увидеть, за утесом снова тянутся заливчики, мысы и эта же стена, повышаясь к северу.

— Ничего другого я и не ожидал… — спокойно произнес Блок.

С каким волнением слушала о результатах этой попытки Дженни! Итак, последняя надежда исчезла! Теперь окончательно стало ясно, что островок — лишь нагромождение безжизненных скал, откуда им никогда самим не выбраться. Вновь и вновь пассажиры «Флега» мысленно возвращались к недавним событиям. О, не случись этого проклятого бунта на корабле, они вот уже два месяца как были бы на благодатной земле Новой Швейцарии. Страшно подумать, в каком состоянии находятся сейчас ее обитатели, так долго ожидающие своих детей… Какое объяснение могут они этому дать? Что корвет погиб со всем имуществом и экипажем и они уже никогда не увидят ни Фрица, ни Франца, ни Дженни, ни Джеймса с его семьей? Не большего ли сострадания заслуживают их бедные родители, ничего не знающие о судьбе детей? Они, по крайней мере, находятся в безопасности в Новой Швейцарии!

Будущее представлялось тревожным и неизвестным. Трудно предугадать, чем все это может кончиться.

Но как возросла бы тревога пассажиров «Флега», если бы они узнали о том, что пока оставалось печальным открытием только Гарри Гульда и боцмана: количество черепах сократилось скорей всего из-за ежедневного отлавливания их людьми.

— Возможно, — высказал предположение Блок, — они знают какой-то подземный ход, по которому пробираются к другим бухтам, и как жаль, что мы не можем последовать за ними…

— В любом случае, Блок, — предупредил капитан, — пока о нашем открытии никому ни слова.

— Будьте покойны, капитан, и если я это вам сказал, то только потому, что вам можно говорить все…

— Так и надо было, Блок.

Теперь боцман стал усерднее прежнего заниматься рыбной ловлей, зная, что море никогда не откажет им в пище, раз на нее поскупилась земля. Хотя и здесь могла таиться опасность. Ограничив питание лишь дарами моря — рыбой, моллюсками, раками, не рискуют ли они навредить своему здоровью? А если начнутся болезни, — это будет уже верхом всех несчастий!

Шла последняя неделя декабря. Погода держалась хорошая, если не считать нескольких грозовых дождей, не похожих, однако, по своей силе на первую бурю. Жара в полдень казалась бы невыносимой, если бы не спасала тень от скалистого выступа, где можно было спрятаться от солнца.

К концу декабря на берег стали слетаться огромные стаи птиц. Это и обычные обитатели побережий — чайки всех видов, синьги[260], фрегаты, а время от времени появлялись даже цапли и журавли. Они напоминали Фрицу о счастливых временах охоты в окрестностях ферм и на берегах Лебяжьего озера Земли обетованной. А над вершинами утесов парили бакланы, очень похожие на питомца Дженни, пребывающего сейчас на птичьем дворе Скального дома, и альбатросы, родные братья посланца Дженни с Дымящейся горы.

Но птицы держались вне их досягаемости. Стоило только кому-нибудь из людей приблизиться к мысу, на котором обычно сидели птицы, как пернатые стрелой взмывали в воздух.

Однажды внимание всех присутствующих на берегу привлекли взволнованные возгласы боцмана.

— Смотрите, смотрите! — кричал он, указывая на гребень хребта.

— Что там такое? — не понял Фриц.

— Как, вы не видите эти ряды черных точек?

— Да это же гагарки! — догадался молодой человек.

— Конечно, гагарки, — подтвердил Гарри Гульд. — Они кажутся не больше ворон, но только из-за дальности расстояния.

— Но если птицы смогли взобраться на плато, не значит ли это, что с другой стороны его склоны более доступны? — взволнованно произнес Фриц.

И догадка эта представлялась вполне логичной, так как неуклюжие, неповоротливые гагарки, имеющие только зачатки крыльев, никак не могли взлететь на такую высоту[261]. А это значит, что неприступная с юга гора, с обратной, северной, стороны должна выглядеть совсем по-другому. Открытие это, однако, не могло ничего изменить, Ну как, не имея шлюпки, попасть на ту сторону скалы?

Печальным оказался праздник Рождества! Франц, Фриц и Дженни грустили при мысли, что все могло быть иначе: Джеймс Уолстон с семьей, Гарри Гульд и боцман могли сейчас сидеть с обитателями Скального дома за рождественским столом в большом зале. От этих мыслей чувство одиночества становилось нестерпимым, и праздник ограничился бесконечными молитвами, не приносящими большого облегчения. Но они не могли не благодарить судьбу и Бога за то, что их здоровье не подорвали перенесенные испытания. Что касается боцмана, то подобный образ жизни вызывал у него огорчение лишь по одному поводу.

— Я толстею, толстею, — с неудовольствием отмечал он. — Вот что значит бездельничать длительное время.

Хуже этого ничего не могло быть: чувствовать свое бессилие в подобных обстоятельствах и невозможность что-либо сделать!

После полудня 29 декабря случилось событие, хотя и не внесшее особых изменений в судьбу несчастных, но, по крайней мере, напомнившее о временах более счастливых.

На оконечности мыса появилась большая птица. Она уселась довольно близко от людей, как будто совсем не боялась их присутствия.

Это был альбатрос, прилетевший, по-видимому, издалека: он выглядел очень уставшим. Он растянулся на скале, вытянув лапки и распластав крылья.

Фрицу сразу пришла в голову мысль поймать его с помощью лассо, сделанного боцманом из длинного шлюпочного фала. Вооруженный этим лассо — а он владел им мастерски, — Фриц стал осторожно взбираться на мыс. Друзья молча следили за его действиями.

Фриц уже подобрался к птице совсем близко, но она даже не пошевелилась. Он ловко накинул петлю на встрепенувшегося альбатроса и, взяв его на руки, стал спускаться на берег.

Едва увидев птицу, Дженни удивленно и радостно воскликнула:

— Это он, я его узнала.

— Ты думаешь?.. — ахнул Фриц.

— Да, да, Фриц! Это мой альбатрос, мой друг с Дымящейся горы. Это ему я привязала записку, попавшую в твои руки!

Возможно ли такое? Не ошиблась ли Дженни? Мог ли альбатрос, никогда не бывавший на этом острове, долететь до его скалистых берегов!

Тем не менее Дженни не ошиблась, и в этом все убедились, когда увидели на лапке птицы остаток веревочки. От того лоскутка, на котором Фриц нацарапал ответ, конечно, ничего не осталось.

Разумеется, альбатрос мог прилететь и издалека, так как эти мощные птицы проделывают большие расстояния. Но прилететь на эти отдаленные берега Тихого океана с острова, расположенного за тысячу лье в восточной части Индийского океана?! Это непостижимо!

Стоит ли говорить, какими заботами окружили обитатели пещеры питомца Дженни. Он был связующей ниточкой между теми, кто оказался в силу обстоятельств на пустынном берегу, и их второй родиной — Новой Швейцарией.

Через два дня закончится 1817 год, его последние месяцы принесли столько несчастий пассажирам «Флега». Что ждет их впереди?

Глава XXIV

У боцмана появляются сомнения. — Дружба маленького Боба с альбатросам. — Изготовление свечей. — Малыш и птица неожиданно исчезают. — Безуспешные поиски и отчаяние. — Спасительный крик альбатроса.

Капитан Гульд, как видно, не ошибся относительно расположения острова в океане. А это значит, что лето здесь продлится еще не более трех месяцев, после чего наступит зима со своими шквалистыми ветрами да яростными ураганами. Вот тогда окончательно исчезнет еле теплящаяся надежда увидеть в открытом океане корабль и привлечь его внимание своими сигналами. В сезон дождей моряки стараются избегать этих опасных мест. Оставалось лишь уповать на чудо; вдруг до этого времени какие-либо обстоятельства изменят положение наших друзей или хотя бы помогут им найти какой-то путь к спасению.

А пока жизнь на берегу незнакомой земли оставалась такой же, какой была после 26 октября, дня гибели их шлюпки. Это бессмысленное, бездеятельное существование, невозможность что-либо предпринять, становилось невыносимым для деятельных молодых людей. Обреченные бродить у подножия пленившей их скалы, до боли в глазах вглядываясь в пустынное море, они должны были обладать исключительной душевной стойкостью, чтобы не поддаться отчаянию.

Бесконечно длинные дни проходили обычно в разговорах, и начинала их, как правило, Дженни. Мужественная молодая женщина воодушевляла все общество, старалась его развлечь, предлагала обсудить различные планы спасения, в осуществление которых едва верила сама. Они с Фрицем частенько громко обменивались мыслями, стараясь, чтобы их слышали окружающие. Планы на будущее строили и капитан Гульд с боцманом. Теперь их больше всего занимал вопрос, действительно ли остров расположен в западной части Тихого океана, в чем они еще совсем недавно были уверены. Но с некоторых пор у боцмана на этот счет возникли большие сомнения.

— Не появление ли альбатроса направило твои мысли подобным образом? — спросил его как-то капитан.

— Да, признаюсь, — ответил Джон Блок, — и согласись, для этого есть основания.

— Не думаешь ли ты, Блок, что наш островок расположен несколько севернее, чем мы предполагали до сих пор?

— Да, мой капитан. И как знать… возможно, даже на границе с Индийским океаном. Альбатрос легко пролетает без отдыха сотни лье, но ведь не тысячи…

— Верно. Но верно также и то, что Борупт имел особые основания повести «Флег» в тихоокеанские воды. Весь вопрос, наверное, в том, откуда дул ветер во время нашего плавания на шлюпке. До сих пор мы думали, что преобладал западный ветер…

— Да, мы так считали. И все же… этот альбатрос… Откуда он прилетел — издалека или наоборот?..

— Ну допустим, Блок, что мы ошибаемся относительно расположения нашего острова и он в действительности находится в нескольких лье от Новой Швейцарии. Но для нас эти несколько лье то же самое, что и сотни, ибо нет никакой возможности покинуть наше теперешнее пристанище.

Увы! С этим нельзя было не согласиться. Конечно, все заставляло верить, что «Флег» должен был направиться к тихоокеанским морям, подальше от Новой Швейцарии. Но о том, что сказал Блок, втайне подумывали все. Его слова повторяли; казалось, что птица с Дымящейся горы на своих крыльях принесла какую-то надежду на спасение.

Альбатрос, немного отдохнув, тут же показал свой спокойный дружелюбный нрав. И поскольку он был приручен, то мирно шагал по берегу, питаясь водорослями и рыбой, которую ловил довольно ловко. Он не проявлял никакого желания улететь от людей. Правда, однажды птица, долетев до оконечности мыса, взметнулась к вершине, испуская короткие крики.

— Смотрите-ка, — проследил за ним взглядом боцман, — он приглашает нас взлететь вместе с ним. О, если бы он мог дать мне на время свои крылья, помог подняться ввысь и увидеть, что находится по другую сторону скалистой стены! Та сторона вряд ли отличается от нашей, но надо же в этом убедиться!

Убедиться?! Но разве Фриц уже не заглядывал за скалу с моря и не увидел там такие же дикие горы и неприступные утесы?

Лучшим другом альбатроса, естественно, стал маленький Боб. Ребенок и птица потянулись друг к другу. Играя все время на песке, Боб ни разу не обидел альбатроса неласковым словом, а тот ни разу не попытался его клюнуть. В плохую погоду оба забирались в грот, где альбатрос облюбовал себе место.

Прилет альбатроса оказался единственным событием, нарушившим однообразие существования капитана Гульда и его друзей на острове.

Но время шло и следовало серьезно подумать о предстоящей зимовке. Если не какой-нибудь счастливый случай, на который потерпевшие кораблекрушение не рассчитывали, то им придется выдержать четыре-пять месяцев скверной погоды. На этой широте, посреди тихоокеанских просторов, бури бушуют с чрезвычайной силой и могут приводить к серьезным понижениям температуры.

Капитан Гульд, Фриц и Джон Блок уже не раз обсуждали этот вопрос. Они сознавали, в каком сложном положении оказались, и, не видя пока никакого выхода из него, приготовились ко всему. Решив бороться, они уже не чувствовали той растерянности и отчаяния, какие были вызваны потерей шлюпки.

— Конечно, — рассуждал капитан, — наше положение осложняется присутствием женщин и ребенка. Если бы мы, мужчины, оказались здесь одни…

— Но это лица еще один повод поскорее сделать все возможное для общего спасения, — возразил ему Фриц.

В преддверии зимы предстояло решить один важный вопрос: если наступят сильные холода и придется поддерживать огонь днем и ночью, хватит ли им топлива?

Опасений на этот счет как будто не должно существовать. Водорослей на берегу достаточно: морской прилив регулярно выбрасывает их на прибрежный песок, а жаркое солнце тут же просушивает. Беда совсем в другом: при сгорании этих водорослей образуется едкий дым. Поэтому ими нельзя пользоваться для отопления грота, ведь становится невозможно дышать. Стало быть, придется закрыть вход шлюпочным парусом, и очень тщательно закрыть, чтобы защититься от шквалов, налетающих на подножие скалы зимой.

Оставалось решить вопрос об освещении пещеры на тот период, когда из-за непогоды придется подолгу не покидать укрытие. Фриц и Франц предложили заняться изготовлением свечей, как они это делали в Скальном доме, — из жира акул, часто заплывающих в бухту. Ловля таких акул не представляла большой трудности.

Из растопленного жира получали особое масло, которое, остывая, твердело. За неимением хлопковых использовали в качестве фитиля волокна ламинарий.

Подумать следовало и об одежде, уже износившейся у всех. Как ее обновить, если пребывание на острове затянется на годы?

— Когда судьбе бывает угодно выбросить потерпевших кораблекрушение на необитаемый остров, — с улыбкой заметил по этому поводу боцман, — то в их распоряжении должен быть, как минимум, корабль со всем необходимым для жизни. Дела без этого плохи…

Боцман, зная историю семьи Церматт, намекал, конечно, на «Лендлорд».

Семнадцатого января после полудня произошло событие, последствия которого сразу никто не мог предугадать и которое так всех взволновало.

В тот день Боб, как всегда, играл со своим другом, альбатросом. Обычно мать следила за сыном краем глаза, боясь, как бы он не ушел слишком далеко, прыгая через волны или карабкаясь по нижним уступам утесов. Но когда Боб с альбатросом забирались в укромный уголок пещеры, Сузан бывала спокойна.

Около трех часов дня Джеймс Уолстон вместе с боцманом устанавливали жердь для занавеса, защищающего пещеру от холода, Сузан, Дженни и Долли, сидя у очага с весело шипящим котелком, занимались починкой одежды.

Наступило время полдника для Боба, Сузан подошла к гроту и громко позвала ребенка. Но никто не отозвался. Тогда госпожа Уолстон спустилась к берегу и крикнула погромче: «Боб! Боб!» Ответа не последовало. К матери присоединился боцман, он своим зычным голосом пробасил: «Боб, Боб, пора полдничать!» Но малыш не появился; не видно его было и на пляже.

— Но он же был здесь! Только что! Он был возле нас! — недоумевала Дженни.

— Куда он мог запропаститься? — удивлялся Джон Блок, направляясь к мысу. Там Гарри Гульд, Фриц и Франц о чем-то мирно беседовали. Боба возле них не было.

Тогда боцман соединил ладони в виде рупора и крикнул что есть силы:

— Бо-об! Бо-об!

В ответ та же тишина.

Обеспокоенный Джеймс подошел к капитану и братьям Церматт и спросил, не видели ли они мальчика.

— Примерно полчаса назад, — вспомнил Фриц, — я видел его здесь, он играл с альбатросом.

И тогда все вместе стали звать Боба, поворачиваясь на все стороны. Безрезультатно.

Фриц и Джеймс подошли к мысу и, взобравшись на нижние выступы, стали внимательно оглядывать видимое пространство бухты.

Вокруг стояла тишина — ни возгласа ребенка, ни крика птицы.

Спустившись на землю, совсем растерянные, они подошли к Дженни, Долли и бледной от волнения Сузан.

— Но мы не искали его еще в пещере, — напомнил капитан.

Конечно же, мальчик мог быть там вместе с птицей. Но почему он не откликнулся, когда его звали?

Фриц бросился в грот, обшарил все уголки… но… вышел оттуда один.

Вне себя от волнения, словно безумная металась Сузан взад-вперед, уже представляя себе, как ее мальчик, поскользнувшись на мокрых камнях, упал в море… Можно было думать о самом худшем, пока не находился Боб. Значит, надо было, не теряя ни мгновения, обыскать пляж до самой воды.

— Фриц! Джеймс! — позвал капитан Гульд. — Пойдемте со мной! Давайте еще раз пройдемся вдоль подножия скалы, может быть, он спрятался под кучей водорослей?..

— А мы с Францем проверим бухту, — решил боцман.

— И осмотрим еще раз мыс, — подхватил Франц, — может быть, Боб, прыгая с камней на песок, угодил в какую-нибудь дыру…

И, разделившись, одни пошли направо, другие — налево. Дженни и Долли остались возле госпожи Уолстон, стараясь как-то успокоить ее.

Через полчаса бесплодных поисков все встретились вместе, чтобы обменяться результатами. Они были неутешительны. Никого — по всему периметру бухты, никаких следов — ни ребенка, ни птицы, никакого ответа на все крики.

Сузан, уже не владея собой, бросилась в пещеру, Джеймс последовал за ней.

Когда они ушли, Фриц начал размышлять вслух:

— Ребенок потеряться не мог. Это совершенно невозможно. Повторяю: полчаса назад, — я это видел, — он резвился вот здесь на песке, довольно далеко от моря. В руке он держал веревку с камушком на конце, а рядом весело прыгал альбатрос!

— Но где же в таком случае птица? — спросил, осматриваясь кругом, Франц.

— Да, действительно, где альбатрос? — повторил боцман.

Про альбатроса все как-то забыли, никто не обратил внимания, что ведь птицы тоже нет.

— Значит, они куда-то подевались вместе… — заметил Гарри Гульд.

— Скорее всего, — согласился Фриц.

Теперь уже мужчины стали искать птицу, внимательно осматривая все уголки у подножия скал, куда альбатрос имел обыкновение забираться.

Но и птицы нигде не было видно — ни ее следов, ни крика, так отличающегося от криков турпанов и чаек. Конечно, альбатрос мог подняться над скалами и перелететь на другую сторону горы, хотя он и привык к жизни на берегу и привязался к людям, особенно к Дженни. Но не мог же малыш улететь на альбатросе… Самое большее, на что способен Боб, — это последовать за птицей вдоль мыса. Но и такое предположение отпало после тщательных поисков Франца и боцмана.

Тем не менее нельзя не видеть связи между исчезновением малыша и альбатроса. Они обычно почти не расставались, и вот их больше нет!.. Это по меньшей мере необычно.

Приближался вечер. Дженни, Долли, капитан Гульд, боцман, Фриц и Франц не знали, что и предпринять, видя, как страдают родители Боба и в особенности Сузан, бессвязные слова которой внушали опасение за ее рассудок. Но при мысли о том, что ребенок может остаться на всю ночь в какой-нибудь дыре, куда нечаянно упал, мужчины снова принимались за энергичные поиски. На этот раз решили зажечь охапку сухих водорослей на оконечности мыса, чтобы ребенок мог увидеть огонь, если он вдруг забрался в излучину бухты. Поздним вечером все окончательно сбились с ног от бесплодных поисков и решили возобновить их с зарей. Будет ли утро счастливее, чем вечер?

Ночью никто не мог уснуть. То один, то другой выходил наружу, вглядывался в темноту, прислушивался к шуму прибоя и молча возвращался назад.

Это была самая мучительная, самая горестная ночь за все время пребывания капитана Гульда и его друзей на этом песчаном берегу.

К двум часам ночи звездное небо стало заволакиваться тучами. С севера подул ветер, и тучи, хотя и не очень густые, понеслись по небу со всевозрастающей скоростью, и море к востоку и западу от скалы, разумеется, должно было разбушеваться..

В этот час на пляж устремлялись волны растущего прилива. Сузан, не в силах оставаться более в гроте, резко вскочила и выбежала наружу, повторяя как в бреду:

— О, мой ребенок, мой бедный ребенок!

Джеймсу только силой удалось привести ее обратно. Он привел ее похожей скорее на мертвеца. Несчастная мать бросилась на охапку водорослей, где обычно спал возле нее Боб. Дженни и Долли пытались успокоить бедную женщину, и лишь с большим трудом удалось привести ее в чувство.

Всю оставшуюся часть ночи ветер не прекращался ни на минуту, его угрожающие завывания неслись со стороны верхнего плато. То и дело Фриц, Франц, Гарри Гульд и боцман выбегали на берег, со страхом ожидая, не выбросит ли прилив на песок маленький трупик.

Но по-прежнему не было никаких следов малыша. Оставалось только предполагать, что волны унесли его далеко в море…

К четырем часам утра, когда миновал момент полной воды и начался отлив, на восточном горизонте появилась светлая полоска.

В это время Фриц, который прислонился к задней стене пещеры, услышал вдруг что-то похожее на слабый крик за стеной. Он стал внимательно прислушиваться и, боясь обмануться, тихо сказал капитану:

— Подойдите сюда.

Тот, не спрашивая ни о чем, приблизился к молодому человеку.

— Прислушайтесь… — прошептал Фриц.

Гарри Гульд приложил ухо к стене пещеры и стал напряженно слушать.

— Я слышу крик птицы! — сказал он взволнованно.

— Да! Мне это тоже показалось!

— Значит, за стеной есть пустоты…

— Несомненно! Скажем, есть какой-то проход, возможно, ведущий наружу… Иначе как объяснить?..

— Вы правы, Фриц.

Когда подошедшему к ним боцману объяснили, в чем дело, он, прислушавшись, уверенно подтвердил:

— Это крик альбатроса… я его узнал!

— Но если там альбатрос, — начал неуверенно Фриц, — значит, и маленький Боб с ним…

— Но как они туда попали… оба? — недоумевал капитан.

— Это мы и должны узнать! — с воодушевлением произнес боцман.

Новость сообщили всем. Джеймс и Сузан воспряли духом.

— Он там! Он там! — с надеждой повторяла его жена.

Джон Блок зажег большую свечу. Теперь никто уже не сомневался в том, что за стеной находится альбатрос, потому что его крики не прекращались.

Конечно, альбатрос мог проникнуть туда и снаружи, но друзья все же решили хорошенько исследовать заднюю стену пещеры, чтобы узнать, нет ли там какого-нибудь отверстия.

Когда боцман со свечой в руках стал внимательно изучать стенку, он сразу заметил несколько узких щелей, через которые вряд ли могла пролезть птица, тем более ребенок. Но прямо у земли обнаружилась еще одна дыра диаметром 20–25 дюймов, достаточно широкая для обоих.

Крики альбатроса внезапно прекратились, и у всех возникло опасение, не ошибка ли это, не приняли ли Фриц, боцман и капитан Гульд желаемое за действительное.

Тогда Дженни отстранила Джона Блока, опустилась на коленки и, нагнувшись к отверстию, несколько раз громко позвала птицу, привыкшую и к ее голосу, и к ее ласкам. Альбатрос тут же отозвался и почти одновременно появился в дыре.

— Боб, Боб! — продолжала звать Дженни.

Но никто на ее зов не ответил. Неужели мальчика не было вместе с птицей за стеной? Его мать не могла сдержать крики отчаяния.

— Подождите… — сказал боцман. Он присел на корточки и стал разгребать дыру, отбрасывая песок. Через некоторое время отверстие увеличилось настолько, что он смог туда пролезть.

Минуту спустя Джон Блок выбрался назад с неподвижным ребенком на руках. Потерявший сознание Боб, почувствовав на лице поцелуи матери, открыл глаза.

Глава XXV

Второй грот. — Огонь уничтожает запасы топлива. — Фриц с помощью свечи делает важное открытие. — Друзья отправляются в поход по ущелью. — Пушечный выстрел вдалеке.

После пережитых волнений госпожа Уолстон долго не могла оправиться. Лучшим лекарством для нее, конечно, был маленький Боб, он находился все время рядом, и в любую минуту она могла его приласкать.

О том, что произошло с мальчиком и его другом альбатросом, догадаться было нетрудно. Играя с птицей, Боб оказался в самой глубине грота. Альбатрос устремился к узкому отверстию. Боб последовал за ним в темное углубление, выйти из которого не сумел. Малыш стал звать на помощь, но его не услышали. Он потерял сознание, и кто знает, что с ним случилось бы, если бы по счастливой случайности крики альбатроса не донеслись до слуха Фрица.

— Как хорошо, что все закончилось к лучшему и малыш снова на руках у матери, — сказал боцман. — Но нет худа без добра: благодаря этому происшествию мы узнали о существовании второго грота. Хотя, по правде говоря, мы пока не знаем, что с ним делать. Нам и одного вполне достаточно — ведь он нужен только для ночлега.

— Однако, — заметил Гарри Гульд, — неплохо бы выяснить, нет ли у второго грота продолжения…

— Может быть, даже до противоположной стороны скального массива?

— Как знать, Блок…

— Но, допустим, он проходит через весь массив насквозь. Что мы увидим, выйдя из него? Тот же песок, скалы, заливчики да зелень или плодородную почву размером не более моей шляпы?

— Возможно и так, — произнес Фриц, — и все же следует проверить…

— Проверим, проверим, господин Фриц, тем более что, как говорится, за осмотр денег не берут, — усмехнулся боцман.

Осмотр второго грота, конечно, необходим, он может привести к ценным открытиям, поэтому решили приступить к разведке сразу же, не откладывая на потом.

Капитан Гульд, Фриц и Франц вернулись к задней стене пещеры. Боцман с запасом больших свечей шел позади. Прежде всего следовало расширить отверстие, заваленное обвалившимися камнями.

Потребовалось не более четверти часа, чтобы сделать щель достаточно большой. К тому же Гарри Гульд и его товарищи не успели еще располнеть после высадки на остров. Три месяца полуголодной жизни совершенно не способствовали прибавке веса, да и телосложение молодых людей к этому не располагало. Исключение составлял только боцман, несмотря ни на что, он сумел все-таки набрать несколько фунтов[262], с тех пор как покинул «Флег», и очень об этом сожалел.

Преодолев лаз, все принялись основательно осматривать второй грот, достаточно хорошо освещаемый свечами.

Грот оказался более глубоким, чем первый, зато уступал ему шириной. Он напоминал узкую галерею длиной примерно сто футов, от десяти до двенадцати футов диаметром и почти такой же высоты. И, похоже, к ней примыкало несколько похожих боковых переходов, расходящихся в разных направлениях и образующих в глубине горного массива нечто вроде лабиринта.

— В таком случае, — предположил Гарри Гульд, — почему бы не допустить, что одно из таких ответвлений ведет если не к верхнему плато, то, по крайней мере, к противоположной стороне отвесной стены или одного из ее ребер?

— Вполне возможно, — согласился Джон Блок, — и если мы не смогли взобраться на вершину с берега, может, это удастся изнутри скалы?

Углубившись в постепенно суживающийся коридор шагов на пятьдесят, капитан Гульд, Фриц, Франц и боцман наткнулись на каменную стену, и перед ней пришлось остановиться.

Осветив ее от земли до самого свода, Джон Блок обнаружил лишь узкие щели, в которые нельзя было даже руку протиснуть. Итак, надежда пробиться сквозь толщу горного массива опять не сбылась.

Что же касается боковых проходов, то ни в одном из них не оказалось вообще никаких отверстий. Так что результатом осмотра стало только открытие второго грота, чем и пришлось ограничиться.

— Увы, — печально произнес Гарри Гульд, — этим путем нам не добраться до обратной стороны скалы.

— И не подняться на ее вершину, — добавил боцман.

После такого вывода оставалось только повернуть обратно.

И хотя попытка найти внутренний проход окончилась неудачей, никто всерьез и не верил в такую возможность.

Но почему-то, когда Гарри Гульд, Фриц, Франц и боцман возвратились назад, им показалось, что они крепче, чем когда-либо, заперты на этом берегу.

Устойчивая хорошая погода, державшаяся в последнее время, стала постепенно ухудшаться. Небо покрылось сначала легкими облаками, и день ото дня они становились все тяжелее.

К вечеру девятнадцатого января с моря подул северный бриз, достигший вскоре штормовой силы.

Для обитателей Черепашьей бухты, находящихся под защитой скалы, он не представлял той опасности, какой они подверглись несколько недель назад во время ужасной бури, стоившей им шлюпки. Море вдоль всего побережья оставалось спокойным, и лишь на расстоянии полулье от берега чувствовались порывы ветра, даже когда он перешел в ураган.

В ночь с девятнадцатого на двадцатое января все мужское и женское население пещеры было разбужено таким мощным ударом, будто кто-то пальнул из артиллерийского орудия прямо у входа.

Фриц, Франц и боцман выскочили из своих углов и бросились к выходу.

— Где-то совсем рядом ударила молния, — догадался Франц.

— Скорее всего в вершину горы, — подтвердил Джон Блок, пытаясь выглянуть наружу.

Сузан и Долли, натуры очень впечатлительные, услышав гром, выбежали из пещеры вслед за мужчинами и Дженни.

— Что там? — испуганно спросила девушка.

— Ничего страшного, милая Долли, — успокоил ее Франц. — Возвращайтесь и спите спокойно.

Дженни, оказавшаяся на берегу раньше всех, вдруг встревоженно заметила:

— Мне кажется, пахнет дымом…

— Ничего удивительного… что-то горит, — подтвердил боцман.

— Но что именно? — недоумевал Гарри Гульд.

— Думаю, это горят сухие водоросли у подножия скалы, — спокойно пояснил боцман.

Он не ошибся. Действительно, от молнии загорелись все их запасы сухой травы. Огонь буквально слизал всего за несколько мгновений огромную кучу морских растений, скопившихся у подножия массива. Сухие водоросли горели быстрее соломы, потрескивая под порывами ветра, и легкие искорки весело кружились в воздухе, распространяя по всему пляжу едкий запах дыма.

К счастью, вход в пещеру был надежно защищен, огонь не мог проникнуть внутрь убежища.

— Вот и погибли все наши запасы топлива! — воскликнул боцман.

— Неужели нельзя ничего спасти? — спросил Фриц.

— Это невозможно, — ответил Гарри Гульд.

Пламя распространялось с такой быстротой, что было бесполезно пытаться поставить на пути огня какую-либо преграду, чтобы спасти хотя бы немного сухой травы, единственного топлива потерпевших кораблекрушение.

Правда, океан бесперебойно поставляет на берег новые водоросли, но сколько понадобится времени, чтобы собрать такое же количество! Дважды в сутки во время приливов на берегу остается лишь несколько охапок морской травы. Так что все имевшиеся еще недавно запасы — это накопления за много лет! Едва ли окажется достаточно для зимовки того количества водорослей, что выбросят на берег волны за несколько недель, оставшихся до зимнего сезона…

Всего за четверть часа огонь уничтожил все, за исключением лишь нескольких куч на скалистом мысу, остановившись у границы песчаного пляжа.

Новый удар судьбы опять осложнил далеко не блестящее положение пассажиров «Флега».

— Нам решительно не везет! — произнес боцман, и эти слова в устах человека, всегда такого жизнерадостного, прозвучали как-то особенно тревожно.

А стены тюрьмы все же не рухнули, опять не позволив узникам покинуть ее.

На следующий день, 20 января, ветер не успокоился, продолжая обрушивать свою ярость на угрюмые скалы. Капитан Гульд и его спутники поспешили прежде всего узнать, не пощадил ли огонь водоросли, собранные чуть подальше, у подножия отвесной скалы. Да, там, к счастью, кое-что сохранилось. Мужчины тут же принялись за работу, решив унести все собранные остатки топлива, которого, увы, достаточно не более чем на неделю. Дальше придется надеяться лишь на то, что ежедневно выносит на берег прилив.

Пока на это не приходилось рассчитывать, так как дул северный ветер и уносил плавающие водоросли от берега. Как только ветер вернется на южные румбы, урожай будет более обильным.

Но капитан Гульд посоветовал сейчас же принять все возможные меры для сохранения ценного топлива.

— Вы правы, капитан, — поддержал его Джон Блок, — весь имеющийся запас водорослей нужно поместить в безопасное место… в преддверии зимовки.

— А почему бы, — добавил Фриц, — не хранить их во втором гроте, который мы недавно открыли?

Все согласились, и Фриц решил еще до полудня еще раз хорошенько обследовать это внутреннее хранилище. Со свечой в руке он перебрался через отверстие в стене в длинный коридор. Едва достигнув конца грота, Фриц ощутил свежее дуновение, а его ухо уловило легкий свист.

— Ветер, — прошептал он, — это ветер…

Тогда он приблизился к стене, и его рука нащупала несколько щелей.

— Ветер! — снова повторил он уже увереннее. — Я чувствую ветер! Он доходит сюда, когда дует с севера!.. Значит, существует где-то проход, может быть сбоку скалы, а может, он ведет к самой вершине скалы!.. Но… в таком случае есть надежда выйти на другую сторону массива!

В этот момент свеча в руках Фрица вдруг погасла под порывом ветра, вырвавшегося из какой-то щели.

Теперь Фриц уже не сомневался, что через эту стену они могут выбраться наружу, на другую сторону.

Сделав такое важное открытие, Фриц быстро повернул назад, выбираясь из галереи ощупью. Он спешил сообщить свою новость друзьям и привести их по своим следам, чтобы все убедились, что он не ошибается.

Через несколько минут все мужчины — Франц, капитан Гульд, Джон Блок, Джеймс и, разумеется, сам Фриц — направились из первого грота во второй, захватив с собой несколько больших свечей. Они старались на этот раз держать свечи подальше от щелей.

Нет, Фриц не ошибся. В длинной галерее по-прежнему гулял ветер.

Тогда боцман опустил свечу вниз и увидел, что эта стена не сплошной каменный массив, а состоит из груды камней, упавших, несомненно, естественным путем.

— Что же это, если не дверь! — воскликнул он радостно. — И не нужен ключ, чтобы ее открыть!.. Капитан, вы, как всегда, оказались правы!

— За работу, друзья, за работу! — скомандовал капитан.

Освободить проход оказалось делом не слишком сложным. Камни передавали из рук в руки и помногу, потому что куча возвышалась над грунтом на пять-шесть футов. Чем дальше продвигалась работа, тем сильнее становился поток воздуха. Определенно, в толще массива существует проход.

Через четверть часа его полностью освободили от каменной преграды. Фриц, а за ним и все остальные, выйдя из грота, шагов через десять — двенадцать наткнулись на крутой склон, освещенный тусклым дневным светом.

Действительно, перед ними простиралось ущелье шириной пять-шесть футов, оно извивалось между двумя отвесными скалами, которые тянулись ввысь, и наверху проглядывал маленький кусочек неба. Проносясь через ущелье и проникая сквозь все преграды, дул свежий ветерок.

Теперь стало ясно, что эта громадная трещина прорезала скалу насквозь, но куда она ведет, чем заканчивается?

Узнать это путникам будет суждено, только если они пройдут через все ущелье до самого конца, если такой переход вообще им по силам.

Надо ли говорить, какое впечатление произвело на всех это открытие! Словно узники, перед которыми открылись вдруг двери тюрьмы, стояли они, взволнованные и неподвижные, не в силах отвести взгляд от ущелья.

Друзья открыли проход около восьми часов утра, так что временем до наступления темноты они располагали достаточным. О том, чтобы послать вперед Фрица или боцмана, не было и речи. Принять участие в этом переходе хотел каждый, и немедленно.

— Необходимо захватить с собой продукты, — разумно напомнила Дженни. — Кто знает, сколько времени мы будем отсутствовать?

— К тому же знаем ли мы, куда пойдем? — вставил Франц.

— Наружу, — уверенно произнес боцман.

Эти простые слова заключали в себе надежду, которой все жили последнее время.

По настоянию капитана Гульда следовало возвратиться в свою пещеру, плотно позавтракать и, взяв с собой запас продуктов на несколько дней, отправиться всем вместе.

Завтрак приготовили быстро. Ели вдвое больше, никто не разговаривал, стараясь быстрее покончить с едой. После четырех месяцев, проведенных внутри этой бухты, как это случилось с Гарри Гульдом и его товарищами, разве не надо было торопиться узнать, не улучшится ли их положение, а может быть, и коренным образом переменится!..

Впрочем, если плато окажется таким же бесплодным, как и южный берег, если там не представится возможность обосноваться, если с его высоты они не увидят никакой другой земли по соседству, всегда останется возможность вернуться. Если окажется, что покинутые «Флегом» высадились на остров или маленький скалистый островок, то они доберутся до своей пещеры и начнут подготовку к зимовке.

Разумеется, прежде чем подниматься по этому ущелью, совершенно не зная, куда оно выходит — на плато или к одному из отрогов хребта, было бы разумнее послать вперед Фрица, капитана Гульда и боцмана. Но — приходится повторить — никто и слушать об этом не хотел. Непреодолимое желание поскорее все узнать и увидеть собственными глазами вдохновляло их на это рискованное предприятие. Дженни, Долли и Сузан проявляли не меньше нетерпения, чем мужчины. И поскольку никакой убедительной причины, чтобы оставить их с ребенком на берегу, мужчины не придумали, то этот вопрос отпал сам собой.

Закончив завтрак и нагрузившись провизией, маленький отряд, включая и альбатроса, важно шагавшего рядом с Дженни, двинулся в путь.

Подойдя к началу ущелья, Фриц и Франц возглавили группу, за ними следовали Дженни, Долли, Сузан, державшая маленького Боба за руку. Далее шли капитан Гульд и Джеймс и позади всех — Джон Блок. Шли цепочкой, потому что в самом начале ущелье оказалось довольно узким и только на значительной высоте расширялось, позволяя идти вдвоем-втроем.

В сущности, ущелье представляло собой расселину в массиве, все время поднимавшуюся к северу между двумя отвесными скалистыми стенами высотой восемьсот — девятьсот футов.

Лишь первые сто шагов прошли по почти ровной поверхности, далее начинался довольно хорошо выраженный склон, подъем по которому был несложен. Правда, путь должен быть долгим, потому что надо было ликвидировать разницу в сто пятьдесят туазов, существовавшую между уровнем пляжа и верхней частью скалы. Кроме того, извилистость ущелья заметно удлинила путь, что очень скоро не замедлило сказаться. Можно было бы даже говорить о внезапных и капризных поворотах внутри горного массива как об извилинах лабиринта. Но по тому, как сверху попадал в ущелье дневной свет, Гарри Гульд мог заключить, что их путь не сильно отклоняется в сторону от генерального направления с юга на север. Что касается боковых склонов, то они при подъеме постепенно расходились, и это облегчало восхождение.

К десяти часам решили сделать остановку, чтобы немного передохнуть. Для этого выбрали небольшую площадку полукруглой формы, хорошо освещенную солнцем.

По расчетам Гарри Гульда, полянка находилась на высоте двухсот футов над уровнем моря.

— А если это так, — заключил он, — то нам понадобится еще пять-шесть часов, чтобы достичь вершины.

— Прекрасно, — обрадовался Фриц, — значит, когда мы придем туда, будет еще совсем светло, и в случае необходимости у нас будет в запасе время, чтобы спуститься вниз.

— Вы правы, Фриц, но при одном условии: если дорога не удлинится многочисленными поворотами.

— Да и вообще неизвестно, приведет ли она к вершине, — засомневался Франц.

— Выведет ли ущелье к вершине или хотя бы к склону скалы, что сейчас об этом гадать. Ведь от этого все равно ничего не изменится. Будем принимать вещи такими, какие они есть, — рассудил мудрый боцман.

Разумная мысль! Но какое горькое разочарование, какой удар обрушатся на этих мужественных людей, если ущелье не выведет наружу…

После короткого получасового отдыха отправились дальше. Ущелье достигло в ширину уже десяти — двенадцати футов, но становилось все более извилистым, сплошь усеянным по песчаному дну мелкими камешками и полностью лишенным растительности, а это наводило на мрачные мысли. Это значило, что вершина горы скорее всего такая же бесплодная, ибо в противном случае в ущелье непременно попали бы семена или ростки, принесенные дождями, и они бы выросли, а так ничего… даже пучка мхов или лишайников!

Около двух часов дня устроили привал на обед, выбрав на этот раз маленькую полянку, освещаемую солнечными лучами с запада. По расчетам капитана, они находились сейчас на высоте 700–800 футов, так что появилась надежда, что вершинного плато можно будет достичь.

Когда закончили обед, Фриц обратился к сидящей рядом Дженни:

— Дженни, советую тебе остаться здесь вместе с госпожой Уолстон и Долли. С вами будет Франц, а мы, капитан Гульд, Джон Блок, Джеймс и я, попытаемся достичь вершины. Опасность заблудиться нам не угрожает. На обратном пути мы встретим вас здесь… Вам нет никакой необходимости тратить понапрасну силы.

Но Дженни, а ее горячо поддержали Долли и Сузан, так настойчиво просила мужа отказаться от этого замысла, что он вынужден был уступить ей, тем более что и Гарри Гульд стал на сторону женщин.

В три часа восхождение продолжили, с первых же шагов стало ясно, что трудности возрастают. Очень крутой склон, частые осыпи, которые делали подъем весьма трудным, и камни, которые скользили и сыпались. Гарри Гульд и Фриц предпринимали сейчас все возможные меры предосторожности, ущелье теперь настолько расширилось, что стало похоже на овраг со склонами высотой в двести — триста футов. Одним надо было, взявшись за руки, помогать другим. Впрочем, все давало повод верить, что плато будет достигнуто. Даже альбатрос, раскинув крылья, одним взмахом воспарил вверх, как бы приглашая следовать за ним. О, если бы можно было сопровождать его в полете!

Около пяти часов вечера, после невыносимо трудного подъема, все забрались на вершину скалы. Ни к западу, ни к югу, ни к востоку ничего не было видно… Ничего, кроме безбрежного океана!.. На севере плато продолжало подниматься, но, как высоко, оценить было невозможно, так как гребня не было видно. Возможно, она завершалась острым пиком, обрывавшимся к морю… Так стоит ли карабкаться на него, чтобы поглядеть лишь на горизонт?..

Что и говорить, увиденное ничего, кроме разочарования, не принесло тем, кто надеялся попасть в плодородный, зеленеющий, облесенный край! Перед ними опять оказались пустота и бесплодие, еще более удручающие, чем в Черепашьей бухте, где унылый пейзаж все же оживляли попадающиеся там и тут пятнышки мха на скалах и охапки морских водорослей на песчаном берегу. Бесполезно искать на западе или на востоке очертания континента или острова. Все подтверждало: это изолированный в океане островок. Правда, по протяженности территории он мог быть достаточно большим, так как с северной стороны моря не видно, а вершинное плато, по-видимому, тянется на несколько лье. И это расстояние необходимо пройти, чтобы увидеть море и в северном направлении.

Безмолвно стояли капитан Гульд и его спутники, в то время как рушились их последние надежды. Похоже, им не остается ничего иного, как возвратиться в свой грот и начать подготовку к многомесячной зимовке, ожидая спасения только со стороны открытого океана.

Пошел уже шестой час, и, пока не наступили сумерки, нельзя было терять ни минуты. Разумеется, на спуск потребуется значительно меньше времени, чем на подъем, но в условиях темноты риск оступиться возрастает.

Между тем, раз уж северная часть плато оставалась необследованной, не лучше ли осмотреть ее сейчас, пока еще светло?.. Может быть, стоит остаться здесь, среди разбросанных каменных глыб, на ночлег?.. Это было бы непредусмотрительно… Если погода изменится, где найти укрытие?.. Здравый смысл подсказывал, что начать спуск следует незамедлительно.

И тогда Фриц предложил:

— Дорогая Дженни, пусть Франц отведет тебя в пещеру вместе с Долли, госпожой Уолстон и малышом… Вы не сможете провести ночь на плато. Капитан Гульд, Джон Блок и я останемся здесь, а завтра, когда рассветет, мы закончим обследование…

Дженни не ответила, Сузан и Долли тоже хранили молчание, вопросительно посматривая на нее.

— Это разумное предложение, — вмешался Франц. — На что вы надеетесь, оставаясь здесь?

Дженни замолчала, не спуская глаз с огромного морского пространства, будто ожидала увидеть там огоньки проходящего вдали корабля…

Меж тем солнце стремительно клонилось к горизонту, показавшись на миг из-за туч, которые ветер гнал с севера; и придется по меньшей мере часа два пробираться в полнейшей темноте по ущелью до Черепашьей бухты.

— Дженни, прошу тебя, — нетерпеливо сказал Фриц, — скорее отправляйтесь назад. Мы возвратимся завтра к вечеру. Одного дня нам вполне достаточно…

Дженни, не говоря ни слова, окинула в последний раз окрестности. Все поднялись, готовясь продолжить путь. На мгновение внимание всех привлек верный альбатрос. Летая от горы к горе, он как будто хотел привлечь к чему-то внимание людей, в то время как другие птицы — большие и малые чайки, турпаны — устраивались на ночлег в расщелинах скал.

Молодая женщина понимала, что благоразумнее всего последовать совету мужа, и не без сожаления произнесла со вздохом:

— Пойдем!

— Пойдем! — откликнулся Франц.

Но в этот миг боцман вдруг резко поднялся и, приложив ладонь к уху в виде рупора, стал напряженно прислушиваться.

С северной стороны послышался звук, очень похожий на приглушенный расстоянием выстрел.

— Пушечный залп! — воскликнул Джон Блок.

Глава XXVI

Никто не захотел возвращаться назад. — Ночь на плато. — Спуск по северному склону. — Британский флаг на мачте. — Туманная завеса. — Фриц узнает Новую Швейцарию.

Со сжавшимися от волнения сердцами, едва дыша, все, застыв, посмотрели на север. Невозможно, чтобы они обманулись!.. Слабый морской бриз донес еще несколько отдаленных пушечных выстрелов.

— Похоже, корабль проходит в виду берега, — нарушил молчание капитан.

— Да, подобные выстрелы могут раздаваться только с корабля, и, очень возможно, с наступлением ночи мы увидим его огни, — согласился с ним боцман.

— А вдруг эти сигналы кто-то подает с суши? — заметила Дженни.

— С суши? — удивился Фриц. — Но, дорогая Дженни, тогда получается, что вблизи нашего острова есть какая-то земля…

— Я все же склонен думать, что у северных берегов острова проходит судно, — стоял на своем капитан.

— И по какому поводу оно разразилось артиллерийскими залпами? — с сомнением спросил Джеймс.

— Действительно, по какому поводу? — повторила вслед за ним Дженни.

Если предположить, что это корабль, то он где-то недалеко от берега… И тогда ночью, в полном мраке, будут видны искры зарядов, если он выстрелит еще… или даже огоньки самого корабля… Хотя поскольку выстрелы доносились с севера, а море с этой стороны пока не видно, то, возможно, корабль и не увидят.

Теперь не могло быть и речи о том, чтобы женщины возвращались в Черепашью бухту. Все решили остаться и дожидаться следующего дня, какой бы ни была погода… К несчастью, на этом каменистом месте из-за отсутствия деревьев невозможно разжечь костер и подать тем самым знак кораблю, если он появится с запада или востока.

Далекие орудийные раскаты отозвались в душах тех, кто их слышал, надеждой на спасение. Казалось, эти выстрелы соединяют робинзонов с себе подобными, и, значит, островок не так уж изолирован от мира.

Всем не терпелось обсудить друг с другом это необычное событие, ведь оно, возможно, изменит их судьбу! Все захотели немедленно, не ожидая следующего дня, начать подъем до верхней точки плато, чтобы обозреть северную часть горизонта, откуда доносились пушечные выстрелы! Но надвигался вечер, сумерки сгущались, приближая ночь, безлунную и беззвездную, потому что небо покрылось тучами, которые ветер гнал к югу. Стоит ли рисковать в полной тьме, среди скал?.. То, что было бы очень трудно днем, становилось просто невозможным во мраке.

В конце концов решили устроиться на ночлег прямо здесь, на плато. После непродолжительных поисков боцману удалось найти какое-то убежище, щель между скалами, куда поместились Дженни, Долли, Сузан и Боб. И хотя там не было ни песка, ни сухих водорослей для подстилки, зато имелось укрытие от заметно посвежевшего ветра и даже от дождя, если только тучи могут прохудиться на такой высоте.

И сразу же из мешков вынули провизию и закусили — лучше не надо. Продуктов хватит на несколько дней, и, может быть, не надо будет возвращаться за их пополнением в пещеру.

Ночь была хоть глаз выколи, бесконечная ночь, долгие часы которой никто никогда не забудет, но только не маленький Боб, мирно посапывавший на руках матери. Вокруг царил кромешный мрак, и сигнальные огни корабля были бы видны в море за много лье.

Капитан Гульд и его товарищи по большей части ожидали рассвета на ногах. Их взгляды беспрерывно обшаривали восток, запад и юг в надежде заметить идущий мимо острова корабль, при этом люди боялись, как бы корабль не ушел на север и больше не вернулся. Если бы они находились сейчас в Черепашьей бухте, то постарались бы поскорее разжечь костер на оконечности мыса… Но здесь это было невозможно.

Ни один огонек не сверкнул до наступления рассвета, ни один выстрел не нарушил тишину ночи, ни одно судно не появилось в виду острова.

И у капитана Гульда, и у Фрица, и у Франца, и у боцмана стало даже появляться сомнение, не обманулись ли они, не приняли ли отдаленный шум надвигающейся бури за пушечные выстрелы.

— Нет, нет! Мы не могли ошибиться, — утверждал Фриц. — Это были выстрелы, и они прозвучали с севера, с достаточно далекого расстояния.

— Я тоже в этом уверен, — поддержал молодого человека боцман.

— Но кто и зачем подавал эти сигналы? — продолжал недоумевать Джеймс.

— По двум причинам, — заметил Фриц, — или для приветствия, или для защиты. Я не знаю других поводов, когда на море пускают в ход артиллерию.

— А что, если на острове высадились дикари? — высказал предположение Франц.

— Все может быть, — откликнулся боцман, — но ведь не дикари же палили из пушек!

— А если на острове проживают выходцы из Америки или Европы? — подбросил новую версию Джеймс.

— Прежде всего мы еще не знаем, остров ли это, — заметил капитан Гульд, — и что там, за этой горой. А вдруг мы находимся на большом острове…

— На большом острове? В этой части Тихого океана? — недоверчиво переспросил Фриц. — Но на каком?

— Ну вот что, друзья, — произнес, как всегда, благоразумный Джон Блок, — лучше нам прекратить эту бесполезную дискуссию. Тем более что все равно мы пока не знаем, большой это остров или маленький, в Тихом он океане лежит или в Индийском… Немного терпения, друзья. Наступит день, и мы увидим наконец, что же там, на севере, за этой неприступной скалистой стеной.

— Увидим все или, наоборот, ничего, — произнес Джеймс.

— Но это тоже какое-то знание, — глубокомысленно заметил боцман.

В пять часов утра стала заниматься заря. Восток у горизонта светлел. Все вокруг дышало спокойствием. Ветер к середине ночи затих. Небо освободилось от туч, но над морем повисла туманная пелена, сквозь которую с трудом пробивались первые солнечные лучи. Туман мало-помалу рассеивался, и воздух становился прозрачнее. Еле обозначенная на востоке полоска солнечного света ширилась и округлялась, пока наконец не появился весь огненный диск, заливая яркими лучами водную поверхность.

Взоры всех находившихся на плато устремились на видимую часть океана.

Но ничего похожего на судно, остановленное утренним штилем, там не увидели.

К Гульду подошли Дженни, Долли и Сузан с малышом. Альбатрос, перепрыгивая со скалы на скалу, залетая иногда далеко на север и возвращаясь вновь, словно указывал людям путь.

— Похоже, он зовет нас за собой, — догадалась Дженни.

— Тогда давайте последуем за ним, — воскликнула Долли.

— Но не раньше, чем подкрепимся, — отозвался Гарри Гульд. — Впереди у нас, возможно, несколько часов пути, и надо запастись силами.

Все тут же последовали его совету: быстро выложили провизию, поделив все на равные части, и, наскоро проглотив завтрак, в семь часов отправились в путь, двигаясь к северу.

Продвижение среди скал было очень трудным. Маленькие скалы преодолевали, большие — обходили. Идущие впереди капитан Гульд и боцман выбирали наиболее доступный для пешеходов путь. За ними следовали Фриц и Дженни, Франц и Долли, Джеймс, помогавший жене и ребенку. Нигде нога не встречала траву или песок. Там было только нагромождение каменных глыб, огромное поле эрратических[263] блоков или морен[264]. Над головами летали птицы: чайки, крачки, фрегаты, иногда к ним присоединялся и альбатрос.

Пройдя в гору ценой неимоверных усилий час и едва преодолев одно лье, все почувствовали невероятную усталость и решили немного передохнуть. Ни внешний вид, ни природа плато не изменились.

Видя, как страдают женщины, Фриц опять предложил продолжить подъем лишь втроем, с капитаном Гульдом и Джоном Блоком. Это избавило бы остальных от новых тягот, тем более что усилия могут оказаться напрасными. Но и на этот раз его предложение все единодушно отклонили. Нет, они не хотят разделяться… Все хотят быть наверху в тот момент, когда на севере покажется море, если только покажется.

В девять утра переход продолжился. Туман несколько смягчал действие жгучих солнечных лучей. В такое время года они были бы невыносимы на этой каменистой местности, падая на нее почти отвесно в полуденные часы.

По мере продвижения к северу плато расширялось на запад и на восток, а море, еще недавно видимое в обоих этих направлениях, совершенно скрылось из глаз. Вокруг по-прежнему не было видно ни деревца, ни следа хоть какой-либо растительности. Та же пустота, то же бесплодие.

В одиннадцать часов утра показалась голая конусообразная вершина, она возвышалась над плато примерно на триста футов.

— Вот какую вершину придется еще одолеть, — произнесла Дженни.

— Да… — откликнулся Фриц, — и оттуда, я надеюсь, откроется наконец более широкий горизонт. Но подъем предстоит нелегкий.

В этом сомневаться не приходилось; но стремление увидеть сокрытое оказалось настолько сильным, что никто не хотел оставаться позади, какова бы ни была усталость. Кто знает, не шли ли эти бедные люди к последнему разочарованию, которое развеет их последнюю надежду?..

Больше не останавливаясь, они приближались к конусу, до которого оставалось три четверти лье. Сколько трудностей появлялось на каждом шагу, каким медленным было продвижение через сотни глыб — приходилось их обходить или перелезать через них. Это напоминало скорее карабканье серн, чем шествие пешеходов. Боцман взял на руки маленького Боба у смертельно уставшей матери. Фриц поддерживал Дженни, Франц — Долли, Джеймс — Сузан. Все держались за руки, помогая друг другу в опасных местах.

Миновало два часа пополудни, когда основание конуса было достигнуто. Надо было наконец передохнуть: ведь с последней остановки прошло не менее трех часов, и за это время преодолели всего пятнадцать сотен туазов[265].

Привал сделали короткий, не более двадцати минут, после чего начался последний этап восхождения. Чтобы избавить спутников от утомительного крутого подъема, капитан Гульд вздумал обогнуть конус, но подножие конуса оказалось практически непроходимым. Итак, не оставалось ничего другого, как преодолеть эти триста футов.

С первых же шагов оказалось, что ноги находят между скал опору в грунте с жалкой, но растительностью, а руки могут уцепиться за пучки постенниц. К счастью, подъем оказался более легким, чем предполагали. Всего за полчаса удалось преодолеть половину пути, но тут идущий впереди Фриц вскрикнул от удивления. Все остановились, вопросительно глядя на него.

— Посмотрите туда! — закричал он, указывая рукой на самую вершину.

Там, словно продолжение конуса, торчал какой-то шест, пяти-шести футов высотой.

— Возможно, это ветка, очищенная от листьев, — высказал предположение Франц.

— Нет, это не ветка, — возразил Гарри Гульд.

— Это посох… дорожный посох, — догадался Фриц. — И кто-то установил его на вершине!

— Чтобы он послужил мачтой для флага, — добавил боцман, — и флаг на мачте есть!

Теперь все тоже увидели флаг, под порывами ветра развернувшийся во всю ширь, но издалека трудно было определить его цвет.

— Значит, остров обитаем?! — воскликнул Франц.

— Несомненно, — уверенно подтвердила Дженни.

— По крайней мере, даже если он необитаем, то находится в чьем-то владении.

— Но кому он принадлежит? — спросил Джеймс.

— Или хотя бы чей это флаг? — добавил капитан.

— Флаг английский! — послышался возглас боцмана. — Смотрите — красный фон с яхтой на краю[266]!

Ветер опять развернул флаг, и все теперь увидели, что это действительно флаг Великобритании.

В едином порыве, не договариваясь, они бросились вперед. Сто пятьдесят футов отделяли их от пика. Не чувствуя усталости, не переводя дыхания, увлекаемые какой-то сверхъестественной силой, они поднимались все выше и выше.

Не было еще и трех часов, когда капитан Гульд и его спутники достигли наконец высшей точки горного хребта. Взоры всех устремились на север.

Но путники испытали только разочарование.

Все вокруг покрывал густой туман, так что трудно определить, обрывается ли плато с этой стороны такой же отвесной стеной, как в Черепашьей бухте, или полого опускается вниз. Сквозь не проницаемую туманную завесу ничего невозможно разглядеть, даже солнечные лучи, падающие сейчас с запада, будто застревают в ней.

Но не спускаться же вниз, так и не узнав, что собой представляет северная сторона острова! Решили остаться на вершине до тех пор, пока ветер не разгонит туман.

Развевающийся по ветру британский флаг поднимал общее настроение. Разве это не свидетельство того, что остров нанесен на географическую карту и его широта и долгота четко обозначены на английских картах? И разве услышанные накануне пушечные выстрелы не подтверждают того факта, что проходящие мимо корабли приветствуют подобным образом государственный флаг? Кто знает, может быть, на северном побережье существует и стоянка для кораблей…

Нет ничего удивительного в том, что Великобритания приняла этот остров с его выгодным положением на границе Тихого и Индийского океанов, даже если он совсем небольшой, в свои владения. Вполне возможно также, что это не остров, а малоизвестная часть Австралийского континента, являющегося британской колонией.

Все эти предположения оживленно обсуждались в ожидании, когда наконец прояснится истина.

Дискуссию прервал крик птицы, сопровождаемый энергичными взмахами крыльев.

Это был питомец Дженни, альбатрос. Взлетев в небо, он некоторое время реял над туманом, потом совсем исчез в северном направлении.

Интересно, куда улетела птица?.. Уж не к дальнему ли какому-нибудь берегу?

Ее отлет вызвал у оставшихся на вершине чувство уныния и даже тревоги. Он походил на бегство.

Между тем время шло, а непостоянному по силе ветру не удалось рассеять плотную завесу тумана, белыми кольцами опоясывающего вершину. Неужели до наступления ночи северный горизонт не откроется взорам путников?

Нет, не вся надежда еще потеряна. Густая пелена начала постепенно опускаться вниз, и вот Фриц смог убедиться, что конус не возвышается отвесной скалой, а опускается полого, и склоны, вероятно, тянутся до уровня моря.

Потом ветер усилился, складки флага расправились, и рядом с клубами тумана, на добрую сотню футов стал виден склон.

Это уже не было нагромождение скал — перед глазами предстала тыловая часть хребта, где снова появилась зелень, не доступная взору в течение долгих месяцев…

С какой жадностью смотрели они на обширные зеленые лужайки, кусты алоэ, мастиковые и миртовые деревья, торчавшие там и сям! Все с нетерпением ожидали, когда туман рассеется полностью: ведь так хотелось спуститься с гор еще до наступления ночи!

И вот в восьми или девяти сотнях футов внизу, сквозь разрывы в тумане, выступили лиственные деревья высокоствольного леса, тянувшегося на многие лье; потом показалась плодородная равнина с разбросанными по ней рощицами и группами деревьев, широкие поляны, обширные луга, по которым текли речушки, самая крупная из которых устремлялась на восток, в прибрежную бухту. На запад и восток, до самого горизонта уходило бескрайнее море. Только на севере его не было видно; там была суша — и не островок, а остров… большой остров! Вдалеке смутно вырисовывалась скалистая гряда, шедшая с запада на восток. Не окаймляла ли она побережье?..

— Идемте же! Идемте туда! — воскликнул Фриц.

— Да, идемте! — подхватил Франц. — Еще до наступления темноты мы будем внизу!

— И впервые проведем ночь под сенью деревьев, — добавил капитан Гульд.

Дженни, только что подойдя к Фрицу, спросила, не ждет ли он, чтобы исчезли последние клочья тумана. Океан тогда появится во всей своей безграничности и может быть виден на семь-восемь лье.

Остров… это, конечно, остров! Теперь стало видно, что северное побережье изрезано тремя бухтами разной величины, самая крупная из них располагалась на северо-западе, средняя — на севере, и самая маленькая, но глубже других вдававшаяся в сушу, открывалась на северо-восток. Бухту окаймляли два мыса, один из которых заканчивался довольно высоким обрывом.

А в открытом океане, насколько хватал взгляд, не было видно никакой другой земли… Ни одного паруса не белело на горизонте…

На юге же глаз упирался всего в двух лье в ту самую отвесную стену, которая скрывала Черепашью бухту.

Какой контраст между недавно покинутым бесплодным берегом и этой землей, что раскинулась сейчас перед ними! Какое здесь разнообразие лесов и полей, изобиловавших буйной растительностью тропической зоны… Но нигде не видно было ни деревушки, ни хутора, ни фермы…

И вдруг крик радости, как внезапное озарение, вырвался из груди Фрица, тогда как руки его вытянулись к северу:

— Это же Новая Швейцария!

— Ну конечно! Новая Швейцария! — в крайнем возбуждении закричал Франц.

— Новая Швейцария! — взволнованно повторили за ним Дженни и Долли.

Да! Там, за лесом, за лугами высилась скалистая гряда с ущельем Клюз, выходившим в Зеленую долину!.. А там уже была Земля обетованная, ее леса, фермы, Шакалий ручей!.. Вот Соколиное Гнездо посреди мангрового леса, а дальше Скальный дом, его деревья, загон!.. Этот заливчик слева — Жемчужного залива, а дальше, словно черная точка, Дымящаяся гора, увенчанная вулканическим дымком, бухта Жемчужных Корабликов, за ней виднеется мыс Обманутой Надежды, бухта Спасения, защищенная Акульим островом! А почему бы не с его батареи раздались те выстрелы, которые слышали накануне, раз уж никакого корабля не оказалось ни в бухте, ни в открытом море?..

Но охваченные несказанной радостью пассажиры «Флега» не задумались сейчас об этом. Со слезами на глазах и сердцами, готовыми разорваться от волнения, они присоединились к Францу, благодарившему Всевышнего за чудесное спасение!

Глава XXVII

Грот у подножия горы. — Размышления о недавних событиях. — Переход через лес. — Охота за антилопой. — Река Монтроз. — Зеленая долина. — Ущелье Клюз. — Ночь на ферме Кабаний брод.

В пещере, в которой четыре месяца назад провели ночь господин Уолстон, Эрнст и Жак, готовясь к восхождению на вершину хребта, накануне того дня, когда английский флаг был водружен на пике Йоханна Церматта, в этот вечер царило радостное и вполне понятное оживление. Если в предыдущую ночь никто не мог уснуть от тревожных мыслей, то на этот раз причиной бессонницы стало веселое возбуждение, вызванное последними событиями.

Как только туман рассеялся и была прочитана благодарственная молитва, капитан Гульд и его спутники не желали задерживаться на вершине ни минуты. До наступления темноты еще часа два, и этого времени, полагал капитан, вполне хватит, чтобы добраться до подножия горы.

— Я надеюсь, что отыскать здесь достаточно большую пещеру, чтобы все поместились, не так уж трудно, — заметил он.

— Если нам не повезет и с этим, устроимся прямо под деревом, — с воодушевлением ответил Франц. — Разве это не удовольствие — спать на земле Новой Швейцарии!

Юноша несколько раз громко произнес «Новая Швейцария», что явно доставляло ему удовольствие.

— Ну-ка, Долли, я хочу слышать эти слова из твоих уст!

— Новая Швейцария, — сказала девочка, и при этом ее глаза засветились радостью.

— Новая Швейцария! — повторила в свой черед Дженни, сжимая руку Фрица.

И даже маленький Боб не остался в стороне, он старательно повторял новое для него выражение, за что взрослые расцеловали его милый ротик.

— Друзья мои, — прервал общее ликование капитан Гарри Гульд, — если мы решили спускаться, то нельзя терять времени…

— А ужин? — напомнил Джон Блок. — А позаботиться о запасах на дорогу?

— Дорогой боцман, через два дня мы будем в Скальном доме, — заверил его Франц.

— К тому же на равнинах Новой Швейцарии полно всевозможной дичи! — напомнил Фриц.

— Но можно ли охотиться без ружья? — засомневался Гарри Гульд. — Какими бы ловкими охотниками вы, Фриц и Франц, ни были, вы все равно не сумеете добыть дичь голыми руками.

— Вы забываете, капитан, что у нас есть еще ноги, — усмехнулся Фриц. — Вот увидите, завтра до полудня у нас будет свежее и хорошее мясо вместо надоевших черепах!

— Фриц, не говори о черепахах плохо! — возразила мужу Дженни. — Мы должны быть им благодарны…

— Ты права, дорогая! Однако пора уходить! И Бобу уже надоело здесь, ведь правда, малыш?

— Нет, нет! — запротестовал мальчик. — Но если мама и папа пойдут со мной…

— Да, да, конечно, они пойдут вместе с нами, — заверила его Дженни.

— Идем, идем! — закричали все.

— Уйти и оставить за стеной прекрасный пляж, где столько черепах и моллюсков… А грот, где провизии хватит на несколько недель и на столько же — запасов сухих водорослей?.. И оставить все это ради того, чтобы… — шутливо вопрошал боцман.

— Успокойтесь, Джон Блок. У вас будет еще возможность возвратиться за всеми этими сокровищами, — так же шутливо пообещал ему Фриц.

— И все же… — не унимался Блок.

— Замолчишь ли ты наконец, пустомеля, — засмеялся капитан.

— Молчу, молчу, господин капитан, но позвольте сказать еще только два слова…

— Каких?

— В дорогу!

Следуя уже заведенному обыкновению, маленькую группу возглавил Фриц. За ним в том же порядке, как и при восхождении, последовали все остальные. Без труда достигнув по склонам конуса его подножия, они все так же, без остановки, продолжили спуск. По-видимому, инстинктивно они выбрали ту же дорогу, по которой прошли господин Уолстон, Эрнст и Жак.

Около восьми часов вечера вся группа оказалась у опушки обширного пихтового леса.

И опять, случайно или нет, боцман сразу же наткнулся на грот, послуживший убежищем господину Уолстону и братьям Церматт. И хотя он оказался узким, в нем все же смогли поместиться женщины и ребенок, а мужчины устроились под открытым небом. О том, что пещерой пользовались недавно, они определили по белесому пеплу костра.

Значит, господин Церматт, господин Уолстон, Эрнст и Жак, а может быть и оба семейства в полном составе, уже проходили по этому лесу, взбирались по тому же склону на конус и водрузили на нем британский флаг! И если бы одни пришли сюда немного раньше, а другие немного позже, то в этом месте могла бы произойти их встреча!

После ужина маленький Боб уснул в уголке грота, а взрослые, несмотря на сильную усталость, завели разговор, который невольно коснулся событий, произошедших после бунта на «Флеге».

Теперь многое прояснилось. Все восемь дней, когда капитан Гульд, боцман, Фриц, Франц и Джеймс находились под арестом в трюме, судно направлялось на север. Это можно было объяснить только постоянством встречных ветров, потому что в интересах Роберта Борупта и всего экипажа было, конечно, попасть в дальние моря Тихого океана. И если они не смогли этого сделать, то только потому, что помешала погода, в результате чего «Флег» оказался в северной части Индийского океана. А поскольку шлюпка всего через неделю после того, как была спущена на воду, пристала к южному берегу Новой Швейцарии, то, значит, в тот ужасный день ее отделяло от острова не более сотни лье.

Фриц и Франц не знали южного побережья своего острова, сокрытого от остальной территории высоким горным хребтом. Они лишь видели его очертания, когда впервые вышли в Зеленую долину. Но никому и в голову не пришло, что так разительно может отличаться природа изобильной северной части острова от пустынной, скалистой южной.

Теперь понятно и появление альбатроса на склонах отвесной скалы. После отъезда Дженни птица, по-видимому, возвратилась на Дымящуюся гору, а оттуда иногда прилетала на побережье Новой Швейцарии, никогда не навещая Соколиное Гнездо или Скальный дом. Какую огромную роль сыграла эта верная птица в спасении пассажиров «Флега»! Разве не ей они обязаны тем, что обнаружили второй грот, а потом нашли выход и на северный склон горы?..

Да! Таковы были стечение обстоятельств, последовательность событий, в которых признательные сердца чувствовали вмешательство Провидения. А между тем, несмотря на столько испытаний, столько лишений, даже перед угрозой зимовки, разве теряли они когда-либо свою веру в Бога?..

Ясно, разговор этот затянулся до глубокой ночи, но в конце концов усталость взяла свое, и путешественники уснули спокойным крепким сном. Но уже с первыми лучами солнца, наскоро позавтракав, полные нетерпения, они снова двинулись в путь.

По пути они не раз натыкались в лесу и в полях на следы пребывания здесь людей, подобные пеплу от костра в гроте. Что касается смятых листьев и поломанных веток, то они могли остаться и после прохода животных, травоядных и хищников. Но при обнаружении следов лагерей нельзя было ошибиться.

— Никто другой, — заметил Фриц, — кроме отца и братьев, да господина Уолстона не мог повесить флаг на вершине.

— Если, конечно, не допустить, что он появился там сам по себе, — пошутил боцман.

— Что совсем неудивительно, когда дело касается английского флага, — отпарировал Франц в том же тоне. — Их появилось на всех перекрестках земного шара так много, что можно подумать, будто они вырастают сами собой.

Капитан Гульд не мог не улыбнуться, слыша эту шутливую перепалку. Не исключив такой возможности появления британских флагов, он все же заметил, что к данному случаю это не относится. Этот флаг определенно установлен рукой человека. Похоже, что господин Церматт с кем-нибудь из обитателей Скального дома совершил поход в этот отдаленный район Новой Швейцарии. А если так, то самый короткий и верный способ добраться до дома — это идти по их следам. Ведомое Фрицем общество начало спуск по склонам, частично покрытым лесом. И не очень-то вероятным казалось, что на пути до Земли обетованной им могут встретиться опасности или препятствия. Расстояние между горным хребтом и Скальным домом не превышает восьми лье, следовательно, если проходить по четыре лье в день с остановками по два часа на обед, то можно достичь ущелья Клюз уже к вечеру следующего дня, откуда до Скального дома и Соколиного Гнезда — рукой подать.

— Ах, если бы нам сюда наших бравых буйволов Буяна и Ворчуна или хотя бы онагра Легконогого или страуса Ветрюгу! — размечтался Франц. — С ними мы преодолели бы путь всего за один день!

— Уверена, — пошутила Дженни, — Франц забыл известить по почте, чтобы нам выслали этих животных навстречу.

— Как? Франц? — сделал вид, что удивлен, Фриц. — Ты… такой всегда серьезный… такой предусмотрительный…

— Э-э, нет, я здесь ни при чем, — отпарировал Франц. — Это Дженни забыла привязать к лапке своего альбатроса записку, когда он отправился в полет на север…

— Ах, до чего же я недогадлива, — запричитала Дженни.

— Но можно ли быть уверенным, — вставила Долли, — что птица полетит в нужном нам направлении?

— Кто знает, — ответил Франц. — Все, что с нами сейчас происходит, настолько необычно…

— Ну вот что, друзья, — положил конец шутливой перепалке капитан, — раз уж мы не можем рассчитывать ни на Буяна, ни на Ворчуна, ни на Легконогого и Ветрюгу, то придется надеяться только на свои ноги.

— И ускорить шаг, — добавил Джон Блок.

Намеревались остановиться на обед не ранее полудня. Джеймс, Франц и боцман поочередно несли на руках Боба, хотя мальчугану хотелось шагать по лесной тропке самому. Задержек на пути через лес, стало быть, не было.

Джеймс и Сузан, увидевшие наконец Новую Швейцарию, не переставали восхищаться ее роскошной растительностью. Ничего подобного в своей Капской колонии они не видели. А ведь дорога шла пока по той части острова, которой еще не коснулась рука человека. Что скажут они, когда вступят в обихоженную колонистами местность — цветущую Землю обетованную с ее богатыми фермами, уютными дачами и комфортабельными жилыми постройками!

Но чего по дороге было в изобилии — так это дичи. На каждом шагу попадались агути, пекари, капибары, антилопы, кролики, утки, дрофы, куропатки, тетерева, рябчики, цесарки. Фрицу и Францу приходилось горько сожалеть, что при них нет ружья. Если бы рядом бежали их верные друзья Каштанка и Буланка или хотя бы старый Турок, вздыхали они. Даже орел Фрица, когда был еще жив, добывал своему хозяину всякий раз с полдюжины лакомых кусочков.

Но поскольку ни пекари, ни капибары, ни агути не позволяли приблизиться к себе ни на шаг, то все попытки поймать кого-нибудь из них оказывались безрезультатными. Придется, видимо, за обедом довольствоваться остатками провизии.

Однако вопрос с обедом решился самым неожиданным образом, и вот как это произошло.

Около одиннадцати часов идущий впереди Фриц подал знак остановиться. Его внимание привлекло довольно крупное животное, утоляющее жажду в ручейке на краю небольшой полянки. Это была антилопа. Сколько сочного ароматного мяса получили бы изголодавшиеся путники, если бы им удалось поймать ее!

Самый простой способ, который сразу пришел на ум Фрицу, — не производя шума и не вызывая подозрения у животного, окружить поляну, затем, как только антилопа попытается вырваться из ловушки, — преградить ей путь, схватить, рискуя получить удар рогом, и убить.

Самой сложной представлялась первая часть операции — не вызвать подозрения у животного, обладавшего острым зрением, чутким слухом и тонким обонянием.

Тем не менее решили попытаться. Дженни, Сузан, Долли и Бобу велели держаться за кустами, а Фриц, Франц, Джеймс, Гарри Гульд и Джон Блок, вооружившись единственным имевшимся у них оружием — карманными ножами, начали неслышно окружать поляну, прячась в чаще.

Не проявляя ни малейшего беспокойства, антилопа продолжала спокойно пить воду. Услышав пронзительный крик Фрица, животное мгновенно выпрямилось, вытянув шею, готовясь одним прыжком перемахнуть поляну. Но именно здесь ее и ожидали с ножами в руках Франц и боцман. Если бы они опоздали хоть на долю секунды, антилопа успела бы перескочить через головы людей и оказалась бы недосягаемой.

Животное прыгнуло, но, плохо рассчитав прыжок, упало, опрокинуло боцмана, однако тут же вскочило, чтобы скрыться в лесу. На пути его мгновенно вырос Фриц. Он бросился на антилопу и вонзил ей в бок нож. Этот удар для такого крупного животного не был смертельным. Но на подмогу Фрицу быстро подоспел Гарри Гульд, ударив антилопу с размаха ножом прямо в горло.

На этот раз животное застыло без движения между ветвей, а тем временем боцман с легкостью поднялся на ноги.

— Дьявольское животное, — ворчал отделавшийся несколькими ушибами Джон Блок. — В море меня не раз обдавало волнами, но ни одна из них не заставляла меня так подпрыгнуть!

К месту схватки уже подбежали Джеймс, Дженни, Долли и Сузан.

— Надеюсь, ты не слишком пострадал, Блок? — поинтересовался капитан.

— Пустяки! Царапины! Но унизительно и позорно, когда тебя опрокидывают подобным образом…

— За понесенный моральный ущерб, дорогой Блок, — пообещала Дженни, — вы получите самый лучший кусок.

— Нет, госпожа Фриц, — возразил боцман, — я предпочитаю ту часть, которой мне был нанесен удар, и поскольку это голова, то ее я и съем.

Все принялись разделывать антилопу. Теперь пропитание всей компании до завтрашнего вечера обеспечено, и о нем можно не беспокоиться до самого перехода через ущелье Клюз.

Фриц и Франц не нуждались в советах и рекомендациях по разделке туши. Эту операцию они хорошо изучили в теории и на практике за время многолетнего пребывания на острове, охотясь по лугам и лесам Земли обетованной. Да и боцман орудовал ножом довольно ловко, испытывая при этом определенное удовлетворение. Разрезая на куски антилопу, он как бы рассчитывался с животным за перенесенный позор. Менее чем за четверть часа задние, передние и другие аппетитные части дичи приготовили к зажариванию на костре.

Поскольку время близилось к обеду, то нашли удобное для лагеря место. На полянке с ручейком под кроной манглии Гарри Гульд и Джеймс разожгли костер. Как только сучья обуглились, Фриц уложил прямо на горячие угли лучшие куски мяса, поручив дальнейшие заботы о нем Сузан и Долли.

Дженни нашла здесь же, недалеко от костра, много съедобных корешков, послуживших прекрасной приправой к жареной дичи.

О, можно ли представить себе более изысканное блюдо, чем это пахнущее дымком и угольком жаркое из антилопы!

— До чего же хорошо, — воскликнул Джон Блок, — есть наконец настоящее мясо, которое прежде ходило на ногах, а не ползало по земле!..

— Не будем плохо говорить о черепахах, — урезонил его капитан Гульд, — даже чтобы прославить достоинства антилопы.

— Господин Гульд прав, — поддержала капитана Дженни. — Неизвестно, что стало бы с нами без этих животных, кормивших нас на острове.

— В таком случае да здравствуют черепахи! — воскликнул боцман. — И дайте мне поскорее еще кусочек мяса!

Закончив поистине знатный обед, друзья снова пустились в путь. Времени терять не следовало, чтобы послеполуденный этап довершил дневную норму в четыре лье.

Если бы Фриц и Франц оказались одни, они, не считаясь с усталостью, шли бы всю ночь напролет и во второй половине завтрашнего дня прибыли бы уже в Скальный дом. Но это свое желание братья не высказали вслух, заранее зная, что их одних не отпустят.

Ведь, с другой стороны, им, конечно, хотелось разделить общую радость, когда они вместе дойдут до цели и бросятся в объятия родных, так долго их дожидавшихся и уже отчаявшихся когда-либо увидеть в живых! И вместе со всеми крикнуть: «А вот и мы!»

Вторую часть пути преодолевали так же, как и раньше, с той липа разницей, что приходилось учитывать усталость женщин.

К четырем часам пополудни путешественники без всяких происшествий достигли опушки леса.

Перед их взорами открылись цветущие дали: пышные зеленеющие луга с перелесками и рощицами тянулись до входа в Зеленую долину.

Вдали паслись стада оленей и ланей. Не могло быть и речи об охоте на них. Путешественники заметили также многочисленные группы страусов, они напоминали Фрицу и Францу об их походе в окрестности Арабской башни.

Затем появились несколько громадных слонов, неспешным шагом огибавших подножие горного массива. Как обрадовало бы такое зрелище Жака, будь он с ними!

— Интересно, удалось ли Жаку за время нашего отсутствия, — сказал Фриц, — все же заарканить слона и приручить его, как он это уже проделал с Буяном, Ворчуном и Легконогим?

— Очень может быть, друг мой, — ответила Дженни. — После столь долгого отсутствия мы, конечно, увидим много нового в Новой Швейцарии…

— На нашей второй родине! — с любовью уточнил Франц.

— Я уже представляю себе, — размечталась Долли, — какие новые жилища там появились, новые фермы, может быть, целая деревня!

— Э-э, — протянул боцман, — достаточно уже того, что мы видим вокруг, чтобы иметь представление о вашей Новой Швейцарии. Может ли какой-нибудь другой уголок земли быть прекраснее, чем этот…

— То, что вы видите сейчас, не может сравниться с нашей Землей обетованной, господин Блок, — убежденно сказала Долли.

— Вот именно, — подтвердила Дженни. — И если господин Цер-матт дал ей такое библейское название, то только потому, что она этого заслуживает. И нам, как и древним иудеям, Господь послал счастье ступить на эту благословенную землю.

Джон Блок не стал возражать женщинам, позволяя им убедиться в том, что достоинства Новой Швейцарии нисколько не преувеличены.

В шесть часов вечера Фриц предложил остановиться и заняться приготовлениями к ночлегу, хотя, как и его брат, охотнее продолжил бы путь в Зеленую долину.

В это время года погода держалась устойчивая и ночного холода опасаться не следовало. Капитан Гульд и его товарищи страдали скорее от нестерпимой дневной жары, от которой в полуденные часы не спасали даже широкие кроны деревьев. Видневшиеся вдали изолированные рощицы обещали тень, хотя, чтобы попасть под их кроны, нужно было несколько отклониться в сторону, что, однако, не грозило задержкой в пути.

Вечером все общество собралось у весело потрескивающего костра, опять аппетитно запахло жареным мясом. Эту ночь, несомненно, предстояло провести не в пещере, но усталость оказалась столь велика, что все готовы были уснуть сразу же после ужина.

Из предосторожности решили все-таки организовать ночное дежурство, и это взяли на себя Фриц, Франц и боцман. С наступлением темноты издалека стал доноситься рев хищных животных, как бы напоминавший людям, кто здесь истинный хозяин.

С первыми лучами солнца на следующий день все уже были готовы продолжить путь. К концу дня предполагали достичь ущелья Клюз, если, конечно, не помешает какое-нибудь непредвиденное обстоятельство.

По мере удаления от горного массива дорога становилась все легче, если не считать жгучих солнечных лучей, от которых все время приходилось искать укрытие.

К полудню путь им преградила река шириной девять-десять туазов, стремительно несущая свои воды на север. Возле нее и решили расположиться на обед, а после не оставалось ничего иного, как следовать по ее левому берегу.

Фрицу и Францу эта река была неизвестна, так как во время изучения окрестностей им не доводилось добираться до этих мест. Могли ли они подозревать, что река носит теперь имя Монтроз, как не подозревали и того, что пик, на который все еще вчера с таким трудом взбирались и на котором развевается британский флаг, носит имя Йоханна Церматта! Какая это будет радость для Дженни, когда она узнает, что ее фамилия увековечена в названии самой крупной водной артерии Новой Швейцарии.

Через час пришлось расстаться с рекой, ибо она резко повернула на восток. Еще через два часа идущие впереди Фриц и Франц ступили наконец на территорию, знакомую им обоим.

— Зеленая долина! — воскликнули оба одновременно и поприветствовали ее громким «ура!».

Да, это действительно Зеленая долина, и теперь остается лишь добраться до горной преграды, являющейся естественной границей Земли обетованной, и оказаться в ущелье Клюз.

На этот раз ни осмотрительность, ни усталость, ни голод не могли удержать путников! Вслед за Фрицем и Францем они ускорили шаг, хотя дорога стала круче. Будто невидимая сила толкала их вперед, к цели, которую они совсем недавно едва не отчаялись достичь.

О, если бы судьба оставалась благосклонна к ним до конца, если бы Церматты и Уолстоны оказались сейчас у Кабаньего брода, как обычно в летний сезон!

Но, как говорится, «это было бы уж слишком». И даже никогда не теряющий оптимизма боцман мало надеялся на такую удачу.

И вот наконец достигнут крайний северо-западный участок Зеленой долины, за ним возвышается скалистый барьер. Еще через несколько минут возглавляемый Фрицем маленький отряд подошел к ущелью.

Ограда оказалась в полном порядке. Прочно вделанная в проем между скалами, она могла противостоять натиску самых яростных четвероногих.

— Вот она, дверь в Землю обетованную! — взволнованно воскликнул Фриц.

— Нашу вторую родину, где живут те, кого мы так любим! — дополнила его Дженни.

Теперь оставалось только сдвинуть засов, а это дело нескольких секунд, — и путники с облегчением вздохнули: наконец-то они почти дома, а ведь еще три дня назад дорога казалась такой долгой…

Фриц, Франц и Джон Блок тщательно уложили брусья в расщелину, заделав проход, чтобы через него не проникли ни хищники, ни слоны.

Около половины восьмого, когда вечерние сумерки стали стремительно густеть, как это бывает только в тропиках, Фриц и его спутники подошли к ферме Кабаний брод.

К сожалению, она оказалась пустой, но это не вызвало особого удивления.

Дом находился в хорошем состоянии. Открыв дверь и окна, стали устраиваться; пребывание здесь не должно было продлиться более полусуток.

По заведенной Церматтом привычке в домике могли с удобством расположиться две семьи, посещавшие ферму по нескольку раз в году. Кровати отвели для Дженни, Долли, Сузан, маленького Боба и капитана Гульда. Остальные отправились под навес, где с удовольствием растянулись на душистом ложе из сухой травы.

Кроме того, в Кабаньем броде всегда имелся недельный запас провизии.

И Дженни сразу обнаружила огромные, плетенные из ивовых прутьев корзины, где хранились всевозможные консервы, саго, соленая рыба, мясо. Что касается фруктов — фиг, бананов, груш, манго, яблок, то их можно было нарвать в любом количестве с деревьев, окружающих ферму, так же как и овощей — в огороде…

Не стоит напоминать, что на кухне и в кладовых хранилось предостаточно всевозможной домашней утвари. Воды набрали из бассейна, куда впадал канал от реки Восточной, наполнили ею котелок и установили его на треножник, после чего разожгли огонь. Особую радость доставила возможность предложить друг другу несколько стаканов пальмового вина, бочки с которым хранились в подвале.

— Вот это да! — радостно крякнул боцман. — Сколько же дней мы провели в режиме сухого закона!

— Ну что ж, у нас есть повод для хорошего тоста, — весело отозвался Фриц.

— Поводов сколько угодно, — подхватил боцман. — Нет ничего приятней, чем пить за здоровье друг друга!

— Предлагаю, — сказал Франц, — выпить за встречу с родными!

Звон бокалов и троекратное «ура!» в честь семейств Церматт и Уолстон огласило окрестности фермы.

— Честное слово, — удовлетворенно заметил Джон Блок, — ни в одной английской таверне, да и в любой другой стране, застолье не может сравниться с нашим, у Кабаньего брода!

— И заметьте, любезный Блок, — подчеркнул Фриц, — гостеприимство и обслуживание здесь ничего не стоят!

Когда закончился ужин, Дженни, Долли, Сузан с ребенком пошли в одну комнату, капитан Гульд — в другую, Фриц, Франц, Джеймс и боцман остались под навесом во дворе. И вскоре мы заснули крепким сном, в котором нуждались после столь долгого перехода.

Ночью все было тихо, и все проспали до восхода солнца.

Глава XXVIII

Путь в Соколиное Гнездо. — Канал. — Разгром на ферме. — Воздушный дом. — На вершине манглии. — Дымок над Скальным домом. — Тревога!

Ранним утром следующего дня, наскоро позавтракав остатками вчерашнего ужина, не считая стакана пальмового вина на посошок, Фриц и его товарищи покинули Кабаний брод.

Путь в три лье до Соколиного Гнезда, а именно туда Фриц предложил направиться прежде всего, предполагалось пройти за три часа.

Мы прикинули: к летнему жилищу можно, конечно, добраться и другой дорогой, ведущей на Лесной бугор, мимо Лебяжьего озера, но это немного удлинит путь. Короче пойти по прямой до Соколиного Гнезда, откуда дорога переходит в живописную аллею и тянется вдоль побережья до устья Шакальего ручья, где и располагается Скальный дом.

— Скорее всего оба семейства сейчас находятся в Воздушном замке, — объяснял Фриц свой выбор дороги.

— Хорошо, если это окажется именно так, дорогой, — сказала Дженни, — тогда мы могли бы обнять наших родных на целый час раньше!

— И даже еще скорее, — подхватила Долли, — если они встретятся нам по дороге!

— Только бы они не отправились на Панорамный холм, — заметил Франц. — Тогда придется проделать немалый путь к мысу Обманутой Надежды.

— Не там ли господин Церматт ожидает возвращения «Ликорна»? — поинтересовался капитан Гульд.

— Именно там, господин капитан, — ответил Фриц. — И корвету пора уже появиться у мыса, если только ремонтные работы прошли успешно.

— Лучшее, что можно сейчас сделать, — мудро заметил боцман, — это двинуться в путь. И немедленно. Если никого не застанем в Соколином Гнезде, пойдем в Скальный дом, а если и там никого не окажется, проследуем на Панорамный холм или еще куда-нибудь… В путь, друзья!

Всяческой кухонной утвари и рабочего инвентаря в Кабаньем броде оказалось предостаточно, но бесполезно было бы искать охотничьи ружья или хотя бы порох и патроны. Наезжая на эту ферму, отец и сыновья, конечно, не забывали прихватить с собой оружие, но никогда его не оставляли — из предосторожности. С тех пор как тигры, львы и пантеры не могли преодолеть ущелье Клюз, бояться было больше нечего, чего нельзя сказать о территории между пиком Йоханна Церматта и Зеленой долиной.

Проезжая дорога (колонисты хорошо ее утрамбовали телегой, запряженной буйволами и онагром) пролегала между возделанными зелеными полями и покрытыми пышной растительностью холмами. Капитан Гульд, боцман, Джеймс и Сузан, впервые видевшие это изобилие, не скрывали своего восторга. Они уже не сомневались, что новые колонисты полюбят этот край. Одна Земля обетованная способна принять несколько сотен, а вся Новая Швейцария — тысячи трудолюбивых переселенцев.

После полутора часов хода, преодолев половину расстояния до Соколиного Гнезда, Фриц остановился. Он удивленно смотрел на маленькую речку, о существовании которой до сих пор не знал.

— Вот это новость… — произнес он.

— Действительно, — поддержала Дженни, — я тоже что-то не припомню речки на этом месте…

— Но это же не речка, а скорее канал, — со знанием дела уточнил капитан.

Сомневаться не приходилось — это был канал, вырытый человеческими руками.

— Вы правы, капитан, — подтвердил Фриц. — Насколько я помню, господин Уолстон давно вынашивал мысль отвести воду из Шакальего ручья, наполнить ею Лебяжье озеро, чтобы поднять его уровень даже в жаркий сезон и орошать поля и окрестности Лесного бугра.

Фриц не ошибался, это все знали.

— Да, да, — вспомнил и Франц, — это идея вашего отца, дорогая Долли, и, как мы видим, блестяще приведенная в исполнение.

— Думаю, — заметила Долли, — что и ваш брат Эрнст немало сделал, помогая отцу.

— Возможно… наш ученый Эрнст… — поддержал девушку Фриц.

— А почему бы не неутомимый Жак, а также… сам Йоханн Церматт? — спросил капитан Гульд.

— Ну, конечно, все семейство принимало в этом участие, — засмеялась Дженни.

— Оба семейства, — уточнил Фриц, — правда, сейчас это одна большая семья.

Как всегда, в беседу вовремя вмешался боцман, высказав такое мудрое соображение:

— Проведение канала — несомненно, отличная работа. Но не меньших похвал заслуживает и тот, кому пришла в голову мысль перебросить через него этот мостик. Пройдем же по нему и продолжим путь!

Рассмеявшись, вся компания благополучно перебралась на ту сторону и оказалась в рощице, где протекала небольшая речушка. Отклонясь немного у Соколиного Гнезда, она впадала в залив у Китового острова.

Фриц и Франц, приближаясь к обжитым местам, невольно стали прислушиваться в надежде услышать лай собак или ружейный выстрел. Что мог делать Жак в это прекрасное тихое утро, если не охотиться? Дичи здесь несметное количество; она бегает и летает, то и дело мелькая между деревьев… Если бы у братьев были ружья, они бы не раз выстрелили дублетом. Казалось, пушные и пернатые никогда не были столь обильны в этих местах. Такое изобилие просто потрясло.

Отовсюду доносились щебетанье маленьких пташек, крики куропаток и дроф, болтовня попугаев и даже вой шакалов. Но среди этого многоголосья не слышалось ни ружейных выстрелов, ни лая собак.

Правда, до Соколиного Гнезда еще доброе лье, да и оба семейства могли находиться сейчас в Скальном доме…

Идти осталось совсем немного — по правому берегу речушки до опушки леса, где возвышается огромная манглия, на нижних ветвях которой колонисты устроили себе жилище. Весь этот путь займет не более получаса.

Да, скорее всего, супругов Церматт, Эрнста, Жака, господина Уолстона и его жены нет в Соколином Гнезде. Иначе как объяснить, что они до сих пор никак не обнаружили своего присутствия? Турок, Каштанка и Буланка приветствовали бы радостным лаем молодых хозяев, почувствовав их приближение…

Но в окрестностях Соколиного Гнезда царила полная тишина, и это вызывало легкое беспокойство. В глазах Дженни Фриц увидел тревогу, правда, старательно спрятанную. Франц, охваченный какой-то нервозностью, пошел было вперед, но быстро вернулся. Творилось что-то неладное. Через каких-то десять минут Соколиное Гнездо… Десять?.. Так, значит, они почти пришли?..

— Похоже, — добродушно произнес боцман, чтобы разрядить обстановку, — нам придется прогуляться по вашей прекрасной аллее до Скального дома. Всего лишний час пути… Это пустяки в сравнении с тем, что нам уже пришлось пройти.

Все дружно ускорили шаг.

Но вот и опушка леса, за ней — огромная манглия посреди двора, окруженного живой изгородью.

Фриц и Франц бросились к калитке. Она оказалась открытой, а, приглядевшись, заметили даже, что она наполовину сорвана с петель.

Войдя во двор, братья остановились у маленького внутреннего бассейна.

Вокруг пусто. Ни звука со стороны хлева и птичьего двора, а ведь обычно в летний сезон здесь полно и птицы и скота. Всегда строго поддерживаемый отцом порядок на этот раз нарушен: под навесом в беспорядке валяются ящики, корзины, земледельческие орудия…

Франц побежал к стойлам… В яслях он увидел лишь несколько пучков сухой травы.

Неужто все эти разрушения произвели домашние животные — выломали наружную калитку и вырвались на свободу? Но нет, в окрестностях путникам они не попались… Правда, случалось в прежние годы, что стадо по каким-то причинам переводили на другие фермы… Но чем тогда объяснить весь этот беспорядок?

Как уже известно. Соколиное Гнездо состояло из двух жилищ: одно находилось на мощных ветвях манглии, другое — внизу, между переплетающихся воздушных корней. Над ними возвышалась бамбуковая терраса с железной решеткой, увенчанная крышей из просмоленного мха. За террасой располагались комнаты с перегородками, установленными между корнями деревьев… Но и здесь царили та же тишина, что и во дворе.

— Войдем… — произнес Фриц дрогнувшим голосом.

Все последовали за ним, и кто-то вскрикнул — да, вскрикнул, потому что слова застряли в горле…

Все было перевернуто вверх дном: стулья и стол опрокинуты, сундуки открыты, постельное белье разбросано на полу вперемежку с кухонной утварью. Казалось, Соколиное Гнездо отдали в распоряжение грабителей, поработавших в свое удовольствие. Из солидных запасов провизии, которые всегда имелись в Соколином Гнезде, не осталось ничего. Ни клочка сена в сеннике, ни бочонка вина, пива, ликеров в подвале! Отсутствовало и оружие, если не считать одного заряженного пистолета. Его тут же подобрал боцман, заткнув за пояс. А ведь в Соколином Гнезде во время охотничьего сезона всегда были ружья и карабины!

Всех ошеломило это опустошение, такое неожиданное… Неужели нечто подобное произошло и в Скальном доме, на Лесном бугре и Сахарной Голове, на Панорамном холме? И почему тогда грабители не тронули Кабаний брод? И кто они, эти грабители? Откуда взялись?

— Друзья мои, — нарушил молчание капитан Гульд, — случилось какое-то несчастье. Но, может быть, не такое уж непоправимое…

Никто не откликнулся, да и что могли сказать на это Фриц, Франц, Дженни?.. Добраться наконец до Земли обетованной, не помнить себя от радости — и что увидеть в Соколином Гнезде?.. Разгром и опустошение!

Что же могло здесь произойти? Нападение пиратов, которых немало в этой части Индийского океана, выбравших надежным убежищем Андаманские и Никобарские острова? Смогли ли обитатели Скального дома вовремя спрятаться в какой-то иной части острова или даже покинуть его? А если они попали в руки морских разбойников или погибли, защищаясь? И наконец, очень важно знать, когда это случилось — несколько месяцев, несколько недель, несколько дней назад? Как жаль, что «Ликорн» не прибыл вовремя!..

Дженни всеми силами сдерживала слезы, а Сузан и Долли плакали навзрыд. Фриц с трудом удерживал Франца, готового броситься в одиночку на поиски отца, матери, братьев… Гарри Гульд и боцман несколько раз обошли комнаты, все закоулки двора, но не обнаружили ничего, что могло бы пролить свет на случившееся.

Необходимо незамедлительно принять какое-то решение. Оставаться в Соколином Гнезде, ожидая дальнейшего развития событий, или же отправиться в Скальный дом? Оставить на месте женщин под защитой Джеймса, а мужчинам произвести разведку местности? Двигаться вдоль побережья или среди полей?

Как бы то ни было, но необходимо выйти из состояния неопределенности, даже если правда не оставит никакой надежды!

— Попытаемся добраться до Скального дома, — сказал Фриц, думая, что выражает общее настроение.

— И выходим немедленно, — подхватил Франц.

— Я вместе с вами, — заявил капитан Гульд.

— И я… — присоединился боцман.

— В таком случае, — сказал Фриц, — Дженни, Долли и Сузан останутся здесь с Джеймсом. Для большей безопасности лучше подняться наверх…

— Прежде чем уходить, неплохо бы подняться наверх всем, вдруг мы что-нибудь увидим оттуда, — предложил Джон Блок.

Это были разумные слова. Из Воздушного замка, и в особенности с вершины дерева, открывался вид на значительную часть Земли обетованной, океанские дали на востоке и прибрежную полосу в три лье между бухтой Спасения и мысом Обманутой Надежды.

— Согласен! Поднимаемся на вершину! — одобрил предложение боцмана Фриц.

Возможно, жилище, устроенное среди ветвей, именно благодаря густоте кроны, избежало разгрома? Скрытая листвой дверь, выходящая к лестнице, устроенной внутри полого ствола, не имела никаких следов вероломного нападения.

Дверь оказалась запертой, и Фрицу пришлось приложить немалые усилия, чтобы взломать замок.

Через несколько секунд он и его спутники, пройдя по лестнице, освещенной через узкие амбразуры в стволе дерева, оказались на круглом балкончике, полностью укрытом вьющимися растениями.

Фриц и Франц бросились в комнаты. Они оказались в полном порядке, постельные принадлежности и мебель на своих обычных местах. Значит, грабители действительно не заметили со двора двери, ведущей наверх, и это лишний раз доказывает, каким продуманным было устройство Воздушного замка. За двенадцать лет крона огромного дерева так разрослась, что жилище стало невозможно рассмотреть не только с опушки рощи, но и от самого основания дерева.

Дженни, которая провела здесь не один день, показала эти комнаты Долли и Сузан.

Казалось, госпожа Церматт и госпожа Уолстон специально побеспокоились накануне о продуктах. В комнатах оказались запасы вяленого мяса, муки, риса, консервов, напитков. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. В семье Церматт установилась добрая традиция оставлять продукты на неделю не только в Соколином Гнезде, но и на других фермах — на Лесном бугре. Панорамном холме, Сахарной Голове и Кабаньем броде.

Однако в этой тревожной ситуации о еде никто не думал. Всех волновало лишь одно: кто устроил страшный погром в Соколином Гнезде в самый разгар летнего сезона?

Фриц и боцман взобрались на верхушку манглии и, раздвинув ветви, стали внимательно изучать окрестности.

На север тянулась прибрежная полоса до самой оконечности мыса Обманутой Надежды с фермой Панорамный холм. Но с дерева можно было увидеть только ближайшую ферму Лесной бугор. Ничего подозрительного в этом направлении Фриц и боцман не заметили.

На западе, за каналом, соединяющим Лебяжье озеро с Шакальим ручьем, тянулись земли, орошаемые ручьем Соколиного Гнезда, который Фриц и его товарищи перешли, после того как оставили за собой мостик. Но эти земли, как и вся территория к западу, до ущелья Клюз оказались пустынны.

На востоке виднелся широкий залив, заключенный между Восточным мысом и мысом Обманутой Надежды, за которым закруглялся залив Ликорн. И ни одного паруса в океанской дали, ни одной лодки у побережья! Ничего, кроме водной равнины, из которой лишь на северо-востоке выступали верхушки рифов, о которые когда-то разбился «Лендлорд».

И наконец, на юге, на расстоянии около одного лье отчетливо просматривался вход в бухту Спасения, а далее за выступом прятался Скальный дом.

Правда, из этого жилища и из его пристроек были видны только зеленеющие верхушки деревьев, обрамлявших огород, а далее на юго-западе сверкала линия, фиксировавшая русло Шакальего ручья.

После десятиминутного внимательного изучения местности Фриц и боцман спустились на балкон. Здесь, вооружившись подзорной трубой, которую господин Церматт всегда оставлял в Соколином Гнезде, они снова устремили свои взоры в сторону побережья и Скального дома.

Но никого не было видно. Похоже на то, что ни Церматтов, ни Уолстонов на острове нет…

Правда, пираты могли увезти колонистов на другую ферму или даже в какой-либо отдаленный уголок острова. Но это предположение Гарри Гульд тут же отверг.

— Кем бы ни были эти грабители, но они прибыли сюда морем и скорее всего высадились в бухте Спасения. Однако мы не увидели там кораблей. Поэтому единственное, что приходит на ум… пираты покинули остров… и, возможно, увезли с собой…

Никто не осмелился возразить капитану.

И тем не менее отсутствие каких бы то ни было признаков жизни вокруг Скального дома вызывало большую тревогу. С верхушки дерева не видно было никаких дымов над огородами.

Тогда Гарри Гульд высказал еще одну догадку: не дождавшись прибытия «Ликорна» к намеченному сроку, обе семьи добровольно покинули Новую Швейцарию.

— И каким же образом? — спросил вполне резонно Фриц, хотя ему очень хотелось верить в такую возможность.

— На борту корабля, — ответил капитан, — например, одного из тех, который должен прибыть на остров из Англии, или любого другого, случайно оказавшегося у его берегов…

Это предположение стоило, пожалуй, принять во внимание, однако были серьезные основания считать, что Новую Швейцарию пропавшие оставили не по этой причине.

— Что ж, продолжим разведку далее, — предложил Фриц.

— Продолжим! — согласился Франц.

Фриц уже собирался спуститься, когда его остановил возглас Дженни:

— Дымок!.. Кажется, я вижу над Скальным домом дымок!

Схватив подзорную трубу, Фриц повернулся к югу, и в течение минуты глаз его не отрывался от окуляра.

Дженни не ошиблась. Сквозь густую листву пробивался дымок, становясь все гуще и отчетливее на фоне скал, прикрывавших Скальный дом сзади.

— Они там! Там!.. — закричал Франц. — И мы должны быть рядом с ними!

В этом никто теперь не сомневался. Все мгновенно воспряли духом, забыв разом тревожную обстановку в Соколином Гнезде: пустые стойла, разгром в летнем доме… Но трезвый ум капитана Гульда столь же быстро развеял эйфорию: дымок свидетельствует о том, что Скальный дом обитаем, но ведь там могут быть и грабители… Самое благоразумное — приблизиться осторожно. Поэтому лучше пробираться не по аллее, ведущей к Шакальему ручью, а через поля, скрываясь за холмами, и так подойти к мостику незамеченными.

Когда все уже приготовились уходить, Дженни, опустив подзорную трубу, вдруг сказала:

— И все же оба семейства — на острове. А доказательство тому — флаг, развевающийся на Акульем острове.

Как же они до сих пор не обратили внимание на это! Действительно, над островком как ни в чем не бывало продолжал развеваться красно-белый флаг Новой Швейцарии! Значит, Уолстон, Церматт, их жены и дети на острове? А может быть, флаг оставили по привычке?

Никому не хотелось спорить по этому поводу. В конце концов все выяснится через час… в Скальном доме.

— Идемте! Идемте! — заторопил всех Франц, направляясь к лестнице.

— Стойте! Стойте! — сказал, вдруг понизив голос, боцман.

Забравшись на балкон и раздвинув зелень, он выглянул наружу, открыв вид на бухту Спасения. Встревоженный чем-то, он тут же отпрянул назад.

— Что там?.. — спросил Фриц.

— Дикари! — ответил Джон Блок.

Глава XXIX

Друзья строят предположение и ищут решение. — Выстрел из пушки с Акульего острова. — Обследование берега. — Пирога туземцев выручает путешественников.

Было половина третьего пополудни. Жаркие солнечные лучи, почти отвесные в это время, с трудом проникали сквозь густую листву манглии. Фриц и вся остальная компания скрылись за ней, чтобы спрятаться от дикарей, высадившихся на берег.

Группа из пяти человек, полуобнаженных, с черной кожей, какая обычно и бывает у туземцев Западной Австралии, вооруженных луками и стрелами, быстро шла по аллее.

Конечно, это не все туземцы, захватившие берег. Но что же стало с господином Церматтом и остальными? Успели они убежать или погибли в неравной схватке? Действительно, как заметил Джон Блок, число прибывших на остров туземцев не ограничивалось полудюжиной. Иначе с такой малостью господину Церматту, двум его сыновьям и господину Уолстону было бы нечего делать. По-видимому, высадился целый отряд, прибывший на Новую Швейцарию на флотилии пирог. Сейчас эта флотилия стоит скорее всего в бухте рядом со шлюпкой и шаландой колонистов. И если ее не заметили с высоты манглии, то виноват в этом выступ, закрывающий бухту Спасения…

Но где же тогда находятся семьи Церматт и Уолстон? Если их нет ни в Соколином Гнезде, ни в его окрестностях, не следует ли из этого, что дикари захватили колонистов в плен и у бедняг не было ни времени, ни возможности найти убежище в какой-либо из ферм… или, что самое страшное… вдруг туземцы уже расправились с ними?

Теперь все понятно: и разгром в Соколином Гнезде, и опустошение территории между Лебяжьим озером и побережьем!.. Несчастными и подавленными чувствовали себя Дженни, Фриц и Франц… Как и Джеймс, его жена и сестра… Под угрозой оказалась надежда, еще недавно такая реальная, встретить и обнять наконец своих родных и друзей… В то время как Гарри Гульд с боцманом не выпускали из поля зрения дикарей, женщины дали волю слезам и отчаянию…

И вот последняя гипотеза: может быть, обе семьи скрылись на западе, в той части острова, которая находится по ту сторону Жемчужного залива?.. Если они заметили издалека приближение пирог к бухте Спасения, то им хватило, наверное, времени, погрузив на телегу провизию и оружие, пуститься наутек… Но никто не осмеливался в это поверить!..

Гарри Гульд и Джон Блок продолжали следить за приближающимися дикарями.

Может быть, они собираются войти снова во двор и проникнуть в жилище, уже разгромленное и разоренное?.. В таком случае может быть обнаружена и дверь, ведущая на винтовую лестницу. Но дикарей всего пятеро. Когда они поднимутся один за другим, их легко будет ошеломить, а потом перебросить через перила вниз, с высоты сорока — пятидесяти футов…

— Если после такого кульбита, — проговорил боцман, — у них останутся целыми ноги, чтобы дойти до Скального дома, значит, они происходят не от обезьян, а от кошек!

Между тем пятерка достигла конца аллеи и остановилась. Фриц, Гарри Гульд и боцман насторожились: что собираются дикари делать в Соколином Гнезде?.. Если раньше Воздушный замок ускользнул от их внимания, то не удастся ли им обнаружить его теперь, а заодно и тех, кто в нем прячется? И тогда они приведут подмогу, а справиться с сотней туземцев Фриц и его друзья не смогут…

Миновав прогалину, дикари обошли забор. Трое из пяти проникли во двор, зашли под навес и тотчас вышли, прихватив рыбацкие принадлежности.

— Однако эти негодяи не церемонятся! — с негодованием прошипел боцман.

— На берегу их ждет лодка, значит, они решили ловить рыбу вдоль берега, — заметил Гарри Гульд.

— Сейчас мы это узнаем, мой капитан, — сказал боцман.

Трое туземцев подошли к ожидавшим их товарищам, и все вместе повернули на узкую тропку, окаймленную терновником, и стали спускаться по правому берегу ручья Соколиного Гнезда к морю. Они оставались в поле зрения еще некоторое время, пока не достигли поворота русла к Фламинговому болотцу. Свернув налево, дикари скрылись из виду. Скоро они подойдут к берегу и тогда опять окажутся в зоне видимости. Там туземцев скорее всего ждет лодка для рыбной ловли вблизи Соколиного Гнезда.

Гарри Гульд и Джон Блок продолжали наблюдать, а Дженни, переборов боль, которую Долли и Сузан никак не могли одолеть, подошла к Фрицу.

— Что будем делать, дорогой? — спросила она.

Фриц посмотрел на жену, не зная, что ответить.

— Что делать?.. — повторил капитан. — Именно это мы должны сейчас решить. Прежде всего сойдем с балкона, где нас легко заметить…

Когда все собрались в комнате, рядом с которой спал маленький Боб, Фриц постарался успокоить Дженни.

— Дорогая… надеюсь, не все еще потеряно, есть надежда, что наших близких не застали врасплох… Отец и господин Уолстон наверняка увидели пироги издалека. Скорее всего они успели укрыться на одной из ферм или в глубине леса за Жемчужным заливом, куда дикари не решились сунуться. По моему мнению, они боятся удаляться от берега…

— Я тоже так думаю, — поддержал Фрица капитан Гульд. — Господин Церматт и господин Уолстон, несомненно, успели спрятаться со своими семьями…

— О, я в этом тоже не сомневаюсь, — взволнованно заверила Дженни. — Дорогая Долли, Сузан, не отчаивайтесь… не плачьте! Вы скоро увидите своих родителей, а вы, Фриц и Франц, своих!

Молодая женщина говорила это с такой убежденностью, что после ее слов надежда воскресла, и Франц, взяв ее за руку, сказал:

— Моя дорогая Дженни, сам Бог говорит твоими устами!

А вот к какому выводу пришел капитан после некоторого раздумья. Совершенно исключается, что дикари захватили Скальный дом врасплох: причалить к незнакомому берегу ночью они не рискнули бы. А днем, откуда бы туземцы ни прибыли в бухту Спасения — с востока или запада, — они прошли бы между Восточным мысом и мысом Обманутой Надежды. И разве не хватило бы времени Церматту, Уолстону, Эрнсту или Жаку, чтобы заметить их издали и укрыться в какой-нибудь другой части острова?

— И даже если высадка туземцев произошла недавно, то наших близких могло и не быть в Скальном доме. Ведь в это время они, как обычно, посещают дальние и ближние фермы, — высказал предположение Фриц. — Если их нет у Кабаньего брода, то остаются окруженные густыми лесами Лесной бугор и Сахарная Голова.

— Так, может, нам сейчас же и отправиться на Сахарную Голову? — предложил Франц.

— Согласен, — сказал Джон Блок, — но не ранее наступления ночи.

— Нет… сейчас же… сию минуту, — упорно твердил Франц, не желая слышать никаких возражений. — Если вы не согласны, я отправлюсь один… Два с половиной лье туда и столько же обратно, то есть через три часа я уже возвращусь, и мы будем знать, что делать дальше…

— Нет, Франц, нет! — решительно запротестовал Фриц. — В на* шем положении это слишком неосторожно. Я не разрешаю тебе уходить одному, в конце концов, я как старший брат приказываю не предпринимать никаких самостоятельных шагов…

— Фриц, ты хочешь мне помешать…

— Да, я вынужден тебе помешать совершить опрометчивый поступок.

— Франц, — обратилась Долли к молодому человеку, — я вас умоляю, послушайтесь брата…

Но возбужденный Франц ничего не желал слышать и уже направился к лестнице.

— Ладно! — вмешался боцман. — Если нужна разведка, проведем ее не дожидаясь ночи… Но не отправиться ли на Сахарную Голову всем вместе?

— Пусть будет так, — отозвался Франц.

— Только… — продолжал боцман, обращаясь к Фрицу, — почему именно на Сахарную Голову?

— А куда же?

— В Скальный дом! — ответил Джон Блок.

Неожиданное для всех предложение боцмана вызвало горячий спор, результатом которого стало решение о походе в Скальный дом.

Действительно, если Церматт и Уолстон с женами и детьми попали в руки туземцев и оказались их пленниками, то находиться они должны только там, ибо дым показывает, что Скальный дом обитаем. И необходимо как можно скорее дать им знать, что на остров вернулись их родные и близкие, которых они ждали с таким нетерпением…

— В Скальный дом?.. — на мгновение задумавшись, повторил капитан. — Пожалуй… но надо ли отправляться всем?

— Всем? Думаю, нет… — ответил Фриц. — Вдвоем или втроем, но только с наступлением ночи…

— Ночи? Опять ждать?.. — возмутился Франц, настроенный более чем когда-либо решительно. — Нет, я иду в Скальный дом немедленно…

— Но ты не подумал о дикарях, рыскающих по окрестностям. Если ты и не попадешь им в руки, то как при свете дня проникнешь в Скальный дом, если он находится в их руках?

— Пока я ничего не могу тебе сказать, Фриц. Знаю лишь одно — я доберусь туда любой ценой и узнаю, там ли наши семьи… после чего тут же возвращусь назад!

— Дорогой мой Франц, — возразил Гарри Гульд, — ваше нетерпение мне понятно, я полностью его разделяю!.. Но, прошу вас, прислушайтесь к разумным словам… Если дикари захватят вас… они примутся искать всех нас… и тогда ни на Лесном бугре, ни в других местах нам не будет покоя…

Да, положение в таком случае осложнилось бы, и в конце концов туземцы обнаружили бы место, где нашли временное убежище Фриц и его товарищи.

Фриц снова принялся убеждать Франца, и тот наконец сдался, подчиняясь авторитету старшего брата.

Договорились о том, что, как только сгустятся сумерки, Франц и боцман покинут Соколиное Гнездо. Конечно, на эту операцию, полную опасностей, лучше отправиться вдвоем. Проскользнув незаметно вдоль живой изгороди, протянувшейся вдоль всей аллеи, они доберутся до Шакальего ручья и, если перекидной мостик окажется поднятым, достигнут другого берега вплавь. Затем, крадучись, проникнут через сад во двор Скального дома. Через окно попытаются рассмотреть, есть ли внутри пленники. Если их там не окажется, оба вернутся в Соколиное Гнездо и еще до рассвета так же незаметно доберутся до Сахарной Головы.

Итак, следовало ждать наступления темноты. Но как медленно тянется время! Никогда еще капитан Гульд и его друзья не чувствовали себя такими подавленными — даже тогда, когда оказались посреди океана в утлом суденышке, когда шлюпку разбило о скалы в Черепашьей бухте, когда потерпевшие кораблекрушение — а в их числе три женщины и один ребенок — оказались под угрозой зимовки на этом пустынном берегу запертыми в тюрьме, из которой не могли вырваться!

Но во время этих невзгод и бедствий единственным утешением для несчастных была уверенность в том, что их родные в Новой Швейцарии — в полной безопасности! И вот они видят остров во власти толпы туземцев… и не знают, что случилось с их родственниками, друзьями… и могут даже опасаться, не прикончили ли их в кровопролитной схватке…

Солнце меж тем медленно склонялось к горизонту.

…Время от времени то один, то другой, чаще же всех Фриц и боцман, раздвигали незаметно ветви манглии, внимательно изучая пространство между Соколиным Гнездом и побережьем. Они очень хотели бы знать, где сейчас дикари: обосновались в окрестностях Соколиного Гнезда или возвращаются в Скальный дом?

Не считая струйки дыма, поднимавшейся над скалами в южном направлении, возле устья Шакальего ручья ничего подозрительного не было обнаружено.

До четырех часов дня обстановка не изменилась, и компания решила пообедать, воспользовавшись имевшимися под рукой продуктами. Кто знает, когда предоставится возможность поесть в следующий раз, после того как из Скального дома прибудут с новостями Франц и боцман и, вероятно, начнется длительный поход на Сахарную Голову?

Как раз в этот момент прозвучал выстрел.

— Что это? — встревожилась Дженни и хотела броситься к окну, но Фриц удержал ее.

— Не пушечный ли это выстрел? — предположил Франц.

— Да, несомненно, стреляли из пушки! — подтвердил боцман.

— Но кто бы это мог стрелять? — спросил Фриц.

— Может быть, корабль, показавшийся в виду острова… — с надеждой произнес Джеймс.

— А что, если это «Ликорн»? — воскликнула Дженни.

— Тогда он должен находиться недалеко от берега, так как выстрел прозвучал с очень небольшого расстояния, — отметил боцман.

— Идите сюда, на балкон! — крикнул Франц и первым бросился туда.

— Постарайтесь не высовываться, чтобы вас не увидели бандиты, они могут быть поблизости, — предупредил капитан.

Все взоры устремились к морю.

Никакого корабля не было видно, хотя, судя по близости выстрела, он должен находиться где-то возле Китового острова. Но боцман разглядел одинокую лодку, в которой сидели двое. Она пыталась приблизиться к пляжу Соколиного Гнезда.

— Может, это Эрнст и Жак? — прошептала Дженни.

— Нет… двое в лодке — туземцы, а лодка — это пирога, — ответил Фриц.

— Но почему же они спасаются? — спросил Франц. — Может, их кто-то преследует?

Фриц слегка вскрикнул — от радости и удивления одновременно!

Он заметил облачко дыма, вслед за тем вспыхнул огонь и раздался второй выстрел, который тут же повторило эхо в прибрежных скалах.

И все увидели, как в двух саженях[267] от пироги в воду упало пушечное ядро, подняв сноп брызг. Лодка, к сожалению, осталась невредимой и с необыкновенной быстротой продолжала приближаться к Соколиному Гнезду.

— Они там… там! — закричал Фриц. — Мой отец, Уолстон… все-все…

— На Акульем острове? — переспросила Дженни.

— Да, на Акульем острове!

Ошибки быть не могло: господа Церматт и Уолстон с семьями сумели укрыться под защитой артиллерийской батареи, и туда осмелились приблизиться дикари. Над островком развевался красный с белым крестом флаг Новой Швейцарии!

Невозможно описать радость, нет, не радость, а ликование, охватившее всех: Фрица, Франца, Дженни, Долли, Джеймса, Сузан. Эти чувства разделяли капитан Гульд и боцман, душой и сердцем породнившиеся с пассажирами «Флега».

Теперь, когда стало ясно, что обитатели Скального дома укрылись на Акульем острове, отпала необходимость добираться до Сахарной Головы и других отдаленных мест Земли обетованной! План проникновения в Скальный дом отпал сам собой. Главная задача сейчас — добраться до Акульего острова, но как это сделать, никому пока не приходило в голову. Правда, с верхушки манглии можно сообщаться с батареей с помощью флажной сигнализации… Конечно, это было бы неблагоразумно, как и стрелять из пистолета: выстрелы могли быть услышаны не только господином Церматтом, но и бродящими вокруг Соколиного Гнезда дикарями. Нет, пока нужно скрыть присутствие капитана Гульда и его спутников в Соколином Гнезде, ибо отразить атаку всей банды, завладевшей Скальным домом, им не удастся.

— Здесь мы в безопасности, — заметил Фриц, — так давайте не ухудшать наше положение…

— Разумеется, — согласился Гульд. — Пока мы не обнаружены, не будем рисковать. Прежде чем начать какие-либо действия, подождем наступления ночи…

— Но как же все-таки добраться до Акульего острова? — задавала себе вопрос Дженни.

— Вплавь, — подсказал Фриц. — Я свободно могу доплыть до острова. А поскольку отец переправил туда всех на шаланде, то на ней же я возвращусь за вами…

— Но Фриц, друг мой, — стала нерешительно возражать Дженни, — пересечь этот пролив вплавь… возможно ли это?

— Пара пустяков для меня, дорогая жена! — заверил ее супруг.

— Еще неизвестно, — размышлял Джон Блок, — а вдруг эти черномазые оставили пирогу на берегу?..

Едва солнце склонилось к закату, как стало стремительно темнеть. После семи часов, как это обычно и случается в тропиках, уже почти ничего не было видно.

План действий выбрали такой: в восемь часов Фриц, Франц и боцман спускаются во двор; убедившись, что поблизости туземцев нет, пробираются к берегу. Остальные — капитан Гульд, Джеймс Уолстон, Дженни, Долли и Сузан — ждут у дерева сигнала, чтобы присоединиться к троице.

По лестнице спускались ощупью, не желая зажигать фонарь, чтобы не выдать себя. Ни во дворе, ни под навесом никого не оказалось. Туземцы, заходившие днем, могли отправиться в Скальный дом или находиться сейчас на пляже, куда направлялась пирога. Вот про это-то и надо было разузнать.

Но это вовсе не освобождало от необходимости соблюдать осторожность. Фриц и Джон Блок решили добираться до берега вдвоем, а Франц остался у калитки как часовой, готовый в любой момент предупредить оставшихся в Воздушном замке об опасности.

Фриц и боцман прошли за ограду, пересекли полянку, за которой начиналась дорога на Скальный дом, затем, прячась за деревьями, почти ползком, стараясь не производить ни малейшего шума, все время прислушиваясь и озираясь по сторонам, дошли до скал, омываемых морем.

Берег оказался пустынен, как и море; далеко на востоке смутно вырисовывались очертания скалистого мыса. Ни огонька не виднелось как в направлении к Скальному дому, так и на водной глади бухты Спасения. А прямо на расстоянии менее одного лье от берега чернел силуэт Акульего острова.

— Можно идти! — прошептал Фриц.

Дойдя до кромки песка, которую еще покрывала отступившая во время отлива вода, оба не сдержали бы радостных восклицаний, если бы можно было дать выход эмоциям: у самой воды лежала на боку пирога, как видно, та самая, которую приветствовала двумя выстрелами батарея!

— Какое счастье, что ядра в нее не попали! — ликовал Джон Блок. — Иначе она давно была бы на дне. Если такими неловкими оказались Эрнст или Жак, мы обязаны их поблагодарить…

Это маленькое суденышко австралийской постройки, которым управляли с помощью лопатообразного весла, могло вместить пять-шесть человек. Спутников капитана Гульда, которых надо было перевезти на Акулий остров, семеро да еще ребенок. Правда, расстояние небольшое, всего три четверти лье.

— Ладно, потеснимся, — сказал Джон Блок. — Мы не можем сделать два рейса…

— Тем более, — заметил Фриц, — что через час начнется прилив, а течение направлено в бухту Спасения, оно недалеко относит от Акульего острова. Таким образом, нам не придется прилагать особых усилий, чтобы добраться до острова.

— Все складывается отлично, — с облегчением вздохнул боцман. — Кажется, наши трудности заканчиваются…

Сталкивать лодчонку в море не было необходимости — она сама окажется в воде, как только подберется прилив. После этого разведчики покинули берег и благополучно добрались до Соколиного Гнезда, где у калитки их ожидал Франц.

Известие, которое принесли Фриц и боцман, очень обрадовало юношу. До начала прилива предстояло ждать еще целый час. Фриц оставил Франца и боцмана внизу наблюдать за окрестностями, а сам поднялся объявить новость оставшимся в Воздушном замке. Надо ли объяснять, как все обрадовались!

Точно в половине десятого все спустились к подножию дерева.

Франц и Джон Блок ничего подозрительного не заметили. Маленький шорох был бы ими тут же услышан, ибо стояла полная тишина. Окрестности Соколиного Гнезда погрузились в покой и безмолвие.

Фриц, Франц и Гарри Гульд шли впереди, остальные следовали на некотором расстоянии от них, стараясь держаться под прикрытием деревьев.

Пляж выглядел таким же пустынным, как и два часа назад.

Начался прилив, вода уже достигла борта. Оставалось только сесть в лодку, оттолкнуться от берега и поплыть по течению.

Около десяти часов Дженни, Долли и Сузан с ребенком устроились на корме, остальные — между банками. Фриц и Франц взялись за весла.

Вечер был безлунным, так что все надеялись добраться до острова незаметно. Разумеется, выбрать направление на островок, несмотря на полную темноту, не составляло особого труда. Подхваченная течением пирога сама устремилась в нужную сторону.

Все соблюдали полную тишину, боясь произнести даже слово. Сердце каждого сжималось от неизъяснимого волнения. То, что обе семьи спрятались на островке, не вызывало сомнения… А что, если кто-нибудь из родных оказался в плену у дикарей или погиб защищаясь?!

Но с приливной волной нельзя было добраться непосредственно до Акульего острова. В полулье от побережья течение поворачивало, направляясь к устью Шакальего ручья, а далее — в глубину бухты Спасения.

Фриц и Франц гребли изо всех сил в сторону чернеющего острова, откуда не доносилось ни звука, не виднелось ни одного огонька.

Но на батарее должны вести наблюдение отец или господин Уолстон, Эрнст или Жак. И, заметив приближающуюся к острову пирогу, незамедлительно пальнут по ней очередным залпом. Они подумают, что это дикари под покровом ночи делают очередную попытку овладеть островом.

Гребцы не ошиблись. Когда до цели оставалось пять или шесть кабельтовых, там, где находился навес батареи, сверкнул огонек.

Не пламя ли это запада, и не содрогнется ли сейчас воздух от выстрела?

И тогда, уже не опасаясь, что их услышат дикари, боцман поднялся во весь рост и что есть сил закричал:

— Не стреляйте! Не стреляйте!

— Мы ваши друзья! — так же громко крикнул Гарри Гульд.

— Это мы… мы… ваши дети! — вторили им Фриц и Франц.

И едва пирога пристала к берегу, как сидевшие в ней сразу же попали в объятия Церматта, Уолстона, Эрнста и Жака.

Глава XXX

Все вместе. — После ухода «Ликорна». — Отчаяние родителей. — Пироги туземцев. — Уолстоны и Церматты укрываются на Акульем острове.

Через несколько минут оба семейства в полном составе, а также Гарри Гульд и боцман собрались в большом амбаре, в самом центре острова в пяти шагах от холма с батареей, над которым развевался флаг Новой Швейцарии.

Невозможно описать словами сцену радостной встречи, в которой смешались жаркие объятия, счастливые возгласы, слезы радости и общее ликование. Церматты, отец и мать, братья Эрнст и Жак не могли наглядеться на Фрица, Франца и Дженни, а господин и госпожа Уолстон покрывали бесчисленными поцелуями маленького Боба, радостно обнимали Джеймса, Долли и Сузан. Затем Церматты и Уолстоны бросились к капитану Гульду и боцману, горячо пожимая им руки и выражая признательность и благодарность.

Когда наконец улеглась первая волна радости и все немного успокоились, начались рассказы о том, что произошло за эти четырнадцать месяцев, с тех пор как «Ликорн» с Дженни, Фрицем и Францем на борту исчез за мысом Обманутой Надежды. Но, прежде чем вернуться к прошлому, надо было заняться текущими делами. Хотя семьи теперь воссоединились, они находились в не менее опасном положении… В конце концов, когда закончатся боеприпасы или будут съедены все продукты, дикари завладеют островком… В самом деле, откуда ждать помощи господину Церматту и всем остальным?

Фриц кратко рассказал, что пришлось пережить им за это время: о вынужденном ремонте «Ликорна» в Кейптауне, о бунте на борту «Флега», о плавании в шлюпке по океану, о том, как они оказались на незнакомом пустынном берегу, об обстоятельствах, при которых узнали, что перед ними Новая Швейцария, о том, как пробирались к Земле обетованной, как добрались до Соколиного Гнезда, как обнаружили туземцев…

— Но где же они теперь? — спросил Фриц, закончив свой рассказ.

— В Скальном доме, — ответил отец.

— И много их?

— Не меньше сотни… они приплыли на дюжине пирог… и, вероятнее всего, с австралийского берега…

— Слава Богу, вам удалось от них убежать, — сказала Дженни.

— Да, дочка, — ответил господин Церматт, — Увидев, сколько пирог обогнуло мыс Восточный и направляется в бухту Спасения, мы сразу поспешили на Акулий остров, собираясь защищаться…

— Но дикарям ведь известно, что вы на островке, — заметил Фриц.

— Да, конечно, они это знают, но, благодарение Богу, пока не смогут сюда высадиться… и наш флаг по-прежнему на своем месте… — ответил отец.

А вот как эти последние месяцы разворачивались события на острове…

После экскурсии на восточный берег острова, в которой приняли участие оба семейства и которая завершилась открытием реки Монтроз, с началом летнего сезона в Скальном доме стали готовиться к новому походу. Для осмотра южной горной цепи отправились в путь господин Уолстон, Эрнст и Жак; они водрузили на вершине пика Йоханна Церматта британский флаг. Все это произошло за двенадцать дней до того, как шлюпку с капитаном Гульдом и его друзьями принесло волной к южному берегу острова. Если бы экскурсию продолжили по другую сторону хребта, то… они непременно встретили бы капитана Гульда в Черепашьей бухте! И в таком случае скольких невзгод и волнений удалось бы избежать и одной, и другой стороне! Но, как мы знаем, господин Уолстон и оба брата не решились рисковать на бесплодном плато, которое уходило на юг, и поспешили в направлении Зеленой долины.

Благодарные слушатели внимали и рассказу о том, как Жак, увлеченный преследованием слоненка, наткнулся на лагерь туземцев, как они его пленили и как ему удалось ускользнуть от них. Благодаря этому случаю обитателям Скального дома стало известно о высадке целой толпы туземцев на восточном берегу острова.

О страхе, который испытали тогда обе семьи, теперь уже решено было не говорить. Как и об ожидании нападения на Скальный дом, об организации круглосуточного дежурства…

В течение трех месяцев не произошло никаких тревожных событий. Дикари не показывались ни со стороны Восточного мыса, ни из внутренних районов Земли обетованной. Можно было даже подумать, что они окончательно покинули остров.

Впрочем, не это более всего волновало колонистов. «Ликорн», прибытие которого ожидалось в сентябре или октябре, не появился у берегов Новой Швейцарии. Жак почти не покидал Панорамный холм, до боли в глазах вглядываясь в морскую даль в надежде заметить на горизонте корвет. Но каждый раз возвращался в Скальный дом так и не увидев его.

Кстати, надо сказать, чтобы уж больше к этому не возвращаться: корабль, замеченный Уолстоном, Эрнстом и Жаком, когда они находились на пике Йоханна Церматта, мог быть только «Флегом», о чем свидетельствовало совпадение дат. Трехмачтовое судно, попавшее в руки негодяя Борупта, приблизившись к острову, повернуло в сторону Зондских островов, и больше о нем никто никогда не слышал.

Наконец прошли последние недели года, тоска сменилась отчаянием. Минуло уже пятнадцать месяцев, как «Ликорн» покинул Новую Швейцарию, и надежды увидеть его снова у берегов острова не осталось никакой. Женщины оплакивали без вести пропавших. У всех опустились руки.

«Зачем заботиться о процветании острова? — думали они. — Строить фермы, засевать новые поля, орошать землю, плодородие которой и без того намного превышает наши потребности?.. Зачем все это, если дети, братья, сестры и друзья никогда не возвратятся на свою вторую родину, где мы были так счастливы и могли бы быть счастливы еще очень долго?..»

И после крайне долгого отсутствия «Ликорна» пришлось поверить в то, что он потерпел крушение в открытом море, пошел ко дну со всеми людьми и имуществом и новостей о нем больше не будет ни в Англии, ни в Земле обетованной!..

Если бы все шло по плану, то корвет, учитывая даже остановку на несколько дней в Кейптауне, через три месяца после выхода из бухты Спасения должен был прибыть в Портсмут, порт его приписки[268]. Оттуда несколько месяцев спустя он ушел бы назначением в Новую Швейцарию, а вскоре множество кораблей с эмигрантами отправились бы в новую английскую колонию. Поскольку никакой корабль за эти долгие месяцы не появился в этой части Индийского океана, выходит, что «Ликорн» погиб в одном из опасных районов между Южной Африкой и Австралией, даже не добравшись до первой своей стоянки в Кейптауне. Таким образом, о местоположении Новой Швейцарии по-прежнему никому не известно, об этом никто не узнает, пока какой-нибудь корабль не занесет случайно в эти удаленные от морских путей края.

Да! Подобная череда событий была более чем логичной, как и следствия, из нее вытекающие, в том числе и самое последнее: Новая Швейцария еще не принята в британские колониальные владения.

Обычно колонисты лучшую часть года — летний сезон — проводили в Соколином Гнезде, отводя одну неделю на посещение других ферм — Лесного бугра, Сахарной Головы, Панорамного холма и дачи Кабаний брод. Но на этот раз ни Церматты, ни Уолстоны не хотели покидать Скальный дом, ограничивались лишь короткими наездами на фермы, чтобы присмотреть за находящимися там домашними животными. Было приостановлено дальнейшее исследование острова. Ни шлюпка, ни шаланда больше ни разу не обогнули Восточный мыс или мыс Обманутой Надежды. Не навещали даже бухту Жемчужных Корабликов и Жемчужный залив. Лишь несколько раз Жак выходил на каяке в бухту Спасения да без особого удовольствия поохотился в окрестностях Скального дома, оставив отдыхать Ветрюгу, Живчика и Ворчуна. Все многочисленные инженерные работы, задуманные Уолстоном, остались неосуществленными… Зачем? К чему все это? Так сильно было отчаяние несчастных.

День Рождества, 25 декабря, всегда такой праздничный в Скальном доме, стал днем печали и мольбы ко Всевышнему за спасение тех, кого нет здесь, в родном доме.

Так начинался новый, 1817 год. В это лето стояла как никогда прекрасная погода. Но она не радовала колонистов. Щедрость природы оставалась невостребованной: урожай был слишком велик для семи оставшихся в Скальном доме колонистов. Просторное жилище, где еще недавно царили шутки и общее веселье, теперь казалось пустым и унылым…

Госпожа Церматт и госпожа Уолстон не находили себе места при одной только мысли о том, что они сами согласились на отъезд своих детей, более того — содействовали ему, вместо того чтобы довольствоваться тем счастьем, которого было и так много в их доме. Это кара за неблагодарность Господу, все эти годы покровительствовавшему обитателям Скального дома.

Но, с другой стороны, имели ли они право не отпускать детей? Дженни считала долгом увидеть своего отца, а любящий ее Фриц — сопровождать невесту. Франц намеревался передать Долли в руки ее брата Джеймса, а потом, по возвращении «Ликорна», ввести ее в свою семью… А господин Церматт чувствовал себя обязанным привлечь как можно больше новых колонистов для освоения острова.

Все поступали мудро… Но кто мог подумать, что корвет не вернется из путешествия и придется отказаться от надежды его дождаться!..

Но вдруг не все еще потеряно? Разве задержку «Ликорна» нельзя объяснить чем-либо иным, кроме кораблекрушения?.. Например, что-то задержало его в Европе… Поэтому не надо отчаиваться, надо, как и прежде, ожидать появления корвета у Восточного мыса или мыса Обманутой Надежды… И тогда обязательно покажутся его верхние паруса и длинный вымпел на грот-мачте…

Пошла вторая неделя января этого зловещего года. Как-то утром Жак увидел целую флотилию обогнувших Восточный мыс пирог, направляющихся к бухте Спасения. В их появлении не было ничего удивительного: с тех пор как Жак попал в руки дикарей, туземцы не могли успокоиться.

Часа через два пироги, подгоняемые приливом, будут в устье Шакальего ручья… Там, верно, сотня человек, вся куча, высадившаяся на острове. Как оказать им серьезное сопротивление?.. Спрятаться на одной из ферм — Лесном бугре, Кабаньем броде, Панорамном холме, Сахарной Голове или в Соколином Гнезде? Но достаточно ли надежны эти укрытия? Как только захватчики ступят на Землю обетованную, они тут же обшарят все окрестности… Даже если спрятаться где-нибудь в неизвестных районах острова, можно ли быть уверенными, что туземцы не доберутся и туда?

В этих обстоятельствах Уолстон предложил оставить Скальный дом и укрыться на Акульем острове. Следуя на шлюпке вдоль побережья до Соколиного Гнезда, они доберутся туда раньше дикарей. А там, под прикрытием двух батарей, будут иметь шанс защититься, если туземцы сделают попытку овладеть островком.

Впрочем, времени для перевозки вещей и продуктов, необходимых для длительного пребывания, нет. Господин Церматт заберет в шлюпку только предметы первой необходимости. Но это не беда, ведь на крошечном участке суши растут кокосовые пальмы, манглии и другие деревья, течет ручей с прозрачной ключевой водой, не пересыхающий в самое жаркое время, и бегает целое стадо антилоп. Все это обеспечит безбедное существование колонистов в течение нескольких месяцев.

Беспокоило другое: достаточно ли двух орудий, чтобы справиться с флотилией дикарей? Кто знает! Правда, туземцы, должно быть, не ведают о силе огнестрельного оружия, выстрелы из которого посеют между ними панику и страх, не говоря уже о ядрах двух пушек… Но что, если человек пятьдесят все-таки доберутся до острова?

Предложение Уолстона приняли без долгих обсуждений. Жак и Эрнст привели шлюпку к устью Шакальего ручья. Там в нее погрузили ящики с консервами, мукой, рисом и другими продуктами, а также боеприпасы и ружья. Все уселись в лодку, кроме Жака, который решил перегнать на островок свой каяк. Это позволило бы держать связь с берегом. С собой взяли также двух собак, а домашних животных отвязали и выпустили на свободу, где они сами могли найти себе пропитание.

Шлюпка покинула устье Шакальего ручья в тот момент, когда пироги уже показались на траверсе Китового острова, но она не подвергалась риску быть замеченной на этой акватории от Скального дома до Акульего острова.

Уолстон и Эрнст взялись за весла, а Церматт правил так, чтобы, используя возникающие водовороты, без особого труда идти против растущего прилива.

В течение целой мили пришлось бороться с течением, относившим судно в бухту Спасения. И все же через три четверти часа шлюпка, проскользнув между скал, ткнулась в берег у самого подножия батарейного холма. Сразу же стали сносить в амбар привезенные из Скального дома ящики с провизией и боеприпасами. Уолстон и Жак поднялись на холм и заняли место под навесом, откуда открывался прекрасный обзор акватории.

Из предосторожности флаг с мачты сняли, хотя дикари, возможно, уже заметили его — их пироги находились не дальше мили от островка.

Теперь следовало подготовиться к обороне. Никто не сомневался, что нападения долго ждать не придется.

Однако атаки не последовало. Выйдя к острову, пироги направились к югу и, увлеченные течением, поплыли прямо к устью Шакальего ручья. После высадки туземцев лодки нашли приют в маленькой бухточке, где стояла на якоре шаланда.

Вот так протекали события. Прошло две недели. Дикари хозяйничали на побережье, расположившись в Скальном доме, но было непохоже, что они учинили там погром. Этого нельзя было сказать про Соколиное Гнездо. С высоты холма Церматт видел, как дикари, разогнав всех животных, бесчинствуют в комнатах, во дворе, кладовках и сарае.

Очень скоро им стало ясно, что хозяева этой земли укрылись на маленьком островке. Не раз с полдюжины пирог устремлялись к нему, но двух-трех снарядов, пущенных с батареи, оказывалось достаточно, чтобы потопить две-три лодки, а остальные обратить в бегство. Но с этого момента караул пришлось выставлять и днем и ночью. Больше всего надо было опасаться ночной атаки — отразить ее трудней всего.

После того как скрываться уже не имело смысла, Церматт распорядился снова поднять на мачте флаг. Сейчас это было более необходимо, чем когда-либо. Для случайно проходящего мимо Новой Швейцарии корабля флаг послужит сигналом об опасности, угрожающей обитателям острова…

Глава XXXI

Круглосуточное дежурство. — Размещение в большом амбаре. — Четыре дня на острове. — Хитрости туземцев. — Ночная атака. — Последние патроны. — Пушечный выстрел с «Ликорна» прозвучал вовремя.

Последние часы этой ночи, с 24 на 25 января, прошли в разговорах. Столько всего надо было рассказать друг другу о прошедших в разлуке месяцах, поделиться опасениями, связанными с днем нынешним. О сне все забыли, за исключением, конечно, маленького Боба. Но радость встречи не заставила забыть о ночном дежурстве, которое, как уже говорилось, соблюдалось еще более строго, чем дневное. Уолстон, Церматт, Эрнст и Жак сменяли друг друга до самой зари, не оставляли батарею с двумя каронадами, одной заряженной ядром, другой — картечью.

Акулий остров, более вытянутый, чем расположенный в миле севернее, у входа в Фламинговое болотце Китовый остров, представлял собой овал 2600 футов в длину и 700 футов в ширину, таким образом, периметр его составлял около трех четвертей лье. Днем наблюдение было довольно легким, ну а между закатом и восходом солнца, решили, по предложению капитана Гульда, делать обходы вдоль берега.

До рассвета можно было особенно не тревожиться. Дикари знали, что маленький гарнизон на островке, получив вчера подкрепление, может оказать более серьезное сопротивление. Во всяком случае, они заметили исчезновение одной из своих пирог, той самой, которой воспользовались капитан Гульд и его друзья, перебираясь из Соколиного Гнезда на Акулий остров.

— А может быть, они решат, что пирогу унесло приливом… — заметил Фриц.

— В любом случае, друзья мои, — произнес Церматт, — следует усилить наблюдение. Пока туземцы не высадились на островок, бояться нечего. Нас теперь пятнадцать, запасов провизии хватит надолго, к тому же вокруг бегает целое стадо антилоп. Чистая вода в роднике никогда не иссякнет. Что же до боеприпасов, то и их достаточно, несмотря на часто повторяющиеся атаки…

— Но черт возьми, — возмутился Джон Блок, — не вечно же этим бесхвостым обезьянам оставаться на острове!

— Кто знает? — заметила госпожа Церматт. — Раз уж они устроились в Скальном доме, они никуда не уйдут! Ах, как мне жаль наше дорогое жилище! Созданное для наших детей, оно оказалось в руках дикарей!

— Мама, — стала успокаивать госпожу Церматт Дженни, — вряд ли туземцы что-либо разрушат в Скальном доме, они в этом совершенно не заинтересованы!.. Мы найдем дорогой для нас дом таким же, как и прежде, и снова будем в нем счастливы… с Божьей помощью…

— С Божьей помощью, — повторил Франц и добавил: — Бог не оставит нас, после того как соединил чудесным образом…

— О, если бы я был способен сотворить хоть одно чудо! — вздохнул Жак. , — Какое же, господин Жак? — поинтересовался боцман.

— Прежде всего я бы сделал так, чтобы все эти негодяи сменили лагерь, перед тем как еще раз попытаться напасть на островок…

— А затем? — спросил Гарри Гульд.

— Затем, капитан, — продолжал молодой человек, — если они будут и дальше осквернять наш остров своим присутствием, я бы привел в добрый час «Ликорн» или другой корабль, который бы не замедлил показать свой флаг в бухте Спасения…

— Но все это вовсе не чудо, милый Жак, — заметила Дженни. — Так может случиться на самом деле. Когда-нибудь, а возможно, и очень скоро, мы услышим пушечный залп, приветствующий новую английскую колонию…

— Даже странно, что ни один корабль из Англии не добрался до острова, — озабоченно сказал Уолстон.

— Терпение, господин Уолстон, — ответил боцман. — Всему свое время…

— Так угодно Богу, — промолвила госпожа Церматт, тяжело вздохнув; ее вера была поколеблена под ударами жестоких испытаний.

И как было не отчаяться бедной женщине! После стольких лет, потраченных на то, чтобы обустроиться в Новой Швейцарии, начинать все сызнова! Да к тому же на маленьком островке, зависящем от большого… Кто знает, как долго придется чувствовать себя здесь узниками, и не попадут ли они в руки врагов, если помощь извне так и не придет?..

Устраиваться решено было на долгие недели, а может быть, и на месяцы. В достаточно просторном помещении склада разместились все пятнадцать человек: госпожа Церматт, госпожа Уолстон, Дженни, Сузан с ребенком, Анна и Долли — в одном отсеке, мужчины — в другом.

Впрочем, в самый разгар летнего сезона ночи были еще теплыми, а днем вообще стояла невыносимая жара. Поэтому мужчинам — капитану Гульду, боцману, Церматту и Уолстону и их детям, которые с вечера до утра по очереди наблюдали за подходами к островку, — вообще не требовалось никаких удобств, кроме нескольких охапок высушенной на солнце травы.

О питании, как уже объяснил господин Церматт, беспокоиться не стоило. Риса, маниока, муки, копченого мяса, вяленой рыбы, лососей и сельди, не говоря уже о свежей рыбе, которую ловили у подножия утеса, — должно было с лихвой хватить месяцев на шесть. Вкусными, питательными фруктами островитян обеспечивали манглии и кокосовые пальмы. А два бочонка позволяли добавлять по нескольку капель бренди в свежую и чистую родниковую воду.

Единственное, что являлось предметом беспокойства — и весьма серьезного, — это боеприпасы, хотя шлюпка привезла их в достаточном количестве. Но если пороха, ядер и пуль в результате частых нападений будет не хватать, оборонять островок станет невозможно.

Пока Церматт с Эрнстом занимались обустройством вновь прибывших в большом амбаре, Уолстон, Гарри Гульд, Джон Блок, Фриц, Жак и Франц обходили Акулий остров. Почти везде со стороны пляжей, раскинувшихся между мысами, он был легкодоступен. Более всего защищенным от нападения дикарей оказался небольшой возвышенный участок на юго-западе, если смотреть на остров со стороны бухты Спасения. Именно там и располагался батарейный холм. А основанием для него служило нагромождение каменных глыб, куда было бы очень трудно пристать. Однако в других местах легким пирогам хватало воды, для того чтобы подойти вплотную к берегу. Поэтому под усиленным наблюдением держать следовало почти всю прибрежную полосу.

Состояние плантаций произвело на Фрица и Франца самое благоприятное впечатление. Плодоносили манглии, кокосовые пальмы, сосны. Среди сочных трав, покрывавших разноцветным ковром пастбища, спокойно резвились антилопы. Воздух наполняли крики множества птиц, перелетавших с ветки на ветку. Роскошный небосвод изливал свет и тепло на окружающие просторы моря. Насколько сладостной показалась бы сень великолепных деревьев в Скальном доме и Соколином Гнезде.

Через несколько дней после того, как оба семейства нашли убежище на островке, туда прилетела и получила наилучший прием одна птица — тот самый альбатрос с Дымящейся горы, которого Дженни узнала в Черепашьей бухте и который, перемахнув через пик Йоханна Церматта, полетел по направлению к Земле обетованной. По остаткам веревочки на его лапке Жак без труда узнал его. Но на этот раз — увы! — птица не принесла ничего нового!

С высоты батареи капитан Гульд, Фриц, Франц, господин Уолстон, Жак и боцман обозревали широкое морское пространство, простиравшееся на север до мыса Обманутой Надежды, на восток до одноименного мыса, на юг до границы бухты Спасения. В западном направлении, на расстоянии трех четвертей лье, тянулся длинный ряд деревьев, окаймлявших берег от устья Шакальего ручья до леса Соколиного Гнезда. За этой шеренгой нельзя было разглядеть, бродят ли туземцы по территории Земли обетованной или нет.

Как раз в этот момент от входа в бухту Спасения в сторону океана отошли несколько пирог, разгоняемых лопатообразными веслами; приблизиться в зону досягаемости батареи туземцы не решились. Похоже, дикари поняли, какой опасности подвергаются вблизи Акульего острова. Если они и попытаются высадиться здесь, то только глубокой ночью.

Убедившись, что батарея готова открыть огонь из двух своих каронад, все решили спуститься вниз, как вдруг капитан Гульд спросил:

— А где находится пороховой погреб? Уж не в Скальном доме ли?

— Лучше бы, конечно, он был здесь, но, увы, все три бочонка с порохом, оставленные нам «Ликорном», действительно в Скальном доме, — ответил Жак.

— А где именно?

— Упрятаны в яме в глубине фруктового сада…

— А вы не боитесь, — спросил боцман, уже понявший, куда клонит капитан, — что туземцы могут обнаружить погреб?

— Такая опасность есть, — согласился Уолстон.

— Самое страшное, — заметил капитан Гульд, — что в своем неведении они могут нечаянно взорвать жилище…

— Вместе с собой! — добавил Жак. — И тогда наша проблема решится сама собой, хотя и ценой Скального дома. Все оставшиеся в живых тут же уберутся восвояси…

Все невольно задумались. Можно ли желать гибели родному жилищу, даже если Земля обетованная станет наконец свободной!

Поручив боцману нести очередное дежурство на батарее, мужчины возвратились в амбар. Впервые за долгое отсутствие все собрались вместе за обеденным столом, но, конечно, этот обед не шел ни в какое сравнение с обедом в Скальном доме. В последующие дни, 25, 26, 27 и 28 января, не случилось ничего такого, что могло бы изменить ситуацию. Кроме дежурных, бдительно охранявших подступы к островку, остальные не знали, чем занять время. Не раз вспоминали «Ликорн». О, если бы не эта авария, вызвавшая длительную задержку корвета в Кейптауне, всю эту ужасную историю с «Флегом» и последующие события… Встреча родителей и детей должна была состояться давно. Сколько счастливых дней потеряно… Наверное, после первой свадьбы Дженни и Фрица оба семейства готовились бы ко второй — Анны и Эрнста, их помолвку благословил еще несколько месяцев назад капеллан корвета в часовне Скального дома. А потом, возможно, задумались бы и о третьей церемонии подобного рода… позже… когда Долли исполнится восемнадцать лет, церемонии, в которой Франц играл бы главную роль к великому удовлетворению обеих семей, которые теперь, определенно, становились одной!..

Но можно ли в нынешних обстоятельствах даже мечтать об осуществлении этих планов, таких желанных для обоих семейств? Присутствие туземцев сузило жизненное пространство обитателей Новой Швейцарии до крошечного островка, да и тем дикари уже, быть может, готовятся овладеть…

Каждый боролся с унынием как умел. Лучше всех себя чувствовал боцман, не утративший природного юмора. Он по-прежнему не спускал глаз с бухты Спасения, хотя и был уверен, что, пока солнце перемещается от одной стороны горизонта к другой, опасаться атаки пирог не следует. Потом, ночью, в предвидении атаки возвращались тревоги.

Когда женщины удалялись к себе, в дальнее отделение, мужчины отправлялись в обход прибрежной линии, готовые при первой же опасности собраться у батареи для отпора нападающим.

Утро 29 января выдалось спокойное. На горизонте, свободном от туманной дымки, вставало солнце. День обещал быть очень жарким и душным, и вряд ли легкий морской бриз удержится до вечера.

После полуденного отдыха Гарри Гульд и Жак отправились сменить Эрнста и Уолстона на батарее.

Те уже начали спускаться, когда капитан Гульд остановил их:

— Смотрите, сколько пирог показалось в устье Шакальего ручья.

— Чернокожие, как обычно, собираются на ловлю рыбы, — заметил Эрнст, — и постараются, конечно, держаться подальше от нашего островка, чтобы не угодить под обстрел.

— Но постойте! — вскричал Жак, наблюдавший за берегом в подзорную трубу. — Пирог слишком много на этот раз… Пять… шесть… девять… Еще две выходят из бухты… одиннадцать… двенадцать! Вся флотилия, что ли, отправляется на рыбную ловлю?

— А не собираются ли они напасть на нас? — встревожился Уолстон.

— Возможно, — тихо ответил Эрнст.

— Мы останемся на посту, а вы быстро всех предупредите, — отдал распоряжение капитан.

— Давайте подождем и посмотрим, в каком направлении собираются идти пироги, — предложил Уолстон.

— В любом случае мы встретим их громовыми артиллерийскими залпами, — пообещал Жак.

Когда Жак на несколько часов оказался пленником в бухте Слонов, он насчитал у туземцев до пятнадцати пирог, в каждой из которых могло поместиться по семь-восемь человек. Теперь из-за мыса появилось двенадцать суденышек, в них, наверное, вся свора; в Скальном доме почти не осталось никого…

— Удирают наконец?! — воскликнул Жак с надеждой.

— Скорее всего, — подтвердил Эрнст, — и, кажется, собираются нанести визит на Акулий остров.

— В котором часу начинается отлив? — спросил капитан Гульд.

— В половине второго, — ответил Уолстон.

— Значит, самое время, а так как отлив благоприятствует ходу пирог, то очень скоро мы узнаем, что они задумали.

Тем временем Эрнст побежал сообщить новость боцману, братьям и отцу, и те поспешили занять свои посты под навесом батареи.

Было только начало второго, а когда море стало отступать, пироги продолжали медленно продвигаться вдоль восточного побережья, не делая никаких попыток приблизиться к Акульему острову, чтобы не попасть под удары, силу и мощь которых они теперь хорошо знали.

— А ведь это… похоже на уход!.. — предположил Франц.

— Тогда скатертью дорога!.. — воскликнул Жак.

— И будьте так любезны, никогда не возвращайтесь! — добавил боцман.

Никто еще не осмеливался ни выразить свое мнение о такой счастливой возможности, ни поверить в нее. Может быть, дикари просто выжидают, когда установится отливное течение, с которым можно будет быстро достичь острова?

Фриц и Дженни, стоя рядом, безмолвно, как и все, смотрели вперед и не могли поверить, что ситуация близится к скорой развязке.

Стоящие в сторонке госпожа Уолстон, госпожа Церматт, Сузан, Анна и Долли шептали слова молитвы.

Наконец показалось, что пироги почувствовали силу отступающего океана. Их скорость возросла, но в то же время они упорно продолжали идти вдоль берега, как будто намерение туземцев сводилось к тому, чтобы обогнуть Восточный мыс.

В половине четвертого флотилия находилась на полпути между бухтой Спасения и Восточным мысом. В шесть часов вечера ни малейших сомнений не осталось. Обогнув мыс, последняя лодка исчезла за поворотом. Ни господин Церматт, ни все остальные ни на мгновение не покидали батарейного холма.

Какое все почувствовали облегчение, когда в поле зрения больше не осталось ни одной пироги!.. Наконец-то остров свободен… Можно возвращаться в Скальный дом… А вдруг там не такие уж великие разрушения?.. Тогда останется только поджидать «Ликорн»… Недавние опасения сразу забылись… В конце концов, все вместе, целы и невредимы. После таких-то испытаний и лишений!..

— Возвращаемся в Скальный дом? — начал тормошить всех Жак.

— Да… да… — поддержала юношу Долли, не менее нетерпеливая. К ней тут же присоединился и Франц.

— Благоразумнее все же подождать до завтра, — заметила Дженни. — Что скажешь, дорогой Фриц?

— Надеюсь, меня поддержат господин Уолстон, капитан Гульд и отец… — ответил Фриц. — Думаю, для полной уверенности необходимо провести здесь еще хотя бы одну ночь…

— Да, действительно, прежде чем возвращаться в Скальный дом, нужно полностью удостовериться, что дикари не возвратятся, — согласился с ним Церматт.

— Э-э, — протянул Жак, — да они уже в лапах у дьявола, а он не отпускает тех, кто к нему попадает… Не так ли, Джон Блок?

— Да… — не очень уверенно поддержал своего молодого друга боцман.

Короче, несмотря на настаивания Жака, отъезд решено было отложить до завтра, и все дружно отправились обедать.

Последняя, как считалось, трапеза на острове проходила весело, и, когда наступил вечер, никто не думал ни о чем, кроме отдыха.

Все верили в то, что ночь с 29 на 30 января будет такой же спокойной, как в добрые времена, в Скальном доме или Соколином Гнезде.

И хотя опасность как будто исчезла с уходом пирог, осмотрительный господин Церматт посоветовал не пренебрегать мерами предосторожности и оставить порядок наблюдений таким же, как и в прежние дни: часть патрульных делает обход вдоль берега, остальные дежурят у батареи.

Так и поступили: в то время как женщины с маленьким Бобом вернулись в помещение, Жак, Эрнст, Франц и Джон Блок с ружьями за спиной, направились к северной оконечности острова, а Фриц и капитан Гульд устроились под навесом, где им предстояло провести ночь до рассвета.

Что касается Церматта, Уолстона и Джеймса, то они впервые остались в амбаре, — выспаться до утра.

Ночь была безлунной, над островом стлался легкий туман, ветер улегся, тишина нарушалась только шумом прилива, начавшегося в восемь часов вечера.

Сидя плечом к плечу, Гарри Гульд и Фриц коротали ночь, делясь воспоминаниями о радостных и грустных событиях, случившихся со дня бунта матросов на «Флеге». Время от времени, прервав беседу, один из них выходил из-под навеса, спускался вниз и делал обход холма, на котором возвышалась батарея, особенно пристально вглядываясь в морской пролив на севере между двумя мысами.

Ничто не нарушало этой глубокой тишины до двух часов пополуночи, когда беседу капитана и Фрица прервал хлопок выстрела.

— Стреляют! — вскрикнул Гарри Гульд.

— Да… и вон с той стороны, — ответил Фриц, указывая на северо-восток от острова.

— Что же случилось? — встревожился капитан Гульд.

Оба выскочили из-под навеса, стараясь в непроглядной темноте разглядеть хоть какой-нибудь огонек.

Раздались еще два выстрела, на этот раз ближе.

— Пироги возвратились, — догадался Фриц.

Оставив Гарри Гульда возле батареи, Фриц стремглав бросился к амбару.

На пороге уже стояли встревоженные Церматт и Уолстон — их разбудили выстрелы.

— Кто стреляет? — спросил Церматт.

— Боюсь, отец, туземцы попытаются высадиться на острове, — ответил Фриц.

— Негодяям это уже удалось! — вскричал Жак, появившийся вместе с Эрнстом и боцманом.

— Неужели?! — опешил Уолстон.

— Пироги пристали к северо-восточной оконечности как раз в тот момент, когда мы туда добрались, — рассказал Эрнст, — но наши выстрелы их не остановили… Теперь не остается ничего иного…

— …как защищаться! — закончил мысль Гарри Гульд.

Из своей комнаты выбежали Дженни, Долли, Сузан и супруги Церматта и Уолстона. Схватки было не избежать. Поэтому следовало поскорее унести под навес провизию, патроны, порох… все, что понадобится для защиты.

Итак, отплытие пирог оказалось не более чем военной хитростью. Туземцы хотели создать видимость того, что они окончательно покинули остров, чтобы затем, под покровом ночи, используя приливное течение, возвратиться и застать обманутых белых врасплох. Маневр удался, несмотря на то, что патрульные обнаружили их приближение, встретив ружейными выстрелами. Внезапность и численное превосходство облегчили дикарям высадку на мыс, откуда было легко добраться до амбара.

Итак, положение серьезно ухудшилось и даже стало безнадежным. Если на островок высадилась вся орава, то вряд ли в этих условиях господин Церматт и его люди будут в состоянии противостоять такому количеству нападающих. Это невозможно. Ведь рано или поздно закончатся боеприпасы и провизия.

Но несмотря ни на что, первым делом следует надежно укрыть под навесом, под защитой батареи, умиравших от страха, хотя и не позволивших себе ни единой жалобы, женщин и ребенка.

Церматту пришла было в голову мысль: не лучше ли переправить дорогие всем существа на берег Земли обетованной… Но что с ними станет, если Акулий остров захватят дикари. К тому же кто из женщин добровольно согласится на это?

Около четырех часов ночи слабый шум шагов подсказал, что дикари находятся в какой-то полусотне туазов. Вооруженные карабинами капитан Гульд, Церматт, Уолстон, Эрнст, Франц, Джеймс и боцман приготовились открыть огонь, тогда как стоящие с зажженными фитилями возле двух маленьких пушек Фриц и Жак ждали только момента, когда можно будет поразить картечью приблизившихся к пригорку.

Когда с первыми проблесками рассвета стали вырисовываться темные силуэты туземцев, капитан Гульд отдал наконец приказ открыть огонь.

Раздалось семь или восемь выстрелов, сопровождаемых истошными криками — свидетельство того, что выстрелы оказались точными. Что предпримут после такого приема дикари — обратятся в бегство или начнут новую атаку?.. Не давая возможности чернокожим опомниться, за артиллерийской канонадой последовали ружейные выстрелы, а потом снова посыпалась бы картечь, если бы атакующие попытались преодолеть пространство, еще отделяющее их от пригорка.

До восхода солнца защитники отразили три атаки. Во время последней пришлось особенно тяжело. Около двадцати туземцев вскарабкались на вершину холма. И хотя многих из них удалось смертельно ранить или убить, все же, чтобы остановить ораву дикарей, карабинов было уже недостаточно. Если бы не двойной залп картечью из артиллерийских орудий, то батарея могла бы оказаться в руках захватчиков.

С наступлением дня туземцы отошли, спрятавшись за деревьями рядом с амбаром, и, видимо, решили дождаться наступления ночи, чтобы возобновить свои атаки.

К несчастью, оставалось слишком мало патронов. Церматт с тревогой подумал о том, что скоро не останется ничего другого, как отбиваться только с помощью пушечных снарядов. Но каронады нельзя нацелить на подножие холма. Как же помешать дикарям овладеть вершиной?..

Создавшееся положение решили обсудить всесторонне. Если длительное сопротивление окажется невозможным, не лучше ли покинуть Акулий остров, высадиться на пляже близ Соколиного Гнезда и найти убежище в каком-нибудь глухом местечке Новой Швейцарии. Или лучше броситься в самую гущу чернокожих и, надеясь на превосходство карабинов над луками и стрелами, сбросить осаждающих в море. Но что могут сделать девять защитников против сотни нападающих, со всех сторон обложивших холм?

И как бы в ответ на это последнее предложение в воздухе послышался свист летящих стрел, некоторые из них угодили в крышу навеса, к счастью, никого не поранив…

— Сейчас начнется… — заметил Джон Блок.

— Приготовимся! — призвал всех Фриц.

Эта атака была самой яростной. Одержимые лютой злобой, туземцы уже не испытывали страха перед пулями и картечью. Но и огонь защитников ослабел, боеприпасы подходили к концу. Почувствовав это, самые отчаянные из чернокожих стали подбираться к навесу. Пушечные заряды в упор смели нескольких атакующих, ну а Фриц, Жак, Франц Джеймс, Джон Блок бросились сражаться с оставшимися врукопашную. Неприятели подступили все разом, пройдя по трупам, устилавшим подножие пригорка. Теперь дикари не пользовались луками, а пустили в ход какой-то непонятный вид оружия — нечто среднее между топориком и палицей, — которым действовали весьма искусно.

По всему было видно, что битва близится к концу: защитники расходовали последние патроны. Схватившись с множеством туземцев, Фриц, Франц, Жак, Гарри Гульд рисковали быть скинутыми к подножию пригорка. Противник оттеснил обороняющихся к навесу, еще немного — и все будет кончено. Через несколько мгновений бой закончится, и начнется всеобщее избиение побежденных — от столь жестокого врага бессмысленно ждать пощады.

В этот момент — а было точно восемь часов двадцать пять минут — со стороны океана раздался пушечный залп, его донес до острова заметно посвежевший северный ветер.

Залп услышали и нападающие. Те, кто уже карабкался к навесу, на мгновение замерли.

Фриц, Жак и все остальные — некоторые из них имели легкие ранения — подошли к ангару.

— Стреляют!.. — воскликнул Франц.

— И несомненно, из корабельной пушки… слово моряка! — уточнил боцман.

— В поле зрения показался корабль, — взволнованно произнес Церматт.

— Это «Ликорн»! — подала голос Дженни.

— Сам Бог посылает его нам в эту минуту! — прошептал Франц.

Эхо Соколиного Гнезда повторило второй выстрел, более близкий, и испуганные дикари сразу отошли под прикрытие деревьев.

Жак, проворный и ловкий как марсовой матрос, взобрался на мачту, на которой висел флаг.

— Корабль… корабль! — закричал он ликующе.

Взгляды мужественных защитников устремились на север.

Над мысом Обманутой Надежды четко вырисовывались наполненные утренним бризом верхние паруса крупного судна.

Трехмачтовик, слегка накренившись на левый борт, шел галсами, огибая мыс, который позднее будет назван мысом Избавления. На гафеле бизань-мачты развевался флаг Великобритании.

Находившиеся под навесом в ожидании своего смертного часа, выбежали на холм, вознося руки к небу и благодаря Бога за спасение.

— А где же дикари? — спохватился Фриц.

— Обратились в бегство! — засмеялся Жак, спускаясь с мачты.

— Да, они бегут, — подтвердил боцман. — А чтобы улепетывали поскорее, давайте поможем им последними зарядами!..

Действительно, напуганные пушечными выстрелами и появлением корабля из-за мыса Обманутой Надежды, дикари бросились поскорее к берегу, прыгнули в пироги и, гребя изо всех сил веслами, направились в океан, держа курс на Восточный мыс.

Боцман и Жак быстро навели обе пушки на беглецов, и три пироги, разлетевшись напополам, сразу же затонули.

Когда корабль, под всеми парусами войдя в пролив, проходил мимо Акульего острова, ядра его мощных орудий присоединились к залпам батареи. Большинство пирог тщетно пытались увернуться от смертельных ударов. И только двум посчастливилось обогнуть Восточный мыс, чтобы больше никогда не приближаться к этим берегам.

Глава XXXII

«Ликорн» привозит важные документы из Великобритании. — Возвращение в Скальный дом. — Первая свадьба на острове. — Несколько лет спустя.

Корабль, появившийся у берегов Земли обетованной и бросивший якорь у входа в бухту Спасения, конечно, был «Ликерном». Покончив наконец с ремонтом, задержавшим корабль в Кейптауне на долгие месяцы, капитан Литлстон привел судно в Новую Швейцарию, которую он от имени Англии должен был принять во владение.

От капитана Гарри Гульда Литлстон узнал подробности событий, случившихся на «Флеге».

Что касается дальнейшей судьбы самого корабля, его экипажа и Роберта Борупта — занялся ли он пиратскими делами в морях Тихого океана, пользующихся дурной славой у моряков, или со своими сообщниками погиб во время одного из торнадо[269], — этого, как уже было сказано, никто не знал и нечего больше этим заниматься.

Какое удовлетворение испытали обе семьи, когда, возвратившись в Скальный дом, они установили, что все там в целости и сохранности. Возможно, туземцы собирались обосноваться на острове навсегда. Никаких повреждений не было в спальнях и в общем зале, никаких следов грабежа и разорения не замечено в кладовках и амбаре, никаких хищений в саду и окрестных полях.

Хозяев встретили их верные друзья — собаки Турок, Каштанка и Буланка, выражавшие свой восторг громким лаем и радостными прыжками.

Домашние животные тоже уцелели, но их пришлось собирать по окрестностям, и вскоре на своих привычных местах оказались буйволы Буян и Ворчун, страус Ветрюга, обезьянка Щелкунчик, онагр Легконогий, корова Белянка со своими подружками по пастбищу, бык Ревушка с товарищами по стойлу, ослы Стрела, Живчик и Торопыга, шакал, альбатрос Дженни, возвратившийся в Скальный дом вместе с защитниками Акульего острова.

Вслед за «Ликорном» должны были появиться и другие корабли из Англии с новыми колонистами. Следовало подумать о местах для новых жилых построек. Лучше всего для этих целей, по единодушному мнению, подходили оба берега Шакальего ручья. В недалеком будущем Скальный дом станет первой деревней колонии, а затем и первым городом. Его удобное расположение и обустроенность обещали ему статус столицы Новой Швейцарии — самого значительного среди других городов, которые, несомненно, возникнут в скором времени как в самой Земле обетованной, так и за ее пределами.

«Ликорн» продлил стоянку в бухте Спасения до прибытия кораблей с новыми переселенцами. За это время в Земле обетованной произошло знаменательное событие, в котором приняли участие капитан Литлстон, офицеры и весь экипаж его корабля и, разумеется, оба семейства, Гарри Гульд и боцман.

Этим радостным событием, ровно через три недели после прихода «Ликорна», стала церемония венчания Эрнста Церматта и Анны Уолстон. Все приглашенные и родственники молодых прошествовали в скромную часовню, где обряд венчания совершил капеллан «Ликорна». Первая свадьба на острове как-то особенно взволновала всех присутствующих, которые не сомневались, что в скором будущем за ней последуют и другие.

И действительно, через два года состоялось бракосочетание Франца и Долли. Но на этот раз обряд совершал пастор колонии и не в маленькой часовне, а в возведенной к этому времени новой церкви, на холме по пути из Соколиного Гнезда в Скальный дом. Ее колокольню, возвышающуюся среди зелени деревьев, в океане было видно за три мили.

Было бы бесполезно заранее распространяться о судьбе Новой Швейцарии. Год от года остров процветал все больше. Увеличивалось количество жителей колонии. Бухта Спасения, защищенная от ветров и океанской волны, являлась прекрасным местом стоянки кораблей, среди которых особенно выделялась своей красотой шаланда «Элизабет».

Разумеется, между метрополией и новой колонией сразу установилось регулярное сообщение. Оно способствовало активному экспорту в Европу природных богатств Новой Швейцарии, как из самого развитого района Земли обетованной, так и из других поселений, возникших позже. Самое крупное из них расположилось вдоль реки Монтроз. В ее устье вырос новый порт, за ним появился и другой — в бухте Ликорн. Его соединили с бухтой Спасения проезжей дорогой.

Уже через три года после того, как Новая Швейцария стала колонией Англии, численность ее населения превысила две тысячи человек. Британское правительство, предоставив острову автономию, назначило его губернатором одного из самых достойных, честных и заслуженных людей Новой Швейцарии — Йоханна Церматта.

Стоит упомянуть также о таком немаловажном факте, как прибытие из Индии особого отряда, и создание военного гарнизона, занявшего два форта — на Восточном мысе и мысе Избавления (так после известных событий стал называться мыс Обманутой Надежды). Гарнизон обеспечивал безопасность острова, бдительно охраняя проливы, ведущие в бухту Спасения.

Конечно, не дикарей следовало бояться, откуда бы они ни появились — с Андаманских или Никобарских островов или с австралийского побережья. Значение острова в этой части Индийского океана не ограничивается удобными стоянками для кораблей. Гораздо важнее его стратегическая роль форпоста у входа в зондские моря[270] и Индийский океан. Поэтому обеспечить его средствами обороны было совершенно необходимо.

На этом можно и закончить историю Новой Швейцарии, начавшуюся с того печального дня, когда буря выбросила на берег отца, мать и четверых детей. Двенадцать лет мужественная и благородная семья трудилась не покладая рук на этой девственной земле, получая от нее все, что та могла дать в благодатном климате тропической зоны. Процветание и благополучие Земли обетованной подкрепилось приходом «Ликорна», установившего наконец связь острова с внешним миром.

Вторая семья, как известно, добровольно связавшая свою судьбу с Новой Швейцарией, ни минуты об этом не пожалела. Никогда еще человеческое существование, ни в материальном, ни в моральном отношении, не было более счастливым, чем в плодородном поместье Земля обетованная.

Но потом настали тяжелые времена. Злая судьба обрушилась на этих славных людей. Они боялись больше не увидеть тех, кого так любили. А потом их пыталась одолеть свора дикарей!

Но в самые суровые испытания они, поддерживаемые искренней верой в Провидение, которую ничто не могло разрушить, никогда не теряли присутствия духа.

Наконец наступили счастливые дни, и зло уже никогда не будет угрожать второй родине двух семейств.

В настоящее время Новая Швейцария — процветающая колония, и только из-за своих небольших размеров не может принять новых поселенцев. Ее разнообразные товары находят сбыт как в Европе, так и в Азии благодаря близости к Австралийскому материку, Индии и нидерландским владениям. К счастью, самородки золота, найденные братьями близ реки Монтроз, встречались крайне редко, и колония таким образом избежала наплыва золотоискателей, оставляющих после себя только разруху и нищету!

Встреча семейств Церматт и Уолстон и брачные узы, связавшие их детей, — это не случайность. Так было угодно Небесам. Бабушки и дедушки Церматтов и Уолстонов продолжали жить в своих внуках. Один лишь Жак, как он об этом не раз заявлял, не женился, зато имел множество племянников и племянниц, забиравшихся ему на колени. Таким образом, свое главное призвание — быть превосходным дядюшкой он выполнил.

Острову обеспечено процветание на долгие годы, и, хотя он считается колониальным владением Великобритании, английское правительство в честь семьи Церматт решило не менять его первоначального названия — Новая Швейцария.

«Я МЕЧТАЮ О ЧУДЕСНОМ РОБИНЗОНЕ...»

Золотая пора детства... Сколько счастливых моментов дарит она человеку! И как много определяет в дальнейшей жизни... Почти два века назад нантский мальчишка Жюль Верн, не слишком способный к точным наукам семинарист Сен-Донатьена, зачитывался книжками о приключениях. Нант — портовый город, а потому маленького Жюля особенно привлекали рассказы о мореплавателях. Он не расставался с популярным в то время альманахом «Знаменитые кораблекрушения» — настоящей энциклопедией морских трагедий, составленной по большей части из воспоминаний бывалых людей, переживших минуты смертельной опасности.

К таким захватывающим дух историям «морских волков» добавлялись и сочинения литераторов. Особенно подросток выделял робинзонады — повествования путешественников, оказавшихся в одиночестве посреди дикой природы, чаще всего — на необитаемом острове. Разумеется, юный Жюль был знаком с переводом бессмертного романа Даниеля Дефо, но в начале XIX века во Франции появилось множество подражательных робинзонад, так сказать, галльского производства: «Двенадцатилетний Робинзон» мадам Малле де Больё, «Робинзон в песках пустыни» мадам де Мирваль, роман с аналогичным названием Ж. Шампаньяка, «Приключения Робера-Робера» Луи Денуайе, «Ледовый Робинзон» де Фуйне, «Эмма, или Девичий Робинзон» мадам Вуалле... На склоне лет, в предисловии к роману «Вторая родина», маститый писатель признается: «“Робинзоны” были книгами моего детства, помню их как сегодня. Частое перечитывание закрепило их сюжеты в моей памяти... Без сомнения, тяга к приключениям инстинктивно вывела меня на дорогу, по которой я и должен был когда-нибудь пойти»[271].

Среди эпигонских и довольно посредственных произведений мировой робинзонады выделялся «Швейцарский Робинзон», изданный в 1812 году в Цюрихе Йоханном Рудольфом Виссом. Правда, у этой книги было два автора. Историю о деятельной швейцарской семье, пережившей кораблекрушение и мужественно борющейся с трудностями жизни на необитаемом острове, сочинил священник Йоханн Давид Висс (1743—1818) — отец Йоханна Рудольфа. Каждый вечер пастор собирал своих детей и рассказывал придуманную за день новую историю о спасшихся с гибнущего корабля. Истории эти изначально не предназначались для печати. Видимо, придумывались они без какого-либо четкого плана, изобиловали длиннотами, повторами, а то и противоречиями. Помимо занимательности изложения пастор (а был он, по-видимому, недюжинным рассказчиком) преследовал еще и очевидные дидактические цели, которые позднее будут сформулированы в самом конце книжного издания «устного романа». Уроки автономного выживания спасшихся при кораблекрушении людей Висс-отец сводил к трем постулатам: непоколебимой вере во всемогущего Бога, кипучей созидательной деятельности и многосторонним знаниям, пусть даже полученным случайно. По мнению автора, выполнение трех вышеперечисленных условий поможет каждому не только на необитаемом острове, но и в любой жизненной ситуации.

Пастор Висс призывает читателей отказываться от ложной идеи приобретения только «полезных» (как кажется на данный момент) знаний и навыков. Духовный наставник простых прихожан заканчивает свой рассказ впечатляющим призывом: «Учитесь! Учитесь, молодые люди! Знание — это сила, знание — это свобода, умение — это счастье. Откройте свои глаза и разглядывайте этот чудесный мир».

Подобный призыв звучал особенно убедительно после рассказа о том, как теоретические познания и практические навыки побеждают и злой рок, и неблагоприятные обстоятельства, как они помогают найти выход из самых, казалось бы, критических положений.

Йоханн Давид, похоже, и сам увлекался книгами о дальних странах. Во всяком случае, читатель без труда обнаружит в тексте романа следы знакомства автора с сочинениями европейских путешественников-натуралистов. Неизвестно, был ли пастор столь же сноровист, как его главный герой — оптимист и мастер на все руки, но доходчиво рассказать детям о различных сторонах человеческой деятельности приходский священник умел. Впрочем, надо оговориться: возможно, многочисленные и подробные описания различных трудовых процессов попали в текст уже при литературной обработке истории о швейцарских робинзонах.

Висс-старший обладал, очевидно, и недюжинной памятью, сродни той, что обнаруживает основной герой и рассказчик книги. В этом убеждают нас детальные описания самых различных ремесел и занятий, в которых свободно ориентируется глава швейцарского семейства. Еще больше проявляется память автора в эпизодах знакомства с экзотическими животными и растениями. В целом его познания о дальних странах совпадают с уровнем тогдашней европейской биологии. Только ни в коем случае не следует считать Новую Швейцарию отображением какого-то конкретного уголка земного шара. Бернский священник искусно соединяет в своих рассказах флору и фауну различных биогеографических провинций нашей планеты. Не то чтобы он не знал, что лев и морж, например, не могут обитать в одних климатических условиях, просто пастор ставил себе совсем иные задачи: приобщить ребятишек к познанию мира через невероятное — через приключение. Здесь, безусловно, сказалась привычка к образности, выработанная еженедельными церковными проповедями.

Рассказанные Иоханном Давидом истории крепко врезались в память его детей, и один из них, Йоханн Рудольф Висс (1782—1830), преподаватель философии, библиотекарь и поэт, решил записать отцовские рассказы, а потом и издать их. На подготовку рукописи ушло несколько лет. Книга увидела свет в 1812 году и сразу получила известность. Ею зачитывались как взрослые, так и дети. «Швейцарский Робинзон» был переведен на несколько европейских языков, в том числе на французский.

Роман И.-Д. Висса стал любимой книгой маленького Верна. Под старость он признается, что предпочитал швейцарского Робинзона английскому: «Я хорошо знал, что сочинение Даниеля Дефо философски более значимо... Но произведение Висса, богатое событиями и приключениями, интереснее для молодых мозгов. Там изображена целая семья: отец, мать, дети — и их различные поступки. Сколько лет я провел на их острове! С каким пылом я присоединялся к их открытиям! Как завидовал их судьбе!»[272] Когда летом семейство будущего писателя перебиралось в пригородное имение Шантене, для мальчишек — Жюля и его брата Поля — начинались счастливые денечки. «Брат и я носились напропалую по лугам и лесам. Мы не могли взбираться на мачты, а потому целые дни проводили на верхушках деревьев! Мы соревновались: кто выше устроит свое гнездо. Мы болтали, читали книжки, строили планы дальних путешествий, а свежий ветер раскачивал ветки, создавая иллюзию боковой и килевой качки!.. Ах, это было восхитительное времяпрепровождение!»[273] О любимых книжках детства писатель рассказал в 1900 году в предисловии ко «Второй родине»: «Робинзонады... Я так часто увлекался подобными историями, что они навсегда врезались в мою память. Позднее, раскрыв уже в зрелом возрасте другие книги, я никогда не получал впечатлений, сравнимых с детскими»[274].

Герои прочитанных летом книг приглашали в путешествие, и мечта о дальних странствиях поселилась в душах братьев. Заветной целью ребятишек стал... необитаемый остров! И однажды Жюль, отправившись вниз по Луаре на парусной лодке, попал на такой остров. Его лодка дала течь, затонула, и будущий писатель оказался на одном из русловых островков Луары. Знакомство с «необитаемым» уголком суши было недолгим: скоро начался отлив, и Жюль вброд перешел протоку, отделявшую его от берега. Но это было настоящее кораблекрушение и настоящее одиночество на безлюдном клочке земли. Такие приключения не забываются, и когда через много-много лет встал вопрос о серьезном выборе жизненного пути, Верн вернулся к своим детским увлечениям. Одним из первых верновских приключенческих сюжетов стал роман о робинзонах. Он по ряду причин не был окончен, но для нас важно, что в нем использовалась не концепция одиночной робинзонады, впервые разработанная Д. Дефо, а именно «семейный вариант», описанный в романе И.-Д. Висса. Речь идет о «Дядюшке Робинзоне», впоследствии переделанном в знаменитый «Таинственный остров», где тоже действует целая группа оказавшихся в вынужденной изоляции людей.

Став признанным лидером приключенческой литературы, Верн то и дело возвращается к теме робинзонады, постоянно видоизменяя сюжет: «Школа Робинзонов» (1881), «Два года каникул» (1887), «Вторая родина» (1896—1897), «В Магеллании» (1897—1898). К «традиционным» необитаемым островам верновская фантазия добавляет острова — то рукотворные («Пять недель на воздушном шаре», 1863; «Из пушки на Луну», 1865—1869; «Робур-Завоеватель», 1885; «Плавучий остров», 1893), то в какой-то степени естественные («Эктор Сервадак», 1877; «Охота за метеором», 1901). К искусственным островам, правда наземным, можно отнести и город зла Штальштадт, где скрывается демонический гений Шульце («Пятьсот миллионов бегумы»). В романе «Черные Индии» в роли своеобразных островов выступают подземные галереи заброшенной шахты Эберфойл. Если же продолжить этот список за счет, например, «островов» плавучих, сплавляющихся по реке («Жангада», «Прекрасный желтый Дунай»), движущихся по поверхности океана («Чэнслер», «Плавающий город») или в его глубинах («Двадцать тысяч лье под водой»), то можно без преувеличения говорить об устойчивой приверженности писателя к «островному сюжету». Причем его герои оказываются изолированными от цивилизации то по воле рока, то по собственной инициативе.

Со временем такой ход перестает быть для Верна лишь удачным приемом развития авантюрного сюжета. Он становится средством противопоставления героя буржуазной европейской цивилизации, в которой все больше и больше разочаровывался писатель.

Эта цивилизация, по его мнению, вела человечество в тупик. Спасение он видел только в создании нового общества, свободного прежде всего от растлевающей власти золотого тельца. Писатель достаточно критически относился к радикальным политическим движениям, но не отрицал необходимости общественного переустройства в принципе. Так или иначе во многих своих романах Верн ставил как бы литературный эксперимент по созданию более справедливого социального порядка.

Надо сказать, что в юности Жюль увлекался и морскими романами Ф. Купера, среди которых был и «Кратер» — социальная утопия, посвященная построению робинзонами на освоенном ими океаническом островке целого государства. Позднее, став писателем, Верн захотел поспорить с заокеанским сценарием государственного обустройства и написал роман «В Магеллании». Интересно, что к созданию его «амьенский затворник» приступил всего через восемь месяцев после окончания «Второй родины».

Возвращаясь к теме раздумий над судьбами европейской цивилизации, можно сказать, что во «Второй родине» Ж. Верн попытался предугадать жизнь двух островных семейств, тогда как роман «В Магеллании» посвящен судьбе куда более многочисленной колонии. Порой специалисты по творчеству Жюля Верна скептически относятся к его футурологическим взглядам. Однако игнорировать их совсем не следует. Пример романа «Париж в XX веке» показывает, что общую тенденцию развития нашей цивилизации замечательный художник слова уловил верно. При этом нельзя забывать, что верновские романы издавались Этцелями в серии, призванной не столько развлекать, сколько воспитывать юного читателя. В зрелые годы, в предисловии к одной из своих книг, маститый автор следующими словами выразит собственное творческое кредо: «Если урок, содержащийся в подобной книге, окажется полезным для всех, то ее следует написать»[275]. Непреходящая ценность романов Верна во многом объясняется следованием именно этому принципу. Лучшие из его книг и по сей день остаются в числе любимых у миллионов людей во всем мире.

«Вторая родина», правда, не входит в их число. На мой взгляд, незаслуженно. Обычно литературоведы считают ее ординарной переделкой виссовского текста. На этом основании роман издается довольно редко. Между тем, если сравнить верновское сочинение со «Швейцарским Робинзоном» (а читающие эти строки имеют такую возможность), то становится абсолютно ясно, что французский литератор написал совершенно самостоятельное произведение. Да, он исходил из сюжета швейцарских авторов. Но краткому изложению «первоисточника» посвящены только несколько начальных глав. Если сравнить в этом отношении «Вторую родину», скажем, с «Ледяным сфинксом», переделка которого осуществлена в 1895 году, то в последнем романе от автора-предшественника, Эдгара Аллана По, осталось гораздо больше. «Амьенский затворник», отталкиваясь от Виссов, пишет, в сущности, новый роман. Интересно, что если в первой попытке литературного состязания со швейцарцами («Дядюшка Робинзон») Верн сохраняет число робинзонов (шесть, сокращая их в «Таинственном острове» до пяти), то в оригинальном сюжете «Второй родины» (высадка пассажиров мятежными матросами в шлюпку) число терпящих бедствие увеличивается почти вдвое. Правда, оригинальным сюжет со шлюпкой вряд ли можно назвать. Начитанному поклоннику Верна сразу придет на память начало «Дядюшки Робинзона», не использованное в «Таинственном острове». Этот сюжетный ход Верн держал про запас два с половиной десятилетия!

Когда в конце шестидесятых годов П.-Ж. Этцель решил переиздать виссовского «Робинзона», он не удовлетворился старым переводом и самолично занялся приведением книги в соответствующий понятиям второй половины XIX века вид, что было отмечено на титульном листе: «Исправил Пьер-Жюль Сталь» (таков был литературный псевдоним Этцеля). Кроме того, к работе над текстом ему удалось привлечь известного французского биолога Жана Масе (1815—1894), в задачу которого входило исправление очевидных естественнонаучных нелепостей. Узнав обо всем этом, Жюль Верн, заканчивавший «Детей капитана Гранта», написал издателю: «Я мечтаю о чудесном Робинзоне. Желание непременно изобразить его — сильнее меня. В голову приходят великолепные идеи, и если вещь будет написана, она по меньшей мере раза в три превзойдет вашего “Швейцарского Робинзона”, что удовлетворит как вас, так и меня. Пусть сделано это будет не ради нас самих, так хотя бы ради детей наших...»[276] Пару лет спустя Жюль Верн повторяет свое предложение, написав на рю Жакоб, в «генеральную квартиру» Этцеля: «Робинзонов появилось уже штук пятьдесят, но, думаю, мое сочинение превзойдет все написанное до меня»[277].

Мы-то знаем, что из-под верновского пера вышла вещь действительно великолепная: «Таинственный остров». Но романист чувствовал, что «островной сюжет» еще далеко не исчерпан. Отсюда — неоднократное возвращение к излюбленной теме.

Надо сказать, что во «Второй родине» писатель до предела ужесточает ситуацию, в которую попадают его герои. Изгнанники с «Флега» оказываются на неведомой земле практически без всяких вспомогательных средств, то есть без продовольствия и всевозможных снятых с погибшего корабля инструментов, которыми прежних робинзонов одаривали щедрые авторы. Верн же доказывает, что и в нетронутой, дикой природе умным и бывалым людям можно найти средства для поддержания жизни. Нужно только не терять трезвости рассудка и присутствия духа. Вера в успех и собственные силы — вот что приводит к победе. В этом, пожалуй, главный урок «Второй родины». Если же мы добавим, что верновские герои неоднократно выражают надежды на благоволение Всевышнего, на помощь Провидения, то в итоге получаем те же самые виссовские постулаты, сформулированные в финальной главе «Швейцарского Робинзона». Литературный спор, таким образом, привел довольно далеких друг от друга авторов к одним и тем же выводам.

В связи с этим хотелось бы сказать еще несколько слов о религиозных чувствах и воззрениях автора «Необыкновенных путешествий». Как замечает Оливье Дюма в биографии Жюля Верна[278], подлинные высказывания мэтра на эту тему замаскированы правкой Этцеля-старшего, а в посмертных романах — вмешательством Мишеля Верна. Атеист П.-Ж. Этцель частенько вставлял эмоциональные восклицания, обращенные к Богу, просто из желания угодить вкусам читающей публики. Сын же писателя, наоборот, вымарывал всякие намеки на божественные упования героев отца. Издание оригинальных текстов позволяет взглянуть несколько иначе на этот вопрос. Приведу пример из романа «В Магеллании», где герой, Кау-джер, исповедует в начальных главах анархистский принцип «ни Бога, ни господина», а в конце как бы опять обращается в истинную веру, потому что на церемонии открытия маяка из груди его инстинктивно вырывается крик «Боже!». Подобные озарения мы можем видеть и в других романах писателя.

Жюль Верн не был рьяным католиком, хотя в детстве учился в нескольких католических учебных заведениях. Он, например, почти не посещал воскресные службы, что в таком небольшом городе, как Амьен, бросалось в глаза. Гениальному творцу, определенно, не все нравилось в церковных установлениях. Тем не менее он не позволял своим героям открыто критиковать основы Католической Церкви. В одном из писем 1875 года Жюль признавался: «Будучи бретонцем, я — по рассудку и здравому смыслу, а также по семейной традиции — христианин и католик. Ничто в моих произведениях не позволяет предположить обратного»[279].

В переписке Верна с Этцелем-старшим сохранилась реплика молодого писателя на какой-то упрек в излишней религиозности его героев: «Вы правы относительно того, что в этом мире наше земное существование является всем, но в жизни будущей оно ничто или почти ничто... В этой связи не так уж важно, как человек жил, лишь бы он жил почтенно, по-христиански, по-католически»[280].

Умеренно-католические взгляды можно найти во многих романах писателя. Так, объясняя в «Детях капитана Гранта» принципы маорийской религии, Верн использует христианское понятие Троицы (см. т. III, гл. XI). В «Охоте за метеором» происхождение золотого астероида — всего лишь шутка Создателя. С большой симпатией описывается в романе «В Магеллании» миссионерская деятельность отцов Северина и Атанаса. В оригинальной версии «Золотого вулкана» сестры милосердия, — пожалуй, единственная моральная сила, противостоящая безумию золотоискателей. В «Пятнадцатилетием капитане» юнга Дик Сэнд, принимая на себя командование оставшимся без экипажа бригом, надеется привести корабль в родной порт «с Божьей помощью». К сожалению, в верновских изданиях советского времени все эти религиозные мотивы по понятным причинам вымарывались...

А вообще история публикации в нашей стране собранных в данном томе произведений по-своему примечательна.

Роман Висса появился на русском языке 170 лет назад в 1833—1834 годах в Петербурге. Называлась книга, по обычаю того времени, длинно: «Новый Робинсон, или Швейцарское семейство, претерпевшее кораблекрушение». Переводчиком значился Л. Ярцев. Правда, перевод делался не с языка оригинала, а с французского варианта, выполненного мадам Монтолье, которым как раз и увлекался маленький Жюль Верн. А через три с половиной десятка лет издательство М.О. Вольфа предложило новую версию приключений швейцарских Робинзонов. Перевод осуществлялся опять-таки с французского издания: «Новый швейцарский Робинзон. Исправлен П.-И. Сталем и по новейшим данным естественных наук Иваном Масе». Как читатель уже знает, П.-И. Сталь — не кто иной, как знаменитый издатель Верна Пьер-Жюль Этцель. Вторично этот перевод без каких-либо изменений воспроизводился в 1909 году.

Интересно, что автором книги в переводе 1833—1834 года указан Жан-Родольф Висс (очевидно, вслед за французским изданием), тогда как в 1879 году справедливость восторжествовала и автором был назван Йоханн Давид Висс.

Таким образом, в настоящем томе приводится первый русский перевод романа с языка оригинала, т. е. с немецкого.

«Вторая родина» появилась по-русски в 1905 году. Книга вышла в московском издательстве Д.П. Ефимова. Перевод выполнила Е.М. Гольдман. Для настоящего издания текст переведен заново. Внимательный читатель заметит некоторые расхождения между авторами двух романов в описаниях физико-географических реалий Новой Швейцарии. Они появились не по прихоти Жюля Верна, а, как уже было сказано, по желанию П.-Ж. Этцеля.

Анатолий МОСКВИН

Примечания

1

Крюйт-камера — помещение на корабле, в котором хранятся взрывчатые вещества.

2

Фут — здесь: старинная английская мера длины, равная 30,48 м.

3

Полинезийцы — общее название родственной по культуре и языку группы народов и народностей, населяющих океанические острова Полинезии, самой удаленной от материков части Океании. Во времена создания «Швейцарского Робинзона» в Полинезии только-только завершился процесс разложения первобытно-общинного строя. Высшим уровнем консолидации людей было племя. По уровню социального развития выделялись гавайцы, тонга, самоанцы, таитяне.

4

Катамаран — лодка с выносным балансиром (противовесом), не дающим суденышку перевернуться. Катамараны распространены у малайских и полинезийских мореходов. Строго говоря, катамаран (двухкорпусное судно) имеет только один противовес. То, что построили герои романа, правильнее назвать тримараном (трехкорпусным судном).

5

Ягдташ — охотничья сумка.

6

Перспектива — маленькая подзорная труба.

7

Эзоп — древнегреческий сочинитель притч и басен, живший в VI–V вв. до н. э. Ему приписываются многие басенные сюжеты. Скорее всего он, как Гомер, не только реальное историческое лицо, но и некий собирательный образ, в котором запечатлелись черты нескольких реальных баснописцев. Уже в античное время Эзопу подражали многие авторы. В новой европейской литературе его сюжеты известны по переложениям французского писателя Лафонтена и русского баснописца И. А. Крылова.

8

Калебасовое дерево, или кресченция — вечнозеленое дерево с густой кроной; в высоту достигает 9 м; распространено в Мексике и Центральной Америке. Название свое получило за внешнее сходство продолговатых зеленых плодов с тыквами.

9

Южное море — официальное название Тихого океана в XVI–XVIII вв. Именно так назвал его Васко Нуньес де Бальбоа, открывший для европейцев величайший водный бассейн планеты, — в противоположность Северному морю, или Атлантическому океану.

10

Камбуз — кухня на морском корабле.

11

Вестфалия — регион на западе Германии с высокопродуктивным сельским хозяйством; славилась в Центральной Европе окороками и другими колбасными изделиями.

12

Земля обетованная — по библейскому преданию, страна, где еврейский народ должен был обрести счастье и благоденствие.

13

Лапландцы — коренные жители Лапландии, края на севере Европы, находящегося в пределах северных районов Финляндии, Швеции, Норвегии и части российского Кольского полуострова. Самоназвание — саамы.

14

Авраам, Яков — легендарные ветхозаветные пророки, персонажи библейской истории еврейского народа.

15

Маргай — она же длиннохвостая кошка; относится к виду гепардов семейства кошачьих. Обитает в Центральной Америке и в тропических областях Южной Америки. Общая длина достигает 120 см, из них около 60 см приходится на хвост. Шкура отличается красивым, под мрамор, окрасом; ноги, грудь и хвост пятнистые, на спине темные полосы. По виду напоминает более крупного представителя кошачьих — оцелота. Внешнее подобие, а также прожорливость и охотничья активность стали причиной того, что южноамериканские индейцы даже прозвали маргая «маленьким оцелотом». Тигровая кошка — немецкое название животного.

16

Эскулап — популярное прозвище врачей, которое они унаследовали от имени древнеримского бога врачевания Эскулапа.

17

Карибы — общее название группы индейских народностей, живших на Американском континенте вдоль побережья Карибского моря, а также на Антильских островах.

18

Шкипер — так вплоть до конца XIX в. называли капитана всякого коммерческого (невоенного) судна.

19

Мономотапа — африканское царство, существовавшее примерно от начала II до середины XVII в. в междуречье Замбези и Лимпопо; Занзибар — остров у восточного побережья Тропической Африки; Коромандель (Коромандельский берег) — юго-восточное побережье полуострова Индостан.

20

Фиги-д’Индия («Индейские фиги») — один из видов опунций, колючих растений из семейства кактусовых. Из Центральной Америки, своей родины, были завезены в средиземноморские страны и великолепно прижились на новом месте. Чаще всего используются в качестве естественной изгороди. Названием своим обязаны похожим на фиги (инжир) сочным плодам со своеобразным резковатым вкусом.

21

Караты — так называют в Центральной Америке различные растения семейства бромелиевых (ананасных), однодольных многолетних, по большей части травянистых видов. Тонкие волокна этих растений могут использоваться вместо ниток.

22

Пинаса — небольшое рыбачье суденышко, используемое на Атлантическом побережье Франции для прибрежного лова. Наиболее близко к этому типу крупных рыбацких лодок подходит черноморская шаланда, с которой пинаса и отождествлена в переводе романа «Вторая родина».

23

Парусное вооружение бригантины — то есть с парусами как у бригантины: прямыми на одной мачте, треугольными — на другой.

24

Грот — здесь: самый большой парус на судне.

25

Патагонцы — общее название группы индейских племен, населяющих крайний юг Южноамериканского материка. Иногда среди этих племен выделяют техуэльче (или тэуэльче) как «собственно патагонцев». Традиционные занятия — охота и собирательство. С начала XVIII в., патагонцы, познакомившись с завезенными европейцами лошадьми, пристрастились к конной охоте. Живут преимущественно в Аргентине. Сейчас их осталось немного: техуэльче, например, — около тысячи человек. В наши дни занимаются преимущественно скотоводством, а также ремесленничеством: мужчины выделывают кожу для конской сбруи, женщины прядут овечью или козью шерсть.

26

Болас (исп.) — шары.

27

Пальмовый вор — сухопутный рак, относящийся к ракам-отшельникам.

28

Гуайява — плодовое тропическое дерево семейства миртовых, произрастающее в тропической Америке, а также сочный и вкусный плод этого растения.

29

Кайенна — город на северо-востоке Южной Америки, французская колония. Позднее колония стала называться Французской Гвианой, тогда как Кайенна осталась ее столицей. В настоящее время официально является заморским департаментом Франции.

30

Однокопытные животные — устаревшее название отряда непарнокопытных млекопитающих. Такое название отряд получил зато, что многие его представители (лошади, зебры, ослы) имеют на каждой ноге лишь по одному пальцу.

31

Малабарский орел — то есть орел, обитающий на Малабарском берегу, юго-западной оконечности полуострова Индостан. Скорее всего имеется в виду ястребиный орел (Hieraaёtus fasciatas).

32

Готтентоты — ненегритянская народность на юге Африки. В переводе с голландского означает «заики». Поводом для чего послужил специфический язык африканцев с обилием щелкающих звуков и задержек дыхания при речи. Самоназвание — кой-коин («люди людей»); живут за счет собирательства и охоты; постоянных поселений не имеют. Кочевые племена кой-коин являются первыми поселенцами на юге Африки. Некогда были довольно многочисленны, но впоследствии их численность сильно упала в результате войн с бушменами, а также за счет истребления неграми-банту и европейскими поселенцами. Современная численность кой-коин оценивается в 100–130 тыс. человек.

33

Квагга — один из видов зебр; иногда квагг называют полузебрами, поскольку задняя часть туловища у них лишена полос. Квагга обитала на степных просторах Южной Африки, но многотысячные стада этих животных истребили европейцы. Обычно считается, что последняя дикая квагга убита в 1878 г. Иногда приводятся сведения о том, что квагг видели охотники даже в 1932 г.

34

Лассо — веревочный или ременный аркан южноамериканских пастухов и охотников для ловли животных. В простейшем виде — веревочная петля, которую набрасывают на шею животного; к петле прикреплена длинная веревка или ремень.

35

Здесь очевидная ошибка автора. Квагга в подлиннике определяется как «лесной осел» (Waldesel), откуда и намек на «сородича». Видимо, поэтому Жюль Верн в своем романе-продолжении («Вторая родина») заменил кваггу на онагра.

36

Хотя автор «прописал» птицу в Канаде, судя по ее немецкому названию (Kragenhahn), речь идет о _Bonasa umbellus,_ или гривастой куропатке, распространенной в восточных штатах США, от Миннесоты до севера Джорджии.

37

Мотовило — вал с радиально расположенными лопастями, который используется для перемотки нитей со шпуль, катушек, бобин и т. д. в мотки.

38

Месса — католическая церковная служба.

39

Гипсовый шпат — у нас этот минерал называется волокнистый, или сатиновый, шпат; это волокнистая разновидность гипса, отличающаяся красивым перламутровым отблеском.

40

Скорее всего автор имеет в виду китайского осетра, хотя использованное в тексте слово обозначает атлантического (балтийского, немецкого) осетра.

41

Белуга в океанах не водится. Ареал ее обитания ограничен Каспием, Черным, Азовским и Адриатическим морями.

42

Нептун — бог текучих вод и водоемов в Древнем Риме; впоследствии был отождествлен с греческим Посейдоном и стал богом морей; изображался с трезубцем в руке.

43

Хоэнтвил — вершина в нынешней германской земле Баден-Вюртемберг; высота 689 м над уровнем моря. В Х в. на ней построили замок графы Эрхангер. Позднее он стал резиденцией швабских герцогов и (после значительной перестройки и укрепления) герцогского рода Ульрих фон Вюртемберг. В XVI в. являлся солидной крепостью, но к началу XIX в. его укрепления обветшали и были в 1800–1801 гг. взорваны. Остатки крепостных стен сохранились до наших дней.

44

Балласт — груз (чугунные слитки, камни, мешки с песком и т. д.), который помещают в трюм судна для понижения его центра тяжести и улучшения остойчивости.

45

Банка — здесь: сиденье в шлюпке, лодке.

46

Очевидно, автор имеет в виду жителей Бухарского оазиса и прежде всего города Бухары (в современном Узбекистане). Примерно в то же время, во 2-й половине 1810-х годов, по Средней Азии путешествовал российский ученый Е. К. Мейендорф. Он оценил население Бухары в 70 тыс. человек, три четверти из которых составляли таджики, преимущественно ремесленники. Кроме того, в городе жили узбеки, татары, евреи, афганцы, калмыки, индусы.

47

Палау — архипелаг в Океании (в Микронезии); расположен на границе между Филиппинским морем и собственно Тихим океаном.

48

Нимврод — основатель Вавилонского царства (по библейской легенде); прославился как заядлый охотник.

49

Молуккские острова — восточная часть Индо-Малайского архипелага между островами Сулавеси и Новая Гвинея; территория современной Индонезии. Неясно, чем описываемый в тексте «молуккский голубь» отличается от Никобарского. Возможно, это один и тот же подвид.

50

Никобарский голубь — подвид, впервые описанный на Никобарских островах, расположенных на границе Бенгальского залива с Андаманским морем. Никобарский голубь считается едва ли не самым красивым из голубей. Вопреки названию эта черно-зеленая птица с совершенно белым хвостом широко распространена по всему Индо-Малайскому архипелагу вплоть до Новой Гвинеи.

51

Семейный дух (лат.).

52

Маленький Вавилон — намек на библейский рассказ об обилии самых различных народов в древнем Вавилоне («смешении языков»), столице Нововавилонского царства.

53

Манглия (черная ризофора) — одно из деревьев мангрового леса, растущего на затопляемых приливом морских побережьях. Очень распространено в прибрежных районах тропиков.

54

Амазонка — представительница мифического народа, состоявшего из одних женщин-охотниц. Амазонки смело атаковали любого врага, вторгшегося на их территорию, да и сами частенько совершали грабительские налеты на соседей.

55

Популярная легенда рассказывает, что однажды ночью (дело было в 390 или в 387 г. до н. э.) вражеский отряд поднимался на главный холм Древнего Рима, Капитолий. Гуси, обитавшие при одном из капитолийских храмов, услышали шум, подняли крик и разбудили часового Марка Манлия. Тот успел поднять тревогу, и защитники Рима будто бы прогнали врагов. На самом деле город был взят и разграблен. Правда, за Манлием сохранилось до конца его дней прозвище Капитолийского.

56

Согласно старинной легенде, в 362 г. до н. э. на римском Форуме образовалась пропасть. Предсказатели пророчествовали, что Рим ожидают большие беды, если пропасть не закроется, Заполнить же ее можно было только лучшим благом города. И тогда римский юноша Манлий Курций в полном боевом вооружении сел на коня и с возгласом «Нет лучшего блага в Риме, чем оружие и храбрость!» бросился в бездну. Пропасть после этого якобы сразу закрылась.

57

Фунт — старинная весовая единица многих стран мира. В Германии и некоторых соседних странах, в том числе и в Швейцарии, фунт был равен 500 г.

58

Капибара, или водосвинка — южноамериканское животное из отряда грызунов.

59

Пекари — род парнокопытных животных семейства свиней; распространены в Центральной и Южной Америке.

60

Саванна — субтропический и тропический тип ландшафта; высокотравные степи с редкими массивами деревьев. Характеризуются четкой сменой сухого и влажного сезонов, отчего растительность саванн подвержена резким сезонным ритмам развития.

61

Карру — общее название полупустынных плато и межгорных впадин в Южной Африке, к югу от реки Оранжевая.

62

Серебристый медведь — его называют еще серым, а чаще всего — гризли.

63

Кларк Уильям (1770–1838) — офицер армии США; широкую известность получил как руководитель первой трансконтинентальной исследовательской экспедиции, пересекшей в 1803–1806 гг. Североамериканский континент от Восточного побережья до устья реки Колумбии на берегу Тихого океана. Армейскую карьеру закончил в чине первого лейтенанта, что примерно соответствует капитанскому чину в тогдашних европейских армиях.

64

Сингалы — народ, населяющий большую часть острова Ланка (Цейлон).

65

Акр — единица площади в традиционной англо-американской системе мер; равен 4047 кв. м.

66

Вершок — старинная русская мера длины; равен 4,45 см.

67

Каяк — одноместная лодка из тюленьих шкур на каркасе из дерева или кости, с обтянутым кожей верхом; традиционное суденышко эскимосов, алеутов и некоторых других северных народностей.

68

Дюйм — единица длины в англо-американской системе мер; равен 2,54 см.

69

«Я вас!» — выражение из эпической поэмы «Энеида» великого римского поэта Публия Вергилия Марона (70–19 гг. до н. э.). Эти слова заключают фразу, в которой бог Нептун грозит ветрам, поднявшим на море бурю.

70

Локоть — древнерусская мера длины; соответствовал (в разных регионах и в разные времена) 38–46 см.

71

По-русски эти птицы называются кольчатые горлицы.

72

Бюффон Жорж Луи Леклерк (1707–1788) — выдающийся французский естествоиспытатель, иностранный почетный член Петербургской академии наук. Основной труд — «Естественная история в 36 томах», где в стройной системе изложены представления автора о развитии земного шара и его поверхности, о строении органического мира.

73

Тапиры — млекопитающие из отряда непарнокопытных, близкие к лошадям. В настоящее время известны четыре вида тапиров, в том числе: двухцветный, или чепрачный, тапир — стройное животное, обитающее в густых лесах Индокитая, на островах Суматра и Калимантан, и несколько меньший по размеру американский тапир, населяющий леса юга в востока Южной Америки.

74

Камчадалами в старину называли коренное население Камчатки. Сейчас этот народ называют ительменами. Традиционное летнее жилище ительменов представляло собой крытый травой шалаш пирамидальной формы, сооруженный из прутьев и тонких кольев на высоком свайном помосте.

75

Султанка (султанская курица) — птица семейства пастушков отряда журавлеобраэ-ных. Отличается сине-фиолетовым оперением, красными ногами и клювом, голым лбом. Распространена в Южной Европе, Северной Африке, Южной Азии, Закавказье, на юго-западе Туркмении, в Австралии и на островах Полинезии. Во многих местах своего обитания стала к настоящему времени редкой.

76

Жировик, или стеатит — синонимичное название минерала талька, жирного на ощупь. Жировик — один из самых мягких минералов на нашей планете.

77

Сорго — род однолетних или многолетних трав из семейства злаков. Некоторые виды используются как зерновые культуры: сорго обыкновенное, джугара, дурра, гаолян.

78

Убийство страшного немейского льва было первым подвигом древнегреческого героя Геракла (Геркулес — римский эквивалент греческого имени).

79

Каноэ — легкий, обычно долбленный из цельного ствола дерева челнок американских индейцев; гребут на нем коротким вертикальным веслом, которое держат в руках. Видимо, у автора просто описка, потому что чуть дальше речь идет опять о каяке.

80

Готтентотский шалаш — круглая в плане, легко разбираемая постройка диаметром 3–4 м. Несущие жерди хижины углублялись в ямки, скреплялись горизонтальными планками и покрывались плетеными тростниковыми циновками и шкурами. Низкая (не выше 1 м) дверь прикрывалась циновкой.

81

Фридрих — полное немецкое имя; Фриц — уменьшительное.

82

Фрейлейн — барышня, девица (нем.).

83

Тукан — обитающая в тропических лесах Центральной и Южной Америки птица мелких и средних размеров из семейства тукановых с большим длинным клювом, который внешне выглядит чрезвычайно мощным. При общей длине тела до 60 см клюв достигает 20–23 см. Окраска клюва и оперения яркая, контрастная.

84

Перцеяд — птица по внешнему виду (но не по раскраске) похожа на тукана. Из того же семейства. Районы обитания — Южная и Северная Америка.

85

Викунья — парнокопытное животное рода лам («американских верблюдов»). Сравнительно невелика — длина тела около 1,5 м. Прежде заселяла высокогорья Анд, но ценная шерсть стала причиной хищнического истребления животного. В результате ареал распространения сильно сократился. Занесена в Красную книгу Международного союза охраны дикой природы.

86

Кайман — животное из рода крокодилов, обитающее в Центральной и тропической части Южной Америки; по внутреннему строению близок к аллигаторам, однако у каймана костным панцирем покрыто брюхо (а не спина). Характерная окраска тела — черная или темно-оливковая.

87

Аллигатор — животное из рода крокодилов, обитающее в Северной Америке (преимущественно в болотах Флориды) и Восточной Азии (река Янцзы); от настоящих крокодилов отличается формой головы (широкая, плоская и почти гладкая сверху) и значительно меньшими размерами.

88

Вильгельм Телль — герой народной легенды, предводитель швейцарцев в их борьбе с австрийскими феодалами в начале XIV в. Длительное время считался историческим лицом. В России известен прежде всего благодаря одноименной драме великого немецкого поэта Фридриха Шиллера. Упоминание в тексте связано с легендой о пленении Телля ландфоггом (австрийским наместником) и заключении в трюм судна на озере Иммензее. Матросы, однако, подвели корабль к земле, чтобы освободить Телля. Легендарный стрелок соскочил на берег, отыскал своего врага и убил его.

89

Гардемарин — в британском парусном флоте так называли выпускников морских училищ, впервые уходивших в рейс на военном судне; они занимали офицерские должности; как правило, во время плавания им присваивалось первое офицерское звание.

90

Новый Южный Уэльс — в настоящее время один из штатов Австралийского Союза. Расположен на юго-востоке Австралийского материка. Назван так в 1770 г. знаменитым мореплавателем Джеймсом Куком. В начале XIX в. стал британской колонией. В 1901 г. вошел в состав нового государственного образования — Австралийского Союза.

91

Автор вводит читателя в заблуждение: в тропическом климате сезонов года в нашем понимании не наблюдается, что ясно хотя бы из последующего изложения: упоминаются характерные для тех районов земного шара сезон дождей и сухой сезон.

92

Каяк — так, собственно говоря, называется эскимосская лодка из тюленьих шкур с закрытым верхом; изображенная в романе лодка, как читатель убедится в дальнейшем, несколько отличается от своего приполярного прообраза.

93

Миля — единица расстояния в морском деле; равна 1,852 км.

94

Лье — старинная единица длины во Франции: сухопутное лье равно 4,444 км, морское — 5, 556 км.

95

Дюны — песчаные холмы или гряды, возникающие под действием ветра (чаще всего на плоских берегах морей) и непрерывно ими передвигаемые; высота дюн — от 10 до 100 м.

96

Красный с белым флаг — государственный флаг Швейцарии, представляет собой красное полотнище с белым крестом посредине.

97

Картуз — мешочек из быстро сгорающей ткани для порохового заряда, применявшийся в прошлом при заряжании артиллерийских орудий.

98

Пирога — у народов Латинской Америки и Океании — узкая длинная лодка с остовом, обтянутым корой или шкурами, а также выдолбленная (выжженная) из цельного древесного ствола.

99

Туземец — местный житель в противоположность приезжему, чужестранцу.

100

Кабельтов — морская мера расстояний, десятая часть морской мили, т. е. 185,2 м.

101

Корсар — то же, что и пират.

102

Аборигены — то же, что и туземцы.

103

Никобары (Никобарские острова — всего их 19) — принадлежат Индии, расположены между Бенгальским заливом и Андаманским морем, являются вершинами подводной горной цепи. Населены негроидными пигмеями.

104

Туаз — единица измерения длины, применявшаяся в различных странах до введения метрической системы мер. Во Франции 1 туаз — 1,949 м, в Швейцарии — 1,8 м.

105

Брам-стеньга — второе наращение мачты.

106

Гафель — наклонное дерево, укрепляемое нижним концом к мачте судна для привязывания верхней кромкой косого паруса. К верхнему концу гафеля крепится снасть для поднятия флага.

107

Бизань — ближняя к корме мачта парусного судна.

108

Корвет — здесь: старинное трехмачтовое военное судно средних размеров, предназначенное для разведывательной и посыльной службы.

109

Адмиралтейство — в Великобритании тех лет — высший орган управления и командования морскими силами, соответствовавший Военно-морскому министерству.

110

Тиморское море — часть Индийского океана, ограниченная с юга Австралией, а с севера цепочкой Малых Зондских островов, самый крупный из которых — Тимор.

111

Зондские острова — группа островов, основная часть Малайского архипелага, почти все входят в состав современной Индонезии.

112

Марсовые — матросы, несшие в парусном флоте службу на марсах, особых площадках для наблюдения и судовых работ, располагавшихся в местах соединения мачт и их продолжений (стеньг).

113

До всеобщего признания нулевым (начальным) Гринвичского меридиана, многие страны вели отсчет от меридиана, проходящего через Ферро в группе Канарских островов, находящихся у северо-западного побережья Африки, примерно в 20 градусах западнее Гринвича. С учетом этого и используя приведенные в тексте координаты, можно предположить, что Жюль Верн разместил Новую Швейцарию южнее экватора, примерно в тысяче километров южнее Кокосовых островов, в самой середине глубоководной Западно-Австралийской котловины. В этом районе океана нет (и не может быть) никаких островов. Лишь немногие подводные горы поднимаются над глубоководной равниной, но вершины таких гор находятся на глубине порядка двух километров от поверхности океана.

114

Малайские туземцы (малайцы) — в описываемое время общее название островных народов Юго-Восточной Азии в Европе.

115

Георг Третий (Вильгельм Фридрих; 1738–1820) — король Великобритании с 1760 г.; под конец жизни впал в слабоумие и был отстранен от государственных дел; империей в это время правил регент, т. е. временный глава государства.

116

Портсмут — город и порт в Великобритании, у пролива Ла-Манш.

117

Канарское вино славилось отменным качеством благодаря условиям, в которых произрастает виноград.

118

Пиастр — большая серебряная монета, чеканилась с XIV в. и получила широкое распространение в средиземноморских и арабских странах. Вес монеты около 27 г.

119

Этот дневник вышел под названием «Швейцарский Робинзон». (Примеч. авт.)

120

Бриз — здесь: морской ветер небольшой силы (3–4 балла).

121

Альбатрос — крупная морская птица весом до 8—10 кг, с размахом крыльев до 425 см. Значительное время жизни проводит в полете. Маловероятно, чтобы девушка приручила это гордое и независимое существо, а юноша сумел так легко, как описывается в романе «Швейцарский Робинзон», его поймать.

122

Батавия — прежнее название города Джакарты, бывшей голландским владением; ныне столица Индонезии, расположена на острове Ява.

123

Кантон — территориальная и конституционная единица в Швейцарии. Аппенцелль был принят в состав Федерации в 1513 г., а в 1597 г. был разделен по религиозным соображениям на два полукантона, которые самостоятельны в отношении администрации, но являются единым целым в конституционных вопросах.

124

Агути — автор ошибается: агути, хоть и называют порой «горбатыми зайцами», принадлежат к особому семейству грызунов; живут в Америке; на островах Индийского океана не водятся.

125

Ондатр а обитает в Северной Америке, акклиматизирована в ряде стран Евразии, но не в тропиках.

126

Тетерев — крупная птица, обитающая только в лесах и лесостепях Евразии.

127

Омар — морской десятиногий рак. Внешне похож на речного рака.

128

Лангуст — похож на омара, но не имеет клешней.

129

Батат — сладкий картофель в странах с теплым климатом; мучнистые корневые клубни его употребляют в пищу, перерабатывают в муку, используют для корма скота.

130

Каронада — короткоствольная крупнокалиберная пушка, предназначавшаяся главным образом для ближнего боя. Особенно эффективно использовалась при уничтожении больших скоплений людей на палубах. Впервые применена на море в 1778 г. англичанами и до самого конца парусной эры оставалась грозным корабельным оружием.

131

Бетси — уменьшительное от английского имени Элизабет.

132

Бригантина — легкое двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением на одной мачте и косым — на другой.

133

Водоизмещение — количество вытесненной судном воды, вес которой, согласно закону Архимеда, равен полному весу судна. Измеряется либо в метрических тоннах, либо — чаще — в условных единицах — регистровых тоннах. Одна регистровая тонна соответствует 2,83 куб. метра.

134

Секстант — астрономический угломерный инструмент, с помощью которого измеряют высоты светил, а также горизонтальные углы между земными ориентирами.

135

У Висса «гнездо» Церматты устраивают в развилке огромного фигового дерева, отстоящей от земли на 12 м.

136

Клюз — узкое ущелье, теснина (фр.).

137

Онагр — животное из отряда непарнокопытных красивого белого цвета, очень похожее по образу жизни на кулана; распространен в Сирии, Белуджистане, Иране, на Аравийском полуострове; в XIX в. его считали животным, промежуточным между ослом и лошадью; в наши дни относят к диким ослам. Стоит напомнить, что у Висса приручают не онагра, а кваггу.

138

Порт-Джексон — первоначальное название австралийского города Сиднея.

139

Боа — змея семейства удавов длиной до 4 м, обитающая в лесах тропиков; шкура с красивым узором, используется в кожевенной промышленности.

140

Русское название этого растения — восковница восконосная.

141

Саговая пальма — под этим названием объединяют несколько видов пальм, из сердцевины ствола которых получают крахмал, перерабатываемый в крупу саго.

142

Это растение, один из видов дикого льна, известно у нас под названием новозеландский лен.

143

Сукновальная глина, или фуллерова земля, получается в результате разложения сланцев или других слоистых пород. Разбавленная водой, она пенится как мыло; ее способность поглощать жиры использовалась в старину при валянии сукна, откуда и название.

144

«Кашиман» (фр. cashiman; Верн пишет «cashiment») — по-русски это растение называется анона; под этим названием объединяется род деревьев со съедобными плодами семейства аноновых; около 60 видов анон произрастают в Тропической Америке и 2–3 вида — в Африке.

145

Равенсара — родовое название мадагаскарского дерева из семейства лавровых. Это — крупные деревья с разветвленными стволами, с попеременно расположенными ланцетовидными листьями; цветы группируются в метелковидные соцветия. Плод представляет собой косточку, включающую в себя твердое ядро, называемое «орехом равенсары». Ядро обладает гвоздичным запахом и используется в качестве приправы. Существует не менее 10 видов равенсары.

146

Амиант — одна из разновидностей асбеста, волокнистого минерала, обладающего способностью расщепляться на тонкие и прочные волокна, которые характеризуются огнестойкостью и теплоизоляционными свойствами.

147

Тигровая кошка — так называют многих крупных диких кошек, полосатых или пятнистых, в том числе южноамериканского маргая и сервала.

148

У Ж. Верна написано (в единств, числе) loup marin, что переводится как морской слон, но этих животных некоторые моряки называют «морскими волками» (что отмечено еще А. Брэмом). Скорее всего автор подразумевал другой вид морского млекопитающего — loup de mer, т. е. лаврака, которого иначе называют морским волкам.

149

Жемчужные кораблики, или наутилусы — отряд головоногих моллюсков с раковиной, спирально закрученной и разделенной внутри на камеры. (Примеч. перев.)

150

Поднебесная империя — так торжественно, особенно в официальных случаях, называли в Европе XIX в. Китай. Что же касается птичьих гнезд, то автор ошибается, называя их строителей «ласточками». На самом деле хозяева гнезд, саланганы, относятся к подотряду стрижей.

151

Фрегат — здесь: морская птица отряда веслоногих с очень длинными крыльями; большую часть жизни проводит в воздухе.

152

Миазмы — устарелое понятие, обозначавшее заразные начала, попадающие в человеческий организм из окружающей среды (воздуха, воды, почвы); различали живые миазмы (бактерии и т. п.) и неодушевленные (вредные испарения и т. п.).

153

Индийская армия — воинские соединения, состоявшие на службе британской Ост-Индской компании; первоначально состояла только из европейских наемников, но уже в конце XVIII в. началось формирование туземных частей под командованием британских офицеров и унтер-офицеров.

154

Фрегат — здесь: трехмачтовое парусное судно, обладавшее большой скоростью.

155

Шале — небольшой деревянный сельский домик в горах Швейцарии.

156

Макрель (иначе: скумбрия) — некрупная промысловая морская рыба отряда окунеобразных.

157

Господин Уолстон не ошибался, и шестьдесят лет спустя необычайное размножение кроликов стало для Австралии такой серьезной опасностью, что для их истребления потребовалось прибегнуть к самым энергичным мерам.

158

Разумеется, автор не прав, называя бананы деревьями; они относятся к травянистым растениям.

159

Коричник — коричное дерево, относящееся к семейству лавровых; строго говоря, деревьями являются только китайская и малабарская разновидности растения, тогда как цейлонская и пряная (циннамон) разновидности представлены кустарниками; высушенная кора всех указанных растений является известной пряностью — корицей.

160

Рожь — как зерновая культура выращивается только в странах Северного полушария; на юге Африки встречается как сорняк. В иных местах не растет.

161

Дроги — удлиненная повозка без кузова, передняя ось скрепляется с задней продольными брусьями-дрогами.

162

Эпитафия — надгробная надпись; короткое стихотворение, посвященное умершему.

163

Аполлон — в греческой мифологии и религии сын верховного бога Зевса, бог-целитель и прорицатель, покровитель искусств. Здесь имя употреблено в переносном смысле, в последнем из указанных значений (поэт).

164

Камедь — густой сок, выступающий у некоторых деревьев на поверхности коры и быстро затвердевающий. Используется в технике для изготовления клеящих веществ и в медицине.

165

Пастор — священник у протестантов, т. е. отделившихся от Католической Церкви христиан.

166

Кливер — косой треугольный парус, устанавливаемый на парусных судах впереди фок-мачты, передней мачты корабля.

167

Фок — нижний прямоугольный парус, поднимавшийся на фок-мачте, передней мачте судна.

168

Шкот — снасть, привязанная к нижнему концу паруса и служащая для управления им.

169

Фор-брамсель — третий снизу прямоугольный парус, поднимаемый на фок-мачте.

170

Топсель — косой парус, ставившийся на малых судах непосредственно над нижними прямоугольными парусами.

171

Узел — единица скорости судна, равная одной морской миле в час.

172

Форштевень — вертикальная или наклонная балка, являющаяся продолжением киля и связывающая последний с набором палуб (на деревянных судах); носовая оконечность судна.

173

Килевая качка — раскачивание судна на ходу по длине корпуса.

174

Идти бейдевинд — идти курсом, отклоняющимся от направления ветра не более чем на 90°.

175

Перечислены предметы, которые заведомо не могут удержаться на воде в плавучем состоянии: железные брусья, котлы и проч. Но здесь автор лишь верно следует книге Висса.

176

Кабестан — лебедка с барабаном на вертикальном валу для выбирания судовых якорей или швартовки.

177

Водолазный колокол — конус, открытый снизу, с помощью которого человек может быть опущен на некоторую глубину в воду, потому что воздух внутри снаряда препятствует доступу в него воды.

178

Галета — сухое печенье, сохраняющее пищевые качества длительное время.

179

Трюм — внутреннее помещение корабля, служащее главным образом для хранения различных грузов.

180

Аравийская пустыня — гористая пустынная страна между Нилом и побережьем Красного моря.

181

Морской язык, или солея (Solea) — плоская морская рыба.

182

Полная вода — высшая фаза прилива.

183

Морской дракон — рыба отряда окунеобразных. В первом спинном плавнике расположена мощная колючка с ядовитыми железами в основании; уколы этой колючкой очень болезненны; два вида морских драконов встречаются в Средиземном и Черном морях.

184

Фальшборт — продолжение борта над палубой судна, служащее ограждением палубы.

185

Гагарка бескрылая — вымершая птица отряда чистиков; обитала на побережьях Западной Европы, востока Северной Америки и Исландии; последние экземпляры этого вида были уничтожены в 1844 г.

186

Автор заблуждается: отряда перепончатолапых в классе птиц нет; есть подотряд лапчатоногих, но он входит в отряд журавлеобразных. По современной научной классификации, гуси входят в отряд гусеобразных, где они выделены в подотряд пластинчатоклювых.

187

Правый галс — ветер дует в правый борт судна.

188

Площадь указанных островов, по современным данным, равняется (в тысячах квадратных километров): Сицилия — 26, Мадагаскар — 596, Северного острова Новой Зеландии — 115, Южного острова Новой Зеландии — 150,5.

189

Во французском языке существительное «la bete» имеет значения «зверь», «животное», «скотина», тогда как прилагательное «Ьete» — «глупый», «вздорный».

190

Малая вода — максимальная фаза отлива.

191

Куропатки и перепела в тропических широтах не водятся.

192

Крамбол — небольшой кран для подъема якорей вручную.

193

Строго говоря, упоминаемые здесь возвышенности горами не являются. Географы признают горами участки земной поверхности, приподнятые над окружающей местностью на 500 м и выше, тогда как в тексте речь идет о высотах 360–460 м.

194

То есть уменьшить угол между направлением ветра и курсом суденышка.

195

Латук — травянистое растение, отдельные виды которого разводятся как овощи (салатный латук).

196

Капская колония — английская колония в Южной Африке, основана в 1652 г. голландской Ост-Индской компанией. Несколько раз переходила от голландцев к англичанам и наоборот. В 1806 г. окончательно завоевана Англией, после чего начался массовый приток колонистов из этой страны. Главный город — Кейптаун. В 1910 г. Капская колония (под новым названием Капская провинция) вошла в Южно-Африканский Союз (ныне — ЮАР).

197

Лорды — члены коллегий британского Адмиралтейства (что не надо путать с наследственным званием элиты британского дворянства); первый лорд Адмиралтейства являлся военно-морским министром.

198

Гельвеция — латинское название северо-западной части Швейцарии; происходит от заселявшего ее в I в. до н. э. кельтского племени гельветов.

199

Мадрепоровые кораллы, или склерактинии — отряд в подклассе шестилучевых кораллов.

200

Данные, использованные автором, естественно, устарели. Как показали современные исследования, район «Новой Швейцарии» принадлежит к области устойчивых пассатных ветров, имеющих в течение всего года юго-восточное направление, и от метеорологической ситуации на севере Индийского океана не зависит.

201

Юпитер — в древнеримской мифологии — верховный бог, владыка всех других богов и людей; одна из его ипостасей — бог грозы, метатель молний и хозяин грома.

202

Мускусная свинья — особая порода свиней с утолщением на хребте.

203

Траверз — направление, перпендикулярное курсу корабля или воображаемой линии, делящей судно в продольном направлении на две равные и симметричные части. В данном случае речь идет о направлении, перпендикулярном генерализованной линии берега.

204

Бедуины — кочевые и полукочевые арабы Аравийского полуострова и Северной Африки.

205

Стопоходящие — животные, опирающиеся при ходьбе на всю стопу, например медведи, в отличие от пальцеходящих, например кошек, собак.

206

Каркасовое, или каменное дерево — отличается очень твердой плотной и упругой древесиной, откуда и его название; плоды — мясистая костянка; используется для облесения каменистых склонов, а также в столярном и токарном деле.

207

Восковое дерево — лазящее растение семейства ластовневых с мясистыми блестящими листьями и душистыми розоватыми цветами, как бы сделанными из воска; родина — Юго-Восточная Азия и Восточная Австралия.

208

Тем самым высота этой горы над предгорной равниной составляет около 560 м.

209

Имеется в виду пирамида фараона Хуфу (Хеопса) в Гизе; однако автор ошибается в расчетах: высота пирамиды 146,6 м, т. е. вершина горы превосходит человеческое сооружение примерно на 25 %.

210

Постенница, постенник, арабис — род растений из семейства крестоцветных, многолетние травы со стручками и белыми, реже голубыми или лиловатыми цветами. Растет на стенах или возле них.

211

Кондор — птица из семейства американских грифов; самые крупные из ныне живущих видов — калифорнийский и андский кондоры. Вес этих гигантов достигает 12 кг, а размах крыльев превышает 3 м.

212

Ж. Верн взял название птицы из «Швейцарского Робинзона». Речь идет о ястребином орле, распространенном в том числе и на юго-западном побережье Индии (Малабарский берег).

213

Люцерн — одна из административных единиц Швейцарии, расположенная в центре страны. Площадь кантона составляет 1,5 тыс. кв. км.

214

Мальта — во время написания романа была британской колонией (с 1802 г.), имела важное стратегическое значение в Средиземном море, на полпути между английской военно-морской базой Гибралтар и Суэцким каналом, которым в то время тоже управляли англичане.

215

Неточность автора: в принятом им местоположении Новой Швейцарии (см. главу третью) ближайшей к ней землей будет архипелаг Кокосовых островов — около 750 км; вдвое дальше находится побережье Западной Австралии (этот материк во время действия романа еще назывался Новой Голландией).

216

Скорость голубей, правда, зависит от рода и вида. Например, еще в XIX в. было отмечено, что странствующий голубь, обитателе Северной Америки, может за 6 часов полета преодолеть расстояние 300–400 английских миль, то есть за минуту пролетает милю. Это соответствует скорости 95—100 км в час.

217

Речь идет об австралийском лососе, подвиде лососевых, который в наши дни добывается на западном побережье Австралии.

218

Пума — хищное млекопитающее семейства кошачьих; распространена в Америке — от Канады до Патагонии.

219

Апатия — состояние полного безразличия, равнодушия ко всему.

220

Огни святого Эльма (Ильма) — электрические разряды в форме светящихся кисточек, наблюдаемые во время грозы на остриях высоких предметов — мачтах кораблей, шпилях церквей, башнях, то есть там, где напряженность электрического поля достигает наивысшей силы. Свое название это явление получило еще в средние века по имени церкви Святого Эльма в Италии, на башнях которой эти огоньки часто наблюдались.

221

Румпель — рычаг для поворачивания руля судна.

222

Боцман — первое лицо младшего командного состава на судне, в обязанности которого входит содержание корабля в чистоте, наблюдение за работами, а также обучение команды морскому делу.

223

Банка — здесь: сиденье в шлюпке.

224

Рей — металлический или деревянный поперечный брус, прикрепленный к мачте судна; предназначен для крепления прямых парусов и поднятия сигналов.

225

Бортовая качка — раскачивание судна на ходу в поперечном направлении.

226

Острова Сен-Поль и Амстердам расположены в южной части Индийского океана, в районах с координатами 37°52? южной широты, 77°32? восточной долготы (Амстердам) и 38°43? южной широты и 77°29? восточной долготы (Сен-Поль), принадлежат Франции; до прихода европейцев оставались незаселенными.

227

Грот-мачта — самая большая мачта на парусном судне.

228

Действие этой части романа относится к 1817 г. Первый же пароход (речной) построил американский изобретатель Роберт Фултон (1765–1815) в 1807 г.; впервые колесный пароход пересек Атлантический океан в 1838 г. (не пользуясь дополнительно парусами).

229

Боцман намекает на брамсельный ветер, при котором без ущерба для мачт можно нести брамсели (третьи или четвертые снизу прямые паруса); в современной шкале соответствует силе ветра в 4–6 баллов. При дальнейшем усилении ветра (и это Блок имеет в виду) брамсели приходилось убирать.

230

Планшир — здесь: деревянный брус, ограничивающий сверху борт шлюпки.

231

Фал — снасть, при помощи которой поднимают на судах паруса, реи, флаги, сигналы и проч.

232

Иль-де-Франс — так назывался в 1715–1810 гг. остров Маврикий (пока он принадлежал Франции). Для времени, описываемого Верном, это название представляет собой явный анахронизм, тем более в связи с тем, что к острову идет британское судно.

233

Кампания… — очевидно, по мысли автора, полковник Монтроз принимал участие в англо-непальской войне 1814–1816 гг.; после ее окончания началось восстание в Барейли; впрочем, возможно, Верн несколько сдвинул события и имел в виду уже англо-маратхскую войну 1817–1818 гг.; покорение североиндийских княжеств продолжалось до середины 1820-х годов.

234

Свояченица — сестра жены.

235

Фунт стерлингов — основная денежная единица Великобритании. Названная сумма, по ремарке Верна, соответствовала 200 тыс. французских франков.

236

Метрополия — государство, владеющее колониями.

237

Капеллан — священник, служивший в армии или на флоте.

238

Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии — официальное название Британского королевства.

239

Зондское море — устаревшее общее название Яванского моря и других австрало-азиатских межостровных морей.

240

Тасман Абель Янсзон (1603–1659) — голландский мореплаватель. Доказал, что Австралия — единый массив суши, а не группы островов.

241

Кук Джеймс (1728–1779) — выдающийся английский мореплаватель, совершил три кругосветных путешествия, во время которых вместе со своими подчиненными сделал множество географических открытий. Убит жителями Гавайских островов. Со времени посещения Куком Австралии началась английская колонизация этого материка.

242

Полубак — надстройка в носовой части судна; здесь: носовая часть судна.

243

Фор-марсель — парус на передней мачте. Марсель — прямой четырехугольный парус на парусных судах, второй снизу; на крупных кораблях это название относилось к двум рядам парусов — второму и третьему снизу (соответственно: нижний и верхний марсель).

244

Ют — кормовая часть верхней палубы судна.

245

Парусные снасти — общее название пеньковых тросов, канатов и т. д., используемых при работе с парусами.

246

Автор имеет в виду Маскаренские острова.

247

Кергелен — архипелаг не имеющих постоянного населения островов, расположенный в Индийском океане под 49°15? южной широты и 69°10? восточной долготы. То же название имеет и главный остров, названный в честь французского мореплавателя Ива Жозефа де Кергелен-Тремарека, открывшего архипелаг в 1772 г.

248

Тасмания — остров у юго-восточного побережья Австралии, отделен от материка Бассовым проливом. Открыт А. Тасманом в 1642 г.

249

Виктория — штат на юго-востоке Австралии. Еще одна описка Верна. В 1817 г. ни Виктории, ни Южной Австралии не существовало как административных единиц. Не было и географического названия Виктория.

250

Хобарт-Таун — город на острове Тасмания, на реке Дервент, примерно в 20 км от устья. Основан 19 февраля 1804 г. полковником Дэвидом Коллинзом и назван в честь тогдашнего британского госсекретаря по военным и колониальным делам Роберта Хобарта. Поселение заложено на западном берегу реки недалеко от основанного полугодом ранее на противоположном берегу поселка Хобарт. Население Хобарт-Тауна росло медленно: в середине 20-х годов. XIX века, когда город стал административным центром колонии, в нем постоянно проживало около 5 тыс. человек. С 1881 г. город стал называться просто Хобарт.

251

Аделаида — город на южном побережье Австралии; в настоящее время является административным центром штата Южная Австралия. Однако в момент действия романа города еще не существовало: первые поселенцы обосновались здесь в июле 1836 г.

252

Мельбурн — ныне один из крупнейших городов Австралии, административный центр штата Виктория, важнейший порт южного побережья Австралии. Однако и в этом случае автор ошибается: первые белые поселенцы (Эдуард Хенри и сыновья) появились в районе Мельбурна в 1834 г. С мая 1835 г. организуется кампания Порт-Филлип-Ассошиэйшн, занимающаяся эксплуатацией земель к северу и западу от залива Порт-Филлип-Бей, в глубине которого впоследствии вырос Мельбурн. И только в марте 1837 г. Бурке, губернатор британской колонии Новый Южный Уэльс, дал согласие на основание города.

253

Залив Короля Георга — расположен на западе южного побережья Австралии в районе 35° южной широты и 118° восточной долготы; в глубине залива находится город Олбани.

254

Турпаны — род птиц отряда гусеобразных, морские утки; распространены в высоких северных широтах, в тундре и лесотундре. Перелетные.

255

Ламинария — крупная морская бурая водоросль; имеет вид длинной ленты; съедобна и нередко называется «морской капустой»; в российских водах встречается в полярных морях и Охотском море.

256

Полевые шпаты — группа самых распространенных минералов; алюмосиликаты щелочных и щелочно-земельных металлов; составная часть почти всех изверженных пород.

257

Гнейс — метаморфическая горная порода сланцевого или параллельно-полосчатого строения, по твердости приближающаяся к граниту, но менее крепкая.

258

С точки зрения современной геологии, надо бы говорить о гранито-гнейсовом массиве.

259

Плутонический (устар.) — глубинный.

260

Синьга — птица рода турпанов; морская утка, обитающая по берегам Баренцева и Норвежского морей, в северных районах Великобритании, на севере Скандинавии и Финляндии, на Кольском полуострове, возле многих островов в Северной Атлантике. Темная окраска перьев дала повод многим народам называть ее траурной уткой.

261

Здесь речь идет о гагарке бескрылой, нелетающей птице из отряда чистиков, уже упоминавшейся в первой части романа.

262

Во Франции второй половины XIX в. (несмотря на существование метрической системы) в обиходе был распространен парижский фунт, равный 500 г.

263

Эрратические — то есть «странствующие», «блуждающие»; применяется по отношению к обломкам пород, резко отличным по составу от основных пород в месте нахождения обломков; такими «путешествиями» скальные обломки обязаны ледникам или камнепадам.

264

Морены — краевые или донные валунно-глинистые ледниковые отложения.

265

Около 3 км.

266

Речь идет об одном из вариантов британского торгового морского флага.

267

Сажень — старинная морская единица длины; во французском флоте равнялась 162 см.

268

Порт приписки — порт регистрации корабля.

269

Торнадо — название воздушных вихрей в виде хоботообразного столба высотой в несколько сотен метров, наблюдающихся в центральных и юго-восточных районах США.

270

Зондские моря — общее название акваторий Тихого океана, ограниченных с юга островами современной Индонезии (Большими и Малыми Зондскими).

271

Verne J. L’Oncle Robinson /Postface de Christiane Robin. P.: Le Cherche midi, 1991. P. 225.

272

Верн Ж. Воспоминания о детстве и юности Ц Полное собрание сочинений: В 29 т. М.: Ладомир, 2001. Т. 2. С. 12. (Серия 1.)

273

Там же. С. 9.

274

Verne J. Op. cit. Р. 225.

275

Верн Ж. Два года каникул //Полное собрание сочинений: В 29 т. М: Ладомир, 1994. Т. а С. 7. (Серия 1).

276

Verne J. Op. cit. Р. 229.Ibid. Р. 230.

277

Ibid. Р. 230.

278

Dumas О. Voyage a travers Jules Veme. Montreal: Les Editions intemationalles Alain Stank. 2000. P. 213.

279

Ibid. P. 215.

280

Ibid. P. 214.

Content

ЖЮЛЬ ВЕРН
Йоханн Давид Висс
Швейцарский Робинзон
•
Жюль Верн
Вторая родина

Йоханн Давид Висс ШВЕЙЦАРСКИЙ РОБИНЗОН

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Жюль Верн ВТОРАЯ РОДИНА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

«Я МЕЧТАЮ О ЧУДЕСНОМ РОБИНЗОНЕ...»

Примечания