Ричард Остин Фримен

Око Озириса

Глава 1

Исчезнувший человек

Своим преподавателем судебной медицины и токсикологии колледж при больнице Святой Маргариты мог по праву гордиться. Джон Ивлин Торндайк был не только энтузиастом и ученым с глубокими знаниями и отличной репутацией, но и талантливым учителем, поражавшим своим блестящим педагогическим стилем и необъятной эрудицией. Он как на ладони раскладывал перед нами, студентами, каждый любопытный казус, о котором говорил, и умело извлекал важные выводы из любого факта, имевшего судебно-медицинское значение, к какой бы области он ни относился: химии, физике, биологии, истории. Один из его любимых приемов с целью придания жизненности и интереса какому-нибудь скучноватому вопросу состоял в том, чтобы проанализировать современные газетные публикации. Именно поэтому я и окунулся в целое море удивительных событий, которым суждено было оказать огромное влияние на мою жизнь.

Лекция, которая только что закончилась, была посвящена вопросу нахождения человека в живых в определенное время. Многие студенты уже покинули аудиторию, а оставшиеся окружили столик преподавателя, чтобы послушать его дополнительные комментарии. Доктор Торндайк любил делать их в легкой непринужденной форме, прислонившись к столу и обращая свои замечания к кусочку мела, который держал в руке.

— Проблема нахождения в живых, — сказал он, отвечая на вопрос одного студента, — возникает в тех случаях, когда все заинтересованные стороны стремятся разрешить ее, но факт и время смерти жертвы по каким-то причинам невозможно установить. Затруднения возникают и в тех случаях, когда одна из сторон уклоняется от участия в расследовании, а факт смерти констатируется лишь на основании косвенных данных.

Главное здесь — последний момент, когда человек заведомо был жив. И тогда приходится учитывать детали самые тривиальные, как будто даже вовсе незначительные. Вот, допустим, случай из сегодняшней утренней газеты; он иллюстрирует мою мысль. Некий джентльмен исчез при довольно таинственных обстоятельствах. В последний раз его видела экономка его родственника, к которому он заходил. Теперь, если этот джентльмен нигде не обнаружится, неважно — живой или мертвый, то вопрос о последнем моменте его жизни окажется тесно связанным с другой проблемой: была ли при нем, когда он явился к родственнику, одна ценная вещица, случайно найденная позже?

Торндайк прервался, задумчиво уставившись на кусочек мела, который по-прежнему сжимал в пальцах. Заметив живой интерес, с каким мы смотрели на своего преподавателя в ожидании дальнейших разъяснений, он продолжал:

— Обстоятельства этого дела крайне любопытны и загадочны. И если начнется следствие, ему придется распутывать сложный клубок. Исчезнувший господин — мистер Джон Беллингэм, хорошо известный в археологических кругах. Недавно он вернулся из Египта с ценной коллекцией древностей — некоторые из них он, кстати, пожертвовал Британскому музею, и они уже экспонируются. После этого он, кажется, отправился в Париж по своим делам. Дар его состоял из редкой мумии и погребальной утвари. Ее еще не доставили из Египта, когда Беллингэм поехал во Францию, а мумию четырнадцатого октября видели в доме коллекционера доктор Норбери, представитель музея, и Артур Джеллико, поверенный жертвователя. Последнему поручили проследить, чтобы футляр с мумией и прочие артефакты доставили в Британский музей, что Джеллико и выполнил.

Из Парижа Джон Беллингэм вернулся, по-видимому, двадцать третьего ноября и прямо с вокзала отправился к своему родственнику, некоему мистеру Джорджу Хёрсту, холостяку, проживающему в Элтеме. В его квартиру он прибыл в пять часов двадцать минут пополудни. Хёрст еще не возвратился из города и должен был появиться примерно через полчаса. Беллингэм назвал себя, сказал, что подождет хозяина в его кабинете и напишет несколько писем. Экономка провела его, усадила за стол, показала письменные принадлежности и оставила одного.

Без четверти шесть мистер Хёрст отпер парадный вход своим ключом и, прежде чем экономка успела ему что-либо сообщить, проследовал в кабинет и затворил за собой дверь.

В шесть часов, когда позвонили к обеду, Хёрст вошел в столовую и, увидев, что приготовлено два прибора, спросил, для кого второй.

«Я думала, сэр, что мистер Беллингэм останется обедать», — пояснила экономка.

«Мистер Беллингэм? — удивился хозяин. — Я не знал, что он приходил. Почему мне не сказали?»

«Я полагала, сэр, что вы вместе беседуете в кабинете», — стала оправдываться женщина.

Принялись искать гостя, но его нигде не было. Он исчез бесследно, и — что особенно странно — экономка уверяла: он не мог выйти через парадную дверь. Они со служанкой долго стряпали на кухне, откуда калитка отлично видна, а потом экономка хлопотала в столовой, как раз напротив кабинета, и, конечно, заметила бы уход посетителя. В кабинете есть балкон, обращенный на небольшую лужайку недалеко от боковой калитки в переулок. Но неужели почтенный мистер Беллингэм, человек пожилой, вышагнул из дома через балконную дверь? Он же не мальчишка-сорванец? Тайна, покрытая мраком.

Наскоро пообедав, мистер Хёрст поехал в контору адвоката Беллингэма — Артура Джеллико и рассказал ему о странных обстоятельствах. Тот не знал о возвращении своего клиента из Парижа, и, побеседовав, они поездом отправились в Вудфорд, графство Эссекс, где жил брат египтолога, Годфри Беллингэм. Служанка впустила их и сказала, что хозяина нет дома, а его дочь в библиотеке — флигеле, расположенном в саду позади дома. Там джентльмены застали не только мисс Беллингэм, но и ее отца, который, оказывается, уже вернулся и незаметно вошел в библиотеку через калитку позади усадьбы.

Мистер Годфри и его дочь с удивлением выслушали от Хёрста неожиданную новость и заверили, что не видели Джона Беллингэма и ничего о нем не слышали, после чего все четверо направились в дом. В нескольких шагах от входа в библиотеку мистер Джеллико заметил в траве какую-то вещицу. Хозяин поднял ее, и присутствующие узнали в ней скарабея, которого египтолог обычно носил на цепочке от часов в качестве украшения — наподобие брелока.

Ошибка исключена: это настоящий, подлинный скарабей эпохи XVIII династии, изготовленный из лазурита, с изображением Аменхотепа III. В фигурке священного жука имелось отверстие, куда вправлялось тонкое золотое колечко, с помощью которого брелок-амулет надевался на цепочку, и это колечко, сломанное, валялось тут же. Находка усилила таинственность инцидента, особенно когда в багажном отделении вокзала Чаринг-Кросс обнаружили чемодан с вензелем Д. Б. — инициалами хозяина. В регистрационной книге указывалось, что багаж сдан двадцать третьего ноября около времени прибытия континентального экспресса, после чего владелец чемодана, похоже, поехал налегке прямо в Элтем.

Вот такие дела, — подвел итог Торндайк, оглядывая студентов, — если исчезнувший джентльмен не появится и тело его не найдут, понадобится установить время, когда этого человека видели живым в последний раз. Что касается места, тут относительная ясность, и на этом мы не будем заострять внимания. Вопрос о времени куда важнее. Я уже говорил сегодня на лекции: случалось, что доказанный факт нахождения человека в живых в определенное время обеспечивал претендентам законное вступление в права наследства.

Что же получается? Египтолога в последний раз видели в квартире мистера Хёрста двадцать третьего ноября в пять часов двадцать минут. Но, как выяснилось, он посетил и дом своего брата в Вудфорде. Там его никто не заметил, поэтому сейчас неизвестно, был он там до или после своего визита к Хёрсту. Если он заезжал к брату раньше, чем к Хёрсту, значит, двадцать третье ноября пять часов двадцать минут — последний момент, когда Беллингэм доподлинно был жив. Но если ученый навещал брата позже, то к указанному времени надо прибавить кратчайший срок, в который мистер Джон успел бы добраться из квартиры Хёрста в Элтеме в дом своего брата в Вудфорде. Тут мы и осознаем всю важность скарабея. Если он находился при Беллингэме, когда тот пожаловал к Хёрсту, нет сомнений: у Хёрста египтолог побывал раньше; если же скарабея при нем не было, значит, сперва он заезжал к брату в Вудфорд. Как видите, решение вопроса о допущении к правам наследства зависит от того, заметила экономка Хёрста у гостя цепочку со скарабеем или нет. А ведь, на первый взгляд, это не слишком значимый факт.

— Экономку допросили, сэр? — полюбопытствовал я.

— Судя по всему, нет, — ответил доктор Торндайк, — во всяком случае, в газете об этом не говорится, хотя статья подробная, в ней обилие всяких деталей, приведены даже планы обоих домов — в общем, она представляет большой интерес.

— В каком отношении, сэр? — задал вопрос один из студентов.

— Подумайте и обсудите. Я пока воздержусь от комментариев: мотивы поступков других людей — всегда загадка, и с ними надо обращаться осторожнее.

— В газете есть описание внешности пропавшего мужчины? — спросил я преподавателя.

— Да, причем исчерпывающее, настолько подробное, что я счел его некорректным, ведь мистер Беллингэм может оказаться живым и в самый неподходящий момент выступить на сцену. Между прочим, сообщается, что на груди у него татуировка — искусное изображение символического Ока Озириса, или Горуса (Гора), или Ра, как думают некоторые эксперты. Одним словом, найдись тело — опознать его не составит труда. Будем, однако, надеяться, что до этого не дойдет. А теперь мне пора, да и вам тоже. Купите этот номер газеты и внимательно ознакомьтесь с подробностями дела. Уверяю, данный инцидент крайне любопытен, и почти не сомневаюсь: мы о нем еще услышим. До свидания, господа!

По совету доктора Торндайка мы сейчас же всей гурьбой бросились к ближайшему газетчику, купили пачку экземпляров «Дейли телеграф» и задержались в лекционной аудитории, чтобы прочесть публикацию и обсудить все подробности, не особенно заботясь о деликатных моментах, которые так смутили нашего щепетильного учителя.

Глава 2

Подслушанный разговор

Правила хорошего тона требуют, чтобы воспитанные люди, знакомясь, называли свое имя. Поэтому представлюсь читателям: я — Поль Барклей, недавно получил степень бакалавра медицины и ныне занимаюсь врачебной практикой.

Однажды я замещал Дика Бернарда, в прошлом тоже выпускника колледжа при больнице Святой Маргариты; Дик долго болел, а потом отправился в морской круиз поправлять здоровье. Мне предстояло ехать в Невиль-корт к пациенту, проживавшему в доме номер сорок девять. Я понятия не имел, что это за местечко, и удивился, увидев множество симпатичных маленьких домиков, утопавших в залитой солнцем зеленой аллее. Я так залюбовался на эту красоту, что опомнился только когда потянул за шнурок дверного звонка. В тот же миг я увидел пониже табличку с надписью «Мисс Оман».

Дверь распахнулась, и низкорослая дама средних лет внимательно оглядела меня.

— Я, кажется, не туда попал? — пробормотал я, и прозвучало это, признаться, довольно глупо.

— Мне трудно вам ответить, — сухо произнесла женщина. — Мужчины нередко попадают не туда. Явятся, а потом сожалеют.

— Я вовсе не сожалею, — возразил я. — Одно то, что мне выпала честь познакомиться с вами…

— Что вам угодно? — прервала меня она.

— Видеть мистера Беллингэма.

— Вы — доктор?

— Да, именно.

— Поднимайтесь за мной. Только осторожно, тут окрашено.

Я пересек просторный холл и вслед за своей провожатой поднялся по крепкой дубовой лестнице, аккуратно ступая по узкой ковровой дорожке, расстеленной посередине ступенек. Когда мы очутились на втором этаже, мисс Оман отворила дверь и указала внутрь комнаты:

— Входите и подождите, пожалуйста. Я скажу ей, что вы здесь.

— Кому ей? — удивился я. — Я ведь объяснил: мне нужен мистер Беллингэм… — начал я, но дверь захлопнулась, и мисс Оман торопливо зашагала вниз по лестнице.

Я почувствовал себя неловко, потому что, хотя дверь была закрыта, из соседнего помещения до меня донесся разговор. Точнее, сначала я уловил только глухие звуки, потом отдельные фразы, и наконец кто-то сердито и властно произнес:

— Понятно, я все заранее предвидел и повторяю: это заговор! Мошенничество! Вот куда дело катится! Вы хотите обобрать меня!

— Что за выдумки, Годфри? — раздался спокойный уверенный голос.

Я принужденно закашлял и задвигал стулом по полу. Беседа за стеной продолжалась, правда, уже тише, и разобрать слов я не мог, в конце, однако, сердитый человек раздраженно крикнул:

— По какому праву вы меня обвиняете?! Вы намекаете, будто это я прикончил его!

— Вовсе нет, — послышался ответ. — Но ваше дело установить, что с ним произошло. Ответственность за это лежит на вас.

— На мне?! — взвизгнул первый голос. — А почему не на вас? Ваше положеньице, если уж на то пошло, весьма щекотливое.

— Что?! — прогремел другой голос. — Вы утверждаете, что я убил своего брата?

Пока длился этот странный разговор, я растерянно стоял посреди комнаты, не зная, что делать, потом опустился в кресло и заткнул пальцами уши. Несколько минут я просидел в такой позе, когда внезапно услышал, как позади меня хлопнула дверь.

Я вскочил и смущенно обернулся (думаю, выглядел я в тот момент довольно смешно): передо мной стояла молодая, высокая, очень красивая девушка в темном платье. С достоинством, но холодно поклонившись мне, она промолвила:

— Извините, что вам пришлось ждать.

Мне показалось, что в уголках ее рта промелькнула ироничная улыбка, и я окончательно стушевался, вспомнив, в каком неловком положении меня застала эта особа. Я промямлил, что это не имеет значения, и начал расспрашивать ее о состоянии больного, как вдруг из соседней комнаты опять послышался резкий голос:

— Я не желаю даже слушать об этом! Черт возьми, да тут и вправду настоящий заговор!

Мисс Беллингэм — я понял, что это была она, — густо покраснела и, сдвинув брови, сделала несколько шагов к двери. В ту же секунду оттуда выскочил немолодой, щеголевато одетый мужчина среднего роста.

— Руфь! — воскликнул он. — Ваш отец с ума сошел! И впредь я отказываюсь общаться с ним.

— Вы сами приехали сюда. Он вас не приглашал, — холодно парировала мисс Беллингэм.

— Вот как?! — обиделся собеседник. — Я поступил так из великодушия, которое, к моему прискорбию, никто не оценил. Я старался сделать как лучше, но теперь умываю руки. Не надо провожать меня — я знаю дорогу. Прощайте!

Он покосился на меня, манерно поклонился девушке и выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

— Извините нас за такой прием, — усмехнулась мисс Беллингэм. — Но вы — врач, вас, наверное, трудно чем-либо удивить. Пойдемте к пациенту. — Она открыла дверь, и я вошел в смежную комнату. — Вот новый посетитель, — сказала она кому-то. — Доктор…

— Барклей, — быстро добавил я. — Временно замещаю своего друга, доктора Бернарда.

Больной, симпатичной наружности мужчина лет пятидесяти пяти, сидел на постели, обложенный грудой подушек. Он протянул мне дрожащие пальцы, и мы обменялись слабым рукопожатием.

— Здравствуйте, сэр, — вяло произнес мистер Беллингэм. — Надеюсь, доктор Бернард в добром здравии?

— В общем, да, — уклончиво ответил я, — он отдыхает на Средиземном море. — Мы перебросились еще парой фраз, после чего я приступил к делу и спросил пациента: — Давно вы хвораете?

— Сегодня — тому ровно неделя, — сказал он. — Fons et origo mali[1] — кабриолет, опрокинувший меня посреди улицы напротив здания суда. Виноват, конечно, я сам, но мне от этого не легче.

— Вы сильно ушиблись?

— Нет, но повредил колено и испытал общее потрясение. Я ведь уже стар для таких передряг.

— Это случается со многими людьми.

— Не спорю, но в двадцать лет перенести подобную неприятность гораздо легче, чем в пятьдесят пять. Впрочем, колено, кажется, заживает — вы сами убедитесь, что я двигаю им свободно. Гораздо хуже — мои нервы. Я зол и раздражителен, как черт, и по ночам не могу нормально спать.

Мне вновь бросилась в глаза его дрожащая рука, и я удивился: неужели он изрядно выпивает? Не похоже…

— Вы много курите? — тактично осведомился я.

Он хитро взглянул на меня и усмехнулся:

— Вам не отказать в деликатности, доктор. Нет, я мало курю. Я сразу заметил, что вы разглядываете мою руку. Да, она дрожит, ничего удивительного. И вы, врач, обязаны обратить на это внимание. Впрочем, такое состояние мне несвойственно, если я не взволнован. Но малейшее нервное возбуждение — и моя рука начинает трястись, как желе. А я только что имел неприятную беседу…

— По-моему, — вмешалась мисс Беллингэм, — теперь не только доктор Барклей, но и все соседи знают об этом.

Мистер Беллингэм сконфузился:

— Да, признаю, я дал волю своему темпераменту. Я слишком импульсивный старик, доктор, и, когда выйду из себя, веду себя подчас несдержанно.

— И чересчур громко, — добавила его дочь. — Доктор Барклей был вынужден заткнуть себе уши. — При этих словах девушка взглянула на меня, и какая-то искорка блеснула в ее грустных серых глазах.

— Мне жаль, дорогая, — примирительно произнес мистер Беллингэм, — обещаю: больше такое не повторится. Надеюсь, нашего сегодняшнего «гостя» мы видели в последний раз.

— Хочется в это верить, — покачала головой мисс Беллингэм. — Ладно, не буду вам мешать. Если понадоблюсь, я в соседней комнате.

— Кабриолет, — заговорил мистер Беллингэм, как только его дочь вышла, — стал последней каплей. Он довершил то, что уже давно готовилось. За последние два года я испытал кучу всяких бедствий. Но не собираюсь надоедать вам подробностями своих личных трудностей.

— Меня интересует лишь то, что имеет прямое отношение к состоянию вашего здоровья, если, конечно, вы не сочтете нужным о чем-либо умолчать, — ответил я.

— Умолчать! — усмехнулся он. — Да все больные только и рады болтать о своих недугах! Но нравится ли это врачам?

— Я всегда внимательно выслушиваю своих пациентов.

— Ладно, — кивнул мистер Беллингэм, — я кое-что расскажу вам. Однажды ночью, около двух лет назад, я отошел ко сну состоятельным джентльменом с прекрасными видами на будущее, а утром проснулся почти нищим. Как вам такая перемена? Тем более в моем возрасте?!

— Это неприятно в любом возрасте, — вставил я.

— В тот самый день, — продолжал он, — я потерял своего единственного брата, с которым был очень дружен. Он пропал неизвестно куда, да вы, вероятно, слышали: газетчики разнесли об этом по всему свету.

Он вдруг покраснел, и я внезапно все понял. Еще когда я входил в этот дом, в моей голове слабо звучала какая-то струна памяти, а рассказ пациента воскресил мои воспоминания о загадочном исчезновении Джона Беллингэма.

— Да, — подтвердил я, — припоминаю тот случай; о нем говорил на лекции наш преподаватель судебной медицины.

— Неужели? — удивился Беллингэм. — Что же он сказал?

— По его мнению, данный инцидент чреват многими юридическими осложнениями.

— Клянусь Юпитером, — приподнялся на своем ложе Беллингэм, — ваш наставник — пророк! Юридические осложнения? Да, их предостаточно! Но ручаюсь, даже ваш учитель не мог предвидеть, какой адский узел завяжется вокруг этого происшествия. Кстати, как зовут преподавателя?

— Доктор Джон Торндайк, — сообщил я с гордостью.

— Торндайк, — задумчиво повторил Беллингэм. — Я как будто слышал это имя. Ах да, о нем говорил мой друг мистер Марчмонт, юрист. Он упоминал Торндайка в связи с таинственным исчезновением некого Джеффри Блэкмора. Так вот, именно ваш учитель блестяще распутал это дело.

— Рискну предположить, что случай с вашим братом тоже заинтересовал мистера Торндайка, — заметил я.

— Не спорю, — последовал ответ, — но никто не вправе отнимать время у профессионала, а заплатить ему я не в состоянии. Кстати, я и вас, наверное, отвлекаю болтовней о своих проблемах.

— Не беспокойтесь, — заверил я его, — у меня сегодня мало визитов к пациентам, а ваше дело влечет меня еще со студенческой скамьи. Я покажусь слишком бестактным, если задам вопрос о характере юридических осложнений?

— Я мог бы поведать вам о них во всех подробностях, но тогда вам придется задержаться здесь до ночи, и домой вы вернетесь в полубезумном состоянии. К чему такие волнения? Сообщу вкратце: неприятности возникли в связи с завещанием Джона. Во-первых, оно не подлежит исполнению, поскольку факт смерти завещателя не доказан; во-вторых, даже если бы документ и утвердили, то все имущество моего брата перешло бы к людям, которых он вовсе не стремился облагодетельствовать. Я пришел к выводу, что завещание — дьявольски нелепый документ, составленный извращенно изобретательным упрямцем. Вот и все. Так вы осмотрите мне колено?

Мистер Беллингэм так сильно встревожился, повествуя о своем деле, что в конце перешел едва ли не на крик; лицо его покраснело, руки задрожали. Я поспешил прервать беседу, осмотрел колено, которое и вправду выглядело почти здоровым, выписал необходимые рецепты и стал прощаться.

— Вам нельзя волноваться, — сказал я, пожимая ему руку, — и никакого табака. Старайтесь жить спокойной, размеренной жизнью.

— Все это хорошо в теории, — проворчал он, — а если сюда и дальше будут приходить посторонние типы и выводить меня из себя?

— Не обращайте на них внимания, — посоветовал я и откланялся, заглянув перед уходом в соседнюю комнату.

Мисс Беллингэм сидела за столом с разложенными записными книжками в синих обложках. Две из них были открыты, и я заметил, что страницы убористо исписаны мелким, но разборчивым почерком. Когда я вошел, она поднялась и вопросительно посмотрела на меня.

— Я рекомендую вашему отцу какое-нибудь легкое чтение как средство против чрезмерного умственного возбуждения, — произнес я.

Она слабо улыбнулась:

— Конечно, это было бы неплохо. Что-нибудь еще?

— Да, нужно поддерживать его в бодром, веселом настроении и ограждать от забот и волнений, хотя, наверное, это трудно исполнимо.

— Увы, — покачала она головой, — людям в нашем положении не до веселья. Однако я согласна: нельзя распускать себя, как не надо и создавать себе лишних хлопот, которых и без того хватает. Вам трудно меня понять…

— Мне жаль, что я не могу вам помочь, но искренне надеюсь, что дела вашего отца скоро поправятся.

Она поблагодарила меня за визит, проводила до калитки, мы кивнули друг другу и простились с холодным рукопожатием.

Глава 3

Джон Торндайк

В один жаркий день в поисках тени и тишины я забрел в переулки старого Темпла и вдруг столкнулся лицом к лицу со своим товарищем по колледжу Джервисом, позади которого, глядя на меня со спокойной улыбкой, стоял не кто иной, как наш бывший преподаватель — доктор Джон Торндайк. Оба тепло меня поприветствовали, чему я весьма обрадовался, ведь Торндайк считался в нашем городе знаменитостью.

— Предлагаю выпить по чашке чаю у меня дома, — сказал Торндайк и, так как я охотно согласился, взял меня под руку; мы пересекли двор и медленно направились к зданию казначейства. — Не хотите оставить врачебную практику и тоже попробовать себя на юридическом поприще? — неожиданно спросил меня Торндайк.

— А что, Джервис, разве ты стал юристом? — воскликнул я не без удивления.

— Вот именно, черт возьми, — недовольно буркнул тот. — И теперь подвизаюсь при докторе Торндайке.

— Не слушайте его, Барклей, — вмешался Торндайк. — Он — мозг нашей фирмы, а я лишь придаю ей респектабельность и моральный вес. А вы чем занимаетесь?

— В данное время замещаю Бернарда. У него практика на Феттер-лейн.

— Да, я наслышан, — кивнул Торндайк. — Мы иногда встречаемся. Он плоховато выглядел в последнее время. Наверное, взял отпуск?

— Да, и отправился в круиз.

— Стало быть, в его отсутствие ты — главный районный врач? — уточнил Джервис. — Заважничал, наверное?

— Ничуть, да и практика у меня не такая уж обширная — район-то маленький. Я навещаю нескольких пациентов, хотя тут и амбулатория рядом. Кстати, хочу поведать вам об одном странном совпадении. По-моему, оно вас заинтересует. Вы, доктор, два года назад говорили нам на лекции в колледже об исчезновении египтолога Джона Беллингэма при весьма таинственных обстоятельствах. Помните?

— Конечно, отлично помню. И что?

— Его брат — мой пациент. Недавно я ездил к нему в Невиль-корт; он живет с дочерью, и, по-моему, оба бедны, как церковные крысы.

— Вот как? — удивился Торндайк. — Любопытно. Они, видно, потеряли все свое состояние. У брата пропавшего Беллингэма ведь когда-то был собственный большой особняк…

— Какая у вас отличная память! — восхитился я своим учителем.

— А ты как думал! — воскликнул Джервис. — Доктор Торндайк напоминает мне судебно-медицинского верблюда. Глотает кучу фактов из газет и прочих источников, а потом часами с удовольствием пережевывает их. Замечательная привычка! Журналисты быстро забывают, о чем писали, а доктор Торндайк — никогда. Проходит год или два, и старое дело опять всплывает наружу. Тут-то, к нашему величайшему изумлению, и оказывается, что мистер Торндайк уже успел разобрать весь инцидент по косточкам. Еще бы! Ведь не зря все это время он пережевывал свою жвачку!

— Как видите, — улыбнулся мне Торндайк, — мой ученый собрат обожает сравнения и метафоры. Хотя они у него и туманные, по существу он прав. Давайте выпьем чаю, и вы подробнее расскажете нам о Беллингэмах.

Продолжая беседовать, мы подошли к дому, где жил Торндайк. В его просторной гостиной, стены которой украшали деревянные панели, мы застали расставлявшего на столе чайные чашки мужчину невысокого роста в аккуратном черном костюме. На слугу этот незнакомец не походил, а в его внешности и манерах замечалось что-то противоречивое. Спокойствие, выдержанность, серьезное умное лицо выдавали в нем человека интеллигентной профессии, но ловкие, проворные руки обличали умелого камердинера.

Торндайк быстро взглянул на поднос с чашками и воскликнул:

— Вы поставили три чашки, Полтон, это удивительно! Как вы догадались, что я приведу к чаю гостей?

Невысокий мужчина улыбнулся и как-то странно поморщился:

— Я случайно выглянул из окна лаборатории как раз в тот момент, когда вы, доктор, повернули за угол.

— Как все просто! — усмехнулся Джервис. — А мы полагали, что тут замешана чуть ли не телепатия.

— Простота — основа совершенства, сэр, — строго заметил Полтон, заканчивая сервировать стол, и моментально исчез.

— Что ж, вернемся к делу Беллингэма, — вздохнул Торндайк, разлив чай по чашкам. — У вас есть какие-нибудь интересные факты, касающиеся участников той истории? — обратился он ко мне. — Если, конечно, это не врачебная тайна…

— Две-три вещи могу сообщить со спокойной совестью, не причиняя никому вреда, — ответил я. — Годфри Беллингэм, мой пациент, внезапно потерял все свое состояние, и случилось это примерно в то время, когда пропал его брат.

— Странно, — покачал головой Торндайк. — Почему Годфри вдруг обеднел? Вероятно, он регулярно получал от брата денежное вспомоществование?

— Не думаю, но и спорить не берусь. По-моему, причина бед — юридическая путаница. Это касается завещания, с которым возникла куча неприятностей и хлопот.

— Добиться утверждения завещания Годфри сейчас не сможет, — заверил Торндайк, — ведь несомненных доказательств смерти его брата не имеется, не так ли?

— Да, и это лишь первое из затруднений. Другое заключается в том, что в тексте завещания обнаружился некий роковой дефект. Какой конкретно, пока не знаю, но надеюсь рано или поздно выведать. Кстати, я упомянул мистеру Годфри о том, что вы, мистер Торндайк, интересуетесь этим делом, и мне кажется, что бедняга не прочь бы посоветоваться с вами, но у него нет денег.

— Это его слабое место, особенно если у других заинтересованных лиц денег достаточно. Судебная процедура требует затрат, и закон не считается с финансовыми проблемами сторон. Да, ваш пациент, Барклей, и впрямь в незавидном положении. Ему жизненно необходима консультация. Богаделен для неимущих истцов не существует, и только граждане со средствами способны позволить себе обращаться в суд. Конечно, мы могли бы помочь, но для этого надо хорошо знать и мистера Годфри, и все нюансы тяжбы. Ведь он, не дай бог, отъявленный негодяй?

Я вспомнил странный разговор, случайно подслушанный в комнатах Беллингэма, но счел себя не вправе рассказывать об этом, а ограничился общим замечанием:

— Он не похож на негодяя, но это мое мнение. На меня он произвел скорее благоприятное впечатление, в отличие от другого господина…

— Какого другого? — оживился Торндайк.

— Есть еще один человек, имеющий отношение к делу, но я забыл его имя. Я видел его там, в доме, и мне он совсем не понравился. По-моему, он хочет к чему-то принудить Беллингэма.

— Барклей, ты что-то от нас утаиваешь, — недоверчиво произнес Джервис. — Посмотрим в газетах, кто этот незнакомец. — Он взял с полки объемистую кипу материалов, разложил их на столе и принялся водить пальцем по указателю. — Доктор Торндайк, — пояснил он, — по крупицам собирает все факты, из которых можно извлечь пользу, и надеется, что рано или поздно голова пропавшего египтолога отыщется в какой-нибудь мусорной яме… Ага, вот, нашел! Имя другого господина — Хёрст. Он, похоже, двоюродный брат исчезнувшего; в его квартире в Элтеме в последний раз видели Джона Беллингэма живым.

— Вы думаете, Хёрст в чем-то замешан? — нахмурился Торндайк, выслушав Джервиса.

— У меня есть подозрения на этот счет, — замялся я, — но определенно утверждать не могу.

— Вот что, — перебил меня Торндайк, — нам с Джервисом очень интересно, как продвигается процесс Беллингэма. И если мистеру Годфри понадобится мое неофициальное мнение, я не откажусь его высказать — ничего плохого в этом не вижу.

— Конечно, ваши советы будут ценны для него, тем более что другие участники тяжбы наверняка уже нашли себе адвокатов, — заверил я Торндайка и после небольшой паузы спросил: — А вы много размышляли над этим инцидентом?

— Нет, — задумчиво ответил он. — Однако я обратил на него внимание, когда в газетах появились первые публикации. Джервис прав: у меня выработалась привычка пользоваться любой свободной минутой, например, пока еду в поезде, для построения разных версий и теорий, способных пролить свет на какие-нибудь факты в тех запутанных делах, что попадают мне под руку.

— Значит, теория, объясняющая факт исчезновения Беллингэма, у вас тоже имеется?

— Даже несколько, и одна из них весьма правдоподобная. Вот почему я с нетерпением жду новых фактов, чтобы проверить свои умозаключения.

— Не пытайся что-нибудь выведать у доктора, — предупредил меня Джервис. — Мистер Торндайк снабжен неким клапаном одностороннего действия: внутрь ты можешь вливать любую информацию, но обратного хода до поры до времени не получишь.

— Мой ученый собрат прав, — улыбнулся Торндайк. — Сами посудите, Барклей, в каком глупейшем положении я окажусь, если заранее во всех подробностях выскажу свое мнение о деле Беллингэма. Но мне любопытно ваше мнение, почерпнутое из газет.

— Ну вот! — воскликнул Джервис. — Я же говорил тебе: доктор хочет высосать наши мозги!

— Мои мозги, Джервис, — сухо возразил я, — высасывать бесполезно. С удовольствием отказываюсь в твою пользу. Ты — адвокат в полном расцвете сил, а я всего-навсего районный врач.

Джервис тщательно набил трубку, закурил, затем выпустил тонкую струйку дыма и нехотя произнес:

— У меня нет прочного мнения по поводу исчезновения Беллингэма. Нет, и все тут. Любая догадка заводит меня в тупик.

— Бросьте, мой друг, — ухмыльнулся Торндайк, — вам просто лень объяснять, а Барклею непременно хочется оценить вашу проницательность. Но адвокат иногда и сам пребывает как в тумане, такое случается сплошь и рядом — признаваться в этом, конечно, не следует, нужно прятать сомнения под искусным словесным покровом. Вы ведь вдумчиво изучили дело Беллингэма и взвесили все факты и противоречия, так к чему скромничать?

— Ладно, — сдался Джервис, в легком раздражении продолжая попыхивать трубкой, после чего выпустил колечко дыма и начал: — Джон Беллингэм вошел в некий дом, прислуга провела его в некую комнату и оставила там. Никто не видел, как он вышел оттуда, но, когда потом открыли комнату, она была пуста. Больше этого человека никто не встречал — ни живым, ни мертвым. Таинственно, спору нет.

Возникает ряд предположений. Первое: имярек остался жив в той комнате или, по крайней мере, в доме; второе: он умер естественной или насильственной смертью и его тело спрятали; третье: он выбрался из квартиры никем не замеченным.

Рассмотрим первый вариант. Все произошло около двух лет назад, и Беллингэму не удалось бы скрываться живым в доме в течение такого длительного времени — он ведь не иголка, его бы обнаружили, та же прислуга при уборке комнат.

— Мой ученый собрат, — со снисходительной улыбкой прервал Торндайк молодого коллегу, — ведет следствие с некоторым легкомыслием. Но допустим, что Беллингэм не остался в доме живым.

— Хорошо, тогда не остался ли он там мертвым? Определенно нет. В газетах писали, что, как только его хватились, Хёрст вместе с прислугой тщательно обыскал весь дом. Таким образом, не имелось ни времени, ни возможности спрятать труп. Отсюда единственное разумное заключение: тела в квартире не было. К тому же, если допустить убийство, — а сокрытие трупа ведет к такому выводу, — возникает вопрос: кто убил Беллингэма? Явно не прислуга. Что до Хёрста, мы не знаем, каковы были его отношения с пропавшим родственником, — мне, к примеру, это неизвестно.

— Мне тоже, — кивнул Торндайк. — Кроме газетных сообщений и рассказа Барклея мы не располагаем никакими сведениями.

— Вот-вот. Вероятно, у Хёрста имелись основания для расправы над двоюродным братом, но как это доказать? И, главное, у него, по-моему, не было ни времени, ни возможности убить. Ему пришлось бы куда-то спрятать тело, а потом избавиться от него. Как вы себе это представляете? Ведь не зарыл же Хёрст мертвеца в саду — в доме полно прислуги. Сжег? Но где? Единственный способ — расчленить труп и закопать фрагменты в разных укромных местах либо бросить в реку. Однако никаких останков за два года нигде не обнаружилось. Следовательно, у нас нет фактов, подтверждающих убийство в доме Хёрста. Эта версия исключается и тем тщательным осмотром, какой был произведен тотчас же, едва хватились потерявшегося египтолога.

Обратимся к третьему варианту: не покинул ли Беллингэм квартиру Хёрста тайком? Такие внезапные порывы свойственны импульсивным эксцентрикам. Но обладал ли интересующий нас джентльмен подобными качествами? Мы не уверены. К тому же миновали два года, а он так и не объявился. Если он потихоньку удрал из дому, то где-то прячется до сих пор. Зачем и от кого? Разве что он не в своем уме? На этот счет у нас тоже нет ни малейших данных.

Дело осложняет скарабей, найденный в усадьбе Годфри Беллингэма в Вудфорде. Значит, египтолог точно побывал там. Но к кому первому: Хёрсту или своему родному брату — он заезжал? Если скарабей находился при нем, когда он прибыл в Элтем, значит, Джон Беллингэм выскользнул из дома Хёрста незамеченным и отправился в Вудфорд. Но если скарабея не было, то ученый, по всей вероятности, поехал из Вудфорда в Элтем и пропал. Экономка Хёрста, вроде бы, не помнит, был при госте скарабей или нет. Как же поступить? Если бы мы рискнули выдвинуть обвинение в убийстве, — необдуманное, конечно, — то сочли бы более правдоподобным, что сначала Беллингэм посетил Хёрста, а потом своего родного брата, ибо так проще отделаться от тела. Никто не видел, когда мистер Джон входил в усадьбу, а если и проник, то через заднюю калитку, которая ведет к зданию библиотеки — флигелю в стороне от дома. Отсюда гипотеза: расправившись с братом, Годфри мог спрятать труп — времени ему хватало, а посторонних свидетелей не было. Заметьте, в доме Годфри никаких розысков не производили ни по горячим следам, ни впоследствии. Одним словом, если бы мы доказали, что исчезнувший господин покинул квартиру Хёрста живым и скарабей висел у него на цепочке, для Беллингэма дело приняло бы дурной оборот, как и для его дочери, — она наверняка пособничала бы отцу, решись он на убийство. Но вот в чем загвоздка! Нет никаких свидетельств, что пострадавший вышел от Хёрста живым, в противном случае… ну вот, мы опять пошли по замкнутому кругу! Какую гипотезу ни прими, все они ведут в тупик.

— Вы мастерски изложили дело, дорогой друг, — резюмировал Торндайк, — только концовка прихрамывает.

— Чего же вы хотите? — посетовал Джервис. — Гипотез много, но какая из них верна? Понятия не имею, потому и «хромаю». Пока мы не узнаем подробности о заинтересованных сторонах, финансовых и прочих замешанных тут интересах, мы не продвинемся ни на шаг.

— Тут я с вами не согласен, — возразил Торндайк. — По-моему, данных у нас достаточно. Вы говорите, нельзя решить, какая версия справедлива. Однако если внимательно и вдумчиво прочесть отчет, становится ясно: все известные на данный момент факты ведут к одному и тому же объяснению. Я не претендую на его безошибочность — сейчас мы обсуждаем дело чисто теоретически, и я утверждаю: собранные нами сведения позволяют сделать определенный вывод. Вы хотите что-то сказать, Барклей?

— Да, я вынужден вас покинуть. Вечерний прием начинается в полседьмого.

— Понятно, — кивнул Торндайк. — Что ж, не будем отвлекать вас от служебных обязанностей, но непременно заходите к нам, когда хотите, как только закончите работу. Вы нам нисколько не помешаете, даже если мы будем заняты, а после восьми часов мы обычно свободны.

Я от души поблагодарил доктора Торндайка за радушный прием и приглашение и, попрощавшись с ним и Джервисом, отправился в амбулаторию.

Глава 4

Юридическая путаница

Задумавшись, я не заметил, как сделал большой крюк и опоздал на десять минут. Я ускорил шаг и с озабоченным хмурым лицом, будто только что от тяжелобольного, вбежал в дверь. Меня дожидалась всего одна пациентка, которая небрежно поздоровалась и недовольно произнесла:

— Ну наконец-то вы пожаловали!

— Да, мисс Оман, простите за опоздание. Чем могу служить?

— Ничем, — последовал ответ, — я наблюдаюсь не у вас, а у женщины-врача. Но я принесла вам письмо от мистера Беллингэма. Вот, возьмите. — И она сунула мне в руку конверт.

Я быстро пробежал листок глазами. Мой пациент писал, что провел две бессонные ночи и беспокойный день. «Не пропишете ли вы мне лекарство, чтобы я заснул?» — спрашивал он.

Я на минуту замешкался. Мы, врачи, неохотно назначаем пациентам снотворное, но бессонница всегда мучительна, и я решил отступить от правил и пока ограничиться небольшой дозой брома, а потом посмотреть, не нужны ли больному более сильные успокоительные средства.

— Пусть примет вот это лекарство, мисс Оман, — подал я ей пузырек, — а попозже я зайду к вам на дом.

— Он обрадуется, — закивала женщина. — Сегодня он в одиночестве; мисс Беллингэм отлучилась, и состояние у старика совсем подавленное. Но должна предупредить: он весьма стеснен в средствах. Извините, что заговорила об этом.

— Напротив, спасибо вам, мисс Оман, — ответил я. — Я зайду просто поговорить с ним.

— Милости просим, вы, я вижу, человек участливый, хоть и непунктуальный. — И, отпустив эту шпильку, мисс Оман заторопилась к выходу.

В половине девятого я поднялся по массивной темной лестнице дома вслед за мисс Оман, которая указывала мне дорогу. Мистер Беллингэм только что отобедал и сидел в кресле, сгорбившись и устремив мрачный взор на пустой камин. Когда я вошел, лицо его посветлело, но было заметно, что настроение у него неважное.

— Очень рад вас видеть, — сказал он, — хотя мне неловко беспокоить вас и отвлекать от вечернего отдыха.

— Помилуйте, какое беспокойство?! Я узнал, что вы коротаете нынешний вечер в одиночестве, вот и зашел немного поболтать с вами.

— Как вы любезны! — воскликнул он. — Вот только боюсь разочаровать вас. Человек, всецело занятый своими, да вдобавок неприятными делами, как собеседник обычно малоинтересен.

— Может, я мешаю, вам хочется побыть одному? Скажите прямо, — внезапно спохватился я, что явился не вовремя.

— Мне вы нисколько не мешаете, — рассмеялся он, — скорее, это я рискую наскучить вам до смерти, но если вы не возражаете, я хотел бы обсудить с вами кое-какие свои трудности.

— Я к вашим услугам, отбросьте все сомнения. Опыт другого человека всегда ценен, каким бы горьким он ни был. Помните мудрость? «Хочешь лучше узнать людей, изучай их!» Для нас, врачей, это особенно важно.

— Так я для вас вроде микроба? — усмехнулся Годфри Беллингэм. — Извольте; если желаете посмотреть на меня в микроскоп, я заберусь под стекло и сделаюсь покорным объектом ваших наблюдений. Правда, мое поведение вряд ли обеспечит вам достойный материал для психологических изысканий. Моя роль в основном пассивная, а Deus ex machina[2] — мой несчастный брат. Да-да, именно он из своей неведомой могилы управляет всеми нитями этой адской кукольной комедии.

Он умолк и некоторое время смотрел на камин, словно позабыв о моем присутствии, потом бросил на меня отстраненный взгляд и продолжал:

— Прелюбопытная история, доктор, ничего не скажешь. Середину ее вы слышали или читали о ней в газетах. А сейчас я расскажу вам все с самого начала, чтобы вы знали столько же, сколько и я. Что касается концовки, она неведома никому. Без сомнения, она написана в Книге судеб, однако эта страница еще не перевернута.

Начало всех бедствий — смерть моего отца, сельского священника-вдовца со скромным достатком и двумя детьми: Джоном, моим братом, и мной. Отцу как-то удалось пристроить нас обоих в Оксфорд. По окончании курса Джон поступил в министерство иностранных дел, а мне предназначалось духовное поприще. Но очень скоро я понял, что мои религиозные убеждения настолько изменились, что я не могу принять сан. Примерно в это время наш отец получил довольно неплохое наследство и вознамерился поровну поделить все свое имущество между братом и мною, поэтому я не особенно переживал, что у меня нет определенной профессии, которая обеспечивала бы кусок хлеба. У меня вспыхнула страсть к археологии, и я решил посвятить себя любимому занятию. В этом я следовал семейной традиции: мой отец увлекался историей Древнего Востока, а Джон, как вам известно, был видным египтологом.

Спустя какое-то время отец внезапно скончался, не оставив завещания. Он давно собирался написать его, но все откладывал. Состояние его заключалось в основном в недвижимости, и мой старший брат унаследовал его почти целиком. Из уважения к известной ему воле отца Джон назначил мне ежегодную ренту в пятьсот фунтов стерлингов, что составляло около четверти его годового дохода. Я просил, чтобы брат сразу отчислил всю причитавшуюся мне сумму целиком, но он отказался и отдал распоряжение своему поверенному выплачивать мне ренту поквартально до своей смерти. Джон обещал, что после его кончины имение перейдет ко мне, а если я умру раньше, то к моей дочери Руфи. Потом, как вам известно, мой брат внезапно исчез. Все обстоятельства указывают на то, что его уже нет в живых, поэтому его поверенный, мистер Джеллико, приостановил выплату моей ренты. Но никаких конкретных доказательств гибели Джона не существует, и завещание не может вступить в силу.

— А что за обстоятельства свидетельствуют о смерти вашего брата? — спросил я мистера Годфри.

— Он пропал в одночасье и бесследно. Его багаж нашли нетронутым на вокзале, вас это не удивляет? Кроме того, Джон получал жалованье от министерства иностранных дел, за которым приезжал лично, а если находился за границей, обязательно телеграфировал о себе, что жив и здоров. Брат слыл аккуратным и всегда являлся за деньгами в установленный срок или отправлял с необходимыми документами своего поверенного Джеллико. Но с момента таинственного исчезновения Джон ни разу не был на службе и не подавал никаких признаков жизни.

— Да, вы в незавидном положении, — посетовал я, — но почему бы вам не добиться в суде признания факта смерти? Тогда и завещание вступит в силу.

Мистер Беллингэм изменился в лице.

— Видите ли, — опустил он глаза, — мистер Джеллико, выждав некоторое время, не отыщется ли Джон, пригласил меня и других заинтересованных лиц к себе в контору ознакомить с завещанием. Меня оно как громом поразило, хотя брат, похоже, считал свои распоряжения правильными и само собой разумеющимися.

— А что не так? — полюбопытствовал я в недоумении.

— Джон все запутал и сам создал препятствия к исполнению своей воли. Мы происходим из старинной лондонской семьи. Дом на Куин-сквер, где жил брат и где размещалась его коллекция древностей, принадлежал нашему роду на протяжении многих поколений. Почти все Беллингэмы упокоились на кладбище Святого Георгия в Блумсбери. Джон — он, кстати, холостяк — чтил семейные традиции и оговорил в завещании, чтобы его погребли на том же кладбище рядом с предками или в пределах прихода церкви Святого Эгидия на Полях. Но вместо того чтобы просто поручить душеприказчикам выполнить его волю, он сделал этот пункт условием, от которого зависит все остальное.

— Что именно?

— Все свое состояние он завещал мне, а если я умру раньше, то моей дочери Руфи, но при одном условии: его должны похоронить там, где он пожелал. В противном случае основная часть его имущества отойдет к нашему двоюродному брату Хёрсту.

— Выходит, ни один из вас не получит наследство, поскольку тело вашего брата не обнаружено, — сказал я с грустной улыбкой.

— Ошибаетесь, — возразил Годфри. — Если Джон умер, то для всех очевидно, что его воля не выполнена: он не погребен ни на кладбище Святого Георгия, ни в приходе церкви Святого Эгидия. Это легко доказать по метрическим книгам. Значит, как только признают факт его смерти, почти всем его состоянием завладеет Хёрст.

— А кто душеприказчики?

— В том-то и загвоздка! — вскричал Беллингэм. — Их двое: один — Джеллико, а другой — главный наследник, то есть или Хёрст, или я — в зависимости от обстоятельств. До тех пор пока суд не решит, кто из нас законный наследник, ни я, ни мой кузен не считаемся душеприказчиками.

— Кто же тогда обратится в суд? Ведь это прерогатива душеприказчиков?

— В тот день, когда вы впервые зашли ко мне, мы с Хёрстом горячо обсуждали этот вопрос. Джеллико не желает действовать в одиночку, но в данный момент никто не имеет полномочий второго душеприказчика. Все зависит от того, как развернутся события и кому из нас — мне или Хёрсту — выпадет эта роль.

— Непростая ситуация, — покачал я головой.

— Еще бы! Вот почему двоюродный братец предложил мне сделку. Поскольку воля Джона относительно его погребения не выполнена (юридически это не оспоришь), то все состояние должно перейти к Хёрсту. Если я поддержу его и Джеллико в их ходатайстве о признании факта смерти и помогу им привести завещание в исполнение, то он, Хёрст, до конца моих дней обязуется выплачивать мне по четыреста фунтов в год. Причем данное соглашение не будет иметь обратной силы.

— Как это понимать?

— Если когда-нибудь тело Джона найдут и мы похороним его там, где он завещал, Хёрст тем не менее удержит все унаследованное имущество, а мне продолжит выплачивать условленную ренту.

— Черт возьми! — воскликнул я. — У вашего кузена губа не дура!

— Да, но он готов был делиться: четыреста фунтов в год пожизненно причитались бы мне.

— Так вы отклонили этот жест щедрости?

— Да, категорически, и дочь меня поддержала. Но я не уверен, что поступил правильно. Надо сто раз подумать, прежде чем сжигать свои корабли.

— Вы обсуждали эту проблему с мистером Джеллико?

— Мы побеседовали сегодня, но он очень осторожный человек и не советует мне ни того, ни другого. Я убежден, что он не одобряет мой отказ. По его мнению, синица в руках лучше журавля в небе, особенно если журавля даже не видно среди облаков.

— Джеллико вправе обратиться в суд без вашего разрешения?

— Уверяет, что нет, но мне кажется, если Хёрст начнет настаивать, то принудит его. Кроме того, мой кузен в качестве заинтересованной стороны может сам подать в суд, особенно после моего отказа. Таково мнение мистера Джеллико.

— Как все запутано! — поразился я. — Неужели поверенный вашего брата не объяснил ему, что он нелепо составил свое завещание?

— По его словам, он делал это неоднократно, даже умолял Джона написать завещание в другой форме. Но брат и слушать не захотел. Иногда бедняга бывал очень упрямым.

— А сейчас еще не поздно принять условия Хёрста?

— Я не хочу менять свое решение, и дело не только в моей вспыльчивости. Меня сердит и даже оскорбляет такая сделка. Между прочим, в последний раз Джона видели живым именно в квартире Хёрста. Впрочем, мне неловко озадачивать вас своими неурядицами и портить вам настроение, ведь вы пришли с дружеским визитом. Но я заранее предупредил вас обо всем.

— Честное слово, я заинтригован вашим делом, — признался я, ничуть не кривя душой.

— Моим делом? — усмехнулся Беллингэм. — Вы рассуждаете так, словно я — редкостный экземпляр умалишенного преступника.

— Я рассматриваю вас как главное лицо странной драмы, причем не я один. Может, вы помните, я говорил вам о докторе Торндайке?

— Конечно, помню.

— Сегодня я его встретил и взял на себя смелость упомянуть о нашем с вами знакомстве. По-вашему, я поступил неправильно?

— О нет! Почему бы вам не поделиться с ним? А он что, тоже помнит всю эту адскую историю?

— Да, во всех подробностях. Он энтузиаст и чрезвычайно интересуется тем, как продвигается ваш процесс. Могу ли я с вашего разрешения передать ему то, что вы мне сейчас сообщили? Для него важна данная информация.

Мистер Беллингэм призадумался, устремив взор на пустой камин. Потом быстро взглянул на меня и ответил:

— Делайте, как угодно. Это не тайна. Да будь и тайна, я ведь не единственный ее хранитель. Расскажите мистеру Торндайку все, что он пожелает услышать.

— Не беспокойтесь, он не нарушит вашу тайну, — заверил я мистера Годфри. — Он молчалив, как устрица. Но изложенные вами факты весьма ценны для него — в конце концов, он сформулирует для вас полезные указания.

— Я не собираюсь на дармовщину пользоваться его искусством, — с раздражением поджал губы мистер Беллингэм. — Я не из тех, кто попрошайничает ради того, чтоб получить чей-то совет, пусть даже самый профессиональный. Примите это к сведению, доктор.

— Конечно, я совсем не хотел вас обидеть… — забормотал я смущенно. — Не вернулась ли мисс Беллингэм? — поспешил я сменить тему. — Я слышал, как хлопнула парадная дверь.

— Да, похоже, это Руфь, но куда вы так торопитесь? Неужели вы ее боитесь? — усмехнулся он, увидев, как я поспешно хватаю шляпу.

Я не успел ответить, потому что в ту же секунду в комнату вошла дочь Беллингэма. Даже в своем поношенном темном платье и с потертым ридикюлем в руке выглядела она эффектно.

— Мисс Беллингэм, — обратился я, — мы немного поговорили с вашим батюшкой, но, кажется, я утомил его, он уже начал зевать; однако мне пора. Впрочем, светская беседа — хорошее средство от бессонницы, — добавил я в заключение.

— Мне неловко, — улыбнулась она, — словно я вас прогоняю.

— Вовсе нет, — заверил я. — Моя миссия окончена.

— Присядьте-ка на минутку, доктор, — попросил мистер Беллингэм, — и пусть Руфь приготовит лекарство. Она обидится, если вы убежите вот так сразу.

— Но из-за меня вы поздно ляжете спать, — попытался я оправдаться.

— Не беспокойтесь, я дам вам знать, когда захочу спать.

Я задержался и не пожалел об этом. Вскоре в комнату вошла мисс Оман с подносом; на ее лице сияла такая добрая улыбка, какую я от нее никак не ожидал.

— Выпейте какао, пока горячее, дорогая, и съешьте гренки, — ласково сказала она Руфи.

— Хорошо, Филлис, благодарю, — кивнула девушка, — только сниму шляпу.

Когда мисс Беллингэм уселась за свой скромный ужин, отец задал ей странный вопрос:

— Ты что-то сильно припозднилась, детка. Цари-пастухи доставили тебе много хлопот?

— Нет, — помотала она головой, — я решила нынче же покончить с ними, поэтому по пути домой зашла в библиотеку на Ормонд-стрит. — Она заметила мой изумленный взгляд и тихо рассмеялась: — Папа, мы не должны говорить загадками при докторе Барклее. Отец интересуется моей работой, — пояснила она мне.

— Видите ли, доктор, — объявил мистер Беллингэм, — Руфь — литературный сыщик.

— Не называй меня так, — запротестовала девушка, — это напоминает сыщиков из полиции. Я же — исследователь.

— Ладно, исследователь или исследовательница — как угодно. Руфь готовит библиографию для авторов будущих книг или статей. Она просматривает всю литературу по какой-то определенной теме и, составив списки, заметки и наброски, отправляется к своим клиентам и нагружает их полученными знаниями.

— Фу, папа, какое неприятное описание у тебя вышло! — нахмурилась Руфь. — Но по сути все верно. Я — литературный шакал, добывающий пропитание для литературных львов. Вы меня понимаете?

— Вполне, — ответил я. — Но при чем тут цари-пастухи?

— А, дело вот в чем: один почтенный архидиакон написал статью о патриархе Иосифе.

— Написал, не зная о нем ровно ничего! — вспылил мистер Беллингэм. — Какой-то более эрудированный специалист подставил ему ножку, и поделом…

— Нет, не так! — горячо возразила мисс Беллингэм. — Он знал столько, сколько полагается архидиакону, а другой ученый — гораздо больше. Поэтому архидиакон поручил мне составить полный список литературы о Древнем Египте конца ХVII династии, что я и сделала. Завтра пойду к нему и начиню его добытой информацией, чтобы он…

— …набросился на своего ученого оппонента, — подхватил мистер Беллингэм, — и заткнул его за пояс царями-пастухами, фараоном Секененрой и всяким сбродом времен ХVII (Фиванской) династии. Готов наперед предсказать немалый переполох и занятную потасовку.

— Наверное, ты прав, стычки не избежать, — согласилась мисс Беллингэм и энергично принялась за гренки, запивая их какао, пока ее отец позевывал в кресле.

Я украдкой наблюдал за девушкой. Несмотря на бледность и усталый вид, она показалась мне красивой. В ее наружности проглядывала сила воли и характера, что выгодно отличало ее от заурядных женщин. Поужинав, она отодвинула поднос и, раскрыв потертый ридикюль, спросила меня, интересуюсь ли я историей Египта.

— У нас это какой-то фамильный недуг, — смущенно пояснила она. — Мы все с ума сходим по Египту!

— Я мало разбираюсь в древностях, — признался я. — Занятия медициной поглощают все мое время.

— Понятно. Нельзя быть специалистом во всех областях. Но если вы хотите подробнее узнать о профессии литературного шакала, я покажу вам свои заметки.

Я с готовностью согласился, и она извлекла четыре синие записные книжки, каждая из которых была посвящена одной из древнеегипетских династий: с ХIV-й по ХVII-ю. Медленно просматривая аккуратные выписки, мы принялись обсуждать запутанную историю этого периода и вскоре перешли на полушепот, так как мистер Беллингэм задремал, откинувшись на спинку кресла. Когда мы добрались до Апопи, последнего гиксосского правителя, громкий храп прорезал комнатную тишину и заставил нас тихонько рассмеяться.

— Ваша беседа с отцом пошла ему на пользу, — прошептала девушка; я взял шляпу, и мы на цыпочках прокрались к двери. Руфь бесшумно отворила ее и выпустила меня, сказав напоследок: — Я искренне благодарна вам за заботу об отце. Ему очень нужно хорошенько выспаться. И вам спокойной ночи! — добавила она и почти по-дружески пожала мне руку.

Глава 5

Неожиданная находка

Практика доктора Бернарда, как и большинства врачей, была подвержена «приливам» и «отливам»: лихорадочная работа чередовалась с периодами почти полного бездействия. Один из таких перерывов наступил на другой день после того, как я посетил Невиль-корт, так что уже в полдвенадцатого я задумался, чем бы заняться. Я спустился к набережной и, облокотившись о перила, залюбовался противоположным берегом, серым каменным мостом с пролетами, живописной массой устремленных ввысь башен, притаившейся за ними громадой аббатства и церковью Святого Стефана.

Тихая умиротворяющая картина настроила меня на романтический лад. Мысли мои сначала обратились к Руфи Беллингэм, а затем к той истории с наследством, о которой мне поведал ее отец: нелепо составленное завещание, загнанный в тупик поверенный. Я понимал: за всем этим скрывается что-то странное, особенно если принять во внимание предложение мистера Хёрста. Но разобраться в этих хитросплетениях мне было не под силу — тут требовался юрист, причем опытный. Я решил сегодня же сходить к Торндайку и выложить ему все, что разузнал.

Далее произошло одно из тех совпадений, которым мы обычно удивляемся, хотя они так нередки, что вошли в поговорку. Вообразите: в тот же самый момент я заметил, что ко мне приближаются, прогуливаясь, Торндайк и Джервис. От неожиданности я чуть не раскрыл рот.

— Что с тобой Барклей? — участливо спросил Джервис. — У тебя такой вид, будто ты повстречал привидение.

— Вы не поверите, но прямо в эту секунду я думал о вас, профессор, и хотел пойти к вам, — признался я. — Это насчет Беллингэмов. Весь вчерашний вечер я провел у них.

— Есть свежие новости?

— Да, клянусь Юпитером! Беллингэм подробно рассказал мне про завещание. Презанятный документ!

— Он разрешил вам поделиться со мной?

— Я специально затронул эту тему, и он ответил, что не возражает.

— Ладно, мы идем завтракать в Сохо, потому что Полтон по горло занят. Присоединяйтесь, а по дороге мы вас выслушаем. Согласны?

Я кивнул, тем более что в тот день у меня не было ни одного визита к пациентам. Мы не спеша направились по широкому тротуару, и я начал рассказ. Время от времени Торндайк прерывал меня и делал какие-то пометки в записной книжке.

— Чокнутый субъект, этот Джон Беллингэм! — воскликнул Джервис, когда я договорил. — По-моему, он нарочно все запутал. В его действиях прослеживается какая-то дьявольская изощренность, будто он хотел уничтожить собственные же распоряжения.

— Так часто бывает с завещателями, — спокойно отреагировал Торндайк. — Логичный и толковый документ — скорее исключение из правил. Но нам трудно судить о таких вещах, не ознакомившись с текстом. У мистера Годфри нет копии?

— Не знаю, — растерялся я, — спрошу у него.

— Если копия имеется, мне нужно прочесть ее, — сказал Торндайк. — Джервис прав: многие пункты сомнительны, но, может, они неверно записаны? Они подозрительным образом согласуются с обстоятельствами исчезновения. Вы обратили на это внимание?

— Знаю только, что Хёрсту на руку, если тело не найдут. Постараюсь раздобыть копию, хотя Беллингэм ужасно мнителен: он боится, как бы его не заподозрили в желании на даровщину воспользоваться чужим советом.

— Это делает ему честь, — улыбнулся Торндайк, — убедите его отбросить излишнюю щепетильность. Я уверен, у вас получится: они с дочерью к вам расположены, да и вы, по-моему, симпатизируете им.

— Они культурные люди, очень интересные, — отозвался я, — серьезно увлечены археологией. У них это в крови.

— Понятно, — кивнул профессор. — Однако этим пристрастием они обязаны скорее внешним обстоятельствам, чем наследственности. Ладно, так Годфри Беллингэм действительно вам нравится?

— Он немного ворчлив, раздражителен и легко поддается внезапным импульсам, но в целом человек воспитанный и приятный.

— А дочь? — вмешался Джервис. — Что за особа?

— Образованная девушка, составляет библиографии для авторов.

— Вот как! — поморщился Джервис. — Знаю эту породу. На подслеповатых глазах очки, пальцы в чернильных пятнах, невзрачная, с гладко зачесанными волосами и плоской грудью — в общем, кожа да кости.

— Ты ошибаешься! — простодушно вознегодовал я, мысленно сравнивая отвратительный набросок Джервиса с прелестным оригиналом. — Она красивая девушка с манерами настоящей леди. Иногда она чересчур сдержанна со мной, но ведь я почти посторонний для них человек.

— Я не о том спрашиваю, — упорствовал Джервис. — Какая она собой? Маленькая? Толстая? Рыжая? Опиши ее внешность.

— Рост примерно пять футов семь дюймов, стройная, с отличной фигурой и прекрасной осанкой. Волосы темные, длинные, густые, эффектная прическа на прямой пробор. Цвет лица немного бледный, глаза глубокие, темно-серые; брови густые, носик точеный, рот небольшой, губы пухлые, подбородок слегка закруглен. Чему ты улыбаешься, Джервис?

— С тобой все понятно, господин районный врач, — ухмыльнулся мой собеседник, потирая руки от удовольствия. — Ну что же, профессор, — весело обратился он к Торндайку, — если копия этого завещания существует, считайте, она уже у нас.

— Я тоже полагаюсь на Барклея, — спокойно ответил Торндайк. — Но давайте прервемся и поедим.

Он отворил стеклянную дверь ресторанчика, и мы вошли, вдыхая аппетитный аромат свежеприготовленного мяса. За завтраком мы проговорили еще часа полтора, после чего распрощались возле здания суда. Торндайк приглашал меня к себе в любой день, не важно, добуду я копию завещания или нет, а Джервис со смешком прибавил:

— Заходи вечерком после работы, если, конечно, тебе не поступит более заманчивое предложение от какой-нибудь интересной особы.

Расставшись с ними, я отправился беспорядочно бродить по улицам и незаметно для себя очутился на углу Феттер-лейн. Грубоватый голос над самым ухом вспугнул меня и вывел из глубокой задумчивости:

— Ужасная находка в Сидкапе!

Я вздрогнул и отшатнулся — выкрики мальчишек-газетчиков всегда действовали мне на нервы, но мое раздражение вмиг сменилось любопытством, когда я увидел на первой полосе броский заголовок: «Ужасная находка на грядках…».

Я купил газету и, сунув ее под мышку, побежал в амбулаторию, рассчитывая быстро прочесть нашумевшую публикацию. Увы, весь вечер ко мне непрерывно шли пациенты, и я едва не забыл о газете. Я вспомнил о ней лишь тогда, когда, закончив вечерний прием и вымывшись горячей водой с мылом, сел за ужин. Я тут же достал газету из ящика письменного стола, куда сунул впопыхах, развернул и погрузился в чтение, попутно заглатывая пищу.

Репортер не поскупился на подробности, а издатель, сочтя материал сенсационным, щедро отвел под него несколько колонок. От страшного заголовка «Ужасная находка на грядках в Сидкапе» мне стало не по себе. Я прочел следующее:

«Вчера в поместье Сидкап, графство Кент, во время чистки грядок с кресс-салатом и другими листовыми овощами случайно обнаружены фрагменты человеческого тела. Грядки разбиты на плодородном участке земли вблизи небольшой речки — одного из притоков Крэя, — орошающей здешние луга, где почти круглый год пасутся стада овец, курчавых жертв человеческой плотоядности.

Несколько лет назад овец поразил мор, вызванный печеночной двуусткой. Было установлено, что возбудители болезни — личинки двуустки — вместе с поедаемой травой проникали в кишечник, печень и желчные протоки животных, поражая органы и приводя к летальному исходу. Болезнь прогрессировала, угрожая полностью истребить все поголовья графства, поэтому мистер Джон Беллингэм, сквайр, принял серьезные меры, поручив своему поверенному внести в договора особый пункт, согласно которому фермеры обязаны следить за состоянием арендуемых огородов и пастбищ, а если потребуется, привлекать специалистов-паразитологов.

В последние два года арендные договора не заключались, однако фермеры, как и предписывалось, регулярно производили надзор за грядками и пастбищами. Вчера после полудня один из арендаторов, занимаясь осмотром и чисткой грядок, случайно заметил поблизости, в прибрежном овраге, плавающие в воде кости. Когда овраг расчистили от водорослей и корней, на заболоченном дне показались останки человеческой руки. Срочно вызванные инспектор полиции и районный врач Кента констатировали следующее: найден скелет левой руки с отсутствующей фалангой безымянного пальца. Останки переданы в морг для дальнейшего исследования; река, овраг и окрестности тщательно осмотрены. Согласно заключению доктора Брандона, рука принадлежала пожилому мужчине ростом около пяти футов восьми дюймов.

Наш репортер задал доктору Брандону несколько вопросов:

— Отсутствие безымянного пальца на руке неизвестного — врожденный анатомический дефект или палец был ампутирован?

— Однозначно ампутирован. Если бы его не было от рождения, то недоставало бы и соответствующей кости руки. Между тем ее структура полностью соответствует норме.

— Сколько времени кости пролежали во влажной среде?

— Более года. На них не осталось ни следа мягких тканей.

— Каким образом, по вашему мнению, кости оказались в овраге?

— На этот вопрос ответят криминалисты.

— Вам известно, что поместье принадлежит мистеру Джону Беллингэму, который два года назад пропал при невыясненных обстоятельствах?

— Да, я читал об этом в газетах.

— Вы допускаете, что это рука мистера Беллингэма, а палец ему отрезали?

— Расследовать преступления — обязанность полиции.

Добавим, что в настоящее время полицией Кента ведутся активные поиски других останков погибшего. Если кто-либо из наших читателей случайно слышал о пропаже мужчины или заметил что-то необычное, просьба немедленно сообщить в редакцию или в полицию».

Я отложил газету и задумался. Статья сильно взбудоражила меня. Вероятно, репортер прав: обнаружены останки левой руки Джона Беллингэма. Но куда подевался палец? Сразу после таинственного исчезновения египтолога ни одна газета не писала об отрезанных пальцах или других увечьях. С другой стороны, откуда бы газетчики узнали об этом, ведь труп так и не нашли? За неимением фактов строить догадки было бесполезно. Я рассчитывал в ближайшие дни навестить Торндайка и обсудить с ним страшную находку в Сидкапе, о которой только что прочитал. С этой мыслью я встал из-за стола и пошел прогуляться по Флит-стрит, прежде чем засесть за вечерние занятия.

Глава 6

Экскурс в египтологию

Проходя около десяти часов утра мимо овощной лавки, я увидел там мисс Оман. Она тоже заметила меня и помахала мне рукой, в которой держала большую луковицу. Я приблизился, приветливо улыбаясь.

— Хорошая луковица, мисс Оман. Вы, наверное, хотите подарить ее мне?

— Вот еще! С какой стати? Вы, мужчины, нередко переоцениваете свое обаяние.

— Мужчины? — Я вскинул брови, изображая удивление. — Речь идет всего лишь о луковице…

— Хватит, — огрызнулась она. — Не запутывайте меня и не болтайте вздор. Вы — взрослый человек, к тому же врач. Серьезная профессия обязывает к благоразумию.

— Согласен с вами, — смиренно начал я, но она перебила:

— Я только что заходила к вам в амбулаторию.

— Зачем? Вы ведь лечитесь не у меня? Или ваша женщина-врач вас больше не устраивает?

Мисс Оман стиснула свои красивые белые зубки и прошипела:

— Я насчет мисс Беллингэм…

Всю мою задиристость как рукой сняло.

— Надеюсь, она не заболела? — встревожился я, а мисс Оман криво усмехнулась:

— Нет, но порезала руку, причем правую. Для мисс Беллингэм болеть — непозволительная роскошь. Она привыкла трудиться, много писать, и правая рука — ее основной рабочий инструмент. Вы бы зашли и подлечили бедняжку.

Мисс Оман тотчас скрылась в глубине лавки, а я быстро зашагал в амбулаторию, чтобы взять необходимые инструменты и поехать в Невиль-корт.

Дверь мне отворила горничная мисс Оман. Годфри Беллингэм отсутствовал, а его дочь была дома. Я поднялся по лестнице; Руфь с забинтованной правой рукой, похожей на белую перчатку для бокса, дожидалась меня на верхней площадке.

— Как хорошо, что вы пришли! Филлис, то есть мисс Оман, сделала мне перевязку, но я хотела бы, чтобы вы посмотрели, все ли в порядке.

Мы направились в гостиную. Я принялся раскладывать на столе медицинские принадлежности, попутно расспрашивая пациентку о том, что с ней случилось.

— Такая досада! И как не вовремя! — поморщилась она.

— Почему не вовремя?

— Потому что у меня сейчас срочная и важная работа. Одна ученая дама-историк пишет книгу и поручила мне собрать все данные об Амарнских письменах. Понимаете? Тель-Эль-Амарнский архив — собрание переписки на глиняных табличках, восходящее к эпохе фараона Аменхотепа IV.

— Ну, не беспокойтесь, рука скоро заживет, — заверил я девушку.

— Как скоро? Работа не терпит отлагательства. Через неделю, не позже, я должна представить все необходимые выписки. Что теперь делать? Почему мне так не везет?

Я снял повязку и осмотрел рану. На ладони зиял глубокий порез, чуть не задевший артерию. Шевелить рукой мисс Беллингэм не могла, и на заживление раны требовалось, очевидно, не менее пяти дней.

— Пожалуйста, подлечите, чтобы я нормально держала перо, — попросила она.

— Нет, мисс Беллингэм, — покачал я головой. — У вас опасная рана. На ладонь я наложу твердую лубковую повязку. Не спорьте. Риск здесь не уместен.

— Господи! Я не выполню работу и сорву заказ. Клиентка из-за меня вовремя не закончит рукопись. Это катастрофа! Я неплохо знаю историю Древнего Египта, и мне обещали хорошо заплатить за мой труд. А теперь все пропало… — твердила она, едва не всхлипывая.

Я методично бинтовал руку, от всего сердца сочувствуя бедняжке. Я понимал, что непредвиденная травма означала для этой девушки серьезные денежные потери. Достаточно было взглянуть на ее выцветшее темное платье, чтобы убедиться, что семья испытывала нужду. Я почти уверил себя, что Беллингэмам предстоят какие-то экстренные расходы, — настолько сильно переживала Руфь. Внезапно меня озарила удачная мысль.

— Вашей беде можно помочь, — сказал я и в ответ на ее вопросительный взгляд добавил: — Прошу вас хорошенько обдумать мое предложение.

— Я вас внимательно слушаю, — прошептала девушка.

— Еще учась в колледже, я освоил стенографию. Пишу я, правда, не с молниеносной скоростью репортера, но все-таки довольно быстро, в том числе под диктовку. У меня бывает по нескольку свободных часов, обычно от полудня до шести вечера или до полседьмого. Вы могли бы по утрам ходить в музей и библиотеку, выбирать книги, отыскивать нужные материалы и делать закладки — правая рука при этом не особенно утруждается, — а я приходил бы к вам после двенадцати. Вы зачитывали бы мне нужные фрагменты, а я — стенографировал их. За два часа мы успевали бы столько же, сколько вы прежде — за целый день.

— Вы на редкость добры, доктор Барклей, — улыбнулась она. — Я не вправе отнимать у вас свободное время и никогда не соглашусь на это, но высоко ценю ваше участие.

Я был обижен ее категорическим отказом, но продолжал слабо настаивать.

— Пожалуйста, соглашайтесь. Что вас смущает? Что мы недостаточно хорошо знакомы? Вы считаете мое предложение дерзким по отношению к вам как к девушке? Но будь на вашем месте мужчина, я поступил бы точно так же, и он принял бы мою помощь как нечто вполне естественное.

— Сомневаюсь. Во всяком случае, я не мужчина, хотя иногда мне очень хочется им быть.

— Вы гораздо лучше в обличии женщины! — воскликнул я с такой горячностью, что мы оба рассмеялись.

В эту минуту в гостиную вошел мистер Беллингэм с увесистой стопкой новых книг, перетянутых ремешком.

— Вот тебе на! — удивился он. — Я смотрю, вам нескучно. Доктор и пациентка хохочут, как школьники. Что вас так развеселило? — Он положил связку на стол, и я вкратце объяснил ему, над чем мы смеялись. — Доктор Барклей прав, — сказал он дочери, — оставайся, детка, тем, кем ты родилась, то есть женщиной. Бог знает, какой бы из тебя вышел мужчина!

Видя, что мистер Годфри в хорошем настроении, я рискнул рассказать ему о своей идее насчет стенографирования, чтобы заручиться его поддержкой. Он внимательно и с явным одобрением выслушал и спросил Руфь, почему она возражает.

— Это доставит уйму работы доктору Барклею, — ответила она.

— Это доставит ему уйму удовольствия, — заверил я их обоих.

— Я бы на твоем месте подумал, прежде чем отказываться, — строго произнес мистер Беллингэм. — Или ты боишься быть обязанной доктору Барклею и поэтому упрямишься?

— Вовсе не поэтому, — покраснела она.

— Тогда не артачься. Добрый человек предлагает тебе помощь. Все в порядке, доктор. Руфь согласна. Ты меня слышишь, детка?

— Хорошо, отец. Спасибо вам, доктор. — И лицо ее озарилось улыбкой, которая сама по себе являлась для меня наградой.

Мы условились, где и когда встретимся, и я, как на крыльях, устремился в амбулаторию, чтобы закончить утренние дела и распорядиться насчет завтрака.

Часа через два я подошел к дому мисс Оман и застал Руфь в саду. Она прохаживалась по дорожкам с потертым ридикюлем в руке. Я предупредительно взял у нее сумочку, и мы вышли из калитки, сопровождаемые ревнивым взглядом хозяйки.

Привратник, сидевший в маленькой стеклянной будочке при входе в библиотеку, привстал, внимательно оглядел нас и пропустил в вестибюль, откуда мы прошли в огромный читальный зал круглой формы.

— Какой план на сегодня? — спросил я, когда мы заняли свободные места. — Посмотрите каталоги?

— Нет, я давно это сделала, все карточки у меня в сумочке. Книги заказаны и уже ждут нас.

Я положил свою шляпу и перчатки Руфи на полку, и мы направились к стойке за книгами. Это был счастливейший день в моей жизни. Два с половиной чудесных, ничем не омраченных часа я провел за удобным, обитым кожей столом, быстро водя пером по страницам записной книжки. Это занятие ввело меня в новый мир, в котором самым причудливым, невероятным и восхитительным образом переплетались наука и любовь.

Разумеется, до того дня я почти ничего не смыслил в древней истории. Об Аменхотепе IV я знал только, что он фараон, хеттов я считал мифическим, неизвестно где обитавшим народом, а клинописные таблички — ископаемыми «сухарями», служившими пищей разве что доисторическим страусам.

Теперь все изменилось. Мы уселись рядышком на скрипящие стулья, и, по мере того как Руфь Беллингэм шепотом (разговаривать в читальном зале строго запрещалось) повествовала мне о событиях той беспокойной эпохи, разрозненные обрывки моих знаний постепенно складывались в созвучия, чтобы потом слиться в единую гармоничную симфонию. За два с половиной часа мы проштудировали шесть объемистых томов, сделав все необходимые выписки.

— Все оказалось даже лучше, чем вы обещали, — прошептала Руфь. — Мне потребовалось бы два дня усидчивой кропотливой работы, чтобы осилить тот объем, что мы выполнили менее чем за три часа. Я, право, не знаю, как вас благодарить.

— Ну что вы! Я занимался с огромным удовольствием, эта работа полезна для моего развития. Что у нас дальше? Закажем книги на завтра?

— Да, я составила список. Пойдемте к каталогу, я отыщу номера и попрошу вас выписать карточки.

Отбор и заказ новых книг занял у нас еще четверть часа, после чего мы вернули дежурному библиотекарю те тома, которые прочли, и направились к выходу.

— Куда теперь? — спросила она, когда мы вышли из ворот, возле которых стоял на посту полицейский.

— Здесь недалеко есть уютная молочная, можем выпить по чашечке ароматного чая.

Она немного замялась в нерешительности, но потом послушно пошла со мной; вскоре мы уселись за маленький мраморный столик и принялись обсуждать все интересное, о чем прочли в библиотеке.

— Вы давно этим занимаетесь? — спросил я за чаем.

— Как профессией — всего два года, с тех пор как наше финансовое положение резко пошатнулось. Но я и раньше часто ходила в музей и библиотеку вместе с дядей Джоном, тем самым, который исчез, и помогала ему отыскивать разные нужные сведения. Мы были большими друзьями.

— Я наслышан о его учености.

— Да, для коллекционера-любителя он был весьма образованным человеком, посещал египетские отделы всех музеев мира, читал научные труды. Он имел глубокие знания по истории Древнего Египта, но в первую очередь его интересовали вещи, а не события. Таковы, наверное, все коллекционеры.

— Что же станет с его коллекцией, если он умер?

— Согласно завещанию, бóльшая часть ее перейдет в Британский музей, остальное он отписал своему поверенному, мистеру Джеллико.

— Мистеру Джеллико? Вот как?! Зачем поверенному египетские древности?

— Он тоже египтолог, причем рьяный. У него прекрасное собрание скарабеев и разных мелких вещиц, которые удобно хранить в частном доме. По-моему, увлечение Египтом и сблизило его с моим дядей. Кроме того, мистер Джеллико — отличный юрист, осмотрительный и умный.

— Судя по завещанию вашего дяди, это не так.

— Нет, тут мистер Джеллико не виноват. Он упрашивал дядю разрешить ему заново написать завещание, составив более грамотный текст. Но, по его словам, дядя Джон ни в какую не согласился. Он был упрямым, это общеизвестно. В итоге мистер Джеллико снял с себя ответственность, то есть умыл руки, хотя до сих пор говорит, что завещание дяди — бред сумасшедшего, и мы с отцом того же мнения. Вчера я вновь перечитала этот странный документ и совершенно не понимаю, как здравомыслящий человек мог нагородить такой огород.

— Значит, у вас есть копия? — оживился я, вспомнив просьбу Торндайка.

— Да. Желаете сами убедиться, что там полный вздор?

— Мне хотелось бы показать текст доктору Торндайку, — объяснил я. — Он мой бывший преподаватель, замечательный специалист. Он дал бы вашему отцу полезные рекомендации, но для этого ему непременно нужно своими глазами увидеть копию завещания.

— Я не возражаю, — пожала плечами Руфь, — но отец не любит, как он выражается, выклянчивать чужие советы.

— Ему ничего не придется выклянчивать. Доктор Торндайк независимо ни от кого интересуется вашим делом, причем с самого начала. Он энтузиаст и хочет бескорыстно помочь вам. Он даже просит об этом.

— Понятно, постараюсь уговорить отца. Если он согласится, я пришлю или принесу вам копию нынче же вечером.

Я оплатил счет, и мы вышли.

— Что все-таки за человек был ваш дядя? — спросил я, когда мы свернули в тихий переулок. — Не сочтите меня назойливым, но я никак не могу нарисовать его живой образ в своем воображении — получается какая-то мистическая абстракция, неизвестная величина юридического уравнения.

— Дядя Джон имел непростой характер, — задумчиво произнесла девушка, — его считали упрямым, своенравным и властным. Некоторые его причуды шокировали окружающих.

— Именно такое впечатление и производит его завещание.

— Не только оно. Возьмем, к примеру, ренту, которую он назначил моему отцу. Это не только нелепость, но и несправедливость. Родным братьям полагается поделить родительское состояние поровну, как и хотел мой дед. Заметьте, дядя Джон вовсе не был скупцом, но он всегда предпочитал поступать по-своему, и никак иначе, невзирая на обстоятельства и чье-либо мнение. Приведу один любопытный пример его странности и упрямства. Пустяк, но красноречивый. В его коллекции хранилось красивое кольцо эпохи XVIII династии. Предположительно оно принадлежало матери Аменхотепа IV, царице Тие. Я не согласна с этой версией, так как на кольце было изображено Око Озириса, а Тия, как вам известно, поклонялась Атону. Дядя Джон, питавший какую-то противоестественную страсть к мистическому Оку Озириса, заказал одному умелому ювелиру две точные копии с древнего кольца: одну для себя, а другую — для меня. Ювелир, само собой, пожелал снять мерку с наших пальцев, но дядя Джон решительно запротестовал. «Кольца, — заявил он, — должны быть точными копиями, то есть непременно таких же размеров, как оригинал». Вы представляете себе, что получилось? Кольцо оказалось мне слишком велико, и я не стала его носить, а кольцо дяди Джона еле-еле налезло ему на палец, так что, однажды надев, он уже не мог его снять. Носил он его на левой руке, поскольку пальцы у него там были тоньше, чем на правой, — это врожденная особенность.

— Значит, вы ни разу не надели свое кольцо?

— Нет. Я хотела его переделать, но дядя энергично восстал и не позволил, поэтому я спрятала украшение от греха подальше, и оно до сих пор лежит у меня в футляре.

— Упрямый старик, — заметил я.

— А какой упорный! Он измучил моего отца всякими бесполезными перестройками и переделками нашего фамильного дома, потому что вздумал разместить там свою коллекцию. Мы питаем к этому дому особое чувство. Наши предки жили в нем еще со времен королевы Анны, когда появилась вот эта площадь ее имени. Наш милый старый дом! Хотите посмотреть? Он тут, недалеко.

Я с радостью согласился. Будь это угольный сарай или рыбная лавка, я и то с удовольствием пошел бы туда, лишь бы продлить нашу прогулку. Но этот дом действительно притягивал меня, так как имел отношение к загадочно исчезнувшему Джону Беллингэму.

Мы спустились по тенистой западной стороне улицы. На полпути моя спутница остановилась.

— Вот он, — указала она рукой на старое здание. — Ныне мрачный и заброшенный, раньше он выглядел восхитительно, и мои предки любовались из окон живописными холмами Хэмпстеда и Хайгейта.

Дом показался мне зловещим. Все окна, начиная с подвального этажа и заканчивая чердаком, были закрыты ставнями. Я не заметил ни малейших признаков жизни. Массивная металлическая дверь в глубине портала местами проржавела и покрылась слоем копоти, словно от пламени факелов, которые несли лакеи, освещая путь какой-нибудь знатной леди из рода Беллингэмов, когда она поздно ночью возвращалась с бала в раззолоченных одеждах.

Всю дорогу домой Руфь молчала в задумчивости, я тоже. У меня создалось ощущение, будто душа пропавшего Джона Беллингэма вырвалась из старого дома его предков и теперь неотступно следовала за нами. Когда мы подошли к воротам Невиль-корта, мисс Беллингэм протянула мне руку:

— Огромное спасибо за помощь. Разрешите мне забрать сумочку?

— Да, пожалуйста, только выну записные книжки.

— Зачем? — опешила она.

— Как зачем? Ведь должен же я расшифровать свои записи.

На ее лице появилось выражение крайнего смущения. От неожиданности она даже забыла высвободить руку.

— Боже! — воскликнула она. — Как глупо с моей стороны! Что я натворила, доктор Барклей?! Ведь вы потратите на меня кучу времени!

— Ничего не поделаешь, — улыбнулся я. — В противном случае мои заметки совершенно бесполезны.

— Господи, мне страшно неловко. Право, бросьте эту затею!

— Нет, я не хочу, чтобы наше сотрудничество на этом закончилось, — заявил я трагическим тоном, сжимая ее руку. Тут только Руфь спохватилась и быстро высвободила ладонь. — Мы же не допустим, чтобы пропал целый день работы? — продолжал я. — Поэтому до свидания, до завтра. Я постараюсь пораньше прийти в читальный зал, а вы не забудьте карточки… и копию завещания для доктора Торндайка, хорошо?

— Разумеется. Если отец разрешит, я пришлю ее вам еще вечером.

Она передала мне записные книжки, снова поблагодарила и вошла во двор.

Глава 7

Завещание

Работа, за которую я взялся с такой готовностью, и вправду оказалась адской. На расшифровку текста, который я стенографировал в течение двух с половиной часов, при средней скорости около ста слов в минуту понадобилась уйма времени. Я торопился успеть к завтрашнему утру и, едва вернувшись в амбулаторию, уселся за письменный стол, разложил перед собой стенограммы и принялся старательно записывать текст четким разборчивым почерком. Вскоре, однако, занятие стало доставлять мне удовольствие: я словно слышал знакомый нежный шепот, а фразы, которые диктовала мне Руфь, воскрешали в памяти приятно проведенные минуты. Да и сам предмет заинтересовал меня. Я чувствовал, что переступаю порог нового мира, который был ее миром. Моим пациентам, в тот вечер отвлекавшим меня от новой важной миссии, явно не повезло: я не мог уделить им должного внимания и раздражался по пустякам.

Дело шло к ночи, а копию завещания мне так и не прислали, и я подумал, что щепетильность мистера Беллингэма перевесила его благоразумие. Однако ровно в половине восьмого в амбулаторию вошла мисс Оман с видом важным и суровым; в руке она держала синий конверт.

— Это от мистера Беллингэма, — объявила она. — Тут, кажется, записка.

— Разрешите прочесть ее, мисс Оман?

— Господи помилуй! — воскликнула посетительница. — Да что ж еще с ней делать? Ведь я для того ее и принесла.

Я вынул клочок бумаги и быстро пробежал текст: в нескольких словах мистер Беллингэм разрешал мне показать копию завещания (она лежала в конверте) доктору Торндайку. Подняв глаза, я заметил, что мисс Оман неодобрительно смотрит на меня.

— Вы, кажется, из кожи вон лезете, чтобы понравиться семейству? — ехидно спросила она.

— Я со всеми стараюсь быть обходительным. Такой у меня характер.

— Да уж, — фыркнула она. — Сахар Медович. — Затем с любопытством взглянула на разложенные записи: — Ого! У вас новая работа? Наверное, куда перспективнее врачебной? Похоже, вы стоите на пороге больших перемен.

— Приятных перемен, мисс Оман. Человек стремится к счастью, что вполне естественно. Вам известны философские труды Уотса?

— Я позволю себе дать вам один совет, — сжала она губы в ниточку. — Не позволяйте праздной руке бездействовать дольше, чем это необходимо. Всякие лубки, перевязки и прочее счастья не прибавляют. В общем, вы меня поняли.

Я растерялся, и, прежде чем успел что-либо возразить, она, воспользовавшись приходом очередного пациента, прошмыгнула в дверь и поспешно покинула амбулаторию.

Вечерний прием закончился в полдевятого. Я решил, не откладывая, доставить завещание Торндайку — поручить это кому-либо постороннему я не мог. Сунув конверт в карман, я зашагал в сторону Темпла.

Часы на здании казначейства пробили три четверти, когда я постучал тростью в дубовую парадную дверь. Ответа не последовало. Я оглядел фасад и не заметил света в окнах. Я уже вознамерился пройти через двор и подняться в лабораторию на втором этаже, как вдруг услышал шаги и голоса на каменной лестнице.

— Доброй ночи, Барклей, — громко произнес Торндайк, — что ж вы ждете у двери, словно пери у райских врат? Полтон сейчас наверху, колдует над одним из своих изобретений. Если в другой раз парадную дверь вам не откроют, смело поднимайтесь и стучитесь в лабораторию: по вечерам он всегда там. Какие новости? Боже мой! Я вижу у вас в кармане уголок синего конверта. Копия завещания?

— Она самая, — подтвердил я не без гордости.

— Что я говорил? — возликовал Джервис. — Я точно знал, что Барклей ее раздобудет, если только она вообще существует на белом свете.

— Вы настоящий провидец, мой ученый собрат, — пошутил Торндайк и спросил у меня: — Вы сами ознакомились с этим документом?

— Нет, даже не вынимал из конверта.

— Ладно, прочтем все вместе. Интересно, насколько завещание соответствует оценке мистера Годфри? Может, несостоявшийся наследник преувеличивает абсурдность распоряжений своего брата?

Торндайк поставил на удобном от лампы расстоянии три кресла и пригласил нас садиться. Джервис, следивший за его приготовлениями, улыбнулся и театрально провозгласил:

— Час настал! Доктор Торндайк предвкушает наслаждение. Ведь чем запутаннее завещание, тем большее удовольствие получит наш ценитель. Вот если бы еще обнаружился след мошенничества…

— Не уверен насчет запутанности и мошенничества, — спокойно заметил я, передавая конверт доктору. — Я слышал, что текст довольно короткий и не содержит никаких двояких смыслов.

— Копия вполне надежная, — сказал Торндайк, бегло просмотрев документ. — Она сделана Годфри Беллингэмом, сличена с оригиналом и заверена в установленном порядке. Давайте закурим и начнем. Читайте вслух, Джервис, а я попутно буду делать выписки. За работу, господа!

Он взял бювар, мы, расположившись в креслах, зажгли трубки, Джервис развернул завещание и, откашлявшись, приступил к чтению.

Завещание состояло из трех пунктов. Согласно первому, поверенному завещателя, мистеру Джеллико, отписывалась в его полную собственность коллекция древнеегипетских печатей и скарабеев, а также сумма в две тысячи фунтов стерлингов, Джорджу Хёрсту — в пять тысяч фунтов, а Годфри Беллингэму — все остальное движимое и недвижимое имущество. Пункт второй ставил условием получения Годфри Беллингэмом наследства погребение его брата, Джона Беллингэма, на одном из поименованных кладбищ двух приходов. Пункт третий предписывал в случае невыполнения второго передать долю наследства, предназначенную Годфри Беллингэму, его двоюродному брату Джорджу Хёрсту.

— Все, — закончил Джервис, — больше тут ничего нет. Мне доводилось видеть немало идиотских завещаний, но этому нет равных. Как же привести его в исполнение? Один из двоих душеприказчиков — чистая абстракция, что-то вроде алгебраической задачи, не имеющей решения.

— Думаю, эта трудность преодолима, — вмешался Торндайк.

— Каким образом? — удивился Джервис. — Если тело захоронят в определенном месте, то душеприказчиком станет мистер А, если в другом месте — то мистер В. Но тело вообще не найдено, и где оно — ни одна живая душа не имеет ни малейшего понятия.

— Не совсем так, — возразил Торндайк. — Теоретически тело, конечно, может находиться где угодно на земном шаре, но реально — в пределах или вне пределов двух приходов. Если труп погребли в их границах, данный факт нетрудно установить, просмотрев записи о похоронах, начиная с того дня, когда пропавшего видели живым в последний раз. Если факт погребения в одном из этих двух приходов не подтвердится, то есть не отыщется свидетелей и отметок в регистрационных книгах, суд примет это как доказательство того, что погребение не совершалось, значит, тело лежит в каком-то другом месте. В итоге Джордж Хёрст станет вторым душеприказчиком и унаследует все имущество покойного.

— Неутешительная перспектива для ваших друзей, Барклей, — сказал Джервис, — ведь почти невероятно, чтобы Джона Беллингэма похоронили, да еще на тех кладбищах, где он указал.

— Да, — нахмурился я. — Сомневаться не приходится. Но какая бессмыслица! Положим, своенравному человеку хотелось упокоиться в одном из облюбованных им мест, но зачем увязывать с этим и ставить под удар благополучие своего брата и племянницы? Жестоко, по-моему.

— Я согласен с вами, — кивнул Торндайк. — Это завещание не только запутывает юристов, но и вызовет подозрения у криминалистов, поскольку завещатель внезапно исчез и два года о нем ни слуху ни духу. В целом же документ кажется мне знаменательным, и я уверен, что Беллингэм привлекал очень хитрого адвоката.

— Мистер Джеллико не одобрял это завещание, — вмешался я. — Наоборот, он энергично возражал и предлагал его изменить.

— Я не забыл об этом, — ответил Торндайк, — но давайте сначала обсудим все пункты. Первое, что бросается в глаза, — чудовищная несправедливость. Все наследство Годфри зависит от того, где похоронят его старшего брата. Между тем удовлетворение этого требования далеко не во власти Годфри. Завещатель мог утонуть в море, сгореть при пожаре, погибнуть в горах или песках, уехать за границу и умереть там, быть похороненным в таком месте, где трудно отыскать его могилу. Подобных вариантов много, не говоря уже о том казусе, который произошел в действительности. Но если бы тело и обнаружили, возникает еще одно затруднение. Кладбища вышеупомянутых приходов давно переполнены и много лет как закрыты; без особого разрешения там нельзя осуществить захоронение, даже если тело кремировано. Во всяком случае, Годфри Беллингэму пришлось бы туго, возьмись он улаживать эти дела. Любая неудача, отказ — и он лишается наследства, обрекается на нищету.

— Этот покойник настоящий злодей! — вознегодовал я, вскакивая с кресла.

— Вот именно, особенно учитывая абсурдность двух других пунктов, — продолжал Торндайк. — Посудите сами: завещатель желает быть погребенным в определенном месте и оставить родному брату крупное наследство. Выполнение своей воли он возлагает на Годфри, при этом не давая ему никаких полномочий и возводя на его пути непреодолимые препятствия. До тех пор пока Годфри не сделается душеприказчиком, он не имеет власти, чтобы привести завещание в исполнение, а пока все условия не будут выполнены, он не душеприказчик.

— Полная чушь, — поморщился Джервис.

— Тело Джона Беллингэма не нашли, но где-то ведь оно зарыто? Оно же не лежит на поверхности земли, иначе за два года кто-нибудь наткнулся бы на останки. Однако вероятность того, что оно упокоилось на тех кладбищах, которые назначил завещатель, ничтожна. В таком случае условия второго пункта в настоящее время не выполнены, следовательно, Джордж Хёрст автоматически становится душеприказчиком.

Но выполнит ли Джордж Хёрст условия второго пункта? Вероятно, нет. Зачем это ему? В завещании на данный счет нет никаких указаний. Покойный возложил эти обязанности на Годфри. Более того, если Хёрст вмешается в погребение, он перестанет быть душеприказчиком и потеряет наследство в семьдесят тысяч фунтов стерлингов. Естественно, он и пальцем не пошевелит. Что же получается? Воля завещателя выполнима лишь в двух случаях: 1) если он умрет в одном из здешних приходов; 2) если его тело вскоре после смерти доставят на одно из кладбищ этих приходов. Умри он в любом отдаленном месте, его бы и похоронили там, то есть его воля была бы нарушена, а его родной брат остался бы ни с чем.

— Что, если Джон Беллингэм все-таки не придавал этим пунктам столь сурового значения? — ухватился я за соломинку и посмотрел на доктора, но он покачал головой:

— Давайте рассуждать, апеллируя к тексту. Он завещает пять тысяч фунтов стерлингов своему кузену Джорджу Хёрсту в случае, если будет выполнен второй пункт. Но если нет — он ничего не отписывает родному брату Годфри. Похоже, покойный и не допускал такой возможности.

— Но Джеллико ведь предвидел недоразумения и пытался образумить своего клиента, — вмешался Джервис.

— Не забывайте: Джон Беллингэм остался непреклонен. При всем своем упрямстве он — человек умный, и вдобавок он доверял Джеллико. Даже после того, как его славный поверенный доказал ему, что текст нелеп и перечеркивает его же собственную волю, Беллингэм наотрез отказался изменить хоть одну букву. Вас это не удивляет? Здесь кроется какая-то тайна, к которой надо отнестись очень внимательно.

— Джеллико трудно в чем-то заподозрить, — резонно заметил Джервис. — Он — сторона незаинтересованная. Условия глупого второго пункта его никак не затрагивают.

— Вся эта путаница выгодна лишь Джорджу Хёрсту, — резюмировал Торндайк. — Но, насколько я осведомлен, он не знал условий завещания, то есть не несет ответственности за вздорные распоряжения своего родственника.

— Что же теперь будет? Как помочь Беллингэмам? — заерзал я в кресле.

— Предвижу, что Хёрст примет решительные меры, — вновь заговорил Торндайк. — Очевидно, он обратится в суд, чтобы добиться констатации смерти своего кузена и привести завещание в исполнение.

— А суд что скажет?

— Решения суда зависят от его идиосинкразии и темперамента, и предугадать их нельзя. Опыт показывает: суд неохотно признает факт смерти при отсутствии тела. Конечно, миновало два года, и судьям волей-неволей придется реагировать на заявление истца, но процедура наверняка затянется и последует тщательная проверка всех доказательств с оговоркой на то, что завещатель, не найденный мертвым, очевидно, жив. Осложняет дело и то, что завещание запутано, а претенденты на наследство не только не единодушны в поддержании ходатайства, а скорее враждебны друг другу. Удовлетворение таких исков, как правило, откладывается на неопределенный срок.

— Что вы посоветуете мистеру Годфри?

— Поскольку второй пункт завещания он не выполнил, в его интересах опротестовать ходатайство Хёрста. Он может, к примеру, обнародовать некие данные, допускающие вероятность того, что Джон Беллингэм до сих пор жив. Во всяком случае, протест мистера Годфри как лица, которому завещатель намеревался оставить все свое имущество, получит большой вес в глазах судей.

— Вот оно что! — воскликнул я. — Тогда понятен странный поступок Хёрста. Какой же я болван! Я совершенно забыл рассказать, что Хёрст предлагал Годфри Беллингэму полюбовное соглашение, а по сути своей — сделку.

— Какую сделку? — поднял брови Торндайк.

— Годфри должен поддержать перед судом его, Хёрста, и мистера Джеллико ходатайство о признании смерти и приведении в исполнение завещания Беллингэма-старшего. Если иск удовлетворят, Хёрст обязуется ежегодно выплачивать Годфри до самой его смерти четыреста фунтов стерлингов, причем данное соглашение останется в силе, какие бы случайности далее ни последовали.

— Что именно под этим подразумевается?

— Если тело со временем найдут и условия второго пункта будут выполнены, Хёрст все равно сохранит за собой все состояние и продолжит выплачивать Годфри ежегодную ренту в четыреста фунтов.

— Хо-хо, — усмехнулся Торндайк. — Очень сомнительная сделка!

— Чтобы не сказать «подозрительная», — вставил Джервис. — Я не думаю, что суд признает ее законность.

— Почему? — спросил я в недоумении.

— По закону сделки, заключаемые в обход каких-либо пунктов завещания, не действительны, — пояснил Торндайк. — Впрочем, предложение Хёрста имело бы силу, не будь в нем столь дальновидно предусмотрены «все случайности». При явной невыполнимости завещания здравый смысл рекомендует наследникам прийти к мировому соглашению во избежание излишней судебной волокиты. Если бы, допустим, Хёрст предложил ежегодно выплачивать Годфри четыреста фунтов до тех пор, пока тело не обнаружится, но при условии, что в случае его нахождения Годфри, в свою очередь, обязуется выплачивать ему аналогичную сумму, суд не стал бы возражать. Но оговорка насчет «всех случайностей» существенно меняет дело. Помимо того, что здесь очевидна обычная жадность, это наводит на мысль о других намерениях, причем дурных.

— Нам неизвестно, есть ли у Хёрста основания полагать, что тело Джона Беллингэма когда-нибудь найдут, — добавил Джервис. — Может, и нет. В любом случае Хёрст стремится воспользоваться бедственным положением Годфри, чтобы быстрее прибрать к рукам все имущество Беллингэмов.

— Годфри отклонил предложение? — уточнил Торндайк.

— В категорической форме. Джентльмены наговорили друг другу кучу дерзостей по поводу исчезновения своего брата.

— Все понятно, — с сожалением вздохнул Торндайк. — В суде это обернется множеством неприятных прений, а газетчики будут рады копаться в чужом грязном белье. Если стороны еще до суда проявляют взаимную неприязнь, ничего хорошего от такого процесса ждать не приходится и финал его непредсказуем.

— Давайте попытаемся удержать их от скандала, — предложил я робко.

— Это трудная задача, Барклей, — покачал головой Торндайк. — Джеллико поддерживает инициативы Хёрста?

— Нет, он отказывается от любых действий без согласия Годфри, по крайней мере, так говорят. Он, вроде бы, сохраняет полный нейтралитет.

— Ну, это временно, — с досадой махнул рукой Торндайк. — Как только дойдет до суда, поверенный изменит свою позицию. Из того, что вы нам изложили, я заключаю, что Джеллико предпочел бы скорее покончить с тяжбой и получить то, что ему завещано. Еще бы! Ему светят две тысячи фунтов и раритетная коллекция! Поэтому не будет ошибкой допустить, что, хотя Джеллико и поддерживает видимый нейтралитет, скорее всего он примет сторону Хёрста, а не Годфри. Отсюда вывод: Беллингэму необходим хороший консультант, а в суде — опытный адвокат.

— У него нет денег ни на первого, ни на второго, — сказал я. — Он беден, как церковная крыса, и горд, как черт. Безвозмездной помощи он не примет.

— Плохо, — проворчал Торндайк. — Но нельзя допустить, чтобы Беллингэм проиграл дело из-за отсутствия достойного адвоката. Это одно из самых интересных дел, какие мне попадались, и я не хочу, чтобы оно шло кое-как. Надеюсь, он не воспротивится неофициальным рекомендациям доброжелателя? Нам ведь никто не помешает начать предварительную разведку и прозондировать почву.

— Как вас понимать, профессор?

— Для начала мы убедимся, что второй пункт не выполнен, то есть Джон Беллингэм не погребен на упомянутых им кладбищах. Я почти убежден в этом, но в серьезном деле нельзя полагаться на веру. Затем нужно удостовериться, что египтолога нет в живых, а его тело не может быть найдено. Если он жив — я, заметьте, не отвергаю такой вариант, — наша задача выйти на его след. Мы с Джервисом наведем справки втайне от Беллингэма. Мой ученый собрат проштудирует записи о погребениях, не исключая крематории, в Лондоне, а я возьму на себя все остальное.

— Неужели вы допускаете, что Джон Беллингэм еще жив? — удивился я. — Спустя два года!

— Тело не найдено, а это порождает сомнения. Я лично слабо надеюсь на то, что он жив, но факт требует проверки, которую мы обязаны провести.

— Где же вы станете искать Беллингэма или его тело? С чего начнете?

— Думаю, с Британского музея, дорогой Барклей. Мы постараемся добыть у служащих информацию о поездках египтолога. Сейчас, к примеру, идут раскопки в Гелиополе, и директор египетского отдела участвует в них; в музее его временно замещает доктор Норбери, старинный друг Джона Беллингэма. Я зайду к нему разузнать, не случилось ли чего-то такого, что заставило бы Джона Беллингэма внезапно отправиться за границу, например в Гелиополь? Может, Норбери объяснит мне, что побудило его пропавшего коллегу предпринять загадочный вояж в Париж? Это дало бы нам важную нить. Ваша задача, Барклей, со свойственной вам тактичностью убедить своего друга Годфри, чтобы он разрешил нам взяться за его наследственное дело с целью помочь ему. Втолкуйте бедняге, что я, доктор Торндайк, поступаю так с целью обогатиться, но не деньгами, а знаниями.

— Спасибо вам за участие в судьбе моих друзей, — от души поблагодарил я профессора. — Надеюсь, они не станут бездумно упорствовать и понапрасну тешить свою гордыню.

— Мне пришла в голову неплохая мысль, — вмешался Джервис. — Ты, Барклей, устроишь у себя ужин и позовешь нас и Беллингэмов. За столом мы с тобой атакуем старика, а Торндайк употребит все свое красноречие, чтобы расположить к себе мисс Беллингэм. Я уверен, у него получится: убежденные старые холостяки обычно неотразимы, у них свой особенный шарм.

— Как видите, Барклей, мой младший коллега обрекает меня на вечное безбрачие, — усмехнулся Торндайк. — Но предложение и вправду удачное. Беседа за ужином в непринужденной обстановке позволит нам доходчиво объяснить мистеру Годфри и его дочери все, что нужно.

— Ладно, — кивнул я. — Однако в ближайшие дни я не смогу выполнить ваше поручение: у меня появилась срочная работа, которая занимает все свободное время.

Оба собеседника, как по команде, устремили на меня недоуменный взгляд, и я честно рассказал им о том, что Руфь порезала руку, и о наших ученых занятиях в библиотеке.

Глава 8

Идиллия в музее

Оттого ли, что ежедневная практика восстановила мою былую стенографическую беглость, или, может, мисс Беллингэм слегка преувеличила объем предстоящей нам работы, но на четвертый день, к моему огорчению, мы почти закончили штудировать литературу, а мне так хотелось, чтобы мы продолжали вместе ходить в читальный зал. Совместный труд, даже недолгий, внес значительные изменения в наши отношения. Замечено, что самая крепкая и искренняя дружба возникает на почве общности интересов; Руфь и я не стали исключением. Каждый день, приходя в читальный зал, я видел заранее приготовленную груду книг с закладками и рядом — стопку записных книжек в синих обложках. Каждый день мы усердно делали выписки, потом возвращали книги, прогуливались по улице, пили чай в молочной, а по пути домой долго разговаривали о далеких веках, когда царствовал Эхнатон и создавались Амарнские письмена.

Я жалел, что это чудесное время безвозвратно пролетело, поскольку работа была завершена, а рука моей пациентки зажила. На пятый день утром я снял лубковую повязку и убедился, что больше моя секретарская помощь мисс Беллингэм не требуется.

— Может, сдадим книги и пройдемся по галерее? — предложил я напоследок.

— Да, конечно, — с готовностью согласилась она. — Отправимся в музей. Наверху, в третьем египетском зале, представлено рельефное изображение Эхнатона. Мы много читали о нем, настало время увидеть воочию.

Я с радостью отдался в руки своего очаровательного экскурсовода, и мы неспешно зашагали по широкой галерее, уставленной длинными рядами скульптур римских императоров с тусклыми лицами, на мой взгляд, ничем не отличающимися от скучных физиономий современных обывателей.

— Огромное спасибо вам за все, — с чувством произнесла Руфь, задержавшись перед бюстом Траяна, — вы достойны не только похвал, но, к сожалению, оплатить ваш труд я не в состоянии.

— Да что вы, Руфь! — рассердился я. — Лучшая награда для меня — ваше общество. Единственное, о чем попрошу, — тихо добавил я, — небольшое одолжение.

— Постараюсь выполнить, — улыбнулась она.

— Я говорил вам о своем бывшем преподавателе, докторе Торндайке. Вы знаете, что он интересуется исчезновением вашего дяди и хотел бы, если начнется судебный процесс, помочь вашему отцу неофициальным дружеским советом. Он предлагает бескорыстную помощь доброжелателя — так он сказал.

— Что я должна сделать?

— Повлиять на отца, чтобы мистер Беллингэм принял помощь, иначе он откажется, а сейчас это неразумно. Я надеюсь, вы сами не против участия Торндайка в судьбе вашей семьи?

Мисс Беллингэм задумчиво посмотрела на меня и тихо рассмеялась:

— Значит, то одолжение, что я вам оказываю в благодарность за вашу помощь, сводится к тому, чтобы позволить вам еще больше облагодетельствовать нас с отцом и вдобавок привлечь к этому вашего ученого друга, у которого и без нас хватает забот. Не слишком ли вы нас балуете?

— Нет, — возразил я. — Доктором Торндайком руководит профессиональный интерес. Не воспринимайте его жест как снисхождение. Вы мне не верите? — забеспокоился я, заметив ее скептическую улыбку. — Хирург среди ночи вскакивает с постели, чтобы бежать в больницу и делать экстренную операцию. Зачем ему это? Можно найти более спокойный заработок. Энтузиасты и альтруисты еще не перевелись. Вот и Торндайк считает, что его обязанность — бороться с болезнями общества и побеждать их.

— Не спорю: многие достойные люди трудятся не только ради денег, а из любви к своему делу, — сказала она. — Я не буду чинить вам и вашему профессору никаких препятствий. Но не расценивайте это как одолжение за вашу доброту ко мне.

— Мы с Торндайком думаем лишь о том, как помочь вам и мистеру Годфри в вашем деле, которое зашло в тупик из-за нелепого завещания Джона Беллингэма.

— Не правда ли, странно, — покачала она головой, — о чем бы мы ни говорили, мы неизбежно возвращаемся к моему дяде. Кстати, экспонаты, которые он пожертвовал музею, расположены в том же помещении, что и изображение Эхнатона. Не желаете взглянуть?

— С огромным удовольствием.

— Мне хотелось бы, если позволите, представить вам одного своего милого старого друга, — робко произнесла она, видимо, читая на моем лице недовольство, поскольку, что греха таить, в душе я посылал этого друга к черту — разумеется, из ревности.

Ее смущенный взгляд и внезапно вспыхнувший на лице румянец показались мне предвестниками чего-то нехорошего, и, пока мы поднимались по лестнице под широкую арку, я напряженно молчал, изредка боязливо поглядывая на свою спутницу и страшась ее холодной непроницаемой улыбки. Наконец она остановилась напротив стенной ниши и обернулась ко мне.

— Вот мой друг, — указала она. — Артемидор из Фаюма. Не смейтесь, я серьезно. Разве вы не слышали о благочестивых католиках, которые молятся какому-нибудь давно умершему святому? К Артемидору у меня именно такое чувство. Если бы вы знали, сколько утешения он доставляет мне в моем одиночестве! Вы считаете меня экзальтированной эгоисткой? — спросила она с горестным вздохом, так как я продолжал молчать.

— Вовсе нет, — серьезно заверил я. — Я вас вполне понимаю, но не могу это выразить.

— Слова не всегда удается найти, главное — чувства. Я надеялась, что вы меня поймете. — И она улыбнулась мне так, что радостная дрожь пробежала по всему моему телу. — Ладно, нам надо торопиться, чтобы успеть осмотреть дары моего дяди, так как тот зал сегодня закрывается в четыре часа.

Мы перешли в соседний зал и остановились перед стеклянной витриной, за которой помещался богато изукрашенный футляр с мумией писца ХХII (Ливийской) династии Себекхотепа, а рядом — утварь из его гробницы. Я увидел четыре канопы — ритуальные сосуды, где древние египтяне хранили забальзамированные внутренние органы; несколько ушебти со скрещенными на груди руками; принадлежавший покойному письменный прибор с обозначенным на нем именем фараона Осоркона I, в царствование которого жил Себекхотеп, а также предметы быта. Все названия сияли золотистыми буквами на черном фоне, рядом с каждым, шрифтом чуть мельче, приводилось краткое пояснение, а внизу я прочел на табличке: «Дар Джона Беллингэма, сквайра».

— Они соединили все экспонаты в одной витрине, — пояснила мисс Беллингэм, — чтобы показать содержимое гробницы человека, принадлежавшего к древнеегипетской знати. Как видите, и в загробной жизни образованный египтянин оставался верен своей профессии: при Себекхотепе обнаружили принадлежности, с помощью которых он писал на папирусе.

— А рабы при нем были? — поинтересовался я.

— Разумеется. Вот эти маленькие фигурки, или ушебти, — и есть прислужники покойного в царстве мертвых. Остаться без слуг в загробном мире знатный египтянин не мог. Забота о комфорте — прежде всего. Странная идея, да? Между тем она весьма логична, если верить в продолжение жизни независимо от тела.

— Маска в верхней части футляра — это портрет?

— Даже больше, чем портрет. До известной степени это — лицо покойного. Мумия обмотана в пелены из нескольких слоев, льняных или папирусных, соединенных клеем и цементом. Пелены подогнаны к телу и четко обрисовывают его контуры. Когда цемент высыхал, пелены покрывали тонким слоем штукатурки, а лицу придавали рельефность. Затем мумию украшали и наносили надписи. Тело в пеленах — это как орех в скорлупе, в отличие от более древних мумий, которые просто обматывали тканями и клали в деревянный гроб.

Тихо подкравшийся к нам служитель музея вежливо предупредил, что зал закрывается, и попросил приходить в следующий раз. Мы решили выпить чаю и отправились в молочную, где засиделись дольше обычного, поскольку работа с выписками закончилась. Домой мы возвращались не спеша и на углу одной из улиц подошли к газетному киоску. К стеклянной витрине был прислонен номер «Дейли телеграф», кажется, вчерашний; нам бросился в глаза крупный заголовок на первой полосе: «Новости о пропавшем человеке». Мисс Беллингэм вздрогнула и побледнела:

— Господи, как страшно!

— Что именно? Я не читал газет вот уже неделю, — ответил я ей.

— Понятно, это я вас отвлекала своими злосчастными проблемами. Мы с отцом тоже редко покупаем газеты, нам дает их мисс Оман. Она — как вампир. Обожает убийства и прочие кровавые истории, и чем кошмарнее, тем лучше.

— Так что там за новости?

— Нашли останки какого-то пожилого мужчины; его убили и разрезали на куски. Я дрожала, пока читала, а отца чуть не хватил сердечный удар. Мы оба невольно подумали о бедном дяде Джоне.

— Я читал про скелет левой руки, найденный в овраге вблизи овощных грядок в Сидкапе.

— Это не все. Полиция энергично взялась за дело и отыскала другие фрагменты тела: на берегу Крэя и еще где-то на западе Кента, — а вчера в газетах написали, что недалеко от нашего старого дома тоже обнаружили кости.

— Как? В Эссексе? — опешил я от неожиданности.

— Да, в лесу Эппинг. Ужасно! Наверняка их зарыли, когда мы с папой жили в Вудфорде. Отец чуть не расплакался, а потом пришел в такую ярость, что собрал газеты в охапку и вышвырнул в окно. Они перелетели через ограду, и мисс Оман пришлось бежать за ними и собирать по всему двору.

— Мистер Беллингэм допускает, что это останки его родного брата?

— Думаю, да, но он упорно отмалчивается, а я не смею заговорить первой. Мы ведь обнадеживаем друг друга, что дядя Джон до сих пор жив.

— Вы сами в это верите?

— Нет, и отец не верит, просто не желает признаться.

— А какие именно кости нашли, не помните?

— Вроде бы, поблизости от реки — бедренную кость, но я могу ошибаться. Мисс Оман наверняка даст вам исчерпывающие сведения. Она обрадуется, если кто-то разделит круг ее увлечений, — с грустной улыбкой добавила мисс Беллингэм.

— Я боюсь вампиров, — отшутился я, — притом таких сварливых.

— Не ругайте ее, доктор Барклей, — заступилась мисс Беллингэм. — Она отзывчивая, хотя иногда ворчит, и сердце у нее доброе, а ее кротость поистине ангельская.

— Не спорю, мне она тоже нравится, — смягчился я в угоду Руфи.

— Может, заглянете к нам на минутку поболтать с отцом?

Я кивнул и навестил мистера Беллингэма; мы немного поговорили о музее и моих впечатлениях от древнеегипетских экспонатов, после чего я объявил, что мне пора в амбулаторию. Спускаясь по лестнице, я старался скрипеть как можно меньше, но обувь, увы, подвела меня. Едва я приблизился к комнате хозяйки, дверь приоткрылась и оттуда высунулась голова мисс Оман.

— На вашем месте я сменила бы сапожника, — ухмыльнулась она.

Я вспомнил об ее «поистине ангельской» кротости и чуть не рассмеялся, но усилием воли сделал серьезное лицо.

— Спасибо, мисс Оман, я подумаю, а пока мне нужен ваш совет по очень важному, во всяком случае, для меня, делу.

Я знал, что она клюнет на эту удочку, и не ошибся.

— Вот как? — вскинула она тонкие брови. — Только не стойте на площадке, а зайдите ко мне, присядьте на диван, и мы потолкуем обстоятельно.

Мне совсем не хотелось подчиняться ей, да и времени у меня не было, поэтому я напустил на себя таинственность и прошептал:

— Не могу, мисс Оман. Мне надо в амбулаторию. Но если у вас выдастся свободная минутка, загляните ко мне в кабинет — буду вам весьма признателен. Право, я не знаю, как поступить; я в растерянности…

— Ох, мужчины нередко впадают в панику. Но вы, надо сказать, не худший экземпляр среди них. У вас хотя бы хватает сообразительности в трудный час посоветоваться с мудрой женщиной. Так в чем проблема? Может, вкратце расскажете, а я пока все обдумаю?

— Понимаете, — уклончиво начал я, — у меня не получается как следует… Ах, черт возьми! — прервался я на полуслове, тревожно взглянув на часы. — Мне пора бежать, а то пациенты столпятся у дверей и разорвут меня на куски! — Я сделал страшные глаза и быстро юркнул во двор, предоставив ей терзаться любопытством.

Глава 9

Сфинкс из Линкольнс-Инна

Юноше двадцати шести лет рано претендовать на искушенность в житейских делах, но моего знания человеческой природы вполне хватило, чтобы заранее пребывать в уверенности, что мисс Оман явится в амбулаторию не позднее сегодняшнего вечера. Так и случилось. Не пробило и семи, как в дверь постучали.

— Я случайно шла мимо из лавки, — объяснила она, и я кивнул с напускной серьезностью, — вот и решила заглянуть к вам. Вы, кажется, хотели со мной посоветоваться?

Она села на стул, предназначенный для пациентов, и, положив на колени ридикюль, нетерпеливо посмотрела на меня.

— От души благодарю, мисс Оман. Как мило, что вы зашли! Мне совестно беспокоить вас по такому пустяку…

— Пожалуйста, не смущайтесь и говорите, — забарабанила она пальцами по столешнице. — Я все пойму.

Я сообщил ей, что собираюсь устроить званый ужин и у меня возникли кое-какие хозяйственные осложнения. Чем дальше я рассказывал, тем большее разочарование, в итоге сменившееся отвращением, отражалось на ее лице.

— Не возьму в толк, к чему раздувать из этого такую тайну? — угрюмо проворчала она.

— Что вы, дело вовсе не в тайне, — оправдывался я, — просто мисс Деммер, признаюсь по секрету, неважная кухарка. Она, чего доброго, подаст по привычке горячее рагу с застывшим салом и жирный пудинг, что вряд ли понравится гостям. К тому же она целый день будет метаться туда-сюда и перевернет вверх дном весь дом. В общем, я решил обойтись без ее услуг и ограничиться холодными закусками, а все остальное заказать в ресторане. Я не хочу, чтобы создалось впечатление, будто ужин потребовал огромных приготовлений. Где вы посоветуете мне купить все необходимое?

Мисс Оман сделала вид, что задумалась, а затем сухо процедила то, чего я и добивался:

— Лучше предоставьте это мне.

Я обрадовался, поблагодарил, выдал ей два фунта, и она, пожурив меня за расточительность, быстро спрятала деньги в ридикюль. Потом строго посмотрела на меня и, поджав губы, заметила:

— Вы очень предприимчивы, молодой человек.

— Почему? — спросил я с наивной улыбкой.

— Ну как же? Гулять по музеям и улицам с хорошенькой девицей под предлогом работы — разве не оригинально? Не каждый додумается. Я слышала, как Руфь делилась впечатлениями с отцом. Глупышка верит, что вы действительно увлечены высушенными мумиями, старыми горшками, каменными фигурками и прочим хламом.

— Послушайте, мисс Оман… — начал я спокойно.

— Не перебивайте, — одернула меня она. — Я вас насквозь вижу. Меня не проведешь. Представляю, как вы таращитесь на статуи, поддакиваете собеседнице, слушаете ее с раскрытым ртом, сидите у ее ног, а у самого наверняка совсем другие мысли на уме, а? Разве я не права?

— Насчет сидения, и даже лежания, у ее ног вы правы, — просияв, ответил я. — Полы в музейных залах такие скользкие, что я упал пару раз. Что касается остального, то я и вправду прекрасно провел время с мисс Беллингэм и при первой же возможности увижусь с ней снова. Она самая умная и замечательная женщина, какую я встречал!

Я выпалил это нарочно, дабы позлить мисс Оман, что мне вполне удалось. В ответ она зашипела, как змея, и ужалила меня. Вытащив из ридикюля газету, она ткнула в одну из колонок на первой полосе.

— Что такое гибернация? — ехидно спросила она и, заметив мое замешательство, добавила: — Следы этой самой гиб…, не могу даже выговорить, нашли на человеческой кости на берегу Крэя, и такой же след — на кости, которую отыскали в Эссексе. Вот я и спрашиваю, что такое ги-бер-на-ция? — по слогам прочитала она, водя пальцем по строчке. — Не знаете? Так и скажите. А еще врач! Газеты хотя бы читайте.

— Меня не интересуют статьи про убийства и расчленения, — парировал я. — Чтиво, от которого пахнет кровью, привлекает только вампиров!

— Выбирайте выражения, я вам в матери гожусь.

— Вы опоздали, вакансия уже занята.

Мисс Оман швырнула газету на стол, встала и гордо прошествовала к выходу, но у двери обернулась и с торжествующей улыбкой победительницы произнесла:

— Читайте все-таки газеты хоть иногда и набирайтесь ума-разума. Да, и не забудьте про палец. Вот ужас-то!

— Палец? — повторил я, тупо уставившись на нее.

— Нашли кости левой руки, на которой не хватает пальца. Полиция считает, что это важная улика. Вам как врачу надо быть в курсе.

Я вышел проводить даму и немного постоял на крыльце, как вдруг заметил на другой стороне улицы высокого немолодого господина в очках. Его манера наклонять голову указывала на сильную близорукость. Он тоже увидел меня, пересек дорогу и направился мне навстречу, издалека пытливо разглядывая меня через стекла.

— Уважаемый джентльмен, — обратился он с вежливым поклоном. — Я разыскиваю своего знакомого, мистера Беллингэма, но позабыл его адрес. Вы как врач наверняка знаете местных жителей, тем более пожилых. Не поможете ли мне?

— Годфри Беллингэм, не так ли?

— Ах, вы знакомы! Он, несомненно, ваш пациент.

— Пациент и друг. Он квартирует в доме номер сорок девять. Невиль-корт.

— Благодарю. Признаться, он меня не приглашал, а явиться в неурочный час мне неловко. Не знаете, когда мистер Беллингэм обычно ужинает? Удобно ли зайти к нему сейчас?

— По вечерам я посещаю его примерно в полдевятого. К этому времени он всегда заканчивает ужин.

— Ладно, я пока прогуляюсь, не стану его тревожить.

— Может, отдохнете у меня и выкурите сигару? А попозже я пойду с вами и покажу, где его дом.

— Вы очень любезны, — расплылся в улыбке пожилой джентльмен, пристально глядя на меня сквозь очки. — Я не прочь присесть и перевести дух. Целый день мотаюсь по делам, а возвращаться домой в Линкольнс-Инн теперь нелепо, раз уж я вознамерился нанести визит.

— Вы мистер Артур Джеллико, да? — спросил я, вводя его в свой кабинет.

Он в изумлении воззрился на меня, будто видел впервые:

— Почему вы так думаете?

— Вы упомянули Линкольнс-Инн, а мистер Джеллико, насколько я осведомлен, проживает там.

— Вот оно что! Странная логика, но вывод верный. Да, я — мистер Джеллико. Наверное, вы знаете обо мне еще что-нибудь?

— Вы были поверенным покойного Джона Беллингэма.

— Покойного? Вы убеждены, что он умер?

— Нет, но, кажется, и вы того же мнения.

— Это Годфри Беллингэм так сказал? Извините, я с ним не делился своими соображениями, а домысливать за другого человека — занятие рискованное.

— Вы полагаете, Джон Беллингэм жив?

— Я этого не говорил.

— Человек либо жив, либо мертв — по-другому не бывает.

— Верно, — кивнул мистер Джеллико, — полностью с вами согласен.

— Однако на практике это мало что дает, — заметил я добродушно.

— Неоспоримые постулаты слишком обобщенны, — развел он руками. — Справедливость какой-либо истины прямо пропорциональна ее общности. Вообразим себе тысячу человек. Мы точно знаем, что половина из них умрет, не дожив до старости, что умрут они от неизлечимых болезней или вследствие случайных трагедий. А что мы способны рассказать про одного конкретного человека из этой тысячи? Ровным счетом ничего. Он может скончаться в расцвете молодости или, наоборот, дотянуть до ста лет. Какая смерть ему уготована? От чахотки? От заражения крови? А вдруг он свалится с колокольни собора Святого Павла? Частности непредсказуемы.

— Вы совершенно правы! — воскликнул я. — Исчезновение Джона Беллингэма покрыто тайной.

— Я так не думаю, — устало произнес мистер Джеллико. — Люди время от времени куда-то пропадают, а потом возвращаются, и те причины, которыми они объясняют свое отсутствие, зачастую весьма правдоподобны.

— Но тут иные обстоятельства, — возразил я, взглянув ему в глаза.

— О чем вы? — удивился мистер Джеллико.

— Я имею в виду то, каким образом Джон Беллингэм исчез из дома мистера Хёрста.

— И каким же?

— Ну, это все как-то странно. Честно говоря, я не знаю…

— То-то и оно. Я тоже не знаю, поэтому о таинственности его исчезновения судить не берусь.

— Ведь неизвестно даже, ушел ли он из этого дома.

— Вот именно, — кивнул мистер Джеллико. — Если он не ушел, значит, он до сих пор еще там. Если он там, то он в буквальном смысле слова не исчезал. А раз он не исчезал, никакой тайны нет и в помине.

Я от души рассмеялся, но мистер Джеллико сохранял невозмутимо-серьезный вид.

— Принимая во внимание данные обстоятельства, — продолжал я, — вы, очевидно, не поддержите мистера Хёрста в его ходатайстве перед судом признать факт смерти Джона Беллингэма?

— Какие обстоятельства? — встревожился мой собеседник.

— Но вы ведь сию минуту усомнились в том, что мистера Беллингэма действительно нет в живых.

— Дорогой сэр, — усмехнулся он, — я вас не понимаю. Если достоверно известно, что человек жив, нельзя признать, будто он мертв; если столь же достоверно известно, что человек скончался, значит, о предположении нет и речи, ибо нельзя предполагать то, что достоверно известно. Для сделки характерно именно отсутствие достоверности. Вы улавливаете ход моей мысли?

— Но если вы считаете, что он жив, то не возьмете на себя ответственность признать, что он мертв, и распределить его имущество?

— Я не беру на себя никакой ответственности, — рассердился мистер Джеллико, — а действую согласно постановлению суда, и только.

— Суд может постановить, что он умер, а он тем не менее жив, — упорствовал я, все больше втягиваясь в спор.

— Если суд признает его смерть, его сочтут мертвым. В физическом смысле он может продолжать жить, но с юридической точки зрения и для решения вопроса о наследстве он будет мертв. Вы понимаете разницу?

— Боюсь, что не вполне, — растерялся я окончательно.

— Врачи, как правило, в этом не разбираются. Вот почему в качестве свидетелей они приносят суду мало пользы. Научная точка зрения радикально отличается от юридической. Ученый полагается на свои знания, наблюдения и суждения и не считается с показаниями других. Допустим, к вам придет имярек и скажет, что он слеп на один глаз. Примете ли вы на веру его показание? Никоим образом! Вы начнете его обследовать и, чего доброго, установите, что он хорошо видит обоими глазами. Вы решите, что он не слепой, то есть отбросите его свидетельство в пользу факта, в котором сами убедились.

— Так ведь это единственный рациональный путь прийти к правильному заключению?

— В науке — да. Но не в юриспруденции. Суд выносит решение согласно данным, которые ему представлены, а данные эти — клятвенные показания свидетелей. Если свидетель присягнет в том, что вот это черное есть белое, и никаких противоречащих данному факту показаний больше нет, то у суда будет только одно показание: черное есть белое, — и в соответствии с ним он обязан вынести решение. Судья и присяжные могут думать иначе и иметь какие-нибудь частные сведения, убеждающие их как раз в обратном, — но они должны огласить вердикт согласно имеющимся показаниям. Вы уяснили?

— Вы хотите сказать, что судья будет прав, если вынесет решение, которое, как ему частным образом известно, противоречит фактам? Или он может приговорить к казни человека, который, согласно частным сведениям, невиновен?

— Конечно. С этим сталкиваемся повсеместно. Мне известен случай, когда судья вынес смертный приговор обвиняемому и допустил привести его в исполнение, хотя воочию видел, что убийство совершил другой человек. Но разве я утверждаю, что доводить регламентацию судебной процедуры до крайней педантичности — это правильно?

— Это чудовищная педантичность! — возмутился я. — Однако вернемся к Джону Беллингэму. Положим, суд юридически постановит, что он мертв, а спустя какое-то время джентльмен явится во всей своей красе. Что тогда?

— Пусть обращается в суд, и тот, имея новые данные, наверняка констатирует, что мистер Беллингэм жив.

— Но все его имущество уже уплывет в чужие руки?

— Вероятно. Не упускайте из виду, что факт смерти признáют на основании поступков Джона Беллингэма. Если человек действует так, что создается впечатление, будто он умер, ему нужно заранее примириться со всеми последствиями.

— Что ж, вполне разумно, — сказал я. — Вы полагаете, суд по делу Беллингэма состоится скоро?

— Из ваших слов я заключил, что мистер Хёрст собирается принять соответствующие меры. Несомненно, эти сведения почерпнуты из достоверного источника, — промолвил мистер Джеллико, не дрогнув ни единым мускулом и продолжая пристально глядеть на меня через очки.

Я понимал, что не добьюсь от него ничего конкретного, но мне нравилось наблюдать за его оборонительными маневрами, поэтому я спросил:

— Вы читали в газетах, что найдены человеческие кости?

Он устремил на меня тяжелый взгляд:

— Это скорее по вашей специальности, но коль уж зашла речь, то да, я читал. Обнаружены разрозненные останки скелета, если я не ошибаюсь.

— Фрагменты расчлененного тела.

— Я не слежу за такими новостями. По-моему, интересоваться ими должны криминалисты.

— Вы связываете находки с исчезновением своего клиента?

— Какая же тут связь?

— Вообще-то это кости человека…

— Да, мои клиенты — люди, то есть имеют кости. Действительно некая связь существует, но слишком общая. Или вы рассуждаете о чем-то другом?

— Кое-какие из костей обнаружены на землях, которыми владел ваш доверитель Джон Беллингэм, — нюанс, по-моему, весьма важный.

— Неужели? — удивился мистер Джеллико, поправляя очки. — Категорически не согласен. Обнаружение человеческих останков навлекает подозрения на землевладельца или арендатора — что именно они спрятали их там. Но в нашем случае это немыслимо. Человек не может скрыть фрагменты своего же тела.

— Разумеется, Беллингэм не прятал свои кости, но некоторые из них нашли в его поместье. Совпадение?

— Опять-таки не понимаю вас, — вздохнул мистер Джеллико. — К чему вы клоните? Убийцы, расчленяющие тела, настолько щепетильны, что зарывают отдельные куски в землю своих жертв? Так, что ли? Подобный ритуал мне неизвестен, поэтому я скептически отношусь к вашим доводам. Кроме того, я читал, что лишь один фрагмент тела нашли в поместье мистера Беллингэма, а остальные были разбросаны на весьма обширной территории. Как же согласуется такой факт с вашим предположением?

— Никак. Но у меня есть еще одно важное наблюдение. Скелет левой руки жертвы нашли в Сидкапе, а он расположен рядом с Элтемом, где в последний раз видели мистера Беллингэма живым.

— Ну и что? Почему вы связываете кости именно с этим местом, а не с каким-нибудь другим, где их тоже обнаружили?

— По-моему, — ответил я, немного сбитый с толку, — все указывает на то, что злодей, который спрятал их там, начал с окрестностей Элтема, где пропал ваш клиент.

Мистер Джеллико поморщился:

— Вы смешиваете очередность находок с тем порядком, в котором зарыли кости. Где доказательства того, что останки, найденные в Сидкапе, были погребены там раньше, чем остальные, обнаруженные в других местах?

— Нет таких доказательств, — пожал я плечами.

— В таком случае, — заключил Джеллико, — ваше утверждение, будто убийца начал с окрестностей Элтема, не состоятельно.

Подумав, я вынужден был признать, что моя теория довольно шаткая. Выпустив последний заряд в этом неравном бою, я счел своевременным переменить тему.

— На днях я посетил Британский музей, — сообщил я, — и видел последний дар мистера Беллингэма. Экспонаты эффектно расставлены в центре зала.

— Да, я доволен их расположением. Уверен, мой старый друг порадовался бы. Глядя на них, я мечтаю, чтобы и он ими полюбовался. Может, в конце концов так и случится.

— Надеюсь, — искренне произнес я. — Вы ведь увлечены египтологией?

— Чрезвычайно, — ответил мистер Джеллико с живостью, на какую я не считал его способным. — Какой захватывающий предмет! Восходящая к младенчеству человеческой расы древняя цивилизация сохранилась нам в назидание в незыблемых монументах, словно муха, застывшая в янтаре. Все, связанное с Египтом, полно торжественности. Его окружает атмосфера чего-то постоянного, устойчивого, презирающего время и перемены. И место, и народ, и памятники — все свидетельствует о вечности.

Меня поразил всплеск красноречия со стороны черствого, немногословного адвоката. Энтузиазм превратил «сухаря» в сердечного человека, что не могло не вызвать симпатии, и я не замедлил этим воспользоваться.

— Однако, — сказал я, — с веками этот народ все-таки менялся.

— Конечно, народ, сражавшийся с Камбисом, уже не тот, который пришел в Египет пять тысяч лет назад. На протяжении пятидесяти столетий кровь гиксосов, сирийцев, эфиопов, хеттов и еще неизвестно скольких рас смешивалась с кровью египтян. Национальная группа непрерывно развивалась. Старая культура распространялась на новые народы, и иммигранты заканчивали тем, что становились египтянами. Поразительный феномен! Жизнь Древнего Египта напоминает скорее геологическую эпоху, чем историю единой нации. А вы тоже интересуетесь данной темой?

— Да, но я здесь полный невежда и читать о Египте начал недавно.

— С тех пор как познакомились с мисс Беллингэм? — спросил мистер Джеллико, сохраняя невозмутимость египетской мумии, зато я покраснел, раздосадованный его замечанием, после чего он спокойно добавил: — Мое предположение основано на том, что мисс Беллингэм живо увлечена Древним Египтом и весьма осведомлена в его истории.

— Она и вправду многое знает об египетских древностях, и, надо признаться, ваша догадка верна. В частности, мисс Беллингэм показала мне коллекцию своего дяди.

— Понимаю, — склонил голову мистер Джеллико. — Это весьма поучительное собрание, которое отлично подходит для общественного музея, хотя в экспонатах нет ничего необычного, что могло бы привлечь знатока. Погребальная утварь прекрасна в своем роде, футляр аккуратно сделан и недурно раскрашен.

— По мне, так он красив. Но почему мумию так обезобразили смолой?

— Интересный вопрос, — улыбнулся мой собеседник. — Футляры, вымазанные горной смолой, довольно распространены. В соседней галерее представлена мумия жрицы, покрытая слоем смолы практически целиком, за исключением позолоченного лица. Смолу использовали намеренно, чтобы уничтожить все надписи и скрыть личность умершего от расхитителей и осквернителей гробниц. На спину и ноги мумии Себекхотепа нанесен толстый слой смолы, но надписи с украшениями не задеты. Бальзамировщики явно намеревались их замазать, но почему передумали — осталось тайной. Гробница с мумией ни разу не подверглась разграблению, и дружище Беллингэм недоумевал, чем объяснить такой феномен.

— Небезызвестно, что смола часто употребляется современными художниками и обладает опасным свойством, а именно способностью размягчаться без всякой причины спустя долгое время после высыхания, — произнес я с видом знатока.

— Да-да, — подхватил Джеллико, — я читал об одной из картин Рейнольдса, кажется, о портрете светской дамы. Смола размягчилась, и один глаз красавицы сполз на щеку. Пришлось повесить изображение вниз головой и подогревать, пока глаз не возвратился на место. Но что именно вас смущает?

— Не было ли случаев, чтобы смола, используемая египетскими мастерами, со временем размягчилась?

— О, это вполне возможно. Я читал, что смоляной покров на футлярах иногда становился липким. Боже, как мы с вами заговорились! Я отнял у вас уйму времени, уже без четверти девять! — И он поспешно вскочил и взялся за шляпу.

Едва мы вышли на улицу, как все обаяние мистера Джеллико рассеялось, оживленность исчезла, и он снова превратился в сухого, необщительного и недоверчивого адвоката.

Глава 10

Новый союз

Мы сидели в ярко освещенной столовой окнами на Феттер-лейн. Портьеры были опущены. Под аккомпанемент ножей и вилок, звон бокалов и бульканье вина текла оживленная беседа. Годфри Беллингэм, как ребенок, радовался неожиданному празднику, но по его лицу читалось, что грустные воспоминания и тяжкие думы не оставляют его ни на минуту. Разговор перескакивал с одного предмета на другой, но касался преимущественно истории и искусства; никто ни разу не упомянул о роковом завещании Джона Беллингэма. От некрополя в Саккаре перешли к средневековым храмам, от шедевров резной работы времен Елизаветы I — к микенской керамике, затем к орудиям каменного века и, наконец, к цивилизации ацтеков. Я уже решил, что мои друзья-юристы, Торндайк и Джервис, забыли о тайной цели нашего ужина. Подали горячее, а о деле еще не было произнесено ни слова. Казалось, Торндайк выжидает: может, он искал подходящий момент, чтобы начать разговор, или хотел, чтобы присутствующие лучше познакомились и перестали стесняться друг друга.

Как только мисс Деммер вышла, унося на кухню поднос с тарелками, мистер Годфри обратился ко мне:

— Вчера к вам в амбулаторию заходил мой знакомый, мистер Джеллико. По его словам, вы ему очень понравились. А он вам?

— Умный, но чересчур осмотрительный господин. Мы немного поспорили и не во всем сошлись во мнениях. Насколько я понял, он интересуется вашим наследственным делом. Я задал ему пару вопросов, но он занял оборонительную позицию, а в ряде случаев разыграл полнейшее неведение.

— Да, он слишком осторожничает, — подтвердила мисс Беллингэм, — между тем в самом недалеком будущем о нашем деле узнают все.

— Джеллико и Хёрст хотят обратиться в суд? — уточнил Торндайк.

— Именно, — кивнул Беллингэм. — Джеллико приходил сообщить мне, что мой двоюродный брат Джордж Хёрст поручил своему адвокату возбудить ходатайство и предложить мне поддержать его. По сути Артур Джеллико явился с ультиматумом от Хёрста. Ой, простите, ради бога, я не хочу портить обед своими тяжбами.

— Нас всех волнует данный вопрос, мистер Беллингэм, — заверил его Торндайк. — То, что случилось с вашим братом, и последующие события уникальны в своем роде. Все судебные медики внимательно следят за их развитием, и я в том числе.

— Какая честь для нас! — с горькой иронией заметила мисс Беллингэм. — Нас ждет неувядаемая слава, и наши имена попадут в учебники криминалистики. Но почему-то нас совсем не распирает от гордости.

— Да уж, — грустно добавил мистер Годфри, — мы прекрасно обошлись бы без такой известности, да и Хёрсту, я думаю, она не нужна. Мистер Торндайк, доктор Барклей рассказывал вам, чтó предлагал мне мой предприимчивый кузен?

— В общих чертах, — кивнул Торндайк, — и, похоже, Хёрст вновь попытался уговорить вас?

— Для этого он и прислал Джеллико. Я едва не пошел на попятный, но Руфь категорически возражает.

— Мистер Джеллико рекомендовал вам принять условия Хёрста?

— Он старался держаться нейтрально, но все-таки выразил свое мнение. Да, он советовал соглашаться. Ему важно поскорее уладить дело и заполучить свою долю.

— Вы отказались?

— Да, и теперь Хёрст подаст иск о признании факта смерти Джона и о вступлении в силу его завещания. Джеллико всецело на стороне моего кузена и полагает, что иного выхода нет.

— Что вы намерены делать?

— Опротестовать иск, но не знаю как.

— Надо все обдумать, прежде чем вступать в борьбу. Вы консультировались у юриста?

— Нет, мистер Торндайк. Доктор Барклей, наверное, говорил вам, что мои средства, точнее, их отсутствие, не позволяют мне нанять адвоката. Оттого я так щепетилен в данном вопросе.

— Вы планируете самостоятельно защищать свои интересы?

— Что же мне остается? На суде я обязан присутствовать, раз собираюсь подать протест.

Торндайк задумался и серьезно сказал:

— Есть причины, по которым вам не следует лично вмешиваться в этот процесс, мистер Беллингэм. Начнем с того, что со стороны Хёрста наверняка выступит умелый адвокат и ловко обойдет вас. Поверьте моему опыту: вас ждет заведомый проигрыш.

— Но ведь судья, я надеюсь, снисходительно отнесется к человеку, не имеющему денег пригласить адвоката?

— Судья постарается помочь стороне, не представившей адвоката. Английские судьи — люди ответственные. Но вы не застрахованы от многих случайностей. А вдруг судья прежде был адвокатом и сохранил профессиональные предрассудки? Вспомните, как бесцеремонно адвокаты подчас обращаются со свидетелями, как предвзяты судьи по отношению к ученым, — одним словом, ум юриста не беспристрастен. Ваше незнание судебной процедуры и юридических тонкостей приведет к замедлению слушаний. Если судья окажется раздражительным, эти задержки его раздосадуют, и тогда я вам не завидую. Я не утверждаю, что это пагубно отразится на вердикте, однако благоразумнее не нервировать судью. Наконец крайне важно предугадать и парировать все маневры противника, а вы — пожалуйста, не обижайтесь — вряд ли на это способны.

— Спасибо за разъяснения, доктор Торндайк, — мрачно усмехнулся Беллингэм, — но не вижу иного выхода из ситуации, кроме как действовать на свой страх и риск.

— Вы ошибаетесь, — тихо произнес Торндайк. — Отнеситесь к моему предложению без предубеждения. Ваше дело на редкость интересно и, как предсказывает мисс Беллингэм, наверняка попадет в учебники. Кроме того, оно связано с моей специальностью, поэтому я и слежу за ним. Изучать его изнутри куда эффективнее, чем извне. Нечего и говорить, как поднимется моя профессиональная репутация, если я доведу его до благополучного конца. Поэтому прошу вас передать его в мои руки и разрешить мне поступать по своему разумению.

С минуту мистер Беллингэм молчал, потом, бросив взгляд на дочь, неуверенно забормотал:

— Такой жест великодушия с вашей стороны, доктор Торндайк…

— Извините, — перебил профессор, — мною руководят чисто эгоистические соображения.

Годфри Беллингэм натужно засмеялся и снова посмотрел на дочь, которая, не поднимая глаз, чистила яблоко. Не получив поддержки, он спросил:

— Неужели вероятен благоприятный исход?

— Ситуация сложная, но если бы я считал ее безнадежной, то посоветовал бы вам отойти в сторонку и пустить все на самотек.

— Если ваши усилия увенчаются успехом, вы примете от меня должное вознаграждение?

— Мне хочется ответить «да», но обсуждать это рано и бесполезно. Профессиональные адвокаты не любят теоретизировать. Обещаю одно: если доведу ваше дело до результата, мы оба извлечем выгоду. Мисс Беллингэм, поддержите меня, этим вы обрадуете и доктора Барклея.

— Доктор Барклей тоже заинтересован?

— Еще как! Он даже предлагал мне в качестве гонорара собственные средства.

— Это правда? — спросила она, взглянув на меня с таким выражением, что я забеспокоился.

— Не совсем. — Я густо покраснел от смущения, в душе посылая Торндайка к черту за его болтливость. — Я только говорил, что опытному адвокату требуется достойное вознаграждение, ну и все такое прочее. Пожалуйста, не ругайтесь, мисс Беллингэм.

Она спокойно выслушала мои оправдания, после чего мягко произнесла:

— У меня и в мыслях нет бранить вас, просто я подумала, что бедность имеет и хорошую сторону. Вы все, господа, так добры к нам! Решать моему отцу, а что до меня, я с низким поклоном приняла бы предложение доктора Торндайка о помощи, сделанное к тому же столь деликатно.

— Ладно, дорогая, — просветлел мистер Беллингэм. — Мы согласны, доктор Торндайк, хотя нам, конечно, неловко… Вручаем вам свою судьбу с огромной благодарностью. Я заранее согласен на все, что вы сочтете необходимым.

— Ура! — обрадовался я. — Это нужно отметить. Разрешите предложить вам немного портвейна, мисс Беллингэм? — Я разлил бутылку гостям, мы встали и выпили за новый союз.

— Как только вы, мистер Беллингэм, получите от адвоката мистера Хёрста официальное извещение о начале судебной процедуры, — произнес Торндайк, когда мы сели, — направьте его мистеру Марчмонту в Грейс-Инн; именно он станет вашим номинальным поверенным. Фактически он ничего делать не будет, но нам нужно изобразить, будто я действую по указанию адвоката. Пока заседания не открыты, нельзя, чтобы мистер Джеллико или кто-либо другой знали о моем участии. Наша задача — держать противников в неведении.

— Клянусь молчать, как могила, — заверил мистер Беллингэм. — Кстати, я общался с Марчмонтом. Он выступал на процессе Джеффри Блэкмора — том самом, который вы так блистательно провели. Я знал и Блэкморов.

— Как тесен мир! — воскликнул Торндайк. — А согласитесь, славное было дело! По-моему, чем запутаннее, тем интереснее, а тут еще целый ряд встречных исков. Для меня оно особенно памятно, потому что я впервые работал вместе с доктором Джервисом, моим талантливым молодым коллегой.

— Вы преувеличиваете мою роль, — спокойно отреагировал Джервис, — хотя, впрочем, в двух-трех эпизодах я действительно принес вам пользу. Дело Блэкморов чем-то напоминает ваше, мистер Беллингэм. Там тоже было исчезновение и спорное завещание, а без вести пропал ученый антикварий.

— Юридические казусы часто походят один на другой, — резюмировал Торндайк, строго посмотрев на Джервиса, и вдруг переменил тему: — Газеты подробно писали о пропаже вашего брата, мистер Беллингэм. Приводились даже планы вашего дома в Вудфорде и квартиры Хёрста в Элтеме. Вы не знаете, кто снабдил репортеров этими данными?

— Понятия не имею, — помотал головой Беллингэм, — только не я. Какие-то газетчики приходили ко мне, но я их выставил. Насколько мне известно, Хёрст поступил так же. По поводу Джеллико у меня нет сомнений: скорее устрица заговорит на перекрестном допросе, чем он проронит лишнее слово.

— Журналисты умеют добывать материал, но ведь кто-то предоставил им планы ваших домов и описание наружности вашего брата? Вопрос довольно важный, и жаль, что мы не знаем ответа. Ладно, извините, я что-то увлекся судейской темой, — нахмурился Торндайк.

— Господа, перейдемте в гостиную, — предложил я. — Служанка пока уберет со стола и приготовит десерт. — Мы расселись в соседней комнате, куда мисс Деммер подала кофе, а я подошел к маленькому роялю и поднял крышку: — Мисс Беллингэм, сыграете нам что-нибудь?

— Я почти два года не прикасалась к клавишам, — горько вздохнула она.

— Не волнуйся, дорогая, — успокоил ее мистер Беллингэм и неожиданно спросил Торндайка: — Вы читали, что полиция обнаружила фрагменты человеческого тела?

— Да, я видел эти публикации и отложил для осмысления.

— На меня они произвели пагубное впечатление. Вы ведь наверняка, как и я, подумали, что это останки бедного Джона?

Торндайк помолчал, опустив глаза, потом произнес:

— Не удивительно, что вы связали страшные находки с исчезновением своего брата. Я рад бы убедить вас, что вы ошибаетесь, но это прозвучит неискренне. В таком случае надо доказать обратное, а я не в состоянии.

Мистер Беллингэм беспокойно задергался на стуле и обхватил голову руками:

— Ужасно, впору сойти с ума. Может, вы, доктор, хотя бы поделитесь своими соображениями? Какие аргументы — «за», а какие — «против»?

Торндайк задумался, и мне показалось, что ему не хочется касаться этой темы. Однако вопрос был поставлен ребром, и профессор не стал кривить душой:

— Давайте рассуждать теоретически. По найденным до сих пор фрагментам нельзя точно установить личность погибшего. Общий вид и размер костей позволяют предположить, что они принадлежали немолодому мужчине ростом приблизительно таким, как у вашего брата. Спрятали их примерно в то время, когда исчез мистер Джон.

— Разве известно, когда их спрятали? — опешил Годфри Беллингэм.

— Что касается костей из Сидкапа, то да, временной промежуток установить можно. Два года назад грядки с листовыми овощами и окрестные пастбища очищали от личинок двуустки в связи с массовым падежом овец. Никаких костей тогда не было. Но недавними — возрастом, допустим, менее года — останки тоже назвать нельзя, иначе сохранились бы следы мягких тканей. Конечно, газетчики и я вслед за ними слегка утрируем, однако ничего более точного на сегодняшний день не известно.

— Не нашлось ли более крупной части скелета? Сам я не покупаю газет, но моя квартирная хозяйка мисс Оман принесла целую пачку; я начал читать, не выдержал и вышвырнул их в окошко.

Я заметил лукавую искорку в глазах Торндайка, но он погасил ее и сухо сказал:

— Постараюсь кратко и по памяти изложить детали, хотя не ручаюсь за точность дат. Пятнадцатого июля в Сидкапе обнаружили скелет левой руки с отсутствующей фалангой безымянного пальца, а также плечевую кость и ключицу. Событие всколыхнуло местное население, и молодежь вскоре обшарила все ближайшие пруды и овраги.

— Каннибалы! — фыркнул мистер Беллингэм.

— На берегу Крэя отыскали правую бедренную кость, по которой с большой вероятностью можно установить личность жертвы. На головке кости замечено гладкое, как фарфор, пятнышко — особенность, характерная для суставов в случае, если естественный хрящевой покров подвержен патологии. Проще говоря, это результат трения двух костей с незащищенными поверхностями.

— И по данному признаку опознáют погибшего? — растерянно спросил мистер Беллингэм.

— Покойный, похоже, страдал ревматической подагрой, слегка прихрамывал и жаловался на боль в правом бедре.

— Джон сильно хромал, но по другой причине: еще в молодости он повредил левую лодыжку и стоически переносил боль. Впрочем, извините, что прервал вас.

— В западной части Кента полицейские вытащили из пруда правый голеностопный сустав. Плохо, что не левый, иначе у нас появилась бы зацепка, ведь если у мистера Джона сломана левая лодыжка, то на голени наверняка остались следы деформации.

— Да, — кивнул Беллингэм, — у брата был так называемый перелом Потта.

— После этой находки стражи порядка начали тотально прочесывать окрестности Лондона и двадцать третьего июля в лесу Эппинг недалеко от Вудфорда обнаружили скелет руки вместе с плечевой костью и ключицей — как и в Сидкапе, но только правой. То, что это фрагменты одного и того же тела, почти не вызывает сомнений.

— Ох, — застонал мистер Беллингэм, — я слышал об этом. Совсем рядом с нашим прежним домом. Кошмар! Вдруг на бедного Джона напали и убили его как раз в ту минуту, когда он шел ко мне? Меня пронизывает дрожь, едва я подумаю об этом. Может, он уже проник в усадьбу через заднюю калитку, а за ним юркнул злодей? Вы ведь помните, что именно там подобрали скарабея, которого брат носил на цепочке от часов. Господи, неужели кости руки из Эппинга и впрямь соответствуют тем, что из Сидкапа?

— По структуре и размерам они идентичны, — заверил Торндайк. — Этот факт подтверждается находкой двухдневной давности.

— Еще находка? Боже правый!

— На опушке леса в Лутоне из пруда извлекли несколько ребер, суставов и позвонков. Воду выкачали, дно осмотрели, но больше ничего не обнаружили, и это странно. Логично было бы предположить, что там же окажутся остальные ребра и части осевого скелета. Получается, что убийца прятал фрагменты или бессистемно, или с какой-то одному ему ведомой изощренностью, но не стану вдаваться в неприятные подробности. В выемке правого бедренного сустава замечены следы, аналогичные тем, что и на головке найденной ранее кости. Рискну утверждать, что все кости — от одного скелета.

— Понятно, — сник мистер Беллингэм. — Теперь осталось выяснить, принадлежат ли они моему брату Джону. Что вы думаете, доктор Торндайк? Говорите прямо. Я уже приготовился к самому худшему.

— Определенный ответ вам сейчас никто не даст, и я в том числе. Во-первых, нужна судебно-медицинская экспертиза останков, во-вторых, поисковые работы еще не завершены, и в любой момент всплывут такие находки, которые разрешат все вопросы.

— Мне придется участвовать в опознании Джона? — испуганно прошептал мистер Годфри.

— Не терзайтесь раньше времени, — посоветовал Торндайк. — А пока в мельчайших подробностях опишите мне внешность своего брата и составьте перечень его болезней и телесных повреждений. Мне также понадобится список имен и адресов всех докторов, хирургов и дантистов, которые когда-либо лечили мистера Джона. Особенно важны дантисты; я надеюсь, что череп покойного вскоре обнаружат, и тогда показания зубных техников окажутся бесценными.

— Я напишу все, что нужно, и пришлю без промедления, — пробормотал Годфри, дрожа от страха. — Ради бога, давайте хоть на время забудем этот кошмар. Руфь, возьми ноты и сыграй нам что-нибудь.

Я подал мисс Беллингэм несколько тетрадей с классической фортепианной музыкой, и она превосходно исполнила одну из пьес Мендельсона. После этого отец и дочь распрощались с нами и ушли.

Глава 11

Блуждание в потемках

— Итак, вступаем в игру, — заявил Торндайк, раскуривая трубку. — Наш оппонент пока осторожничает и чувствует себя неуверенно.

— Почему вы такого мнения? — спросил я у доктора.

— Хёрст и Джеллико заранее планировали подкупить Беллингэма, чтобы он им не препятствовал. Заметьте, ему предложили немалую сумму. О чем это, по-вашему, свидетельствует? У Беллингэма нет аргументов против признания факта гибели его брата. Но и у Хёрста нет доказательств того, что Джон Беллингэм мертв.

— Да, — кивнул Джервис, — имей Хёрст хоть пару козырей, он не согласился бы платить по четыреста фунтов в год своему противнику. Нам это на руку, поскольку и у нас карты неважные.

— Давайте взвесим, какими ресурсами мы располагаем, — предложил Торндайк. — У нас всего один и довольно незначительный козырь: очевидное намерение завещателя оставить все свое богатство младшему брату.

— Вы собираетесь начать поиски?

— Мы уже начали их, дорогой Барклей, на другой день после того, как вы раздобыли копию завещания. Джервис просмотрел все метрические книги и установил, что со времени исчезновения интересующего нас джентльмена в этих приходах не хоронили человека по имени Джон Беллингэм. Так мы и думали. Кроме того, Джервис выяснил, что кто-то помимо нас наводил аналогичные справки. Этот факт тоже нетрудно было предсказать.

— А ваши собственные расследования?

— Они пока не дали должных результатов. Но доктор Норбери из Британского музея отнесся ко мне с участием и обещал всяческое содействие. Пожалуй, я прибегну к его помощи в своих изысканиях на предмет того, какое влияние оказывает время на физические свойства различных веществ.

— Раньше вы не упоминали об этом, — удивился Джервис.

— Я лишь недавно набросал план опытов и пока не уверен в их эффективности. Считаю вероятным, что с течением лет такие вещества, как дерево, кость, глина, штукатурка, подвергаются молекулярным изменениям. Если эксперименты подтвердят мою гипотезу, судебная медицина шагнет далеко вперед, и не только она. Ведь тогда эксперты научатся определять возраст объектов разного химического состава, наблюдая за их реакцией на электричество, тепло, свет и другие молекулярные колебания. Я ищу сотрудничества с доктором Норбери, поскольку в его силах предоставить мне для опытов объекты столь древние, что на них будут особенно заметны всевозможные воздействия извне. Однако вернемся к нашим проблемам. Именно от Норбери я узнал, что у Джона Беллингэма были друзья во Франции — коллекционеры и музейные работники, которых он посещал как с научными целями, так и для обмена раритетами. Я навел справки: ни один из них не встречался с египтологом во время его последнего визита в Париж. Более того, я не нашел ни единого человека, кто видел бы Джона Беллингэма тогда в Париже. В общем, эта поездка — сплошная загадка.

— Но ведь он возвратился оттуда, — заметил я, — значит, был там?

— Не обязательно, — возразил профессор, — нельзя определить значение неизвестного. Факты, которыми мы располагаем, взяты в основном из газет и допускают несколько толкований; их придется разбирать в суде, поэтому давайте подготовимся заранее. Я наметил пять гипотез. Первая: Джон Беллингэм жив. Вторая: он умер, и его похоронили неопознанным. Третья: его убил неизвестный преступник. Четвертая: с ним расправился Хёрст, а тело спрятал. Пятая: его лишил жизни родной брат Годфри. Рассмотрим по очереди каждую версию.

Если египтолог жив, значит, он: а) добровольно скрылся; b) внезапно потерял рассудок и где-то скитается; с) попал в тюрьму по ложному обвинению или по другим причинам. Добровольное исчезновение крайне неправдоподобно.

— Джеллико с этим не согласен, — вставил я. — Он говорит, что люди иногда исчезают, а потом внезапно возвращаются.

— Тогда почему он ходатайствует о признании факта смерти?

— Я спрашивал его. Он ответил, что в таком поступке нет ничего некорректного, ибо вся ответственность лежит на суде.

— Ерунда, — нахмурился Торндайк. — Джеллико состоит поверенным Джона Беллингэма, и если он считает, что его клиент жив, то обязан обеспечить неприкосновенность его имущества. На самом же деле Джеллико, как и я, убежден, что коллекционера нет в живых, но по каким-то причинам поверенный лицемерит.

— Но ведь случается, — настаивал я, — что люди отсутствуют годами, а затем появляются.

— Это или бродяги, которые скрываются от ответственности, или неудачники, попавшие в беду. Какой-нибудь чиновник, стряпчий, лавочник всю жизнь проводят на одном месте за нестерпимо однообразным занятием и вдобавок страдают от сварливой жены. Долгие годы они терпят, но однажды такой ад становится невыносимым, бедняги сбегают в неизвестном направлении, и лично я их не осуждаю. Но Беллингэм? Богатый холостяк, привыкший распоряжаться своей жизнью: путешествовать, куда захочется, делать, что вздумается, — зачем ему исчезать? Это невероятно.

Следующий пункт: он внезапно лишился рассудка и потерялся. Вздор! При нем имелись визитные карточки и письма, его белье помечено вензелями, да и полиция повсюду наводила справки о богатом сквайре. Гипотезу о тюрьме отметаем сразу: и до и после вынесения приговора заключенному разрешается сообщить о себе родным и близким. Насчет внезапной смерти Джона Беллингэма я сильно сомневаюсь, да и кто стал бы хоронить его без опознания? Вызвали бы полицию. Допустим, его ограбили, избили до неузнаваемости и бросили умирать — согласитесь, шаткое предположение, кто-нибудь все равно заметил бы. Третья версия — убийство неизвестным разбойником — имеет право на существование, но полиция искала пропавшего, в газетах не раз печатали его подробнейшие приметы. Неужели преступник так ловко спрятал тело? А за что он убил Беллингэма? С целью грабежа? Маловероятно, что какой-то воришка способен с таким криминальным мастерством замести свои следы.

Четвертая версия: Беллингэма убил Хёрст. Какие же у него мотивы? Джеллико уверяет, что только он один знал содержание завещания. Следовательно, Хёрст, вроде бы, не догадывался, что ему выгодна смерть кузена. Тем не менее я не отбрасываю эту ниточку. Во-первых, Джеллико мог солгать. Во-вторых, Джона Беллингэма в последний раз видели живым в квартире Хёрста. Он вошел туда, но вышел ли — свидетелей нет. Не забывайте: мои рассуждения базируются в основном на газетных публикациях. И вдруг оказывается, что именно Хёрста смерть его родственника делает богачом.

— Вы не учитываете, — возразил я, — что, как только египтолога хватились, Хёрст вместе с прислугой обыскал весь дом.

— Что же они искали?

— Мистера Беллингэма, разумеется.

— Верно. Они просто заглянули во все комнаты, ибо полагали, что гость жив и где-то уединился. Они ведь не шарили под диванами, не отодвигали мебель, а ограничились беглым осмотром помещений. Однако они не нашли Беллингэма. Что, если к тому времени его уже кто-то убил, а труп засунул, к примеру, в шкаф?

— Предположение жуткое, но правильное, — вмешался Джервис. — Нет доказательств того, что египтолог не находился в квартире Хёрста мертвым, когда его искали.

— Допустим, — сказал я, — но ведь надо было как-то отделаться от тела, оставаясь незамеченным?

— Ага, — кивнул Торндайк, — вот мы и подошли к самому главному. Что всегда было, есть и будет камнем преткновения для убийц? Избавиться от тела жертвы. Скрыть человеческое тело, — продолжал он, задумчиво глядя на свою трубку точно так же, как во времена моего студенчества на кусочек мела, — крайне трудно. Оно большое, тяжелое и неудобное для перемещения; его нельзя сжечь без остатка; разлагаясь, оно выделяет зловонные газы и в то же время содержит прочные ткани, по которым легко опознать убитого. Труп не уберечь от разложения, но и не уничтожить без следа.

— По-вашему, мир еще увидит Джона Беллингэма?

— Я почти уверен в этом, — ответил Торндайк. — Единственный вопрос: когда? Завтра или лет через сто, когда все, что связано с нашим делом, будет позабыто?

— Давайте разберемся теоретически, как Хёрст избавился от тела, если он действительно убил своего гостя и на время спрятал труп в доме, — предложил я друзьям.

— Он мог или зарыть тело в усадьбе, или расчленить его и закопать в разных местах, — пояснил Торндайк. — Но почему преступник, если он неглуп, выбрал участок вблизи овощных грядок, где регулярно снуют люди? Вот что непонятно.

— Да, это ошибка. Кстати, я заметил, что вы, беседуя с мистером Годфри о найденных костях, не заострили внимания на отсутствующем безымянном пальце левой руки. Почему? Ведь деталь весьма важная? — спросил я Торндайка.

— Для установления личности? Нет, при данных обстоятельствах едва ли. Если бы пропал господин, у которого недоставало четвертого пальца, тогда да. Однако я не читал и не слышал про такого человека. Если бы палец ампутировали при жизни, факт имел бы значение. Но такими данными мы не располагаем. Палец могли отрезать после смерти. В том-то и загвоздка.

— Вы о чем, профессор? — насторожился Джервис.

— О том, что при отсутствии сведений о живом человеке с ампутированным безымянным пальцем возрастает вероятность того, что палец отрезали трупу. Палец ведь не сам отпал? Тогда кто его отделил, куда унес и с какой целью? Ваше мнение?

— Трудные вопросы, — покачал головой Джервис, — но если палец имеет какой-нибудь дефект, например вывихнутый сустав, по нему можно опознать личность жертвы.

— Получается замкнутый круг. Повторяю: нет никаких данных о человеке с вывихнутым или изуродованным пальцем.

Джервис наморщил лоб и беспомощно взглянул на меня:

— Разрази меня гром, если я что-то понимаю в этой путанице, а ты, дружище Барклей?

— Я тоже.

— Вы забываете, какого именно пальца не хватает, — подчеркнул Торндайк. — Четвертого на левой руке.

— О, до меня дошло! — вскричал Джервис. — На этом пальце обычно носят кольцо. Вы полагаете, палец отрезали из-за кольца, которое нельзя было снять? Наверное, оно туго сидело?

— Да, не первый случай такого рода. Не только у мертвецов, но и у живых отсекали пальцы из-за колец, слишком узких, чтобы их стащить. То, что это левая рука, лишь подтверждает мою гипотезу. Узкие кольца носят на левой руке те люди, чьи пальцы тоньше, чем на правой, — врожденная особенность, причем нередкая. Что с вами, Барклей? На вас лица нет.

Внезапная догадка озарила меня:

— Какой я болван, друзья! Мне следовало давным-давно рассказать вам одну важную вещь. Джон Беллингэм носил кольцо настолько узкое, что, единожды надев, он уже не мог его снять.

— На какой руке? — оживился Торндайк.

— На левой! Мисс Беллингэм сообщила мне, что у ее дяди пальцы этой руки были тоньше, чем правой.

— Ну вот, — улыбнулся Торндайк. — Мы получили исходную точку для новых соображений.

— Например? — уточнил Джервис.

— Видите ли, коллеги, теперь, когда я выступаю от имени Годфри Беллингэма, вам лучше самим выстраивать умозаключения.

Джервис усмехнулся и некоторое время молчал, набивая трубку, потом сказал:

— Вернемся к разбору версий. Мы еще не закончили с четвертой и не приступали к пятой. Итак, Хёрст мог убить своего кузена? Я уверен, что да.

— Дорогой друг, не подумайте, будто я его обвиняю. Я лишь чисто умозрительно перебираю разные варианты. Теоретически убить мистера Джона могли и Беллингэмы, но, познакомившись с ними, я готов поставить их вне подозрений. Что касается Хёрста, у нас мало или почти нет фактов против него.

— Но вы ведь что-то выяснили? — упорствовал Джервис.

— Да, попытался, — не без колебания начал Торндайк, — и пришел к выводу: копаться в прошлом любого человека — отвратительное занятие. Однако ради истины я навел справки. Хёрст, как известно, биржевой маклер, занимавший твердое положение и имевший хорошую репутацию. Но лет десять назад он по неосторожности попал в трудную ситуацию. Похоже, он совершил ряд крупных сделок, значительно превышавших его состояние. Биржевые ставки внезапно обрушились, все его расчеты пошли прахом, и тут выяснилось, что он пользовался в личных целях средствами и обеспечениями своих клиентов. Казалось, ему грозят крупные неприятности, но неожиданно он, видимо, заняв нужную сумму, удовлетворил всех кредиторов. До сих пор неизвестно, откуда он раздобыл деньги. Важно, что он достал их и заплатил долг сполна. Конечно, эта интрига не в его пользу, но прямого отношения к исчезновению Джона Беллингэма она не имеет.

— Однако вынуждает нас внимательно присмотреться к другим спекуляциям мистера Хёрста, — ответил Джервис, — не исключено, что и найдется какая-то зацепка.

— Так и поступим, — согласился Торндайк.

Глава 12

В поисках истины

Спустя два-три дня после памятного ужина я чистил шляпу в прихожей, чтобы отправиться с утренними визитами, как вдруг мне доложили, что в амбулатории меня ждут два господина. Я помчался туда и застал в приемной Торндайка и Джервиса. Оба выглядели взволнованными, и профессор перешел прямо к делу:

— В ваших силах, Барклей, оказать немалую услугу Беллингэмам.

— С удовольствием. Что же требуется?

— Сейчас объясню. Вы ведь знаете, — а впрочем, может, и нет, — что полиция доставила все кости в Вудфорд, в местный морг, где их освидетельствуют коронер и присяжные. Мне необходимы более точные и надежные сведения, чем те, которые я позже почерпну из газет. Я бы и сам съездил на осмотр, но по некоторым соображениям мое вмешательство в данное дело желательно держать в тайне. В общем, отправиться туда я не могу, Джервис тоже. По мнению репортеров, полиция почти не сомневается в том, что найдены части скелета Джона Беллингэма. В такой ситуации вы как врач Годфри Беллингэма просто обязаны якобы по его поручению принять участие в экспертизе останков.

— Я готов. Но как это устроить? Мне придется уехать на целый день, бросив больных на произвол судьбы.

— Мы постараемся все уладить, — пообещал Торндайк. — Ваша помощь крайне важна по двум причинам. Во-первых, начинается следствие, и кто-то должен контролировать процесс в интересах Годфри Беллингэма. Во-вторых, наш клиент получил от поверенного мистера Хёрста уведомление: через несколько дней открывается судебное заседание о признании Джона Беллингэма мертвым и вступлении его завещания в законную силу.

— Как-то поразительно быстро, — пожал я плечами.

— Да, наши противники взяли быка за рога, и нам тоже надо взбодриться. Учтите, следствие — генеральная репетиция перед судом. Мы обязаны использовать все шансы.

— Я понимаю, но что делать с больными?

— Если ты согласен, Барклей, я сию минуту найду врача, который тебя подменит, — предложил Джервис.

— Спасибо, буду рад. Как только он появится, я его проинструктирую и немедленно отправлюсь в Вудфорд.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Торндайк. — У меня словно гора с плеч свалилась. Вечером загляните ко мне: покурим, обсудим план кампании, и я расставлю приоритеты, какие сведения для нас особенно важны.

— Ладно, постараюсь зайти в полдевятого, — пообещал я, и мы распрощались.

Я ввел своего заместителя в курс дела и вскоре уже сидел в углу купейного вагона, держа трубку в руках и перебирая в памяти события недавнего прошлого. Вытащив из кармана листочки с указаниями Торндайка, я перечел их несколько раз. Они поражали своей детальностью и доходчивостью: видимо, профессор не очень-то полагался на мою искушенность в судебно-медицинских вопросах. Вход в морг, куда я приехал, охранял сержант полиции, окинувший меня подозрительным взглядом. Человек десять журналистов, подобно стае шакалов, сновали у дверей.

Я предъявил ордер, полученный мистером Марчмонтом, поверенным Годфри Беллингэма, у коронера. Сержант тщательно осмотрел документ, прикрывая его ладонью от любопытных газетчиков, заглядывавших через плечо, и пропустил меня вперед. За мной юркнули трое самых наглых репортеров, но сержант сию минуту выпроводил их, запер входную дверь на ключ и повел меня в помещение. Я совсем не обрадовался такой опеке.

Кости лежали на большом столе под тканью. Сержант приподнял покров, не спуская с меня лукавых глаз, дабы оценить, шокирует меня открывшееся зрелище или нет. Похоже, полицейского разочаровал мой бесстрастный вид, ведь я со студенческой скамьи изучал анатомию и, в частности, остеологию и привык к человеческим останкам.

Кости располагались в должном порядке, о чем позаботился районный врач. Не доверяя ему, я тщательно пересчитал их и сверил по списку, составленному Торндайком, чтобы убедиться, что все в наличии.

— Выходит, обнаружена и левая бедренная кость? — спросил я, заметив, что в перечне она не обозначена.

— Ага, — буркнул сержант, — вчера вечером в местечке Литтл-Монкс, в пруду, точнее, на песчаной отмели.

— Это недалеко отсюда?

— По дороге в Лутон.

Я сделал пометку в блокноте, а сержант посмотрел на меня так, будто пожалел, что сообщил мне новость. Затем я приступил к детальному осмотру. Выглядели кости неаккуратно: их не очистили от водорослей, не отскоблили от ила, и непонятно было, естественна их красновато-желтая окраска или нет. Однако все кости имели такой вот странный цвет, и я записал это, чтобы затем обдумать. Пребывание в воде оставило кое-какие следы, но по ним вряд ли удалось бы определить, сколько времени кости пролежали там. К некоторым из них прилипли экскременты моллюсков, а в одной из выемок правой лопатки я заметил гнездышко речного червя, вылепленное из глины. Очевидно, кости находились во влажной среде очень долго, и мягкие ткани давно разрушились. Я скрупулезно зафиксировал положение прилипших микрочастиц, а также сделал грубые зарисовки. Размеры и общий вид парных костей не оставляли сомнения в том, что они принадлежали к единому целому.

Сержант, снисходительно следивший за моими действиями, с ухмылкой спросил:

— Неужели, сэр, яйца улиток помогут вам установить личность погибшего? Что касается мерок, — добавил он, увидев у меня в руках линейку, — их снимали уже раз десять.

— Моя задача, — парировал я, — произвести независимое обследование и, если понадобится, подвергнуть сомнению все предыдущие.

Закончив измерения, я опять внимательно осмотрел кости на предмет каких-нибудь редких особенностей, о которых предупреждал Торндайк. Увы, все останки выглядели вполне стандартно.

— Каково ваше заключение, сэр? — полюбопытствовал сержант, когда я закрыл блокнот и выпрямился. — Это кости мистера Джона Беллингэма?

— Трудно сказать, чьи они. Прошло много времени.

— Ну вот, — с напускным огорчением произнес сержант, — а я думал, что благодаря блокноту и линейке вы придете к точному выводу.

Я не обиделся, ведь в сущности он был прав: результаты моей экспертизы выглядели весьма жалкими, и я опасался разочаровать своего бывшего преподавателя.

Сержант накинул на кости ткань, и в тот же миг в дверь постучали. Он повернул ключ и впустил троих незнакомцев. Один был местным констеблем, второй — чернорабочим в забрызганной грязью одежде и с небольшим мешком за спиной. В третьем я сразу узнал врача. Сержант оставил дверь открытой и спросил меня:

— Вы закончили, сэр? Моя помощь больше не требуется?

— Это районный врач? — шепнул я сержанту.

— Да, именно так, — ответил вновь прибывший, услышав мой вопрос. — Моя фамилия Сэммерс. Что вам угодно?

— Это господин Барклей, ваш коллега, — пояснил сержант, — получивший разрешение коронера осмотреть кости. Он — представитель семьи покойного, то есть мистера Годфри Беллингэма.

— Понятно, — сказал врач. — У нас новость: обнаружены недостающие ребра. Правильно, Дэвис?

— Да, сэр, — подтвердил констебль. — Инспектор Бэджер говорит, что теперь все ребра и шейные позвонки в сборе.

— Ваш инспектор разбирается в анатомии? — сделал я удивленное лицо.

— Мистер Бэджер — знающий человек, — вмешался сержант. — Он приезжал сюда рано утром, долго осматривал кости и проверял их по списку. По-моему, он до чего-то докопался, но пока держит в секрете.

— Выкладывай новые кости на стол, — велел Сэммерс рабочему. — Да не вытряхивай их из мешка, это не уголь! Вынимай осторожно.

Рабочий извлек одну за другой влажные грязные кости, и врач разложил их в нужном порядке.

— Да, Бэджер молодец, — похвалил он. — Кости лежат правильно. Инспектор и вправду кое-что смыслит в анатомии. Может, он раньше работал мясником? Я заметил, как ловко он орудует ножом. Так мясник в лавке разделывает баранью ножку. Ты все вытащил? Проверь мешок еще раз.

— Да, сэр! — гаркнул рабочий, вытирая грязные руки о штаны. — Все, как приказывали.

Врач взглянул на кости, передвинул их и неожиданно произнес:

— Инспектор прав. Все шейные позвонки здесь, но кое-что странно…

— Что именно? — встрепенулся я, уставившись на него.

— Действия потрошителя. Он как будто намеренно усложнял себе задачу. Например, аккуратно отделил череп от самого верхнего позвонка, атланта, вместо того чтобы одним махом перерубить шею. Части тела он прятал хаотично: грудина и двенадцатые ребра обнаружены лишь сейчас, а двенадцатый спинной позвонок — раньше, вместе с нижним отделом скелета. К чему такие выкрутасы? Я в недоумении. Вот посмотрите. — Он прикоснулся кончиками пальцев к покрытой влажной грязью грудине и, демонстрируя ее мне, прокомментировал: — Перед нами несомненное доказательство.

— Вы полагаете, что, соединив все кости, мы определим возраст покойного? Это, очевидно, человек на склоне лет.

— Да, судя по окостенению связок и хрящей, мужчина был далеко не молод. Костные манжетки ярко выражены. Дэвис, доложишь инспектору, что все останки в наличии, я проверил.

— Напишите это, пожалуйста, на бумаге, сэр, — попросил констебль. — Бэджер приказал, чтобы я принимал все отчеты только в письменной форме.

— Крючкотвор, твой Бэджер, — проворчал врач и достал блокнот. Перелистывая страницы, он спросил меня: — Каков, по-вашему, рост покойного?

— Пять футов восемь дюймов.

— А по моим расчетам, пять футов восемь с половиной дюймов, — сказал Сэммерс. — Точно установим, когда соберем «ноги». Дэвис, где в последний раз нашли кости?

— В пруду по дороге в Лордс-Бушес, сэр. А сегодня инспектор поехал…

— Неважно куда, — грубо оборвал его сержант. — Отвечайте по существу и займитесь делом.

Это замечание я принял на свой счет. Хотя сержант и держался со мной вежливо, я понял, что для полиции я — чужой человек, и никто не станет посвящать меня в подробности. Я поблагодарил коллегу и сержанта за прием, попрощался, вышел на улицу и встал в сторонке, не спуская глаз с двери морга. Вскоре оттуда показался констебль и направился куда-то по дороге. Я наблюдал за ним, пока он не удалился на достаточное расстояние, после чего двинулся следом. Дорога вела к опушке леса. Здесь я ускорил шаг, чтобы нагнать Дэвиса, но он внезапно свернул вбок, и я потерял его из виду. Я перешел на бег и снова заметил его, когда он выбрался на узенькую тропинку, ведущую в буковый лес, внизу густо поросший остролистником. Несколько минут я крался за констеблем, постепенно сокращая дистанцию, как вдруг уловил ритмичные звуки насоса. Вскоре до меня донеслись голоса, а полицейский сошел с тропинки и углубился в чащу.

Я осторожно продвигался за ним, ориентируясь по долетавшим до меня звукам, затем сделал крюк, чтобы приблизиться к людям со стороны, противоположной той, с которой появился констебль. Шум насоса вывел меня на лужайку, посреди которой располагался небольшой, ярдов двенадцать в ширину, пруд. На берегу я заметил маленькую рабочую тачку, на которой, похоже, привезли инвентарь: чан, сито, лопату, грабли и насос с длинной кишкой. Помимо констебля на лужайке находились трое: один возился с насосом, другой давал указания, а третий читал какую-то бумагу, только что доставленную Дэвисом. Этот важный полицейский с нескрываемой злостью взглянул на меня и крикнул:

— Вы куда, сэр? Сюда нельзя! Вы кто такой? Здесь проводится секретная операция. Прочь отсюда и немедленно!

— Инспектор Бэджер, не так ли? — храбро спросил я его. — Я осведомлен, чем вы тут занимаетесь.

— А, — криво усмехнулся он, — я тоже знаю, зачем вы явились. Но вам придется уйти. Тут не место газетчикам.

Я поспешил рассеять его заблуждение, объяснив ему, кто я такой, и показал ордер коронера, который он прочел с явным раздражением.

— Все понятно, — сказал он, возвращая бумагу, — но это не дает вам права следить за действиями полиции. Все останки мы передаем в морг, и там осматривайте их, сколько угодно. Покиньте, пожалуйста, территорию.

Я, честно говоря, не собирался докучать инспектору, но его страстное желание отделаться от меня лишь разожгло мое любопытство. Пока он отчитывал меня, рабочий с насосом обнажил глинистое дно пруда и спросил, вертя в руках лопату:

— Чего дальше-то делать?

— Погоди, — прервал его третий участник операции и сказал Бэджеру, кивнув в мою сторону: — Это представитель семьи Беллингэмов; коронер разрешил ему присутствовать при розысках, чтобы он проверял правильность донесений.

— Что?! — рассердился инспектор. — Нам не доверяют?

— Вы не так поняли. Если кости принадлежат скелету мистера Джона Беллингэма, то для его семьи данный факт гораздо важнее, чем для всех прочих. Покойный оставил богатое наследство и спорное завещание. Дело будет рассматриваться в суде.

— А какое это имеет отношение к оперативным мероприятиям? — вскинул брови инспектор и добавил: — Ладно, раз вы считаете нужным, пусть смотрит. Только не мешайте нам, — бросил он мне через плечо.

Тем временем рабочий с лопатой спустился на илистое дно, и мы затаили дыхание. Сначала он наклонился и поднял какой-то предмет — оказалось, кусок гнили, потом задержался возле лужицы в одной из впадин, внимательно осмотрел ее и выпрямился.

— Тут, вроде, кости, — промолвил он нараспев.

— Не копай вокруг, — распорядился инспектор. — Аккуратно поднимай ил на лопату и клади в сито.

Рабочий вылез на берег с ситом, полным илистой грязи, и они вдвоем с Бэджером принялись осторожно окунать сито в большой чан с водой. Я хотел приблизиться, но меня оттеснили. Все четверо, включая Дэвиса, нагнулись над чаном так низко, что совершенно скрыли его от меня. Вытянув шею, я пытался заглянуть то с одной, то с другой стороны. По мере того как инспектор опускал сито в воду, легонько встряхивая его, количество ила и грязи уменьшалось. Затем Бэджер вытащил сито из воды и наклонился еще ниже, чтобы осмотреть содержимое. Очевидно, обследование не дало нужных результатов, так как инспектор пробормотал что-то невнятное. Наконец он выпрямился и, повернувшись ко мне с саркастической улыбкой, протянул мне сито:

— Как вам наша находка, доктор?

Я увидел прелые листья, водоросли, ракушки, улиток — словом, то, чему и положено быть на илистом дне старого пруда. Но помимо прочего в решете лежали три косточки, и я не сразу сообразил какие. Инспектор язвительно спросил:

— Ну? Что скажете? По-вашему, это человеческие останки?

— Без сомнения, — кивнул я. — Это сустав большого пальца ноги.

— Вот как? — пробурчал Бэджер. — А я думал… Нет, ничего особенного, просто он слишком крупный, вот и сбил меня с толку.

Я предложил возобновить поиски и оказался прав: за час с небольшим решето наполняли илом еще раз пять, и после просеивания скелет ноги был собран.

— Неплохой «улов», — хмуро произнес Бэджер, когда я проверял кости. — Вы довольны?

— Было бы еще лучше, — усмехнулся я, — если бы вы, разумеется, по секрету, сообщили мне, что конкретно тут искали? Ведь не ногу же?

— Искали, что попадется, — уклончиво ответил он, — и будем заниматься этим, пока не достанем все кости. Большинство речек и прудов уже осмотрены, а Конау-Уотер я оставил «на десерт»: пруд очень глубок, придется действовать с помощью драги. Зато не удивлюсь, если там обнаружится череп.

Я счел, что почерпнул достаточно информации и больше не нужно стеснять полицейских своим присутствием, поэтому поблагодарил их и попрощался. Осмотр скелета левой руки в морге навел меня на мысль: палец отрезали незадолго до смерти мужчины или, что вернее, сразу после нее. Похоже, кто-то пришел к аналогичному выводу и поделился им с Бэджером, ибо я почти не сомневался, что инспектор искал фалангу безымянного пальца. Но почему именно здесь, так далеко от Сидкапа, где обнаружили другие кости той же руки? Чего хотел добиться Бэджер при помощи этой находки? Ведь в отдельно взятой фаланге нет ничего особенно характерного, что позволило бы установить личность погибшего.

Я решил, что в этой истории кроется тайна, а Бэджер — лицо заинтересованное: кто-то снабжает его сведениями частного характера, причем секретными. Но кто конкретно и какими? Я тщетно ломал голову, пока не добрался до ближайшей гостиницы, где собирался перекусить перед следственным заседанием.

Глава 13

Допрос у коронера

Позавтракав и выкурив трубку, я отправился в длинное здание, расположенное недалеко от гостиницы и предназначенное, по-видимому, для отдыха и увеселений, а не для дознаний и судебных процедур.

Когда я пришел, присяжных еще не было: они осматривали останки в морге. Чтобы убить время, я стал разглядывать сначала картины на стенах, а потом посетителей в зале, пытаясь по внешнему виду угадать их профессию или род занятий. Сидел я в первом ряду в удобном кресле напротив стола, предназначенного, вероятно, для коронера. Наконец появился он сам в сопровождении присяжных, а за ними — судебный пристав, инспектор Бэджер, двое в штатском и Сэммерс, районный врач, с которым я беседовал в морге.

Коронер занял свое место и открыл книгу, присяжные сели на скамью по одну сторону длинного стола. Их было двенадцать: мелкие чиновники, лавочники, ремесленники — все с торжественно-серьезными лицами и напускной важностью. Среди них я заметил человечка невысокого роста, с непропорционально большой головой и щеткой торчавших ежиком волос и решил, что это сапожник. Он уселся между широкоплечим детиной, похожим на кузнеца, и краснолицым большеруким субъектом в засаленной неопрятной одежде, в котором я предположил мясника.

— Джентльмены, — приступил к своим обязанностям коронер, — нам предстоит прийти к согласию по двум главным вопросам. Первый — удостоверение личности погибшего, чьи останки сегодня освидетельствовали присяжные. Второй — установление времени и причины смерти. Начнем с обстоятельств, при которых были обнаружены фрагменты скелета.

Коронер начал по очереди вызывать свидетелей. Первым вышел фермер из Сидкапа, который заметил кости в овраге возле грядок.

— Когда грядки очищали от личинок в предыдущий раз? — спросил коронер.

— Два года назад в мае, перед тем как мистер Тэпер сдал их мне. Я тогда работал на том же самом месте и видел заболоченный овраг, но никаких костей ни в нем, ни где-либо еще возле грядок не было.

Коронер взглянул на присяжных. Человечек, которого я причислил к сапожникам, встал и хмуро спросил:

— Вы нарочно искали кости в овраге?

— Зачем? — опешил арендатор. — С какой стати?

— Не увиливайте, — насупился присяжный. — Отвечайте по существу.

Получив решительное «нет», сапожник мотнул крупной головой: ладно, мол, пока тебе сойдет это с рук. Допрос продолжился, и вызвали сержанта, обнаружившего в Эппинге кости правой руки.

— Вы наткнулись на них случайно? — задал протокольный вопрос коронер.

— Нет, я выполнял приказ Скотланд-Ярда обследовать все окрестные леса, пруды, овраги и колодцы. — Коронер промолчал, и сержант добавил: — После того как я отыскал руку, инспектор Бэджер вторично прочесал лес и нашел несколько костей туловища — это его личная заслуга.

— А почему вы обшаривали Эппинг? — спросил сапожник. — Вам кто-то специально указал на это место? Какое-то частное лицо?

— Нам не поступали сведения от частных лиц, — возразил Бэджер.

— Позвольте, — не унимался вредный присяжный, — сначала вы искали кости в Сидкапе, потом на берегу Крэя и еще где-то в Кенте и вдруг ни с того ни с сего очутились в лесу Эппинг в Эссексе. Кент и Эссекс не совсем рядом.

— Нам приказали расширить географию поисков, — невозмутимо ответил Бэджер.

— Вот оно что, — распалился сапожник, — я так и думал. Вы славно потрудились в Кенте, милях в двадцати отсюда, а затем явились в Вудфорд, прямиком пошли в лес и сразу обнаружили кости. Редкая удача!

— Ваша ирония неуместна, — покраснел Бэджер. — В Эппинге были кости, и мы нашли их; составлен протокол, привлечены свидетели.

Присяжные переглянулись, а сапожник хмыкнул от удовольствия.

— Считаю данный вопрос несущественным, — вмешался коронер, — и прошу не отвлекать представителей полиции по пустякам.

— Протестую! — крикнул сапожник. — Инспектора заранее уведомили, что в лесу Эппинг спрятаны кости.

Коронер призвал беспокойного присяжного к порядку и продолжил допрос. Вызвали Сэммерса, районного врача.

— Вы осматривали кости в морге? — спросил коронер. — Какие выводы можете представить следствию?

— Все кости принадлежат человеку мужского пола и относятся к одному скелету, — объявил врач. — К настоящему моменту недостает черепа, четвертой фаланги левой руки, надколенников, а также костей и суставов левой ноги, точнее голени, поскольку левая бедренная кость в наличии.

— Левая рука имеет врожденное увечье?

— Нет, палец был ампутирован, причем посмертно.

— Что вы готовы сообщить о покойном по итогам анализа костей?

— Это человек лет шестидесяти, ростом около пяти футов восьми с половиной дюймов, крепкого сложения, мускулистый, бодрый и моложавый. Состояние здоровья хорошее. Никаких серьезных заболеваний, кроме застарелой подагры правого бедренного сочленения, я не обнаружил.

— Причина смерти?

— Признаков насилия, ран и повреждений не выявлено. Вывод носит предварительный характер ввиду отсутствия данных о состоянии черепа.

— Вы заметили что-нибудь особенное?

— Тот, кто расчленял труп, знаком с анатомией. Кости разделены в соответствии с анатомической классификацией. Шейные позвонки целы и заканчиваются атлантом — это «почерк» знатока, поскольку невежда просто-напросто отрезал бы голову поперек шеи. Руки отделены вместе с лопаткой и ключицей, как будто для препарирования. Кости в сочленениях отторгнуты друг от друга аккуратно, не заметно ни царапин, ни зарубок.

— Кто, по-вашему, мог иметь такие познания и навыки?

— Вероятно, врач, студент-медик либо мясник, то есть лицо, привыкшее к диссекции трупов и ловко орудующее ножом.

— Протестую, господин коронер, — вскочил с места сапожник. — Доктор Сэммерс утверждает, что преступник — человек уважаемой профессии, представитель которой есть в числе присяжных.

— Оставьте меня в покое, — буркнул хмурый, большерукий субъект, который, как выяснилось, и вправду работал мясником в лавке.

— Нет, погодите…

— Замолчи, Поп, — пробасил широкоплечий кузнец и потянул сапожника за полы сюртука, принуждая сесть.

Мистер Поп не угомонился и потребовал, чтобы его протест внесли в протокол, а коронер в очередной раз попросил его вести себя прилично и не прерывать свидетеля.

— Сколько времени прошло со смерти покойного? — возобновил он допрос врача.

— Полтора года, не меньше. Насколько больше — визуально определить сложно: кости очистились от мягких тканей и в нынешнем своем состоянии сохранятся на долгие годы. Мое мнение вполне согласуется с показаниями господина арендатора: два года назад в мае никаких костей в Сидкапе он не видел.

— Не имеется ли специфических признаков, по которым кости можно идентифицировать?

— Я не нахожу особенностей, которые позволили бы установить личность погибшего.

— Следствие располагает описанием некоего без вести пропавшего лица, — сообщил коронер, взял лист бумаги и бесстрастно зачитал: — «Мужчина пятидесяти девяти лет, рост пять футов восемь дюймов, крепкого телосложения. Особая примета: перелом Потта на левой лодыжке». Проведенная вами, мистер Сэммерс, экспертиза костей подтверждает данные, которые я огласил?

— Судя по размеру скелета, человек был на полдюйма выше — пяти футов восьми с половиной дюймов; состояние костей свидетельствует, что их обладателю около шестидесяти лет. Перелом Потта не комментирую, поскольку кость левого голеностопного сустава до сих пор не найдена.

— Вы заявили, что покойный был на полдюйма выше без вести пропавшего мужчины. Значит, это разные люди?

— Неизвестно. Обнаружены не все кости ног, поэтому рост определен не с абсолютной, а с относительной точностью; я измерял длину бедренных костей и распростертых рук, и данные совпали. Покойный имел рост от пяти футов восьми дюймов до пяти футов девяти дюймов.

Коронер поблагодарил доктора и взглянул в сторону присяжных, чем не замедлил воспользоваться неукротимый Поп.

— Почему отрезан палец на левой руке? — спросил он.

— Фаланга пальца пока не обнаружена, поэтому мистер Сэммерс не в состоянии сделать выводы, — ответил коронер.

— А у того лица, чьи приметы вы, сэр, нам зачитали, этот палец был? — допытывался сапожник.

— В описании нет ни слова о его отсутствии.

— Может, инспектор Бэджер разъяснит суть дела? Или это тайна? В таком случае я снимаю вопрос, но меня беспокоит, как мы вынесем приговор, если наиболее важные факты от нас скрывают?

Коронер устало вздохнул, объявил, что допрос завершен, и резюмировал:

— На основании показаний свидетелей установлено следующее: покойный был пожилым человеком около шестидесяти лет, его рост примерно пять футов восемь с половиной дюймов, смерть наступила от полутора до двух лет назад. Личность покойного и причина смерти неизвестны. Процесс откладывается до получения новых данных. На сегодня все, господа. Заседание закрыто.

Две-три секунды в зале висела тишина, сменившаяся шумом отодвигаемых стульев и общим оживленным говором. У выхода я столкнулся с Сэммерсом, которого ожидала коляска.

— Вы в город? — спросил он. — Садитесь, подвезу вас к пятичасовому поезду. Если пойдете пешком, опоздаете.

— Спасибо, — обрадовался я, и через минуту мы уже катили к станции.

— Вот заноза этот Поп! — сказал Сэммерс. — Любопытный тип, между прочим. Социалист, агитатор, так и подхлестывает. Такие парни иногда полезны. Ведь некоторые его вопросы били прямо в цель.

— Наверняка и инспектор Бэджер того же мнения, — заметил я с улыбкой.

— Клянусь Юпитером, — засмеялся доктор, — Бэджер сидел как на иголках, ему пришлось оправдываться и изворачиваться.

— Вы полагаете, у него и вправду есть секретная информация от частных лиц?

— Все зависит от того, что вы называете информацией. Полиция не очень-то ретива, обычно ждет приказов, а инициативу проявляет крайне редко. Как там мистер и мисс Беллингэмы? Я познакомился с ними, когда они жили в Вудфорде.

Я не успел ответить: мы подъехали к станции, и в ту же минуту к платформе подошел поезд. Быстро пожав доктору руку, я выскочил из коляски и бросился к вагонам.

Всю дорогу я просматривал свои записи, стараясь извлечь из них некий скрытый смысл, но безуспешно. Потом я задумался над тем, как Торндайк оценит выводы следствия, удовлетворят ли его те сведения, что я собрал. Я так погрузился в себя, что не заметил, как мы добрались до Темпла. Когда я подходил к квартире профессора, сердце у меня едва не выпрыгивало из груди.

Увы, меня никто не ждал. Ни хозяина, ни Джервиса не было. Полтон в белом халате маячил в дверях лаборатории, держа в обеих руках какие-то плосконосые фигуры.

— Доктор отправился в Бристоль по срочному делу, — объяснил он, — Джервис с ним. Дня через два-три вернутся. Вам мистер Торндайк оставил записку.

Он достал с этажерки листок бумаги и протянул мне. Торндайк извинялся за внезапный отъезд и просил отдать Полтону заметки с моими комментариями, сделанными в Вудфорде. Я также прочел следующее:

«Суд по делу о завещании начнется послезавтра. Мы с Джервисом вряд ли поспеем. Не согласитесь ли вы присутствовать на слушании? Очень важно проследить за процессом и запомнить детали, которые, вероятно, не попадут в официальный отчет (его поручено составить клерку мистера Марчмонта). Доктор Пэйн подменит вас в амбулатории и посетит больных на дому (мы с ним договорились), так что вы со спокойной совестью можете отправляться на заседание.

Ваш покорный слуга

доктор Торндайк».

Мне польстило доверие профессора, и, положив записку в карман, я передал свой блокнот Полтону, попрощался и отправился на Феттер-лейн.

Глава 14

Что решил суд

Едва мы с мистером Годфри и мисс Беллингэм вошли в вестибюль здания суда, навстречу нам шагнул пожилой, с приятным лицом джентльмен, долго тряс руку Беллингэму и почтительно приветствовал его дочь.

— Позвольте представить: мистер Марчмонт, а это доктор Барклей, — сказал Беллингэм, мы с поверенным обменялись рукопожатием, после чего он проводил нас в зал заседаний.

В одном из задних рядов сидел господин, в котором я тотчас признал Джорджа Хёрста. Беллингэм тоже заметил родственника, метнул в его сторону гневный взгляд и намеренно громко произнес:

— Этот негодяй уже здесь; притворяется, что не видит меня. Еще бы! Ему, наверное, стыдно смотреть мне в глаза.

— Тише, дорогой сэр, — испуганно прошептал поверенный. — В зале суда нельзя так выражаться. Сдерживайте эмоции.

— Простите, Марчмонт, — виновато пробормотал Беллингэм. — Я забылся, но обещаю впредь следить за собой и держаться скромно. Я даже не взгляну на подлеца, а то, не дай бог, не выдержу и схвачу его за нос!

Встревоженный таким проявлением скромности, Марчмонт отвел нас подальше от Хёрста, а меня попросил сесть между мистером Годфри и его дочерью.

— Кто вон тот длинноносый малый возле Джеллико? — спросил Беллингэм.

— Это мистер Лорам, поверенный Хёрста, а добродушный господин рядом с ним — мистер Хиз, наш юрисконсульт, очень способный. — Марчмонт перешел на шепот и добавил, прикрывая рот ладонью: — Доктор Торндайк тщательно подготовил Хиза к процессу.

В ту же минуту в зал вошел судья с выпуклыми, как у лягушки, глазами и лягушачьей манерой время от времени прихлопывать веки, будто в этот миг он заглатывал крупного жука. Лорам прошел к конторке и объявил тему заседания. Судья, развалившись в кресле, прикрыл глаза, точно готовясь к болезненной операции.

— Настоящий процесс, — начал Лорам, — вызван необъяснимым исчезновением мистера Джона Беллингэма, сквайра пятидесяти девяти лет от роду, двадцать третьего ноября тысяча девятьсот второго года. С того дня и по нынешнюю минуту ни один человек не видел вышеназванного господина живым, что дает достаточное основание считать его мертвым. Мой доверитель мистер Джордж Хёрст, наследник по завещанию Джона Беллингэма, ходатайствует перед уважаемым судом о признании факта смерти завещателя и вступлении документа, закрепляющего последнюю волю покойного, в законную силу. Обстоятельства пропажи неоднократно выясняла полиция, но до сих пор никаких конкретных данных не имеется. Вывод однозначен: Джон Беллингэм исчез в одночасье и полностью.

— Было бы интереснее, если бы он исчезал постепенно и по частям, — с усмешкой отозвался судья.

— Несомненно, милорд, — без тени улыбки склонил голову Лорам. — Внезапность исчезновения подтверждается тем, что завещатель, достойный представитель общества, рачительный сквайр, известный ученый и владелец раритетных коллекций, не оставил никаких распоряжений относительно своих дел и не уведомил ни родных, ни друзей о намерении надолго покинуть Англию. Для здравомыслящего, ответственного человека, каким был мистер Беллингэм, такое поведение немыслимо.

Единственное приемлемое объяснение, — продолжал Лорам, — внезапная кончина мистера Джона, недавно получившая убедительные доказательства. В Сидкапе, Вудфорде и близ Элтема, где завещателя в последний раз видели живым, обнаружены части человеческого скелета. Изучив их, доктор Сэммерс представил следствию непротиворечивые доводы в пользу того, что останки принадлежат мужчине шестидесяти лет, ростом пять футов восемь с половиной дюймов, крепкого телосложения, то есть покойному мистеру Беллингэму, господа, — приметы совпадают. Подчеркну также, что кости были разбросаны именно в тот период, когда мистер Беллингэм пропал. Завещатель носил на безымянном пальце левой руки кольцо, сидевшее так туго, что оно не снималось, и фаланга этого пальца, которая вместе с кольцом послужила бы важнейшей уликой, бесследно исчезла. Разве это не свидетельствует о том, что Джон Беллингэм мертв? Надеюсь, когда уважаемый суд выслушает показания компетентных лиц о фактах, касающихся исчезновения завещателя и экспертизы его останков, он признает мои выводы верными и вынесет справедливый вердикт.

Мистер Лорам сел на место, надел пенсне и начал перебирать листы. Вызвали первого свидетеля — мистера Джеллико, который застыл у конторки, устремив на судью неподвижный взгляд. Пошелестев бумагами, Лорам приступил к допросу:

— Вы были поверенным завещателя?

— Был и остаюсь им.

— Давно ли вы знакомы?

— Двадцать семь лет.

— Способен ли ваш доверитель, оборвав все связи с родными, близкими и коллегами, удалиться в неизвестном направлении?

— Нет, это не согласуется с его характером и привычками. Он деловой человек, педантичный и скрупулезный даже в мелочах. Уезжая за границу, он всегда сообщал мне адреса своего пребывания, а если по каким-то причинам не мог писать или телеграфировать, то заранее инструктировал меня по всем вопросам.

— У него имелись причины скрываться?

— Я не знаю ни одной.

— Когда и где вы видели его в последний раз?

— Четырнадцатого октября тысяча девятьсот второго года в шесть часов пополудни.

— Как прошла встреча?

— Завещатель зашел ко мне в контору, после чего мы отправились к нему домой; немного погодя туда явился доктор Норбери, чтобы осмотреть древности, которые мистер Беллингэм намеревался подарить Британскому музею. Пожертвование состояло из мумии, четырех каноп и другой погребальной утвари, но на тот момент доставили только мумию, а остальное обещали через неделю. Доктор Норбери не мог сразу забрать мумию — он должен был проинформировать директора египетского отдела и получить соответствующие указания. Мистер Беллингэм собирался покинуть Англию в тот же вечер, поэтому велел мне проследить за перевозкой мумии и дал еще несколько поручений.

— Куда уезжал ваш доверитель и что он вам поручил?

— В Париж, а оттуда, вероятно, в Вену. Он просил проконтролировать, чтобы утварь распаковали и три недели хранили в той же комнате, где лежала мумия. К тому времени он планировал вернуться. «Но если не получится, — сказал он, — известите администрацию музея, что экспонаты можно забрать, когда удобно». Я решил, что мистер Беллингэм и сам точно не знал, как долго пробудет за границей.

— Куда конкретно он направился?

— Понятия не имею. Он выехал из дому в шесть часов вечера; надел длинное пальто, взял чемодан и зонтик. Мы попрощались у порога, я посмотрел ему вслед. Все, больше я его не видел.

— Вы не получали от него писем или телеграмм?

— Нет, ни от него, ни о нем не было никаких известий. Через три недели я сообщил в музей насчет вещей. Еще через пять дней приехал доктор Норбери, официально оформил дар, выдал мне документ и вызвал рабочих, которые доставили будущие экспонаты по месту назначения.

— Когда вы вновь услышали о своем клиенте?

— Двадцать третьего ноября в четверть восьмого вечера ко мне приехал Джордж Хёрст и сказал, что Беллингэм был у него в квартире в его отсутствие и ждал в кабинете. Когда мистер Хёрст возвратился, Беллингэма уже след простыл: он не предупредил слуг об уходе, и никто не видел, как он покинул дом. Мистер Хёрст удивился и счел нужным уведомить меня. Я расценил данное обстоятельство как странное, потому что долгое время не имел о своем клиенте никаких сведений. Посоветовавшись, мы с Хёрстом решили рассказать о случившемся мистеру Годфри Беллингэму, родному брату завещателя.

Первым же поездом я и мистер Хёрст отправились в Вудфорд, где тогда проживал Годфри Беллингэм. В пять минут девятого мы позвонили в дверь и узнали от служанки, что хозяина нет дома, а его дочь занимается в библиотеке — это отдельное здание, в него можно попасть через двор. Служанка взяла фонарь и повела нас в библиотеку. Там сидели и отец, и дочь. Оказывается, мистер Годфри только что вошел через заднюю калитку, звонок от которой проведен в библиотеку. Мы поговорили и пошли в дом, и тут при свете фонаря я заметил в траве маленький предмет. Его подняли и узнали скарабея, которого завещатель носил на груди в качестве украшения. Колечко, к которому прикреплялся скарабей, было сломано и тоже валялось в траве. В доме мы первым делом спросили прислугу, не было ли посетителей. Горничная и кухарка клятвенно заверили: ни после обеда, ни вечером никто не приходил. По словам мистера и мисс Беллингэм, они ничего не слышали о своем родственнике, не видели его и не знали, вернулся он в Англию или нет. На следующее утро я обратился в полицию, чтобы начали розыски. В результате чемодан с вензелем Д. Б. обнаружили невостребованным в багажном отделении вокзала Чаринг-Кросс. Я удостоверил, что чемодан принадлежит моему клиенту, который взял его с собой из дома на Куин-сквер. Чемодан открыли, и я опознал вещи Беллингэма. Служащий станции сообщил, что чемодан был сдан двадцать третьего ноября около четырех часов пятнадцати минут пополудни. Кто именно сдавал, он не запомнил. Багаж пролежал на станции три месяца, после чего его передали мне.

Мистер Лорам что-то записал и спросил:

— Вы замечали у своего клиента кольца?

— На безымянном пальце левой руки он носил кольцо с изображением Ока Озириса. Других я у него не видел, но это украшение он никогда не снимал.

Допрос закончился, и мистеру Джеллико разрешили вернуться на место. Я проводил его взглядом и заодно посмотрел на Хиза, но тот даже не поднял головы, весь углубившись в бумаги.

— Как вам Джеллико? — спросил я мисс Беллингэм.

— Он отвечал обстоятельно и убедительно. Бедный дядя Джон! О нем говорят так отстраненно, холодно и постоянно именуют его завещателем, словно это не человек, а алгебраический знак. Кто вон та леди? — кивнула Руфь в направлении молодой женщины, появившейся у конторки. — Тоже свидетельница?

— Мисс Доббс, кем вы приходитесь мистеру Хёрсту? — приступил Лорам к своим обязанностям.

— Ваш вопрос оскорбителен для девушки, — прошипела свидетельница. — На что вы намекаете? Я служу у мистера Хёрста экономкой, в доме постоянно присутствуют также кухарка, судомойка и горничная; кроме того, мистер Хёрст годится мне в отцы.

Судья захлопал лягушачьими веками, и мистер Лорам поспешил исправить оплошность:

— Простите, мисс Доббс, если я случайно обидел вас. Ответьте по существу: ваш хозяин, мистер Хёрст, женат или холост?

— На мои обязанности это не влияет, — заявила дама, — поэтому я не интересовалась.

— Данный вопрос действительно важен, сэр? — жалобно пролепетал судья и, когда Лорам кивнул, предложил: — Тогда лучше адресуем его мистеру Хёрсту — он-то наверняка знает.

Лорам смиренно поклонился и вновь обратился к дерзкой экономке:

— Вы не заметили чего-нибудь особенного в доме двадцать третьего ноября тысяча девятьсот второго года?

— Мистер Джон Беллингэм приходил к нам.

— В котором часу?

— Вечером, в начале шестого. Я еще на пороге сообщила, что мистера Хёрста нет дома, но посетитель предпочел подождать. Я ввела его в кабинет и удалилась. Вернувшись, мистер Хёрст открыл парадную дверь своим ключом и направился в кабинет. В шесть часов мой хозяин появился в столовой — он всегда обедает в это время, — увидел два прибора и спросил, для кого второй, а я ответила: «Мистер Беллингэм ведь останется обедать?» — «Мистер Беллингэм? — удивился он. — Я не знал, что он здесь». — «Я думала, вы разговаривали в кабинете». — «Его там не было, когда я вошел, и сейчас нет. Может, он в гостиной?» Посмотрели — пусто. «Наверное, он устал ждать и ушел», — предположил мистер Хёрст. «Вряд ли, я все время посматривала на дверь: гость не выходил», — возразила я. Тогда хозяин спросил: «Мистер Беллингэм был один или с дочерью?» — «Да что вы! — воскликнула я. — Это ж вовсе не тот мистер Беллингэм, а Джон Беллингэм». Хозяин изумился еще больше, а я и говорю: «Давайте обойдем все комнаты». Так мы и сделали, но никого не нашли. Мистер Хёрст расстроился и, наскоро пообедав, засобирался на поезд, отходивший в город в шесть тридцать.

— Как понять вашу фразу: «…я все время посматривала на дверь»? Где вы находились?

— На кухне. Там из окна видна калитка.

— Но ведь имеется и другая калитка?

— Да, она ведет на узкую тропинку сбоку от дома.

— В кабинете есть балкон?

— Да, балконная дверь выходит на лужайку напротив боковой калитки.

— Балконная дверь и калитка были заперты? Уточняю вопрос: мистер Беллингэм мог воспользоваться боковой калиткой?

— На калитке и балконной двери установлены внутренние замки. Мистер Беллингэм мог выйти, но не выходил, он — джентльмен, а не вор, чтобы сбегать из дому украдкой.

— Когда вы хватились гостя, балконная дверь и калитка были на замке?

— На ночь я всегда проверяю, заперта ли балконная дверь, но в тот момент это не пришло мне в голову. Калитка защелкивается самопроизвольно, и щелчок довольно громкий; раздайся он — я бы услышала.

Мистер Лорам закончил допрос и хотел отпустить свидетельницу, но внезапно поднялся мистер Хиз.

— Мисс Доббс, вы видели мистера Беллингэма при ярком свете? — спросил он.

— На дворе уже стемнело, но у парадной двери горела маленькая лампочка, и я узнала гостя с порога. Ну а в доме у нас прекрасное освещение.

— Посмотрите, пожалуйста, на этот предмет, — попросил Хиз, и экономке показали какую-то вещицу. — Вы заметили на груди мистера Беллингэма этот брелок на цепочке?

— Нет, его не было.

— Очевидно, вы не обратили внимания?

— Я отдаю отчет в своих словах.

— Какая мебель стоит в кабинете?

— Письменный стол, стул на вертушке, два кресла, два больших книжных шкафа, вместительный гардероб.

— Гардероб замыкается?

— Да, запирается на ключ.

— Опишите меблировку гостиной.

— Справа объемный шкаф вроде буфета; у противоположной стены кожаный диван; в углу, наискось, рояль; в центре большой стол; по углам несколько столиков и этажерок.

— Может ли за роялем спрятаться человек?

— Вполне. Там много места.

— Когда вы искали мистера Беллингэма в гостиной, вы проверяли за роялем? Смотрели под диван?

— Нет, сэр. Мы отворили дверь, заглянули и убедились — никого нет. Мы ведь не кошку ловили и не обезьяну. Зачем пожилому джентльмену залезать под диван?

— В квартире имеются помещения, которые используют редко, от случая к случаю?

— Да, в чулан с сундуками и чемоданами мы заходим не каждый день, а хозяин и гости вообще никогда. В кладовой мы тоже бываем только по мере необходимости.

— Вы искали мистера Беллингэма в этих помещениях?

— Нет. Мы их даже не отпирали.

Судья захлопал лягушачьими веками, мистер Хиз, удовлетворенный ответами, опустился на стул, и тут вскочил, точно игрушка на пружинке, мистер Лорам:

— Вы уверены, что двадцать третьего ноября тысяча девятьсот второго года на сюртуке мистера Беллингэма не было цепочки с брелоком?

— Совершенно уверена. Я еще молодая и на зрение не жалуюсь.

Публика захихикала, когда мисс Доббс с гордым видом прошествовала на свое место. Вызвали доктора Норбери, затем мистера Хёрста, служащего с вокзала Чаринг-Кросс и фермера из Сидкапа — никто из них не сообщил суду ничего нового. Наконец пригласили Сэммерса.

— Вы освидетельствовали части скелета неизвестного мужчины, найденные в нескольких графствах Англии и ныне находящиеся в морге в Вудфорде. Это останки Джона Беллингэма?

— С уверенностью утверждать нельзя.

— А с большой долей вероятности?

— Да, отрицать не буду.

Мистер Хиз поднял руку и спросил:

— Доктор Сэммерс, вы выявили какие-то анатомические или медицинские особенности, согласно которым можно однозначно установить принадлежность обнаруженных костей конкретному индивиду, а не человеку примерно такого же возраста и роста?

— Нет, я не заметил ничего, что указывало бы на определенную личность.

Доктора отпустили, и мистер Хиз обратился к суду от имени ответчика. Говорил он кратко и суховато, не блистая красноречием и сосредоточившись на опровержении аргументов Лорама, поверенного Хёрста. Начал Хиз с того, что завещатель отсутствует не так уж долго, чтобы причислить его к мертвым, а в заключение сказал:

— Доводы моего коллеги в пользу кончины Джона Беллингэма не убедительны. Факт смерти не доказан, и переход имущества в другие руки по закону невозможен. Попытка мистера Лорама приписать кости завещателю не состоятельна, что подтверждает доктор Сэммерс. Действительно, останки обнаружили близ Элтема и Вудфорда, где завещателя якобы видели живым в последний раз. Но где конкретно? Его могли видеть лишь в одном месте, а кости нашли в обоих. Ввиду отсутствия доказательств смерти Джона Беллингэма я не исключаю, что он вернется на родину в любое время. В связи с этим прошу суд вынести вердикт, гарантирующий защиту прав мистера Беллингэма, то есть оставить его имущество неприкосновенным.

Лягушачьи веки судьи дрогнули, словно он пробудился. Он прочел завещание и свои комментарии, которые набросал на бумаге, пока длился допрос. Затем он резюмировал показания свидетелей и выступил с краткой речью:

— Почтенные господа! Признать человека, покинувшего место своего обычного пребывания, мертвым можно не ранее чем через семь лет от даты, когда его видели в последний раз. Но даже и в этом случае подтверждение будет опровергнуто, если суду предъявят доводы, что имярек был жив в обозначенный период. Для констатации смерти человека, который отсутствовал менее семи лет, необходимы доказательства, и чем короче период, тем более вескими они должны быть.

Уважаемые господа присяжные! Истец ходатайствует о признании смерти завещателя с целью раздела имущества между наследниками. Это накладывает на нас огромную ответственность. Необдуманное решение окажется несправедливым и непоправимым по отношению к завещателю. Еще раз взвесьте, согласуется ли исчезновение завещателя с его характером и привычками, имеются ли факты, непоколебимо свидетельствующие о том, что завещатель умер. Ответы на эти вопросы, надеюсь, приведут вас к правильному выводу.

Присяжные стали вполголоса совещаться, а судья углубился в чтение завещания Джона Беллингэма, похоже, находя документ весьма интересным. Наконец клерк подал бумагу с вердиктом присяжных. Судья быстро взглянул и, увидев фразу: «Присяжные не находят достаточных оснований считать Джона Беллингэма умершим», одобрительно кивнул — очевидно, он всецело разделял это мнение. Затем он поднялся, публично огласил приговор и объявил мистеру Лораму, что суд отказывает в удовлетворении иска.

Что и говорить, как обрадовались мои друзья Беллингэмы и я вместе с ними! Мистер Годфри с торжествующим видом поспешил к дверям, чтобы поскорее покинуть здание суда и не столкнуться где-нибудь с разгневанным Хёрстом.

— Значит, мы пока не нищие, — грустно улыбнулась мисс Беллингэм, когда мы вышли на улицу. — И у нас, и у бедного дяди Джона еще есть шанс.

Глава 15

Косвенные данные

На другой день я закончил прием пациентов в четверть одиннадцатого и поспешил к Торндайку, с нетерпением ожидая услышать его мнение о процессе. Потом мы с мисс Беллингэм собирались в музей. Дубовая наружная дверь дома Торндайка была распахнута. У внутренней двери я позвонил, и мне открыл сам профессор.

— О, Барклей, — обрадовался он, энергично пожимая мне руку, — хорошо, что вы пришли пораньше. Я пока один, просматриваю свидетельские показания на вчерашнем заседании.

Он отложил в сторону отпечатанные на машинке листы и пододвинул мне кресло.

— Вас, конечно, не удивило решение суда? — спросил я его.

— Нет, два года — недостаточный срок для зачисления в мертвецы, но все-таки мы рисковали. Зато теперь моя задача облегчается. Отсрочка позволит произвести кое-какие розыски, причем без спешки.

— Вам пригодились мои заметки?

— Полтон отдал их Хизу, и они оказались полезными при перекрестном допросе. Мне вернули их с полчаса назад, еще не читал. Давайте посмотрим вместе, — предложил он, достал из ящика письменного стола мой блокнот и углубился в текст.

— Какие из показаний свидетелей вы считаете особенно важными?

— Трудно судить. Выводы, как правило, основываются на косвенных данных. Я не нахожу ни одного факта, который допускал бы единственное истолкование. Но ведь и из самых незначительных аргументов, если собрать их достаточно, порой складывается показательный итог. Моя копилка мало-помалу растет.

Торндайк похвалил мои заметки и поехал по делам на Ломбард-стрит, а я — к пациенту, проживавшему в одном из аристократических районов. В Невиль-корт я явился строго к назначенному часу. Мисс Беллингэм была в саду и приветливо помахала мне рукой.

— Я почти готова, подождите минутку. Как мило, что мы опять идем в музей! Я часто вспоминаю, как самоотверженно вы помогали мне собирать материал по Амарнским письменам. Не прогуляться ли нам пешком? После шумных улиц в тиши музея ощущаешь особое блаженство. Так что мы будем осматривать?

— Всецело полагаюсь на ваш выбор, — улыбнулся я. — Вы знаете музей гораздо лучше меня.

Она задумалась и вдруг сказала:

— Вы ведь любите загадки, раз интересуетесь нашим семейным делом? Не хотите взглянуть на кладбище, где завещал похоронить себя дядя Джон? Это немного в стороне от музея, но мы не спешим…

Мы свернули на улицу, ведущую к воротам одного из старинных кладбищ Лондона. О живых здесь заботились куда лучше, чем о мертвых. Многие памятники были полуразрушены, другие вообще срыли и отпихнули к задней стене, чтобы расширить асфальтированные дорожки и расставить скамейки для посетителей. Надписи и эпитафии осыпались или стерлись от времени, но и те, что сохранились, не имели смысла, поскольку надгробия оторвали от могил. Хотя на кладбище по контрасту с жарой на пыльных городских улицах было прохладно, тишиной мы, увы, не насладились: у скамеек резвились школьники и кричали так, что спугивали птиц с ветвей.

— Это и есть последнее пристанище родовитого семейства Беллингэмов?

— Да. Но тут похоронено много именитых горожан, например дочь Ричарда Кромвеля. Ее могила сохранилась. Вы что, никогда здесь не бывали?

— Нет, но место кажется мне знакомым.

— Вот как? — удивилась она.

Я осмотрелся вокруг и заметил вдали за оградой строения, обнесенные каменной стеной с деревянной решеткой.

— Вспомнил! — воскликнул я. — За той оградой, выходящей на Генриетта-стрит, расположен анатомический театр, который я посещал, учась в колледже. Там же по учебной программе я произвел первое вскрытие.

— Понятно, — вздохнула мисс Беллингэм. — Значит, материал для занятий был под рукой и в достаточном количестве. Кстати, вот могила, о которой я упоминала.

Мы остановились перед обыкновенной каменной плитой со скромной надписью, извещавшей, что здесь упокоилась Анна, дочь лорда-протектора Ричарда Кромвеля. Я попытался представить стародавние времена, когда в тенистых аллеях Грейс-Инна бряцало оружие и громыхали кованые сапоги воинов; когда нынешний каменный некрополь был простым деревенским погостом, куда, спрыгнув с повозок по пути на рынок в Лондоне, захаживали поселяне и бродили между могильными холмиками.

— Наши фамильные захоронения в том углу, — указала мисс Беллингэм. — Ой, там, кажется, кто-то есть. Видите человека? Похоже, читает надписи. Как не вовремя! Я хотела показать вам могилы.

Я вгляделся и заметил мужчину с записной книжкой, который внимательно разглядывал буквы на камне, а потом присел и стал водить по ним пальцем.

— Это надгробие моего деда, — шепнула мисс Беллингэм.

В ту же секунду человек обернулся и уставился на нас сквозь очки. Мы одновременно вскрикнули от неожиданности: это был мистер Джеллико.

Глава 16

Прощай, Артемидор!

Удивился ли он при виде нас, я не знаю. Его лицо в один миг изменилось, сделавшись неподвижным, как у истукана. Адвокат шагнул в нашу сторону, сжимая в руке раскрытый блокнот и карандаш, чопорно, по-старинному, поклонился и выдержал паузу, предоставив нам начать разговор.

— Какая удивительная встреча, мистер Джеллико! — сказала мисс Беллингэм.

— Да, вы правы, — пробормотал он.

— И какое совпадение, что все мы случайно пришли сюда именно сегодня.

— Если бы никто из нас не пришел сюда, — что случается часто, — это тоже было бы совпадением.

— Разумеется. Но я надеюсь, мы вам не помешали?

— Нет, я уже закончил работу, когда заметил вас.

— Работу? Ваши наблюдения имели отношение к делу, не так ли? — коварно спросил я, чтобы услышать, как он станет выпутываться из неловкой ситуации.

— К делу? — повторил он. — Вы имеете в виду иск Стивенса к приходскому совету?

— Доктор Барклей говорит о деле моего дяди, — сдержанно произнесла мисс Беллингэм, но я заметил, что уголки ее губ слегка дрогнули.

— Вы о наследственной тяжбе?

— Мы о процессе, который инициировал мистер Хёрст, — продолжала Руфь.

— Ах, вот оно что! Но ведь суд вынес постановление, все закончено, иск отклонен. К тому же я не поверенный мистера Хёрста и не оказываю ему юридических услуг. На самом деле, — сквозь зубы процедил он, — я читал надписи на могильных камнях, особенно на надгробии вашего деда, Фрэнсиса Беллингэма. Мне пришла в голову мысль: если все-таки выяснится, что ваш дядя умер, нужно увековечить его память. Кладбище официально закрыто, и получить разрешение на установку нового памятника будет трудно, а добавить надпись к уже имеющейся — гораздо легче. На монументе указано, что он воздвигнут в память Фрэнсиса Беллингэма, поэтому можно дописать: «и его сына Джона Беллингэма». Простите, я вас не задерживаю?

— Нет, нисколько, — заверила мисс Беллингэм. — Мы шли в Британский музей и завернули сюда по пути.

— Надо же! — удивился мистер Джеллико. — Так ведь и я иду в музей к доктору Норбери. Неужели это тоже совпадение?

— Конечно, — лукаво улыбнулась мисс Беллингэм. — Может, пойдем вместе?

Мы вернулись на улицу, и в отместку за нежелательное общество старого адвоката я завел разговор на неприятную ему тему:

— Мистер Джеллико, а ваш клиент не жаловался на здоровье? Вдруг он умер скоропостижно?

Адвокат насторожился и подозрительно взглянул на меня:

— Почему вас, доктор, так волнуют здоровье и дела мистера Джона Беллингэма?

— Профессиональный интерес, я ведь занимаюсь медициной. Но главное то, что мисс Беллингэм и ее отец — мои друзья, мне не безразлично…

— Я понял, — прервал он меня, — однако при чем тут здоровье моего клиента?

— Как же? — изобразил я удивление. — Если он страдал аневризмой, атеросклерозом или другим заболеванием, при котором возможна внезапная смерть, этот факт надо учитывать при решении вопроса: жив завещатель или умер?

— Вы правы, — потупился Джеллико, — я несведущ в болезнях, ведь я — юрист, а не лечащий врач Джона Беллингэма. Состояние здоровья клиента вне моей компетенции. Мистер Джон производил впечатление здорового человека. Таково мое неавторитетное мнение, которое я озвучил на судебном заседании. Больше мне добавить нечего.

— Если это столь важно, — вмешалась мисс Беллингэм, — почему на слушания не пригласили дядиного врача? Он представил бы полную информацию. Мне лично дядя казался крепким, сильным и выносливым. Организм у него имел хороший запас прочности. Не случайно дядя так скоро поправился после несчастного случая.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее, — попросил я Руфь.

— Отец ведь, кажется, говорил вам? Дядя сорвался с высокой скалы и повредил левую ногу. Какой-то сложный перелом… Забыла название.

— Перелом Потта?

— Вот-вот. Кроме того, он разбил оба колена. Сэр Морган Беннет срочно прооперировал его, иначе дядя остался бы калекой на всю жизнь. Представьте себе, недели через три дядя поправился, правда, прихрамывал.

— Он поднимался по ступенькам?

— Легко! Мало того, он играл в гольф и катался на велосипеде.

— Так у него травма надколенников? Это опасная патология.

— Не то слово! По мнению сэра Моргана, редкий случай в медицинской практике, когда подобная операция помогла пациенту; доктор гордился своим искусством, а дядя не знал, как его отблагодарить.

По-видимому, мистеру Джеллико надоело слушать о болезнях, и он переменил тему, спросив:

— Вы идете в египетский отдел?

— Нет, — ответила мисс Беллингэм. — Сегодня мы осмотрим глиняную утварь ХVII века.

Джеллико пустился в пространные комментарии, поражая нас своей исторической эрудицией. Рассказывал он живо и интересно, без схоластики и занудства, и Руфь слушала с любопытством. Наконец мы вошли в здание музея, проследовали мимо крылатых быков из Ниневии и огромных античных статуй и поднялись к египетским мумиям, где когда-то между мной и мисс Беллингэм вспыхнула симпатия, положившая начало нашей дружбе.

— Прежде чем откланяться, — сказал Джеллико, — позвольте показать вам мумию, которую мой друг Джон пожертвовал музею незадолго до своего исчезновения. Факт, вроде бы, обыкновенный, но кто знает? Вдруг он, как нить Ариадны, выведет нас из темного лабиринта к какому-нибудь светлому и разумному объяснению?

Мы приблизились к стеклянной витрине, остановились, и Джеллико устремил на мумию в футляре почти любовный взгляд знатока и истинного ценителя.

— Вы заметили, — обратился он к мисс Беллингэм, — что на мумию нанесен слой смолы?

— Да, — кивнула она, — это портит эстетическое впечатление.

— Зато дает пищу разуму. Главное украшение и надпись не затронуты темным смолистым составом, а между тем именно эти места, с точки зрения древних египтян, нуждаются в предохранении. А вот ноги и спина, где, вероятно, не было надписей, вымазаны смолой так густо, что покрылись коркой.

Он поправил очки, прильнул к стеклу и стал внимательно рассматривать футляр.

— Как доктор Норбери трактует этот феномен? — спросила мисс Беллингэм.

— Считает его загадочным, как и я. Надеется, что когда директор египетского отдела вернется из Гелиополя, то все разъяснит, — у этого ученого колоссальные познания и огромный опыт, в том числе практический: он регулярно участвует в раскопках. Впрочем, извините, господа, мне пора, я и так отнял у вас много времени.

Лицо Джеллико приняло прежнее холодно-отстраненное выражение, он пожал нам руки, манерно поклонился и зашагал к кабинету Норбери.

— До чего странный субъект! — сказала Руфь, когда Джеллико скрылся за дверью. — Именно субъект или существо, я не могу заставить себя думать о нем как о человеке. Я никогда не встречала таких типажей.

— Темная фигура, — скорчил я гримасу.

— Он до того бесчувствен и далек от всего окружающего, словно выполняет на земле миссию стороннего наблюдателя; по-моему, жизнь ему вообще не нужна, он в ней не участвует.

— Однако он оживает, когда речь заходит о египетских древностях.

— Оживает, но становится не человеком, а механизмом, начиненным информацией, усовершенствованной машиной, олицетворяющей науку.

Мы не заметили, как подошли к саркофагу с портретом Артемидора, и моя спутница воззрилась на своего кумира с нескрываемым обожанием. Я, в свою очередь, залюбовался ее красивым нежным лицом, выразительными серыми глазами и только сейчас заметил, как она изменилась со времени нашей первой встречи. Она точно помолодела, стала мягче и милее. Раньше она казалась мне женщиной старше меня, грустной, усталой, холодной и неприступной, а теперь это была кроткая молодая девушка, по-прежнему серьезная, но грациозная и привлекательная. Неужели наша дружба повлияла на Руфь так благотворно? При этой мысли сердце мое сильно забилось. Мне захотелось признаться девушке в своей безграничной любви, чтобы строить радужные планы совместного будущего, но я застеснялся, стряхнул с себя сладостное оцепенение и спросил:

— О чем вы так задумались, прекрасная леди?

Она обернулась, одарив меня сияющим взглядом и обворожительной улыбкой:

— Я размышляла, не ревнует ли меня Артемидор к моему новому другу? Боже, что за глупости, я веду себя, как ребенок! — И она засмеялась тихим счастливым смехом.

— Какой же повод для ревности?

— Ну, видите ли, прежде нас было только двое: я и он. Я ведь никогда не имела друга-мужчину, да и вообще никаких друзей, кроме отца. С тех пор как начались наши бедствия, я осталась одна. Вообще-то я не слишком общительна, но все-таки еще молода, и я не какой-нибудь там ученый сухарь. Так вот я часто приходила сюда, смотрела на Артемидора, витала в облаках и воображала, будто он понимает, как грустна моя жизнь, и сострадает мне. Наверное, смешно, но мне делалось легче.

— Это вовсе не смешно. Мне тоже нравится Артемидор: у него спокойное доброе лицо. Наверняка он снискал любовь всех, кто его знал. Замечательно и мудро, что вы решили скрасить свою жизнь человеческой любовью, которая, если она истинная, побеждает время и восстает из праха веков. Повторяю: это не смешно, и Артемидор не ревнует вас к новому другу.

— Вы меня утешили, — улыбнулась она. — Но с вами страшновато: вы умеете читать чужие мысли, даже у мумий. Так вы ручаетесь за Артемидора?

— Конечно, он ведь сам передал вас мне, чтобы мы подружились. Вспомните-ка!

— Да, вы правы, — кивнула она. — Я еще тогда, в первый раз, когда вы с такой теплотой отнеслись к моим глупым слезам, прониклась к вам симпатией. Между прочим, обратите внимание на эту надпись, словно бы разделенную на две части: одна — чисто декоративная и немного статичная, зато другая — волнующая и эмоциональная.

— Надпись сделана, кажется, по-гречески?

— Да, но в начертаниях букв писец подражал египетской манере. В ней же выполнен и сам портрет. Что касается надписи, то патетику разлуки вряд ли выразишь на каком-то другом языке лучше, чем на греческом.

— Надпись гармонирует с рисунком, — похвалил я с видом знатока.

— Почему я рассказала вам об Артемидоре? — внезапно спохватилась Руфь. — Ума не приложу. Это чисто детская выдумка, в которой я не призналась даже отцу. Выходит, я сердцем чувствовала, что вы меня поймете? — вопрошала она, лаская меня взглядом.

— Я знаю почему, Руфь, — прошептал я со всей страстью. — Потому что я люблю вас больше всех на свете, я с самого начала полюбил вас, и вы ощутили это и назвали симпатией.

Она вспыхнула, потом побледнела и посмотрела на меня растерянно, почти с испугом.

— Что такое, дорогая? — забеспокоился я. — Я смутил вас? Простите, пожалуйста. Мне следовало сдерживаться, но я и вправду люблю вас. Вы милая, прелестная девушка. Неужели вы осуждаете меня за мои чувства?

— Нет, не осуждаю, — робко произнесла она, — но мне не следовало всего этого допускать; у нас ничего не выйдет, Поль. Между нами не может быть ничего, кроме дружбы.

Будто чья-то холодная рука схватила меня за сердце — леденящий страх, что я теряю все самое дорогое, наполняющее мою жизнь смыслом.

— Почему? — спросил я. — Разве боги благоволят кому-то другому?

— Нет, — помотала она головой, — совсем не то.

— А что? Вы меня пока не любите? Не беда. Рано или поздно вы ответите мне взаимностью, а я стану терпеливо ждать, как Иаков Рахиль, если только вы не прогоните меня решительно и бесповоротно.

Она сжала губы, словно испытывала физическую боль, опустила глаза и прошептала:

— Есть препятствие, увы, непреодолимое. Но раскрыть вам эту тайну я не могу.

— Руфь, милая, неужели все так печально? Я не желаю от вас отказываться. Вы ведь не лишите меня надежды?

— Мне жаль вас огорчать, но давайте пока не будем встречаться. Если со временем вы меня простите, мы возобновим дружбу.

— Простить вас? — опешил я. — Да вы ангел, сошедший с небес! Что бы ни случилось, вы — мой самый бесценный друг на свете.

— Спасибо, Поль. Вы безгранично добры ко мне, а теперь отпустите меня. Мне хочется уединения.

Она изменилась в лице, задышала тяжело и часто, пальцы ее задрожали. Ничего не понимая, я машинально спросил:

— Мне нельзя проводить вас?

— Нет! — Губы ее скривились, и она едва сдержала рыдание. — Ради бога! Я пойду одна. Так нужно. Не терзайте меня!

— Хорошо, Руфь, но если препятствие, которое нас разделяет, исчезнет, дайте мне знать, умоляю вас! Помните, что я буду любить и ждать вас хоть до могилы.

Она сжала мою руку и сквозь слезы прошептала:

— Да, я обещаю. Прощайте.

Я долго следил через распахнутую дверь, как Руфь уходила, и видел ее отражение в зеркале на площадке, где моя возлюбленная остановилась и вытерла глаза.

Глава 17

Палец-обвинитель

Что я делал дальше, помню плохо: кажется, бесцельно шатался по улицам, пока не спохватился, что давно пора в амбулаторию. Остаток дня прошел, как в тумане, а около восьми часов, когда я сидел в кабинете, убеждая себя, что готов к неизбежному, в дверь постучали, и посыльный подал мне запечатанный пакет. При виде знакомого почерка в висках у меня застучало, глаза застила пелена, так что я вместо обычной своей подписи еле нацарапал на бланке какую-то безобразную закорючку. Едва я остался один, как запер дверь изнутри, вскрыл пакет и, вынимая письмо, выронил на стол крошечную коробочку. Коротенькое послание я прочел несколько раз с чувством осужденного, которому сообщили об отсрочке казни.

«Дорогой Поль, простите меня, что я ушла сегодня так внезапно и оставила Вас в крайнем расстройстве. Я немного успокоилась, шлю Вам привет и умоляю не переживать. Прошу од одном: если Вы меня любите, не выпытывайте то, о чем я не хочу говорить. Мне горько, что я не отвечаю Вам взаимностью и что я так и не отблагодарила Вас за все добро, которое Вы для меня сделали. Мне и моему отцу, который очень к Вам расположен, будет Вас не хватать, но нам лучше не встречаться, пока не восстановятся наши прежние отношения, — если, конечно, это когда-нибудь случится.

Посылаю Вам кольцо, которое мне подарил дядя. У Вас, я заметила, тонкие пальцы, и Вам оно наверняка подойдет. Во всяком случае, сохраните его на память о нашей дружбе. На нем изображено Око Озириса — мистический символ, к которому я, как и дядя, испытываю сентиментально-суеверное пристрастие. Дядя также носил на груди ярко-красную татуировку — Око Озириса. Оно обозначает, что великий судья мертвых смотрит с неба на людей и следит, чтобы справедливость и истина всегда побеждали. Поручаю Вас Озирису; да будет его Око на Вас, и да сохранит Вас в отсутствие Вашего любящего друга

Руфи».

«Хорошее письмо, — подумал я, — спокойное и сдержанное, как и его автор, но малоутешительное, хотя в нем и сквозит искренняя привязанность».

Я отложил его и, раскрыв коробочку, стал рассматривать кольцо. Да, это была копия, но очень точно передававшая уникальность оригинала; к тому же кольцо напомнило мне дарительницу. Нежное и тонкое, оно, изготовленное из золота, серебра и инкрустированное красной медью, поражало неповторимой изысканностью. Едва я надел его на палец, изящный глазок из голубой эмали взглянул на меня так ласково, что я ощутил себя в магической власти древнего суеверия.

Мне повезло, что в тот вечер на прием не пришел ни один пациент, и я сумел написать Руфи длинный ответ. Приведу лишь концовку:

«Дорогая, обещаю: я и словом не обмолвлюсь на запретную тему и готов смиренно и терпеливо ждать, верить и надеяться. Но даже если моим мечтам не суждено сбыться, Вы, дорогая Руфь, навсегда останетесь для меня бесценным сокровищем; когда-нибудь, лет через сто, мы будем сидеть рука об руку, седые, в морщинах, уперев подбородок в костыль, по-старчески ворчать и по-дружески болтать о том, какой рай ждал бы нас на земле, будь на то воля всеблагого Озириса. Клянусь, мне и этого достаточно — я сочту себя счастливейшим из смертных, потому что Ваша дружба, Руфь, лучше любви всех женщин мира. Уверяю Вас, что поборол отчаяние, взял себя в руки и даже улыбаюсь при мысли, что у нас с Вами все впереди, что Око Озириса оградит нас от несчастий и несправедливостей и принесет удачу.

Ваш верный и любящий друг

Поль».

Я написал адрес, заклеил конверт, сам отнес его и опустил в ящик. Первые после разлуки дни я точно барахтался в пустоте и не желал видеть никого, даже пациентов. Я не искал с Руфью встреч, считая просьбу своей повелительницы законом. Но жизнь взяла свое: мне стало скучно и захотелось человеческого общества. Как-то вечером я вспомнил о своих друзьях из Темпла, с которыми не встречался больше недели. Поужинав и набив трубку, я отправился по знакомому адресу и возле парадной двери столкнулся с профессором, державшим в руках фонарь, два складных стула и книгу.

— Барклей! — воскликнул Торндайк. — А мы с Джервисом уже забеспокоились, куда вы подевались?

— Давненько я у вас не был, много работы.

— Признаться, выглядите вы неважно, похудели и осунулись. Наверное, Феттер-лейн так неблаготворно на вас действует?

— С ним почти закончено. Через десять дней Бернард возвращается из круиза и забирает у меня всех своих пациентов. Куда вы собрались со стульями?

— Решил посидеть у решетки сада. Там прохладнее, чем в комнатах. Если чуть-чуть подождете, я захвачу третий стул, хотя Джервис вернется нескоро.

Профессор взбежал по лестнице, взял стул, и мы со всей амуницией отправились в спокойный уголок в начале аллеи, где расставили стулья и повесили на решетку фонарь, после чего я спросил:

— У вас есть новости по делу о наследстве Беллингэма?

— К сожалению, ни одной. Все мои розыски не увенчались успехом. Конечно, собраны значительные данные, и все они не противоречат друг другу, но я не привык делать выводы, не базируясь на чем-то совершенно определенном и незыблемом. Я добиваюсь либо подтверждения, либо отрицания своих гипотез, и мне требуются новые доказательства.

— Я и не знал о значительных данных.

— Ну что вы! — удивился Торндайк. — Вы осведомлены не хуже меня. У вас в руках все существенные факты. Видимо, вы просто не сопоставили их, не докопались до сути, а то пришли бы к интересным умозаключениям.

— Вы не поделитесь ими со мной?

— О нет, не просите. Пока я провожу расследование, я не сообщаю о своих подозрениях, а также промежуточных выводах никому, даже Джервису. Так я ограждаю себя от досадных упущений, о которых впоследствии приходится жалеть. Не подумайте, будто я вам не доверяю, но в первую очередь я забочусь об интересах своего клиента. Моя стратегия — держать неприятеля в неизвестности.

— Да, конечно, я не должен был спрашивать.

— У вас нет в этом необходимости, — улыбнулся Торндайк. — Когда вы соберете воедино все кирпичики, то поймете, как выстроить дом. — Профессор тревожно взглянул на меня и вдруг спросил: — Что с вами, Поль? Вы будто в прострации. Личные неприятности? Переживаете из-за своих друзей?

— Нет, не особенно, — уклонился я от ответа, — хотя перспективы у них не слишком обнадеживающие.

— Все не так плохо, как вам кажется. Меня поражает другое: ваша веселость куда-то испарилась. Я не привык докучать людям и лезть к ним в душу, но если вам нужен совет, вы не встретите отказа, и не забывайте: мы — старые друзья, и вы — мой ученик.

Я с благодарностью посмотрел на него, вздохнул и выложил всю историю своего романа, сначала застенчиво и сдержанно, а затем все доверчивее и свободнее. Он слушал, почти не перебивая, а когда я закончил, мягко опустил руку мне на плечо:

— Вам не повезло — такое случается. Я вам сочувствую, но ведь девушка ясно дала понять, что тут не замешан другой мужчина.

— Тогда как объяснить ее поведение? Я день и ночь ломаю голову, но не нахожу никакой серьезной причины, кроме одной: Руфь не любит меня. Но, по-моему, это временное состояние, а она твердит о каком-то непреодолимом препятствии.

— Нет смысла блуждать в потемках, — сказал Торндайк, — когда брезжит свет.

— Какой свет? — встрепенулся я. — Я ничего не вижу.

— Вы упускаете некоторые обстоятельства, касающиеся мисс Беллингэм. Она, вероятно, тоже не учитывала их. Давайте разберемся, каково ее действительное положение в связи с исчезновением ее дяди.

— Я ума не приложу, о чем вы.

— Ну-ну, посмотрите фактам в глаза. Следствие разрабатывает версию — заметьте, я не говорю, что разделяю ее, — будто Джон Беллингэм отправился в Вудфорд уже после визита в Элтем. Допустим, коллекционер попал в дом своего брата Годфри, а потом беднягу уже никто не видел живым. В парадную дверь он не входил, но имелась задняя калитка со звонком, который раздавался в библиотеке. Припомните: когда в усадьбу приехали Хёрст и Джеллико, мистер Годфри только что откуда-то вернулся. До этого мисс Беллингэм сидела в библиотеке одна, и именно тогда, как предполагает следствие, туда зашел ее дядя. Вот каков расклад событий, дорогой Барклей. Доказательств нет, но, пока Джона Беллингэма не найдут живого или мертвого, этот вопрос будет висеть, как дамоклов меч. Джордж Хёрст в целях самозащиты вылезет из кожи вон, но подтасует факты так, чтобы снять подозрения с себя и перенести их на другое лицо. Разумеется, на мисс Беллингэм.

Я замер от ужаса, после чего меня охватило бешенство.

— Черт возьми! — закричал я, вскакивая со стула. — У кого хватит дьявольского нахальства заподозрить тихую, скромную, слабую девушку в жестоком, разнузданном убийстве?

— Посыплются намеки, полиция начнет копаться. Мисс Беллингэм знает об этом, вот и отказывается соединиться с вами брачными узами. Рисковать — значит втянуть вас в процесс, запятнать ваше честное имя неприятной, порочащей гласностью.

— Ах, перестаньте! Ужасная ситуация. Но я не о себе думаю — я рад бы разделить несчастья Руфи, будь они неизбежны. Но ведь одна мысль об этом — кощунство и святотатство.

— Разделяю ваше негодование, но вы не должны обижаться на то, что я с такой прямотой посвятил вас в козни врагов мисс Беллингэм. Идет расследование, и каждому подлому субъекту хочется выставить себя в выгодном свете.

— Вы намекаете на преднамеренное коварство, на заговор, так?

— Я убежден в отсутствии случайностей. В невиновности мисс Беллингэм я не сомневаюсь; все подстроено умышленно и с определенной целью — сбить судей с толку и навести на ложный след. Я жду — и вовсе не с христианским терпением, — когда удастся схватить за щупальца того паука, что плетет хитроумную и злодейскую сеть.

— Чего конкретно вы ждете?

— Неизбежной ошибки, — объявил он, — которую совершает всякий, даже самый ловкий преступник. До сих пор о нем ничего не было слышно, но сейчас он наверняка что-то предпримет, и тогда он у меня в руках.

— А если он не проявится?

— Иногда приходится бороться с типами, дошедшими в своих мерзостях до совершенства. Правда, я таких виртуозов еще не встречал, но не отрицаю их существования.

— И что же? Будем сидеть и смотреть, как погибают наши друзья?

— Мне пока нечем вас обнадежить, — вздохнул Торндайк, и мы оба погрузились в мрачное раздумье, после чего я предложил профессору любую посильную помощь в его расследованиях. — Замечательно, — согласился он. — Это логично, правильно и весьма уместно. Я верю, вы справитесь.

— Что надо делать? — с нетерпением спросил я у него. — Когда приступать?

— Не торопитесь, спешка — не гарантия успеха. Джервис взял отпуск, и фактически с сегодняшнего вечера он — вольная птица. Приближаются каникулы, дел немного, и я обойдусь без него. Доктор Бернард возвращается, и скоро у вас появится свободное время. Не хотите переселиться ко мне и занять место Джервиса? Так вы принесете больше пользы. Опыта у вас маловато, но его с лихвой компенсирует энтузиазм, который вы непременно проявите, если придется предпринять что-то решительное по делу Беллингэмов. Вы согласны?

— Я, конечно, не Джервис, — сказал я, — но клянусь помогать вам всеми доступными способами. Спасибо за доверие. Я готов чистить вашу обувь, лишь бы не стоять в стороне от горестей бедной Руфи и ее отца.

— Ладно, переезжайте ко мне на постоянное жительство, как только передадите практику Бернарду. Располагайтесь в комнате Джервиса — в последнее время он ей почти не пользовался; там уютно, вам понравится. Вот мой ключ, возьмите, дома у меня есть запасной; в общем, с настоящей минуты моя квартира к вашим услугам.

Я от души поблагодарил профессора, хотя понимал: он пошел мне навстречу не потому, что рассчитывал на какую-то пользу от меня, а скорее ради моего успокоения. В этот момент раздались быстро приближающиеся шаги.

— Вот и Джервис, — улыбнулся Торндайк, — сейчас сообщим ему, что вы будете его преемником.

Торндайк направил фонарь на дорожку, и через пару минут перед нами предстал его компаньон с пачкой газет под мышкой. Узнав меня в тусклом свете, он посмотрел исподлобья и повел себя скованно, будто мое присутствие мешало ему. Решение Торндайка о назначении меня заместителем Джервис выслушал спокойно, но слегка нахмурился и обошелся без своих обычных шуточек. Я опять поймал на себе его косой взгляд, полный не то любопытства, не то неудовольствия, и совершенно мне непонятный.

— Надеюсь, Барклей справится с новыми обязанностями; во всяком случае, тебе, дружище, лучше оставаться здесь, чем с Бернардом, — произнес Джервис с такой слащавой заботливостью, что Торндайк, как и я, почувствовал неладное и, дабы разрядить напряженную обстановку, спросил:

— Какие новости, мой ученый собрат? Весь вечер на улицах кричали мальчишки-газетчики, и я вижу у вас целую пачку газет. Что-нибудь стряслось?

— Вот именно, — помрачнел Джервис. — Нет смысла ходить вокруг да около: Барклею лучше узнать от меня, чем от злопыхателей, — добавил он, вытащил из пачки несколько газет и передал одну мне, а другую — Торндайку.

Странное поведение и зловещие слова Джервиса испугали меня. С колотящимся сердцем я развернул газету. Моя смутная тревога сменилась настоящим ужасом, когда я увидел строчку, которая будто уставилась на меня пылающими заглавными буквами: «ПРОПАВШИЙ ПАЛЕЦ ОБНАРУЖЕН В ВУДФОРДЕ». Статья была короткая, и я пробежал ее в одну минуту.

«С тайны, окружавшей расчлененный труп, фрагменты которого нашли в Кенте и Эссексе, кажется, сдернут последний покров. Напомним: следствие изначально разрабатывало версию, что останки принадлежат мистеру Джону Беллингэму, без вести пропавшему около двух лет назад при подозрительных обстоятельствах. Фаланга безымянного пальца, отсутствовавшая на скелете левой руки, найденном в Сидкапе, обнаружена на дне колодца вместе с кольцом, которое, как установлено, постоянно носил мистер Джон Беллингэм.

Дом, в саду которого расположен колодец, принадлежал покойному, и некогда там проживал его брат, мистер Годфри Беллингэм. Однако вскоре после исчезновения Джона Беллингэма его брат оставил дом и переехал; с тех пор он пустовал. На днях новый арендатор приступил к благоустройству усадьбы и чистке колодца. Пользуясь случаем и имея на руках соответствующее предписание руководства, инспектор полиции Бэджер спустился в колодец и извлек из тины три кости и кольцо. Таким образом, подлинность останков отныне не подлежит сомнению. Остается выяснить, кто убил Джона Беллингэма? Напомним, что брелок-скарабей, по-видимому, оторвавшийся от цепочки часов, был найден на участке, прилегавшем к тому же дому, причем в самый день исчезновения Джона Беллингэма. Насколько важны эти факты, решит следствие».

Я опустил газету и тупо уставился на Джервиса, который хмуро разглядывал носки своих ботинок. Меня словно поразил удар, парализовавший мыслительные способности, — перед глазами поплыли круги, в голове зазвенела пустота. Спокойный деловитый голос Торндайка вывел меня из шокового состояния:

— Будьте благоразумны и не терзайтесь попусту, Барклей. Никакого кошмара нет, время все расставит по местам. Отправляйтесь домой, примите брому и спать. Надо побороть потрясение — силы вам еще понадобятся.

Я, как лунатик во сне, сполз со стула и протянул Торндайку руку. Даже при слабом освещении и своей подавленности я заметил, что лицо профессора приняло такое выражение, какого я ни разу не видел: это был лик Неизбежного — ужасного, грозного, неумолимого.

Друзья проводили меня до ворот сада, где нас обогнал какой-то человек, похоже, очень спешивший. Возле домика привратника он бросил на нас быстрый взгляд через плечо, но не замедлил шаги и не поклонился. При свете фонаря я узнал его, и сердце мое болезненно сжалось и заныло: это был мистер Джеллико.

Я попрощался с Торндайком и Джервисом и направился в Невиль-корт. Что меня толкало, одному Богу известно. Инстинкт вел меня туда, где жила моя возлюбленная, вероятно, еще не ведавшая, что над ее головой, словно топор палача, нависла страшная и несправедливая угроза. При входе на площадь стоял, прислонившись к стене, неизвестный рослый господин крепкого сложения, пристально посмотревший на меня. У калитки дома я остановился: окна были темны, значит, все спали. Немного успокоившись, я двинулся к Нью-стрит, где тоже прохаживался высокий, коренастый мужчина, который вопросительно, будто с немым укором, воззрился на меня. Я повернул назад к калитке знакомого дома и почти кожей ощутил, что тот человек крадется за мной. От неожиданности я вздрогнул, и меня осенило: это переодетые в штатское полицейские.

В первый момент мной овладело слепое бешенство. Мне захотелось броситься на наглеца и отомстить за оскорбление, которое он наносил моим друзьям своей слежкой. Но я одернул себя и не издал ни звука. Я осознал весь ужас происходящего, и на лбу у меня выступил холодный пот, уши заложило, а ноги как будто одеревенели.

Глава 18

Джон Беллингэм

Я не выполнил просьбу мисс Беллингэм и наутро вопреки ее воле явился в дом, поскольку убедил себя, что в трудную минуту мое место — рядом с любимой девушкой. В конце концов, всякий истинный друг поступил бы точно так же. Бедняжка примирилась с неизбежным, а что ей еще оставалось? С утра до ночи на каждом углу газетчики выкрикивали тревожные новости; у столбов, оклеенных пожелтевшими листами, собирались зеваки, и всегда находились желающие зачитать возбужденной толпе отрывки, содержащие наиболее омерзительные подробности. Беллингэмов пока ни в чем не обвиняли, но отдельные комментарии язвительных репортеров вызывали у меня зубовный скрежет. Никогда не забуду, как я страдал при виде расклеенных повсюду статей, бросавших тень на мою возлюбленную и ее отца, и при виде сновавших вокруг дома на Невиль-корт сыщиков, которые следили за мистером Годфри и его дочерью, как за преступниками. Меня полицейские запомнили и вскоре начали узнавать в лицо; мы даже обменивались приветствиями и краткими репликами, словно соседи. Я и вправду проводил в доме номер сорок девять немало времени, стараясь беседами и шутками отвлечь своих друзей от мрачной действительности; я даже попытался сделать хозяйку, мисс Оман, своей союзницей, но она разрыдалась и попросила меня не мучить ее.

Я и потом часто видел ее с влажными глазами и интересовался, чем она расстроена, но женщина отмалчивалась или говорила, что огорчилась из-за недавно принятого парламентом постановления о бракоразводных процессах. Мистер Беллингэм то гневался, брызжа слюной, то паниковал, то погружался в прострацию, чего я боялся больше всего. Руфь была единственной, кто владел собой, но и она не могла скрыть страха перед опасностью. Она вела себя спокойно, точнее, сдержанно, но в ее приветливости чувствовался привкус горечи. Со мной Руфь держалась кротко и мило, без малейшей холодности, но сердце мое переворачивалось при виде того, как бедняжка бледнеет и тает, словно свечка, как ее серые глаза заволакиваются слезами при мысли о грядущей судьбе.

Чего выжидает полиция? Когда обрушится удар? Есть ли шанс на спасение? Эти вопросы неотступно преследовали нас три дня, а на четвертый, когда я вел вечерний прием в амбулатории, битком набитой пациентами, появился Полтон с запиской от Торндайка. Я прочел следующее:

«Доктор Норбери известил меня, что получил письмо из Берлина от Ледербогена — авторитетного специалиста по восточным древностям, он упоминает об англичанине-египтологе, которого встретил в Вене примерно год назад. Имени этого англичанина он не помнит, но в письме есть подробности, которые заставили доктора Норбери предположить, что речь идет о Джоне Беллингэме.

Приезжайте ко мне сегодня в полдевятого вместе с мистером и мисс Беллингэм. Я хочу познакомить их с доктором Норбери и обсудить детали письма. Ввиду важности вопроса прошу непременно выполнить мою просьбу».

Вмиг во мне вспыхнула надежда, и я ощутил такую легкость, будто сбросил с плеч тяжелый груз. Не все потеряно! Мы разрубим этот гордиев узел и, пока не поздно, распутаем дело. Я быстро черкнул две записки: одну — Торндайку, другую — Руфи, сообщая ей о предстоящем визите, — и передал их Полтону.

Мне повезло: поток пациентов схлынул, я управился еще до восьми и сразу поехал в Невиль-корт. Красные лучи заходящего солнца уже бледнели на крышах и дымовых трубах, вечерние тени сгущались в углах и нишах. Чтобы перевести дух, я немного побродил по кварталу, рассматривая знакомые дома и прохожих. Когда я вошел в калитку, Руфь стояла на пороге дома и разговаривала с мисс Оман. Увидев меня, она затворила дверь и пошла навстречу, на ходу протягивая мне руку:

— Как вы аккуратны! Часы как раз бьют восемь.

— Да, — кивнул я, — а где ваш батюшка?

— Он почувствовал себя нехорошо и лег в постель, я не решилась его беспокоить: он и вправду нездоров. Это тягостное состояние убьет его, если продолжится.

— Будем надеяться, что оно вот-вот закончится, — сказал я, но прозвучали мои слова неубедительно.

— Да, — прошептала Руфь, и мы вышли на улицу, но моя спутница вдруг остановилась и оглянулась по сторонам.

— Вы кого-то ищете?

— Сыщика, — ответила она. — Он так долго выжидал меня, что будет жаль, если я проскользну незамеченной. Но он куда-то подевался.

Я и не предполагал, что Руфь догадалась о слежке, и ее сарказм резанул мне слух, как в день нашего знакомства. В то же время меня поразило достоинство, с каким она переносила свои несчастья. Я рассказал ей об известии, полученном доктором Норбери из Берлина.

— Так вот в чем суть! — воскликнула Руфь, но в ее голосе послышалась не радость, а скорее тревога.

— Вы, кажется, не придаете данному факту особого значения, а по мне, так он крайне важен.

— Во-первых, он не согласуется с характером дяди Джона. Не представляю себе, что дядя жив, но ведет себя, как последний идиот, — он таким не был. Зачем ему прятаться и водить всех за нос? Во-вторых, этот факт противоречит обстоятельствам: останки и впрямь найдены, в том числе пресловутый палец. Что прикажете думать?

— Не исключена роковая ошибка, — ответил я. — На костях не написано, что они принадлежат вашему дяде.

— А кольцо? — печально улыбнулась она.

— Простое совпадение. Вы заказывали копию древнего украшения ювелиру. Случай не единичный — другие клиенты могли поступить так же. Кроме того, — с жаром прибавил я, — мы с вами вообще не видели это кольцо. Вдруг оно вовсе не такое, как у вашего дяди?

— Милый Поль, — покачала она головой, — к чему обманываться? Наверняка это скелет дяди Джона. Он мертв, нет сомнений. Кроме моего отца, вас, еще двух-трех наших друзей и убийцы, все остальные с подачи репортеров считают, что дядю убили либо я, либо Джордж Хёрст. С обнаружением кольца задача упростилась, ибо оно точно указывает на меня. Удивляюсь, что меня до сих пор не арестовали.

Ее пропитанные отчаянием бесстрастные рассуждения лишили меня остатков мужества и последних сил что-либо возразить, но потом я вспомнил спокойную уверенность Торндайка и ухватился за нее, как утопающий за соломинку.

— Один из наших друзей, — объявил я, — непоколебим в своих убеждениях. Это доктор Торндайк, который верит, что раскроет дело, несмотря на все трудности.

— Помоги ему Бог, однако и он не застрахован от крушения надежд, — возразила Руфь, — впрочем, скоро все выяснится.

— Странно, окна в квартире темные, — сказал я, когда мы пересекали улицу перед домом Торндайка.

— Да и ставни не закрыты. Его, похоже, нет дома.

— Как же так? Ведь он пригласил нас и вашего отца. Тут что-то неладно. Профессор пунктуален во всем, особенно во времени.

Мы поднялись по лестнице и увидели клочок бумаги, прикрепленный к дубовой двери. В глаза мне бросилась фраза: «На столе записка для П. Б.»; я открыл дверь своим ключом, зажег лампу, схватил листочек и прочел вслух следующее:

«Друзья! Извините за непредвиденное изменение в программе. Мистер Норбери настоял на том, чтобы во избежание лишних пересудов я провел свой эксперимент до того, как возвратится с раскопок директор египетского отдела. Почтенный доктор готов начать сегодня же и приглашает мистера и мисс Беллингэм в музей. Пожалуйста, привезите их прямо туда. Швейцары предупреждены и проводят вас в кабинет. Полагаю, что наша встреча окажется полезной и прольет свет на важные обстоятельства.

Доктор Торндайк».

— Вы не сердитесь? — спросил я Руфь.

— Напротив, я довольна. С музеем у нас, Поль, связано столько приятных воспоминаний! — растроганно промолвила она и повернулась к выходу.

У ворот Темпла я вызвал экипаж, и мы помчались на северо-запад.

— Доктор Норбери в четвертом египетском зале, — сообщил швейцар и повел нас, освещая путь фонарем, через анфиладу огромных помещений.

Фонарь покачивался и бросал слабые отблески, прорезывая мрак, мимоходом выхватывая экспонаты в витринах и вновь погружая их в небытие. Идолы то взирали на нас круглыми вытаращенными глазами, то уплывали во тьму. Грубо раскрашенные маски, освещаемые дрожащим фитилем, напоминали бесовские рожи, строившие нам гримасы, когда мы проходили мимо. Скользя по высоким статуям, луч света на миг словно бы оживлял их, и казалось, что они тайком следят за нами, чего-то выжидают и вот-вот зашевелятся, сойдут с постаментов и устремятся в погоню. Мне стало страшно, и Руфи, вероятно, тоже, потому что она прильнула ко мне и прошептала:

— Видели мраморного полинезийца? Мне померещилось, что он сию секунду прыгнет на нас, и я едва сдержала крик.

— Жутковато, — согласился я, — но все позади, эти чудища нас уже не поймают.

Швейцар вывел нас на площадку, потом мы обогнули северную галерею и вошли в четвертый египетский зал. Дверь с противоположной стороны распахнулась, послышалось какое-то жужжание, и мы увидели Джервиса: он встал на цыпочки и помахал нам рукой.

— Ступайте как можно тише, — попросил он, и мы вслед за ним попали в большое помещение, где горела одна-единственная лампа, поэтому почти все пространство утопало во тьме.

Мы сели на заранее приготовленные стулья, и я покрутил головой по сторонам, заметив, что, кроме Джервиса, тут еще трое: Торндайк с часами в руке, седой господин, похоже, доктор Норбери, и какой-то невысокий мужчина, предположительно Полтон, — в дальнем конце залы ничего не было видно. На переднем плане я различил два столика на подставках; к каждому из них был протянут резиновый шланг, опущенный в ведро. Я посмотрел в глубину комнаты и похолодел от страха: в слабом свете мне почудился зловещий силуэт виселицы. Взяв себя в руки, я вгляделся и понял, что это не виселица: к верхней перекладине крепилась объемная стеклянная чаша без дна, внутри которой располагался прозрачный шар с зеленым отливом. В центре шара мерцало ярко-красное пятно. Странное жужжание оказалось не чем иным, как звуком прерывателя; шар, очевидно, являлся трубкой Крукса; красное пятно представляло собой внутрисветящийся, докрасна раскаленный круг антикатода. Я догадался: проводится съемка икс-лучами, но зачем? Напрягая зрение, я попытался рассмотреть продолговатый предмет на полу под шаром, и тут раздался бодрый голос доктора Норбери:

— Странно, профессор, что вы выбрали столь сложный объект, как мумия. По-моему, проще и нагляднее было взять деревянную фигуру.

— Преимущество мумии в разнообразии материалов, — возразил Торндайк и обратился к мисс Беллингэм: — Леди, ваш отец часом не заболел?

— Он нездоров, — кивнула Руфь, — и мы решили, что я отправлюсь одна. Я немного знакома с господином Ледербогеном: одно время, приезжая в Англию, он останавливался у нас дома.

— Надеюсь, — вмешался доктор Норбери, — что побеспокоил вас не напрасно. Господин Ледербоген пишет: «Еще хочу рассказать о нашем знакомом бродяге-англичанине…» Мне кажется, так он называет вашего дядю.

— Мой дядя — бродяга? — нахмурилась Руфь. — Что за шутки?

— Не волнуйтесь, — успокоил ее доктор Норбери. — Лучше сами взгляните на письмо. Но мы не можем обсуждать эту тему во время сеанса, так ведь, доктор?

— Давайте подождем до окончания опыта, — сказал Торндайк, — и погасим свет. Выключайте, Полтон.

Зеленый огонек исчез. Жужжание замедлилось и прекратилось. Торндайк и Норбери встали, направились к мумии и осторожно приподняли ее, а Полтон вынул из-под нее огромный черный пакет. Единственную лампу потушили, и комната погрузилась в кромешную тьму, пока над одним из столов не вспыхнул яркий оранжево-красный свет.

Сбившись в кружок, мы наблюдали, как Полтон — главный жрец этой мистерии — извлек из пакета большущий лист бромистой бумаги, положил его на столешницу и стал смачивать кистью, окуная ее в ведро.

— Я думал, в таких случаях употребляют пластинки, — пробормотал доктор Норбери.

— Так и есть, но шестифутовых пластинок не выпускают, поэтому я заказал специальную бумагу.

Затаив дыхание, мы следили, как на поверхности проступают очертания фигуры. С полминуты мы не замечали никаких изменений, но мало-помалу края бумаги потемнели, и мы различили светлое пятно с контуром мумии. Вскоре серые края сделались почти черными, но контур мумии по-прежнему белел. Наконец белесое пятно затянулось серой дымкой, и, когда серый цвет сгустился, из него, точно светло-серое привидение, «выполз» страшный скелет.

— У меня такое ощущение, будто я присутствую при нечестивом обряде; мурашки по коже, жуть, — поежился доктор Норбери, указывая на скелет, теперь резко выделявшийся на темном фоне. — Хватит проявлять, иначе вы растеряете все кости.

— Мне надо, чтоб и они потемнели, — спокойно отреагировал профессор, — на случай, если там застряли металлические предметы. У нас в запасе три листа бумаги, этого достаточно. — Торндайк склонился над столом и уставился в середину грудной клетки, а мы замерли, не спуская с него глаз. — Полтон, — велел он, — давайте гипосульфит.

Полтон, только и ждавший команду, отвинтил кран дренажной трубы, моментально спустил проявитель и залил фиксаж.

— Ого, — вырвалось у Норбери, когда свет упал на фотографию, — вы и вправду ничего не растеряли.

В эту минуту Руфь коснулась моего локтя, сначала легонько, а потом сжала его крепко и нервно. Я почувствовал, как дрожат ее пальцы, заметил мертвенную бледность ее лица.

— Не выйти ли нам в галерею? — предложил я. — Здесь душно и жарко, помещение дано не проветривали.

— Нет, — заявила она, продолжая держать меня за локоть, — я останусь. Мне уже лучше.

Торндайк внимательно посмотрел на нее и хотел что-то сказать, но доктор Норбери опередил его вопросом:

— Почему некоторые зубы мумии кажутся на снимке белее других?

— Белизна определяется присутствием металла, — пояснил профессор.

— Значит, на зубах пломбы? Любопытнейший факт! Я читал, что древние египтяне, высшая каста, разумеется, применяли пломбы из золота, врачи даже изготавливали искусственные зубы, но подобных экспонатов я не видел, и в нашем музее их нет. Надо бы распеленать и тщательно обследовать эту мумию. Все ли зубы запломбированы одним и тем же металлом? Похоже, нет — они не одинаково белые.

— Те зубы, что выглядят белыми, запломбированы золотом, а вот этот сероватый зуб, — указал Торндайк, — вероятно, оловом.

— Ох, как интересно! — всполошился Норбери. — Уникальный экспонат! А что вы думаете вот об этом пятнышке в верхнем отделе грудной кости?

— Это Око Озириса, — нерешительно промолвила Руфь.

— Господи! — хлопнул себя по лбу доктор Норбери. — Как я сразу не догадался? Вы совершенно правы, очаровательная леди. Око Горуса, или Озириса, если предпочтительнее такое название. Наверняка этот символ вызолочен на одном из слоев ткани.

— Для позолоты снимок слишком нечеткий, — сказал Торндайк. — Это татуировка, выполненная киноварью.

— Почему киноварью?

— Татуировка углем не оставила бы такого заметного пятна.

— По-моему, вы ошибаетесь, — насупился доктор Норбери, — мы проверим вашу гипотезу, если директор отдела позволит снять с мумии пелены. А вот эти маленькие штучки у колен тоже металлические?

— Да, и они не у колен, а в самих коленях: это фрагменты серебряной проволоки для скрепления травмированных надколенников.

— Вы уверены? — воскликнул Норбери, с восторгом глядя на белые пятнышки. — Что же получается? Мумия писца Себекхотепа, которую мы считали самой обыкновенной, — бесценная диковина? Раритет мирового значения? Единственный и неповторимый?

— Да, несомненно, — кивнул Торндайк.

— Благодаря вашим замечательным исследовательским способностям, профессор, мы сделали величайшее открытие. Бедный Джон Беллингэм! Он и не подозревал, какое сокровище оставляет музею. Как бы я хотел, чтобы он знал это и радовался вместе с нами! Чтобы он сейчас находился здесь!

Торндайк дождался, пока Норбери замолчит, и бесстрастно произнес:

— Джон Беллингэм здесь, доктор. Вот он.

Норбери отпрянул и уставился на Торндайка:

— Эта мумия — тело Джона Беллингэма? Как прикажете вас понимать? Она экспонировалась в музее за три недели до того, как он исчез.

— Нет, — покачал головой Торндайк. — Вы и мистер Джеллико видели Джона Беллингэма живым четырнадцатого октября, более чем за три недели до того, как мумия покинула дом на Куин-сквер. После этой даты ни один человек, кто знал Беллингэма и мог бы удостоверить его личность, не встречал его ни живым, ни мертвым.

— Но как тело Джона Беллингэма попало в футляр?

— Надо поинтересоваться у мистера Джеллико.

Повисла пауза, после чего Норбери, словно спохватившись, спросил:

— А где Себекхотеп? Я имею в виду, где настоящая мумия?

— Я полагаю, что останки Себекхотепа или их часть лежат в морге в Вудфорде и ждут судебного следствия.

Когда я услышал эти слова, кровь бросилась мне в голову, краска стыда залила щеки. Я ненавидел себя в ту минуту. Это я-то, специалист, изучавший физиологию и анатомию, окончивший медицинский колледж, слушавший курс у знаменитого профессора Торндайка, принял древние кости за останки недавно умершего человека. Какой позор! «А еще врач!» — вспомнил я упрек мисс Оман.

Доктор Норбери долго молчал, видимо, пытаясь прийти в себя после всего, что на него обрушилось.

— И все-таки, профессор, — произнес он как бы через силу, — нет ли ошибки? Ведь в голове не укладывается. Разве такое возможно?

— Ошибки нет, — твердо заявил Торндайк, — а если сомневаетесь, обратимся к фактам. Я встретился с дантистом Джона Беллингэма и получил выписку из его медкарты. У него было пять запломбированных зубов. Посмотрите: вот они. На левом жевательном зубе нижней челюсти установлена золотая пломба, которая видна как белое пятнышко, а на таком же зубе верхней челюсти — оловянная: на снимке она выглядит сероватой. Одного этого достаточно, чтобы опознать тело, а у нас есть еще татуировка — Око Озириса.

— Горуса, или Гора, — поправил доктор Норбери.

— Называйте, как угодно, — усмехнулся Торндайк, — главное, что татуировка нанесена именно на груди, причем киноварью. Снимок это воочию демонстрирует. Пойдем дальше. Сэр Морган Беннет, хирург, сообщил мне, что с помощью серебряной проволоки наложил своему пациенту три шва в левом надколеннике и два — в правом. Поглядите на фотографию: точь-в-точь. Наконец у покойного был перелом Потта на левой лодыжке. Сейчас он не особенно заметен, но я видел его, когда оттенок костей был светлее. У вас остались сомнения, доктор?

— Ваши доводы весьма убедительны. Бедный старина Джон Беллингэм! Ему пришлось столкнуться с предательством и поплатиться жизнью.

— К несчастью, да, — кивнул Торндайк. — На правой стороне черепа имеется пятно, похожее на перелом. Чтобы сделать его более четким, мы проявим следующий негатив.

— Ужасно! — воскликнул Норбери. — Какие же меры мы примем?

— Я заявлю в полицию, а вы известите коронера; кроме того, вам нужно установить контакт с одним из душеприказчиков.

— С мистером Джеллико?

— Нет, напишите Годфри Беллингэму.

— Погодите, ведь другой душеприказчик — мистер Хёрст? — удивился доктор Норбери. — Таково положение…

— Таково было положение, — поправил Торндайк, — теперь оно изменилось. Вы помните второй пункт завещания? Он определяет условие, при котором Годфри Беллингэм наследует все имущество и становится душеприказчиком: тело завещателя упокоится в пределах приходов церквей Святого Георгия в Блумсбери или Святого Эгидия на Полях. Тело Джона Беллингэма уже давно лежит в музее, как и другие мумии, а музей расположен в приходе церкви Святого Георгия. Таким образом, второй пункт выполнен, то есть Годфри Беллингэм согласно воле завещателя — главный наследник и второй душеприказчик. Это ясно?

— Как божий день. Но какое поразительное совпадение! Милая леди, с вами все в порядке? Не лучше ли вам присесть? — спросил он, с беспокойством взглянув на Руфь, которая тяжело дышала и едва держалась на ногах, опираясь о мою руку.

— Барклей, выведите мисс Беллингэм в галереи, там больше воздуха, — велел Торндайк. — Посидите там, дорогая леди, пока мы проявляем остальные негативы. Вам нужно отдохнуть и прийти в себя, вы и так настрадались, — ласково прибавил он, выпуская нас. — Но теперь буря миновала, и вот-вот выглянет солнце. Барклей, не сердитесь, но дверь я пока запру — нам для работы нужна абсолютная темнота.

Щелкнул замок, и мы очутились в галерее. Лампы не горели, лишь лунный свет мягко лился сквозь стеклянный потолок. Мы медленно двинулись через залы, минуя витрины с тускло блестевшими в полутьме экспонатами. Я осторожно держал в руке пальцы любимой девушки, и мы оба молчали. Вокруг царила полная тишина. Руфь с чувством пожала мне руку и сквозь слезы прошептала:

— Какая трагедия! Бедный дядя Джон! Он словно вернулся из царства мертвых, чтобы поведать нам об этих ужасах. Знаете, Поль, стыдно признаться, но у меня будто камень с души свалился.

— Это потому, что все плохое исчезло, дорогая, — сказал я ей. — Останутся лишь воспоминания о пережитых невзгодах, о вашем благородстве и стойкости.

— Я пока не пришла в себя, словно вижу страшный сон, который никак не закончится.

— Давайте прогоним грусть, — предложил я, — и подумаем о счастье, которое нас ожидает.

Она не ответила, но вздох, вырвавшийся из ее груди, убедительнее слов доказывал, как нелегко ей пришлось и сколько сил потребовалось, чтобы побороть страх и вынести все трудности.

Мы пересекли несколько античных залов. Скульптуры мифических героев в нишах у стен походили на молчаливых гигантов, стороживших тишину и охранявших память минувших веков. Глазами этих мраморных изваяний на нас смотрел давно канувший в Лету мир, смотрел не грозно и не гневно, а торжественно, словно благословляя нас — детей нового поколения, чей путь, увы, столь же недолговечен, как и все земное.

Возле одного из саркофагов мы, не сговариваясь, остановились. Я увидел знакомый золотой венок поверх прически молодого человека, утонченное лицо с выразительными чертами и внимательный взгляд больших темных глаз, свидетельствующий о сильном характере и богатом внутреннем мире. В открытом взоре юноши читались сознание собственного достоинства и страстность натуры.

— Узнаете, Руфь? — спросил я девушку.

— Конечно, — ответила она. — Это — Артемидор.

Мы долго стояли рука об руку, воскрешая в памяти грустные и радостные события, пережитые вместе. Потом я привлек девушку к себе и взглянул ей в глаза:

— Руфь, вы помните, чтó вы сказали мне, когда мы были здесь в последний раз?

— Господи, разве такое забудется? — воскликнула она. — У меня сердце разрывалось от горя и отчаяния, когда я прогоняла вас.

— Мне тогда казалось, что сердце мое разбито и свет навсегда погас для меня. Но впереди брезжил луч надежды — ваше обещание. Я верил: настанет день, и вы исполните его — нужно лишь терпение.

Она опустила голову мне на плечо и прижалась к моей щеке:

— Дорогой, — прошептала она, — день настал. Теперь — и навсегда.

Я обнял ее и прижал к сердцу. «Отныне, — подумал я, — не будет ни печалей, ни горестей; мы рука об руку пройдем свой земной путь, пусть даже очень короткий».

Отдаленный щелчок замка вырвал нас из плена грез. Руфь подняла голову, и наши губы на мгновение встретились. Мы безмолвно простились с Артемидором — своим другом, ангелом- хранителем, свидетелем нашего горя и счастья — и пошли обратно, наполняя залы эхом собственных шагов.

— Мне не хочется возвращаться в то темное помещение, — призналась Руфь.

— Почему, дорогая?

— Там лежит дядя Джон, который безвременно, беспричинно и несправедливо погиб, хотя мог бы жить да жить. Мне горько и совестно смотреть на его останки, когда сердце мое трепещет от радости воссоединения с вами, Поль. Я упрекаю себя в эгоизме.

— Что вы, Руфь? — удивился я. — Мы с вами живы, молоды и имеем право на счастье. Но я согласен: входить в ту комнату вам совсем не обязательно. — И я отстранил свою любимую от двери, из которой струился яркий луч.

В ту же секунду дверь отворилась, Торндайк вышел к нам и сообщил:

— Мы проявили четыре негатива. Когда они высохнут, доктор Норбери сделает нужные пометки. Снимки потребуются нам в качестве доказательств. Как вы себя чувствуете, мисс Беллингэм?

— Мне пора к отцу, — спохватилась девушка. — Он и так болеет, а тут еще такие новости…

— Руфь права, — поддержал я. — Мистер Годфри подвержен нервным возбуждениям, и неизвестно, как отреагирует его психика на известие об убийстве брата и о том, каким образом удалось установить факт его смерти.

— Понимаю, — кивнул Торндайк, — давайте договоримся так: вы, Поль, проводите мисс Беллингэм до дому, а потом отправитесь ко мне на квартиру и подождете меня там.

Я согласился, и мы в сопровождении доктора Норбери, освещавшего дорогу фонарем, покинули территорию музея. У ворот Торндайк пожелал моей спутнице спокойной ночи, а она протянула ему руку и посмотрела на него полными слез глазами:

— Я ведь даже не сказала вам спасибо, профессор, и, право, не знаю, какими словами выразить признательность за все, что вы сделали для моего отца и для меня, — это выше обычной благодарности. Прощайте! Да благословит вас судьба!

Глава 19

В гостях у мистера Джеллико

Я отпер тяжелую парадную дверь профессорского дома и, оставив ее приоткрытой, вошел в вестибюль; внутреннюю дверь я запер, после чего проследовал в гостиную и долго мерил ее нетерпеливыми шагами. Похоже, пролетело немало времени, потому что Торндайк и Джервис, вернувшись, извинились за опоздание.

— Вы догадываетесь, зачем я вас позвал? — спросил профессор.

— Нет, — ответил я, — объясните.

— Мы должны наведаться к мистеру Джеллико. В этом деле есть некая подоплека, и, пока я не докопаюсь до нее и не вытащу на свет божий, точку ставить рано.

— А до завтра не терпит?

— Лисицу ловят за хвост, Барклей, а не то ускользнет, тем более такая хитрая и коварная, как Джеллико. И вот еще что: нужно вызвать инспектора Бэджера.

— Хотите, чтоб лисица подралась с барсуком[3]? — усмехнулся Джервис. — Джеллико ничем себя не обнаружит, он изворотлив, как змея.

— Не спешите с выводами, коллега. Надеюсь, поверенный даст показания, а в том, что с убийством Джона Беллингэма связаны некие исключительные обстоятельства, я убежден.

— Вы давно поняли, что тело лежит в музее? — спросил я Торндайка.

— Секунд за тридцать-сорок до вас.

— Как? Лишь при проявке негатива?

— Дорогой Барклей, — положил мне руку на плечо профессор, — если бы я заранее знал, где тело, и запросто мог вывести убийцу на чистую воду, неужели я стал бы мучить бедную мисс Беллингэм? Зачем мне понадобились бы эксперименты с привлечением доктора Норбери, если бы я отыскал прямой и кратчайший путь решения проблемы?

— Если бы вы посвятили Норбери в свои замыслы, он, вероятно, не стал бы помогать нам и не разрешил бы опыты с мумией Себекхотепа, — сказал Джервис.

— Вы правы, мой ученый собрат. Норбери отказал бы мне и посоветовал обратиться в полицию, а с чем бы я туда пошел? Ведь у меня были только подозрения и ни одной улики.

На лестнице раздались шаги, во внутреннюю дверь позвонили, и в квартиру ворвался Бэджер, чуть не сбив с ног впустившего его Джервиса.

— Как это понимать, мистер Торндайк? — с порога закричал инспектор. — Вы свидетельствуете против мистера Джеллико? Мне приказано задержать его, но это беззаконие. Полицией собрано достаточно улик, чтобы предъявить обвинение совсем другому лицу.

— Ваше обвинение зиждется на показаниях Джеллико, не так ли? — спросил Торндайк. — А у меня есть кое-что поинтереснее: я осмотрел и опознал тело, доставленное в Британский музей, — между прочим, по распоряжению мистера Джеллико. Я не утверждаю, что Джона Беллингэма убил он, хотя, если принять во внимание некоторые детали, это весьма вероятно. Я настаиваю пока лишь на том, чтобы поверенный дал правдивые и исчерпывающие показания и, в частности, объяснил, как труп, замаскированный под мумию, попал в музей.

Бэджер был не просто раздосадован, а будто громом поражен. Похоже, пыль, которую пустил мистер Джеллико, так засорила глаза полицейским, что те отказывались верить в очевидные факты. Тем не менее Торндайк терпеливо ввел Бэджера в курс дела.

— Надо же, — остолбенел инспектор, — какой я дурак! Повесить меня, и то мало! Подумать только! Я и мои люди потратили кучу времени, собирая по лесам, прудам и колодцам эти проклятые кости.

— Успокойтесь, — попросил Торндайк. — Кости сыграли свою роль в расследовании, и немалую. Это и есть та неизбежная ошибка, которую рано или поздно совершает всякий преступник. Если бы злодей просто затаился, ниточка была бы порвана, а он развил такую активность, что сам вырыл себе яму. Впрочем, хватит об этом, пора заняться Джеллико.

— Мы пойдем к нему все вместе? Целой толпой? — проворчал инспектор, бросая на меня и Джервиса недобрый взгляд.

— Да, — заявил Торндайк. — Не беспокойтесь, мы вам не помешаем: вы арестуете его, когда сочтете нужным.

Мы отправились в Линкольнс-Инн, где в старинном особняке жил Артур Джеллико.

— В первом этаже горит свет, — сказал Бэджер. — Я позвоню, а вы пока отойдите в сторонку.

Предосторожность оказалась излишней. Едва инспектор протянул руку к звонку, из окна над парадной дверью высунулась голова.

— Кто там? — спросил голос, который я узнал бы среди тысячи других.

— Инспектор Бэджер, уголовная полиция. Мне нужно срочно видеть мистера Артура Джеллико.

— Так посмотрите на меня! Я и есть Артур Джеллико.

— Имею приказ о вашем аресте, мистер Джеллико. Вы обвиняетесь в убийстве Джона Беллингэма, тело которого обнаружено в Британском музее доктором Торндайком.

— Боже мой! — вскричал Джеллико. — Он тоже здесь?

— Откройте дверь, пожалуйста.

— Я согласен сдаться, но на определенных условиях.

— Вы не вправе ставить никаких условий.

— Нет, вправе, и вы их примете, иначе ничего у вас не выйдет.

— Или вы впустите меня в дом, или я вышибу дверь. Сопротивление бесполезно: усадьба оцеплена полицией.

— Я хочу дать показания.

— Как угодно, и предупреждаю: все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Позвольте мне поговорить с доктором Торндайком. Мне нужно узнать, как он установил факт наличия трупа. Профессор уделит мне немного времени?

— Если, по-вашему, это прояснит дело, то я готов, — отозвался Торндайк из темноты.

— Отлично. Вот мои условия, инспектор: я побеседую с доктором Торндайком, после чего дам официальные показания. Пока эта процедура со всеми вопросами, уточнениями и спорными пунктами не завершится, я останусь на свободе. Обязуюсь в дальнейшем не препятствовать полиции и покориться всему, что вы сочтете нужным предпринять.

— Я возражаю! — крикнул Бэджер в распахнутое окошко.

— Не будьте опрометчивы, — надменно процедил Джеллико. — Предупреждаю вас по-хорошему.

Холодно-бесстрастный голос и наглое поведение поверенного, похоже, насторожили инспектора. Он обернулся к Торндайку и прошептал:

— Черт знает, что задумал этот тип. А если ускользнет?

— Маловероятно, — ответил доктор. — Лучше уступите ему, чем вы рискуете? А его показания очень важны, от них многое зависит.

— Ладно, — махнул рукой инспектор, — я согласен. Открывайте дверь!

— Вы клянетесь не мешать мне, пока я не закончу? — допытывался Джеллико.

— Бросьте свое занудство! — взорвался Бэджер. — Если я обещал, то сдержу слово.

Голова мистера Джеллико тотчас исчезла, окошко захлопнулось, на лестнице раздались шаги, потом стук тяжелого болта и звон цепочки. Тяжелая кованая дверь распахнулась, и на пороге показался хозяин с невозмутимым видом и старинным подсвечником в руке.

— Кто еще тут? — приглушенно спросил он, подслеповато щурясь сквозь очки.

— Доктор Джервис и доктор Барклей, — объявил Торндайк.

— Понятно, — усмехнулся Джеллико. — Входите, джентльмены. Я приготовил для вас нечто необычное.

Он любезно пропустил нас в холл, а оттуда повел по лестнице в комнату, из окна которой диктовал условия капитуляции. Это была строгая, обшитая деревом гостиная в старинном стиле, с большим камином, на одной из резных панелей которого я различил инициалы J. W. Р. и дату: 1671. В дальнем конце стоял массивный письменный стол, за ним — металлический сейф.

— Я знал, что вы придете, — спокойно произнес мистер Джеллико, расставляя стулья возле стола. — Я понял, что вы, профессор, интересуетесь делом Беллингэма, когда в понедельник увидел вас вечером с доктором Барклеем у ворот Темпла. Как насчет хересу, джентльмены? — Он поставил на стол поднос с графином и рюмками и, положив руку на пробку, вопросительно посмотрел на нас.

— Я, пожалуй, не прочь, мистер Джеллико, — устало сказал Бэджер.

Джеллико налил рюмку и с церемонным поклоном подал инспектору, потом, все еще держа графин в руке, обратился к Торндайку:

— Доктор, выпьете самую малость?

— Нет, благодарю, — отказался Торндайк столь решительно, что Бэджер обернулся к нему и, поймав его взгляд, опустил рюмку, которую уже подносил ко рту, обратно на стол.

— Не хочется торопить вас, мистер Джеллико, — проговорил инспектор, — но время позднее, пора приступить к делу. Так с чего начнем?

— Я дам подробные показания о происшествии и надеюсь услышать от доктора Торндайка, каким образом он пришел к своим удивительным выводам. Притом, по-моему, будет гораздо занимательнее, если мистер Торндайк сообщит информацию прежде, чем я изложу действительные факты.

Торндайк кивнул в знак согласия. Джеллико, усевшись в кресло за столом, налил себе воды, выбрал из красивого серебряного портсигара папиросу, закурил и, приняв расслабленную позу, приготовился слушать.

— Впервые я прочел об инциденте с Джоном Беллингэмом, — начал Торндайк без всяких предисловий, — около двух лет назад в газетах. Я судебно-медицинский эксперт, веду соответствующий курс в колледже и увлекся данным делом чисто академически, потому что оно относилось к моей специальности. Репортеры не баловали публику подробностями о взаимоотношениях лиц, причастных к исчезновению египтолога, и понять мотивы преступления не смог бы даже опытный сыщик. Мне пришлось апеллировать к фактам и анализировать их без всякой предвзятости, а о мотивах временно забыть. Как ни странно, такой метод продуктивен. Вы удивитесь, но уже первые мои гипотезы оказались верными и впоследствии привели к выводам, подтвержденным экспериментальным путем, в том числе с помощью опытов, произведенных мною сегодня в музее. Подчеркиваю: я отталкивался от фактов, которые черпал из газет, а затем, логически рассуждая, делал свои умозаключения. Опираясь на факты, я сформулировал четыре версии происшедшего:

1. Человек жив и скрывается, что допустимо по ряду причин, на одну из которых я укажу чуть позже.

2. Джентльмен умер в результате несчастного случая или внезапной болезни, и его тело не опознали. Эту версию я отмел, ибо при мистере Беллингэме постоянно находились вещи, например визитные карточки, по которым его личность установили бы непременно.

3. Мистер Беллингэм убит неизвестным лицом (лицами) с целью ограбления. Предположение не слишком убедительно по той же самой причине: тело обязательно обнаружили бы и опознали.

Три перечисленные гипотезы я счел невероятными, к тому же они не касались ни одного из субъектов, составлявших круг общения Джона Беллингэма. Единственной зацепкой был брелок, найденный в саду мистера Годфри. Я отбросил эти три объяснения и сосредоточился на четвертом: человек убит одним из тех лиц, чьи имена мелькали в газетах. Журналисты называли четверых, и из них приходилось выбирать; вот эти имена: a) Джордж Хёрст; b) Годфри Беллингэм; с) мисс Беллингэм; d) Артур Джеллико.

Когда же в последний раз видели живым Джона Беллингэма? Вот вопрос, который я постоянно внушаю своим ученикам, ибо он самый важный при подобном расследовании. Я задал его самому себе и ответил: четырнадцатого октября тысяча девятьсот второго года на Куин-сквер, в Блумсбери. В тот день коллекционер, несомненно, был жив и находился по указанному адресу, ибо его видели в одно и то же время два лица, оба хорошо его знавшие, и одно из них — доктор Норбери, совершенно беспристрастный свидетель. После этой даты никто и никогда не встречал пропавшего ни живым, ни мертвым. В газетах писали, что двадцать третьего ноября его видела экономка мистера Хёрста, во что я изначально не поверил: она не знала Джона Беллингэма в лицо и могла принять за него любого джентльмена, кто назвался бы этим именем.

Таким образом, днем исчезновения жертвы нужно считать, вопреки всеобщему мнению, не двадцать третье ноября, а четырнадцатое октября. Я понял, что вопрос: «Что случилось с Джоном Беллингэмом после того, как он вошел в дом мистера Хёрста?» — в корне неверен, и сформулировал его так: «Что произошло, после того как Беллингэма видели на Куин-сквер?»

Едва я нащупал эту отправную точку, выявилось потрясающее стечение обстоятельств. Если по каким-либо причинам мистер Джеллико желал уничтожить своего доверителя, представлялся удобнейший случай, какой редко выпадает преднамеренному убийце. Судите сами. Все знали, что Джон Беллингэм в одиночку едет за границу, но куда именно, он не уточнил. Он покидал Англию на неопределенное время, но не менее чем на три недели. Отличный шанс для убийцы! Беллингэма никто не хватился бы в последующие несколько недель или месяцев, а за это время можно избавиться от трупа и замести следы. Для преступника такие условия — идеальные.

Это еще не все. Пока Джон Беллингэм отсутствовал, его поверенному предстояло доставить в Британский музей мумию, то есть мертвое тело в футляре, вдобавок помещенном в закрытый ящик. Лучшего и пожелать нельзя! Однако тут заключался и слабый пункт: в газетах написали, что мумию вывезли из дома на Куин-сквер после исчезновения коллекционера, и в итоге могли возникнуть подозрения, но к данному пункту я вернусь чуть позже.

Некий господин под видом Джона Беллингэма действительно посетил квартиру Хёрста и должен был или выйти оттуда, или остаться там. Я предположил два варианта. 1. Если он ушел, то тайно. 2. Если он остался, то его убили, а тело спрятали. Может, это и вправду был Джон Беллингэм? Пожилой солидный джентльмен вошел в дом, а потом незаметно выскользнул, не попрощавшись, — трудно допустить с его стороны такую бестактность. Кроме того, это значило бы, что коллекционер приехал в Элтем по железной дороге, недавно высадившись в Англии и сдав чемодан в багажное отделение на вокзале Чаринг-Кросс. В такой вояж не пускаются спонтанно, а если едут, то намеренно, то есть с конкретной целью, что никак не вяжется с внезапным исчезновением из дома.

Рассмотрим гипотезу, что с Беллингэмом расправился Хёрст, поскольку физическая возможность у него была. Однако не всякая возможность вероятна. Риск и дальнейшие осложнения в данном случае очень велики, и, соверши Хёрст убийство, он, наскоро пообедав, не оставил бы дом под надзором прислуги, которая наверняка заметила бы спрятанный труп.

Существует, однако, третий вариант, до которого, как ни странно, никто не додумался, хотя он разом снимает все затруднения. Визитером являлся не Джон Беллингэм, а тот, кто сыграл его роль. Тогда исчезновение не удивительно, ибо выдававшему себя за Беллингэма субъекту непременно надо было сбежать, пока Хёрст не вернулся и не разоблачил его. Возникают вопросы: кто это был и какую цель преследовал? Конечно, не Хёрст — его узнала бы экономка и другие слуги. Значит, либо Годфри Беллингэм, либо вы, мистер Джеллико, либо третье лицо. Газеты не писали о посторонних, поэтому я сосредоточился на двух упомянутых.

Допустим, это Годфри Беллингэм. Я предположил, что экономка Хёрста не знает его в лицо, и, как выяснилось, ошибся. Но для чего ему изображать своего брата, ведь преступление еще не было совершено? Кроме того, он не располагал временем: ему пришлось бы раньше Джона покинуть Вудфорд и ехать в Чаринг-Кросс. Даже если убийца Годфри, зачем ему так утруждаться? Лучше сидеть у себя в имении и делать вид, будто ничего не знаешь. Нет, все свидетельствует о том, что субъект, выдававший себя за коллекционера, не его родной брат.

Остаетесь вы, мистер Джеллико. Что заставило вас явиться под видом Джона Беллингэма, а потом сбежать из квартиры Хёрста? Цель очевидна — зафиксировать день исчезновения египтолога, воссоздать определенный момент, когда вашего клиента видели живым в последний раз.

Если бы вы, мистер Джеллико, убив Джона Беллингэма, спрятали его тело в футляр, то первое время чувствовали бы себя в безопасности. Месяц-другой вашего доверителя не стали бы искать. Но рано или поздно его бы хватились и выяснили, что никто не встречал коллекционера, с тех пор как он уехал из своего дома на Куин-сквер. Тогда какой-нибудь дотошный сыщик непременно докопался бы, что последним, с кем видели пропавшего джентльмена, были вы, мистер Джеллико. Вслед за тем некий вредный репортер вспомнил бы и раззвонил на весь свет, что мумию привезли в музей некоторое время спустя после того, как Джона Беллингэма видели живым в последний раз. Таким образом, на вас пало бы подозрение и началось роковое дознание. Однако если подстроить так, будто Джона Беллингэма видели в живых более чем через месяц после его встречи с адвокатом и через несколько недель после доставки мумии в музей, тогда Артур Джеллико не считался бы причастным к исчезновению и обеспечил бы себе полную безопасность, причем не на первое время, а навсегда.

Тщательно проштудировав и обдумав газетные публикации, я пришел к заключению, что происшествие в квартире Хёрста имеет одно-единственное объяснение: визит нанес не Джон Беллингэм, а тот, кто изображал его, и это — вы, мистер Джеллико.

Прошло почти два года, и я услышал от доктора Барклея новости по делу пропавшего коллекционера, купил свежие газеты и ознакомился с фактами, которые прокомментирую по порядку. Прежде всего, я прочел завещание, и оно вызвало у меня недоумение. Мистер Джон хотел отписать все свое состояние родному брату, но форма документа намеренно устраняет законного наследника. Второй пункт ставит передачу имущества в зависимость от места погребения умершего. Похоронами обычно ведает душеприказчик покойного, а в нашем случае — это мистер Джеллико собственной персоной. Именно ему поручалось следить за выполнением условий завещания, документ составлен и заверен в его конторе, два его клерка подписались в качестве свидетелей. Мистер Джеллико искал союза с Джорджем Хёрстом, который извлекал из неточного исполнения воли своего кузена огромную выгоду. Материально выигрывал Хёрст, но рулевым оставался Джеллико, что вполне объясняет его активную роль в сокрытии тела своего клиента, и когда я прочел завещание, то понял, кто преступник.

— Позвольте, — заговорил все время молчавший Джеллико таким отстраненным тоном, словно обсуждалось постороннее судебное дело, интересное ему лишь как профессионалу, — а вы задумывались о мотивах преступления?

— Я составил свое мнение, — спокойно ответил Торндайк, — правда, чисто теоретическое, ибо подтвердить его сложно. Мне удалось выяснить, что лет десять назад у мистера Хёрста возникли финансовые проблемы, но неизвестно откуда и под какое обеспечение он получил крупную сумму денег. Данное обстоятельство по времени совпадает с составлением завещания, и я усмотрел тут некую связь. Повторяю: это только предположение, доказательств у меня нет. Значит, мистер Джеллико, ваших мотивов я не открыл.

— Вот как? — встрепенулся поверенный, положил окурок в пепельницу и, выбрав другую папиросу, сказал: — Это самая любопытная особенность вашего анализа. Она делает вам честь. Для большинства сыщиков отсутствие преступного мотива — серьезное препятствие к началу судебного преследования. Но вы с потрясающей твердолобостью продолжаете доискиваться до правды.

Он торжественно поклонился Торндайку, который отвесил ему такой же церемонный поклон, после чего Джеллико закурил папиросу и опять откинулся на спинку кресла, приняв позу человека, который слушает лекцию или музыку.

— Поскольку у меня не было оснований для решительных действий, — продолжал Торндайк, — мне ничего не оставалось, как собирать новые факты. Анализ многих преступлений, совершенных с большой степенью предусмотрительности и искусности, выявляет одну характерную черту: осторожный убийца, заметая следы, теряет чувство меры. В итоге излишняя предосторожность выдает его. Так происходит всегда, и я верил, что данное дело не станет исключением. Я оказался прав.

В тот момент, когда расследование завело меня в тупик, в Сидкапе отыскали фрагмент человеческого скелета. Я прочел об этом в вечерней газете, и, как ни скудно было сообщение, оно убедило меня: преступник допустил роковую ошибку.

— Неужели? — удивился Джеллико. — Неопытный репортер написал ерунду, ничего не стоящую в плане фактологии.

— Не спорю, — кивнул Торндайк, — однако в заметке указывались время и место обнаружения останков, а также говорилось, какие именно кости нашел фермер. По их виду я заключил, что тело разлагалось в сухой атмосфере, а кисть руки была отломана. Таким характеристикам трупа вполне соответствует египетская мумия. Она хорошо сохраняется в футляре, но на открытом воздухе при нашем климате быстро разрушается, и связки становятся ломкими. Предположив, что эти кости — фрагменты мумии, я укрепился в убеждении, что убийца — мистер Джеллико. Если он расправился со своим клиентом и спрятал тело в футляре, значит, настоящую мумию он извлек оттуда и куда-то запрятал, возможно, бросил на воздухе и обращался с ней неосторожно.

Мне известно о преступниках, отрезáвших пальцы своим жертвам, если те носили на них дорогие кольца. Однако в случае с Джоном Беллингэмом убийца преследовал иную цель: устранить объект, по которому наверняка идентифицировали бы тело. Но почему мистер Джеллико не снял с трупа кольцо, не распилил его, не выкинул? Дело в том, что многие знали: коллекционер носил на безымянном пальце левой руки ювелирное украшение и не снимал его, поскольку оно сидело очень плотно. Исчезновение пальца создавало видимость того, что какой-то разбойник позарился на кольцо, расправился с жертвой, отрезал ей палец и завладел ценной вещью. Разумеется, это отводило от такого благородного джентльмена, как мистер Джеллико, всякие подозрения — он ведь не грабитель с большой дороги.

Я утомил вас, господа, но мой обзор подходит к концу. Подведем итоги. До сегодняшнего дня у меня не было ни доказательств, ни ключа к мотиву преступления, а лишь разрозненные факты, но и они указывали на Артура Джеллико как главного подозреваемого. Во-первых, ему подвернулся удачный момент расправиться со своим клиентом и спрятать тело. Во-вторых, в последний раз Беллингэма видели живым в обществе его адвоката. В-третьих, человеческий труп доставили в музей по распоряжению и под контролем мистера Джеллико. В-четвертых, именно он, несмотря на слабое зрение, разглядел в траве на участке Годфри Беллингэма скарабея, которого сам же и подбросил, чтобы снять с себя подозрения, а на невиновного брата своей жертвы бросить зловещую тень. В-пятых, будучи душеприказчиком покойного, мистер Джеллико намеревался извлечь из запутанного завещания как можно больше материальной выгоды.

Теперь об останках. Это не кости Джона Беллингэма, а фрагменты мумии; единственный, кто располагал ею, — мистер Джеллико. А у кого имелись мотивы заменить тело убитого коллекционера останками Себекхотепа, египетского писца ХХII династии? Конечно, у мистера Джеллико.

Располагая теоретическими данными, полученными на основе умозаключений, я понимал: этого мало для начала активных действий. Инициируй я тогда же судебный процесс, его либо прекратили бы, либо отложили, пока не вскроются новые обстоятельства. Я вынужденно умерил свое рвение и терпеливо наблюдал за развитием событий. Вскоре мы стали свидетелями того, как мистер Хёрст попытался утвердить завещание, но суд не признал подлинность костей и факт смерти коллекционера и отклонил ходатайство. Джеллико, Хёрст и их адвокаты, очевидно, планировали подсунуть следствию такие убедительные останки, что суду ничего не оставалось бы, кроме как удовлетворить иск о наследстве.

Я задумался: может, я ошибаюсь? Вдруг и впрямь нашли некоторые части скелета Джона Беллингэма, например череп, надколенники или левый голеностопный сустав? Любая из них послужила бы доказательством в суде. Но если я прав, — рассуждал я, — то мистер Джеллико рискнет, хотя для него это нежелательно, последним козырем, который он придерживал, надеясь, что суд и так признает факт смерти завещателя, Хёрст получит все имущество, а родной брат покойного останется нищим. Вышло по моим расчетам: вскоре инспектор Бэджер — как бы случайно — спустился на дно колодца в усадьбе, где еще недавно жил Годфри Беллингэм, и обнаружил там палец мумии с надетым на него кольцом. Вот так находка! И, главное, мистер Джеллико тут как тут, словно караулил неподалеку, выжидая момент, когда совершится это потрясающее открытие. Замечу: дом принадлежит Джону Беллингэму, и его поверенный отлично знал, когда новый арендатор будет приводить в порядок усадьбу и чистить колодец; не удивлюсь, если Джеллико как законный хранитель имущества покойного сам назначил нанимателю ту дату, какую пожелал.

Впоследствии выяснилось, что кости не имеют отношения к Джону Беллингэму, — кстати, будь они подлинные, это установили бы и без кольца, — но вот кольцо-то с Оком Озириса принадлежало погибшему египтологу, а не древнему египтянину Себекхотепу. Вывод напрашивался сам собой: тот, кто бросил кости в колодец, имел доступ к телу без вести пропавшего коллекционера, и я уже не сомневался, что это мистер Джеллико. Окончательно убедившись в правильности своих умозаключений, я поспешил к доктору Норбери за разрешением на обследование мумии Себекхотепа. О результатах вам известно.

Доктор Торндайк умолк, а Джеллико задумчиво посмотрел на него и тихо произнес:

— Что ж, я вполне уяснил ваш метод расследования, сэр. Я получил истинное удовольствие и хотел бы воспользоваться многими вашими открытиями и разработками — конечно, впоследствии… при других обстоятельствах. Не позволите все же налить вам хересу? — Он дотронулся до пробки графина, но инспектор Бэджер нетерпеливо посмотрел на свои часы. — Понятно, вы торопитесь, но я не задержу вас долго, — добавил поверенный, — мои показания будут представлять собой последовательное изложение событий. Все-таки мне нужно высказаться, господа, и, надеюсь, вы не заскучаете.

Он вынул из портсигара новую папиросу, помял ее в пальцах, но почему-то не закурил. Инспектор Бэджер пошарил в кармане, вытащил блокнот, раскрыл его на колене и приготовился записывать, а все мы — слушать хозяина дома.

Глава 20

Время ушло

Повисло глубокое молчание. Джеллико сидел, опустив глаза, словно задумавшись, и держа в одной руке так и не раскуренную папиросу, а в другой — стакан воды. Бэджер нетерпеливо кашлянул, и поверенный, стряхнув с себя оцепенение, извинился, что заставляет нас ждать, потом сделал глоток, открыл спичечницу и вынул спичку, но, внезапно переменив намерение, положил ее обратно и начал:

— Несчастье, которое привело вас в мой дом, началось десять лет назад, когда у моего друга Джорджа Хёрста случились серьезные денежные затруднения. Я не слишком быстро говорю, мистер Бэджер? Вы успеваете?

— Продолжайте, — кивнул Бэджер, — я стенографирую.

— Так вот, Хёрст обратился ко мне за помощью и хотел занять пять тысяч фунтов, чтобы выполнить все свои обязательства. Я располагал этой суммой, но считал Хёрста некредитоспособным и собирался отказать ему. На следующий день — простое совпадение, господа, — ко мне в контору пришел со своим завещанием Джон Беллингэм: ему требовалась консультация, до того как документ будет заверен. Я внимательно прочел текст, показавшийся мне нелепым, и уже приготовился внести, обсудив с клиентом, свои поправки, как вдруг меня осенило: если сохранить второй пункт о погребении в том виде, как его изложил завещатель, у Хёрста появится шанс на крупное наследство. Душеприказчиком назначался я, следовательно, имел полное право настаивать на исполнении любого пункта. Я попросил у Беллингэма пару дней на более детальное рассмотрение завещания, а сам отправился в Элтем.

Я поставил Хёрсту условие: я авансирую ему пять тысяч фунтов без обеспечения и не потребую уплаты, а он составит расписку, что передает мне свою долю наследства Джона Беллингэма, если она не превышает десяти тысяч фунтов, или же две трети любой унаследованной им суммы, если она окажется более десяти тысяч. Он спросил, заверен ли документ, я ответил, что еще нет, — так и было на самом деле. Он поинтересовался, читал ли я текст завещания, какое собирается сделать его кузен, и я опять сказал правду, предупредив Хёрста, что бóльшую часть своего состояния Джон передает младшему брату Годфри. Хёрст подумал и согласился; я выплатил ему аванс и забрал расписку.

Через два дня я встретился с Беллингэмом, объявил ему, что текст удовлетворителен, и посоветовал собственноручно переписать завещание с черновика набело. Недели через две Хёрст рассчитался с кредиторами, а Джон Беллингэм принес чистовой вариант документа и в присутствии свидетелей подписал его в моей конторе. У меня, таким образом, появился шанс на значительную долю наследства, если только Годфри не опротестует притязания Хёрста и суд утвердит второй пункт. Теперь вы, доктор Торндайк, понимаете мотивы моих действий, равно как и то, что вы вплотную приблизились к истине. Я очень хотел, чтобы Хёрст остался в стороне от тех событий, о которых сейчас расскажу.

Я действительно побывал у Беллингэма на Куин-сквер в октябре тысяча девятьсот второго года, о чем подробно и до известной степени правдиво говорил на суде. Встреча состоялась на третьем этаже, где в одной из комнат находились раритеты, привезенные Джоном из Египта. Мумия и еще какие-то древности лежали упакованными в закрытых ящиках. После долгого обсуждения и обмена впечатлениями я проводил мистера Норбери вниз до подъезда, и мы еще с четверть часа беседовали у порога. Джон оставался на третьем этаже: он зажег лампу, принес инструменты, кажется, молоток и кусачки, и принялся один за другим вскрывать ящики.

К слову сказать, особняк на Куин-сквер — настоящий музей. Верхняя половина отделена от нижних этажей дома массивной дверью, которая ведет на лестницу и запирается на американский замок. Один ключ хранился у Джона, другой — у меня. Слуга не имел ключа и мог попасть наверх только с кем-нибудь из нас двоих. Пожимая на прощание руку доктору Норбери, я заметил, как слуга прошмыгнул мимо и спустился в подвал, очевидно, за коксом. Поднимаясь назад, я уловил знакомые звуки: Джон постукивал молотком, выдирал кусачками гвозди и отвинчивал крышки. Я отпер дверь в верхние этажи своим ключом, и в ту же секунду раздался грохот, после чего все стихло.

На лестнице было темно, я зажег газовый фонарь; еще два пролета, и я вошел бы в холл третьего этажа, как вдруг в глаза мне бросилась рука, свисавшая с верхней площадки на повороте. Я не помню, как одолел последний пролет, и увидел на полу Джона: на его виске зияла рана, оттуда стекала кровь. Молоток с окровавленным заостренным концом валялся рядом. Я осмотрелся: застилавшая лестницу клеенчатая дорожка была порвана, с верхней ступеньки свисал выдранный клок.

Я решил, что Джон торопливо сбегал вниз с инструментом в руке. Нога его случайно застряла в дырке дорожки, он полетел с лестницы головой вперед, скатился со ступенек на ближайшую площадку и, падая, напоролся на острие. Я быстро чиркнул спичкой и наклонился. Голова занимала странное положение: казалось, что шея сломана; кровь еле сочилась. Джон не шевелился и не дышал, пульс не прощупывался. Я понял, что бедняга умер.

Вы представляете, что я почувствовал в ту минуту? Я очутился в двусмысленном положении. Первым порывом было крикнуть слугу, послать за доктором и вызвать полицию. Но к тому имелись препятствия, и я мгновенно осознал какие. Как я докажу, что это не я тюкнул своего клиента молотком по виску и столкнул с лестницы? Тем более мы находились в доме одни, ведь слуга работал в подвале, а туда не долетают звуки с третьего этажа. Начнется следствие, — рассуждал я, — и тотчас всплывет завещание, ведь знакомые Джона уже знали, что оно составлено и заверено. Прочтут его, заподозрят Хёрста, а он даст коронеру показания, расскажет о нашем сговоре, и меня обвинят в преднамеренном убийстве с целью завладеть долей наследства. Хёрсту того и надо: случись со мной такая беда, он отречется от своего обязательства. Чего стоит расписка, которую он мне выдал, если меня заключат под стражу? Он откажется платить, а я не смогу подать в суд и отстоять свои права.

Я сел на ступеньку возле тела Джона и углубился в раздумья. В худшем случае меня повесят, а если я отделаюсь тюрьмой, то потеряю пятьдесят тысяч фунтов. Такая альтернатива меня не устраивала. Что, если я спрячу тело и объявлю, будто Джон уехал по делам в Париж? Риск, конечно, есть: в случае разоблачения меня уличат в преднамеренном убийстве. Но если тайна не раскроется, я не только не потеряю свободу, но и получу пятьдесят тысяч фунтов. Рисковать мне придется в обоих случаях, но в одном меня ждет явный проигрыш, а в другом — богатство. Я предпочел второй вариант и стал размышлять, куда девать труп.

Окончательное решение я принял далеко не сразу, а перебрал с дюжину способов и отверг их как непригодные. Внезапно я вспомнил про мумию, лежавшую наверху, и меня озарило: спрячу тело Джона в футляр. Это несложно и главное — безопасно. Мумия попадет в музей, я навсегда избавлюсь от нее, а кому придет в голову ее вынимать?

Обстоятельства складывались в мою пользу, и временем, как справедливо заметил доктор Торндайк, я располагал. Футляр оказался подходящим: он был изготовлен из необыкновенно гибкого материала и имел на задней стороне удобную шнуровку, поэтому мне удалось раскрыть его почти без повреждений. Я лишь чуть-чуть подрезал шнуровку, чтобы потом засунуть труп, но ее можно было зашить, а сверху для маскировки швов наложить густой слой краски.

Я сошел вниз, позвал слугу и отправил его с поручением в суд, потом поднялся по лестнице и втащил умершего в ту комнату третьего этажа, где стояли ящики. Сначала я положил труп на длинный ящик в той позе, какую он должен был принять в футляре. Брюки, сюртук и сорочку с мертвеца я снял и засунул в один из дорожных чемоданов Джона. Покончив с этим, я тщательно вымыл водой с мылом дорожку на лестнице и пол на площадке. Вернувшемуся слуге я сказал, что мистер Беллингэм уехал в Париж; сам я отправился домой. Я уже говорил, что дверь в верхние этажи запиралась на американский замок, но для полной безопасности я замкнул своим ключом и дверь в ту комнату, где лежал покойник.

У меня имелись кое-какие познания о способах мумификации в Древнем Египте, но я решил расширить их. Наутро я пошел в библиотеку при музее, проштудировал книги и статьи по данной теме и почерпнул полезную информацию о новшествах, внесенных современной наукой в древнее искусство бальзамирования. Выбрав простейший способ — впрыскивание формалина, я отправился в аптеку. Покупать специальный шприц для бальзамирования я побоялся и ограничился обычным, для инъекций.

На третьи сутки после смерти Джона я после полудня якобы по необходимости зашел на Куин-сквер, поднялся на третий этаж, запер за собой все двери и приступил к процедуре. Впрыскивание я произвел неловко, хотя читал в учебнике, как это делается. Тем не менее результата я добился и, покидая в тот вечер дом, с удовлетворением отметил про себя, что теперь останки бедного Джона спасены от разложения. Первую часть работы я выполнил, но успокаиваться было рано.

Свежий труп по сравнению с мумией очень тяжелый, и на это тотчас же обратили бы внимание и грузчики, и служители музея, которым я собирался передать «мумию». Присутствие невысохшего тела создает в футляре влажность и быстро разрушает его. Кроме того, администрация музея решила экспонировать футляр с мумией Себекхотепа в прозрачной витрине, и налет пара выступил бы на стеклянной поверхности. Вывод напрашивался сам собой: прежде чем заключать в футляр, тело Джона следовало высушить. Я не мог с этим справиться и обратился к специалисту, сбивчиво объяснив ему, что мечтаю устроить у себя в усадьбе зооуголок и хорошо бы высушить нескольких мелких животных. Он порекомендовал в течение недели вымачивать трупики в древесном спирте, а затем подвергнуть воздействию сухого горячего воздуха.

Как вам известно, в доме на Куин-сквер Джон устроил собственную коллекцию древностей, и я припомнил, что видел там порфировый саркофаг с небольшой мумией. Я вскрыл его и попробовал уложить туда покойника — труп поместился свободно. Я залил его доверху древесным спиртом, плотно прижал крышку и промазал щели глиной для герметичности. Тело вымачивалось две недели, после чего я вынул его, вытер насухо и уложил на камышовые стулья над горячими трубами отопления. В других помещениях я перекрыл трубы, чтобы сконцентрировать тепло там, где мне нужно. К концу третьего дня руки и ноги трупа стали похожи на роговые конечности; кожа выглядела, как пергамент, кольцо свалилось с истончившегося пальца. Я периодически переворачивал тело, чтобы оно высыхало ровнее, и параллельно занимался футляром. Расшнуровав, я осторожно вынул оттуда мумию Себекхотепа. В первую очередь я берег сам футляр, а о мумии нисколько не заботился, поэтому она сильно пострадала. Забальзамированная к тому же весьма небрежно, она поломалась в нескольких местах. Когда я стал ее развертывать, голова отделилась, обе руки оторвались.

На шестой день после того, как я вытащил труп Джона из саркофага, я тщательно обмотал покойника пеленами, снятыми с Себекхотепа, смазал смесью мирры и настоя росного ладана и тело, и складки тканей, чтобы заглушить запах спирта и формалина. По окончании этих процедур мертвец настолько напоминал настоящую мумию, что хоть выставляй на всеобщее обозрение прямо в стеклянной витрине; мне даже стало жалко вкладывать его в футляр и навеки скрывать от публики такой замечательный экспонат.

Выполнять такую операцию в одиночку, без помощника, оказалось чрезвычайно трудно, и я в нескольких местах испортил футляр. Мне кое-как удалось зашнуровать его, и я наложил слой краски, маскирующий трещины и другие дефекты. Свежую краску я несколько раз протер пыльной тряпкой, чтобы состарить. Наконец футляр с содержимым был готов к отправке, о чем я известил доктора Норбери. Через пять дней он приехал за мумией и отвез ее в музей.

Главное препятствие я, таким образом, устранил и озадачился дальнейшим. Джон Беллингэм пропал, и его могут хватиться, — думал я, — надо сделать так, чтобы, прежде чем кануть в Лету, он появился еще раз, причем так, чтобы это заметили.

Посещением квартиры Хёрста я преследовал двойную цель. Во-первых, устанавливал день исчезновения Джона и факт своей полной непричастности к инциденту. Во-вторых, добивался сговорчивости Хёрста. Я рассчитывал, что на него неизбежно падет тень подозрения, и это вынудит его не оспаривать мои требования, когда он узнает о содержании завещания. Я слышал, что, с тех пор как я побывал у него в последний раз, Хёрст сменил экономку, и знал его распорядок дня. В тот день я отвез чемодан с вещами Джона на станцию, сдал в багажное отделение, зашел в контору Хёрста, убедился, что он там, оттуда направился на Кэннон-стрит и сел в поезд на Элтем. Дойдя до дома Хёрста, я снял очки — единственную особую примету в моей наружности, — позвонил и, когда мне сообщили, что хозяина нет, попросил, чтобы меня впустили в его кабинет. Как только экономка вышла, я преспокойно выбрался через балконную дверь, притворив ее за собой, и выскользнул через боковую калитку, осторожно придерживая собачку замка перочинным ножом, чтобы не раздался щелчок.

Описывать остальные события того дня, включая подбрасывание скарабея, нет смысла: вам все известно. Что касается костей, да, я совершил ошибку: мне и в голову не пришло, будто голые кости дадут медэкспертам так много материала для анализа и выводов. Один лишь вид мумии Себекхотепа вызывал у меня отвращение, поскольку под влиянием воздуха она начала стремительно разрушаться, и я инстинктивно чувствовал, что в ней таится для меня страшная опасность. Мумия безмолвно указывала на связь между мной и исчезновением Джона Беллингэма, и я стал напряженно размышлять, как бы воспользоваться ею с выгодой для себя, а заодно избавиться от нее.

Я боялся, что суд откажется признать смерть завещателя так скоро, а если решение отложат, то еще неизвестно, утвердят ли завещание Джона при моей жизни. Мне хотелось ускорить этот процесс, и я подумал, что, если подсунуть вместо костей завещателя кости Себекхотепа, то все благополучно устроится — пусть не сразу, но в недалеком будущем. Я понимал, что скелет египтянина, взятый целиком, мне не поможет, а наоборот, навредит: у Джона были разбиты надколенники и сломана левая лодыжка, у мумии же эти признаки отсутствовали — следовательно, меня неизбежно разоблачили бы. Выбрать отдельные кости и подложить их в подходящее место, да еще присовокупить какой-нибудь предмет, принадлежавший покойному, — такой вариант показался мне почти идеальным. Профессор прав: когда я складывал кости руки в саквояж, правая кисть мумии отломилась. Но если бы мистер Торндайк не вмешался в это дело, мой план увенчался бы успехом.

Почти два года я жил в полной безопасности, время от времени захаживая в музей убедиться, что тело Джона хранится, как положено. В глубине души я радовался, что, хотя и по трагической случайности, тело упокоилось согласно воле завещателя, изложенной во втором пункте, причем не в ущерб моим интересам. Гром над моей головой раздался в тот вечер, когда я увидел вас, профессор, у ворот Темпла в обществе доктора Барклея. Я моментально заподозрил неладное и понял, что мне не выкрутиться. С тех пор я ждал вашего визита с часу на час. И роковой час пробил. Вы выиграли, а мне, как честному игроку, остается только заплатить свой долг.

Он умолк и спокойно закурил. Инспектор Бэджер зевнул и отложил блокнот:

— Вы закончили, мистер Джеллико? Мы ведь условились принять все ваши показания, хотя, по правде говоря, уже чертовски поздно.

Джеллико вынул изо рта папиросу и глотнул воды.

— Я забыл спросить, — посмотрел он на профессора, — вы развертывали мумию? Я имею в виду останки своего покойного клиента.

— Мы не вскрывали даже футляр, — сказал Торндайк.

— Как?! — закричал Джеллико. — Каким же образом вы убедились в справедливости своих подозрений?

— Я сделал снимок рентгеновскими лучами.

— Вот оно что, — усмехнулся Джеллико. — Все гениальное — просто. Последние научные достижения поражают воображение, а вы идете в ногу со временем.

— Стараюсь, — вздохнул Торндайк.

— Мистер Джеллико, — заерзал на стуле Бэджер, — нам пора, и если вам нечего добавить, то…

— Добавить? — медленно произнес Джеллико. — До-ба-вить… Н-нет. Время ушло. Да-да, оно ушло, вр-ремя…

Голос его пресекся, взгляд замер на Торндайке, лицо вмиг изменилось: осунулось и стало мертвенно-бледным; губы приняли вишневый оттенок.

— Что такое? — вскочил Бэджер, подбегая к хозяину. — Вам дурно, сэр? Что случилось? Ответьте!

Но мистер Джеллико, словно не слыша вопросов, неподвижно сидел, откинувшись на спинку кресла. Руки его лежали на столе, взгляд, устремленный на Торндайка, начал стекленеть. Внезапно его голова свесилась на грудь, тело обмякло. Он соскользнул с кресла и упал на пол.

— Он в обмороке! — воскликнул Бэджер, нырнул под стол, вытащил оттуда бесчувственного адвоката и стал на колени, вглядываясь ему в лицо. — Доктор Торндайк, что с ним? Припадок? Или сердечный приступ?

— Ни то, ни другое, — покачал головой Торндайк, наклоняясь и щупая пульс. — Цианистый калий, надо полагать.

— Сделайте что-нибудь, я должен арестовать преступника.

Торндайк выпустил руку Джеллико, и та тяжело упала на пол.

— Бесполезно, он умер, — тихо сказал профессор.

— Умер? — недоуменно переспросил Бэджер. — Значит, все-таки ускользнул от правосудия?!

— Не стал дожидаться приговора, — бесстрастно заметил Торндайк, и его ледяной тон резанул мне слух: похоже, доктор считал такую развязку событий вполне естественной.

Инспектор вскочил и забегал взад-вперед по комнате, заложив руки в карманы, бросая на мертвеца злобные взгляды и угрюмо бормоча:

— Какой я дурак! Зачем я согласился на его проклятые условия?

— Не вините себя, — остановил его Торндайк. — Если бы вы сразу ворвались в дом, то нашли бы Джеллико мертвым: он бы заранее принял яд. А так мы застали его живым и получили важные показания. Вы, инспектор, поступили правильно.

— Когда он успел проглотить отраву? — спросил Бэджер. — Мы ведь глаз с него не спускали!

— Осмотрите его портсигар, — ответил профессор.

Бэджер вытащил из кармана покойника портсигар и раскрыл его. Из пяти папирос три были фирменные, с золотистыми кончиками, а две — обычные на вид. Торндайк взял одну из них, помял в пальцах и надорвал на четверть дюйма: на стол выпали две маленькие белые таблетки. Бэджер хотел понюхать их, но Торндайк схватил его за руку.

— Осторожнее! — крикнул он, потом сам, держа на безопасном расстоянии, понюхал таблетку и добавил: — Да, цианистый калий. Я догадался по цвету губ Джеллико. Таблетки были и в той папиросе, которую он раскурил, — он надкусил кончик и проглотил их.

Мы некоторое время постояли, глядя на распростертую безжизненную фигуру, затем Бэджер сказал:

— Когда будете проходить мимо швейцара, попросите его вызвать сюда констебля.

— Кстати, инспектор, — посуровел Торндайк, — вылейте херес из рюмки обратно в графин и уберите его от греха подальше. Вы меня поняли?

— Ах, черт! — воскликнул Бэджер. — Спасибо, что предупредили. Спокойной ночи, господа.

Мы покинули гостиную и оставили инспектора наедине с мертвецом — Джеллико выполнил уговор и действительно не оказал полиции ни малейшего сопротивления. Возле парадного входа Торндайк передал поручение Бэджера заспанному швейцару, мы попрощались и вышли на улицу. Профессор выглядел взволнованным; может, он вспоминал устремленный на него последний взгляд Джеллико? Ведь доктор наверняка еще тогда понял, что это взгляд умирающего.

— Бедный малый, — вздохнул Торндайк.

— Малый? — удивился Джервис. — По-моему, он очень крупный негодяй.

— Нет, — покачал головой профессор, — Джеллико не разбойник, он просто аморальный тип. Его толкали на преступление не столько злодейские намерения, сколько банальная алчность; его могли бы остановить угрызения совести, но у него она отсутствовала или атрофировалась. А человек он все-таки был мужественный, не лишенный самообладания. Я выполнил свой долг, друзья, но предпочел бы, чтобы не моя, а чья-нибудь чужая рука нанесла ему последний удар.

Я не стал возражать Торндайку и промолчал, ибо в ту минуту чувствовал то же самое. Джеллико принес моим друзьям Беллингэмам немало страданий, но я простил его, ведь он ввел в мою судьбу Руфь, с которой мы рука об руку пойдем по жизни и будем счастливы, пока не придет и наше время погрузиться в безбрежный черный океан вечности.

Примечания

1

Источник и начало зла. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Бог из машины (лат.), то есть неожиданная развязка сложной ситуации с помощью внешнего фактора.

3

Badger означает барсук (англ.).

Content

Ричард Остин Фримен
Око Озириса

Глава 1 Исчезнувший человек

Глава 2 Подслушанный разговор

Глава 3 Джон Торндайк

Глава 4 Юридическая путаница

Глава 5 Неожиданная находка

Глава 6 Экскурс в египтологию

Глава 7 Завещание

Глава 8 Идиллия в музее

Глава 9 Сфинкс из Линкольнс-Инна

Глава 10 Новый союз

Глава 11 Блуждание в потемках

Глава 12 В поисках истины

Глава 13 Допрос у коронера

Глава 14 Что решил суд

Глава 15 Косвенные данные

Глава 16 Прощай, Артемидор!

Глава 17 Палец-обвинитель

Глава 18 Джон Беллингэм

Глава 19 В гостях у мистера Джеллико

Глава 20 Время ушло

Примечания