Михаил Костин, Алексей Гравицкий

Новый Олимп

Пролог

Последний день весны

– Что ж ты, падлюка, делаешь?! – со всей добротой, на которую был способен, протянул я сквозь зубы.

Подрезавший меня «Ford Focus» виновато моргнул аварийкой и полез в левый ряд. Одно время «Ford Focus» в Москве был диагнозом. Автолюбители, поднакопившие жирка, массово перелезали с «жигулей» и «москвичей» на иномарки. Ощущение собственной крутости от этого ударяло в голову, и чуваки начинали вести себя на дороге соответственно – как идиоты. В большинстве случаев такими иномарками были именно бюджетные «Ford’ы». Правда, мне казалось, что время «фокусников» прошло. А вот, поди ж ты!

– Если ты денег одалживал, чтоб потом попрекать, то мог бы не одалживать вовсе, – обиженно сообщил мне в ухо мобильник голосом Лёньки, принявшего тираду про падлюку на свой счёт.

– Это не тебе, – поспешил утешить я товарища. – А тебе я одалживал на две недели. С тех пор год прошёл!

– Ну нет у меня сейчас, Серёня, нет, – снова запричитал Лёнька. – Как только появятся, тебе первому отдам. Войди в положение. Кризис.

– У всех кризис, засранец, – беззлобно ответил я и дал отбой.

Надежда на старого приятеля растаяла на глазах, а других надежд не осталось. Мой интернет-магазин, до поры приносивший хороший стабильный доход, в свете вышеупомянутого кризиса завял и вместо того, чтобы давать прибыль, требовал теперь вложений. Денег не осталось. Перспектив без спешного финансирования тоже. Всё летело в тартарары. Надо было что-то срочно придумать, но оригинальные мысли опять-таки отсутствовали.

Несколько месяцев я сидел дома, пытаясь сгенерировать новую максимально бесплатную в реализации бизнес-идею или хотя бы выжать долги из знакомых, которым что-то одалживал. Попытки оказались тщетными. Знаете, что такое финансово-половой кризис? Это когда открываешь бумажник, а там – грубое обозначение полового органа.

Финансы мои уже не просто пели романсы, а голосили во всю мощь матерные частушки. Жрать хотелось всё чаще и всё сильнее, причём усиление чувства голода, как выяснилось, напрямую зависело от снижения моей способности оплачивать среднюю корзину потребителя. Катька, жившая со мной под одной крышей последний год, сперва начала бурчать, а потом сказала, что ей всё это надоело, и, резко собравшись, съехала к родителям. Её папаша – генерал в отставке – и так всегда смотрел на меня как на ничтожество, а тут и вовсе пообещал спустить с лестницы, если я когда-нибудь попадусь ему на глаза…

Эта информация пришла ко мне по сарафанному радио через общих знакомых, и тут меня осенило: не стоит попадаться на глаза Катькиному отцу. А если и стоит, то в таком месте, где нет лестниц. Мысль была неплохой, но, увы, не имела никакого отношения к бизнесу.

И тогда – в отсутствие денег и идей – я пошёл поработать в такси. На своей машине. Временно. Может, решение и дурацкое, но лучше в такси на своей машине, чем в офисе на левого дядю.

Однако и здесь обнаружилась масса заморочек. Началось с вступительного тестирования. Меня проверили на знание ПДД и географии города, а потом предложили прочитать «У Лукоморья…» Пушкина. «Это что, шутка такая?» – немного удивился я. Но крайне серьёзный работодатель посмотрел на меня с таким выражением, что стало ясно: ему не до шуток, если он вообще умеет шутить. Пришлось, как в третьем классе, тарабанить про зелёный дуб, златую цепь, учёного кота и прочие сказочные прибамбасы. Уже потом я выяснил, что это тест на владение русским языком, эдакий отсев моя-твоя-непонимающих гастарбайтеров из профессии. А ещё в работе таксиста оказалась важна быстрота реакции. На это не тестировали, это я уже по ходу работы сообразил. Вот как сейчас.

Я резко ушёл вправо и остановился на обочине перед хмурым мужиком в дорогом костюме. Водилы называют это «взять руку».

– Куда едем?

– В кабак, – лаконично объяснил мужик, плюхаясь на сидение.

Я скосил глаза на клиента. Чёрные вьющиеся волосы, идеально пропорциональные черты лица. Аккуратные тонкие усики и бородка клинышком. На вид ему можно было дать лет тридцать, не больше, если сбрить растительность на лице – точно меньше. Впрочем, внешность бывает обманчива.

– Чего таращишься, возница? – архаично вопросил пассажир. – Поехали.

Я щёлкнул поворотником, краем глаза оценивая клиента. Не беден. Молод. Подшофе. Мы на Садовом. И куда его везти?

– Впереди ресторанчик восточной кухни, – поделился я. – Там неплохой бизнес-ланч.

Клиент поморщился.

– Я ж не обедать собираюсь.

– Если развернуться в обратную сторону – стрипклуб.

– Рано.

Я понимающе кивнул и свернул с Садового кольца. Рядом на Тимура Фрунзе как раз находился камерный винный бар с усиленным упором на Рислинг. «Кабак» нового московского формата, так сказать.

Клиент всю дорогу мрачно изучал ногти и не произнёс ни слова. И, останавливаясь возле бара, я готов был с ним попрощаться, но вышло иначе.

– Подождёшь? – поинтересовался мой мрачный пассажир.

– Долго?

– Как пойдёт.

Я пожал плечами и предупредил:

– Вызвать нового таксиста будет дешевле.

– Деньги – не проблема, – отмахнулся клиент.

– Проблема – их отсутствие, – согласился я с улыбкой. Впрочем, судя по его взгляду, моя ирония была не очень уместна.

– Глуши мотор, пойдём.

– Куда? – не понял я.

– В кабак, – коротко и ёмко ответил клиент уже знакомой фразой и уставился на меня холодным немигающим взглядом. Вероятно, так смотрит вечность.

Что обычно делают с вечностью, которая подняла руку и остановила попутку до кабака?

Должно быть, замешательство у меня на лице отразилось в полной мере, потому как пассажир вздохнул, запустил руку в карман и с небрежным изяществом выудил сложенную пополам пачку пятитысячных купюр.

– Этого хватит, чтобы ты возил меня до конца сегодняшнего дня? – поинтересовался он.

В пачке навскидку было тысяч сто пятьдесят, не меньше, а может, и больше. И, наверное, любой здравомыслящий человек на моём месте высадил бы странного чувака и попрощался бы с ним от греха подальше. Но в его тонких пальцах было решение многих моих насущных проблем, и я взял деньги.

Аккуратное место «про вино» открыл, что называется, «для своих» один известный винный энтузиаст. Заведение получилось крохотное – всего несколько столиков и барная стойка неправильной формы – и тёмное. Строгий интерьер не радовал яркими красками: тёмно-синие стены, тёмно-коричневое дерево, чёрные стеллажи с бутылками и тусклые светильники. Всё здесь было сделано правильно, со вкусом, но уюта не ощущалось.

Однако отсутствие уюта нисколько не смутило моего пассажира. Клиент позволил администратору проводить нас в дальний угол, угнездился в приземистом мягком кресле, и, практически не глядя в меню, будто обедал здесь каждый день много лет, ткнул пальцем в какое-то запредельно дорогостоящее вино, добавил к нему двойную сырную тарелку, и указал мне на кресло рядом.

– Тебя как величать?

– Сергей, – представился я, усаживаясь за стол.

Кресло было слишком низким, слишком глубоким, слишком мягким. Слишком, чтобы чувствовать себя в нём комфортно. В таких удобно дома зимним вечером либо в компании близких знакомых. А мой клиент к последним никак не относился.

– Георгий Денисович, – отрекомендовался он.

Выдать дежурную тираду про «очень приятно» я не успел: подоспевший официант лёгким движением вскинул бутыль, демонстрируя её Георгию Денисовичу, видимо, признав его за главного. Мой клиент изучил этикетку и одобрительно кивнул. Официант, подобно фокуснику, выхватил штопор будто из воздуха и лихо откупорил бутылку. Пробка выскочила с характерным звуком, официант, проигнорировав меня, положил её поближе к Георгию Денисовичу. Тот двумя пальцами взял пробку, понюхал, после чего последовал ещё один одобрительный кивок. Официант улыбнулся и плеснул вина в бокал моего пассажира. Ещё один тест, ещё один кивок. Обряд был соблюдён, и вино красиво разбежалось по бокалам.

Георгий Денисович подождал, пока официант удалится, поднял бокал и с трагизмом, достойным принца Датского, возвестил:

– Она ушла.

Я едва не улыбнулся. Теперь всё стало понятно.

– Так вас девушка бросила?

– Какой ты примитивный, возница, – поморщился Георгий Денисович. – Ушла прекрасная эпоха. За неё и выпьем.

Я покачал головой:

– Извините, но за рулём я не пью.

На это мой клиент только криво ухмыльнулся.

Часть первая

Чумовое лето

Глава 1

А поутру они проснулись…

Осмысление себя в бренном мире произошло не сразу. Сперва в голове вспыхнула боль, потом пришло ощущение сухости во рту. И я рефлекторно сглотнул.

– Проснулся, – поделился наблюдением приятный женский голос откуда-то сверху.

Я открыл глаза. Надо мной склонилась удивительно красивая девушка. «Таких в жизни не бывает», – была первая мысль, пришедшая этим похмельным утром в мою разламывающуюся голову. Мраморная кожа, словно выточенные из камня великим мастером совершенные черты лица, золотистые локоны, огромные глаза, в которых плясали озорные искры. Она казалась идеальной и при этом была живой. Если б не похмелье, я бы, наверное, решил, что умер, попал в рай и надо мной теперь склоняется ангел, вот только головная боль скорее наталкивала на мысль о девяти кругах ада.

– Привет, – улыбнулась мне девушка-ангел.

– Привет, – пробормотал я через силу, приподнялся на локте и… почувствовал, что начинаю сходить с ума.

Я лежал на огромной двуспальной кровати, застеленной золотистым шёлком. Металлические ножки моего ложа утопали в пушистом ковре самого натурального мха. Кованая спинка кровати подпирала уносящийся ввысь ствол сосны. Другой мебели не было. Кое-где из мха выглядывали шляпки грибов. И этот натуральный ковёр раскинулся докуда хватало глаз, а их хватало до стены, оклеенной виниловыми обоями весёлой расцветки с массивной межкомнатной дверью.

Где-то щебетали птицы, справа журчал ручей. Я повернул больную голову и понял – не ручей. Под соседней сосной стоял Георгий Денисович и безо всякого стеснения справлял нужду под дерево. Мысль о сумасшествии всё настойчивее протискивалась сквозь пульсирующую боль в висках и затылке.

– Где я?

– Здрасьте, приехали, – с сожалением отозвался Георгий Денисович, застёгивая ширинку.

– Слушай, Гер, а ты уверен, что он может быть полезен? – поинтересовалась девушка-ангел.

– Вчера по пьяни он выдавал трезвые мысли, – пожал плечами тот и посмотрел на меня, будто оценивая мои мыслительные способности. – М-да… как писал один ваш беллетрист: «разучилась пить молодёжь, а ведь этот ещё из лучших»[1]. Что, совсем ничего не помнишь?

Не имея сил на ответ, я помотал головой. Никогда не делайте этого с похмелья! В черепной коробке взорвались разом Хиросима, Нагасаки и, должно быть, ещё пара каких-то неведомых хиросак. Я застонал, без сил повалился на подушки. Вместо потолка над головой нависали сосновые ветви, сквозь которые пробивался мягкий рассеянный солнечный свет. Чтобы окончательно не свихнуться, я закрыл глаза.

– Бедненький, – снова зазвучал мелодичный женский голос. – Как же ему плохо-то.

– Ты у меня дома, – безжалостно разрушил мелодику тенор Георгия Денисовича.

– А почему сосны?..

– Вот даёт! – восхитился Георгий Денисович. – Сам же вчера орал, что устал и хочешь спать на мху под соснами. Вот тебе и сосны. А ночью на мху холодно было, так что я тебя на кровать переложил.

Я хотел спать на мху под соснами, и он уложил меня под сосной у себя дома, а потом подложил между мной и мхом кроватку, потому что ночью было холодно. Не скажу, что мне сильно полегчало от такого объяснения. Своих же вариантов толкования происходящего у меня было всего два, и, выбирая между розыгрышем и белой горячкой, я всё больше склонялся ко второй версии.

– Гер, не издевайся над мальчиком, дай ему отвара. А лучше – листьев пожевать, – снова зажурчал голос девушки. – Пусть придёт в себя после вчерашнего.

Её тембр ласкал слух, но суть сказанного мне не понравилась. Отвар, листья… Наркопритон какой-то. И от чего я должен отходить? Чем они меня накачали вчера?

– Держи.

Я открыл глаза. Георгий Денисович протягивал мне два небольших овальных листочка яблони или груши, насколько мне позволяли судить об этом небогатые познания городского жителя в ботанике.

– Прожевать и проглотить, – тоном, не терпящим возражений, распорядился мой вчерашний пассажир.

– Зачем?

– Не бойся, – вмешалась девушка. – Если б он хотел тебя отравить, ты бы уже лежал здесь синий и некрасивый.

Не имея сил спорить, я нехотя принял подачку, сунул в рот и снова закрыл глаза. На вкус листья оказались жёсткими и горькими. Организм мгновенно воспротивился, но Георгий Денисович пресёк желание пойти на поводу у рефлекса:

– Не вздумай выплюнуть. Жуй. Глотай.

Сказано это было так, что мне ничего не оставалось, кроме как жевать. Странное дело, но чем больше я двигал челюстями, тем меньше ощущалась горечь. Зато абстинентный синдром начал рассасываться буквально на глазах. Ушла тошнота, притупилась, а затем и вовсе отступила головная боль, перестал раздражать свет, а после очистилась память, и из её затуманенных глубин возник вечер накануне…

…зал кабачка на Тимура Фрунзе, барная стойка, стол, заляпанный вином, тарелки с сыром, мясом и фруктами, подвыпивший Георгий Денисович и сам я уже достаточно пьяный.

– Сколько мне, по-твоему, лет? – вопрошал мой клиент.

– Тридцать, – предположил я.

– Сорок, – ответил он. – А что я сделал? Чего добился? Ни-че-го. Сорок тысяч лет впустую.

Я кивал, потягивая из бокала, пока до меня не дошёл смысл сказанного. Вино встало поперёк горла, я поперхнулся, закашлялся. Георгий Денисович смотрел со странным выражением на лице:

– Всегда одна и та же реакция. Какие вы предсказуемые, аж тошнит. Что смотришь, возница? Думаешь, я сумасшедший? Я сын Диониса…

Я отогнал поток воспоминаний, приоткрыл глаза и по-новому посмотрел на Георгия Денисовича:

– Вы бог?

– Никак память прорезалась, – проворчал мой вчерашний клиент и повернулся к девушке, которая издевательски хихикала в ладошку: – Что смешного?

– Бог? Геркан, у тебя очаровательное самомнение.

Геркан-Георгий Денисович сердито стиснул зубы. Девушка тем временем продолжала издеваться:

– Он полубог, – заговорщицки подмигнула она мне. – Папа у него, и правда, Дионис, зато мама – корова. Знаешь, боги по молодости как только не забавлялись.

– Это клевета! – вспыхнул Георгий Денисович. – Мать была простой селянкой. А коровой её назвали злые языки за широкий таз. Вспомни классика: «Сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жёны, какую кто избрал. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди»[2].

– Семейные легенды, – растеклась в ядовитой улыбке девушка. – Как это мило. Только ты не очень похож на исполина, Гер.

– А вы? – поинтересовался я у девушки.

– Нилия, – представилась она. – Для смертных – Лия. Я, дружочек, полноценная богиня.

– Про которую никто ничего не знает, – мстительно ввернул Георгий Денисович.

– Дочь Эрота и Эвтерпы, – не обратив внимания на подначку, закончила представление Нилия. – Но Гер прав, вне зависимости от родословной, мы с ним в одинаково затруднительном положении, – и, понизив голос до конспиративного шёпота, добавила, – нас нет.

«Кухня» в квартире Георгия Денисовича оказалась невероятных размеров и менее всего напоминала кухню. Она была отделана мрамором, по углам журчали фонтаны, из-под потолка свешивались какие-то неведомые вьющиеся растения. Впрочем, после отдыха на мху под соснами и проснувшейся памяти о вчерашнем вечере я уже ничему не удивлялся. Контрапунктом к древнегреческой экзотике на окнах между мраморными колоннами повисли дешёвые жалюзи.

Посреди помещения стоял массивный стол и не менее основательные скамьи. Нилия легко уселась на одну из скамеек, закинула на стол умопомрачительно стройные ножки, так что юбка задралась до неприличия высоко, и весело посмотрела на меня.

– Садись, смертный. В ногах правды нет.

Я присел на край мраморной скамьи и огляделся.

– Интересная планировка, Георгий Денисович.

Георгий Денисович явно был не в духе, потому только мрачно кивнул.

– Вы что же, весь этаж скупили?

– Зачем? – не понял Геркан. – Просто двушку снимаю.

– То есть как? – не понял я.

– Обыкновенно, – как для тупого с некоторым раздражением в голосе пояснил Георгий Денисович. – «Молодой интеллигентный человек снимет двухкомнатную квартиру в вашем доме по сходной цене. Детей, домашних животных, вредных привычек не имею».

Георгий Денисович сделал неопределённый жест рукой, и в его пальцах буквально из воздуха возник бокал с вином.

– А дальше, – пригубив из бокала, сказал он, – всё как у вашего беллетриста. Даже номер у квартиры такой же – пятьдесят. Какая ирония.

Нехорошая квартира? Это он про Михаила Афанасьевича, что ли?

– Булгаков – классик, а не беллетрист, – поправил я.

– Сегодня все со мной спорить будут? – снова вскипел Георгий Денисович. – Классика – это то, что проверено временем. Гомер, Эзоп, этот… как его… который «Ветхий Завет» написал. Ну, может, придётся признать классиком того мальчишку из Уорикшира, который «Быть иль не быть», но это мы ещё посмотрим.

– Гер, ты такой душка, когда пар выпускаешь, – снова поддразнила Нилия. – Мальчик тебя про квартиру спрашивал.

– А что квартира… Мои пятьдесят четыре метра жилой площади, я за них исправно плачу. Так что внутри что хочу, то и делаю. Захочу храм папе устроить, будут у меня потолки в пятнадцать метров. Захочу виноград посадить, будет свободная планировка на гектар.

– Это возможно?

– Возможно всё, – уверенно заявил Георгий Денисович. – Важно помнить только о законе сохранения. Если где-то что-то появилось, – он опустошил одним глотком бокал, щёлкнул пальцами, и пустая ёмкость снова наполнилась вином под край, – значит, в другом месте оно исчезло. Выпьешь что-нибудь?

Хотя от похмелья не осталось и следа, повторять вчерашний заплыв мне категорически не хотелось. Пусть даже новые грани реальности, навалившиеся на меня сегодняшним утром, располагали к мысли нажраться в хлам. Я покачал головой.

– Хорошо, тогда к делу. Ты сказал, что можешь построить с нуля мощную бизнес-модель.

Георгий Денисович был столь категоричен, что я почти поверил, что мог сморозить подобную ерунду.

– Поправочка, – не согласился я. – С нуля ничего не строится. Для воплощения любой идеи нужны не только мозги, но и стартовый капитал.

– О деньгах можешь не беспокоиться, – отмахнулся Георгий Денисович. – Считай, что у тебя неограниченный кредит, который не надо отдавать.

– Так не бывает.

– Прекрати перечить, возница, – в третий раз за утро окрысился полубог. – Я хоть сейчас могу материализовать тебе миллиард в любой валюте. Хочешь – наличными, хочешь – на банковском счёте.

– При этом где-то не досчитаются миллиарда? – уточнил я.

– А тебе какая забота? У тебя всё будет чисто и официально.

– Не посадят, не боись, – поддержала Геркана Нилия.

Поводов бояться пока не было, благо я ещё ни на что не подписывался. Но вместе с тем не было и понимания. Если у этих чуваков есть возможность материализовывать любые суммы, на кой чёрт им понадобился я с какой-то бизнес-идеей. Или древние боги ищут схему отмывки бабла?

– Никакой отмывки, – нахмурился Георгий Денисович.

По спине пробежал холодок. Неужели он мысли читает? Или я говорил вслух?

– Нам нужен рабочий бизнес и сверхпопулярный бренд. Нам нужно, чтобы наша продукция или услуга была вхожа в каждый дом. Неважно, что это будет, зарядка для телефона или салфетка для вытирания задницы. Важно, чтобы мы были везде. Как «Apple» или «Coca-Cola».

Георгий Денисович был предельно серьёзен. Нилия тоже перестала улыбаться, даже убрала ноги со стола. Оба смотрели на меня выжидающе.

– Могу я поинтересоваться: какой в этом смысл?

– Смертные, – выдавил Геркан тем уничижительным тоном, каким обычно говорят слово «дети» в отношении взрослых людей. – Вы даже смысла своего существования не понимаете и при этом везде ищете смысл. Или ты хочешь поговорить со мной о смысле бытия?

– Не хочу.

Геркан тонко улыбнулся.

– Хорошо, – зашёл я с другого бока. – Забудем о смыслах. Но какая вам от этого выгода?

Иногда лучше проявить гибкость. Не спорить, а согласиться с оппонентом, сделав ему приятное, и, пока он будет радоваться своей маленькой победе, добиться своего, сформулировав вопрос иными словами. Эта простенькая бы-тейская хитрость практически всегда срабатывала с людьми, но с Георгием Денисовичем не сработала.

– Вопрос в том, какая тебе от этого выгода. А выгода тебе от этого прямая – это возможность заработать столько, сколько ты не заработаешь за всю жизнь. И, если ты не хочешь всю оставшуюся жизнь быть возницей, то начинай уже предлагать идеи.

Последняя фраза была сказана таким угрожающим тоном, что сразу стало ясно: вариант, при котором я хочу всю жизнь быть возницей, не рассматривается.

– Хорошо, – снова согласился я. – Вот вам идея. Эти листья, которые я жевал. Не знаю, что это такое, но тот, кто подарит человечеству средство от похмелья, создаст не просто бренд и рабочий бизнес, а увековечится.

В глазах Георгия Денисовича возник алчный блеск. Он посмотрел на Нилию, мол, а я тебе что говорил. Та в свою очередь смотрела на меня с явно возросшим интересом.

– А мальчик дельные вещи говорит, – промурлыкала богиня.

Но взгляд Геркана уже потух.

– Ничего не выйдет, – пробурчал он. – Геспериды никогда не согласятся.

– Причем здесь Геспериды? – Моих познаний в античной мифологии явно не хватало, чтобы понять, как у них всё устроено.

– При том, что ты жевал листья яблони из их сада.

– С любым можно договориться.

– С любым – можно, с Гесперидами – нельзя.

– Но у вас же откуда-то эти листья взялись, – не сдавался я.

Георгий Денисович смерил меня уничижающим взглядом. Нилия, глядя на его серьёзную мину, только весело хихикнула:

– Очень просто: он их украл.

– Не украл, – сердито пробурчал Георгий Денисович, стараясь сохранить достоинство, – а позаимствовал.

– Он их втихаря позаимствовал для личного пользования, – продолжала веселиться Нилия. – Видишь ли, мальчик, если очень постараться, у полубогов тоже случается похмелье. А Геркан в этой области предельно старателен.

– Как писал классик: «не судите, да не судимы будете»[3], – процедил сквозь зубы Георгий Денисович и, залпом осушив бокал, снова материализовал в нём вино.

– А правда, что яблоки из сада Гесперид дают вечную молодость? – поинтересовался я у Нилии.

– Не совсем. Ничто не вечно под луной[4], как писал тот мальчишка из Уорикшира, – Нилия бросила язвительный взгляд на Георгия Денисовича, но тот сделал вид, что не заметил. – Так что о вечности говорить не приходится. А в остальном – всё так. Уникальный омолаживающий эффект.

– Тогда это тем более выгодно, – чуя, что поймал волну, я быстро достал смартфон и полез гуглить яблочный бизнес.

Нилия следила за мной со всё возрастающим интересом. Георгий Денисович, поджав губы, цедил вино.

– Яблочный бизнес не требует ожидания прибыли в несколько лет. Уже на первый год с гектара сада можно собрать порядка пятнадцати тонн яблок. На четвёртый год урожайность повысится до тридцати пяти тонн с гектара, на шестой – до пятидесяти. А с Гесперидами можно договориться. Предложить им долю в бизнесе.

Нилия смотрела на меня заворожённо. Георгий Денисович отставил бокал:

– Всё? Допустим, мы договоримся с Гесперидами. Допустим. Что дальше? Ты думаешь, у них в саду яблони натыканы до горизонта стройными рядами?

– Можно рассадить.

– В саду Гесперид, как в Эдеме и других подобных местечках, не так много места, чтобы засеивать поля и сажать сады в промышленных масштабах.

– Не обязательно сажать у Гесперид. Покупаем кусок земли где-нибудь в Краснодаре…

– И где гарантии, что яблони Гесперид станут расти и тем более плодоносить в Краснодарском крае? Кроме того, ты представляешь себе, сколько яблок потребляется в мире ежедневно?

– Не очень, – честно признался я. – Но мы же предлагаем на рынок не просто яблоки. И вообще – нам не нужно продавать яблоки как фрукт. Можно нашинковать, высушить и продавать как биодобавку с омолаживающим эффектом. А в идеале вообще неплохо бы отдать в лабораторию, выявить активное омолаживающее вещество и потом выделять и продавать его, а не сами плоды. В случае с омоложением или избавлением от похмелья люди скорее доверятся таблетке. И такая таблетка будет стоить дорого, потому что она работает. Останется только показать, что она на самом деле работает. Дальше яблоки идут на биодобавки, листья – на средство от похмелья, а вы сидите и подсчитываете барыши.

Георгий Денисович снова поднял бокал и задумчиво пригубил вино. Мне показалось, что он колеблется и сейчас сдастся, но не тут-то было.

– Во-первых, никто никогда не сушил яблоки Гесперид, не отправлял их в лабораторию и не выделял из них активное вещество. Никто не даст гарантий, что в сушёном виде они будут действовать. И полагаю, что никакого активного вещества может не быть вовсе. Ваша наука шагнула весьма далеко, но никто не отменял волшебство и божий промысел. Во-вторых, листья от похмелья действуют разово, так что дорого их не продашь. Ободрать яблоневый сад до голых веток не трудно, а сколько ждать, пока новые вырастут? И каких размеров должен быть сад, чтобы наполнить этими листьями рынок! Что касается яблок, то они работают, убедить в этом будет несложно. И продавать их дорого тоже будет несложно. Но они-то, в отличие от листьев, дают весьма продолжительный эффект, так что больше одного раза ты их одному клиенту не продашь. И самое главное: что ты будешь делать с семью миллиардами пусть не вечно молодых, но очень долгое время молодых смертных, чей порог смертности раздвинется практически до рамок бессмертия? А смертные имеют привычку плодиться и размножаться. И если они продолжат размножаться, перестав естественно вымирать… Ты только подумай, что станет с вашим миром.

Георгий Денисович сделал глоток вина:

– И всё это в том случае, если Геспериды согласятся. А они не согласятся.

Осмысление несостоятельности идеи с яблочным бизнесом накрыло, как грозовая туча накрывает город. Мне передалась мрачность Георгия Денисовича, и только Нилия продолжала смотреть на меня с тем умильным выражением, с каким девочки смотрят на маленького котёнка. Даже если этот котёнок только что с разбегу вломился в закрытую дверь или извозюкался.

– А ты чему радуешься? – не понял Георгий Денисович. – Идея нерабочая.

– Нерабочая, – с мягкой улыбкой отозвалась богиня. – Но его напористость мне нравится.

Георгий Денисович в сердцах сплюнул и сурово поглядел на меня:

– Продолжай, возница. Есть ещё идеи?

Глава 2

Верю – не верю

Солнце клонилось к закату. На детскую площадку возле дома легли длинные тени от редких деревьев, пёстро выкрашенных горок, качелей и лестниц. На краю площадки стояли рамки турников, на том, что повыше, неспешно подтягивался плотный щекастый мужик лет шестидесяти. Был он огромного роста и, несмотря на возраст и округлые гладко выбритые щёки, крепкого сложения. Рядом на скамейке валялась потёртая кожаная куртка. Мужик подтягивался спокойно, словно бы вовсе не напрягаясь. Мне бы так в его возрасте.

Я бросил взгляд на экран смартфона и потопал к ближайшему метро. «Бульвар Адмирала Ушакова», если верить навигатору. Далеко же он забрался, этот полубог из Южного Бутово.

Вспомнить, как мы вчера приехали к Георгию Денисовичу, у меня так и не получилось, даже несмотря на чудодейственные листья. А на вопрос: «Где моя машина?» Георгий Денисович нехотя бросил: «Возле кабака», не посчитав нужным вдаваться в подробности. Так что путь домой у меня теперь лежал через центр.

В метро в этот час было немноголюдно. Я сел, откинулся на спинку жёсткого сидения, закрыл глаза и задумался.

Мы просидели у Геркана весь день, а сгенерить рабочую идею так и не получилось. Это только кажется, что при наличии больших денег возможно всё. Всё возможно при наличии большой идеи и большого желания её реализовать. А без идеи с большими деньгами на самом деле очень просто остаться без денег. Георгия Денисовича вопрос упущенных ресурсов, кажется, волновал не слишком, а вот время и силы он тратить впустую явно не хотел. Потому все мои «блестящие» идеи попадали под микроскоп полубожественного скептицизма и молниеносно разметались в пыль.

С каждым новым предложением Георгий Денисович всё больше мрачнел и всё чаще прикладывался к своему неисчерпаемому бокалу, пока не загнал себя во вчерашнее меланхоличное состояние. Наконец, когда предлагаемые мной бизнес-схемы перестали нравиться даже мне самому, полубог отставил бокал и сказал: «На сегодня хватит. Ступай. Завтра продолжим, – и, неприятно ухмыльнувшись, добавил: – Только не вздумай от меня бегать. Это бесполезно».

Поезд остановился на «Бульваре Донского», и я, влившись в поток суетливо шуршащих ногами по граниту пассажиров, отправился в переход.

Любовь к московской подземке у меня угасла уже очень давно. Это для детей и гостей столицы метрополитен, особенно старая его часть, сродни храму. Зрелище, безусловно, впечатляющее и заслуживающее внимания, но я его видел много раз, а духота, толкотня, шуршащие ноги и унылые лица меня в какой-то момент стали раздражать. Не могу сказать точно, когда это произошло, может, когда столпотворение в метро вышло за рамки часа пик и стало перманентным, а может, когда я сел за руль, одно знаю точно: я всегда предпочту пробки на дороге толкотне в метро. По крайней мере, в машине у меня есть личное пространство и иллюзия уединённости.

Впрочем, сейчас поездка на общественном транспорте была весьма кстати. Она немного… приземляла, что ли. И чем дальше я уезжал от странной квартиры Георгия Денисовича, тем большей глупостью и нелепостью казалось всё, что осталось в памяти от вчерашнего вечера и сегодняшнего дня. В самом деле, какие боги? Какой многомиллионный бизнес? Мы живём в двадцать первом веке! Нет никаких богов, только люди. Вон, сидят, уткнувшись в свои гаджеты, заткнув уши наушниками, и не обращают друг на друга никакого внимания.

Взгляд пробежал по безразличным физиономиям, и вдруг будто что-то царапнуло. Сквозь двойное стекло в соседнем вагоне я увидел крепкого сложения мужчину в потёртой кожаной куртке. И куртка, и её обладатель выглядели смутно знакомыми.

Пока я размышлял, слежка это или простое совпадение, поезд остановился, и мужик в кожанке вышел. Всё-таки показалось.

А если не показалось и это за мной?

Вот только зачем за мной следить?

С другой стороны, сказал же Георгий Денисович, чтоб я не вздумал от него бегать…

Вот так и начинается паранойя. Ну нафиг этого Георгия Денисовича, кто бы он там ни был. Нервы дороже. В конце концов, договора я с ним не подписывал, душу не закладывал, а вчерашняя пачка денег, что приятно оттопыривала карман, была оплатой вчерашних услуг водителя и жилетки, чтобы выплакаться.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и снова оглядел вагон. Всё как обычно. Ветхая бабулька с сумкой на колёсиках и таким выражением лица, как будто вокруг неё фашисты устроили оргию. Девушка с каплями наушников в ушах, бешено настукивающая эсэмэску наманикюренным пальчиком. Пара тихо переговаривающихся между собой и дегенеративно похихикивающих подростков, парень с игрушкой на планшете, дядька в очках с читалкой. Обычный вагон, обычные пассажиры, обычный московский летний вечер. И никакой чертовщины.

А работать лучше на себя, чем на дядю. Я окончательно успокоился и решил забыть Георгия Денисовича как страшный сон. Покручу пока баранку, подзаработаю, а там – глядишь, и в самом деле родится новая идея для скромного бизнеса.

С этими мыслями я пересел на кольцо, доехал до «Парка культуры» и не спеша направился к эскалатору, когда у соседнего вагона снова мелькнула потёртая кожаная куртка.

Что за ерунда?! Внутри неприятно съёжилось, как в детстве на качелях. Решив не подавать виду, я ускорил шаг. Обернулся уже на эскалаторе.

Крепкий, обманчиво круглолицый мужик в кожаной куртке – тот самый, с детской площадки, теперь уж сомнений быть не могло – шёл за мной следом с неумолимостью терминатора.

– Уважаемые пассажиры, – ожил динамик, – будьте внимательны при входе и сходе с эскалатора. Будьте осторожны на ступенях эскалатора. Стойте справа лицом по направлению движения, проходите слева.

Совет пришёлся как нельзя кстати. Я шагнул на левую сторону и со всей возможной прытью, на какую был способен, рванулся вперёд. Впрочем, скорость довольно быстро упала, дыхание сбилось, а сердце к верхним ступеням колошматилось где-то в районе горла. Мысленно ругая себя за то, что который год только собираюсь заняться спортом, я шмыгнул в турникет и выскочил на улицу. Оглянулся. Преследователя пока видно не было.

Задыхаясь и обещая себе бросить курить, я в несколько бешеных скачков перемахнул через площадь и юркнул в подземный переход. Быстро пробежал по переходу, вынырнул на другой стороне Садового, снова оглянулся и, не увидев мужика в кожаной куртке, юркнул за угол на Остоженку.

Какое-то время я ещё оглядывался на ходу, но преследователь, если он в самом деле шёл за мной, явно отстал. Пройдя несколько сотен метров, я свернул налево в переулок и зашагал в сторону Пречистенки, снова обернулся – никого. Отсутствие преследователя немного успокоило, и я перестал вертеть башкой.

Огляделся я только добравшись до Зубовской площади. Убедившись, что никаких «кожаных курток» рядом нет, снова пересёк Садовое и оттуда быстрым шагом направился ко вчерашнему винному бару. Дыхание выровнялось, сердце перестало выдавать коленца и вернулось к обычному ритму. Нет, курить я, конечно, не брошу, но явно пора в спортзал. Дыхалка ни к чёрту.

Машина стояла на платной городской парковке сбоку от ресторана, там, где я её вчера и оставил. Про продление оплаты парковки я забыл ещё ночью, так что штраф гарантирован.

Пискнула сигнализация, я сел за руль, вставил ключ в зажигание и почувствовал себя так, словно вернулся домой после двухнедельной поездки. Ощущение это было приятным, но, увы, недолгим.

Пассажирская дверца открылась, и, прежде чем я успел что-то сообразить, на сидение рядом уселся мой знакомый незнакомец в кожаной куртке.

– Добрый вечер. Тебя ведь Серёга зовут?

Я судорожно сглотнул и кивнул, не имея сил ответить.

– Меня – Дениска, – неожиданно радостно сообщил мужик в кожанке.

В немаленьком салоне моей машины «Дениске» было тесно. Только сейчас я осознал, насколько он огромен и крепок. Кожаная куртка сидела на нём в обтяжку. Ему и в самом деле было лет шестьдесят, а то и семьдесят: на лбу и переносице пролегли морщины, некогда тёмные кудри стали грязно-пепельными. И только круглые, по-юношески гладкие и румяные щёки не подходили его седине, да ещё это несуразное детское «Дениска».

– Очень приятно, – сказал я, чтобы что-то сказать.

– Подбросишь?

– А вы уверены, что нам по дороге?

– Тебе куда ехать?

– На Хорошёвку, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Значит, нам по дороге, – отозвался старик. Сказано это было так, что стало ясно – нам было бы по дороге, даже если б я сказал, что мне в Наро-Фоминск или в Кемерово.

– Трогай, – потребовал непонятный Дениска.

Я повернул ключ, врубил передачу и, щёлкнув поворотником, поехал по односторонней улице к Комсомольскому проспекту.

– Что он от тебя хотел?

– Кто? – уточнил я, хотя догадался, что речь о Георгии Денисовиче.

– Мой непутёвый отпрыск.

– Вы… его отец?

– А кто ж ещё?

– Вы бог?

Седой Дениска громогласно расхохотался:

– Какая очаровательная пурга. Где ты видел таких богов?

Я скосился на крепкого старика в потрёпанной кожанке. Мысль о том, что он бог, как и мысль о том, что боги вообще могут существовать, сейчас показалась совершенно идиотской.

– Геогрий Денисович сказал, что он сын бога. Вы же о нём спрашивали?

– Ништяк прикол, – снова хохотнул Дениска. – И ты купился на эту чушню? Господи, во что только люди не верят!

– Трудно не поверить, когда у него в квартире мох, сосны, музей античного искусства вместо кухни и бездонный бокал с вином, – пробормотал я, чувствуя себя идиотом.

Старик снова разразился раскатистым хохотом.

– Ну-ну. И что он тебе ещё наплёл?

– Что ему нужна бизнес-идея.

– Бизнес-идея? Сыну бога? И что такого ты можешь придумать, чего не могут придумать боги, если вся эта ересь – правда?

Я пожал плечами. Вопрос был логичным. Вот только всё происходившее до того теряло всякий смысл.

– Кто вы?

– Я – пенсионер. А сынуля – шоураннер. Сейчас для телеящика что-то типа скрытой камеры делает. Находит лохов вроде тебя, вешает лапшу на уши и снимает. Деревья в квартире и что там ещё – декорация. Тебя развели.

– А как же бокал с вином? – промямлил я.

– А что бокал?

– Он сам наполнялся…

– И что? А Дэвид Копперфильд сам летает. Думаешь, он душу дьяволу продал? Это просто фокус.

От подобного поворота я растерялся окончательно. Оставалось только рулить. Я свернул на трёшку и втопил педаль газа в пол.

Что-то во всём этом явно не клеилось.

– А почему же тогда никто не сказал: «Вас снимает скрытая камера»?

– Не торопись. Поснимают тебя пару дней, наберут материала, потом скажут.

Был у меня один знакомый документалист, снявший три с половиной документалки, так он утверждал, что на телевидении давно нет места импровизации. Всё придумано, подстроено и существует по заранее написанному сценарию. Будь то хоть «Пусть говорят», хоть «Битва экстрасенсов», хоть «Дом-2».

– Но ведь это работа, за неё должны платить. Договор опять же, что я согласен сниматься и даю разрешение на использование моей физиономии.

– Лох – это не работа, лох – это судьба, – престарелый Дениска явно развлекался. – Ты как маленький, Серёга. Договор задним числом подпишешь. Денег тебе уже заплатили. А снимать тебя лучше, пока ты ни о чём не догадываешься. Так реакция естественнее получается.

– Ну хорошо, – согласился я. – А зачем вы мне всё это рассказываете? Это же ваш сын, это его работа, вы ж ему всё сейчас портите.

– А чего этот засранец мне денег на опохмел зажал? – совершенно естественно возмутился Дениска. – Вот пусть теперь несёт убытки. Посмотрю я, как ты ему завтра изобразишь искреннюю эмоцию, зная, что тебя напаяли.

И он снова громогласно захохотал, а на меня вдруг нахлынула злость.

Чёрта с два я завтра стану что-то изображать! Вообще никуда завтра не поеду. В задницу этого Георгия Денисовича и всю его полоумную компанию.

Я съехал на Хорошёвское шоссе, свернул в первый попавшийся двор и притормозил.

– Приехали? – удивился Дениска.

– Да, – соврал я. – Вон мой дом.

– Ну, бывай, – кивнул старик и полез из машины, но вдруг остановился и посмотрел на меня с пристальным прищуром. – А подъезд у тебя какой?

Меня как током шарахнуло. Так вот оно что, выходит, он всё это провернул, чтобы узнать, где я живу.

– Третий. Этаж пятый. Квартира шестьдесят первая, – уверенно оттарабанил я первые пришедшие на ум цифры.

– Ишь ты! – ухмыльнулся Дениска, выбрался-таки из машины, взялся за дверцу, готовый её захлопнуть, но в последний момент снова остановился и шустро сунул голову в салон:

– Ты это…

– Георгию Денисовичу про вас не говорить? – предположил я.

– Не, на опохмел не дашь?

Мысленно выматерившись, я выудил из кармана пятитысячную купюру и протянул назойливому Дениске. Тот повертел оранжевую бумажку в руке, будто проверяя, настоящая ли, и, кажется, остался доволен.

– Вот это дело. Ну, бывай, Серега.

– До свидания.

Он хлопнул дверцей и непринуждённо зашагал прочь.

Не знаю, какая интуиция у меня включилась, когда я ляпнул, что живу на Хорошёвке, но это было очень разумно. Весёлая компания, свалившаяся мне на голову, нравилась всё меньше. Всё происходящее крепко попахивало мошенничеством.

Выждав, когда мощный седой мужик с детским имечком отойдёт подальше, я дал по газам и рванул со двора.

Жил я в Крылатском. В общем, рядом, если мыслить масштабами Москвы, но всё же другой район. Так просто не найдёшь. Хотя с другой стороны они же знают номера моей машины. Найти человека по машине не проблема. Да и пока я пьяный дрых под сосной в квартире Георгия Денисовича, он мог подробно изучить и мои документы, и содержимое моего смартфона. Чёрт!

Но тогда за каким дьяволом за мной попёрся его папаша? Или это не папаша. А кто тогда? Кто вообще все эти люди? И что теперь делать? Пойти в полицию заявление накатать? С другой стороны, мне никто не угрожал, меня не обворовывали, наоборот – денег дали. И что я в той заявке напишу? Что мне вешают лапшу на уши какие-то не то боги, не то телевизионщики? Можно себе представить, куда меня пошлют доблестные сотрудники полиции с такой историей. Это если ещё сразу в психушку не сдадут.

Размышляя таким макаром, я доехал до дома. Но уже практически на въезде во двор меня снова догнала паранойя. И я ещё десять минут крутился по району, поглядывая в зеркало заднего вида и пытаясь понять, не следит ли за мной кто-нибудь. Слежки не было. Да и смысла в ней особенно не было. Если им нужно было узнать обо мне что-то, у них в самом деле было время и возможность пошарить по моим карманам и срисовать с паспорта и фамилию, и прописку.

Бросив машину у подъезда, ещё раз огляделся. Уже стемнело, и на улице возле дома было безлюдно. И никакой слежки.

Господи, во что я вляпался?

В подъезде пахло чем-то затхлым. Двери лифта открылись с неприятным скрежетом. Я нажал кнопку своего этажа и уставился в заляпанное зеркало, висящее на стене лифта. М-да, видок – на море и обратно. Рожа уставшая, взгляд затравленный. Надо выспаться, а потом решать, что делать дальше.

Лифт содрогнулся, будто в эпилептическом припадке, привычно скрежетнул дверями. Вынув на ходу ключи, я отпер дверь своей квартиры и замер на пороге, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

На кухне горел свет.

– Катя? – негромко позвал я, умом понимая, что это не может быть бывшая, потому что, уходя от меня, она оставила ключи.

– Ты такой душка, когда боишься, – мелодично прожурчало в ответ, и в дверях кухни появилась Нилия. – И что он от тебя хотел?

Девушка обезоруживающе улыбалась. Сногсшибательные формы её подчёркивало вечернее платье с глубоким, как Гранд-Каньон, декольте и разрезом до бедра. Если прежде она выглядела неземной женщиной, то сейчас способна была свести с ума даже гея-импотента.

– Кто? – прошептал я пересохшими губами.

– Дионис. Кто ж ещё?

Глава 3

Бессонница в летнюю ночь

Это было уже слишком.

– Как ты сюда попала?

– Есть масса вариантов, – промурлыкала Нилия. – Но если ты сторонник консервативных методов, то я могу выйти и позвонить в дверь.

– Зачем?

– Ты откроешь, пригласишь войти, я войду, и традиция будет соблюдена.

В её огромных глазах плясали озорные искорки, губы тронула улыбка. Едва заметная, но такая чувственная, такая манящая, такая… идеальная, что ответить этой женщине грубо было просто невозможно.

Я молча скинул обувь, поплёлся на кухню и снова вынужден был замереть в дверях. Мой скромный кухонный стол оказался выдвинут на середину кухни и, судя по размерам, раздвинут. Если, конечно, это всё ещё был мой стол. Столешницу покрывала тяжёлая бордовая скатерть, поверх неё лежала белоснежная салфетка. Сам стол ломился от самых разнообразных блюд, уложенных на фарфор и хрусталь, которого у меня в доме отродясь не было. Над всем этим кулинарным буйством высились изящные канделябры со свечами и ведёрко со льдом, из которого торчала бутылка дорогого шампанского.

Если б я поставил себе цель соблазнить кого-то, устроив романтическое застолье, вряд ли у меня вышло сделать что-то настолько впечатляющее. Да хоть в половину.

За спиной процокали по коридору каблучки, щёлкнул выключатель, свет погас, и тут же сами собой вспыхнули свечи. Я обернулся. Нилия стояла у меня за спиной и улыбалась. Уже иначе, хотя и столь же идеально. По всей вероятности, оттенков улыбки у неё в арсенале за прожитые века накопилось немало, или это врождённое.

– Так и будешь стоять? – поинтересовалась она настолько непринуждённо, что я почувствовал себя немного глупо.

Не дожидаясь ответа, богиня прошла на кухню, присела к столу и взглядом указала на шампанское.

– Откроешь?

– Ты же сама можешь, причём, не открывая, – промямлил я, садясь напротив.

Нилия рассмеялась, словно прозвенел серебряный колокольчик:

– Конечно. Но вино всё-таки должен наливать мужчина.

– Как скажешь, – согласился я, принимая правила игры и взялся за бутылку.

Тёмное стекло мгновенно запотело. Пробка поддалась легко. Шампанское открылось по всем правилам – с хлопком и лёгким дымком. Нилия одарила меня очередной совершенной улыбкой из своего арсенала и изящно подалась вперёд с хрустальным бокалом в тонких пальцах.

– Так чего он хотел? – будто между делом снова спросила девушка.

– Сказать откровенно?

– Конечно.

– За откровенность, – провозгласил я, поднимая бокал.

Звякнуло стекло. Я сделал небольшой глоток, памятуя о прошлом вечере, закончившемся утром под соснами. Нилия с видимым удовольствием пригубила вино.

– А откровенно, – продолжил я, не меняя интонации, – не скажу ни слова, пока не получу ответа на свой вопрос.

Если подобный поворот и смутил мою незваную гостью, то виду она не подала. Напротив, мило рассмеялась, откинулась на спинку стула и, закинув на край стола потрясающей стройности ножки, отсалютовала мне бокалом:

– Я тебе говорила, что ты милый? Валяй, спрашивай.

– Кто вы, чёрт подери, такие?

Девушка снова расхохоталась, на этот раз смех прозвучал довольно обидно.

– Тебя интересует только это? Нет, правда? Ты неподражаем. И ты знаешь ответ: мы – боги.

– Что-то я никогда не слышал про богиню Нилию. Тем более – про сына Диониса и коровы.

– В этом-то и проблема, – нахмурилась девушка.

– Хорошо, но тогда почему…

– Э, нет, – перебила меня на полуслове Нилия, – на допрос я не согласна.

– Хорошо, тогда давай как в детской игре. Правда или желание. Знаешь правила?

– У меня нет детей. И сама я уже давно не ребёнок.

– Мой вопрос против твоего. Ответ честный.

– А желания тут причём?

– Тот, кто не хочет ответить честно, исполняет желание.

– Хорошо, – промурлыкала девушка, и в её бездонных глазах снова заплясали черти. – Но только теперь моя очередь. Чего хотел от тебя отец Геркана?

– Спрашивал, чего вы хотели от меня.

– И ты ему рассказал?

– В двух словах.

– А он что же?

– Это уже три вопроса, – заметил я. – Он сказал, что вы снимаете шоу со скрытой камерой, а я лох и повёлся. Потом на опохмел попросил.

– Вот ведь старый мерин, – процедила сквозь зубы Нилия.

– Я смотрю, вы друг друга недолюбливаете.

– Это вопрос?

– Нет, – я не без удовольствия сделал глоток шампанского. – Это наблюдение. Меня интересует другое. Если вы те, за кого себя выдаете, зачем вам я с нелепыми бизнес-идеями?

Нилия усмехнулась с какой-то потаённой грустью и замолчала. Я ждал.

– Знаешь, за счёт чего существуют боги?

– За счёт перемещения денежных знаков из чужого кошелька в свой карман? – попытался пошутить я, но шутка не возымела успеха.

– Боги существуют за счёт людей, – совершенно серьёзно заговорила вдруг Нилия. – Слышал, небось, бог помогает, если ему вознести молитву, принести жертву, построить храм. Можно считать это симбиозом, или бартерными отношениями. Вы, люди, живёте благодаря нам, высшим созданиям, а мы существуем за счёт вашей веры. Чем больше проявлений веры, тем сильнее и могущественнее божество. И наоборот. Если никто не поёт божеству осанну, не ставит храмов, если вера ослабевает, ослабевает и божество. Гера, я и ещё многие другие, сейчас, увы, слабы, и лично мне это совсем не нравится. Я хочу быть сильной, Геркан тоже.

– А причём здесь я?

– Есть лазейка. В современном мире роль бога может играть всё что угодно. От нового телефона до поп-звезды, от шоколадного батончика до нефтяного фонтана.

– Не сотвори себе кумира, – усмехнулся я.

– Единоличники знали, с чем нужно бороться, чтобы не упустить паству. Потому они до сих пор и работают по старинке, а нас выбросили на обочину истории. В нас не верят, мы вынуждены приспосабливаться. И мы приспосабливаемся. Ты удивишься, мальчик, но за каждым мировым брендом, так или иначе, стоит кто-то из древних. Гея сидит на нефти, Зевс на кока-коле, Дионис курирует виноделие и пивоварни, Танат торгует ритуальными услугами, а выдавленный им из этого бизнеса падальщик Анубис приторговывает фастфудом. Чтобы стать богом, сегодня нужно создать что-то, способное поразить толпу и заставить её покупать и обсуждать это. Любая ерунда, если она продаётся, обсуждается, обрастает лайками и дизлайками в социальных сетях, наделяет силой кого-то из богов.

– Силой, чтобы подворовывать вино из ближайшего ресторана себе в бокал.

– Силой, чтобы создавать и уничтожать целые миры. Силой, способной сметать города, пускать вспять планеты, взрывать звёзды…

– Не зря я недолюбливаю общество потребления.

– Не мы его создали, а вы, – пожала плечами Нилия. – Мы только воспользовались. Хочешь выжить, приспособься. Но, чтобы играть на придуманном вами поле, нужно иметь ваш склад ума. Нужны понятные вам идеи. Потому нам нужен ты.

– Почему именно я?

– Геркан в тебя поверил, – улыбнулась Нилия, – а я доверяю Геркану.

– И это правда?

– Мне кажется, тебе не хочется этого знать. Думаю, ты хочешь, чтобы я исполнила твоё желание.

Нилия подалась вперёд, с кошачьей грацией выгнув спину. Я почувствовал, как мой взгляд против воли прилипает к её декольте. Это было сродни гипнозу, хоть я в него никогда и не верил. С другой стороны, до сегодняшнего дня я не верил и в существование богов.

– А ты знаешь, какие у меня желания?

– Конечно, – звонко рассмеялась она.

Последняя мысль, мелькнувшая в моей голове, была о том, что порой боги управляют нашими желаниями. Ну, или во всяком случае богини…

Глава 4

Явление героя

За окном вступал в силу новый день. Бешено щебетали птицы, радуясь солнцу. Пронёсшаяся чередой сладких мгновений ночь казалась чем-то сюрреалистическим. Я щёлкнул зажигалкой и затянулся. Руки немного дрожали, и не только руки. Вообще я принципиально не курю в постели, но бывают ситуации, когда принципы летят к чёрту.

– В прежние времена богов окуривали более приятными ароматами, – поморщилась Нилия, легко соскользнула с кровати, распахнула окно и потянулась.

От вида обнажённой богини мысли снова пошли кувырком. Я глубоко затянулся, выдохнул. Полегчало. Никотин явно заставляет мозги шевелиться, в этом Конан Дойл и его вечно обдолбаный гений дедуктивного метода были правы, а организации здравоохранения – нет.

– В прежние времена, – подхватил я в той же тональности, снова затягиваясь, – люди ночью спали.

– Милый мальчик, – улыбнулась Нилия, – в прежние времена люди, сумевшие достичь экстаза от соприкосновения с божественным, могли не спать сутками. Последнее, чего ты сейчас хочешь, – это спать.

Я прислушался к ощущениям и понял, что она права. Мышцы немного подрагивали, в теле ощущалась истома, но спать не хотелось совершенно, и голова была чистой и свежей – хоть сейчас генери идеи.

Стараясь не смотреть на обнажённую богиню, я ткнул окурок в пепельницу, стоящую на прикроватной тумбочке, и принялся натягивать штаны.

– Неприятный запах.

Я скосил глаза на Нилию, та уже каким-то невероятным образом стояла рядом одетой. И плохо затушенный бычок в пепельнице под её взглядом исчез буквально на глазах. Если что-то где-то исчезает, значит, что-то где-то появляется.

– И куда ты отправила мой окурок? – поинтересовался я исключительно для поддержания разговора. – Вернула в соседний ресторан вместе с грязной посудой?

– У тебя удивительно примитивное представление о наших возможностях, – рассмеялась Нилия. – Твоя вонялка там же, где и была. Просто уменьшилась до незначительных размеров.

Осмыслив сказанное, я пригляделся к пепельнице. Окурок и в самом деле лежал там же, где и прежде. Только теперь он был размером с блоху, но всё так же дымился едва заметной, тоньше паутинки струйкой.

– Знаешь, а у меня есть идея. Мы же можем использовать ваши способности для нашего бизнеса?

Нилия посмотрела на меня с интересом:

– Не самая свежая идея. Первым до этого додумался Прометей. Кто о нём знал, пока он не научил смертных пользоваться огнём? Но стоило только спереть пару угольков с Олимпа и передать людям…

Я решительно двинулся к двери.

– Ты куда?

– Поехали. По дороге расскажу.

Но далеко ехать не пришлось. Мы успели только выйти из подъезда и дойти до машины, как с детской площадки раздался пронзительный свист. Я оглянулся. На скамейке перед качелями восседал в вальяжном ожидании Георгий Денисович, всем своим видом показывая наивность предположения, что меня трудно найти. Видимо, любовь к детским площадкам у них семейная.

– Доброе утро, – приветствовал я, направляясь к нему навстречу.

Геркан было расплылся в улыбке, но тут же снова посерьезнел, увидев идущую за мной богиню.

– Утро, – кивнул мой недавний пассажир и без удовольствия посмотрел на Нилию. – Ты уже здесь?

– Я уже давно здесь, Гер, – мило прощебетала богиня.

– Твоя любовь к смертным когда-нибудь выйдет нам боком. Что она успела тебе наболтать?

– Немного.

Я решил не раскрывать карты. В этой компании, судя по всему, лучше не говорить лишнего.

– Но у меня появилась идея.

– Говори, – резко перешёл к делу Геркан.

Нилия стояла рядом и тоже горела любопытством. Можно было бы потянуть время и насладиться моментом, не каждый день два бога ловят каждое твоё слово, но я решил не тешить самолюбие.

– Миниатюризация.

Слово не произвело должного эффекта. На физиономиях двух божеств непонимание боролось с разочарованием.

– Поясни, – недовольно пробурчал Геркан.

– Пожалуйста, – я присел на качели и принялся тихонько покачиваться в такт словам. – Сегодня, когда произошёл резкий технический скачок, когда в каждый гаджет запихнуто всё – от фотоаппарата до телефона, от библиотеки до кинотеатра, трудно придумать что-то новое. Но все пытаются упихнуть максимум возможностей в минимальный объём.

– И у них это неплохо получается, – мрачно поведал Георгий Денисович.

– Неплохо. Для сегодняшнего дня – может быть, хотя смартфоны воспламеняются регулярно. А завтра? Люди уже подсели на эту иглу, они хотят гаджеты круче и круче, чтобы они при этом весили меньше, занимали мало места и вообще при желании легко носились с собой. С вашими способностями это становится просто. Мы можем создать какую угодно огромную и нелепую конструкцию с мощным функционалом, а потом вы уменьшите её до нужных размеров.

Я замолчал и посмотрел на богов. Один сидел на лавке, другая стояла рядом, и у обоих по-прежнему были каменные физиономии.

– Хм… – выдавила наконец Нилия. – Мне кажется, или мальчик забыл, что нам нужно заработать не деньги, а паству.

– Если бы мальчик хотел заработать только деньги, – парировал я. – Он бы предложил использовать ваше умение иначе. Купил бы за копейки склад под Москвой и сдавал бы его по демпинговой цене, используя на миллион процентов. Делов-то, уменьшай при загрузке да увеличивай при выгрузке. Деньги бы лопатой грести можно было. Я вам предлагаю проект, который поведёт за вами толпы. Останется только правильно привернуть имя бога к бренду, и спите спокойно, ощущая своё могущество.

Я оттолкнулся сильнее, качели скрипнули и взлетели вверх, даря какое-то забытое детское чувство свободного полёта. Скрип-скрип-скрип. Небо-солнце-площадка-небо-солнце. Я раскачивался, давая моим компаньонам осмыслить сказанное и взвесить все «за» и «против». Нилия задумчиво хмурилась. Геркан, теребивший бородку, напротив, с каждой секундой всё больше и больше светлел лицом.

– А что, в этом что-то есть.

– Что в этом есть? – скривилась Нилия. – Кто-то из вас что-то понимает в технике?

– Он машину водит, – со значением кивнул на меня Геркан.

– Есть люди, которые понимают, их много, и они готовы работать, только плати. А с деньгами, как я помню, у нас проблем нет, – вклинился я, спрыгивая с качелей.

– С деньгами проблем нет, – парировала Нилия. – С людьми есть. Мы не можем массово посвящать смертных в свои дела. О богах не должны знать, в богов должны верить.

– А кто говорит о массовом посвящении? Мы можем наладить линию сборки, а начинку заказывать на стороне. Сами будем только отгружать детали, уменьшать их и паковать в корпуса. Люди на сборке не будут пересекаться с людьми, производящими комплектующие. А процесс уменьшения много времени не займёт и будет производиться в закрытых помещениях на отдельной территории под грифом секретности. Это наше ноу-хау.

– А если… – задумался Геркан, но я не дал ему развить мысль. Хватит и одного сомневающегося божества.

Если уж во всё это ввязываться, то кидаться в бой сразу, а там решать проблемы по мере их поступления. Пахнет аферой? Безусловно. Но, в конце концов, деньгами и головой здесь никто не рискует, так что можно идти ва-банк.

– А если возникнут непредвиденные обстоятельства, их всегда можно решить при помощи денег, – отрезал я.

Взгляд Георгия Денисовича стал задумчивым, сын Диониса и коровы ушёл в себя.

– Коррупция, – усмехнулась Нилия.

– Капитализм, – не согласился я. – Деньги есть – всё есть, денег нет – ничего нет. Общество потребления. Для начала надо найти выходы на разработчиков и производителей, понять, что они могут, и…

– Не надо ничего искать, – Геркан резко подскочил со скамейки и размашисто зашагал к машине, – у нас есть такой выход. Как сказал ваш беллетрист: «Поехали!»

– Это не беллетрист, – подловил я Георгия Денисовича. – Это герой Советского Союза лётчик-космонавт Юрий Алексеевич Гагарин сказал.

– Слушай, возница, не зли меня. Какая разница?

– Не гневи бога, – весело подмигнула мне Нилия. – Садись за руль.

– Здесь притормози и направо, – скомандовал Георгий Денисович.

Я проехал вдоль высокого забора, повернул и остановился у ворот. Ворота были закрыты, за ними буйствовала зелень, из которой торчали ничем непримечательные корпуса советской постройки.

Из будки КПП вышел ВОХР с лицом непроницаемым, как стена, мимо которой мы ехали. Я нажал кнопку, опуская стекло. ВОХР втиснул в окно свою каменную физиономию:

– Пропуск.

Георгий Денисович смерил охранника начальственным взглядом.

– Мы к Мертвицкому.

– Проезжайте дальше, вдоль забора. Через сто метров можно запарковать машинку. Проходите на КПП, предъявляете паспорт, берёте пропуск, если он заказан.

Геркан с пассажирского сидения подался к охраннику, нависнув надо мной. Взгляд, которым он смотрел сейчас на ВОХРа, был сродни тому, каким смотрит питон на свою жертву.

– Нам нужно к Мертвицкому, привратник, – произнёс он тоном, предвещающим засуху, чуму и нашествие саранчи разом.

Если б Георгий Денисович посмотрел таким макаром на меня, наверное, я бы поддался гипнозу и согласился на что угодно. Впрочем, на ВОХРа ни взгляд, ни тон Геркана не произвели никакого впечатления.

– Паркуете машинку и на КПП за пропуском, – без намёка на эмоцию повторил охранник.

В глазах Геркана полыхнула молния. Не дожидаясь, пока загремит гром, я сдал назад и поехал вдоль забора в указанном ВОХРом направлении.

– Может, просто позвонить вашему другу и заказать пропуск? – поинтересовался я, паркуясь.

– Где ты видел, возница, чтобы боги просили у смертных пропуска? – утробно прорычал Георгий Денисович. – Пропустит, никуда не денется. Или я не бог?!

Он выпрыгнул из машины, едва я успел её остановить, бросил коротко: «Ждите» – и зашагал к КПП. Я вылез из авто и закурил.

– Он такой милый, когда бесится, – промурлыкала Нилия, глядя, как Геркан скрывается за дверью КПП.

Сквозь высокие стекла будки пропускного пункта было видно, как сын Диониса набросился на окошко бюро пропусков.

– Show must go on, – напела Нилия, глядя на пантомиму, разыгрывающуюся на КПП. – Кстати, это моя мама Мэю текст и мелодию нашептала.

– А я уж думал, так сказал наш беллетрист.

Нилия хихикнула. Геркан за стеклом бросил попытки атаковать окошко бюро пропусков, подошёл к висящему на стене внутреннему телефону, набрал номер и заговорил что-то сердито и резко.

Через минуту он уже шёл к нам навстречу мрачный и раздражённый.

– Подождём в кафе, тут за углом. Он к нам сейчас подойдёт.

– А как же пропуск? – невинно поинтересовался я. – Или вы не бог?

– Умничаешь? Как сказал один ваш беллетрист: «горе от ума». Против вахтёра на рабочем месте бессильны даже боги.

В кафе было тихо и прохладно. Хоть заведение и выглядело ниже среднего, но кондиционер здесь работал исправно. Мы устроились за столиком у окна. Геркан уселся лицом ко входу, мы с Нилией устроились по бокам. Появилась неказистая официантка с замурзанным блокнотом, приняла заказ и медленно скрылась из виду.

Геркан всё ещё злился. Нилию это явно развлекало.

– А этот ваш друг, он тоже бог? – поинтересовался я.

– Не совсем, – покачала головой Нилия. – Не бог, но и не человек.

– Это как? – не понял я.

– Герой, мать его за ногу, – непривычно грубо пробурчал Геркан. – В таких нет ничего божественного. Их способности ближе к человеческим, но иногда в разы сильнее. И живут они как мы, а не как мотыльки-однодневки.

– Вечно?

– У каждой вечности есть свой конец, – философски заметил Геркан, возвращая самообладание. – А вот и наш герой.

От дверей к нашему столику шёл немолодой, но яро молодящийся мужчина. На вид ему было за пятьдесят. В ухе блестела серьга, коротко стриженную голову венчала красная бейсбольная кепка с эмблемой какой-то неведомой мне, ничего не понимающему в бейсболе, команды. Драные джинсы, потёртые «казаки». Крепкое, накачанное тело обтягивала чёрная футболка с надписью «Dead А1».

Мужчина кивнул Геркану, сдержанно улыбнулся Нилии. На меня посмотрел оценивающе.

– Александр Мертвицкий, – представился он, протягивая руку.

– Сергей. Очень приятно, – дежурно ответил я на рукопожатие.

Ладонь у Мертвицкого оказалась сухая и невероятно крепкая. Настолько, что я вынужден был отказаться от своей привычной манеры отвечать на рукопожатие с соразмерной силой.

Мертвицкий по-хозяйски плюхнулся на стул напротив Георгия Денисовича и спросил в лоб безо всякого пиетета:

– Что тебе надо, Гера?

– Зачем так резко, мастер? – поморщился Геркан. – Мы же с тобой не ссорились. И не называй меня Герой, меня это злит.

– Тебя вечно всё злит. А резкость вполне обоснована. С вашей братией надо сразу брать быка за рога, иначе потом за улыбочками и лестью рискуешь пропустить момент, когда проснёшься однажды утром с неприятным ощущением в пятой точке. Так что тебе от меня нужно?

– У нас есть один любопытный проект. Но нам необходимы связи в некоторых областях, к которым ты, возможно, имеешь касательство, – пустился в пространные объяснения Геркан.

Нилия тем временем наклонилась ко мне и тихо зашептала на ухо:

– Мастер в своей жизни создал множество великих вещей. Но насколько прекрасны его творения, настолько же безобразны манеры.

– А что он создал?

– Он был великим художником и инженером. Он создавал такие статуи, что казались живыми. Он построил лабиринт на Крите, в котором заперли Минотавра. Он сконструировал деревянную корову для Пасифаи, жены Миноса.

– Для чего деревянная корова? – не понял я.

– Для жены Миноса, – щёки Нилии тронул румянец. – Потом расскажу.

Я не стал настаивать, тем более что Геркан уже закончил свой рассказ.

– Ты сможешь помочь нам, мастер Дедал? – спросил он Мертвицкого.

Герой кинул на меня неприятный взгляд:

– Меня зовут Александр Мертвицкий.

– Брось, смертный посвящён, – по-свойски сказал Геркан.

– Меня зовут Александр Мертвицкий, – с нажимом повторил тот.

– Хорошо, как скажешь, – сдался Георгий Денисович. – Так ты нам поможешь?

– А мне что с того? – в голосе Мертвицкого зазвучали торгашеские нотки.

– Возьмём тебя в проект, – мурлыкнула Нилия. – Или мужчина хочет ласки?

– Отстань, Эротова дочь, ты не в моём вкусе, – отмахнулся Мертвицкий. – И ваш проект мне неинтересен. Ты же знаешь, деньги мне не нужны, верующие мне ни к чему. Я вольный художник.

Нилия фыркнула и поджала губки.

– А над чем вы сейчас работаете? – пришла вдруг мне в голову идея.

Мертвицкий кинул на меня косой взгляд, хмыкнул. Подошла неспешная официантка, составила на стол неказистые чашки с кофе и блюдце с пирожным для Нилии.

– Вам чего? – каркнула официантка Мертвицкому.

– То же самое, – бросил тот, не особенно интересуясь, что в наших чашках.

Официантка удалилась. Я поднял чашку, запах от неё шёл как от плохого растворимого кофе. Собственно, закономерно для такой забегаловки. Я сделал глоток, на вкус пойло было ничуть не лучше, чем на запах.

– Ты слышал историю про крылья, посвящённый смертный? – спросил Мертвицкий.

– Про Дедала и Икара? Кажется, они хотели сбежать из заточения. Бегство обычным способом было невозможно, и Дедал сделал крылья из перьев и воска, чтобы улететь. В пути юный Икар увлёкся полётом, поднялся слишком высоко. Солнце расплавило воск, крылья пришли в негодность, и Икар разбился. Так?

– В общих чертах, – кивнул Дедал.

– Мне всегда было интересно конструктивное решение этих крыльев. Воск ведь тяжёлый и непрочный, как оно вообще могло работать?

– Там были не только воск и перья, – в глазах Мертвицкого загорелся азарт, и я понял, что попал в точку, зацепил за живое. – Конструкция была сложнее. И мир был молод, жил по иным законам. Боги были в силе, и тот, кто истово молился и просил высших существ о помощи, мог заставить летать с помощью богов что угодно. И не только летать. Сейчас мир другой, та конструкция не взлетела бы ни при каких условиях.

– Почему?

– Грёбаные законы грёбаной физики. Теперь, чтобы взлететь, нужна принципиально другая конструкция, потому что в воздух её поднимают совсем другие силы. Вот над этой конструкцией я сейчас и работаю. Устроился в КБ, выбил проект, выклянчил грант. Я же не бог, деньги не рисую.

– Если тебе всё-таки нужны деньги, только намекни, – тут же вклинился Георгий Денисович, – боги не обойдут тебя в своей заботе.

– Дело не в деньгах, Гера. Дело в том, что я слишком стар для этого мира. Вроде бы на первый взгляд мне всё понятно, но какие-то детали периодически ускользают. Мне нужны молодые мозги.

– Если я дам их вам? – спросил я, чувствуя, что схватил бога за бороду.

– Тогда я дам твоему приятелю то, что он хочет.

– Видишь, – обрадованно подытожил Геркан, – я же говорил, что сотрудничество возможно.

– Возможно всё, если не распаляться. А ваша братия слишком много болтает, – Мертвицкий поднялся из-за стола, он смотрел на меня теперь сверху вниз, но при этом в его взгляде не было ни превосходства, ни пренебрежения. – А ты, посвящённый смертный, будь с ними поосторожнее. Богам нельзя доверять. Верить в них можно, верить им – нельзя.

– Спасибо за совет, – кивнул я.

Но мой ответ, кажется, мало интересовал Мертвицкого. Он уже шёл к дверям, прямой как жердь, шёл и не оглядывался.

– Ты его подцепил, – мягко проворковала Нилия. – Только где ты возьмёшь то, что ему нужно?

– Есть один знакомый. Учился в авиационном, всех поражал грандиозными идеями и конструктивными решениями, окончил с отличием и невероятными перспективами… Теперь бухгалтерские программы клиентам настраивает.

– Вы, смертные, удивительно плохо приспосабливаетесь, – фыркнул Геркан. – Уехал бы за океан, был бы востребованным.

– Ему и здесь хорошо, а за океаном не так радужно, как рисует воображение.

– Ваша межплеменная возня уже давно навевает скуку, – поморщился Геркан.

– А тебе друга не жалко? – невинно поинтересовалась Нилия.

– А почему мне должно быть его жалко? – не понял я.

– Мастер Дедал очень красиво сказал про доверие, – плотоядно улыбнулась богиня, – но только забыл упомянуть, почему он оказался на Крите у Миноса. У него был племянник Талое. Дедал взял его в ученики. Когда стало ясно, что ученик начинает превосходить в своих талантах учителя, Дедал пригласил его на прогулку и спихнул со скалы. За это Дедала изгнали из Афин. Он нашёл себе прибежище на Крите. Минос был добр к нему, но очень скоро Дедал решил, что его новое прибежище стало для него пленом. Тогда он сбежал при помощи крыльев в царство Кокала. Кокал дал ему прибежище, как прежде его дал Минос. Дочери Кокала были добры к Дедалу. Когда Минос нашёл Дедала и приехал за ним, эти милые дивы пригласили его…

– На прогулку в горы? – усмехнулся я.

– Нет, милый, на девичник в баню. Где и сварили бывшего покровителя мастера Дедала в кипятке. Так что я бы на твоём месте трижды подумала, прежде чем доверять нашему славному мастеру.

– А кому можно доверять? – риторически поинтересовался я.

– Мне можешь, возница, – сухо сказал Геркан.

Нилия не ответила, только улыбка её стала шире.

Глава 5

Явление истинного бога

– Серёня, я знаю, зачем ты звонишь, но ситуация не изменилась, – запричитал в трубке голос Лёньки. – Если тебе так надо, хочешь, я кредит возьму или ограблю кого-нибудь.

– Не хочу, – милостиво сообщил я. – Тебе работа нужна? Интересно, серьёзно, по специальности.

В трубке возникло долгое молчание. Старый приятель обдумывал сказанное.

– За деньги, – добил товарища я.

– Издеваешься? – недоверчиво уточнил приятель.

– Один чувак в закрытом КБ занимается революционным проектом, – начал я издалека.

Нилия и Геркан наблюдали за мной с интересом.

На античной кухне Геркана созрел виноград. Нилия дёрнула спелую гроздь из-под потолка и отправляла в рот по одной ягоде. Георгий Денисович материализовал очередной бездонный бокал и потягивал вино.

Заинтересовать Лёньку было несложно. Мы с ним знакомы половину жизни, и я прекрасно знал, на какие точки давить, чтобы купить его с потрохами. Разговор можно было закончить с положительным результатом значительно быстрее, но я решил немного поиграть: пусть боги знают, что я не только могу идеи генерировать, но и языком работаю неплохо. Работодателю надо давать понять, что ты необходим, а то может закрасться иллюзия, что тебя можно заменить.

Постулат про «незаменимых людей нет», может быть, работал во времена Вудро Вильсона и даже позже, во времена Сталина, которому у нас приписывают авторство этой фразы, но сегодня, в век тотального непрофессионализма и всеобщей безграмотности, прикрытой иллюзией поверхностных знаний всего на свете, незаменимые есть. И если уж ты можешь стать незаменимым, то показать свою незаменимость заказчику не стыдно.

Лёнька клюнул на предложение. Да он и не мог не клюнуть. Пообещав, что устрою ему встречу с Мертвицким в течение недели, я повесил трубку и посмотрел на застывших в ожидании богов.

– Ну?! – первым не выдержал Геркан.

– У нас есть, что предложить Дедалу.

Георгий Денисович шумно выдохнул и одним глотком осушил бокал. Впрочем, тот тут же наполнился снова.

– Я не ошибся в тебе, возница, – самодовольно поведал Геркан, поигрывая бокалом в пальцах. – Что теперь?

Мне было, что ему ответить, я уже набрал побольше воздуха, чтобы разлиться соловьём о будущем нашего бизнеса, как вдруг раздался неприятный и неуместный в этом увитом виноградом античном саду звук дверного звонка.

Геркан жестом велел мне заткнуться, кинул беглый взгляд на дверь и напряжённо посмотрел на Нилию.

– Это кто?

Богиня легко пожала плечами.

– Твой дом, тебе виднее.

– Я не вижу, – раздражённо огрызнулся Геркан.

– Так пойди и открой, – предложила богиня.

– Умные все, – пробурчал Георгий Денисович и пошёл в прихожую.

Я поглядел на Нилию, которая продолжала беспечно уминать виноград.

– Что значит «не вижу»?

– То и значит.

– Вы что, через стены видите?

– Милый мальчик, по-твоему, бог – это рентгеновский аппарат? Мы скорее чувствуем. Но не всех. Вот если бы ты стоял за дверью, я бы это точно знала. Но там кто-то явно сильнее.

– Что-то ты не рад видеть папу, засранец, – раздался из прихожей знакомый голос, пресекая следующий вопрос.

И в кухню ввалился мой вчерашний попутчик в кожаной куртке.

– О, Серёга! И ты здесь, – радостно сообщил Дениска.

– Здрасьте, – приветствовал я без особенной радости.

– Дионис, – нахмурилась Нилия. – Зачем пришёл?

– А ты не очень-то любезна, Эротова дочь. И ты, Серёга, что-то не рад меня видеть. Я тебя обидел чем-то?

– Вы меня обманули.

– А ты не расслабляйся, – хохотнул Дениска и плюхнулся на мраморную лавку.

Следом за Дионисом на кухню вошёл Геркан. Вид у Георгия Денисовича был сейчас куда более раздражённым и подавленным, чем после общения с ВОХРами.

– Что тебе надо? – процедил он.

– А я смотрю, мне здесь буквально все рады, – широко улыбнулся Дионис. – Угостишь папу винишком?

Геркан сделал движение рукой, и на столе перед Дионисом возникла чёрнозолотая чаша с античной росписью.

– Знаешь, чем порадовать папу, – Дениска приложился к чаше и поморщился, – а вино у тебя дерьмовое. Никогда не понимал, как ты можешь пить такую дрянь. Сказать кому, что сын Диониса не брезгует французским пойлом, – стыда не оберёшься. Позор.

Дениска снова приложился к чаше и оглядел присутствующих хитрым взглядом:

– Ну, что затеваете, мелочь пузатая?

Нилия фыркнула, Геркан стоял в дверях молчаливым изваянием и походил сейчас на мальчишку, который стесняется своих родителей перед одноклассниками. Дионис перевёл взгляд на меня:

– Эти будут в молчанку играть, а ты что скажешь? Не будешь же ты врать богу, возница.

Архаичное словечко в устах Диониса прозвучало куда естественнее, чем из уст его сына.

– Я агностик.

– Смелый ты парень, Серёга, – хохотнул древний бог. – Ну, давай, агностик, рассказывай, чего вы здесь затеяли.

– Шоу снимаем, – ответил я. – Типа «скрытой камеры».

Дениска снова расхохотался и обернулся к Геркану:

– Где ты его нашёл?

– Чего ты хочешь? – голос Георгия Денисовича дал слабину.

– Ничего. Мне просто интересно, чем живёт мой непутевый отпрыск и его подруга, – Дионис приложился к чаше, поморщился и снова поглядел на меня. – Давай, Серёга, колись. Я ведь всё равно узнаю.

– У нас совместное предприятие.

Геркан подался вперёд, явно желая заткнуть мне глотку. Нилия замерла, так и не донеся до рта очередную виноградину.

– Извозом займётесь? Геркан-такси? – в голосе Диониса звучала издёвка, божество развлекалось.

– Взорвём рынок новым изобретением, – не без хвастовства сказал я. – У Дедала есть разработка крыльев, у нас есть люди, способные и готовые довести её до ума, и понимание, как это продать. Так что, Дениска, скоро на каждом углу будет звучать имя вашего сына.

Нилия открыла рот, но быстро сориентировалась и с непринуждённым видом забросила в него виноградину. Геркан сохранял мрачный вид.

– Вот как, скульптор снова возомнил себя инженером… Знаешь, Серёга, ни хрена у вас не выйдет. Как сказал один ваш беллетрист: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань»[5]. Два бога и один герой никогда не договорятся.

«Как сказал один ваш беллетрист»… Знакомое выражение. Где-то я его слышал? Только если у Георгия Денисовича в этой фразочке сквозило пренебрежение и превосходство, то у его божественного папаши она звучала скорее с иронией. Геркан стоял в дверях и чуть не дымился, стараясь подавить раздражение.

– Это мы посмотрим, – я постарался вложить в голос максимум уверенности.

Дионис поглядел на меня с одобрением.

– Нет, Гер, в самом деле, где ты его нашёл? Называет себя агностиком, а разговаривает со мной, как будто атеист. И идея заработать на Дедале с его бреднями была твоя, скажи, Серёга. Этот позор моих чресел вряд ли бы до такого додумался.

Георгий Денисович промолчал, только зубами скрипнул. Я сдержанно кивнул. Если тебя хвалят, стоит насторожиться. И не потому, что ты плох и не заслужил похвалы, а потому, что дифирамбы расслабляют, а расслабленного легче взять за горло.

– Весёлый ты парень, Серёга! – Дионис залпом опорожнил чашу, сморщился, будто та была до краев наполнена лимонным соком, и встал из-за стола. – Закроешь за мной?

Взгляда на моих компаньонов хватило, чтобы понять – решение принимать мне. Я кивнул и пошёл в прихожую вслед за Дионисом.

Древний бог дотопал до двери, обернулся и посмотрел на меня неожиданно тепло и открыто:

– Ты обращайся, если что, Серёга. Этому оболтусу давно было пора заняться делом, может, хоть с твоей помощью он чего-то добьётся. Я ж, как отец, переживаю.

В глазах бога блеснула скупая мужская слеза. Он хлопнул меня по плечу, отпер дверь и, бросив на ходу «обращайся», вышел. Заперев за Дениской, я вернулся на кухню.

Геркан уже сидел за столом и нервно раз за разом прикладывался к своему бездонному бокалу.

– Зачем ты сказал ему про Дедала?

– Надо было что-то сказать, – пожал я плечами.

– Старый козёл, – проскрежетал Георгий Денисович сквозь зубы.

– По-моему, он за вас переживает, – сказал я.

– Переживает? Да я скорее поверю, что Нилия девственница, чем в его переживания.

Геркан схватил со стола пустую античную чашу и со всей силы швырнул об стену. Брызнули черепки.

Признаться, я тоже не очень поверил Дениске, но вслух говорить об этом не стал.

Едва за Дионисом закрылась дверь, на лице его не осталось и намёка на участие, сопереживание, иронию. На лице его теперь вообще не было эмоции, будто богатую мимику выключили нажатием тумблера. Дионис прошёл к предупредительно распахнутым дверям лифта, спустился вниз и сел в такси с жёлтыми номерами. Адреса он не назвал, заказ был оформлен и оплачен заранее. Водитель не отличался разговорчивостью, и древний бог в тишине добрался до места назначения – аэропорта Внуково.

Такси остановилось перед входом терминала «для частников». Дионис всё так же молча покинул салон автомобиля и прошествовал в здание аэропорта. Там он первым делом прошёл в туалет. Внутри бог находился не больше минуты, но если в кабинку он зашёл в кожанке и джинсах, то вышел в элегантном дорогом костюме.

Эдаким франтом, лишённым эмоций, Дионис прошёл контроль, выпил кофе в зале вылета, сел в частный самолёт «Embraer Legacy 600» и, устроившись поудобнее в кремовом кожаном кресле, всё время полёта пил «Single Malt» от Ичиро Акуто и читал марвеловские комиксы.

Ах да! Пред самым взлётом, прежде чем выключить смартфон, Дионис отправил короткое сообщение: «Завтра в полдень».

Глава 6

Нарт

– Милый мальчик, я вижу, тебе надоело гулять.

Я кивнул. Нилия была права, прогулка меня утомила, и вовсе не потому, что я не любил гулять. Просто гулять с богиней по Арбату оказалось дурной затеей. Нилия не прогуливалась, не шла, она несла и демонстрировала себя. Смотрите, смертные, говорило каждое её движение, вот я, совсем рядом, такая доступная, такая раскрепощённая, кажется – только протяни руку и схватишь, но ни один из вас до меня не дотянется, пока я не позволю. И смертные смотрели, выворачивали шеи, провожали взглядами.

Первое время мне льстило идти под руку с такой женщиной и собирать завистливые взгляды недопущенных к телу. Но очень быстро чувство превосходства улетучилось. А чем я, собственно, лучше них? Тем, что богиня решила, что я ей симпатичен и поиграла со мной ночью? Какой бы неизвестной и беспомощной она ни была, у неё вечность позади, вечность впереди и любые отношения с любыми смертными для неё только забава. От этой мысли настроение сделалось мрачным. Да и Арбат не радовал. Видимо, я не бродил здесь слишком давно, и улица, воспетая Окуджавой, сильно изменилась. Здесь всё так же ходили москвичи и гости столицы, всё так же жили никогда не спящие питейные и едальные заведения. Так же художники торговали наскоро намалеванными типовыми пейзажами, а другие рисовали желающих увековечиться по сходной цене в любом варианте – от карикатуры до академического рисунка. Особо денежным клиентом всё так же предлагался портрет по фотографии маслом в интерьерах девятнадцатого века или доспехах шестнадцатого. Всё так же работали за подаяния мимы, музыканты и певцы, всё так же среди них затёсывалась нищая молодёжь, фальшивящая под три аккорда что-то из русского рока. Но во всём этом не было теперь души, а было что-то искусственное, натянутое. Арбат изменился, а может быть, изменился я, или просто с возрастом ушёл флёр очарования, покрывавший прежде эту улицу.

– Пойдём домой? – поинтересовалась Нилия и поглядела на меня как-то чрезмерно плотоядно, настолько, что домой идти расхотелось.

– Пойдём поужинаем, – сказал я и свернул на летнюю веранду первого попавшегося кафе.

Нилия не стала спорить. Всё с тем же видом, с каким шла по улице, внесла себя в кафе и усадила за столик. Закинула ногу на ногу, закусила губу, изучая меню. Со стороны могло показаться, что богине совершенно неинтересно происходящее вокруг, но каждое движение её было заточено на реакцию публики, и, вроде бы не замечая этой реакции, она явно упивалась ей.

Мне вдруг подумалось, что ей совершенно ни к чему ни Геркан, ни я со своими идеями. Она могла бы стать, к примеру, киноактрисой и заработать невероятную паству на киноманах, которые вознесли бы её до высот Анжелины Джоли, если не Мерлин Монро.

– Могла бы, – улыбнулась мне Нилия. – Только такая слава – мгновение по сравнению с вечностью. А дальше? И потом, зарабатывать на том, что получил от рождения, скучно.

Я поёжился. Всё же они читают мысли, или я начал бормотать вслух?

Богиня в ответ рассмеялась своим серебряным смехом. Подошёл официант. Нилия заказала что-то обыденное, но спрятанное под непроизносимым названием. Я хотел было выпендриться, чтобы соответствовать, но, посмотрев на свою спутницу, подавил желание и попросил принести пива и шашлык.

Официант ушёл, будто растворился. Богиня смотрела на меня как на картинку из эротического журнала.

– Так и будешь молчать? – поинтересовалась она. – Ты, конечно, очень милый, когда задумчивый, но хватит кукситься.

Это было сказано почти по-человечески, но чего-то не хватило для человечности. Если бы Нилия сейчас просто взяла меня за руку, я бы поверил в искренность, но она продолжала сидеть точёная, как изваяние самой себе. Я молча отвернулся и принялся разглядывать горстку народа, собравшуюся возле уличного музыканта напротив кафе.

Принесли напитки. С той стороны улицы неслись под струнный перебор удивительно мелодичные напевы. Я прислушался. Невидимый за сгрудившейся толпой музыкант пел о красавице, которая пошла на реку стирать. По другой стороне реки гнал стадо пастух. Он увидел прекрасное нагое тело незнакомки, и им овладела такая страсть, что, не в силах обуздать эту страсть, он присел на камень и излил её. Девушка же всё видела, она стала следить за камнем, считать дни. Когда вышел срок, камень раскололся, и внутри его был младенец. Девушка взяла младенца себе и нарекла Сосланом.

Сюжет показался бесхитростным и немного пошловатым, как фабула пролога фэнтезийного романа. Голос звучал сильно, уверенно и с какой-то потаённой романтической грустью. Видимо, исполнитель был из когорты любителей Толкиена. Я даже представил себе молодого парня в эльфийском прикиде. Жаль, что толпа скрывала музыканта и проверить предположение не удалось. Мне было интересно послушать, что стало дальше с красавицей, от одного вида которой пастухи изливают семя на камни, но песня закончилась, а подоспевший официант принёс заказ, и мы принялись за еду.

Нилия и из ужина умудрилась устроить шоу. Я безостановочно ловил со всех сторон мужские взгляды, а сидящий за соседним столиком парень просто до неприличия пялился на мою божественную спутницу, пока не получил тираду гневным шепотом от своей подружки.

– Ты могла бы этого не делать? – поинтересовался я у Нилии.

– Да ты, никак, ревнуешь? – улыбнулась дочь Эрота. – Милый мальчик, я не твоя собственность.

Я яростно дёрнул зубами мясо с шампура и в раздражении запил пивом. От понимания, что она права, почему-то брала злость. И не потому, что я не признаю отношений без обязательств. Но в данном случае возникало ощущение, что как к собственности относятся ко мне самому. От этого ощущения захотелось встать из-за стола, сказать: «Знаешь, милая девочка, я ведь тоже не твоя собственность» – и уйти. Я в один глоток допил пиво, поднялся, бросил на стол деньги, с лихвой перекрывающие счёт, и посмотрел на Нилию…

На губах богини играла лёгкая полуулыбка, в огромных глазах её было что-то такое, что напрочь убило мою решимость. На неё невозможно было повысить голос, с ней нельзя было разговаривать как со смертной женщиной. Ей можно было только восхищаться.

– Я покурю снаружи, – хрипло проговорил я, чувствуя, что задыхаюсь от восхищения.

– Конечно, – улыбнулась богиня.

Сигарета гуляла в непослушных пальцах. Я кое-как прикурил и затянулся полной грудью. Наваждение медленно отступило. Чёрт бы подрал эту чудо-женщину. Как она это проворачивает? Снова пустив дым в лёгкие, я перешёл через улицу и влился в толпу, окружившую музыканта. Тот перебирал струны, и мне стало ужасно любопытно посмотреть, насколько я угадал с его внешностью. К удивлению моему, не угадал вовсе. Не было никакого парня в эльфийском костюме. На тротуаре в кругу слушателей сидел бомжевато одетый старик с козлиной бородкой и выдающимся носом. Лицо его испещряли глубокие морщины, говорящие о необыкновенно богатой мимике, из-под кустистых изогнутых бровей на зрителей глядели удивительно живые глаза. В них было что-то молодое, озорное. Сам старик выглядел поджарым, тощим и подвижным, как бродячая собака.

Тонкие длинные пальцы музыканта перебирали струны незнакомого инструмента, напоминавшего нечто среднее между арфой и гуслями.

– Я спою вам о великом нарте Сослане, – с видом былинного Баяна поведал старик, перебирая струны. – О том, как закалили его тело и как обрёл он свою неуязвимость.

В этом театрализованном представлении было что-то наивное до комичности, но я не успел улыбнуться. Старик запел, и все мысли о наивности, комичности, театральности улетели прочь. Голос уличного музыканта звучал негромко, но в нём было столько мощи, столько веры, что всякие мысли о неискренности пропадали сами собой.

Старик пел о мальчике Сослане, родившемся из камня, что рос не по дням, а по часам. И о том, как мальчик дерзко отвечал старшими и требовал, чтобы его отдали небесному кузнецу, дабы тот закалил его в молоке волчицы. Люди племени нартов жили тогда в мире с небожителями и мальчика отвели к небесному кузнецу Курдалагону, озвучив ему требование Сослана. Небесный кузнец согласился закалить мальчика и велел выдолбить из ствола большого дерева ладью, достать сто мешков угля и сто бурдюков молока волчицы.

Когда всё было исполнено, Сослана положили на дно оврага и завалили углём. И сто мехов раздували угли докрасна. И полыхали угли до тех пор, пока лицо мальчика не раскраснелось и не появилась на нём улыбка. Тогда наполнили ладью волчьим молоком из ста бурдюков, и выхватил небесный кузнец Сослана из раскалённых углей и бросил его в ладью. Зашипело молоко, превращаясь в белый пар. И закалилось тело Сослана, и превратилось оно в чистый булат.

Но тот, кто резал ладью, ошибся и сделал её на четыре пальца ниже. Не уместился Сослан в ладье, согнул колени, и не покрыло их волчье молоко, и не закалились его колени…

Старый музыкант замолчал, пальцы всё ещё теребили струны странного инструмента. Над притихшей толпой лилась светлая грустная мелодия.

Я стоял, как громом поражённый. Одно дело было вслушиваться в песню издалека, совсем другое – попасть в ареал магии, который создавала музыка. Всё, о чём пелось в песне, будто пронеслось перед глазами. Я словно побывал там. Видел, как долго и многотрудно ищут волчье молоко. Видел мальчика на дне оврага, юное тело, обложенное красными от жара угольями. Чувствовал жар, слышал сиплый надув мехов и треск угля, а потом ветер донёс запах испаряющегося молока…

Пальцы обожгло. Я дёрнулся, затряс рукой, только сейчас вспомнив о непотушенной сигарете, которая медленно, но верно дотлела до пальцев.

Затихли последние звуки, сорванные со струн искусным музыкантом, в воздухе таяли остатки магии настоящего искусства.

– Ох ты! – раздался над ухом удивлённый голос.

Я обернулся. За моим плечом стояла Нилия и глядела на старика с тем выражением, с каким смотрят на старого знакомого, которого не видели много лет.

– Ты его знаешь?

– Это Сырдон, сын Гатага, – тихо проговорила богиня.

– Он что, тоже из ваших?

– Из соседних, – улыбнулась Нилия. – Я его лет триста не видела.

– Чёрт, – выругался я с чувством. – У меня начинает возникать ощущение, что богов и полубогов в окружающем мире больше, чем простых смертных, и все они почему-то собрались здесь, в Москве.

– Не переживай, – успокоила Нилия, – вас семь миллиардов, и вы плодитесь как кролики. Нас значительно меньше, даже если считать тех, кто забыт вовсе. И здесь далеко не все. Хотя высших в Москве, конечно, немало.

– Почему?

– Слышал выражение «место силы»? Вы его, правда, используете не совсем верно. Мегаполис – это всегда большое скопление людей, а большое скопление паствы – это потенциальный источник силы. Ну и у каждого свои причины. Вот Дионису, к примеру, здесь «душевно пьянствовать», как он выражается.

Старик тем временем достал из потрёпанного брезентового рюкзака тряпицу и принялся с бережностью оборачивать инструмент. Толпа, поняв, что представление закончилась, начала редеть. Музыкант убрал обёрнутый тряпкой инструмент и, закинув рюкзак на плечо, побрёл в сторону метро.

– Что он тут делал? – поинтересовалась Нилия, глядя в спину уходящему.

– Играл и пел. Если это можно так назвать…

– Что, так плохо?

– Божественно!

На лице Нилии возникло расчётливое выражение.

– А ну-ка, идём, – бросила она и зацокала каблучками вслед за стариком.

– Куда? – не понял я, устремляясь за богиней.

– Как это «куда»? Это же готовый проект! Мы его раскрутим, он станет собирать залы, барыши пополам.

– Ты же говорила, что такая слава – мгновение в сравнении с вечностью, – припомнил я.

Нилия даже сбилась с хода, оглянулась, бросив на меня удивлённый взгляд:

– Милый мальчик, одно дело – торговать собой, другое – продавать ближнего. Подожди!

Нилия остановилась и придержала меня за плечо. Старик уже дошёл до метро, но притормозил и разглядывал стоящих в стороне сотрудников полиции. По всему было видно, что любопытство музыканта отнюдь не праздное. А потом случилось такое, чего я не ожидал даже теперь, когда, казалось, уже привык к божественным фокусам.

Старик ловко крутанулся на месте, а когда обернулся, был уже не стариком. Там, где только что стоял бомжеватого вида сухощавый уличный музыкант, теперь возвышался здоровенный мужик в полицейской форме с майорскими погонами.

– Он что, оборотень?

– Это было бы слишком примитивным определением для Сырдона, – покачала головой Нилия. – Но такой талант у него тоже есть.

Липовый майор тем временем уверенной походкой подошёл к полицейским и принялся что-то начальственно выговаривать. Что он говорил, с такого расстояния услышать было невозможно, но младшие по званию явно напряглись. После обмена с майором несколькими репликами младшие по званию, растеряв всю вальяжность, поспешно ретировались. Майор же неспешно прошествовал в ближайшую арку, из которой через мгновение вышел гнусно улыбающийся старик.

– Идём, – скомандовала Нилия и зашагала навстречу уличному музыканту. Я побрёл следом.

Старик увидел богиню не сразу, а когда увидел, по лицу его пробежала тень, видимо, он не испытал от встречи большой радости. Но времени и места для маневра у музыканта уже не оставалось, потому он тут же растянул губы в хитрой лисьей улыбке.

– Привет тебе, Сырдон, сын Гатага, – приветствовала Нилия.

– Здравствуй, гордая, – кивнул старик. – Зачем так официально? Зови меня просто Нарт.

Старик посмотрел на меня с хитрым прищуром:

– Смертный?

– Сергей, – представился я. – Я слышал, как вы пели. Это было потрясающе.

– А ты что здесь затеял, Нарт? – поспешно перебила меня Нилия, уводя разговор в другое русло.

– Пустяки, – весело отмахнулся старик. – Просто гордые сотрудники полиции и лично сержант Москаленко на днях промурыжили меня в отделении три часа к ряду. Теперь их майор отправил доблестного сержанта и его коллег за редким пивом, которое продаётся в одном магазинчике в Бибирево. Или не продаётся. Пускай поищут.

– Ты всё такой же пройдоха, бедовый, – мило улыбнулась Нилия.

– Да и ты не изменилась за последние триста лет.

Было видно, что Нилия приняла это как комплимент, и он ей явно пришёлся по душе.

– Может, угостишь бедного нарта пивом, раз уж мы так неожиданно встретились?

– А я, признаться, думала, что тебя уже нет в живых, – безо всякого стеснения влупила Нилия.

Мы сидели в какой-то полуподвальной крафтовой пивной, у массивной барной стойки. Нарт пил пиво со смаком, пена повисала на усах, по лицу было видно, что он наслаждается каждым глотком.

– Да что мне сделается? – хитро сощурился старик. – Меня сколько раз убивали. Но кому под силу победить Сырдона? Ты хоть в бездну кинь его, всё равно сухим выйдет.

– Чем занимаешься?

– Хожу, пою.

– О чём?

– О том, что знаю, и о том, во что верю. О нартах, – просто сказал старик и повернулся ко мне: – Кстати, смертный Сергей, ты знаешь, что пиво изобрели нарты?

Я пожал плечами.

– Первый раз слышу.

– Летела птичка, села на хмельную лозу, клюнула шишку хмеля, полетела дальше. Прилетела в село нартов, увидала солод, что сушился на солнце, клюнула зернышко и свалилась на землю. Лапки не держат, и взлететь не может. Это видела мудрая Шатана, взяла она солод, сварила, процедила, добавила закваску из хмеля. Зашипело варево, покрылось белой пеной…

Нарт с удовольствием опорожнил кружку, сделал знак бармену, чтобы тот повторил, и отёр пену с усов.

– А нарты – это кто? – полюбопытствовал я. – Тоже боги?

– Просто люди. Великий народ. Они ходили в походы, побеждали соседей и великанов-уигов. Они запросто говорили с богами. А когда победили всех и поняли, что становятся мягкими в отсутствие достойных противников, бросили вызов самому Создателю.

Перед Сырдоном поставили свежий напиток, и он надолго припал к кружке.

– Вот только Создатель не оценил шутки, и доблестных нартов не стало, – грустно закончил он. – Про это у меня тоже есть песня.

– А Сослан, про которого вы пели?

– Сослан погиб. Давно. Великий был воин и человек достойный. Теперь его нет. Никого нет. Я – последний, потому что самый хитрый, – ухмыльнулся Сырдон. – Вот пою про великий народ, которого больше не существует. Это моё бремя. Но пока живёт песня, живёт память. А пока живёт память о людях, люди живы. Как считаешь?

Вопрос был риторический. Я пожал плечами.

– Пойду, освобожу место под ещё парочку кружечек, – Сырдон соскочил с высокого барного стула и затрусил в сторону туалета.

– Занятный старик, – поделился я с Нилией, которая молча наблюдала за нашим диспутом.

– Занятный. Он бы показался тебе ещё занятнее, если бы ты узнал, что в убийстве Сослана, которого он воспевал, есть львиная доля его участия.

– Это что, – не понял я, – такой способ раскаяться?

– Ему не в чем каяться, – улыбнулась Нилия. – Сослан убил его сына.

– Тогда зачем он поёт о нём как о герое? – совсем потерялся я.

– Потому что Сослан – герой. Ты как первый день живёшь.

– Я привык судить о людях по поступкам.

– Ты очарователен, – рассмеялась Нилия и добавила серьёзно: – Иногда хорошие люди совершают плохие поступки, а иногда плохие – совершают хорошие. У вас, у смертных, всё непросто.

– А у богов?

– А боги живут совершенно другими представлениями, без деления на добро и зло, – и это прозвучало так, будто богиня говорила с ребёнком.

Глава 7

Громовержец, козёл и повод подумать

Огромный дворец, расположившийся на берегу Люцернского озера у подножья горы Риги, именовался «Park Hotel Vitznau», имел на дверях пять звёзд и считался одним из самых дорогих отелей Швейцарии. Но Дионис остановился здесь вовсе не по этой причине. Просто именно здесь была назначена встреча.

Плотно позавтракав, могучий старик пофлиртовал с девочкой, дежурившей у стойки администратора, вышел на берег Люцернского озера, устроился в белоснежном шезлонге и, прикрыв глаза, подставил свои гладкие юношеские щеки альпийскому солнышку. Впрочем, подремать ему удалось минут десять. Ровно в полдень свет ласкающего веки солнца померк и над головой раздался раскатистый бас:

– О, гряди, Дионис благой,

В храм Элеи,

В храм святой,

О, гряди в кругу хариты,

Бешено ярый,

С бычьей ногой,

Добрый Бык,

Добрый Бык!

Дионис открыл глаза и приподнялся на локте. Перед ним стоял бородач в потёртых брюках и растянутом свитере. В нечёсаной, чёрной как смоль шевелюре и бороде мужчины серебрилась тонкими нитями седина. А ещё человек, заслонивший солнце, был огромен, настолько, что могучий Дионис на его фоне уже не выглядел внушительно.

На круглолицего бога это, впрочем, не произвело особого впечатления.

– Не нависай, громовержец, – без намёка на пиетет сказал он.

На небе, где ещё минуту назад не было ни облачка, заклубились тучи, на глазах наливаясь свинцом.

– Ты как с отцом разговариваешь? – громоподобно пророкотал бородач.

– Не прошло и вечности, как ты официально признал меня сыном? Гера будет в ярости.

– Да вот ещё! – басовито хохотнул бородач и плюхнулся на соседний шезлонг. – Хочешь, можешь провести экспертизу ДНК. Интересно посмотреть на физиономии смертных, которые будут её проводить.

Небо снова просветлело, лёгкий ветерок стремительно разогнал тучи. Настроение громовержца, судя по погоде, снова стало благостным. Дионис поморщился:

– Никогда не понимал твоего позёрства. Зачем тратить силу на эти игры с тучками, если они не произведут на меня никакого впечатления.

– Традиции священны, – пожал плечами громовержец. – А я вот не понимаю твоей страсти устраивать встречи на свежем воздухе. С этого треклятого озера тянет сыростью.

– Только не говори, что у тебя проблемы с костями, Зевс.

– Проблемы с костями у тех, кто действует мне на нервы. Когда я сержусь, кости ломаются.

Словно в подтверждение его слов гладь озера подернулась рябью, а по небу побежали низкие облака.

– Мне тесно внутри, – признался Дионис. – В этом парк-отеле низкие потолки.

– Низкие??? Да ты зажрался. Они выше, чем в большинстве местных отелей.

– Они ниже, чем в храме, – вздохнул Дионис.

– Ах, ты об этом, – нахмурился Зевс. – Пора бы уже привыкнуть. Как прежде не будет, довольствуйся тем, что есть. А если станет неуютно, подумай, каково теперь мне. И ничего, живу.

– Ты и в этих обносках себя неплохо чувствуешь. Свитер с оленем, драные штаны… мог бы надеть что-то поизящнее.

– Мог бы. А зачем? Силу даёт слепая вера, а не пристальное внимание. Внимание лишь плодит ненужные вопросы. Миром правят не дорогие костюмы, а потёртые джинсы. Я – прямое тому доказательство. Я не хозяин компании, меня нет в списке директоров. Я вообще никто. Просто старейший сотрудник – талисман. Никто даже не знает, чем я занимаюсь в компании. И моё имя никак не созвучно с названием. Но посмотри на меня!

Голос громовержца прозвучал трубно и настолько властно, что мог бы легко поднять и кинуть в бой даже не армию, а население целой страны. Причём неважно за что – хоть за пуговицу от штанов.

Повинуясь зычному басу, Дионис поднял взгляд на бородача.

Тот легко вскинул руку, небо по мановению пришло в движение. Облака налились свинцом, заклубились, забурлили с противоестественной скоростью, словно небо опрокинули в кастрюлю и довели до кипения.

– Перестань, – поморщился Дионис.

– Во мне столько силы, что я легко могу устроить десяток всемирных потопов и даже не замечу, что потратился!

Зевс стиснул пальцы простёртой руки в кулак. Где-то вдали зарокотало. Полыхнуло. Грохнуло. Громовержец с довольным видом опустил руку, и в тот же миг снова вспыхнуло солнце.

– Сегодня пара местных метеорологов явно сойдёт с ума.

– Плевать на смертных идиотов, – отмахнулся Зевс. – Речь не о них, а об умении не привлекать внимание. Вы, молодые, не можете обуздать своё эго. Вас тянет владеть, руководить, называть компании своими именами, давать эпитеты. Откуда в вас это стремление к внешним атрибутам?

– Сказал бог, ради вящего эффекта потрясающий молниями.

– Это традиция. А традиции священны, – повторил бородач. – Но ты ведь призвал меня не для того, чтобы обсуждать мой антураж.

Зевс откинулся на спинку шезлонга, но смотрел на Диониса по-прежнему сверху вниз:

– Зачем ты хотел меня видеть?

– Геркан. Помнишь его?

– Представления не имею, о ком ты, – небрежно бросил громовержец.

– Можно сказать, о твоём внуке.

– У меня их тысячи… а может, и десятки тысяч, всех не упомню.

– Тот, что от «коровы».

– Хм-м-м, – на лице бородача возникло задумчивое выражение, – нет, не припоминаю. Хотя совершенно неважно, от кого он, я бы на твоём месте в любом случае не спешил его признавать.

– Речь не о признании. Он сговорился с дочкой Эвтерпы.

– Альковные дела ваших отпрысков меня не больно-то интересуют. Скажу больше – они меня не интересуют вовсе.

– Эти заинтересуют, – с лёгкой ухмылкой заметил Дионис, – они затеяли совместный бизнес.

Брови громовержца сошлись на переносице, лик бородача потемнел, в чёрных глазах полыхнули молнии. На этот раз не было ни туч, ни грома, но суровое лицо Зевса, в отличие от климатических коллизий, заставило Диониса напрячься.

– Почему ты не собрал совет? – очень тихо спросил громовержец.

– Я подумал, что проще поговорить с тобой. К чему совет? Дети подросли, может, позволить им стать богами?

– Мы обсуждали это, Бык! – всё так же тихо пророкотал бородатый. – Богом нельзя стать. Богом можно родиться. Я не стану делить пантеон с этими недоделками. И никто не станет.

– Я помню правила, громовержец. Но из любого правила бывают исключения. В чём опасность пустить в наш круг пару молодых? Возможно, стоит сделать исключение ради…

Дионис осёкся под взглядом разъярённого бородача.

– Если ты не хочешь испытать на себе всю силу отца богов, не смей называть это ничтожество моим внуком! – тихо прорычал тот.

Дионис сник, покорно опустил голову. С Зевсом можно было дискутировать, когда он демонстративно грохотал, но перечить отцу богов, когда тот говорил тихо и вкрадчиво, осмелился бы разве что самоубийца. Громовержец же, видя смирение, заметно смягчился.

– Ты знаешь правила, Бык. Да и к чему это? Договоры подписаны. Игроки успокоились. Рынок устоялся. А твоё исключение из правил может привести к тому, что у нас опять начнутся проблемы. Или ты забыл, что нас уже отодвигали? Те юные голодные с крестом и полумесяцем – они тоже не выглядели опасными. Мы милостиво позволили им подняться и оказались на отшибе. Нас выбили и теперь гребут веру лопатой, пользуясь старыми схемами. Нашими схемами, которые для нас теперь не работают. Мы упустили монотеистов, второй раз такой ошибки допустить нельзя. Никакой молодёжи!

Спорить с громовержцем было бесполезно, и Дионис благоразумно кивнул.

– Что ещё ты мне не сказал? – намного мягче поинтересовался Зевс.

– Они привлекли старого Дедала. Он делает для них крылья. Кроме того, с ними смертный. Пронырливый, вроде того, что разработал для нас компанию с надкусанным яблоком.

Зевс скрежетнул зубами и поднялся с шезлонга. По старому шерстяному свитеру с вышитыми на груди оленями с треском забегали искорки статического электричества. Дионис поспешил последовать примеру отца богов. Подскочил, словно болванчик, стараясь встать вровень. Но Зевс, как и прежде, смотрел на него сверху вниз:

– Ты присмотришь за ними, Бык. И если они в самом деле приблизятся к созданию чего-то значимого, созовёшь совет.

– Думаешь, у меня есть лишнее время на слежку?

– Возьмёшь в помощь своего приятеля.

– Которого? – опешил Дионис.

– Вот этого, – кивнул Зевс через плечо.

За спиной грозного бородача в стороне от шезлонгов объедал отельную клумбу невесть откуда взявшийся чёрный козёл.

Челюсть розовощёкого Дениски медленно потянулась к земле.

– Что за шутки, громовержец?

– Не хочешь, чтобы следил он, следи сам, – отрезал Зевс и зашагал по дорожке к отелю.

Козёл тем временем ненавязчиво подошёл к Дионису и посмотрел на него преданными глазами. Взгляд был тупой, добрый и просящий. Такие бывают у собак и пьяниц, когда они далеки от агрессии.

Бог сплюнул в злом отчаянии.

– Вот и я говорю: «тьфу!» – хрипло поведал чёрный козёл, совершенно по-человечески сплёвывая недожёванное содержимое клумбы.

Голос был знакомым, хоть и давно подзабытым:

– Леней? – ошарашенно произнёс Дионис.

– К твоим услугам, Вакхий[6].

– Когда мы виделись с тобой последний раз, на тебе было меньше шерсти и ты ходил на двух ногах. Неужели пьянство сыграло с тобой дурную шутку?

– Не смешно, – обиженно скривил морду козёл. – В этом новом мире ходить козлом как-то спокойнее, чем с рогами, хвостом и копытами. Люди стали агрессивны, видят копыта – бросают камни. Орут: «Чёрт!» А это обидно честному сатиру и весьма болезненно.

– Ты отстал от жизни, Леней. Это было давно. Сейчас у людей в моде всякие чудачества: на тебя никто не обратит внимания, будь ты хоть с рогами, хоть с крыльями, хоть с тремя персями. Хотя быть козлом сегодня тоже вполне престижно. Правда, в ином смысле.

– М-де? – проблеял козёл. – Я подумаю, Вакхий.

– Подумай.

Дионис хотел было хлопнуть козла по плечу, но в последний момент отчего-то передумал.

– Подумай.

Глава 8

Идей не бывает много

– Нет, нет и нет!

Геркан был зол и не скрывал этого.

– Ладно она, но ты, возница? За каким ты притащил в мой дом этого… этого…

Геркан запнулся, подбирая эпитет. Сырдон со своей едкой улыбкой на хитрой физиономии дурашливо раскланялся.

– А что с ним не так? – невинно поинтересовался я.

– Ничего, – пробурчал Георгий Денисович. – Кроме того, что каждый, кто с ним связывается, оказывается в дураках.

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – мило ввернула Нилия.

– Да? – снова взъярился Геркан. – Одину об этом расскажи!

– Гера, ты, конечно, душка, когда бесишься, но мы привели тебе готовый проект. Заканчивай быть душкой, скажи спасибо, и давай двигаться дальше.

– Не называй меня Герой! – взревел Георгий Денисович и швырнул свой бездонный бокал в стену. Сверкнул хрусталь, бокал преодолел античные просторы кухни и… мягко ткнулся в сухонькую ладонь Сырдона.

Подхвативший на лету бокал Нарт подошёл к беснующемуся полубогу и протянул посудину с язвительной ухмылкой:

– Чуть не разбилось.

Геркан вцепился в бокал, тот сам собой наполнился вином под край, впрочем, то, что материализовалось в ёмкости, тут же в один непомерно большой глоток перекочевало в Георгия Денисовича. Полубог отставил пустой бокал и полоснул злым взглядом по козлобородому старику:

– Чего ты хочешь, сын Гатага?

– Ничего, – искренне пожал плечами Сырдон. – Я пел, они предложили, чтобы я пел на большую аудиторию. А я что, против? Люди стали забывать. Так что, чем больше людей услышат о нартах, тем лучше.

– Я не понимаю, что тебя так злит, – снова подала голос Нилия.

– Мы договорились об одном проекте, а теперь…

– А теперь у нас их два, – улыбнулась Нилия. – В ваших технических штуках я всё равно ничего не смыслю. А в шоу-бизнесе у меня мама.

Я смотрел на них и думал, что при всех своих возможностях, при непомерно длинной жизни они всё же очень похожи на людей.

Когда-то давно, ещё в девяностых, старший братец моего приятеля решил открыть своё дело и пришёл к нам за свежими идеями. В то время кино смотрели ещё на дисках и видеокассетах. И так совпало, что мелкие видеопрокаты с рынка ушли, а сетевые ещё не появились. «Открой видеопрокат», – предложил я. Но на это моё предложение начинающий бизнесмен только скептически улыбнулся. И открыл ларёк. Все, кто хотел заработать денег, почему-то открывали ларьки.

Через пару месяцев ларёк его прогорел и закрылся. Ещё через пару месяцев на рынке появились сетевые видеопрокаты, просуществовавшие достаточно долго, пока новые технологии не сделали любой видеопрокат достоянием истории.

Впрочем, не факт, что, послушав меня и открыв видеопрокат, братец моего товарища продержался бы дольше пары месяцев.

– А ты что молчишь, возница? – накатился на меня Геркан, выдёргивая из воспоминаний. – Или тебе это кажется удачной затеей?

– Почему бы нет? Идей много не бывает.

– Как там у вашего беллетриста… «никто не обнимет необъятного»[7].

– Мы и не будем, – не стал спорить я. – Но вы же сами опасались, что ваш отец что-то узнает про нашу затею и начнёт вставлять палки в колёса…

– Это не опасение, – вскинулся Георгий Денисович. – Старики давно сговорились, что ни с кем не станут делить свой новый Олимп.

– Хорошо, – кивнул я. – Тем лучше. У нас будет несколько проектов. Пусть думают, что мы сосредоточены на одном или на другом, а мы займёмся третьим. Если они отвлекутся на проект-прикрытие, у нас будет куда больше шансов довести основной проект до логического завершения и выстрелить.

– И этим основным проектом будет Сырдон, – снова напомнила о себе Нилия.

– Моё почтение, – раскланялся Нарт.

– С чего это? – в голосе Геркана дребезжало раздражение.

– Гера, ты по-прежнему такой душка, когда бесишься, – решила сменить тактику богиня. – В пользу творческого проекта – простота реализации и мои связи. Мать не откажет мне в помощи. Кроме того, я, в отличие от тебя, полноценная богиня. Возможно, старики не станут противиться моему восхождению.

– В пользу технического проекта большинство голосов. Ты же со мной, возница? Так что двое против одного.

Нилия обернулась ко мне с улыбкой. Её пальчики небрежно пробежали по моей груди, легко коснулись щеки.

– Ты с ним, правда? – бархатно проговорила она, и я почувствовал, как способность соображать против моей воли стекает куда-то ниже пояса.

Богиня, явно довольная результатом нехитрой манипуляции, убрала руку и повернулась к Геркану:

– Нарт со мной, так что двое на двое. И это сейчас. На чьей стороне он – посмотрим ближе к ночи.

С этими словами Нилия кивнула в мою сторону, и я снова ощутил себя игрушкой, как тогда на Арбате.

Геркан скрежетнул зубами и направился к двери:

– Иди за мной, возница.

Я замешкался, размышляя, кого из них позлить. Выбирать, к кому примкнуть, не хотелось, всегда предпочитал быть на своей стороне. Оставалось по законам рынка толкаться от собственной выгоды. С Георгием Денисовичем у нас договор, хоть и не закреплённый на бумаге. И он мне платит, хотя пока и не очень. Что касается дочери Эвтерпы и Эрота, то она со мной расплачивается натурой, хоть я об этом и не просил. И что в этой хитро вывернутой конструкции мне выгодно?

Ответ на этот вопрос наклёвывался только один – с большой долей цинизма и самоиронии. Поэтому, прикинув, что оставаться в античных стенах Геркановой кухни с любвеобильной богиней мне не очень-то и хотелось, я потопал на выход.

Геркан покровительственно кивнул, принимая моё решение как само собой разумеющееся, бросил победный взгляд на Нилию и ретировался. Впрочем, раздражение его никуда не делось. Нервно поигрывая желваками, он зашёл в лифт, с той же нервозностью вышел из него и через двор шёл, бешено зыркая по сторонам.

– Поехали, возница, – резко бросил полубог, подходя к моей машине.

– Куда?

– К Дедалу.

Геркан плюхнулся на пассажирское сидение и хлопнул дверцей. Эдак мне с его плохим настроением придётся если не дверь, так уж замок точно менять.

– Сам сломаю, сам оплачу, – пробурчал под нос Георгий Денисович.

Я косо глянул в его сторону – всё-таки они читают мысли – и врубил передачу. Машина медленно покатилась по двору, протискиваясь через плотные ряды припаркованных собратьев.

За последние четверть века частное автовладение в Москве разрослось до такой степени, что стало плохо разрешимой проблемой. Подозреваю, ещё немного – и станет неразрешимой вовсе, тогда властям останется только всеми доступными средствами похоронить его как класс, к вящему негодованию автолюбителей.

Салон после двух часов на солнцепёке в запертом состоянии раскалился донельзя, кондиционер не справлялся, и я опустил стекло. Внутрь тут же хлынули звуки дворовой жизни: жужжание косилки в руках таджика в оранжевом жилете, подравнивающего газон, крики детворы, резвящейся на детской площадке, и совсем рядом вкрадчивый голос молодой мамочки:

– Максим, отойди с дороги, не видишь, машина.

Максим шарахнулся от моего авто в сторону, а я про себя подумал, что дело не в мальчишке. Чувиха могла бы со своим отпрыском и по тротуару идти, а не по проезжей части, не пришлось бы на ребёнка кричать, тем паче, что ребёнок выглядит вполне разумным. Словно проверяя свою мысль, я рефлекторно глянул на ребёнка. Лицо юного Максима вытянулось, рот открылся, глаза выпучились и таращились в сторону ближайших кустов. Там мелькнуло что-то крупное и чёрное.

– Мама, там козёл!

– Не болтай ерунды, – нервозно одёрнула мамаша. – Это просто большая собака.

– Закрой окно, возница, – сердито сказал Геркан. – Лучше включи музыку.

Интересно, что не так в окружающей среде, что все стали такими раздражительными: люди, боги…

Я нажал кнопку, стекло поползло вверх, отгораживая салон от внешнего мира, превращая его в подогретый аквариум.

На этот раз Георгий Денисович подготовился. В смысле заранее договорился о пропуске. На ВОХРа он глядел теперь сверху вниз с покровительством и небрежением во взоре. ВОХР же в свою очередь излучал всё то же непробиваемое равнодушие. Ему было наплевать и на бога с пропуском, и на меня без пропуска, о чём он не преминул сообщить в простой понятной форме:

– Проходите. А ваш товарищ подождёт. На него пропуска нет.

Это известие не расстроило Геркана, его куда больше волновала возможность уесть охранника, прорвавшись-таки на закрытую территорию. Запретный плод сладок.

– Подожди, возница.

Я кивнул и отправился в уже знакомое кафе через дорогу.

Сверхбюджетное заведение порадовало известием о сломавшейся кофемашине. Взяв заиндевевший кусок пиццы, подогретый в микроволновке, и «чай чёрный с бергамотом в чайнике 500 мл», представляющий собой чайничек кипятку, в котором уныло плавал пакетик эрл грея, я присел у окна и с тоской уставился на улицу.

Пыльный летний пейзаж с бетонным забором, за которым скрылся мой знакомый полубог, был уныл до безумия. Пыльную деревенскую дорогу и то интереснее разглядывать. Во-первых, на родных просторах глаз отдыхает, во-вторых, там есть интрига – можно смотреть на горизонт и ждать, что из-за него появится… Кто? Да пёс его знает, это тоже повод для фантазии.

В городе такой интриги нет, другое дело – на природе. Помню, мы в детстве чего только не придумывали на этот счёт. Фантазия тогда работала отлично. Хотя до идеи, что из-за горизонта может появиться парочка неизвестных богов и предложить раскрутить совместный бизнес-проект, мы как-то ни разу не доходили. Да и слово «бизнес» тогда ещё звучало с заграничным лоском и загадочностью. Бизнесмен в нашем детском понимании был синонимом к слову «миллионер». Это потом мы подросли и дотумкали, и то не все, что термины неравнозначны, а тогда… впрочем, тогда с такой же детской непосредственностью в это верили не только дети, а большая часть страны.

Я задумчиво вгрызся в явно не первый раз остывшую бюджетную пиццу и принялся жевать, пока не встретился взглядом через мутное стекло с другим столь же задумчивым взглядом на столь же задумчивой физиономии. Где-то на подкорке всплыл голос Юрия Антонова из далёкого детства: «Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения». Вот только встреченный мной задумчивый взгляд принадлежал козлу.

Рогатое парнокопытное, покрытое чёрной свалявшейся шерстью, неспешно объедало клумбу под окном кафешки. И удовольствие от обгладываемых бархатцев получало, по всей вероятности, такое же, как я от резиновой пиццы.

«Мама, там козёл!» – прозвучал в голове детский голос.

Последние недели научили не удивляться ничему противоестественному, но вместе с тем выработали привычку это противоестественное подмечать и живо на него реагировать.

Козёл на улице Москвы явно не относился к вещам привычным в быту современного мегаполиса. А два козла на двух улицах – тем более, пусть даже один, как выразилась мама того мальчика, «просто большая собака».

Медленно опустив на тарелку недоеденную пиццу, я спокойно поднялся из-за стола и со всей возможной прытью ломанулся на улицу. Небольшой зал кафешки, крохотный предбанник, дверь с наклейкой над ручкой для слепых и слабо соображающих, призывающей толкать, а не тянуть, – на преодоление всего пути ушли считанные секунды, но, когда я стремительным галопом выскочил на улицу, козла под окном уже не было.

– Чёрт!

Я оглядел улицу. Никаких следов присутствия парнокопытных. Прошёл вдоль кафешки, свернул за угол – никого. Вернулся, снова огляделся. Над асфальтом подрагивал плавящийся от зноя воздух. По другую сторону дороги в стороне у КПП курил давешний ВОХР. Других козлов в обозримом пространстве не наблюдалось.

Но не привиделся же он мне!

Можно было, конечно, перейти через дорогу, подойти к охраннику и поинтересоваться, не видел ли он случаем козла и куда тот делся, но мне почему-то эта идея показалась не самой удачной, и я за неимением лучшего варианта вернулся скучать в кафе.

Пицца окончательно заиндевела, превратившись в подмётку, «чай с бергамотом» остыл, кажется, так и не успев завариться. Во всяком случае, цветом он больше напоминал писи сиротки Хаси, нежели благородный напиток. Но снова впасть в уныние я не успел.

– Здорова, Серёня!

Лёнька отодвинул стул и уселся напротив меня. Старый приятель был неожиданно бодр, глаза блестели давно забытым юношеским задором, и впервые за последние полгода в голосе его не было напряжения.

С Лёнькой мы дружили со школы. Жили в соседних домах, учились в параллельных классах, защищали честь одного двора в районных потасовках. Во дворе его звали Рыжим, чтобы понять, почему, достаточно было посмотреть на его улыбчивую веснушчатую физиономию.

После школы пути наши несколько разошлись. Рыжий пошёл в свой авиационный, я решил освоить модную профессию менеджера и устроился в университет со звучным названием на факультет управления бизнесом. Не знаю, что постсоветское образование дало Лёньке, мне оно не дало ничего, кроме диплома и запоздалого понимания, что оплаченная временем, нервами и деньгами корочка абсолютно бесполезна. Ей даже подтереться нельзя, потому как картон для этого плохо приспособлен. А самое занятное, что в наш век тотального непрофессионализма в цене оказалось не образование, не знания и даже не профессиональные качества. В самые важные навыки вдруг угодило умение продавать себя, надувая щёки и через губу давая понять, какой ты офигительный. Осознав это, я кое-как приспособился к такому положению вещей на уровне, достаточном для выживания. Лёньке в этом плане повезло меньше. Пока я крутился и кидался в мелкие, но вполне доходные прожекты, Лёнька – признанный гений с красным дипломом – существовал от зарплаты до зарплаты, периодически сваливаясь в долги.

Впрочем, треснувший кризис нас сравнял. И тут уж я, как вы помните, начал бегать за Лёнькой, выпрашивая одолженные деньги. Лёня в свою очередь ныл, что денег нет, и это была чистая правда. Будь на его месте кто другой, я бы сказал, что это его проблемы, но дружеские отношения между нами со школьной скамьи не прекращались ни на минуту, а ругаться из-за денег с другом – последнее дело. И уж если боишься, что денежные вопросы могут развалить товарищеские отношения, лучше просто не давай в долг.

Именно Лёню я свел с Мертвицким, и, видимо, решение было верным. Рыжий светился, на веснушчатом лице его сияла благодушная улыбка.

– Привет. Ты как здесь?

– Как-как… Твоими стараниями. Я ж теперь работаю через дорогу. Твой патрон пришёл к моему патрону, и господа начальники предложили мне прогуляться. Тем более что у меня к тебе дело.

Рыжий выудил бумажник и, отсчитав некоторое количество оранжевых купюр, положил их передо мной на стол.

– Я же обещал, что тебе первому верну, – не без гордости сообщил Лёнька. – Возвращаю.

Я кивнул и убрал деньги. Судя по всему, мастер Дедал неплохо платит новому сотруднику. Ну и слава богу. Меня, признаться, малость напрягало, что я сдал своим странным компаньонам друга, которого если не обманул, то оставил в неведении относительно того, во что он ввязывается. Но рассказать Лёне про богов, героев и прочую ересь, в которую не поверит ни один нормальный человек, я не мог. Потому совесть нет-нет, да напоминала о том, что я подставил товарища. А раз у товарища всё хорошо, то, выходит, и не подставил. Так что, спокойной ночи, совесть, хороших снов.

– Как устроился? Чем занимаешься? – дежурно полюбопытствовал я.

Лицо Рыжего мгновенно растеряло улыбчивость.

– Серёня, не ставь меня в неловкое положение. Я не могу об этом говорить, я ж подписку дал. Секретность, и всё такое.

Я кхекнул и глотнул пакетированного чая. Вот мы и сровнялись. Я его не посвящаю в свои дела, потому что смертные не должны знать о делах богов, он меня не посвящает в свои, потому что простые смертные не должны знать о том, что происходит на режимном объекте за бетонным забором. С другой стороны, моя совесть теперь спокойно может впасть в кому.

– Как скажешь, – кивнул я, отставляя чашку. – Собственно, меня не крылья ваши интересовали, а как тебе на новом месте работается.

– Тс! – молниеносно среагировал Лёнька, переходя на конспиративный шёпот. – С ума сошёл, что ли? Откуда ты вообще про это знаешь?

– Мой, как ты выразился, патрон, курирует твоего патрона. Так как ты устроился?

Лёнька немного успокоился, но когда начал говорить, голоса с шёпота так и не повысил:

– Спасибо, хорошо. Очуменный проект, если честно. Смелый.

– А Мертвицкий тебе как?

– Чумовой мужик. В отдельных вещах плавает, ну да это понятно: каждый день что-то меняется, а он человек немолодой. Но старая закалка, это я тебе скажу – да! Он интуитивно предлагает такие решения, что я бы ни в жизнь не додумался.

Рыжий распалялся с каждой фразой всё больше, пока не повысил голос так, что сам себя испугался, и снова притих.

– Знаешь, может, это наивно звучит, но Мертвицкий – это Дедал нашего времени, – жарким шёпотом закончил Лёня.

«Знал бы ты, дорогой друг, насколько эта наивность близка к истине», – подумал я, а вслух сказал только:

– Рад, что у тебя всё хорошо.

– Спасибо. А можно спросить?

– Валяй, – я не стал сопротивляться.

– Георгий Денисович… он кто?

Я поглядел на Лёньку. А он зрит в корень.

– Георгий Денисович, – проговорил я вкрадчиво, тоже понизив голос, – это тот, кто платит деньги.

И посмотрел на Рыжего настолько многозначительно, чтобы отбить всякое желание спрашивать про Геркана что-то ещё. Лёня всё понял и снова замялся. Над столом повисло ощущение неловкости, с которым нужно было срочно что-то делать, и я поспешил перевести разговор в русло, интересующее меня:

– Слушай, здесь скотину никто не разводит?

– Какую скотину? – не понял Лёнька.

– Ну, может, конюшня рядом есть… или мини-зоопарк? Мне кажется, перед тем как ты пришёл, я видел за окном козла.

– Какого козла? – совсем опешил Рыжий.

– Чёрного, – совершенно искренний ответ почему-то прозвучал довольно глупо.

И, знаете, очень неуютно себя чувствуешь, когда друг смотрит на тебя как на сумасшедшего. Не в шутку, а на полном серьёзе.

Глава 9

Играй, Вася!

В клубе стоял полумрак. Здесь не было ни ночной светофеерии, ни яркого дневного света, лишь тусклое холодное мерцание от работающих, кажется, круглые сутки настенных светильников. О том, что за стеной день, можно было только догадываться по тишине и отсутствию людей. Не играла музыка, не суетился персонал, не галдели весело посетители. Аккуратно, едва не по линейке, стояли девственно чистые столики, рядом так же аккуратно были расставлены стулья. И лишь уборщица в этой стерильной пустоте неспешно елозила шваброй по и без того отдраенному до блеска танцполу. Клуб казался… нет, не мёртвым, а каким-то стерилизованным, что ли.

В тишине зала, нарушаемой лишь шарканьем швабры, гулко процокали каблуки модных мужских туфель из крокодиловой кожи. Обладатель туфель выглядел, мягко говоря, немного странновато: яркие узкие брюки и не менее яркий пиджак контрастировали, убивая в зародыше саму мысль о гармонии, дальше шёл щедро намотанный шарф, из которого, словно из гнезда, высовывалась голова с выщипанными бровями, нелепым пучком крашеных волос и серьгой в ухе.

– Лийка-сказка, ты прекрасно выглядишь, – голос прозвучал гнусаво, с манерными нотками, что добавило и без того анекдотичному образу вошедшего ещё больше комичности.

Нилия поднялась из-за столика и направилась навстречу манерному мужчинке с деловой улыбкой.

– Здравствуй, Олежик.

«Олежик» приобнял богиню и дружески расцеловался с ней. Вернее, нарочито громко чмокнул влажными губами воздух сперва у правой, затем у левой щеки Нилии. Таким образом, обряд приветствия, весьма распространённый в кругах творческой богемы, был соблюдён, мужчина отстранился.

– Твоя маман сказала, что тебе нужно. Только из уважения к ней я согласился посмотреть, но я ничего не обещаю, – заранее открестился Олег.

– Просто удели нам полчаса.

Не удостоив богиню ответом, Олег развернулся и пошёл к сцене. Нарт сидел на краю сцены в скромном ожидании. В потрёпанных джинсах с видавшим виды рюкзаком он походил на таракана, выползшего на середину белоснежной кухни ультрадорогого ресторана посреди рабочего дня прямо на глазах у шеф-повара.

Местный «шеф-повар» округлил глаза:

– Это он? Лийка-сказка, ты же меня без ножа режешь. У меня тут звёзды первой величины работают. Где ты взяла этого бомжа?

Сырдон растянул губы в едкой улыбке, чем привёл Олега в ещё большее замешательство.

– Олег.

– Он же старик.

– Олег, в нашем шоубизе можно раскрутить что угодно, хоть броуновское движение бурановских бабушек, – голос Нилии сделался бархатным, растеряв деловые нотки.

– И-и-и-и не проси, – запротестовал тот, поворачивая к Нилии крашеную голову. – Это может стоить заведению репутации. А репутацию восстановить невозможно, её только просрать легко.

– Олежик, – Нилия приблизилась к мужчине на интимное расстояние, в голосе появилось томное придыхание: – ну я прошу. Пожалуйста. Ради меня…

Отказать ей сейчас было невозможно. Но, вопреки ожиданиям, «Олежик» шарахнулся от богини, как чёрт от ладана, голос его взвился фальцетом:

– Брось свои штучки! Совращай тех, кому это нравится. Я не по вашей части.

– Как скажете, Олег Витальевич.

Улыбка и бархатные нотки улетучились с пугающей быстротой. Нилия отстранилась, молниеносно превращаясь в деловую леди, напрочь лишённую гендерной принадлежности.

– Вы обещали уделить нам полчаса.

– Я могу послушать, – капризно протянул Олег. – Но решения не изменю.

– Полчаса.

Нилия кивнула нарту. Тот с неожиданной для его седин лёгкостью поднялся на ноги и принялся расшнуровывать горловину рюкзака.

– Он там завтрак туриста ищет? – надул пухлые губки Олег.

– У него там инструмент, – беспечно отозвалась Нилия.

Олег страдальчески возвёл глаза к потолку:

– Господи-и-и!

Ловкие сухие пальцы высвободили инструмент. Нарт отбросил в сторону рюкзак и снова присел на край сцены, умастившись поудобнее.

– Как его зовут?

Нилия вместо ответа лишь повела глазами в сторону Сырдона, мол, говори с ним, он тоже умеет разговаривать. Олег недовольно поджал губы:

– Как тебя зовут?

– Нарт, – просто ответил Сырдон.

– Это что, фамилия? А имя? Вася? Петя?

В глазах Сырдона блеснула нехорошая искра, но лишь на мгновение.

– Нарт, – спокойно повторил старик.

– А это у тебя что за хрень, Вася? Арфа? Гусли?

– Это не арфа, – всё так же сдержанно ответил старик. – Фандыр.

– Что ты мне паришь, Вася. Тандыр – это где лепёшки пекут, – Олег снова повернулся к Нилии. – Что он у тебя поёт, нанайские напевы?

– Скорее, баллады.

– Баллады? Как бард? «Когда вода всемирного потопа вернулась вновь в границы берегов»?[8] Или как эти? Йолопуки-лоитумы… «Виллеманн гйекк сег те сторан гха»?[9]

– Может, ты просто послушаешь? – сухо поинтересовалась Нилия.

Олег снова поджал пухлые губки:

– Ну, давай, Вася, удиви меня.

Нарт тронул струны.

– Этот инструмент называется фандыр. Я спою про него.

Олег фыркнул. Сырдон мягко улыбнулся, но по глазам было видно, что нарт в тихом бешенстве. Тонкие сухие пальцы забегали по струнам, по залу поплыл печальный перебор. А потом…

…нарта Сырдона прозвали бедовым. Не заладилась у него дружба с другими нартами. Вот построили нарты новый дом и решили похвалиться им перед бедовым. Пришёл к Сырдону нарт Хамыц, стал звать, а тот отвечает, мол, что-то вы не зовёте меня, гордые нарты, когда садитесь за стол выпить и поесть. Рассердился Хамыц и погнал Сырдона смотреть дом силой. Сырдон дом похвалил, а обиду затаил.

Была у Хамыца корова. До того жирная, что с других селений люди приходили на неё поглядеть. Вот пробрался Сырдон к Хамыцу в хлев, увёл корову и спрятал в своём тайном жилище. Хамыц искал-искал пропажу, не нашёл. Сон потерял, так жаль стало ему коровы. Что делать? Пошёл к ведунье.

В доме ведуньи было сумрачно. Хамыц отворил дверь и огляделся. Никого.

– Дома ли ты, вещая женщина? – позвал он тихо.

Ответа не последовало. Хамыц осторожно притворил створку и шагнул внутрь. Дверь за спиной печально скрипнула, и от этого скрипа по спине Хамыца пробежал нежданный озноб.

В печи горел огонь, под потолком сохли пучки каких-то трав и кореньев. Горло сдавило, и Хамыц судорожно сглотнул.

– Есть кто живой? – позвал он едва слышно.

– Отчего ж не быть, – каркнул за спиной надтреснутый голос.

Хамыц в испуге взвился на месте и резко развернулся. За спиной его стояла сухонькая ведунья, поседевшая и ссутулившаяся под гнётом прожитых лет.

– Тю на тебя, – проскрипела старуха. – Что скачешь, аки конь ретивый?

– Здравствуй, вещая женщина, – запоздало приветствовал Хамыц. – Нужда к тебе привела…

– Знаю я всё про твою нужду, – недовольно проворчала ведунья. – Она теперь у Сырдона в тайном доме мычит. Иди к бедовому, у него в потаённом жилище и жена, и дети, там и корову свою найдёшь.

– Как же я её найду, если дом тайный? Может, подскажешь, где искать?

– Как же я подскажу, если дом тайный? Или ты думаешь, мне все тайны ведомы? – скривилась старуха, – Ладно, слушай. Есть у Сырдона собака, ночь она проводит в жилище, а на рассвете выходит наружу. Поймай собаку, привяжи к её лапе нить и отпусти, а сам иди по нити – она тебя к тайному жилищу Сырдона и приведёт.

Несколько дней караулил Хамыц собаку Сырдона. Наконец выследил её и изловил. Привязал к задней лапе кручёную нитку, отпустил собаку, а сам время выждал, взялся за другой конец нити и пошёл, пока не добрался до тайного подземного жилища Сырдона. Тут он взялся за меч и дал волю ярости. Не было дома Сырдона, но были там его сыновья, и всех сыновей его погубил Хамыц.

Сырдон вернулся, когда солнце уже поднялось высоко. Дома стояла непривычная тишина.

– Конага! Уарага! Фуага! – позвал бедовый своих сыновей, но никто не ответил. – Вот семья! Их только в завтрак да в обед дома застанешь… – проворчал он и только тут увидел кровь.

– Конага… – голос Сырдона дрогнул.

Трое сыновей лежали перед Сырдоном недвижимые. Лица их были бледны. В темноте можно было предположить, что они спят, если бы не кровь. Кровь была везде.

– Уарага… – в горле бедового заклокотало, и имя среднего сына вышло похожим на сдавленный плач.

– Фуага…

Сырдон медленно, словно в забытьи, опустился на колени и оцепенел от ужаса. Долго стоял он так на коленях недвижимым перед мёртвыми сыновьями. Гладил их волосы дрожащими пальцами. Может, час, может, день… кто знает? А потом, вечность спустя, взял он руку старшего сына, натянул на неё двенадцать звонких струн из жил, что несли кровь в сердца сыновей его, ударил по струнам и первый раз в своей жизни запел по-настоящему: разорванной душой, разбитым сердцем. И вместе с ним первый раз запел фандыр…

…Боль звучала в каждом слове, в каждом аккорде, в каждом звуке фандыра. Нарт допел, последний раз тронул струны и опустил руку. Печально тренькнуло. Тихий отзвук последнего аккорда растворился в гробовой тишине. Даже шороха швабры больше не было слышно.

Олег стоял, как громом поражённый. Челюсть его безвольно отвисла, потерявшись где-то в дебрях пышно-намотанного шарфа. За спиной на танцполе шмыгнула носом уборщица. Она стояла в обнимку со шваброй и украдкой утирала слёзы.

– Сам сочинил? – выдавил Олег осипшим голосом.

– Жизнь сочинила.

Нарт растянул губы в своей саркастической улыбке, вот только глаза его не улыбались. Взгляд, кажется, стал глубже, а тонкие черты лица заострились сильнее обычного.

– А дальше что? Этот твой Сырдон, он отомстил?

– Он пришёл к нартам и спел им о своей боли. А потом поднёс им фандыр и попросил разрешения жить среди них.

– А они?

– А они приняли Сырдона, потому что не могли оттолкнуть человека, что принёс им такой дар. И приняли фандыр, рассудив, что даже если всему их народу суждена погибель, то инструмент останется жить навеки.

– Охренеть, – хрипло выдавил Олег и повернулся к Нилии. – Лийка-сказка, это… охереть просто! Ты представляешь, люди придут отдыхать, а я им заряжу такую слезогонку… Меня же проклянут. Эй, а у тебя что-то повеселее есть? Или весь репертуар в миноре?

– Есть весёлое, есть боевое, есть философское, – пожал плечами Нарт.

– Философского не надо, – поспешно замахал руками Олег. – Философское не в тренде. Лучше про любовь. Лийка-сказка, я, наверное, сошёл с ума, но я освобожу для вас следующий четверг. Будет четверг баллад. Это будет просто охереть! У меня там Сюткин наклёвывался, но я подвину. Всё равно его уже никто не помнит.

Олег засуетился, в его крашеной голове шёл активный мыслительный процесс с параллельной калькуляцией.

– Матери передай… А, ничего не передавай, я сам с ней поговорю. И вот ещё… ну одень ты его прилично, невозможно же такое на сцену ставить. Нас не поймут.

– Хорошо, – кивнула Нилия.

– А он про что ещё поёт?

– Про нартов.

– Да кто такие эти нарты?

– Великий народ, – подал голос Сырдон, затягивая шнуровку на рюкзаке, в который уже успел запихать фандыр. – Народ, которого больше нет.

– Я бы на вашем месте подумал над репертуаром на будущее. И вот ещё… Может, ему бороду сбрить? Подумай, – посоветовал Олег и ретировался не прощаясь.

Нилия проводила его удовлетворённым взглядом. Когда цокот олеговых каблуков затих в дальнем конце зала, богиня повернулась к Нарту. Тот стоял за её плечом, поигрывая желваками. Когда подошёл, она не успела заметить.

– Никакого пиетета, – заметил Сырдон с мрачной язвительностью. – Мне-то ладно, я человек маленький. А тебе каково, гордая дщерь Эвтерпы, когда к тебе так относится какой-то крашеный попугай.

– Он же не знает, что я богиня, – пожала плечами Нилия. – И не чувствует. Был бы мужчиной во всех смыслах, ощутил бы божественную благость. Но, увы, содомиты вне моей компетенции. А самая большая ирония заключается в том, что этот крашеный попугай тоже для кого-то бог, хоть богом и не является. Так устроен мир сегодня. Саваоф не зря велел своим прихвостням записать как заповедь: «не сотвори кумира» – старик знал, чего опасаться. Беда в том, что даже его слова сегодня не истина для большинства смертных. Они легко творят кумиров, слушают их, раскрыв рты, а назавтра с той же лёгкостью низвергают, чтобы возвести новых. Мир стал суетным, постоянства ему не хватает.

Глава 10

Козлы в центре мегаполиса

Геркана не было несколько часов, но в кафе он зашёл в приподнятом настроении.

– Собирайся, возница, поедем в место поприличнее, – благодушно поведал он, – выпьем хорошего вина.

– Есть повод?

– Дело завертелось, – заговорщицки подмигнул Георгий Денисович.

Сидеть в опостылевшей забегаловке с видом на бетонный забор мне надоело до смерти, потому спорить с идеей поехать в место поприличнее я не стал. Через час мы сидели в умопомрачительно дорогом рыбном заведении на Поварской с белоснежными скатертями, тяжёлыми, не удивлюсь, если серебряными, приборами, шустрыми, как пузырьки в игристом вине, сомелье и зашкаливающим ценником в меню. Впрочем, боги не обращают внимания на такие мелочи, как прайс.

Бегло пролистав меню, Георгий Денисович решил откушать устриц, под которых заказал «Мотраше Гранд Крю» урожая 2001 года в тёмной пузатой бутылке. Сомелье поглядел на полубога с уважением, Геркан пригубил принесённое вино и остался доволен.

От содержимого бутылки стоимостью в среднюю месячную зарплату в иных регионах нашей необъятной родины я ждал феерии вкуса, но чуда не случилось. То ли я ожидал слишком многого, то ли ни черта не понимал в винах. Геркан же блаженствовал.

– Ну, за наши крылья! – провозгласил он.

Я приложился к бокалу, пытаясь понять, что же такого в этой бутылке, что стоит таких денег, и едва не поперхнулся, только теперь уразумев смысл тоста.

– «Наши» крылья?

– Нет, ну создаст-то их Дедал, но кому какое дело? Главное ведь не кто сделал, а кто от этого в выигрыше. Твой приятель, смертный… как его… неважно. Это находка! Дедал от него в восторге, говорит, что с таким подспорьем у него скоро весь мир полетит. Ты представляешь, какую паству можно обрести с тем, что войдёт в каждый дом? Ты понимаешь, какую силу это мне… – Геркан осёкся, – нам даст? И когда это случится, кому-то на новом Олимпе придётся потесниться.

– Мы же договаривались о другом проекте, – мрачно напомнил я.

– Другой проект существует только в твоей голове, а крылья – вот они. Тем более у Дедала есть опыт, хоть и плачевный. А твоя идея пока иллюзорна.

– Как сказал один наш беллетрист, по совместительству баснописец, – поддел я полубога, – «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт».

Георгий Денисович нахмурился:

– Возница, не порть мне настроение. Нилия может заниматься своим последним нартом, ты можешь миниатюризировать что угодно, Дедал поможет, как и обещал. Но ставку мы делаем на крылья. И потом, ты же сам сказал, что идей много не бывает.

Принесли устриц, и Геркан с воодушевлением переключился с меня на моллюсков. Я наблюдал, как полубог уплетает двустворчатых, и внутри поднималась благородная ярость.

Сколько времени я уже потратил на суету с божественными, полубожественными и героическими прожектами? Сколько ещё потрачу? И ради чего всё это? Они в бирюльки играют, у них вечность в запасе со всех сторон, куда ни плюнь. А я трачу время впустую, а на выходе – ни денег, ни славы, ни удовлетворения.

Кажется, я начинаю понимать, почему с дьяволом всегда заключают договор. И это отнюдь не по инициативе рогатого. Если все мифические существа так же обязательны и последовательны в своих решениях, без юридически заверенного документа с ними в деловые отношения лучше не вступать.

– У вас, Георгий Денисович, знакомых козлов случаем нет? – спросил я, борясь со злостью.

– Издеваешься? – тонко ухмыльнулся Геркан. – Среди богов каждый второй козёл. А среди смертных вообще каждый первый, ну, не считая тебя, ты исключение.

Он всосал устрицу и, запоздало сообразив что-то, насупил брови:

– А ты на что намекаешь?

Стараясь не делать каких-то заметных со стороны движений, я одними глазами указал на окно заведения. Георгий Денисович, принимая правила игры, как бы между прочим, повернул голову в сторону окна. За стеклом прямо на мостовой стоял знакомый чёрный козел на задних ногах. Передние он по-собачьи упёр в подоконник. И задумчиво – сомнений быть не могло – смотрел на нас грустными добрыми глазами.

– Он сегодня за нами весь день ходит, – пояснил я.

На лице Геркана возникла улыбка, полная ностальгической романтики, с такой улыбкой сорокалетние дяди вспоминают, как кидали карбид в воду, строительные патроны в костёр или мастерили самопалы в домашних условиях.

– Какой же это козёл? Это старый выпивоха! Подожди!

И, побросав устриц и вино, Геркан побежал на улицу.

Вернулся он довольно быстро, ведя под руку невысокого мужичка в длиннополом плаще, застёгнутом на все пуговицы, и шляпе, из-под которой со всех сторон торчали длинные чёрные спутанные кудри. Наряд к жаркой летней погоде не подходил совершенно, и вообще создавалось ощущение, что дядька решил изобразить шпиона, насмотревшись старых голливудских фильмов. Взгляд у мужичка был грустный и добрый, как у того козла.

– Это Леней, – представил мужичка Георгий Денисович, усаживаясь за стол. – Садись.

Леней послушно уселся рядом.

– Когда я был маленький… – начал Геркан, но предаться детским воспоминаниям в полной мере не успел. К столу с видом вежливого ментора подошёл администратор.

– Простите, – обратился он к Ленею, – не могли бы вы пройти в гардероб.

– 3-зачем? – чуть заикаясь, проблеял мужичек.

– Чтобы снять пальто и шляпу.

Леней заёрзал, с беспомощным испугом посмотрел на Геркана, словно ища поддержки. Георгий Денисович кивнул на початую бутылку «Мотраше».

– Н-не уверен, что стоит, – замотал головой мужичок.

– Я уверен, – принял реплику на свой счёт администратор. – У нас есть правила.

– Я н-не вам, – ещё сильнее заёрзал Леней, взглядом ища защиты у Геркана.

– А я – вам. Снимите шляпу.

Георгий Денисович, явно забавляясь происходящим, подтянул пустой бокал и, наполнив его дорогим вином под край, пододвинул к Ленею. Мужичок судорожно сглотнул и уставился на бокал будто питон, гипнотизирующий жертву:

– Если я сниму шляпу, вы в меня камнями кидаться станете, – проговорил он дребезжащим голосом, но уже не заикаясь.

– Почему? – опешил администратор.

Мужичок не ответил, он боролся с собой, глядя на бокал.

– Леней, бросай кокетничать. Уже можно, – подлил масла в огонь Геркан.

Вы когда-нибудь ощущали в полной мере силу слова? Ни к чему не обязывающая фраза сработала, как выстрел стартового пистолета. Леней поднял бокал, запрокинул голову, придерживая второй рукой шляпу, и ловким движением влил в себя всё содержимое бокала разом. Когда он опустил голову и снова посмотрел на администратора, взгляд его сделался масляным. Забылись испуг, задумчивость и неуверенность, испарилась тоска. Глаза по-прежнему были добрыми, но в них на смену грусти пришло озорство.

– Почему? – голос Ленея тоже изменился, хотя блеющие нотки остались. – Потому что у меня под ней рога. А под плащом хвост. И ноги волосатые.

У ошалевшего от такой перемены администратора вытянулось лицо.

– Не пугайся, корчмарь, – вставил ремарку Георгий Денисович, – Наш друг шутит. На самом деле он прокажённый и прячет под плащом язвы.

Геркан вежливо улыбался. Глядя на него, администратор тоже растянул губы и выдавил нервный смешок.

– Но раздеться вам всё же придётся, – уже не так уверенно сказал он. – У нас не принято находиться в зале в верхней одежде.

– А кто сказал, что это верхняя одежда? – раздухарился Леней. – Она не верхняя, она нижняя. Могу снять, но под ней ничего. Нет, ниже пояса ещё шерсть растёт, а выше только я в чистом виде. Это не противоречит вашим правилам?

– Наш друг – эксгибиционист, – тонко улыбнулся Геркан. – Понимаешь?

– Я понимаю, – ледяным тоном отчеканил администратор. – Если ваш друг сейчас не покинет заведение, я приглашу охрану.

– Подожди, – приподнялся Георгий Денисович. – Это же просто шутка.

Он ловко подхватил администратора под руку и оттащил в сторону. О чём они там говорили, понять было невозможно. Но разговор вышел недолгим. Вскоре администратор удалился, а Геркан вернулся к столу.

– Можешь сидеть в шляпе, Леней. Я арендовал весь зал.

– Ты как всегда добр, маленький Геркан. А вина ещё выпьем?

– Конечно, – сказал Геркан. – Сходи к бару, выбери то, что подойдёт твоему настроению.

– Моему настроению подойдёт любое порождение лозы, – продребезжал Леней, но, тем не менее, поднялся из-за стола и поспешно затрусил к бару.

– Когда я был маленьким, – продолжил Георгий Денисович с ностальгическими нотками, провожая мужичка взглядом, – мой папаша приставлял ко мне сатиров, чтобы я чего не учудил без его ведома. И если рядом с нами сатир, значит, папаша решил взяться за нас по-серьёзному.

Он изящно подцепил устрицу и не без удовольствия разделался с очередным моллюском.

– Леней был его любимым соглядатаем, – сообщил Геркан, делая глоток вина. – Моим тоже.

– Почему?

– Он наивен, как ребёнок, и язык у него без костей. Вольёшь в Ленея кувшинчик вина, и он расскажет всё и про всех без утайки. Дионис знает, что его сатиры словоохотливы, но полагает, что они верны ему и надёжно хранят секреты, несмотря на болтливый нрав. Это на самом деле так, но не в случае с Ленеем.

Мужичок тем временем возвращался от барной стойки, подхватив в каждую руку по два литровых кувшина. Геркан снова вернул на лицо улыбку.

– Как твои дела, Леней? Я не видел тебя тысячу лет.

– С появлением чертей я стараюсь избегать людных мест, маленький Геркан, – сказал мужичок, усаживаясь за стол и расставляя перед собой кувшины.

– И что же тебя привело в центр мегаполиса? Небось, шпионишь за мной, козлоногий?

– Как можно? – театрально возмутился Леней и принялся суетливо наполнять бокал вином из первого кувшина.

Даже бесконечного далёкому от психологии интроверту хватило бы одного взгляда на Ленея, чтобы понять, что он беззастенчиво врёт.

– Будете домашнее вино? – обратился к нам сатир с заискивающими нотками в голосе.

Георгий Денисович покачал головой:

– И тебе не советую, – предупредил он меня, – под названием «домашнее вино» обычно подают жуткое пойло, от которого поутру дико болит голова.

– Как пожелаете, – пожал плечами сатир. Он с нарочитой аккуратностью поставил кувшин в ряд с другими тремя и с присказкой «прими душа, а если не примешь – посторонись» лихо опрокинул бокал.

– Душа? Где ты набрался этой монотеистической пошлости? – поморщился Геркан.

– Когда тебя закидывают камнями, ты начинаешь смотреть на мир под другим углом, маленький Геркан. Твоё здоровье!

С этими словами он влил в себя третий бокал и расслабленно откинулся на спинку кресла.

– Твой отец сказал, что сегодня почётно быть козлом, но у меня создалось ощущение, что Вакхий ошибся. Когда я хожу на четырёх ногах, на меня странно смотрят. Впрочем, когда хожу на двух, – не лучше.

Он грустно вздохнул и снова потянулся к кувшину. Бокалы в ресторане оказались довольно объёмными, потому как на третий содержимого кувшина не хватило, и сатир, отставив пустой сосуд в сторону, взялся за следующий.

– Я не вписываюсь в этот новый мир, маленький Геркан, хуже меня только Атланту.

– Ас ним что? – лениво поинтересовался Георгий Денисович.

– А ты не слышал? Старик свихнулся. Нет, поначалу он даже обрадовался тому, что мир меняется. И чего бы не порадоваться, если небо на плечи с каждым днём давит всё меньше? Только сначала оно стало давить меньше, потом перестало давить вовсе, а когда до него пришла необходимость дотягиваться, Атлант сообразил, что остаётся без работы. А это только кажется, что без работы хорошо. Хорошо только первое время. Потом становится невероятно тоскливо от осознания собственной никчёмности и бесполезности.

Леней грустно вздохнул.

– Атлант даже вернуться пытался, но без толку. Представь себе громаду-титана, который подпрыгивает, пытаясь дотянуться до неба, замирает, долго смотрит вверх, а потом снова начинает прыгать в тщетных попытках.

– С ума сойти можно, – посочувствовал Георгий Денисович.

– Вот он и спятил, – подтвердил сатир.

– Хотите сказать, что земля когда-то была плоской и держалась на трёх китах? – вклинился я, пытаясь понять, валяют эти двое дурака или говорят взаправду.

Леней поглядел на меня странно, Геркан – снисходительно.

– Про трёх китов не скажу, не видел, – сказал он. – А плоскую землю помню очень хорошо, как и небесный свод. И Атланта мы бегали дразнить, было дело, сделать-то он ничего не мог – небо рухнет, но злился забавно.

– За его здоровье, – выдал Леней очередной оригинальный тост и одним глотком осушил бокал.

– Значит, вы не вписались, – всё с тем же сочувствием подытожил Геркан.

– Зачем же ты явился в центр мегаполиса?

– У меня дела, – уклончиво ответил Леней.

– Какие?

– Это секрет.

Геркан украдкой подмигнул мне и состроил расстроенную физиономию.

– Секрет от старого друга. Ты изменился, Леней.

Смотреть на сатира было больно, кислая рожа и пафосные слова Георгия Денисовича, кажется, ранили его в самое сердце. Мучительные колебания козлоногого длились секунд пятнадцать, не больше.

– Вакхий поручил мне приглядеть кое за кем.

– За кем?

– За вами, – поведал Леней страшным шепотом. – Только тссс! Я вам ничего не говорил.

– Конечно, не говорил, – Геркан изобразил честную мину. – И что интересует Диониса?

– Старых богов интересует, что вы затеваете.

– Так зачем тебе за нами следить? – недоуменно поднял брови Геркан. – Пришёл бы сразу ко мне, я бы тебе рассказал по старой дружбе.

– Правда? – пьяные глаза Ленея наполнились слезами. – Ты всегда был добр ко мне, маленький Геркан. Твоё здоровье!

Сатир поднялся из-за стола, поднял ополовиненный второй кувшин и принялся хлебать прямо через край, уже не озадачиваясь такой ерундой, как бокалы. Когда пустой кувшин вернулся на стол, взгляд сатира сделался шальным:

– А где здесь можно погадить честному сатиру? – уже безо всякого стеснения проблеял он.

– Туалет рядом с гардеробом. Мимо ледяного рыбного прилавка налево,

– указал направление Георгий Денисович.

– В таком случае я вас покину. Но заскучать не успеете, обещаю!

Леней поднялся, чуть не повалив стул, и вихляющей походкой двинулся в сторону гардероба.

– Ну вот, – Геркан растянул губы в хищной ухмылке, – ещё полкувшина, и он наш со всеми потрохами. Я ж говорю, он наивен. Знал бы Дионис, как легко я манипулирую этим козлоногим, он бы ему рога поотшибал.

Всё это выглядело так, будто взрослый циничный дядька забирает у ребёнка конфету, навешав ему лапши на уши, а тот, поверив, сам отдаёт сладкое, преданно глядя в глаза.

– Вам его не жалко?

– Кого, Ленея?

– Он к вам хорошо относится, а вы его используете.

– Если я стану думать о всяком, кто ко мне как-то относится, я свихнусь быстрее оставшегося без работы Атланта. Ты должен уяснить для себя, возница, цели богов несоизмеримо выше чьих-то обид, желаний, жизней. А это просто сатир.

Я хотел было сказать всё, что думаю по этому поводу, но в этот момент к нашему столу подошёл официант, и мне пришлось проглотить ответ.

– У вас всё в порядке? Хотите что-то ещё? – поинтересовался он, забирая пустые кувшины.

– Нам меню, а нашему отлучившемуся другу уже ничего не надо. Ему и так весело.

Будто подтверждая его слова, в зал, пошатываясь, вернулся Леней. Шляпу он, по всей вероятности, оставил в туалете или где-то на подступах к нему. Спутанные кудри сатира окаймляли блестящую круглую лысину, чуть выше лба торчали небольшие аккуратные рожки. Впрочем, добраться до стола сатир не успел. На полпути ноги его спутались, как это может быть только у крайне пьяного человека, и Леней всем весом грянулся на пол. В последний момент, правда, он успел сгруппироваться каким-то невероятным образом и, кувырнувшись через голову, поднялся уже в чёрной шерсти на четырех ногах.

Превращение вышло весьма эффектным.

– Козёл… – растерянно пролепетал официант.

Козёл повёл в его сторону нетрезвым глазом:

– Я не козёл! Я – пони! – возвестил он с совершенно человеческим пьяным разгильдяйством.

– Началось, – ухмыльнулся Геркан и повернулся к бледному как полотно официанту. – Милейший виночерпий, нам ещё «Мотраше» и устриц. И, будь любезен, посмотри, где наш друг оставил шляпу.

Часть вторая

Безумная осень

Глава 11

Не по-настоящему

– Сергей Александрович, разрешите?

Я кивнул, Алина вошла в кабинет, прикрыла дверь и деловито прошагала к столу. Её попытки изображать из себя бизнес-леди умиляли меня до невозможности. Аля была мягкой, удивительно домашней, в ней не чувствовалось ни капли холодности, которой веяло от акул бизнеса. Всякий раз, когда она пыталась напустить на себя солидности, выходила милая деловитость, вызывающая у меня неизменную улыбку.

Впрочем, на деловых качествах это никак не отражалось, а в этом смысле Алина оказалась подарком судьбы. Не помню уже, кто мне её рекомендовал – не то Лёнька, не то кто-то из приведённых им учёных и манагеров от науки, но на собеседовании Аля вела себя довольно смело, показала незашоренность и дерзость взглядов.

Обычно люди при первой встрече с потенциальным работодателем стараются выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Я взял Алину, полагая, что, если она в каждодневной работе проявит хоть часть того запала, какой демонстрировала на собеседовании, мы уже сработаемся. Вскоре выяснилось, что я крепко ошибался – на собеседовании эта девушка не проявила себя и вполовину. Потому карьерный рост у Али был невероятно стремительным. В считанные недели она погрузилась во все аспекты моей затеи, сделалась, без преувеличения, моей правой рукой, и я уже не мыслил себе без неё полноценной работы. А прошло всего каких-то – я глянул на календарь – два месяца.

– Дизайнер прислал новые эскизы, с учётом наших замечаний, – Аля положила на стол папку.

– Спасибо. Присядьте.

Помощница послушно села напротив, деловито закинув ногу на ногу. А я принялся листать эскизы, хотя мысли отчего-то продолжали вертеться вокруг календаря.

Подумать только – всего несколько месяцев!

Знаете, в какой-то момент я перестал заморачиваться тем, какая погода за окном, и вовсе не оттого, что у природы нет плохой погоды. Хотя, когда ты надеваешь на себя вместо верхней одежды машину с автоподогревом, тебе становится наплевать, что на тебе и как оно коррелирует с температурой и влажностью на улице. Но дело даже не в этом. В какой-то момент жизнь стала настолько насыщенной, в ней стало происходить столько всего, что я попросту перестал успевать следить ещё и за метеорологией. Это произошло задолго до появления Геркана, но с его приходом в мою жизнь лето и вовсе просвистело с какой-то умопомрачительной скоростью.

После неприятного давнего спора о том, какой из проектов будет ведущим, все поуспокоились и всё завертелось само собой. Нилия возилась со своим Нартом, Геркан по большей части предавался пьянству, иногда вызывая к себе и требуя, чтобы ему составили компанию. О моих разработках он подробно не расспрашивал, интересовался только – всё ли в порядке, радовался, что всё хорошо, и спрашивал, как скоро ждать результата. От богов же я получал всё, что было необходимо. Точнее сказать, на данном этапе я получал финансирование под свои фантазии, но большего пока и не требовалось.

Первым делом, вопреки всему, я нанял дизайнера. Одного из тех, кто дорого стоит, много понтуется, но что-то реально умеет. Если раньше, во времена своего скромного интернет-магазинчика, я б к нему близко не подошёл, потому как на него у меня не было денег, но к нему самому была масса пиетета, то теперь, при наличии денег, пиетет рассыпался в прах.

Я выкатил ТЗ, выслушал условия и выплатил аванс, покрывающий сто процентов обозначенной им суммы, пообещав ещё столько же, если получу то, что мне нужно. И с моей стороны это вовсе не было позёрством. То, что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги. Во всяком случае, в мире бизнеса этот сомнительный посыл работает стопроцентно. Платя выше самых смелых ожиданий понтореза-дизайнера, я покупал не только дизайн, но и понты, которые чувак мог заткнуть теперь себе в задницу. За эти деньги великому дизайнеру земли русской и его арт-студии предстояло крепко попотеть, причём потеть молча.

Пока дизайнеры создавали внешний вид сверхминиатюрного и сверхизящного гаджета, я занялся его начинкой. По логике содержанием нужно было озадачиваться прежде формы, но у меня с поправкой на особенности проекта была своя божественная логика.

Проштудировав рынок и оценив топовые характеристики готовящихся к выходу гаджетов, я, не задумываясь, умножил их на два. Выделенные по каналам Мертвицкого умники – «одни из лучших в теме», как отрекомендовал их мрачный Дедал, – посмотрели на то, что мне нужно, круглыми как у совы глазами и, не сговариваясь, сказали, что это невозможно.

– Почему? – невинно поинтересовался я.

– То, что вы предлагаете, – начал один осторожно подбирая слова, – это всё равно, что засунуть атомную электростанцию в трансформаторную будку.

– Надо понимать, что, если собрать аппарат с таким функционалом, как вы хотите, он будет размером с тумбочку и весить будет как тумбочка, нагруженная кирпичами, – пряча снисходительную улыбку, подхватил второй.

– Хорошо, – согласился я, закрыв глаза на снисхождение, – давайте сделаем эту тумбочку.

И мы ещё какое-то время попрепирались, пока, наконец, не пришли к выводу, что я плачу деньги, понимаю, чего хочу, и не буду предъявлять претензий. Зафиксировав наши соглашения на бумаге, я подкрепил их авансом, а умники отправились собирать мне супергаджет размером с тумбочку, расписывая при этом стоимость и производителей комплектующих.

К слову, список производителей меня впечатлил. Вы не представляете, что можно купить, имея неограниченный бюджет и божественное прикрытие. Но самое главное, что меня несказанно радовало, при неограниченном бюджете можно было заниматься всем параллельно и работать с нормальной скоростью.

Скорость отклика – больное место любого нашего бизнеса. С этим я столкнулся первый раз, поглядев изнутри на работу программистов. Были у меня знакомые в этой сфере, так все они отличались неспешностью. Работа, которую один человек выполнял за неделю плотной занятости, в реальности могла растянуться на месяцы труда целого отдела под руководством того же человека. На вопрос: «Почему так?» мои знакомые, не сговариваясь, начинали рассказывать, что сделать, конечно, можно всё и быстро, но тогда начальство потребует такой скорости в режиме нон-стоп, а в режиме нон-стоп так не то что устать, загнуться можно. Опять же отдел расформируют, оставят одного с головой и руками, а остальные окажутся без работы. А так как начальство всё равно ни черта в этом не шарит, можно смело требовать на выполнение трёхдневной работы месяц и не напрягаться.

Не скажу, что меня это сильно шокировало, но на программистов я какое-то время после это смотрел как на тунеядцев. С течением времени и расширением круга общения к программистам, спекулирующим на своих знаниях и навыках, добавились юристы и бухгалтера. Потом список раздвинулся ещё и ещё, пока я, наконец, не пришёл к пониманию одной нехитрой печальной истины: девяносто процентов населения хотят работать поменьше и получать побольше. При этом девяносто же процентов населения занимаются тем, чем им заниматься неинтересно, за зарплату, которая им не нравится. И если бы каждый житель Земли пёрся от своей работы и выкладывался на ней на сто процентов, на Марсе уже давно цвели бы яблони. Увы, жизнь показала, что яблони на Марсе в сжатые сроки – иллюзия. Если уж начальники и инвесторы на твой трудоголизм говорят: «Ты и так слишком дофига работаешь, притормози» – и тормозят процесс, чего ждать от простых смертных?

Сейчас мой трудоголизм никто и ничто не тормозило, а меня пёрло, потому дело двигалось семимильными шагами.

«Лето – это маленькая жизнь», как пел когда-то Митяев. К концу этой жизни у меня был арендован комплекс, на котором я готовился наладить сборочную линию, судя по эскизам – практически готов изящный дизайн будущего гаджета, и наполовину готова начинка, которая никогда бы не влезла в этот дизайн, если б не моё ноу-хау. И хотя работать мне приходилось двадцать четыре часа в сутки, я чувствовал себя эдаким хитрым Илоном Маском, торговцем иллюзиями. Так что нашу компанию, не мудрствуя лукаво, я назвал ООО «GoodWin». Почему? Да очень просто: во-первых, в таком названии была заявка на победу, во-вторых…

А во-вторых, в детстве мне нравились сказки Волкова про Изумрудный город и особенно был симпатичен сам волшебник Изумрудного города великий и ужасный Джеймс Гудвин. И хотя в итоге он оказался мошенником, симпатии к нему у меня это не убавило. Нет, были и другие любимые персонажи, и не только литературные, но и исторические. Остап Бендер, например, делил мои симпатии с Виктором Люстигом – не менее великим комбинатором, среди прочего умудрившимся дважды продать на металлолом Эйфелеву башню. Но назвать компанию в честь кого-то из них было бы уже перебором.

В общем, дело шло, я описал наше ООО контрактами, на нас работало огромное количество людей, а возникновение такой махины на ровном месте от внимания всяких служб и чиновников успешно прикрывало божественное провидение. За всей этой суетой как-то незаметно пришла осень, о чём я задумался лишь теперь, когда обнаружил на календаре середину сентября.

Я отложил эскизы.

– Что скажете? – поинтересовалась Алина.

– А вы что думаете?

Она легко повела плечиком:

– Они сделали всё, что мы хотели. Возможно, теперь стоит позволить им добавить что-то от себя и посмотреть, что из этого выйдет? Может быть, это даст изюминку.

– Хорошо, – предложение было разумным. Во всяком случае, хороший вариант у нас уже есть, так что хуже не будет.

Дверь за спиной Али распахнулась без стука, и в кабинет по-хозяйски вошла Нилия:

– Лучшее – враг хорошего, – безапелляционно заявила дочь Эвтерпы вместо приветствия и уселась на край стола, изящно закинув ногу на ногу. – Милый мальчик, как дела?

– Пока не родила, – буркнул я. Нет, она, конечно, богиня, но это не повод вот так вламываться ко мне в кабинет при сотрудниках.

Нилия в ответ только подалась вперёд, демонстрируя широкое декольте, и обольстительно улыбнулась. Алина скромно отвела взгляд:

– Я пойду, Сергей Александрович, – тихо сказала она.

– Да, конечно.

Аля вышла поспешно и тихо, словно мышка. Дверь за ней закрылась практически беззвучно. А вот Нилию заподозрить в деликатности было трудно. Богиня проводила девушку тем взглядом, каким мясник осматривает тушу перед разделкой, и весело рассмеялась:

– Смешная девочка, – резюмировала она. – И такая душка, когда смущается. Знаешь, а ведь ты ей нравишься.

– Ты бы вела себя поскромнее в моём кабинете, – процедил я сквозь зубы.

– Ах, посмотрите на него: «в моём кабинете». У нас здесь большой начальник. У тебя неповторимое самомнение, милый. Не забывай, кто сделал тебя начальником.

– Для того чтобы я кого-то сделал богами, – сердито парировал я.

Безапелляционность моих божественных друзей порой бесила меня до невозможности. И, наверное, даже не тем, что они наглели и вели себя высокомерно, а тем, что они имели право вести себя так. Как ни крути, эта Эротова дочка права – я был многим обязан и ей, и Геркану. Да что уж говорить, я был обязан им всем.

С другой стороны, я свою часть сделки выполнял на совесть, так что и они мне были кое-чем обязаны. В конце концов, без меня они ровно сидели на жопе и страдали. Так что могу и в ответ зубы показать. Последнюю мысль я намеренно буквально прокричал в голове, и, кажется, это возымело действие:

– Ладно-ладно, Сергей Александрович, – дала заднюю Нилия, – в другой раз постучу, раз для вас это так важно. А сейчас собирайся.

– Куда? – не понял я.

– Коровий сын ждёт. И он тоже очень важный, прям как ты.

Очень важный Геркан распахнул дверь в квартиру под музыку Петра Ильича Чайковского. Полубог был облачён в смокинг и тапочки и смотрелся весьма импозантно… с поправкой на тапочки.

– Что происходит? – не понял я.

Геркан только поднёс палец к губам и поманил на кухню. С прошлого моего визита здесь многое изменилось. Исчезли мрамор, фонтан и виноградные лозы, зато вместо дальней стены теперь была плотная занавесь, из-за которой и доносились звуки музыки.

Георгий Денисович сделал приглашающий жест и отдёрнул гардину. Я полагал, что за несколько месяцев общения с богами привык уже ко всему и готов к чему угодно. Увиденное продемонстрировало всю глубину человеческой самонадеянности.

За портьерой обнаружился театральный балкон. На нём, по-собачьи уперев передние ноги в поручень, стоял Леней в козлином обличье и завороженно смотрел на историческую сцену Большого театра, где как раз сейчас по берегу лебединого озера метался в отчаянии принц Зигфрид, пытаясь вымолить прощение у Одетты. Гремела музыка Чайковского. Затих в сопереживании зал. Глаза сатира блестели от навернувшихся слёз.

– Это как? – не удержался от глупого вопроса я.

– Всё так же, возница, – шёпотом отозвался Геркан. – Искривление пространства. Это, конечно, посложнее, чем виноград на кухне растить, но чего не сделаешь для старого друга.

Последняя фраза была произнесена чуть громче, как будто специально для сатира. Леней в ответ повернул на нас козлиную голову и проблеял с вкрадчивой благодарностью:

– Спасибо, юный Геркан, ты как всегда добр к старому Ленею.

Георгий Денисович лишь тонко ухмыльнулся и благосклонно кивнул, смотри, мол, когда ещё увидишь? Козёл послушно отвернулся и уставился на сцену, где уже появилась чёрная фигура Ротбарта.

– Маленький домашний спектакль для маленького старого сатира.

Полубог отпустил занавесь, снова отгораживаясь от зала и давая понять, что меня и Нилию он сюда позвал не балет смотреть:

– Видели бы вы, как он рыдал, когда Зигфрид принял Одиллию за Одетту. Но оставим козла в покое и вернёмся к нашим баранам. Как у нас обстоят дела с миниатюризацией?

– Всё хорошо, – привычно отозвался я.

– Ты от меня не отмахивайся, а давай подробнее, – строго осадил Георгий Денисович.

Его напор оказался настолько неожиданным, что я опешил. Неделями Геркан не проявлял ко мне и моим затеям никакого интереса, и вдруг на тебе – требует отчёта.

– Двигаемся потихоньку, – пробормотал я.

– Ты такой душка, когда скромничаешь, – рассмеялась Нилия и, повернувшись к Геркану, заговорила очень деловито: – Он почти закончил с дизайном, я сама видела эскизы, это впечатляет.

– Это правда? – оживился Георгий Денисович.

Натиск по-прежнему смущал, но я решил, что правильнее будет перейти на деловой тон.

– Да, у нас есть удачная версия дизайна, хотим попробовать ещё варианты, но в принципе можно сказать, что внешний вид гаджета практически утверждён.

Я поймал себя на том, что «деловой тон» звучит как-то бледно, словно я оправдываюсь, и снова замолчал.

Нилия и Геркан смотрели на меня так, будто им пообещали, что я спою голосом Шаляпина, а потом вылечу в окно, как Дэвид Копперфильд, и теперь они ждут шоу. Но, хоть убейте, я не понимал, чего они от меня хотят.

– А остальное, – подсказала Нилия.

– Начинка аппарата собрана, договорённости о поставках есть. Сейчас мы налаживаем линию сборки и договариваемся о производстве корпусов по нашему дизайну. До запуска осталось совсем немного.

Музыка за гардиной смолкла, зал взорвался аплодисментами. Из-за занавеси, цокая по полу копытами, вышел Леней в козлином обличье. В глазах козла стояли слёзы, бородатая голова нервически подрагивала.

– Спа-а-аси-ибо, маленький Ге-е-еркан, – проблеял он не очень внятно. – Это было тро-о-огательно.

– Нилия передаст твоё восхищение своей матушке и её сестрицам, причастным к этой лебединой однодневке, – язвительно заверил Геркан.

– Эта «однодневка» успешно живёт уже почти полтора столетия и всё так же успешна, – возмутилась Нилия. – Хотя лебеди теперь не в чести, я слышала, их вытесняют котики. Люди непостоянны в симпатиях.

– Тро-о-огательно до-о-о слёз, – сверкнул влажными глазами Леней и побрёл в коридор. – Мне-е-е надо это пе-е-ереосмылить. Проводи меня, Ге-е-еркан.

– Конечно, старина, – Геркан потрепал козла по мохнатой холке и вслед за ним пошагал в прихожую. – Через пару недель я планирую небольшую вечеринку в честь успешного продвижения в нашем проекте. Приходи. Хочешь, приглашу для тебя этих девиц, которые танцевали?

– Ты очень добр ко мне-е-е, Ге-е-еркан, – донёсся из прихожей блеющий голос.

Нилия тем временем шагнула к занавеси и, чуть отодвинув её в сторону, мило улыбнулась – на полу у перил балкона рядком выстроились пустые винные бутылки.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… – посчитала она, отпуская край гардины. – Семь бутылок «Petrus а» – это что-то около пяти литров. Пять литров отменного французского красного вина! Ещё бы он не рыдал. Очень трогательная доза.

В прихожей хлопнула дверь, и через секунду, бешено сверкая очами, в кухню ворвался Геркан. Полубог стремительно прошёл к занавеси, стиснул край гардины и сдернул её решительным рывком. Вопреки ожиданиям вместо балкона и исторической сцены Большого за занавесью снова была стена кухни.

– Полем-полем-полем свежий ветер пролетел, – напела Нилия.

Георгий Денисович, не обратив на подначку никакого внимания, подошёл к окну, вперился в него немигающим удавьим взглядом и принялся ждать, тихонько поигрывая желваками. Как-то я слышал историю про чувака, поступившего в театральное без экзаменов. Он просто вошёл в аудиторию, где сидела приёмная комиссия, и, не обращая ни на кого внимания, принялся очень внимательно разглядывать что-то за окном. Судя по выражению лица – что-то жутко интересное. Когда приёмная комиссия всем составом подошла к окну и выяснила, что по ту сторону всё буднично и ничего интересного не происходит, чувака, силой мимики поднявшего с насиженных мест прожжённых театралов, приняли без экзаменов. Возможно, вся эта история – всего лишь анекдот, но что-то реальное в ней точно есть. Во всяком случае, уставившийся на улицу Геркан пробудил во мне любопытство и заставил подойти к окну.

За окном, как и в той истории, всё было буднично и ничего не происходило. Впрочем, не успел я об этом подумать, как дверь подъезда распахнулась, и во двор вышел понурый задумчивый козёл. Шёл он медленно, ноги Ленея заплетались.

– Осенью в дождливый серый день проскакал по городу олень, – напела Нилия.

– Главное, чтоб этот олень под дверью не подслушивал, – пробурчал Георгий Денисович и обрушился на меня с мощью сходящей лавины: – Ты что творишь, возница? Язык залип? Речь родную забыл? Говорить разучился?

– Просто не был готов к докладу, – огрызнулся я. – Если бы меня предупредили, я бы подготовил отчётности и…

– Да на кой ляд мне твои отчётности?!

– Тебя же интересовали подробности нашего проекта? – я совсем перестал понимать, что происходит. – Давай я подготовлю материалы и завтра…

– Мне не нужно завтра! Мне вообще неважно, чем ты там занят! Ты что, возница, совсем дурак? Я ж тебе намекал: это спектакль для сатира!

– Я думал, он спектакль смотрит… – промямлил я, злясь на себя за растерянность.

– А он вино пьёт и нас подслушивает, – немного смягчился Геркан. – Ладно, чего уж теперь. Будем надеяться, что наивность нашего козлоногого друга не даст ему заподозрить подтасовку. Но в другой раз отработаешь по полной.

– Какой другой раз? – не понял я.

– Ты что, не слышал? Через пару недель я устраиваю вечер в честь нашего проекта. И поверь, нам есть, что праздновать, – Дедал сдвинулся с мёртвой точки, благодаря твоему приятелю у нас серьёзные подвижки. Крылья взорвут рынок!

– Погоди, – опешил я, – мой проект тоже может взорвать рынок.

– Извини, возница, но Дедал – это качество, проверенное сотнями поколений. В тебя и твою затею я верю сильно меньше.

Это прозвучало так обыденно и так обидно, что я не сдержался и влупил в лоб полубогу:

– Так зачем тебе тогда я?

Вопрос был опрометчивым, он запросто мог бы похоронить всю мою до конца нереализованную затею, если бы застрял в голове Геркана. Впрочем, я просчитался дважды. Как выяснилось, Геркан уже прокрутил в голове этот вопрос и ответил себе на него предельно цинично:

– Ты обеспечиваешь прикрытие. Старики за нами по-прежнему следят, Леней тому подтверждение, так что мы будем демонстрировать им твою активность, а сами доделывать крылья.

Вот оно, выходит, как! Я-то наивно полагал, что всё хорошо и мы работаем над общим проектом, а оказывается, нехорошие тенденции, наметившиеся ещё в самом начале, укрепились, и пока Нилия при помощи матери обзаводилась нужными контактами и с упорством бронепоезда двигала на эстраду Нарта, Геркан не просто сибаритствовал на своей мраморно-виноградной кухне. А я значит просто ширма.

Я почувствовал слабость, захотелось присесть. Ещё утром у меня всё было хорошо, а сейчас оказалось, что я не нужен и меня в любой момент могут вышвырнуть за борт всей этой истории.

– Убери свою кислую физиономию, – поморщился Геркан. – Никто не отказывается от твоих услуг.

– Это не по-настоящему, – вырвалось у меня с совсем уж детской обидой, и я поспешно прикусил язык.

– Вы даже не замечаете, что ваши мечты сбываются, вам всего всегда мало![10] – процитировал Геркан.

– Как сказал один наш беллетрист, – зло добавил я.

– Нет, почти что классик, – благодушно отозвался Георгий Денисович. – Выпьешь?

В руке у полубога уже красовался знакомый бокал. Да и кухня, пока я терзался и переживал, как-то незаметно приняла свой привычный античный вид с фонтанами, виноградными лозами и мраморными скамьями.

– Ну не хочешь, как хочешь, – по-своему принял моё молчание Геркан. – Я не понимаю, чего тебе не нравится. У тебя есть всё, ты делаешь, что хотел. Через две недели у тебя праздник. Что ты на меня так смотришь? На вечеринку припрётся Леней, а может и мой папаша заглянуть, так что королём вечера будешь ты. Будем делать вид, что всё в твою честь. Что тебя не устраивает?

И он был прав. На самом деле с утра ничего не изменилось. Я делаю то, что хочу делать, у меня для этого всё есть, но… Но чувство, что всё это не по-настоящему, почему-то никуда не уходило. А с другой стороны, почему не по-настоящему? Плевать, во что верит Геркан! Плевать, что он меня использует! Плевать! Кто мешает мне сделать задуманное?

– Меня всё устраивает, – зло прорычал я. – Через две недели я расскажу твоему козлу и твоему отцу, как мы взорвём рынок и нагнём старого громовержца моим проектом. Да хоть самому Зевсу это расскажу во всех подробностях!

– Вот так уже лучше, – тонко улыбнулся Геркан. – Верю. Только Самому не надо. Убить может.

Глава 12

Panem et circenses[11]

Тренькнул перебор, и в зале стало тихо. Старческие пальцы забегали по струнам, и волшебная мелодия полилась над залом. В музыке этой странным образом переплетались эпичность и насмешка. А ещё она завораживала: все взгляды сейчас были прикованы к Нарту, теребящему трепетными пальцами звенящие струны.

Сырдон преобразился. Козлиная бородка его больше не топорщилась, а была теперь аккуратно расчёсана, и в одежде появилась опрятность, хотя простые тёмные брюки и простая белая рубаха навыпуск смотрелись скромно. Только лицо и взгляд остались прежними, в них, как и в музыке, сочетались древняя мудрость с не менее древней иронией.

А потом, когда перестали шуршать последние салфетки и стихли последние шепотки, Нарт запел, не утруждая себя какими-либо вступлениями или объявлениями песни.

Кормил Сырдон барана травою молодой,

Поил Сырдон барана водою ключевой.

Баран дородный вырос на зависть всем окрест,

И шепчутся соседи: «Когда ж его он съест?»

Сырдон не торопился, баран жирел, и вот

Решил пойти на хитрость завистливый народ.

Пришли к Сырдону нарты и говорят ему:

«Давай съедим барана, тебе он ни к чему.

Ведь скоро конец света, погибнет твой баран.

Так лучше съедим сами, чем отдадим богам».

Сырдон недолго думал, скривил в улыбке рот:

«Какой вы всё же, нарты, заботливый народ.

Ступайте-ка на берег и охладитесь там,

А я забью барана и с мясом выйду к вам.

Нет ничего приятней к вину, чем шашлыки.

Съедим барана вместе в день знойный у реки».

Рифмы были непритязательны, голос Нарта звучал негромко, даже интимно, но какая-то немыслимая сила была в этом выступлении. Песня завораживала. Туман из дым-машины пожирал реальность, а тихий струнный перебор рождал новую. Под звуки музыки из туманной дымки поднялись пирамидальные тополя, заснеженные склоны гор вдали, а здесь, совсем рядом, раскинулась нартская деревня, на краю которой стоял небольшой домишко. Рядом у покосившейся изгороди медленно и степенно жевал траву жирный баран. А у дверей толпились соседи, пытающиеся объегорить Сырдона. И сам хозяин стоял на крыльце с хитрым прищуром, пряча улыбку в усы. Или это только казалось в клубах дыма из дым-машины, что поднимались над сценой…

Обрадовались нарты, отправились к реке,

А хитрый сын Гатага устроился в теньке.

Пождал, пока соседи забудут обо всём,

Собрал всю их одежду и разложил костром.

Огонь взвился весёлый, доволен был Сырдон.

Вот нарты вылезают на берег всем гуртом:

«Куда девалась бурка?» «Где рон?» «Где мой бешмет?»

А хитрый сын Гатага на то держал ответ:

«Зачем же вам черкески, папахи, башлыки?

Иль вы в одежде к праотцам собрались, земляки?

Ведь скоро конец света. Бог примет вас нагих.

Богам ведь безразлично – в штанах вы иль без них».

В последний раз тренькнули струны, и морок развеялся. Лишь старик в простой белой рубахе навыпуск стоял на сцене с фандыром в руках и хитро улыбался в усы. Зал взорвался аплодисментами. Старик коротко поклонился, с мальчишеской лёгкостью соскочил со сцены и зашагал через зал в vip-зону.

За спиной на сцену взлетел вёрткий паренёк, подхватил оставленный микрофон и громогласно возвестил, что Нарт и «Дети богов» вернутся после небольшого перерыва. Зал принял новость с воодушевлением и предался более приземлённым развлечениям. Заиграла нейтральная музыка, снова зазвенели бокалы, зашуршало и загомонило со всех сторон.

Сырдон тем временем поднялся на балкон и прошёл за отгороженный плотной занавесью столик. Занавеси отделяли стол от основного пространства зала, при этом сцена отсюда была видна как на ладони. За столом сидела женщина, при одном взгляде на которую у любого мужчины перехватило бы дыхание. Впрочем, Сырдон не был мужчиной в простом понимании этого слова, а потому лишь поглядел на неё лукаво:

– Прекрасно выглядишь, дочь Эрота. Наше сотрудничество явно идёт тебе на пользу.

– В тебе тоже чувствуется сила. И ты напрасно тратишь её на этот морок. Люди слушали тебя с открытыми ртами и без спецэффектов.

Старик присел к столу, густо уставленному кавказскими яствами, среди которых центром композиции выделялось блюдо с шашлыком, прикрытым тонким лавашем. Музыкальные пальцы подцепили край лаваша, и Нарт принялся тягать в тарелку куски одуряюще пахнущего мяса.

– Нынешние смертные не любят просто слушать, они хотят шоу, – поделился он между делом. – Впрочем, они не оригинальны в своих желаниях. Вспомни: «iam pridem, ex quo suffragia nulli uendimus, effudit curas; nam qui dabat olimim perium, fasces, legiones, mnia, nunc se continet atque duas tantum res anxius optat, panem et circenses»[12]. Меня слушали и на улице, но если ты хочешь большой аудитории, то и размах должен быть не уличным. Надо дать людям зрелище.

– И ты успешно с этим справляешься! – из-за занавеси появился Олег.

Костюм его вычурной пестротой и яркостью напоминал оперение павлина.

Шарфа сегодня не было, зато пиджак украшал нелепый стоячий воротник и ещё более нелепые фалды.

– Лийка-сказка, здравствуй, – походя бросил он Нилии, по-хозяйски уселся рядом с Нартом, тряхнув фалдами, и потянулся толстыми пальцами к лавашу, чтобы взглянуть, что под ним скрывается. – Что вкушаем? Опять казан-баран-дастархан? Нартик-сказка, у нас в меню прекрасные салаты, чудесные гарниры, блюда японской и итальянской кухни. Нельзя быть таким консерватором. Это не комильфо.

Нарт скривился:

– Понимаю, что к тебе это не относится, Олег Витальев сын, но мужчина должен есть мясо. А картошкой и рисом брюхо набивать – дурное дело.

– Фи, как грубо, – без особенной обиды ответил Олег. – Ладно, ешь, что хочешь, главное не забывай, что перерыв не вечен, тебе ещё работаньки.

С той же хозяйской небрежностью, с какой до того лез под лаваш, Олег запустил пятерню в карман пиджака и вытянул оттуда свёрнутую в трубочку и перетянутую розовой канцелярской резинкой пачку купюр.

– Твой гонорар за сегодня. И по поводу следующего четверга…

– Олежик, в следующий четверг мы работаем на другой площадке.

Олег повернулся к богине и посмотрел на неё тем полным небрежения взглядом, каким одаривал Сырдона в день первого знакомства.

– Какие другие площадки? Я деньги плачу.

– Там тоже деньги платят.

– Я это делаю не за деньги, – спокойно ввернул Сырдон.

– А за что? – выпучился Олег.

– Не «за что», а «зачем».

Олег сморщился и отмахнулся, как от назойливой мухи:

– Я заплачу больше.

– Там больше масштаб аудитории, – отрезала Нилия.

Олег надулся, словно в него закинули горсть дрожжей, и процесс уже пошёл, приближаясь к своему логическому завершению. Нилия недобро сверкнула глазами. Только Сырдон спокойно жевал мясо и наблюдал за перепалкой со своей извечной хитроватой улыбкой.

– Вы забыли, кто дал вам шанс?

Надутость Олега приобрела угрожающие размеры.

– У тебя неповторимое самомнение, Олежик. Ты забыл, кто привёл его к тебе? А ты ещё сопротивлялся.

Нилия улыбнулась, но улыбка не предвещала ничего хорошего.

– В четверг ты работаешь здесь, – процедил Олег, обращаясь к Нарту.

– В четверг у меня концерт, – спокойно заметил Сырдон, со смаком облизывая пальцы.

– Какой концерт? В Кремлёвском Дворце съездов?

– Нет.

– Значит, можешь отказаться.

– Нет.

– И-и-и-и не заикайся! Помни, кто тебя поднял. А то как поднялся, так и упасть можешь.

Сырдон неспешно промокнул губы салфеткой и посмотрел на расфуфыренного Олега.

– Упасть? – мягко поинтересовался старик. – Упасть может каждый.

Нарт смотрел ласково, как на заигравшегося ребёнка, и под этим участливым взглядом Олег вдруг сдулся.

Хрустнуло. У стула подломилась ножка, и Олег, нелепо взмахнув руками, кувырнулся на пол.

– Не ушибся? – участливо поинтересовался Сырдон.

Олег вскочил на ноги. Лицо его сделалось пунцовым, глаза – растерянными.

– Это вы специально ножку подпилили! – взвизгнул он фальцетом.

– Конечно, – согласился Сырдон. – И эту тоже.

Хрустнуло, и у опрокинутого стула отломилась вторая ножка.

– И эту.

С хрустом качнулся и повалился на пол второй стул.

– И эти.

На этот раз ломаемая древесина защёлкала, словно автоматная очередь, и в негодность пришли несколько стульев разом. Растерянность в глазах Олега сменилась страхом. Сырдон насмешливо улыбался. Олег съёжился, будто уменьшился в размерах, пытаясь, как улитка в раковине, спрятаться в стоячем воротнике своего нелепого пиджака.

– А что теперь делать с четвергом? – тихо и покорно пробормотал он.

– Поставь на четверг Сюткина, – дружески посоветовал Нарт. – А меня передвинь на пятницу. И оставь нас, мне скоро на сцену.

Олег кивнул и поспешно скрылся за занавеской.

– Как это он ещё к «Детям богов» не прицепился, – задумчиво произнёс старик, выуживая из-под лаваша очередной кусок мяса.

– А чего ему к ним цепляться? – пожала плечами Нилия.

– Название есть, а на сцене их нет.

– Он жлоб. Ему всё равно, что у тебя в названии. Если бы ты попросил для детей богов гонорар, он бы взвился до потолка и метался бы там, как сбрендивший купидон. А так ему совершенно наплевать, как ты себя позиционируешь. Я другого не понимаю: зачем ты так нелепо тратишь силу?

– Я же не бог. У меня нет ни амбиций, ни гордыни. А людей иногда стоит спускать с неба на землю. Вот Саваоф об этом знал. Даже соломки подстелил, когда надиктовывал: «Знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло»[13].

– Запретный плод давно съеден, к чему копья ломать?

– Дочь Эрота, твоя гордыня застилает тебе взор. Запретных плодов много. И если вы не хотите, чтобы люди стали как боги, хлынули на ваш Олимп и смыли вас раз и навсегда, вам следует приземлять их время от времени. Особенно таких пустых и никчёмных, делающих вид, непомерно раздувающих собственную значимость. Потому что, когда тебя сметут не молодые и сильные, а пустые и кажущиеся значительными, будет во много раз обиднее.

Глава 13

Первым делом мы испортим самолёты…

Лёнька не кривил душой, когда поражался Мертвицкому. Тот и впрямь способен был сразить неподготовленного человека и не только подходом к науке, но и своеобразными реакциями.

Он мог, например, встать в дверях лаборатории без десяти девять и здороваться на входе со своими сотрудниками. Приветствия эти звучали искренне и радушно ровно до того момента, как часы отщелкивали девять ноль-ноль. В эту секунду происходило резкое преображение, и радушие Мертвицкого сменялось невыразимым сожалением.

– Вы опоздали, – говорил он каждому, кто подходил к дверям лаборатории хоть на секунду позже. Потом долго кивал, слушая оправдания, объяснения, извинения, и тем же тоном повторял: – Вы опоздали. Вы понимаете, что опаздывать нехорошо.

При этом в голосе его не было ни наезда, ни претензии, лишь бесконечное сожаление о несовершенстве мира. И это сожаление заставляло припозднившегося сотрудника оправдываться снова и снова. А Мертвицкий снова и снова кивал и снова повторял свою мантру. «Вы опоздали. Вы понимаете, что это нехорошо». Во всём этом крылась невероятная издёвка. Сам Лёнька не опаздывал, но, однажды понаблюдав такую сцену со стороны, понял, что даже на сломанных ногах приползёт на рабочее место вовремя, лишь бы не оказаться на месте извиняющегося опозданца.

Чувство юмора, на первый взгляд, казалось чуждым Мертвицкому, он выглядел непрошибаемо серьёзным. Солиднее могла выглядеть разве что гранитная стена. Но это только на первый взгляд. При ближайшем рассмотрении чувство юмора у него просматривалось, просто было оно странным, как у той гранитной стены. Лёня шутки начальника улавливал, но улыбаться им почему-то не получалось, слишком садистскими и тяжеловесными они выглядели. Но всю эту тяжесть с лихвой покрывала парящая лёгкость гения. Говоря о проекте, Мертвицкий полностью терял рамки и предлагал такие решения, которые в принципе не могли возникнуть в рациональном человеческом мозгу. Лёнька каждый раз поражался невероятной простоте решений невероятно сложных задач.

Стопорился же старый мастер на моментах, которые Лёне как раз казались совершенно понятными и легко разрешимыми. Но старику, видимо, не хватало инструментария, он клинился. Что-то в нём ломалось, и он падал с чугунной тяжестью, равнозначной той лёгкости, с какой прежде парил. Тогда он с надеждой смотрел на Лёньку. И рыжий просчитывал за Мертвицкого то, что становилось для того неподъёмной ношей. Надежда во взгляде мастера при этом сменялась благодарностью, благодарность – ревностью учителя к ученику, в чём-то его превзошедшему, а на смену ревности приходило вдруг нечто холодное и пугающее. Глаза Мертвицкого начинали поблёскивать сталью, и Лёне в голову закрадывалась мысль, что со своим садистским юморком и таким маниакальным блеском в глазах старик вполне мог бы его убить из ревности к науке. Впрочем, маниакальные нотки быстро покидали взгляд Мертвицкого, и Лёньке оставалось только корить себя за неуместные мысли и думать о том, что времена давно не те и сегодня в науке или искусстве из ревности и зависти никто никого не убивает.

Дверь кабинета приоткрылась без стука, и в проёме появилась начальственная физиономия. Лёня оторвался от расчётов. Можно было ожидать, что Мертвицкий зайдёт и заговорит, но вместо этого вслед за ликом шефа в просвете между дверью и косяком появилась рука, поманила указательным пальцем с какой-то совершенно детской непринуждённостью, а затем шеф удалился в обратном порядке – сперва рука, затем голова, так и не проронив ни слова. Лёнька поспешно подхватился, убрал документы и вышел в коридор. На всё ушло секунд двадцать, не больше. Однако шефа за дверью уже не было, и оставалось только гадать, куда он делся и куда, собственно, заманивал подчинённого.

Мертвицкий обнаружился в своём кабинете. На столе перед ним были разложены знакомые чертежи с грифом секретности. Напротив устроился молодой мужчина с мягкими округлыми чертами лица и армейской выправкой. Сам же хозяин кабинета сидел, закинув на стол ноги в потёртых «казаках», и вид имел крайне недовольный.

– Долго ходишь, – буркнул он. – Садись.

Лёня вежливо кивнул шефу, его гостю и присел к столу.

Шеф пребывал в том неуравновешенном настроении, в каком любое оброненное не к месту слово могло вызвать как вспышку гнева, так и вкрадчивую полуторачасовую нотацию. И второй вариант пугал рыжего куда больше первого. А так как предугадать, какое слово может оказаться «не к месту», в подобной ситуации было невозможно, Лёнька предпочёл помалкивать.

– Это Леонид Лобанов, – бросил шеф гостю, кивнув на Лёню, – то самое юное дарование, о котором я тебе говорил.

Очень захотелось осадить, мол, какое я вам юное дарование в тридцать с лишним лет, но рыжий сдержался.

– Он знает? – спросил гость.

– Нет, – отрезал Мертвицкий, – ему не надо.

Лёнька поежился. Обсуждение звучало неприятно, вызывало ненужное любопытство и ещё больше задевало самолюбие.

– А это Игорь Каров.

Теперь уже Леонид украдкой глянул на гостя Мертвицкого. Игорь имел весьма примечательную внешность. Рост под два метра, копну светлых волос и обезоруживающую улыбку.

– Я хотел, чтобы вы познакомились, – подвёл итог представлению шеф.

– Очень приятно, – кивнул Лёня Игорю. – Вы тоже будете работать на проекте?

– На проекте он работать не будет, – сердясь неведомо на что, проворчал Мертвицкий. – Посмотри на его рожу. С такой лыбой только двор мести. Он будет испытывать проект.

Лёня осторожно покосился на Игоря, опасаясь скандала, потому как грубость шефа на сей раз превзошла все мыслимые и немыслимые пределы, и поводов для обиды у гостя было предостаточно. Но тот не обиделся, напротив, сидел и белозубо улыбался. На мгновение даже в голове метнулась неуместная мысль о том, что лётчиков-испытателей отбирают в профессию по улыбке.

– Первым делом мы испортим самолёты. Ну а девушки? А девушек потом, – пропел Игорь на известный мотив и заливисто рассмеялся, отчего Мертвицкого перекосило ещё сильнее.

Он сгрёб чертежи и принялся аккуратно – листок к листку – укладывать их в папку.

– Леонид, заканчивайте на сегодня работу. Возьмите этого интеллектуала, покажите ему здесь всё и можете быть свободны.

– Всё или совсем всё?

– Абсолютно всё.

– Хорошо, – оторопело кивнул Лёня, прикидывая, что не припомнит случая, когда испытателю давали доступ «ко всему», тем более что это всё его не очень-то и касается. – Идёмте, Игорь, – и поднялся из-за стола.

Игорь подпрыгнул, с залихватским задором, будто военный из старых советских комедийных фильмов, который и отличник боевой политической подготовки, и любит от души, и дружит навсегда, и шутку отпустить может в силу весёлого нрава, и «Яблочко» спляшет – неважно, к месту или не к месту.

– Идите-идите, – пробурчал Мертвицкий и полез убирать чертежи в сейф.

Шеф, возящийся с замком сейфа, – это было последнее, что увидел Лёня, прежде чем за ним и Игорем закрылась дверь. Каров смотрел на рыжего выжидающе, мол, давай, удиви меня.

– Идёмте, – повторил Лёня и зашагал по коридору, деловито, не оглядываясь.

Сзади послышались шаги испытателя. Демонстрация местных достопримечательностей Лёньке в новинку не была. Ещё недели не прошло, как он проводил здесь экскурсию для китайских коллег. Правда, китайцам шеф не велел показывать всё, они гуляли исключительно по тем объектам, доступ к которым разрешал регламент. Кто такой этот Игорь, что Мертвицкий так небрежно с ним обходится и при этом допускает его к закрытой информации?

– Простите за бестактность, а вы с шефом не в лучших отношениях, насколько я понял?

– С хрена ли? – удивился Игорь.

– Он с вами был довольно груб и…

– Забей! Он ко мне относится как к идиоту, но при этом любит меня… – Игорь, кажется, запнулся на долю секунды, – как сына. Нас связывают тысячелетия, за это время можно привыкнуть к чему угодно. Он привык к тому, что я не гений, я – к его занудству.

– Тысячелетия… Это фигура речи такая?

– Конеш-ш-шно, – Игорь растёкся в двусмысленной улыбке, словно чеширский кот.

Лёня не нашёлся с ответом. Чем дальше, тем больше он чувствовал себя участником какой-то дурной постмодернистской пьесы. И это ему не нравилось.

– Хорошо, начнём.

Рыжий развернулся и зашагал дальше по коридору, поочерёдно распахивая двери и бодро и лаконично объясняя, что где происходит в настоящий момент и как всё это работает на то, чтобы извечная мечта человека о полёте стала реальностью.

Игорь слушал вполуха. Люди, работавшие в КБ, интересовали его не слишком, технические подробности – и того меньше. Информация, наполненная этими подробностями, явно пролетала мимо его сознания. Он тяготился, но покорно продолжал изображать благодарного слушателя.

Китайцы на днях вели себя с точностью до наоборот, ловили каждое слово, но делали вид, что не очень-то и заинтересованы. Насколько понял Олег, китайская делегация планировала купить лицензию на производство своих крыльев, и, вероятно, такой нарочитой реакцией её представители пытались понизить сумму контракта. Игорь же на самом деле скучал и от кабинета к кабинету тускнел всё больше. Минут через двадцать он по-свойски подцепил Лёню под локоть.

– Погоди, старичок.

Лёня остановился.

– Туалет направо от лестницы.

– Да я не про то, – конспиративно понизил голос Игорь. – Я, как бы это тебе сказать, всё вот это вот умное бла-бла не слишком. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Лёня. – Только шеф велел показать вам…

– Да хрен с ним, с твоим шефом. И давай уже на ты.

– Хорошо, – согласился Лёня. – Давайте… в смысле, давай. Но только я шефу обещал, что…

– Что побудешь со мной – и свободен. Вот ты со мной и побудешь. Пошли.

Игорь решительно схватил Лёньку за руку и поволок к лестнице. Сопротивляться напору Карова было бесполезно: против двухметрового испытателя у рыжего не было никаких шансов.

– Куда?

– Теперь я тебе всё покажу, – заговорщицки подмигнул Игорь. – Только не тут.

По стенам тёмного, лишённого окон зала бегали разноцветные блики. В центре в окружении приземистых столиков и кожаных диванов возвышался подиум с двумя сверкающими металлом шестами, на которых извивались полуголые девицы, полируя шесты своими телами до ещё большего блеска. Лёня в стриптизе последний раз был… никогда. Потому чувствовал себя не в своей тарелке. Зато Игорь повеселел и приободрился, хандра, наметившаяся в пахнущих пылью и плесенью кабинетах КБ, прошла, как не бывало.

– Вон та тёмненькая клёвая, скажи? – пихнул Лёньку в бок испытатель.

Тот сдержанно кивнул, продолжая чувствовать себя скованно и не очень

понимая, как избавиться от этого чувства неловкости.

– Да ты не бойся, это с непривычки, – уловил его состояние Игорь. – Ты бахни, мир сразу заиграет другими красками.

Возле столика появилась ещё одна девушка, чуть более одетая, чем те, что вертелись у шестов.

– Это вам за счёт заведения, – мило проворковала она, ставя на стол пару стаканов, наполненных на два пальца виски. – А это меню. Приятного отдыха.

Игорь лёгким движением подцепил стакан, дзынькнул донышком о край второго стакана, что остался на столе, и влил в себя содержимое. После чего довольно крякну и потянулся за меню.

– Да здравствует Бахус и Бахова дурь! Ты не сиди, пей. А то сейчас тёлочки придут, а ты трезвый и скучный.

– В смысле – придут? – уточнил Лёня, пригубив виски.

– С шеста слезут и к нам. Если не эти, то другие, их тут много.

– А к нам им зачем? Приватный танец? – припомнил рыжий слышанное где-то словосочетание.

Собственно, о стриптизе он знал исключительно по кино. А в кино в стриптизе можно было заказать приватный танец, сунуть стриптизёрше в трусы доллары, ну и вылететь за дверь заведения с подачи охраны, если позволяешь себе распустить руки больше дозволенного.

– Какой танец? Ты маленький, что ли? Девочки работают. Кто такая стриптизёрша, по-твоему? Ночная бабочка высшей пробы. Если проститутку выбирает клиент, элитная проститутка может отказать клиенту, то стриптизёрша сама выбирает себе клиента. Если она захочет, ты будешь поить её весь вечер, а решит, что ты ей симпатичен, – и ты заплатишь за её рабочее время, чтобы отвезти к себе домой.

– У меня дома жена и ребёнок маленький, – стушевался Лёнька.

– Значит, к тебе не поедем, – легко согласился Игорь и щёлкнул пальцами, подзывая официантку: – Милая, нам еще литрушечку вискарика. А там посмотрим.

Каров всё делал с такой лёгкостью и говорил с такой непосредственностью, что любое его решение казалось невозможным оспорить. Лёня, не особенно друживший с алкоголем, прикинул, что с ним будет после выпитой на двоих «литрушечки вискарика», и приуныл почище Игоря на экскурсии в КБ. Испытатель же щедро наплескал себе виски в стакан и пил большими глотками, словно это был не виски, а лёгкое пиво или что-то вовсе безалкогольное. Взгляд его стал масляным, он ещё говорил что-то Лёне, но смотрел всё чаще не на него, а на подиум, где девушки, разоблачившиеся до костюма Евы, сменялись новыми, на которых одежды было не многим больше, чем на разоблачившихся, да и от той они стремились избавиться весьма поспешно.

Пока Лёня, верный семье и браку, размышлял, можно ли считать его нахождение здесь супружеской изменой, Игорь усандалил ещё два раза по полстакана и, лучезарно улыбаясь, поманил очередную танцовщицу. Лёня подумал, что она вряд ли обратит на них внимание, но девушка, вопреки его ожиданиям, соскользнула с подиума и двинулась к столику. В полумраке и отблесках неона её тело казалось почти идеальным. Наготу прикрывала лишь тонкая нитка стрингов. От близости обнажённого женского тела в горле у Лёни сделалось сухо.

– Привет, милый, – бархатно проговорила девушка, подаваясь к Игорю. – Угостишь коктейлем?

– Садись, киса, – кивнул Каров.

Девушка оглядела диван, на котором было не слишком много свободного места, и почему-то совершенно без церемоний уселась на колени к Лёне. Пахнуло чем-то манящим. Женщины в повседневной жизни не пользуются такими духами. Во всяком случае, жена рыжего точно ничем подобным не душилась.

– А ты, милый, что такой грустный?

Девушка прижалась к нему едва ли не всем телом, Лёня ощутил её дыхание на своей шее и вместе с ним почувствовал, как окончательно теряет способность внятно выражать мысли.

– Я не грустный, я… задумчивый…

Девушка рассмеялась. Игорь наблюдал за происходящим с широкой улыбкой:

– Я понял, почему Мертвицкий с тобой носится. Вы с ним похожи.

– Зато вы с ним выглядите как полные противоположности, – вернул рыжий осипшим вдруг голосом.

Игорь отсалютовал Лёньке стаканом и снова залудил вискаря. Как он умудряется столько пить и не пьянеть, оставалось загадкой. Хотя, при таких габаритах испытателя…

– Есть гении, типа него, – пояснил Каров, отставляя пустой стакан. – А есть герои вроде меня. Вы там что-то изобретаете, а я потом разбиваю голову, прежде чем все расчёты окажутся верными. И, как подсказывает мне моя многожды битая голова, ещё ни разу не было такого, чтобы какое-то изобретение заработало сразу и без косяков.

– А ты кто, котик, если не секрет? – промурлыкала девушка Игорю с Лёнькиных колен.

– Я? Герой.

– Российской Федерации?

– Российской Федерации в природе не существовало, когда меня признали героем, – по-гагарински улыбнулся Каров. – Я – Икар. Слышала?

– Это из мифов древней Греции? – рассмеялась девушка. – Значит, боги существуют на самом деле? Что же ты не сказал, что бог?

– Я бы сказал, что бог. Вот только я герой, – Игорь говорил так, что понять, шутит он или серьёзен, было невозможно. С одной стороны, голос его звучал солидно и весомо, с другой – всё произнесённое не могло быть ничем, кроме глупой нелепицы.

– Значит, герой? – девушка подалась вперёд, понизив голос до шёпота. – И так спокойно об этом говоришь? А не боишься, что я про вас расскажу?

Игорь тоже подался вперёд и проговорил девушке в самое ухо:

– Кто тебя станет слушать, кроме психиатров?

Лёня почувствовал укол ревности. Девушку на коленях он почему-то воспринимал уже как свою, хотя поводов для этого не было. И перешёптывания с ней испытателя казались вторжением в личное пространство.

– И потом, – добавил Каров, – всегда есть возможность стереть тебе память.

– Это как? – не поняла девушка, отстраняясь. – Как в «Людях в чёрном»?

Разговор становился всё бредовее. Не то от выпитого, не то от духоты Лёня терял суть происходящего. Или во всём был виноват аромат парфюма, щекочущий нос и голая женщина на коленях. А ведь он даже имени её не знает. И что сказать жене?

– Как в «Крёстном отце». Нет человека, нет проблемы.

Игорь откинулся на спинку дивана и громко, раскрепощённо расхохотался. Девушка тоже засмеялась, и Лёня ощутил, как постепенно возвращается к реальности, в которой рядом сидит не бог и не герой, а дурной на всю голову, навязанный шефом лётчик-испытатель, где на коленях у него ёрзает практически голая стриптизёрша, а дома ждёт Ира и Наташенька, которые даже в страшном сне не могут себе представить, где сейчас глава семейства и чем он занимается. Погрустнев ещё сильнее, Лёнька обречённо потянулся за стаканом с виски.

Каким чудесным образом и при каких обстоятельствах он вернулся домой, Лёня так и не сумел вспомнить ни утром, ни потом, спустя время. Видно, подсознание решило вычеркнуть из жизни постыдный эпизод. Жене он тоже ничего не объяснял, сказал только, что общался после работы с коллегами, был повод. Отчасти это казалось правдой, особенно в свете того, что память так и не восстановила подробности невменяемого вечера. Единственное, что Лёня мог констатировать как свершившийся факт, – утром ему было невероятно плохо. Настолько паршиво он не чувствовал себя со времён юности, когда по незнанию набрался впервые в жизни. Тогда отравление было жесточайшим: прообщавшись половину ночи с тазиком и унитазом, Лёнька умирал весь следующий день и поклялся, что больше никогда в жизни не станет пить. Данный с похмелья зарок он держал больше пятнадцати лет. Нет, не то чтобы он совсем не пил, но два бокала вина за вечер были его пределом. Рыжий всегда держал себя в руках и вот в зрелом, казалось бы, возрасте вдруг повторил неудачный юношеский опыт.

До работы он доехал только чудом, борясь с желанием вывернуться наизнанку, и лелея надежду, что Мертвицкий не заявится к нему в кабинет хотя бы до обеда, и он успеет хоть немного прийти в себя.

Но всё случилось иначе.

Лёня переступил порог кабинета и замер, мгновенно теряя все симптомы похмелья прямо на пороге, не дожидаясь обеда. Человек редко думает о похмелье, простуде и других сиюминутных слабостях организма с ножом у горла.

– А теперь быстро отвечай, грёбаный засранец, какого хрена тебе понадобилось в моем сейфе? – хрипло прошептал за спиной голос Мертвицкого.

И лезвие канцелярского ножа, что ещё вчера валялся на столе, сильнее упёрлось в Лёнькин кадык.

Глава 14

Новый совет богов

Они съезжались сюда негласно, поодиночке, словно представители «Cosa Nostra», что в конце пятидесятых годов прошлого века прибыли на съезд «Apalachin» в штате Нью-Йорк. Каждый старался не привлекать к себе внимания. Тайна подобных встреч свято охранялась всяким из участников. Даже если бы они были простыми смертными, и тогда ни один не стал бы афишировать это собрание.

Они казались бесконечно разными, вряд ли кто-то со стороны мог заподозрить, что их что-то объединяет. И, тем не менее, общего меж ними было больше, чем различий. Все они – от скромного бородача в поношенном свитере до щёголя в дорогом костюме, от благовидной пожилой женщины в платье из новой коллекции «Gucci» до шикарной молодой особы в мужском костюме от Гоши Рубчинского – стояли когда-то у истоков мира и в немалой степени управляли этим миром теперь.

Отель с простым названием «Park» в центре швейцарских Альп располагался таким образом, что туда вряд ли смог бы добраться случайный человек. Он находился далеко от туристических мест, никогда нигде не рекламировался и большую часть времени пустовал, что вызывало закономерный вопрос: за счёт чего он выживает? Редкие посетители, что останавливались здесь раз в год по невероятной случайности, могли бы задаться и другими вопросами, к примеру, для чего в маленьком неприметном отеле нужен конференц-зал на несколько сотен человек? Или отчего для постояльцев не предусмотрено никаких развлечений?

Ответ на все эти вопросы был прост, но настолько не вписывался в привычную современному обывателю реальность, что вряд ли удовлетворил бы чьё-либо любопытство. Здесь собирались боги, прежде сотрясавшие небо и землю. Боги, сдавшие позиции новым богам, но отыгравшие своё, встав за мировыми брендами и могучими корпорациями.

Во времена, когда между ними устанавливались договорённости и складывался новый миропорядок, встречи эти случались чаще. Теперь, когда выстроились правила игры, древние съезжались крайне редко и только по эпохальным вопросам. И уж если здесь закипала жизнь, значит, происходило что-то сверхординарное, выходящее за рамки установленных правил.

Утром второго дня гости – и те, что только приехали, и те, что прибыли накануне, – потянулись в конференц-зал. Переговаривались, рассаживались, улыбались друг другу. Большая часть улыбок не отличалась искренностью, так могли улыбаться змеи и скорпионы, и будь здесь представители прессы, они бы обязательно отметили эту натянутость. Только никого постороннего тут не было и быть не могло.

Только однажды какой-то удачливый папарацци сумел по чистой случайности ухватить ниточку интриги, встретив в аэропорту Милана одного из гостей. Но счастливчик исчез, даже не успев начать журналистское расследование, а его жена, издатель и друзья так никогда и не узнали, что стряслось с бедолагой. Он просто исчез. Испарился вместе со всем своим оборудованием и новеньким «Fiat 500».

К десяти утра свободных мест в конференц-зале практически не осталось. Пустовало не больше десятка кресел, да ожидало хозяина место во главе бесконечно длинного стола. Зевс задерживался. У него не было для этого никаких поводов и ничто не мешало громовержцу явиться пред богами вовремя, но он предпочитал, чтобы его ждали. И не с благоговеньем – благоговенье среди богов встречалось, пожалуй, не чаще, чем искренние улыбки, – а уж как есть. Отец богов являлся в зал тогда, когда недовольные ожиданием начинали шептаться, и по шепоткам этим оценивал настроения. Сегодняшние перешёптывания и ворчания звучали вполне лояльно, из чего громовержец сделал вывод, что на власть его никто не покушается.

Он вошёл в конференц-зал, и недовольство стихло, как отрезали. Неприметный, в потрёпанном свитерке Отец богов излучал сейчас невероятную мощь. Встав во главе стола, он упёр руки в столешницу и обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. Это тоже было своеобразным ритуалом.

С некоторых пор Зевс стал замечать за собой признаки паранойи. Монотеистов в своё время древние приняли легко. Они держали в руках весь мир, и поделиться миром с новыми молодыми богами было не жалко. Смертные тоже легко принимали новых богов. Богов ведь лишних не бывает. Чтить десятого бога, когда ты уже молишься девяти, не так сложно, а польза, в случае чего, может быть и от него. Вот только новые боги оказались хитрее старых, закрепившись, они быстро заявили о своей исключительности и противопоставили себя старикам. И тут уж у смертных возникла дилемма: в кого верить. Старые боги не запрещали новых, а новые объявили старых бесами и шайтанами, вовсе лишив статуса. Это было дерзко, но сработало.

Древние молниеносно потеряли паству, а вместе с ней и власть. Возникла растерянность. Отдельные кланы стариков уже не просто остались не у дел, а растворились в небытии. Надо было что-то делать, и тогда Отец богов собрал Новый совет и вместе с теми, кто остался на плаву, принялся выстраивать новые правила.

Тягаться с Аллахом или Саваофом по старым схемам было уже невозможно. Битва с монотеистами была проиграна до её начала. Слишком беспечны были древние. Потому оставалось только придумать новые схемы. И они устроили новый миропорядок, усмирив гордыню и толкаясь не от божественного могущества, а от интересов паствы. Тогда он ничего не боялся, некогда было тратить время на опасения, нужно было действовать. Страхи пришли позже, когда всё устаканилось.

Отец богов вдруг сделался подозрительным, он чувствовал угрозу отовсюду. Угрозу власти, угрозу мироустройству, угрозу своему существованию. Возможно, обжёгшись на молоке, он дул теперь не только на воду, а вообще на любую жидкость, но сделать с собой ничего не мог.

Зевс тяжёлым взглядом обвёл собравшихся. Свои смотрели по-всякому. Прошли тысячи лет, а Зевс по-прежнему видел в глазах некоторых сородичей давние обиды. Что ж, пускай обижаются, ему с того не холодно, не жарко. Сказки про месть, которую подают холодной, – удел простых смертных. Их краткий век и до смеха серьёзное отношение к этой краткости могут позволить сочинять такие поговорки. Когда живёшь тысячелетия, понимаешь, что если божество не отомстило тебе сразу в течение сотни лет, то вряд ли оно способно на что-то, кроме пустой обиды.

Египтяне сидели чинно, держались с достоинством. Эти всегда были немного в стороне, но при том приняли общую стратегию, понимая, что хорошо для общего выживания.

Вот северяне – другое дело, те были норовистее и амбициознее. Зевс отметил несколько пустующих кресел:

– Где Тор, Локи и… кого там ещё не достает? – хмурясь, оценил пустующие места Громовержец.

– Зачем тебе Локи? – ехидно поинтересовался Гермес – моложавый гладко выбритый хлыщ в дорогом деловом костюме. – Без этого остряка всяко спокойнее. Знаешь же, как он это может: «Деметра, молчи, тебя ль мне не знать, ты тоже порочна…», «Ты, Гера, молчи! Ты злобная ведьма, погрязла в разврате…»[14]

– Прикуси язык, – взъярилась Гера с другой стороны стола. – Хоть ты и Трисмегист[15], но говоришь о жене Зевса.

– А я что? Это не я, это Локи. Я только цитирую. Но если б он здесь был, помяни моё слово, он бы высказался. Так что хорошо, что без него обошлось.

Зевс хмурился всё больше. Распоясался Гермес, наглеет. Впрочем, сейчас не до него, с насущным бы разобраться.

– И всё-таки, где скандинавы?

– В Калифорнии, – беспечно отозвался Аполлон.

Зевс перевёл взгляд на Сияющего. Златокудрый был, как и прежде, статен, изящно одет, а кроме того, лучезарно улыбался и старательно молодился.

– Что они забыли в новом свете?

– Экспериментируют с масскультурой, – подала голос сидящая подле Аполлона Эвтерпа. – Пытаются вырастить себе паству из читателей комиксов и любителей кино.

– Вытаптывают твою поляну? – лукаво полюбопытствовал Гермес.

– Мы не делали ставки на кинематографию, – отозвалась Эвтерпа с той скорпионьей улыбкой, какими здесь одаривали друг друга многие. – Менестрели, как их ни обзывай, перспективнее. Кино вчера возникло, сегодня изменилось, завтра уйдёт, а песни смертные будут слушать всегда.

– Вот о песнях я и хотел с тобой поговорить, – перешёл в наступление Зевс. – У нас проблемы. Появился новый выводок юных выскочек. И одна из них – твоя дочь, которая вытащила из небытия сына Гатага.

– Не напрягайся, папа, – легко отмахнулась Эвтерпа. – Кто сейчас помнит, кто такой Гатаг?

– И я не желаю, чтобы кто-то узнал имя его сына. Как не желаю, чтобы вдруг зазвучало имя твоей дочери.

Зевс одарил Эвтерпу убийственным взглядом. Отца богов злило, когда ему напоминали о родственных связях, тем более здесь, в новом совете, где помимо олимпийцев заседали и совсем чуждые сущности. Муза, назвав его «папой», переступила обозначенную Громовержцем черту, но, судя по наглой физиономии, сделала это умышленно. Во всяком случае, раскаяньем тут и не пахло, что злило ещё больше.

– Я просто помогла девочке, поделилась связями, – фыркнула Эвтерпа.

– Мы не помогаем, не поддерживаем и не пускаем никого в наш круг, – Зевс поднялся из-за стола, глаза Громовержца полыхнули, в конференц-зале повисла гробовая тишина и отчётливо запахло озоном. – Один раз мы уже совершили ошибку. Второго раза не будет. Я запрещаю помогать юным выскочкам. И ты будешь подчиняться!

Эвтерпа поднялась с места. Аполлон попытался удержать её, но муза отдёрнула руку.

– Решаешь не ты! – дерзко бросила она Зевсу. – Решает совет!

– Молчать!!! – страшно взревел Отец богов.

Эвтерпа сердито отпихнула кресло и устремилась к двери. Внутри Громовержца клокотала буря. Взгляд был испепеляющим, ноздри раздувались, как у взъярённого быка. Распоясались!

За музой с грохотом захлопнулась дверь. Перед глазами повисла кровавая пелена. Зевс уже готов был снова озадачить метеорологов силой божественного гнева.

– Тише, Громовержец, – успокаивающе прозвучал голос златокудрого красавца, прорываясь сквозь шум в ушах. – Не надо молний, это же женщина. С женщиной всегда можно договориться.

– Вот и договорись, – прорычал Отец богов, неимоверным усилием беря себя в руки.

Аполлон лучезарно улыбнулся и вышел вслед за музой.

Распоясались. Прежде довольно было нахмуриться, и все замирали от страха, а теперь… Зевс устало опустился в кресло.

– У нас проблемы, – тихо проговорил он. – Дочь этой истерички и сын Быка пытаются вознестись до наших высот. Дионис, расскажи, что говорит твой соглядатай.

Аполлон нашёл музу довольно быстро, он обнаружил её в каминном зале. Эвтерпа стояла у огромного панорамного окна и наблюдала, как опадают мёртвые листья, окрашенные в яркие прощальные цвета. Муза зябко обхватила руками обнажённые плечи. Её красное платье с открытым верхом гармонировало с предсмертным буйством природы за стеклом, а поза подчёркивала холод осени.

– Зачем ты пришёл? – поинтересовалась она, не оборачиваясь. – Успокаивать меня не надо.

– Я и не собирался, – покачал головой Аполлон, подходя ближе. – Хотя устраивать развороты было необязательно.

– Меня злит старик. Он ведёт себя так, будто всё ещё сидит на вершине Олимпа.

– Он всё ещё во главе нового Олимпа.

– Он первый среди равных. Новый Олимп существует по правилам свободного рынка. На новом Олимпе нет прежней иерархии. Сегодня ты на коне, завтра я, кто как выкрутится.

Аполлон обнял музу за плечи, нежно коснулся губами обнажённого плеча.

– Он умеет крутиться. И, как ни верти, он делает это лучше нас всех, а потому и является главой совета.

– То, что он возглавляет совет, ничего не значит. Это кресло работает на статус, но оно не добавляет могущества, это не трон на горе.

– Тебе в самом деле так важна эта девочка? В тебе заговорили материнские чувства?

Аполлон двинулся губами от плеча к шее музы, рука его беззастенчиво легла на живот богини, опустилась ниже.

– Да плевать мне на девчонку. Она попросила, я помогла. Меня злит отец.

– Забудь про старика. Он прав в одном – твоя дочь и её компания могут быть угрозой.

– Попробуй убеди меня в этом.

Аполлон развернул к себе музу и впился в её губы. Поцелуй вышел долгим, страстным, напрочь лишённым романтики и целомудрия. В слиянии двух божеств была природная дикость, какая не снилась в самых пещерных снах создателям самого развратного кино для взрослых.

– О нимфа, помяни меня в своих молитвах! – жарко зашептал Аполлон в ухо музе, подтягивая подол платья.

Эвтерпа молниеносно отпихнула бога, посмотрела на него с обидой:

– Бесстыжий! Думаешь, я не знаю, что ты вот так же, как сейчас мне, шептал на ухо Мельпомене?

– Откуда ты взяла? – растерялся Аполллон.

– Она настолько впечатлилась, что потом слово в слово надиктовала это Шекспиру.

– Ты что, ревнуешь меня к Мельпомене? – не понял златокудрый.

Тонкие пальцы Эвтерпы цепко стиснули причинное место Аполлона.

– Хватит болтать, – процедила муза сквозь зубы. – Ты теряешь дар убеждения. Не отвлекайся!

Отчёт Диониса произвёл впечатление даже на непроницаемых египтян. Молодняк взялся за дело с неимоверной смелостью. Ещё с утра про Нилию и Геркана даже здесь практически никто и не слышал, а завтра эти имена могли оказаться на слуху у каждого.

Двое недобожеств подошли к делу жёстко и дерзко. Они не чурались никакими средствами, привлекали героев, смертных, били по нескольким фронтам и, если верить приставленному к ним Ленею, создали отдельный проект, чтобы пустить Совету пыль в глаза и отвлечь от главного своего замысла. Действовали они при этом быстро, так что имена их в самом деле грозили вот-вот зазвучать из уст всякого смертного.

Зевс и сам был впечатлён, но иначе. По словам Ленея выходило, что Дедал со своими крыльями – лишь прикрытие для проекта смертного выскочки. Такой поворот выглядел невозможным. Юный Геркан был амбициозен и никогда бы не пустил дело на самотёк. А по доносам козла получалось, что бастард Диониса хорошо осведомлён о том, как продвигается работа над крыльями, но плавает в деталях «главного» проекта. Выходит, всё наоборот, главный проект – не главный.

– Тебя водят за нос, Бык.

– Леней не посмел бы мне врать.

– Тогда водят за нос Ленея. Так или иначе, вы всё слышали.

Зевс обвёл богов тяжёлым взглядом. Кое-кто прятал глаза – явно прикидывают, чем может обернуться подобное исключение из правил и какую из него можно извлечь выгоду. Но хвост не задирают.

– Было установлено: мы не позволяем кому бы то ни было войти в наш круг. Кто-то из присутствующих хочет сделать исключение? Выношу на голосование, – произнёс Громовержец. – Кто за то, чтобы дать дорогу молодым?

Зал безмолвствовал.

– Против?

Боги один за другим потянули вверх руки. Последним поднял руку Гермес:

– Был бы здесь Локи, обязательно бы воздержался, – добавил он.

– Единогласно, – подвёл итог Зевс.

Дверь тихонько скрипнула. В конференц-зал вернулись Аполлон и его муза. Эвтерпа выглядела потрёпанной. Из идеальной ещё час назад причёски выбилось несколько локонов, платье замялось, но в глазах появился озорной блеск. К каким бы доводам ни прибегал Аполлон, они работали. Хотя все его доводы в общении с музами были тривиальны донельзя, и помятый вид богини это только подтверждал.

– Совет проголосовал, – информировал Зевс взбалмошную дочь. – Теперь осталось решить, что делать с выскочками.

– Если вам так важно, могу больше не помогать девочке, – сказала Эвтерпа.

В голосе её звучало снисхождение, и Громовержец почувствовал, как кровь снова приливает к голове. Потребовалось новое усилие, чтобы не взорваться.

– Как объяснишь свой отказ помогать?

– Никак, – пожала плечами Эвтерпа. – Я не обязана перед ними отчитываться. Захотелось – помогла, расхотелось – перестала.

– Это вызовет подозрение, – вмешался Аполлон. – Лучше продолжать помогать, но помочь так, чтобы похоронить затею с Сырдоном. Есть мысли?

В глазах Эвтерпы появился охотничий блеск.

– Я знаю, с кем последний из нартов точно не сработается. Да, я помогу.

– Хорошо, – кивнул Зевс. – А я займусь Дедалом. У меня есть для этого средства.

Глава 15

Дракон

Дедал пребывал в бешенстве, какого не испытывал с тысяча четыреста восемьдесят пятого года. Тогда вспышка гнева закончилась тем, что его не оправдавший надежд ученик отправился на костёр святой инквизиции. Всего таких припадков за долгую жизнь у мастера приключилось штук пять-шесть, не больше. Первый случай закончился прогулкой в горы с племянником Талосом, которого художник уронил со скалы, последний был только что, и на этот раз, в отличие от всех предыдущих, хвала богам, обошлось без членовредительства. И хотя горло Лёньке мастер Дедал не перерезал, ярость слепила и затмевала разум.

Всё началось утром. Мастер пришёл на работу в настроении лёгком и весьма приподнятом. Но когда на рабочем столе обнаружились следы чужого присутствия, от лёгкости не осталось и следа. За прожитые тысячелетия Дедал начал многое подзабывать, перестал многое понимать, но на кратковременную память не жаловался, и если, скажем, события тринадцатого века у него могли запросто перепутаться в голове с событиями века шестнадцатого, то состояние рабочего стола, оставленное накануне вечером, он мог наутро воспроизвести до пылинки.

Тот, кто побывал в его кабинете, сделал всё, чтобы замаскировать следы своего пребывания, и всё же не совсем всё. Пачка с неважными документами сместилась на полсантиметра, верхний ящик закрыт неплотно. Стол был не новым, его малость перекосило от времени, и мастер обычно закрывал ящик, а после прижимал, педантично устраняя щель в пару миллиметров. Тот, кто лазал по столу, о капризах старого покривившегося ящика и его хозяина не знал.

Дальше – больше. Следы вторжения обнаружились на дверце сейфа, а когда Дедал с замиранием отпер его, стало ясно, что неизвестный мошенник побывал и внутри. Сердце мастера замерло, перед глазами начала подниматься кровавая пелена. Беглый осмотр показал, что все документы проекта оказались на месте, но факт, что в них рылись, был неоспорим. Стараясь не сдетонировать, Дедал связался со службой охраны и запросил записи с камер наблюдения. Злоумышленник обнаружился довольно скоро. Идентифицировать его, правда, не вышло, благо одежда его напрочь скрывала какие-либо особенности фигуры, а лицо негодяй ловко прятал от объективов, но по тому, как уверенно он передвигался по коридорам, как легко нашёл нужный кабинет и попал внутрь, можно было сделать вывод, что этот человек бывал здесь прежде. А кто был самым близким человеком к Дедалу и знал больше других о проекте и обо всём, что с ним связано? Леонид Лобанов – правая рука, гений, человек, пришедший по протекции грёбаного Геркана, чтоб его рогатой мамаше пусто было!

И что за вечная беда с учениками?!

Возможно, будь мастер Дедал не так взбешён, он рассмотрел бы иные варианты, но сейчас вариант был только один. Полыхающий праведным гневом, он ворвался в кабинет Лобанова без четверти девять. Рабочий день ещё не начался, и паразита на месте не было. Зато на столе валялся канцелярский нож. Подхватив нехитрое приспособление для членовредительства и уже представляя, как лезвие входит Лобанову в глаз, Дедал притаился за дверью и через десять минут – Лёня был пунктуален – приставил нож к глотке ученика со словами:

– А теперь быстро отвечай, грёбаный засранец, какого хрена тебе понадобилось в моём сейфе?

Грёбаный засранец пах как раскуроченный винный погреб. С перепугу нёс какую-то несусветную ересь, но сумел остудить ярость Дедала и доказать, что, возможно, ночью в сейф влез не он. Кровавая пелена, маячившая перед глазами, медленно спала. И Дедал опустил нож. Судя по амбре, что шлейфом неслось за Лобановым, и по сбивчивому рассказу о том, как они закрепили вчера знакомство с Игорем, Лёня не мог быть злоумышленником. Как умеет пить Икар и чем это чревато для его собутыльников, мастер знал как никто другой. Лобанов физически не мог влезть в сейф с тем изяществом, которое зафиксировали камеры. Но легче от этой новости не стало.

Отпустив перепуганного помощника, Дедал вернулся к себе в кабинет, зло хлопнул дверью и плюхнулся в кресло, закинув ноги в тёртых «казаках» на стол. Кто мог влезть в сейф? В то, что там мог побывать кто-то из простых смертных, Дедал сомневался. Грёбаному Геркану, если разобраться, оно ни к чему. Икар? Он очень вовремя появился, но, при всей отбитости башки, он вряд ли осмелится пойти против мастера. Остаются древние со своим вечным страхом потерять паству. Но откуда они могли узнать?

– Зря вы напугали мальчика, Мастер, – вывел из раздумий мягкий вкрадчивый голос.

Он прозвучал негромко, но на Дедала, считавшего, что в кабинете он находится один, этот голос произвёл неизгладимое впечатление. Мастер подскочил словно ужаленный, подхватил первое, что попалось под руку, а под неё попалось пресс-папье, и, замахнувшись, развернулся на голос. У окна стоял невысокий китаец и вежливо кланялся.

Господин Лун, припомнил Дедал, из недавней китайской делегации. И в прошлый раз они общались только через переводчика.

– Ты как сюда попал, чурбан узкоглазый? – прорычал мастер, возвращая пресс-папье на место.

– Я здесь был, когда вы вошли, мастер Дедал.

– Какой ещё Дедал? Не понимаю, о чём ты. Меня зовут Александр Мертвицкий.

– Как вам будет угодно, мастер. Хотя сущности вроде нас с вами могли бы и не лукавить друг с другом. В нашем возрасте это выглядит наивно. Впрочем, вы, европейцы, всегда отличались плоским мышлением и предсказуемыми интригами.

Дедал присмотрелся к китайцу, прислушался к ощущениям. Обычно он хорошо чувствовал нечеловеческую сущность собеседника. Даже байстрюки вроде Геркана буквально источали неземное могущество или желание им обладать, а уж настоящие божества и вовсе за версту им смердели. С китайцем всё было иначе: он выглядел и ощущался как обычный китаец, каких по последней переписи чуть не полтора миллиарда. И в этом сокрытии своего естества лукавства было куда больше, чем в замене имени.

– Ты кто такой? – сердито спросил мастер. – Я вызову охрану.

– Вот я и говорю, плоско и предсказуемо, – растянул губы китаец, – никакая охрана не решит наше с вами дело, вы же понимаете.

– А у нас есть общие дела? – Дедал взял себя в руки, вернулся в кресло и снова закинул ноги на стол.

– Конечно, мастер. И я думаю, мы должны договориться. Это я лазал ночью в ваш сейф. Видите, насколько я искренен? Я залез в ваш сейф, переснял ваши чертежи…

– …ни черта в них не понял и с той же наглостью снова влез ко мне в кабинет, – закончил Дедал за незваного визитёра.

– Всё верно, – качнулся в сторону Мертвицкого китаец. – Только зачем так грубо? Разве вода, попадающая в щели, наглая? Она просто протекает там, где есть свободное пространство.

Китаец был непрост, прочитать его не выходило. От этого пребывающий в ярости Дедал бесился ещё сильнее.

– Кто ты такой? – сквозь зубы повторил мастер. – Даю десять секунд на ответ и вызываю охрану.

– Вы невнимательны, мастер Мертвицкий, – узкоглазый наглец явно поддразнивал. – Мы уже были представлены. Меня зовут господин Лун.

– Какой ещё…

Дедал запнулся, только сейчас сообразив, что гость не особенно скрывался. Лун – дракон!

Китаец снова качнулся, словно поклоном подтверждал догадку, проявившуюся у мастера на лице.

– Значит, Лун, – повторил Дедал, по-новому разглядывая визитёра.

Невысокий, сухонький, безвозрастный. Есть такая категория монголоидов, и довольно значительная, которую будто законсервировали. По их внешности никогда не определишь возраст. С одинаковой вероятностью им может быть как сорок, так и семьдесят.

Впрочем, дракона это в любом случае не касалось.

– А как же: голова верблюда, шея змеи, рога оленя, чешуя карпа и глаза демона? – припомнил описания драконов Дедал.

– Вы забыли когти орла, уши коровы и лапы тигра, мастер, – педантично добавил китаец. – Все эти сравнения придуманы смертными.

– А на самом деле?

– А на самом деле, вы же не хотите увидеть у себя в кабинете дракона в его натуральную величину?

Дедал задумчиво хмыкнул. Поговаривали, что драконы доходили в длину до трёхсот метров. Такая туша в его кабинете могла не поместиться вовсе.

– Вопрос риторический, ответа не требует, – с менторской интонацией пояснил китаец. – Но поверьте, я не кожаный шнурок вроде какого-нибудь аспида. И я не прикидываюсь. Хотите, могу дать пощупать макушку.

На макушке у драконов, по слухам, находилась шишка, позволяющая летать без крыльев. Но проверять китайца на наличие мифической шишки не хотелось. И вообще, наглеет узкоглазый, отметил про себя Мертвицкий, а вслух бросил только:

– Не хочу.

– Позволите присесть? Или позовёте охрану?

Дедал кивнул на стул напротив, разрешая сесть. Пусть визитёр расскажет, зачем пришёл. Выставить его всегда успеется.

Лун привычно уже качнулся в полупоклоне и опустился на указанное место.

– Давайте начистоту, мастер Дедал.

– Меня зовут Александр Мертвицкий, – упрямо повторил тот.

– Хорошо, – успокаивающе выставил перед собой ладошки китаец. Слишком покладистый для древнего существа, стоит держать с ним ухо востро. – Давайте начистоту, господин Мертвицкий. Вы правы, мы не смогли разобраться в ваших чертежах, хотя у нас есть специалисты, способные распознать шифр любой сложности.

Дедал самодовольно ухмыльнулся. Ни у кого нет специалиста, способного разгадать его «шифр». Просто потому, что у него нет никакого особого шифра. Когда тысячелетиями пишешь заметки для себя, научаешься делать их таким способом, чтобы бессвязные символы и знаки складывались в нужные ассоциации и вытягивали из памяти то, что есть только там и никогда нигде не фиксируется. Отдельные узлы и детали проекта существуют на бумаге и в компьютере, они рассчитаны и расчерчены, их можно украсть, но создать по ним ничего не получится, потому как целиком проект живёт только в голове мастера.

– Я не доверяю бумаге, вы зря потратили время.

– Я уже понял свою ошибку, потому пришёл договориться. У вас в коридорах не будет пахнуть плесенью, в вашем распоряжении будет самая современная лаборатория, самые лучшие специалисты и всё, что вы захотите.

– А взамен?

– Ничего. Единственное, всё это мы сможем предоставить вам на нашей территории.

– А чем плоха эта территория? – Дедал косил под дурачка, хотя прекрасно понимал, чего добивается дракон.

– Ничем, кроме того, что она вне сферы нашего влияния.

На лице китайца сохранялось всё то же безмятежное выражение, а в глазах были покой и умиротворение, но на миг Дедал почувствовал то, что так ловко скрывал Лун, – его божественную сущность. Мощная, древняя, способная сокрушить – она блеснула лишь на долю секунды и снова потухла, но этого мгновения хватило, чтобы понять – он поддел непробиваемого визитёра. Дракон такой же, как все, его ведут те же желания, у него внутри кипят те же страсти. И можно предположить, что где-то в глубине души его терзают те же страхи. От понимания этого злая ярость старого мастера окрасилась радостью.

– Не понимаю, какая разница, где будут изобретены крылья? – всё так же простецки продолжил он. – Ведь полёт в конечном итоге станет достоянием всего человечества. Человек взлетит! Не это ли главное?

– Никогда не поверю, что вы в самом деле настолько наивны. Главное не в том, полетит человек или нет. Главное – в чей карман потечёт прибыль от возможности человека летать. В том, для кого эта возможность станет новым храмом. Согласитесь на мои условия, и на воротах этого храма будет и ваше имя, мастер Мертвецкий.

– Какое щедрое предложение, – язвительно заметил Дедал.

– Более чем щедрое, – Лун мягко поднялся из-за стола, – обдумайте его как следует, мастер. А чтобы вам проще было принять правильное решение, подумайте вот о чём: откуда бы мне узнать о вашем проекте? И кто ещё знает о крыльях, если о них известно даже ветхому древнему старику из Поднебесной? Полагаете, вам здесь позволят возвести свой храм? Подумайте.

Китаец поклонился, словно издеваясь, и скрылся за дверью. Дедал вскочил с кресла и с силой шваркнул кулаком по столешнице. Чёртов сын коровы, не нужно было с ним связываться. Сидел же, ковырял свой проект, никем не замеченный, и на тебе. Понять, на что намекает дракон, было нетрудно. Если о крыльях известно китайцу, то новый Олимп точно в курсе дела. А если старики обо всём узнали, закончить крылья Дедалу не позволят.

Бормоча под нос проклятия, мастер достал планшет и полез в интернет. Если всемирная паутина знает, чем можно отпугнуть вампира, то должна знать и чем отпугивать дракона. И пускай, как в случае с вампирами, большая часть упомянутых средств окажется выдумкой, среди них наверняка найдётся что-то реально действующее.

Список вышел недлинным: воск, железо, многоножка, листья иранской мелии, пятицветная шёлковая нить – всем этим, по слухам, можно было контролировать или отпугивать китайских драконов.

Когда в кабинет вошёл Икар, мастер уже малость поуспокоился. В отличие от своего вчерашнего собутыльника Игорь Каров был бодр и свеж.

– А, это ты! – буркнул Дедал недовольно. – Пока тебе нечем заняться, найди мне саженцы иранской мелии. Надо посадить под окном.

– За каким бананом тебе эта хрень? – искренне удивился испытатель.

– Есть мнение, что её листья отпугивают китайских драконов. И купи восковых свечей.

– Есть мнение, что они привлекают католических монашек, – гыкнул Каров.

– Идиот! – взъярился мастер. – Сиди тише воды, ниже травы! И если ты ещё раз напоишь мне Лобанова, до испытаний не доживёшь! Задушу своими руками!

Глава 16

Бал у сына коровы

– Готовься, это будет незабываемый вечер, милый. И ночь, – нежно мурлыкнула Нилия за мгновение до того, как я толкнул дверь ресторана.

Ответить я не успел. То, что скрывалось внутри, оглушило и заворожило, лишив дара речи. Массивные двери придерживали вышколенные швейцары в ливреях, вестибюль сверкал мрамором, зеркалами в золочёных рамах и хрусталём помпезных люстр. Папаша моей бывшей в подобных случаях говаривал: «дорого-богато». Чувство было такое, словно я попал в сказку или как минимум на приём в честь инаугурации президента. Швейцары приняли у нас верхнюю одежду. Нилия ловко ухватила меня под руку и поволокла в банкетный зал.

– Надо отдать должное Геркану, он не поскупился, – снова шепнула богиня мне на ухо.

Двери банкетного зала распахнулись, и я понял, что «не поскупился» – очень скромное выражения для описания происходящего. Зал выглядел шикарнее, чем вестибюль, вся роскошь которого терялась сейчас, как теряется прихожая на фоне гостиной комнаты. Столы ломились от гастрономического изобилия. Создавалось впечатление, что Георгий Денисович заказал всё, что было в меню, и добавил от себя сверху. Официанты, напоминавшие пингвинов, носили подносы с шампанским, как в кино про Джеймса Бонда. Только всё это было не в голливудском блокбастере, а в родной Москве, которая открывалась для меня с новой стороны. Нет, я, конечно, предполагал, что в столице есть и такие места, но они для меня существовали в параллельном измерении, и я никогда бы не подумал, что смогу вписать их в круг освоенной мной географии.

Народу на этом празднике жизни тоже было не меньше, чем на балу у Воланда. Среди гостей я с удивлением заметил не только балерин из труппы Большого театра, которых Геркан пару недель тому обещал Ленею, но и некоторое количество медийных физиономий. Леней тоже был здесь. Он стоял с бокалом шампанского в ковбойской шляпе в окружении балерин и, щедро раздаривая похотливые взгляды, блеял что-то не слишком пристойное, судя по реакции слушательниц.

Навстречу нам вышел Геркан с широко распахнутыми объятиями.

– А вот и виновник торжества, – Георгий Денисович облапил меня, как старого друга, и, панибратски хлопнув по спине, провозгласил на весь зал: – Господа, за этим человеком будущее! Прошу любить и жаловать!

Эта фраза вызвала шквал аплодисментов, и я ощутил себя центром внимания. Создавалось впечатление, что на меня смотрят здесь буквально все. А если учесть, что этих «всех» было много и подавляющее большинство их было мне незнакомо, чувствовал я себя малость не в своей тарелке.

Геркану на мою неловкость, казалось, плевать с высокой колокольни.

– Как сказал ваш беллетрист: «Ваш выход, артист, ваш выход. Забудьте усталость и робость. Хотя не для вас ли вырыт зал, бездонный, как пропасть?»[16] – тихо бросил он мне и, перехватив у Нилии, потащил по залу.

И понеслась круговерть лиц, улыбок, дежурных фраз. Георгий Денисович представлял меня людям и нелюдям, которых я, вероятнее всего, видел первый и последний раз в своей жизни. Я в свою очередь дежурно улыбался, говорил какие-то общие фразы и поминал к месту какие-то детали моего прожекта. Ради этой показухи ведь всё и затевалось.

Нилия потерялась где-то среди толпы. Знакомых лиц я тоже больше не видел. Всеобщее внимание и бессмысленные знакомства меня больше напрягали, чем радовали. Зато Геркан, казалось, излучал счастье.

«И вам по краю, по краю, по очень опасной грани, по грани, как по канату, с улыбкой двигаться надо…» – вертелись в голове строчки Рождественского, вытащенные из памяти Георгием Денисовичем.

Мы двигались по залу. Я улыбался, как завещал «шестидесятник», и молился только, чтобы весь этот балаган поскорее закончился. Ощущения были мерзкими. Всю жизнь я предпочитал быть, а не казаться, а теперь мне приходилось изображать из себя то, что требовалось Геркану.

Ничего, когда-нибудь, пусть не сегодня, я завершу проект, в который не верят даже те, кто мне его заказал, и тогда мне не надо будет делать вид перед всем этим сборищем. Впрочем, тогда я не выйду к этому сборищу вовсе, решил я для себя, и от этой мысли немного полегчало, хоть и ненадолго.

Следующий персонаж, с которым нас друг другу представили, был известен мне по телевизионным эфирам и не вызывал никакой симпатии. Более того, всякий раз, как мне попадалась на глаза его рожа, неизменно приходило желание зарядить по ней кулаком, если представится такая возможность. Сейчас возможность представилась, но никому по роже я, конечно, не зарядил, а только вежливо улыбнулся. Более того, рожа вела себя вполне прилично и даже показалась вполне себе человечной и здравомыслящей, хотя по его эфирам этого никак не ощущалось.

«Не создавайте иллюзий, что люди, сидящие в зале, – сплошь достойные люди», – снова всплыла строчка из Рождественского.

А следом за ней возникла еще одна мысль: не создавайте иллюзий, что вы сможете что-то высказать человеку, с которым вступаете в гневный диспут, когда видите его на экране телеящика. Ни черта вы не сможете. В жизни все эти люди ведут себя как люди. Причём многие – как вполне себе вежливые люди. И все ваши мечты, столкнись вы с ними в жизни, рассосутся мгновенно. Кидаться на вежливого адекватного человека с кулаками и матюгами и выставлять себя агрессивным идиотом вам вряд ли захочется, если только вы не агрессивный идиот, так что в маловероятном случае подобного знакомства вам останется только молчать, кивать и улыбаться. Если вовсе не обгадитесь и не начнёте лебезить и подобострастно хихикать.

Кто-то сказал, что в двадцать первом веке каждый сможет стать известным. На пятнадцать минут. На моё счастье, он оказался прав.

Через час беготни по залу Георгий Денисович отпустил меня, похвалив, велев, если что, поддерживать легенду, и снова куда-то ускакал. А я с удивлением заметил, что пристальное внимание к моей персоне рассосалось напрочь. Нет, кто-то из тех, с кем меня знакомил Геркан, салютовали мне шампанским издалека, но и только. В общем, толпе я был уже безразличен. Ощущения по-прежнему были гадостные. Хотелось выпить и чего-то покрепче, чем шампанское. В дальнем углу зала расположился бар, туда я и направился.

– Виски со льдом, – попросил я у бармена.

– Знакомые всё лица, – раздался за спиной мягкий голос с ироничными нотками.

Я обернулся и невольно улыбнулся. Рядом, на высоком барном стуле устроился Нарт собственной персоной. Одет он был аккуратно, но просто, хотя белый цвет недорогой на вид одежды выделял его из местной толпы в кичливых прикидах.

– Рад видеть, – искренне сказал я. – А вы здесь какими судьбами?

– Нилия пригласила, – пожал плечами Сырдон. – Может, из вежливости, а скорее, чтобы телёнка Дионисова позлить. Геркан меня не любит. Так что не исключаю, что меня ещё спеть сегодня попросят. Специально для него.

– О чём петь будете?

Сырдон посмотрел на меня так, будто я сморозил глупость:

– О нартах.

– Не понимаю я вас. Эти нарты сделали вам столько гадости, а вы им песни поёте.

– Я тоже сделал им много гадости, – спокойно отозвался старик. – И потом, великое не обязано быть безгрешным. И великим может быть не только то, что гладит тебя по шерсти. А тот, кто ставит между великим и выгодным знак равенства, просто не умён.

Бармен шлёпнул на стойку перед нами два стакана. Сырдон ухмыльнулся в бороду и подтянул к себе свой. Я поболтал в стакане виски, чтобы чуть подтаяли кубики льда, и отсалютовал Нарту.

– Ваше здоровье!

Виски царапающим комом прокатилось внутрь, не принеся ни удовольствия, ни расслабления.

– С тех пор как я познакомился с богами, мне кажется, что они только и делают, что шляются по кабакам, пьют и чешут языками.

– Это от недостатка общения, – ухмыльнулся старик. – Стоит познакомиться с богами поближе и пообщаться с ними побольше, станет ясно, что они ещё прекрасно умеют пакостить. Причём занимаются этим самозабвенно и очень творчески. А по кабакам пьют и языками чешут не только боги. Смертные в этом деле бессмертным легко фору дадут. Кстати, и те, что по ресторанам гуляют в силу профессии, и те, что пьют и болтают исключительно из любви к процессу.

Он говорил как-то легко, по-свойски. Может, потому, что, в отличие от прочих, не играл, а оставался самим собой. А может, потому что играл профессионально. Но слушать его мне почему-то было приятно.

Грянула музыка. Громче всех на это среагировал Леней: он выскочил на свободное пространство в обнимку с парочкой балеринок и принялся старательно выкаблучивать нечто среднее между канканом и сиртаки.

– Еще выпьешь? – поинтересовался Нарт с ехидцей.

Я кивнул, он сделал жест бармену повторить напитки и зябко поёжился:

– Не люблю среднюю полосу, – поделился он. – Холодно здесь с октября до мая. В другой раз надо будет перебраться куда-нибудь, где потеплее.

– Что значит – в другой раз? – не понял я.

– Когда здесь допою, – туманно отозвался Сырдон. – Все песни когда-нибудь заканчиваются. Твоя закончится, моя закончится… Не обращай внимания, меня сегодня тянет на философский лад. Горе от ума.

– Как сказал один наш беллетрист, – автоматически пробормотал я под нос, но Сырдон услышал и заулыбался.

– Плохо быть Грибоедовым, – развёл руками я.

– Вон кому хорошо, – кивнул Сырдон на выплясывающего Ленея. – Нет более счастливого существа, чем козёл-алкоголик.

Старик подхватил со стойки вновь наполненный барменом стакан, дзынькнул о край моего и опрокинул с ловкостью жонглёра. Я последовал его примеру, но виски снова пошёл не так. Ни вкуса, ни опьянения, ни лёгкости – перевод продукта. Нарт, судя по всему, был со мной на одной волне, потому как на него алкоголь тоже не сильно действовал. Во всяком случае, внешне он сохранял абсолютную трезвость.

– Ладно, пойду, поищу Нилию.

– Зачем она тебе?

На этот раз уже я посмотрел на Сырдона косо. Вопрос был даже не риторическим, а просто неуместным.

– А что не так?

– Да всё не так. У кого-то, знаешь ли, душа широкая, а у кого-то декольте. Мой тебе совет, не трать на неё время, – с отеческой заботой произнёс нарт. – Ни к чему тебе это. Ищи широкую душу.

– У нас общий бизнес, – холодно отозвался я.

– Ну-ну, – кивнул старик и жестом подозвал бармена.

От меня он отвернулся, видимо, потеряв интерес.

Богини нигде не было. Я дважды обошёл весь зал, подошёл к Геркану:

– Нилию не видел?

– Забудь, возница, – отмахнулся Геркан. – Сейчас будет торт. С тебя тост, так что готовься. Всё должно быть безупречно.

Я кивнул и отошёл в сторону. Поверх и без того мерзостного настроения в душе нарастала тревога. Хотелось курить, а сигареты, как назло, остались в кармане пальто. Я вышел из зала и направился в гардероб.

Знаете, бывает такое чувство, когда ты мучаешься догадками по какому-то поводу, выстраиваешь предположения, занимаешься самоутешением, а потом вдруг предельно ясно понимаешь невидимый тебе расклад ситуации и осознаёшь, что самое паршивое уже произошло. И тогда тревога сменяется пустотой.

Пустота нагнала меня в вестибюле. Каким-то неведомым образом я почему-то решил, что Нилия в гардеробе и что туда, наверное, не стоит ходить, но ноги уже несли меня вперёд. Сперва из-за вешалок донеслись звуки. Картинка сама собой возникла перед мысленным взором. Картинка неприятная. Неведомо на что надеющийся внутренний голос ещё верещал, что не надо сгущать краски, что всё может быть совсем не так, но я по какой-то причине совершенно точно знал, что сейчас увижу. И с упорством фаталиста шёл этому навстречу.

Что ж, я был прав. Более того, воображение нарисовало всё предельно чётко и до деталей близко к действительности. Нилия была там и была не одна. Богиня полусидела… полулежала на стуле… Чёрт! Я не знаю, как назвать эту позу, зато для всего остального в моём лексиконе был один нецензурный глагол. Богиня постанывала. Подол её платья был задран до предела, ногами она обхватила стоящего рядом швейцара со спущенными штанами. Тот в свою очередь ритмично двигал тазом, рукой мял вывалившуюся из декольте идеальную грудь и при всём при этом едва не пускал слюни от наслаждения.

Нилия повернула голову, увидела меня, и выражение на её лице было таким, будто я ей мешаю.

Внутри всё перевернулось. Словно что-то невидимое и невероятно тяжёлое треснуло по затылку. В глазах потемнело. Сердце оборвалось и каменной глыбой рухнуло вниз.

«А чего ты хотел? Ты же это и предполагал, – метнулось глубоко в подсознании. – Вот интересно, у меня такая же дебильная рожа, когда богиня допускает меня до тела?»

– Сука! – процедил я сквозь зубы и быстро пошёл прочь.

А что ещё было делать?

Набить морду швейцару? Он-то здесь причём?

Устроить сцену? Глупо и противно.

«Это будет незабываемый вечер, милый», – зазвучал в ушах бархатный голос Нилии. Да уж, незабываемый!

Меня трясло.

«Успокойся, – одёрнул сам себя, – это и есть отношения без обязательств. Ты же знал, что ни о какой верности речи не идёт».

Да, знал. Но одно дело – абстрактное знание, а другое – когда вот так.

Я закусил губу, чтобы не завыть в голос от обиды и унижения, распахнул дверь банкетного зала. За время моего отсутствия ничего не изменилось. Всё так же подпирал стойку бара Сырдон, всё так же выплясывал пьяный Леней. Всё так же пили, смеялись и говорили о чём-то бессмысленном все эти люди или нелюди, собранные здесь Герканом с одной лишь целью: чтобы я превратил то, чем занимаюсь, то, во что верю, в дешёвый водевиль.

На смену опустошённости уверенно пришли злость и обида. Я вычленил среди толпы Геркана и устремился к нему. Он всё это начал, он мне за всё и ответит. Безо всякого пиетета я схватил его за плечо и развернул к себе.

– А-а-а, возница, – заулыбался Георгий Денисович, но увидел моё лицо, и улыбка его тут же растеряла искренность, сделалась искусственной. – Что случилось?

– Ты знал, где она? – прорычал я бешеным шёпотом, оттаскивая его в сторону.

– Ты о ком?

– О Нилии. Ты ведь знал, чем она там занимается!

– Какая Нилия? Тебе сейчас тост поднимать. Соберись.

Будто подтверждая его слова, погас свет, и зал погрузился в полумрак, разгоняемый огоньками свечей, что горели на каждом столе. Когда только успели зажечь?

Словно в дурацком фильме под аплодисменты собравшихся две официантки в коротеньких юбочках выкатили огромный торт. Кондитерское изделие напоминало утыканную свечами сталинскую высотку, а на вершине этого безобразия торчала шоколадная фигурка меня с совсем не миниатюрным гаджетом в руке. При этом сам шоколадный гаджет выглядел точно так, как должно было выглядеть наше устройство.

– Убери руки, возница, – вкрадчиво произнёс Георгий Денисович, и только сейчас я понял, что держу сына Диониса за грудки.

Вывернувшись, Геркан с улыбкой двинулся к торту сквозь расступившуюся толпу.

– А сейчас, – провозгласил он как ни в чём не бывало, – слово виновнику нашего торжества!

Геркан повернулся ко мне и несколько раз хлопнул в ладоши. Толпа охотно подхватила аплодисменты, я снова ощутил на себе всеобщее внимание. Внимание тех, кому и я, и моё дело были совершенно до лампочки.

– Просим, просим! – подбадривали голоса с разных сторон.

Георгий Денисович улыбался и буравил меня выжидающим взглядом. Конечно же он знал, где искать Нилию, и о её адюльтерах знал в подробностях. Возможно, даже догадывался о том, что это меня ранит, о чём я, по чести сказать, сам не догадывался. Вот только на мои чувства, как и на меня, ему было совершенно наплевать. Полубог, называвший себя другом и вкачивавший средства в моё предприятие, точно знал, чего от меня хочет. Никаких человеческих отношений тут и быть не могло. Ни с ним, ни с Нилией. Меня использовали. Улыбались, говорили хорошие слова, но при этом тупо пользовали. Как корову. Рогатому скоту ведь тоже говорят добрые слова, но при этом доят, а потом, когда возникает надобность, режут.

Сейчас меня и мой проект доят, как ту корову. А потом зарежут. Как сказал пьяненький Нарт, все песни когда-нибудь закончатся. Ну ничего, я ещё спою!

Я прошагал к торту. Сколько на нём было свечей и что они символизировали по мнению сына Диониса, мне было неинтересно. Хотят речь – будет им речь. Сдерживая переполняющую меня злость, я поднял руку, призывая зал к тишине, и сказал со всей искренностью, на какую был способен:

– Даже если кто-то не верит в наш проект, мы это сделаем! – повернулся к Геркану и добавил: – Я это сделаю!

И, выдыхая ярость, задул свечи. Все до одной. Зал снова зааплодировал. Георгий Денисович протянул мне бокал шампанского:

– Молодец, – проговорил негромко, чтобы слышно было только мне. – Я сам тебе поверил, а козёл даже прослезился, так что Зевсу всё доложат, как надо.

Я хотел было сказать, что мне совершенно наплевать на Зевса, но полубог вдруг уставился куда-то поверх голов и перестал улыбаться. Я проследил за его взглядом: через зал к нам шёл Мертвицкий в своей вечной футболке с надписью «Dead А1», и вид у конструктора был должно быть не менее бешеный, чем у меня.

– Что ты здесь делаешь? – змеино зашипел Геркан на Мертвицкого. – Тебя близко к этому месту быть не должно. Мы же договорились!

– Мы не договаривались, что ко мне будут вламываться и угрожать, – не менее зло прорычал конструктор.

– Выйдем, – заторопился к выходу Геркан. – Иди за мной, возница.

Зал удалось покинуть быстро, не знаю, обратил ли кто-то внимание на наш поспешный уход. По сравнению с банкетным залом в вестибюле было прохладно и светло.

– Что происходит? – в бешенстве зашептал Геркан.

– Мне нужна охрана, или я разрываю наше соглашение! – Дедал тоже был на взводе.

А меня вдруг обдало волной холода. Из гардероба, одёргивая платье, к нам шла Нилия. Происходящее начинало отдавать фарсом, и по плотности истерик на квадратный метр пространства приближалось к мексиканским сериалам. Во всяком случае, за себя я мог сказать, что если ещё не впал в истерику, то был к ней предельно близок.

– …я хочу личный транспорт, личное пространство и возможность спокойно работать! – надрывался Дедал.

– Что у нас плохого? – поинтересовалась Нилия, очаровательно улыбаясь, будто вообще ничего не произошло.

– Всё, – жёстко отрубил я.

– Не закатывай сцен, милый, тебе не идёт. Если так хотел, мог бы присоединиться.

Незабываемый вечер и такая же ночь…

Нервы сдали окончательно.

– Да пошли вы все к едрене пене! – прорычал я и сделал то, что делают после этой фразы поголовно все смертные, впавшие в истерику, – ушёл, громко хлопнув дверью.

Глава 17

Про яюбовь

В тот вечер я всё-таки нажрался. Вышел без пальто в промозглую осень, поймал такси и поехал куда глаза глядят. На душе скребли кошки. Погано так скребли, со звуком в ушах и дрожью в сердце. Будущее, которое полгода назад виделось весьма смутным, теперь вовсе превратилось в сплошной туман с растворившимися берегами. До встречи с Герканом всё было просто: не было денег, не было работы, если не считать покатушек в такси, не было женщины, потому что Катька меня бросила. Но во всех этих «не было» имелась определённость.

Сейчас определённости не осталось ни в чём. Странные отношения с Нилией вроде имели место, но при этом вели в никуда. Работа вроде была, двигалась семимильными шагами и увлекала меня своим размахом, но при этом могла в любой момент превратиться в ничто, как Золушкина карета. И зависело это превращение не от меня и даже не от объективных условий вроде наступления полуночи – нет. Вся моя жизнь могла превратиться в тыкву в любое мгновение только потому, что у недобожества поменялось настроение.

Да, я судорожно грёб, пытаясь выплыть, но в окружившем меня со всех сторон тумане в этом, кажется, не было никакого смысла. С тем же успехом я мог лежать на спине, отдавшись воле течения. Когда плывёшь на спине, по крайней мере не устаёшь. Наверное, в этом дело: я устал как собака, и нервы сдали. Нервы надо лечить.

За окном такси мелькнула вывеска бара. Очень кстати. Я попросил остановить, рассчитался и вышел. А потом долго пил в чёртовом кабаке, требуя от бармена short бппк’и под цвет настроения. Пил, пока истерика не выплеснулась наружу. Пил, пока бармен не перестал мне наливать. В этот момент я уже плохо соображал, что происходит. Кажется, я угрожал бармену, потом бил кому-то морду, потом кто-то бил морду мне, потом возникли какие-то люди в форме, не то охрана, не то полиция, а потом память услужливо отключилась.

Проснулся я дома. Было утро, ныли сбитые костяшки на правой руке, саднила челюсть и дико мучало похмелье. А ещё в ванной шумела вода. Неужели ночью оставил невыключенной? Я попытался припомнить, что произошло ночью, но память упорно отказывалась включаться.

«Шотики» под цвет настроения – зло.

Поднять себя на ноги казалось непосильной задачей, но страх затопить соседей поборол силу притяжения. Шатаясь, придерживаясь за стены и мебель, я выполз из комнаты и застыл посреди коридора. Под вешалкой стояли туфельки на высоком каблуке.

Твою налево! Что я ещё вчера учудил?

Я привалился к стене, борясь с приступом тошноты и размышляя, кого бы мог притащить домой посреди ночи. Нилия исключалась, если только она не включила своё божественное обаяние, но даже тогда, несмотря на моё упитое в хлам состояние, обида бы мне не позволила. Или позволила? Ещё варианты? Мог с пьяных глаз позвонить Катьке. Но тут уже ей обида не позволила бы ко мне приехать. Разошлись мы с ней не очень хорошо. Мог кого-то подцепить в баре. Хотя, по ощущениям, когда дошло до драки, я был один.

Ну не проститутку ж я снял, в самом деле. Нет, вчерашний приступ отчаяния был весьма мощным, но не до такой же степени.

Ладно, чего гадать? Лучше один раз увидеть.

Придерживаясь стены, я двинулся на кухню, утешая себя мыслью, что в сложившейся ситуации, по крайней мере, можно не опасаться угрозы затопления соседей. На кухне пустил холодную воду, упёр руки в край раковины и, склонив голову, как тот лось из анекдота, принялся жадно пить из-под крана. Напившись, недолго думая, сунул под струю голову. Вода просочилась за шиворот, она была ледяной настолько, что заломило в затылке, зато в башке прояснилось и мысли очистились. Я выключил кран. Вода больше не шумела. Не только на кухне, а вообще. Ночная гостья явно закончила свои дела. Я подошёл к столу, встал так, чтобы видна была ванная комната, и застыл в ожидании момента истины.

Ждать пришлось недолго. Буквально через минуту дверь ванной распахнулась:

– Доброе утро, Сергей Александрович.

– Добр… – пробормотал я и медленно опустился на стул.

Аля была последней женщиной, которую я ожидал здесь увидеть. Не потому что я не видел в ней женщины, а потому что… Да потому что это была Аля – незаменимый помощник, который в моём представлении настолько крепко привязался к работе, что, казалось, не существовал за пределами офиса.

Она была свежа и, как всегда, аккуратна. Единственной деталью, что выбивалась из привычного её облика, оказались мои тапочки. Они были ей не по ноге, велики размера на четыре, а то и на пять, но именно они почему-то сделали Аню невероятно близкой и домашней.

– А-а-а… – протянул я, пытаясь вежливо сформулировать вопрос, но связать хоть пару слов так и не получилось.

Впрочем, физиономия у меня явно была разговорчивее своего хозяина.

– Вас вчера ночью из бара в полицию забрали за драку, – мягко улыбнулась Аля, отводя взгляд. – Вы позвонили мне.

– А-а-а… – снова попытался я, но второй вопрос получился не лучше первого.

– А сюда я вас на такси привезла. Я хотела уехать, но вы попросили остаться. Вам было очень плохо, – последнюю фразу она произнесла очень тихо, и я почувствовал, что речь отнюдь не о моём физическом состоянии.

– Спасибо, – выдавил я первое членораздельное слово за утро.

– Давайте я вам кофе сварю, – предложила Аля.

Прозвучало непривычно, но в этом тоже было что-то такое уютное и естественное, как в моих тапочках на её ногах.

– У меня нету кофе, – с искренним сожалением сказал я. – Но рядом есть кофейня. Они открываются через полчаса. Давайте позавтракаем вместе.

Аля молчала.

– Хорошо? – уточнил я, не дождавшись ответа.

– Хорошо, – согласилась она.

– Только мне в душ надо.

– Это точно, – улыбнулась Алина, и от этой улыбки почему-то стало тепло.

Ощущение тепла не покидало, пока я торчал под душем, мучительно смывая следы вчерашних переживаний, ночного загула и полицейского участка, который я, на беду или к счастью, так и не смог вспомнить. Когда выключил воду и вышел из ванной, в квартире было тихо. Мне даже показалось, что Аля ушла. Но она осталась. Я оделся наспех, и мы пошли завтракать в кофейню через два дома.

Пока ждали заказ, совершенно незаметно разговорились на отвлечённые темы, а потом продолжили говорить… и завтрак растянулся на два часа. После обильной пищи и крепкого кофе похмелье ушло, но на работу не хотелось. Я сделал несколько звонков, перенёс пару встреч и пригласил Алину в кино. Она согласилась. Мы поехали в центр, смотрели какую-то голливудскую ерунду с простым, как топор, сюжетом и многомиллионным бюджетом про супергероев и древних скандинавских богов в современном мире. Треклятые боги достали меня даже здесь, впрочем, это заботило меня сейчас меньше всего. Потом мы гуляли по набережным и болтали обо всём и ни о чём.

От неловкости, которая возникла утром, не осталось и следа. Я глядел на Алю, слушал её и невольно думал, насколько она не похожа на всех моих бывших женщин. Я всю жизнь искал богиню, бегал за каким-то глянцевым идеалом, апогеем которого стала Нилия. Откуда это пошло? Может, от каких-то комплексов из детства?

В Алине не было ни капли той холодной гламурной красоты, которая так меня увлекала и всякий раз приводила к душевным терзаниям. Аля не казалась богиней, и красота в ней была другая, земная. Милая, домашняя. С ней было тепло и хорошо. С ней можно было говорить о чём угодно. К ней не нужно было прилаживаться, под неё не нужно было подстраиваться. Она казалась своей в доску, и, надо было признать, что с этой своей естественностью Аля не только не проигрывала, но и давала сто очков форы той же Нилии. Даже при том, что богиня была совершенна и заставляла мужиков на улице сворачивать шеи.

Почему-то в голове возникла попсовая песенка «На таких, как я, обычно женятся, а тебе стихи и песни посвящают». Не знаю, готов ли я был жениться, но в тот день я отчётливо понял, что устал посвящать стихи и песни, устал поклоняться и преклоняться. А ещё подумалось, что богини в конечном итоге должны быть удивительно несчастны и удивительно одиноки.

Мы поужинали в уютном ресторане на Пятницкой. Когда вышли, уже стемнело.

– Холодно, – поёжилась Аля.

Я по-гусарски скинул плащ и набросил ей на плечи. Потом, повинуясь сиюминутному порыву, обнял и поцеловал. Поцелуй вышел долгим, а у Али оказались удивительно мягкие губы.

– Больше так не делай, – тихо сказала она, отстраняясь.

– Почему? – глупо спросил я.

– Потому что для меня это серьёзно. Потому что я тебя люблю.

Это было сказано прямо и честно, как-то совершенно не по-женски. И я почувствовал, как захлёбываюсь от неожиданного наплыва чувств. Возможно, стоило остановиться и подумать, но я не стал сдерживаться.

– Останешься у меня?

– На ночь? – грустно спросила она.

– Насовсем, – сказал я, уже ни о чём не думая.

И она осталась.

Аля вошла в мою жизнь с необычайной лёгкостью. Так же просто и естественно, как до того вошла в мой офис. Всё получилось как-то само собой, и я не жалел об этом ни секунды. Она стала не только моей правой рукой в работе, но и моей второй половиной вне её. И это было настоящим счастьем, которому, казалось, не будет конца.

Счастье продлилось неделю. Семь дней я жил по-настоящему и на работе, и дома, а потом зазвонил смартфон, и на экране высветилось «Георгий Денисович». Я как раз торчал в офисе, решая насущные проблемы.

– Ты остыл? – поинтересовался Геркан вместо приветствия, голос его звучал так, будто ничего не произошло. – Нилия интересуется, как у тебя дела?

Я почувствовал лёгкий прилив бешенства, хотя, казалось, ничто не может вывести меня из состояния равновесия, возникшего и упрочившегося во мне в последние дни.

– Передай ей, чтобы шла к чёрту.

– Обиделся? – без намёка на сожаление сказал Геркан. – Зря. На неё глупо обижаться. Она же богиня, что ты от неё хотел?

– Мне наплевать, кто она. Я человек и хочу к себе человеческого отношения.

– Приезжай, поговорим, – сказал на это Георгий Денисович и отключился.

Я положил смартфон перед собой на стол и откинулся на спинку кресла. Семь дней спокойной работы и спокойной жизни, похоже, были маленьким подарком. Очень маленьким. Но надо с благодарностью принимать и маленькие подарки, а то в другой раз судьба не поднесёт и этого.

Вот интересно, а судьба тоже имеет божественное начало? Что-то я не слыхал от своих знакомцев из высших сфер ни о норнах, ни о парках, ни о мойрах, ни о судженицах. Есть ли они? Потому что, если есть и всё предрешено, боги должны бы за столько веков стать абсолютными фаталистами, а они всё ещё трепыхаются, плетут интриги. Меня вот используют…

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Интриги – вот ключевое слово. Если они используют меня, почему бы мне не использовать их. Всё это время я очень по-человечески пёкся о своих амбициях, страдал от того, что мной пренебрегают, а речь-то о богах. Кесарю – кесарево, а богу – богово. Раз связался с богами, так и вести себя с ними нужно по-божески, а не страдать от того, что с тобой повели себя не по-людски. Что ж, съездим, навестим богов. Я поднял трубку внутреннего телефона и набрал номер.

– Аля, я еду к инвесторам. Составишь мне компанию?

Несмотря на моё предупреждение ничему не удивляться, просторы Геркановых двухкомнатных хором произвели на Алину неизгладимое впечатление.

– Он что, несколько квартир объединил? – шёпотом поинтересовалась она, пытаясь уместить в голове нереальную реальность.

– Вроде того, – шепнул я в ответ и провёл девушку на античную кухню.

Впрочем, удивление ждало не только Алю. Сын коровы кидал то на неё, то на меня весьма красноречивые взгляды с того момента, как отпер дверь, а Нилия, что сидела на кухне, и вовсе выпучилась на Алину так, будто та без посторонней помощи вернулась из царства Аида:

– А она что здесь делает?

– То же самое я могу спросить у тебя, – парировал я богине.

– Я… – она задохнулась от гнева, но всё же сдержалась и не выдала своей тайны. – Я в доле.

– А она мой заместитель, – с улыбкой ответил я.

Мысль о том, что Нилию оказалось так просто разозлить, забавляла меня до крайности. Кроме того, можете считать меня мстительным и мелочным, но возможность позлить её неожиданно доставила мне удовольствие.

– Предупреждать надо, когда приходишь с заместителем, – вкрадчиво объяснил Геркан.

– В другой раз предупрежу, – легко согласился я. – Зачем звали?

– Несмотря на твой финальный разворот, у нас всё прошло успешно. Более того, этот твой истеричный уход добавил достоверности. Я говорил с Лен… – Геркан осёкся и поглядел на Алю. – Выпить хотите?

– Нет, спасибо.

– А я, пожалуй, выпью.

Я ждал привычного трюка с бокалом, но Геркан подошёл к окну, достал из-за шторы бутылку, штопор, бокал и прибег к привычному для человеческого понимания способу.

– Так вот, этот козёл, – продолжил Геркан, тщательно подбирая слова, – говорил даже не с моим папашей, а лично со стариком. Рассказал ему всё в подробностях. Старик слушал, кивал и поручил этому козлу приглядывать за нами и дальше. Так что мы продолжаем твой проект. Можешь ускориться и почаще заходить с отчётами. Это создаст видимость нужного ажиотажа.

Геркан отхлебнул вина и посмотрел на Нилию, ища поддержки. Та молча буравила взглядом Алю.

– Финансирование будет. Обещанная помощь тоже, – добавил Геркан, явно неудовлетворённый отсутствием поддержки со стороны дочери Эрота.

– Ускорения не обещаю, – сказал я. – Но к концу осени мы сможем собрать рабочий прототип гаджета. А зимой я планирую запустить сборочную линию. Разумеется, при наличии обещанной поддержки. И ещё, если надо предупреждать заранее, предупреждаю: с сегодняшнего дня Алина Викторовна будет присутствовать на всех наших встречах.

– Зачем? – не понял Геркан.

– Затем, что это моё условие, – сказал я и поцеловал Алю.

И надо было видеть, как полыхнули глаза Нилии.

За оставшиеся сорок минут, что мы просидели в квартире Геркана, богиня не проронила ни слова и не смотрела на меня. Должно быть, так ведут себя боги, когда смертные от них отрекаются.

Только сейчас до меня стало доходить, что между мной и дочерью Эрота не могло быть никаких отношений. Она для меня была женщиной, я для неё – смертным. Я, как бы ни обманывал себя и её, ждал человеческих взаимоотношений, она ждала поклонения. Я взбесился, поняв, что ко мне относятся как к смертному. Она бесилась теперь, когда смертный посмел найти себе другую богиню. А Алю Нилия воспринимала, вероятнее всего, именно так. Она ведь даже на мгновение не могла себе представить, что могут быть отношения без поклонения.

Аля тоже большей частью молчала. Но не потому, что злилась – она слушала, впитывала информацию, как губка.

– Что скажешь? – спросил я, когда мы вышли из подъезда.

На таком расстоянии можно было надеяться, что недобожества не слышат ни нас самих, ни наши мысли.

– Они тебя используют, – спокойно сказала Аля.

– Я знаю.

– А что это за Лена?

– Какая Лена? – не понял я.

– Ну та, что говорила со стариком?

– Это не Лена, – улыбнулся я, припомнив оговорку Геркана. – Это… козёл один. Когда-нибудь я тебе расскажу.

Глава 18

Незваный гость

– Браво! Бис!

Зал неистовствовал от восторга, захлёбываясь аплодисментами. Затем разрозненный гвалт выстроился, систематизировался, и аудитория принялась скандировать в едином порыве.

– Браво! Бис! Браво! Бис!

Нарт вышел на сцену, и выкрики толпы снова потеряли стройность, развалившись на сотни отдельных воплей.

Старик остановился посреди сцены, поднял фандыр и едва заметно коснулся струн. Зал, словно живое существо, мгновенно притих, ловя каждый звук, каждую ноту. Старческие пальцы забегали по струнам, мелодия наполнилась силой, зазвучала мощнее.

Нарт, как и прежде, не стал развлекать публику разговорами и самопредставлениями, он просто запел. И из дыма и света, заливающих сцену, поднялись дрожащие горы, пирамидальные тополя, долина с деревушкой. Пахнуло теплом летнего дня…

…Яростно палило солнце, бодро блеяли отары. Звуки и запахи летнего дня наполняли долину. Только в доме Сырдона было прохладно и тихо. Сам Сырдон лежал на лавке, старая дряблая грудь его вздымалась и опадала неровными рывками, дыхание вырывалось с хрипами. Лицо осунулось и приобрело сероватый оттенок.

– Жена… – сипло позвал старик.

Пожилая женщина подошла к старику и поглядела на него с неудовольствием.

– Что тебе нужно?

– Я умираю… зови всех, говорить стану…

– Кто ж захочет к тебе идти, старый ты дурак? Нарты и при жизни к тебе не очень-то захаживали.

– Нарты – хорошие люди, а хорошие люди не станут обижать старого человека и обходить его в последней просьбе. Ступай, говорю тебе, приведи соседей.

– Тьфу ты! – в сердцах сплюнула старуха. – Хоть бы ты уже отмучался поскорее и перестал меня терзать!

И, ворча, вышла на двор. Вернулась она прежде, чем солнце добралось до зенита. С ней пришло человек десять соседей. Сырдон лежал там же и вид имел торжественный и печальный.

– Вот тебе нарты. Говори уже быстрее, чего хотел, – сердито проговорила жена.

Сырдон обвёл соседей светлым взглядом.

– Я гляжу, меня тут все любят и ценят. Так вот вам, нарты, мой завет. Ты, жена, ежли захочешь почтить мою память, никогда не носи летом шубу мехом внутрь. Не ешь зимой горячего хлеба и не запивай его холодной водой. И не хорони меня возле нихаса[17]. А вы, друзья мои, похороните меня в тихом месте, куда не доносятся крики людей и вопли скотины. Я хочу после смерти ощутить покой и…

Старик тихонько выдохнул, грудь его дрогнула и замерла. Глаза закатились, и он испустил дух.

– Бедный бедовый Сырдон… – затянул кто-то тихо.

– Какой он бедный? – сердито пробурчала жена. – Жил беспутно, а упокоился тихо. Радоваться должен, старый козёл, что вышло как вышло и что никто его раньше не убил.

– Об усопших худо не говорят, – подал голос сердобольный сосед, но поддержки не получил.

– О всяком говорят, как он того заслуживает. Бросьте, нарты, это же Сырдон. К чему теперь говорить о нём льстиво, когда всякому из вас было ведомо его гадкое нутро.

В домах, где появился покойник, обычно бывает тихо. Но только не в доме Сырдона, здесь стоял гвалт. Стоило только жене покойника помянуть гадкое нутро сына Гатага, как старому бедовому нарту припомнили всё. Каждую обиду, каждую издёвку, каждую насмешку.

А покойник лежал на лавке, и на мёртвом лице его, казалось, застыла издевательская улыбка, будто и смертью своей он знатно подшутил над соплеменниками.

Страсти кипели в доме Сырдона до позднего вечера. К ночи жена упокоившегося бедового нарта заявила, что старый пень испортил ей жизнь, сгубил её лучшие годы, и уж она так почтит его память, что он в могиле перевернётся. Соседи, и те, что присутствовали при кончине старого нарта, и те, что пришли позже на шум, порешили, что Сырдон довольно поиздевался над ними при жизни, а потому теперь их черёд для издевательства.

На другой день бедового нарта похоронили на самом нихасе. Первой горсть земли на могилу бросила жена. Она не проронила ни слезинки, но обливалась потом, потому как явилась на похороны в шубе, надетой, несмотря на знойный день, мехом внутрь. Говорят, что шубу с той поры она носила каждое лето, зимой ела горячий хлеб, запивая тут же ледяной водой, отчего вскоре потеряла половину зубов.

А на нихасе с той поры каждый спор стал заканчиваться проклятием: «Пусть на том, кто солгал, Сырдон верхом ездит». Очень скоро проклятие это стало привычным, и нарты призадумались. Выходило так, что после смерти бедовый сын Гатага пакостил им не меньше, а то и больше, чем при жизни. Потому как после всех их споров после смерти всех их ожидала весьма безрадостная доля. А бедовый нарт на том свете должно быть перестал бы вовсе ходить пешком и передвигался бы исключительно перелезая с одной спины на другую.

Осмыслив всю глубину бедствия, нарты порешили выкопать останки бедового Сырдона, засмолить их в бочку и швырнуть бочку в морскую бездну. Так они и сделали. Кого-то даже совесть мучала, правда, не больше недели. А потом наступила для нартов спокойная жизнь. Но ненадолго.

Была зима. Вдова Сырдона сидела на крыльце и, сердитая на весь свет, жевала беззубым ртом горячую лепёшку, когда скрипнула калитка и на двор вошел бедовый нарт Сырдон. Живой и здоровый. Выглядел он куда лучше, чем на смертном одре, помолодел, посвежел, лишь ехидная ухмылка была всё той же. Жена ахнула и в страхе выронила лепёшку.

– Я смотрю, ты чтишь мою память, женщина, – весело сказал Сырдон.

– А как же… – пролепетала испуганная старуха.

– Вы, видно, запамятовали, что мой дядя по отцу властитель морей? Он подобрал моё тело, воскресил меня, и вот я здесь, собирай на стол, я проголодался. Смерть истощает, – саркастически ухмыльнулся Сырдон и прошёл в дом.

С той поры каждый знал, что из любой передряги выберется Сырдон, хоть в море кинь, сухим выйдет. Хоть камнями завали, бессмертен Сырдон!..

Зал грохотал аплодисментами, но Нарт больше на сцену не вышел. Он быстро пробежал по коридорам, нырнул в гримёрку и, притворив дверь, устало выдохнул.

– Что ж вы, уважаемый Нарт, не знаю, как по батюшке, от публики сбежали?

Из-за ширмы, что отгораживала дальний закуток комнаты, вышел человек в сером костюме. Внешность он имел непримечательную, но вёл себя так, словно выбивать людей из колеи и ставить их в неловкое положение было для него делом привычным.

– Просто Нарт, – абсолютно спокойно ответил Сырдон, будто бы и не случилось никакой неожиданности. – А вы, простите, кто?

– Меня зовут Юрий Борисович. Мне бы с вами поговорить.

– Говорите, – разрешил Нарт и сел в кресло.

Незваный гость хмыкнул.

– У вас удивительная манера исполнения.

– Спасибо, – кивнул Нарт. – Вам автограф дать?

– И удивительная манера представлять своё творчество.

– Я не представляю своё творчество.

– Это и удивительно. Люди на сцене обычно разговаривают с залом. А вы вроде как сторонитесь своих зрителей.

– Люди на сцене обычно заигрывают со своим зрителем, – хитро сощурился Нарт. – Вам, Юрий Борисович, не кажется, что песня должна говорить сама за себя? Искусство не нуждается в представлениях, рекламе, в объяснении того, насколько оно интересно, необычно, примечательно. В рекламе нуждается товар. Искусство же просто живёт, если оно настоящее.

– А если оно не настоящее?

– Если оно придуманное, то живёт оно ровно столько, сколько живут разрекламировавшие его дураки, а порой и того меньше. Но вы ведь не об искусстве со мной пришли говорить?

Непримечательный Юрий Борисович снова хмыкнул.

– Знаете, я имею обширный опыт общения с разными людьми…

– …и привыкли забалтывать собеседника, а потом резко брать быка за рога, – с лукавой улыбкой продолжил Сырдон.

– Вот только у меня такое впечатление, что я сегодня с вами ролями поменялся.

Постучали, не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулась голова юноши из сотрудников зала.

– Простите, можно мы цветочки?..

Сырдон устало кивнул. Дверь распахнулась, несколько девушек заволокли в гримёрку огромный ворох цветов и столь же быстро и тихо ретировались.

– Миллион-миллион-миллион алых роз, – шутливо пропел гость в сером костюме.

– Все мои песни, Юрий Борисович, для меня как воспоминания молодости. Я их через себя пропускаю каждый раз, и это утомляет. Вы уж давайте ближе к делу.

Юрий Борисович снова кхекнул.

– Ладно, давайте к делу. Ваше творчество заинтересовало солидных людей. Меня попросили договориться о встрече. Если вы произведёте должное впечатление, у вас будет всё, что захотите.

– У меня, Юрий Борисович, и так есть всё, что я хочу, – растянул губы в улыбке Сырдон.

– Я говорю о совсем другом уровне доходов, – гость подошёл ближе. – Ваши песни…

– Я пою не за деньги, – перебил Нарт.

Гость упёрся одной рукой в гримёрный столик, другой в спинку кресла и навис над Сырдоном, пахнуло тонким ароматом дорогого одеколона с ещё более тонким оттенком оружейной смазки:

– Хорошо, но вы поймите, что ваша текущая аудитория для вас потолок. А если мы поможем, речь пойдёт о совсем другой аудитории. Будете «Лужники» собирать, страну представлять на международных конкурсах. Надо только постараться и создать хорошее впечатление.

Говоря всё это, Юрий Борисович склонялся всё ниже, так, что последние слова проговорил едва не в лицо старику. Но тут же будто спохватился и распрямился.

– Не буду вас утомлять. Тем более торопить. Вы подумайте, а я позвоню вам на неделе, чтобы услышать принципиальное согласие и рассказать, куда подъехать. Всего доброго, Нарт, не знаю, как вас по батюшке.

И неприметный гость мышью вышмыгнул из гримёрки.

– Глупость и гордость, – тихо сказал Сырдон закрывшейся за ним двери. – Сколько лет живу, а ничего не изменилось, гордость и глупость всё так же делают людей слепыми. А как далеко могли бы уйти, если б были зрячими.

Глава 19

День рождения сосиски

Рабочий прототип нашего гаджета удалось собрать даже раньше, чем я предполагал. Повезло с производителем корпусов. Хотя за те деньги, которые я вложил в эту разработку, можно было уложиться в какие угодно сроки. Мотивация, жёсткий контроль и деньги – три кита, на которых можно поднять любое дело. Дайте человеку интересную работу, с которой он не захочет бежать домой и в отпуск, стимулируйте его деньгами и обеспечьте достойной материальной базой, и человек сделает невозможное. Найдите сотню таких человек, выстройте систему рабочих отношений между ними, и вы перевернёте мир.

Конечно, всегда есть поправка на клинических лентяев и идиотов, но тут надо правильно подходить к подбору кадров и контролю за ними. С идиотами и лентяями я предпочитал не работать. Остальных важно было мотивировать и контролировать. Для мотиваций у меня были деньги, а также наполеоновские планы по осчастливливанию человечества и взрыву рынка. Для контроля за сотрудниками – Аля. Да и сам я кое-что мог.

Контролировать, кстати, надо всегда. И это не вопрос недоверия. Нельзя быть профессионалом во всём, потому необходимо доверять профессионалам. Но даже если ты набрал исключительно высококачественных специалистов и не допустил к себе лентяев и идиотов, это не значит, что можно расслабиться. Человеческие пороки не ограничиваются ленью и глупостью. Есть ещё жадность и хитрожопость. Когда доверяешь сверх меры, всегда остаётся шанс нарваться на то, что сидящий под тобой специалист проявит творческую инициативу и станет думать не столько о работе, сколько о том, как слупить с неё побольше себе в карман. Так возникают схемы распилов, и я не намерен был допускать подобные схемы у себя.

Но я отвлёкся. Первый рабочий гаджет лёг на мой стол на ноябрьские праздники. И это было уже кое-что. Если до этого дня, даже в тот момент, когда Геркан уменьшил запчасти для гаджета, все мои идеи носили скорее теоретический характер, то теперь они имели материальное воплощение.

На радостях я сбегал за шампанским, вызвал к себе Алю, и мы вдвоём отпраздновали наш первый шаг. Георгию Денисовичу я позвонил только после того, как мы прикончили вторую бутылку. Сын коровы выслушал мои похвальбы и коротко резюмировал:

– Это надо отметить.

– Мы уже празднуем, – сказал я.

– Кто это мы?

– Я и Алина Викторовна.

– Да хоть ужритесь там, – фыркнул в трубку Геркан. – Я тебе не о вашей пьянке, возница. Шевели мозгами. Нужно отметить заметно. С прессой, козлорогими гостями и таким выхлопом, чтобы Громовержец заметил и поверил.

– Хочешь, чтобы он меня растерзал? – уточнил я. – Не боишься потерять свою ширму?

– Не дёргайся, – успокоил Геркан. – Зевс никого не терзает. Максимум молнией шарахнет. Но это не больно. Сразу в пепел.

– И чего ты от меня хочешь?

– Просто назови дату, когда мы покажем миру наш первый «герканфон», или как оно у нас там будет называться.

– Я подумаю над названием, тем более что это не просто смартфон, это нечто большее. А дата… Тринадцатое ноября, устроит?

– Любишь говорящие числа? – усмехнулся голос Геркана в трубке. – Пусть будет тринадцатое. Думай над названием, возница.

И он дал отбой, привычно не попрощавшись.

На самом деле тринадцатое число я выбрал совсем не из любви к говорящим числам. Скорее, из симпатии к говорящим буквам. Помните, в студенчестве, когда не было повода выпить, изобретались праздники типа «Дня рождения лошади Будённого»? Этот предлог всегда казался мне надуманным и вымученным, потому в один прекрасный день я решил составить свой календарь поводов на каждый день и полез изучать, что и когда отмечают в мире. В результате календарь заполнился с переизбытком. Большую часть его я сейчас уже не припомню, но тринадцатое ноября запомнилось очень хорошо.

В этот день в 1805 году один венский мясник придумал новый рецепт колбасок. Изделие Иоганна Ланера – так звали хозяина мясной лавки – очень быстро обрело широкую известность, стало популярным не только на родине мясника, но и далеко за её пределами под названием «венские сосиски». А тринадцатое ноября с тех пор считается днём рождения сосиски.

Устроить празднество Геркана в этот день мне показалось забавным. В конце концов, мой прототип можно было тоже назвать «сосиской», которую я совершенно бесстыдно собирался продемонстрировать и старым, и новым богам, и всему остальному миру за компанию.

Да, а День рождения лошади Будённого можно официально отпраздновать 15 ноября. Именно в этот день в 1948 году Советом министров СССР была официально признана будённовская порода лошадей. Постановление № 4210. Но это так… придирки, пьянствуйте, когда хотите.

Георгий Денисович расстарался и устроил из презентации настоящее шоу. Банкетный зал, который он заказал на тринадцатое число, оказался шикарнее прошлого на порядок, хотя казалось, что это маловероятно. И гостей было на порядок больше. Наш прототип стоял в центре зала под стеклянным колпаком и посверкивал экраном. Сам Геркан находился рядом, обтекаемо отвечал на вопросы и грозился взорвать рынок.

На этот раз он решил сам покрасоваться в центре внимания, вероятно, пытаясь создать видимость, что именно этот проект выведет его на вершину нового Олимпа. Насколько успешно у него получалось пускать пыль в глаза, я оценить не рискнул бы, утешало лишь то, что меня пока ещё не настигла испепеляющая молния Громовержца.

Аля смотрела на Геркана с неприязнью.

– Ты чего? – я легонько подтолкнул её плечом.

– Этот Георгий Денисович ведёт себя так, будто он изобретатель и создатель в одном лице. Смотреть противно.

– Ну, деньги-то его, – справедливости ради заметил я.

– И что? – ощетинилась Аля. – Деньги сами по себе ничего не значат. Что-то никто не вылечил ни одной болезни, прикладывая пачки банкнот к больному месту. Никто никуда не уплыл и не уехал верхом на чемодане с деньгами. Никто не написал книгу или картину, водя золотым червонцем по бумаге. Никто не улетел в космос, обмотавшись банковскими счетами. Где бы был твой Георгий Денисович и что бы он сейчас делал, будь у него деньги и не будь тебя.

Её искренний гнев вызывал умиление. Да, деньги без идей, знаний и умений – бумага. Но идеи, знания и умения надо чем-то подпитывать. У любого созидателя есть как элементарные человеческие потребности, так и потребности посложнее. И дурацкий современный мир устроен таким подлым образом, что любые потребности удовлетворяются только посредством этой самой бумаги с водяными знаками, а умельцы добывать эту бумагу любыми способами по итогам оказываются важнее, чем все другие умельцы вместе взятые.

– Торжество капитала, – улыбнулся я Алине, глядя на распаляющегося Геркана. – Люди гибнут за металл, сатана там правит бал. Подожди меня, я принесу шампанское.

Чмокнув Алю в щёку, я отправился через зал к столу, на котором сверкала пирамида из бокалов, наполненных игристым вином.

– Привет, – бархатно прошептал в ухо знакомый голос.

Я обернулся настолько резко, что едва не расплескал шампанское. Нилия стояла напротив меня и мило улыбалась с высоты двадцатисантиметровых каблуков. Точёную фигуру богини обтягивало красное платье с разрезом от бедра и умопомрачительным декольте глубиной, сравнимой, должно быть, с Марианской впадиной.

– Ты такой душка, когда растерян, – в глазах Нилии плясали черти. Именно такой я увидел её впервые. Именно к ней меня так тянуло с первого взгляда. И, кажется, потянуло сейчас.

Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.

– Выпьешь со мной? – Нилия забрала у меня один из бокалов. – Ты повёл себя неправильно, милый. Но я на тебя не сержусь.

А я стоял и молчал, как дурак, пытаясь задавить ничем не обоснованное, нахлынувшее вдруг обожание. Со мной творилось что-то противоестественное. Память хранила всю ту дрянь, что она мне сделала, разум подсказывал, что эта женщина мне не нужна, что единственный возможный вариант развития отношений – это послать её прямо сейчас куда подальше, развернуться и уйти. Но язык предательски прилип к нёбу, а внутри разгорался губительный огонь всё сметающей страсти.

– Так что, мир? – мило промурлыкала дочь Эрота.

– Мир, – ответил я против воли и следом за богиней опрокинул бокал.

Пузыри от шампанского ударили в нос. Нилия, смеясь, наклонилась ко мне и поцеловала в щёку. По-дружески. Но ни о какой дружбе речи быть сейчас не могло.

– Пойдём?

От неё пахло свежестью майского луга. Она взяла меня за руку и повела куда-то. И этому невозможно было сопротивляться.

«Что ты делаешь? – метнулось в затуманившемся сознании. – Тебя ждёт Алинка. Эта женщина тебя тупо использует. Она тебе не нужна».

И это была последняя здравая мысль…

…Нилия вела меня за руку через луг. Светило солнце, пахло весной, цветущим разнотравьем. Жужжали недавно проснувшиеся и ошалевшие от весны шмели, верещали счастливо птицы. Впереди зеленел молодой листвой лес. Но что-то в этом было не так.

Я замедлил шаг.

Нилия обернулась, потянула за руку.

– Ну что ты, глупый, идём же. Нас ждёт внеземное наслаждение.

Она вела меня легко и уверенно, а я шёл за ней, как козёл на поводке. Мыслей не было, осталось только пьянящее ощущение весны. Да ещё внутри трепетала хрупкая, как порхающая рядом бабочка, надежда. Надежда, что эта женщина не растает как сон. Надежда на то, что обещанное внеземное наслаждение всё же случится.

Подул лёгкий тёплый ветерок, прошуршал по траве. Мы шли к лесу, взявшись за руки, зная, что будет. А потом, в тени деревьев, она обернулась и поцеловала меня, страстно и яростно. И невозможно было противиться тому первобытному чувству, которое охватило меня от этого поцелуя. Я обнял женщину, не отрываясь от её губ, подхватил на руки, и мы вместе повалились в траву. Ласки набрали темп, с невероятной быстротой переходя от нежности к остервенению. Её рука скользнула к моей ширинке…

Что-то шло не так… В этом Эдеме не могло быть ширинки, как не могло быть одежды. Здесь могла существовать только дикая природная страсть между мужчиной и женщиной, у которых не было даже имён. Но у женщины было имя, только я его никак не мог вспомнить.

Мысль не успела сформироваться, её вытеснило поднимающееся естество. Женщина повалила меня на спину, поддёрнув платье, села сверху и ритмично задвигала тазом.

То, что происходило дальше, плохо поддавалось описанию. Нас ждало внеземное наслаждение. Оно медленно заполняло меня, доводя до эйфории, пока со стоном не выплеснулось наружу. Женщина наклонилась и впилась в меня поцелуем. Перед глазами плясали тёмные пятна, как бывает, когда долго смотришь на солнце…

– Жаль, что Алина Викторовна не присутствует, – промурлыкал на ухо знакомый голос.

Мысли стали проясняться. У женщины вновь появилось имя, и я с ужасом понял, что это не то имя, не та женщина. В глазах просветлело. Не стало ни травы, ни леса, ни луга. Я лежал со спущенными штанами на полу гардероба, вокруг вместо деревьев громоздились вешалки с дорогими пальто и полушубками, пахло мехом, дорогим табаком и элитным парфюмом, а на мне верхом сидела Нилия и цинично улыбалась.

– Ты ведь хотел, чтобы она присутствовала при всех наших встречах.

Богиня повернула голову и чрезмерно театрально изобразила смущение:

– Ой! А она ведь присутствовала. Ну, тогда всё в порядке. Всё, как ты хотел, милый.

Нилия легко соскользнула с меня, бесцеремонно одёрнула платье и с видом победителя пошагала на своих бесконечно высоких каблуках к банкетному залу. Ей было что праздновать, месть состоялась.

Аля и в самом деле стояла посреди гардероба дорогого ресторана и смотрела на мой позор. Стояла так же, как ещё совсем недавно стоял я сам. Только если я впал в эгоистичную истерику, она молчала. По щекам её текли слёзы, в глазах застыла нечеловеческая боль, и только одним богам было известно, что сейчас полыхало у неё в душе. Хотя вряд ли, как показала жизнь, боги не очень разборчивы в человеческих душах и глухи к человеческим чувствам. Зато они с совершенно человеческой беспощадностью мстят тем, кто перестаёт им поклоняться.

Сколько она здесь стояла? Что она видела? Хотя одного финала было достаточно, чтобы всё понять.

Я засуетился, поднялся, нелепо подтягивая штаны:

– Аленька, я…

Она не сказала ни слова, только покачала головой, развернулась и, растеряв остатки самообладания, бросилась на улицу.

– Подожди!

Я кинулся следом. Спохватился, что холодно. Вернулся обратно и, сдёрнув с вешалки пальто, выскочил из ресторана.

Стемнело. Шёл снег. Мягкие пышные хлопья медленно опускались на землю: оседали на траве газона, таяли, попадая на чёрный влажный асфальт. Так тает счастье. Эфирное, белоснежное, такое нежное, такое тонкое, такое хрупкое, что, соприкасаясь с чёрной реальностью, превращается в слёзы.

Аля шла по тротуару, не разбирая дороги, утирая слёзы. Даже теперь, оставшись наедине с собой, она плакала молча.

– Аля!

Я догнал её, остановил, схватил за плечи, развернул, чувствуя себя последней сволочью. Она не сопротивлялась, и от этого мне сделалось жутко.

– Алечка, прости меня. Я скотина. Я… Это было против воли.

Она попыталась вывернуться. Я стиснул её со всей силы, умом понимая, что никакой силой невозможно удержать человека, которого ты обидел. Если только этот человек не любит тебя по-настоящему. Но даже в этом случае не всякий найдёт силы и желание простить предательство, а я… я ведь предал.

– Прости меня. Я больше никогда тебя не обижу. Никогда. Никогда.

Я набросил ей на плечи прихваченное из гардероба пальто, укутал, прижал ещё крепче, хотя крепче казалось уже некуда. Но ведь она сейчас уйдёт. Уйдёт! И с чем я останусь? Безмозглый похотливый кретин!

– Выходи за меня замуж, – слова были не к месту, прозвучали по-идиотски и выскочили непонятно откуда сами собой.

И тогда Аля уткнулась мне лицом в плечо и зарыдала в голос. А я стоял посреди улицы, гладил её по волосам, мысленно костерил последними словами себя и Нилию, и тихо, как мантру, повторял: «Больше никогда».

Забегая вперёд, скажу, что до сегодняшнего дня я больше не обидел её ни разу.

Глава 20

Громовержец гневается

Дедал стоял у окна и мрачно смотрел в ночное московское небо, подсвеченное мегаполисом. Под окном, выходившим на проспект, сновали машины, подтверждая дурацкое измышление, напетое кумиром-однодневкой, о том, что Moscow never sleeps[18].

Жужжащий днём и ночью проспект раздражал, даже несмотря на то, что качественные стеклопакеты полностью исключали любые звуки улицы. Мастер видел мельтешение, он чувствовал его какими-то пятыми и шестыми чувствами. Это оказалось самым страшным наказанием – очутиться запертым в клетке посреди устроенного смертными столпотворения. И плевать, что «клетка» была пятикомнатной квартирой в сталинке с высоченными потолками. Плевать, что от суеты за окном можно было отгородиться шторой. Дедал не привык к такому существованию.

Он принимал одиночество в тишине, наедине с природой. Он принимал оживление и суету, если сам оказывался в неё включённым. Но одиночество среди чужой жизни доводило до исступления. Так, должно быть, чувствует себя манекен в витрине бутика, который почему-то остался закрытым после открытия всего торгового центра.

Такое сравнение окончательно вывело Дедала из себя. Не зажигая света, он прошёл на кухню, включил газ и поставил вариться кофе. После явления господина Луна Геркан сделал выводы и принял решение. В результате мастер переехал в эту треклятую квартиру и практически перестал общаться с живыми существами – будь то хоть люди, хоть нелюди. Вот уже несколько недель к нему допускались лишь Икар и Лобанов, изредка забегал Геркан со своим смертным приятелем, ну и сменялась выставленная сыном коровы охрана на этаже и у подъезда. Четверо визитёров и без того были ему не сильно интересны, а теперь надоели до смерти. Что до охраны, то с ней в принципе не о чем и незачем было говорить.

В КБ мастер выбирался теперь только в случае крайней необходимости, опять-таки под охраной и с соблюдением мер конспирации, которые превращали поездку в бесконечный ад.

У Дедала было всё, что необходимо для работы, любой его каприз исполнялся практически мгновенно, но ощущение потерянной свободы сводило все прелести на нет. Оставалось признать: связавшись с Герканом, он загнал себя в золотую клетку. Опять. Так было, когда он бежал на Крит к Миносу. Так случилось, когда он бежал от Миноса к Кокалу. Так повторялось из века в век ещё множество раз. В этом крылось что-то фаталистическое и раздражающее. Неужели же жизнь ничему его не учила? Или же он в самом деле – жертва фатума и обречён бежать по кругу, как какой-нибудь Сизиф?

Над джезвой поднялась кофейная шапка, угрожая перевалить через край. Дедал поспешно снял кофе с огня, затушил газ и полез за чашечкой, соответствующей настроению. Хотя какое тут настроение…

Многие называли его гением, он скромно именовал себя художником и изобретателем. Но в первую очередь – художником. Он полагал, что художник всегда свободен и независим, в противном случае он перестаёт быть художником. Но вся его жизнь буквально кричала об обратном – нет никакой независимости! Не бывает свободных художников. Любой художник зависим от людей, от их мнения, от глупых модных тенденций, которым приходится следовать, или против которых не можешь не протестовать, от покровительства сильных мира сего. За последнюю зависимость люди всегда готовы осудить, может быть, потому, что сами зависят от власть имущих? Но им можно, они простые смертные, а художнику нельзя, иначе он перестанет быть художником. Власть имущие в свою очередь зависят от богов, боги – от простых смертных и их ничтожной веры… И так всё вокруг сплетается в безумный ком, существовать вне которого не способно ни одно живое существо.

Нет свободы. Тот, кто провозглашает обратное, слеп. Либо в силу юности, которая не научилась видеть, либо в силу глупости, которая уже и не научится.

Дедал налил кофе в чашку, сел к столу и пригубил, разглядывая ночь за окном. Трудно было разобрать, что сейчас раздражает больше: осознание текущей физической несвободы, понимание глобальной всеобщей несвободы или гадкая мысль о том, что всё это понимание по выстроенной им же логике говорит лишь, что он давно не юн и лишён невероятного блага быть ослеплённым глупостью. Насколько проще и радостнее было бы жить идиотом.

На самом деле здесь мастер лукавил. Живой ум за долгую жизнь приносил ему многие невзгоды, но променять их на безбедное обывательское существование Дедал не согласился бы никогда.

Запищало. Мастер оторвался от мыслей в поисках источника звука и только теперь вспомнил про рацию. Чёрная коробочка с антеннкой была втюхана ему начальником охраны, который отчего-то напрочь отказался общаться по телефону. На дворе стоял двадцать первый век, а он – великий изобретатель – играет в шпионов.

– Да, – буркнул мастер в рацию.

– Господин Мертвицкий, к вам Каров. Пропустить?

– Пусть войдёт, – нехотя разрешил мастер и дал отбой.

Работа и без того не шла, мысли не клеились, всё раздражало, а тут ещё и этот! Дедал встал и побрёл отпирать дверь.

Икар ввалился в квартиру лихой и разудалый. От него пахло дорогим крепким алкоголем и не менее дорогим табаком.

– Привет от старых штиблет! – поведал он с порога. – Чего в темноте сидим?

По глазам полоснуло ярким светом. Мастер сощурился.

– Выключи! – раздражённо рявкнул он.

– Да пожалуйста, – обиженно буркнул Икар, и свет потух, возвращая квартире ночной московский полумрак.

Дедал запер дверь и зашаркал в сторону кухни, не особенно заботясь о госте.

– Зачем пришёл? – спросил мастер, споласкивая джезву и вновь включая газ.

– Шёл мимо, подумал, что тебе может быть грустно, и ты захочешь со мной выпить.

– Кофе будешь?

– С коньяком?

Дедал молча открыл кухонный шкафчик и достал бутылку «Hennessy».

– Отлично! – оживился Икар. – Тогда буду. Только лучше без кофе.

Как всё предсказуемо. Мастер тяжело вздохнул и достал бокал к бутылке.

Потом подумал, достал второй бокал и выключил газ. В конце концов, какого хрена? Работать сегодня всё равно не получится.

– Вот это дело, – оживился Икар и с ловкостью фокусника вскрыл бутылку.

Коньяк струёй побежал в бокалы. В темноте ночной кухни он казался чёрным, как вода Стикса.

– Живы будем, не помрём! А помрём, так возродимся! – бодро поведал Икар, звякнул бокалом о бокал Дедала и одним глотком влил в себя содержимое бокала.

Дедал поморщился, пригубил напиток и принялся греть бокал в ладони. Ни люди, ни боги не меняются. Казалось бы, за тысячи лет, прожитые в этом мире, можно было бы научиться смаковать удовольствие, так нет, этот балбес продолжает хлебать полной ложкой, не разбирая вкуса. Как ребёнок, перед которым положили коробку конфет и отвернулись. С другой стороны, Икар был таким всегда и с первыми крыльями на этом погорел во всех смыслах. И что, научило его это хоть чему-то? Нет.

А он, Дедал, брал от жизни понемногу, стараясь растянуть удовольствие, прочувствовать самые тонкие нюансы, в итоге получал больше. И так тоже было всегда, сколько он себя помнил. И что?

Мастер поднял бокал и втянул в себя всё без остатка одним глотком. Икар, глядя на это, застыл с бутылкой в руке.

– Ты чего это?

– Наливай, – отрезал Дедал. – Ты же за этим припёрся.

– Кризис среднего возраста у древних богов и героев, – ухмыльнулся Икар и разлил коньяк по бокалам.

Мастер снова принялся гонять напиток, поигрывая бокалом в ладони.

– Тебе никогда не было страшно, что нас не станет и ничего после тебя не останется?

– Брось. Наша история уже давно стала бродячим сюжетом. Нас так просто не сотрёшь.

– И тебе этого достаточно?

– А что ещё? – удивлённо приподнял брови Икар.

– Мы ведь никуда не двигаемся. Застыли на одном месте. Мир меняется, а мы бултыхаемся в нём, ничего не меняя. Подумай, чего бы могли добиться боги с их возможностями. Как мог бы измениться наш мир. Какое многообразие новых миров могло бы возникнуть, если бы высшие направляли свои силы не на грызню друг с другом и не на пустое поддержание своего реноме. Представь, к чему мы могли бы прийти, если все эти силы и средства направить на созидание нового, а не на удержание накопленного под своей задницей.

Икар лишь пожал плечами:

– Каждый думает в первую очередь о своей заднице. Боги и смертные в этом плане совершенно одинаковы.

– Но я не такой.

– И кто тебе мешает менять мир?

– Они грызутся между собой, – упрямо повторил мастер. – Я, мои идеи, мои изобретения – для них только инструмент в достижении цели.

– Делай, что должно, и будь что будет. В конце концов, останутся не дрязги, а идеи и изобретения. Вряд ли кого-то взволнуют старые скандалы. Скандал – как рыба, актуален, пока свежий, – сверкнул улыбкой Икар – У меня есть для тебя лекарство. Давай выпьем ещё по одной и пойдём по бабам.

Икар выглядел сильным и уверенным в себе. Он по-прежнему был молод, по-прежнему хлебал полной ложкой, не особенно задумываясь о последствиях. Дедал почувствовал раздражение и снова одним глотком опрокинул в себя содержимое бокала.

Выпитый таким манером коньяк не имел ни изысканного вкуса, ни многогранного послевкусия. Зато он тёплым комом грохнулся в желудок и вызвал совсем иной эффект. Дедал ощутил, как тело наполняется дурной силой. Поднялся из-за стола.

– Пошли.

– Вот это поворот, – радостно выпалил Икар и, подхватив со стола бутылку, полный сил почесал на выход.

– Только там Герканова охрана? – напомнил мастер, натягивая сапоги.

– Поднимемся на крышу, выйдем через дальний подъезд, – беспечно сообщил Икар.

На крышу они вышли без проблем. Чердак оказался запертым, но испытателя это не смутило, он просто высадил хлипкую дверь плечом. На крыше было свежо. Накрапывал дождик, холодный ветер срывал и уносил куда-то пожухлые листья. Дедал поёжился, голова на свежем воздухе заработала лучше, и в ней возникли параноидальные мысли.

– Не нравится мне это.

– Что? – не понял Икар.

– Дождь, – мрачно заметил мастер.

Икар пожал плечами и зашагал по металлической крыше, шаги его громыхали так, будто сошёл с пьедестала и топал куда-то памятник. Дождь, кажется, начал усиливаться. Чердачная дверь крайнего подъезда оказалась вовсе не заперта, так что в этот раз ломать ничего не пришлось. Они спустились вниз, выскочили из подъезда, прошмыгнули вдоль стены и скрылись за углом.

– Отличная у Геркана охрана, – азартно подмигнул мастеру Каров.

– Не нравится мне это, – мрачно повторил Дедал.

Дождь теперь и в самом деле усиливался буквально на глазах, пока не полил во всю мощь, нещадно нахлёстывая по лицам.

– Надо же, какая неожиданность, – фыркнул Икар. – Осенью в Москве – и вдруг дождь.

Словно в ответ в небе полыхнуло молнией, через долгую паузу завозилось, заворчало утробно отголоском грома.

– Гроза поздней осенью в Москве – тоже норма?

– Случается, – кивнул Икар, но помрачнел, явно сообразив, что так напрягло мастера.

– За мной, – скомандовал Дедал и с неподобающей его возрасту прытью метнулся через двор, подальше от освещённого проспекта.

– Бабы, я так понимаю, отменяются, – на ходу полюбопытствовал Каров, легко поравнявшись с мастером.

– Правильно понимаешь.

– Может, вернёмся? Там Геркановская охрана.

Дедал не стал тратить слов, лишь красноречиво поглядел на испытателя, заставляя заткнуться. Дыхание лучше поберечь. А что до приставленных Герканом бодигардов… если они вдвоём в поддатом состоянии так легко улизнули из-под носа этой охраны, то что эта нелепая охрана сможет противопоставить отцу богов и людей?

А в том, что его нашёл Зевс, мастер уже практически не сомневался. Снова полыхнуло и спустя несколько секунд загрохотало. На этот раз полноценно.

– Громовержец гневается, – весело крикнул на бегу Икар. – Может, тебе стоит с ним поговорить?

– Пошёл ты в жопу вместе со своими разговорами, бабами, богами и их папашей, – пропыхтел Дедал.

Он помаленьку начал выдыхаться. Да и бежать было некуда. Куда убежишь от Зевса, если он рядом, а ты на своих двоих?

Икар мчался следом могучими скачками. Он наконец замолк и перестал лыбиться. Из темноты, преграждая дорогу, выскочил заборчик – металлическая решётка с табличкой о ремонтных работах. Мастер вильнул, словно заяц, и побежал в обход, не разбирая уже дороги.

Паника накрыла с головой, затмевая разум. Так нельзя.

Дедал сбавил скорость, постарался выровнять дыхание, но только закашлялся. Гром гремел уже почти над самой головой. Может, конечно, это просто гроза, но, когда на тебя охотится Громовержец, такие совпадения маловероятны. А если это Зевс, бежать бессмысленно, возвращаться и прятаться тоже. Разве что попытаться уехать.

– Давай назад дворами к дороге, – распорядился Дедал. – Поймаем такси.

Икар коротко кивнул, но от подначки всё же не удержался:

– И зачем я к тебе пришёл? Мог бы пройти мимо и напиться в одиночестве. Догоняй.

С этими словами он метнулся между домов и запаркованных машин с такой скоростью, что Дедал мгновенно отстал. Испытателя мастер нагнал уже на проспекте. Каров стоял на обочине, распахнув дверцу жёлтого такси, и по пояс скрылся в салоне, разговаривая с водителем.

– Давай назад, – бросил он Дедалу, выныривая из салона и распахивая перед ним заднюю дверцу.

Мастер с разбегу прыгнул в машину и…

Дальше всё произошло слишком быстро, буквально за доли секунды.

Кто-то сильно пихнул его в бок, впечатывая в противоположную дверцу. Он подумал было, что это Игорь, но Каров остался на обочине – бесконечно долго, словно в замедленной съёмке, он бесчувственным мешком оседал на асфальт.

Хлопнула дверца, отрезая от мастера Икара.

Внутри у Дедала всё оборвалось.

Он попытался сфокусировать взгляд на том, кто сел рядом, но вместо этого увидел кулак. Лицо обожгло болью, перед глазами вспыхнули мириады искр, голова закружилась, всё поплыло, и мастер почувствовал, что проваливается в небытие. Последнее, что он услышал, был спокойный, мягкий, сильный, как у доброго великана, голос:

– Поехали.

Часть третья

Сумасшедшая зима

Глава 21

Маэстро сгинул. Да здравствует маэстро!

У вас случаются идиотские мечты? Ну такие, чтобы всякий, с кем вы ими поделитесь, смотрел на вас как на умалишённого и крутил пальцем у виска? Вот у меня лично таких мечтаний было два за всю жизнь. Во-первых, мне очень хотелось инсценировать свою смерть и посмотреть на реакцию: кто придёт, кто проигнорирует и самое главное – кто что скажет. Очень было бы любопытно послушать дифирамбы от тех, кто меня ненавидел, а ещё интереснее – услышать гадость от тех, кто клялся в любви и вечной дружбе. Во-вторых, я очень хотел бы жениться первого апреля, день в день, пригласить на свадьбу всех, кого знаю, и поглядеть, кто придёт.

Вот так! Теперь можете считать меня гадом, закрыть книжку и дальше не читать, но я, по крайней мере, честно признался в своих низменных желаниях. Кроме того, мечты эти всё равно никогда не сбудутся. Для инсценировки собственной кончины я слишком ленив, а жениться первого апреля у меня не получится по определению.

Мы с Алей зарегистрировали свои отношения в первый день зимы. Не было ни подготовки, ни обширных планов, ни разговоров про то, что замуж выходят один раз в жизни и сделать это надо так, чтоб запомнилось – не хуже чем у других. Ничего такого. Мы просто сели в мою машину и поехали в ЗАГС, где нас тут же и… не расписали.

Массивная тётка с макияжем, нанесённым, кажется, лет тридцать назад, когда такое было в моде, снисходительно покачала головой:

– Сегодня я вас не распишу. Есть закон, есть процедура. Подаёте заявление, мы рассматриваем в течение тридцати календарных дней. У вас как раз будет время проверить свои чувства. Потом, если не передумаете…

– Мы не передумаем, – перебил я, стискивая пальцы Алины в своей руке. – А сегодня никак нельзя?

Тётка придавила меня к стулу, на котором я сидел, укоризненным взглядом:

– Молодой человек, вы же не в кино. Тридцать календарных дней. Это закон. Он для всех одинаковый.

Однако строгость одинакового для всех закона компенсировалась необязательностью его исполнения. Тётка всё с тем же суровым видом легко приняла некоторое количество денежных знаков, хмуро поведала, что вообще-то в некоторых случаях могут быть исключения, например, если невеста беременна, или если жених военный и должен срочно отбыть в часть, ну, или если кто-то из брачующихся смертельно болен…

Я ничем не болел, в воинскую часть не отъезжал, и Аля пока ещё не была беременна, но вовремя подсунутые купюры сделали своё дело. Тётка зачитала нелепую дежурную тираду про семейный корабль, пускающийся в какое-то плаванье, нам выдали свидетельство, и мы вышли на улицу мужем и женой. И после всего, что я натворил, это было чудом. Не божественным фокусом с перемещением денег со счёта на счёт и вина в пространстве, а настоящим чудом.

– Предлагаю отпраздновать, а потом взять билеты и улететь на неделю.

– Куда?

– В Таиланд, на Кубу, в Доминикану, на Тенерифу… Где там сейчас тепло?

Аля улыбнулась:

– А как же работа?

– Подождёт. Мы и так впереди планеты всей. Так что? На Тенерифу? Или в Доминикану?

Мы шли от ЗАГСа к машине, взявшись за руки, и меня снова переполняло счастье. Впрочем, счастливым я себя чувствовал недолго. У машины нас ждал Геркан.

– Вы как здесь? – растерялась Аля, увидав деньгодателя там, где его не могло быть по определению.

– Вас жду, – Георгий Денисович был хмур, раздражён и явно не собирался казаться милым. – Садись, возница, поехали.

– Мы, вообще-то, только что поженились, и в наши ближайшие планы общение с тобой не входило, – сказал я без намёка на пиетет.

– Мы только что оказались в глубокой заднице, – прорычал Геркан таким тоном, какого за ним никогда прежде не замечалось. – Так что мне всё равно, что там у вас в планах. Как сказал один ваш беллетрист: «Карету мне, карету!»

Спорить с разгневанным богом посреди улицы было небезопасно и уж точно бесполезно. Я отпер машину, сел за руль. Геркан безо всякого стеснения плюхнулся на пассажирское сидение, и Алинке пришлось устраиваться сзади.

– Куда едем?

– Не знаю, – прорычал Георгий Денисович. – Ты мне скажи.

Отлично! Ситуация начинала попахивать абсурдом, что меня уже давно

перестало удивлять, когда речь шла о богах.

– Ты, может быть, поделишься тем, чего я не знаю? – поинтересовался я у Геркана.

Полубог уставился на меня как на глухого, потом будто вспомнил, что я не читаю мысли, и заговорил как с ребёнком:

– Мертвицкий пропал.

– Кто такой Мертвицкий? – подала голос Аля с заднего сидения.

– Как пропал? – практически одновременно с Алей спросил я.

Геркан не удосужился даже повернуть голову в сторону заднего сидения, зато очень красноречиво посмотрел на меня. От прямого хамства он воздержался, но взгляд полубога буквально вопил: «Возница, объясни своей женщине, что ей лучше молчать!»

От Али секретов у меня теперь не было, но рассказать я ей успел далеко не всё. История с Дедалом прошла мимо.

– Я тебе потом расскажу, – мягко сказал я жене и снова повернулся к Георгию Денисовичу: – Так что значит это твоё «пропал»?

– То и значит, – Геркан буквально извергал раздражение. – Вечером был в квартире, а утром его там не оказалось.

– А охрана что говорит?

– Ничего не говорит. Говорит – вечером к нему заходил Каров.

Ниточка потихонечку начинала разматываться.

– А Каров что говорит?

– Ничего не говорит. Они хотели выпить, слиняли из-под охраны, потом бежали от… старика. А потом Карову проломили голову, а Мертвицкий пропал.

Манера Геркана делиться важными деталями начинала раздражать.

– Может, ты уже расскажешь всё, что знаешь?

– Его забрал старик! – бешено выпалил полубог.

– С чего ты взял?

– Каров говорит, была гроза! Это первый признак.

– Это значит…

– Это значит, что они не поверили в наше прикрытие. Это значит, что треклятый козёл водил меня за нос. Или старики водили за нос его. Это значит, что крыльев не будет.

Геркан уже практически орал.

То, что Зевс со своей олимпийской компанией обманул моего покровителя, меня не очень удивило. Не последние же дураки эти древние боги, чтобы дать себя так просто облапошить, как планировал это провернуть Геркан. И пропавший Дедал подтверждал это. С другой стороны, этим можно было воспользоваться. Раз наш проект считает ширмой не только сын коровы, но и древние, почему бы не сделать уже ставку на него.

– Успокойся, – притормозил я поток божественного гнева. – У нас же есть наш проект. Мы можем…

– Мы ничего не можем! – возопил Георгий Денисович, растеряв остатки выдержки и брызжа слюной. – Ты что, не понял, возница? Мне нужны мои крылья! Твой проект будет жить, пока идёт работа над крыльями. Не будет крыльев – ничего не будет!

– Но…

– А если тебе что-то не нравится, иди к Нилии и проси её, чтобы она тебе помогала!

В глазах Геркана полыхал фанатизм. Объяснять и доказывать ему что-то не имело смысла. Полубог вёл себя сейчас как капризный ребёнок, у которого отняли игрушку. Возникшая было мысль, что теперь я смогу пропихнуть свой проект в основные, растаяла так же молниеносно, как и возникла. Покровительствующее мне божество балансировало на грани истерики, и теперь нужно было спасать его крылья, чтобы сохранить моё детище, которое в качестве прикрытия имело всё меньше смысла.

Я врубил передачу и медленно встроился в поток, устремившихся в центр машин.

– Куда? – не понял Геркан.

– К Лёньке, – коротко ответил я. – Он работал с Мертвицким. Мертвицкий ему доверял, посвящал во все детали. Возможно, он сможет довести проект до конца без Мертвицкого.

Георгий Денисович заметно успокоился и даже приосанился:

– Вот за это я тебя и люблю, возница. Быстро соображаешь. Поехали!

Мы сидели в привычной забегаловке через дорогу от КБ и пили растворимый кофе. На этот раз Геркан обошёлся без наводящих вопросов. Не то он окончательно взял себя в руки, не то повторять уже рассказанное ему было проще, но говорил Георгий Денисович куда более складно и последовательно, чем в первый раз, и, разумеется, без божественных подробностей. Лёнька выслушал полубога без эмоций, но в глазах его явно читались сомнения, и с каждой новой вводной они крепли всё больше.

– …и теперь, в отсутствие Мертвицкого, мы должны закончить это дело сами, – не терпящим возражений тоном подытожил Геркан. – Я на тебя рассчитываю.

На Лёньку было жалко глядеть, сомнения на лице его сменились полной растерянностью.

– Я не уверен… – пробормотал он, и я понял, что старый приятель сейчас испортит мне всё дело.

– Я уверен, – ответил Геркан. – Ты же посвящён во все подробности. Маэстро без тебя что-то там посчитать не мог, а с тобой двинулся к цели семимильными шагами. Он тебя очень хвалил.

– И всё же я не уверен, что смогу сделать это…

– Не уверен, что сможешь сделать это быстро? – поспешил вмешаться я, воспользовавшись Лёнькиной растерянностью. – Так и не страшно, мы тебя не торопим.

Приятель снова попытался возразить, но ему не дали:

– Что значит «не торопим»? – накинулся на меня Геркан. – Ты не заговаривайся, возница.

Меня гневные вопли Георгия Денисовича давно уже не пугали, а вот Лёнька замялся от такого натиска, на что и был мой расчёт.

– Я хотел сказать, что качество приоритетнее скорости, – успокоил я полубога.

– А, это да, – важно закивал сын коровы.

– Но я только… – снова попытался втиснуться со своим мнением Леонид.

– Значит так, – хлопнул ладонями по столу Геркан. – Ты продолжаешь работать над «Крыльями». Всё, что необходимо, будешь получать сразу. Не стесняйся. А ты, – повернулся он ко мне, – возьмёшь его к себе вместе с лабораторией. Выделишь им необходимые площади и оборудование.

– Где? – не понял я.

– У себя. Ты же там ведёшь свои разработки? Вот и новый мастер пусть там свои разработки ведёт.

Такой поворот в мои планы не входил.

– Ноя…

– У нас недостаточно места и мощности для ведения двух проектов, – вмешалась Аля.

На этот раз Геркан удостоил её беглого взгляда, затем посмотрел на меня, как тогда в машине, мол, если я позволил ей находиться рядом, это не значит, что я стану с ней разговаривать.

– Найдёте и место, и мощности.

– Это не совсем целесообразно – помещать в одном пространстве и проект и шир… И второй наш проект, – попытался воззвать к логике я.

– Я сказал, и так будет, – упёрся Геркан. – Пусть лучше он работает под твоим присмотром, чем в этом неконтролируемом режимном гадюшнике. Всё!

Геркан поднялся из-за стола и обвёл нас победным взглядом:

– Маэстро сгинул. Да здравствует маэстро! Работай, инженер, я в тебя верю.

И он, не прощаясь, зашагал к выходу. Лёнька схватился за голову. Стоило только Георгию Денисовичу скрыться за дверью, как он накинулся на меня:

– Ты что наделал? Я же не смогу!

– Сможешь. У тебя же осталась проектная документация.

– Ты издеваешься? – взвился Лёнька, не имевший возможности перечить Георгию Денисовичу и выплёскивающий теперь на меня все скопившиеся эмоции. – В этой документации чёрт ногу сломит. Мертвицкий понимал, что к чему, но он гений!

– Ты тоже гений. Там же все расчёты твои.

– Нет, ты точно издеваешься! Там моего только расчёты и есть. А в его записях я не разберусь. В них даже китайцы не разобрались.

– Где китайцев полтора миллиарда, там русский – гений, – попытался отшутиться я.

– Расскажи это моему деду по маминой линии, – пробурчал Лёнька, теряя запал. – Марк Давидович-таки бы громко посмеялся.

– Не переживайте вы так, – вмешалась Аля. – В конце концов, нам не нужно доводить проект вашего Мертвицкого до логического завершения. Можно изобразить активную деятельность и потянуть время, пока мы не запустим наш конвейер, а там уже никто никого ничем не сможет шантажировать.

Я посмотрел на жену, даже при том, что она так и не была посвящена в детали проекта Мертвицкого, суть она уловила на сто процентов. И права она была примерно в той же процентовке. Неважно, что будет с крыльями потом. Главное – запустить наше производство. Когда мы взорвём рынок, Геркан уже не сможет сказать, что не будет ничего, если не будет крыльев. Потому что мы и наш продукт уже будем. Правда, мы всё равно будем зависеть от Геркана в плане миниатюризации комплектующих, но не дурак же он, чтобы из чистого каприза своими руками душить курицу, которая не только несёт золотые яйца, но и его самого возносит на Олимп.

Лёнька тоже таращился на мою супругу как на восьмое чудо света.

– Это Алина, – представил я.

– Я знаю, – отозвался Лёнька.

– Моя жена, – продолжил я представление.

У одного моего знакомого жили шиншиллы, как-то они подрались в клетке, в результате чего у одной вывалился глаз. Лёнька сейчас готов был повторить судьбу бедной зверюшки, причём рисковал он двумя глазами.

– Вы как… Когда успели?

– Сегодня утром, – Аля положила мне голову на плечо. – Хотели устроить медовый месяц на неделю, но, кажется, Тенерифа отменяется.

– Сумасшедшие, – пробормотал Лёня.

Я поднялся из-за стола и хлопнул приятеля по плечу:

– Точно. Предлагаю за это выпить. Только не здесь.

Глава 22

Ничего личного, только бизнес

В помещении было темно, промозгло и пахло плесенью. Как в подвале какого-нибудь средневекового замка. Дедал открыл глаза и огляделся. Так и есть: стены и пол комнатёнки представляли собой грубую серую каменную кладку, а свет в каменный мешок попадал из крохотного оконца под низким потолком.

Напротив окошка темнела массивная дверь. Проверить, заперта ли она, возможным не представлялось. Дедал сидел на стуле, и руки его за спиной были скованы наручниками.

Ко всему до кучи болел нос и кружилась голова.

Отлично! Что дальше? Орать и звать на помощь бесполезно. Вряд ли придёт кто-то, кроме тех, кто его здесь пристегнул. Дать понять похитителям, что он пришёл в себя? Успеется.

Дедал повертел кистями рук, убеждаясь, что на запястьях металлические браслеты, и снова оглядел окружающее пространство уже с поправкой на имеющиеся знания.

Оконце под потолком размером с кроличью нору. Даже если он до него доберётся, в него ему ни в жисть не протиснуться. Дверь, похоже, заперта, и эту выбить так просто, как чердачную на крыше сталинки, не выйдет.

Искусственного освещения нет. Мебели нет. Воды нет. Еды нет. Даже дырки в полу или ведра, чтобы справить естественную надобность, нет. Выходит, долго его здесь держать не собираются.

Остаётся вопрос: кто его похитил? Господин Лун со своими узкоглазыми последователями? Сомнительно. Вряд ли место его заточения имеет что-то общее с китайской архитектурой. Хотя Великую Стену не из пенобетона строили. Зевс? Разразившаяся перед похищением гроза активно наталкивала на мысль об отце богов, но тот тоже предпочитал иные интерьеры. Оставался ещё один вариант: некая третья сила, возможно, даже случайная – вот только в случайности Дедал не верил.

Лязгнул замок, дверь со скрежетом пошла в сторону. Мастер молниеносно обмяк, уронил голову на грудь и закрыл глаза. Дверь отворилась, а потом, судя по повторившемуся скрипу, закрылась. Протопали тяжёлые шаги. Всё замерло, и Дедал почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд.

– Притворяться неумно, я вижу тебя насквозь, полумерок, – голос был могучим, но мягким, и показался знакомым.

Мастер открыл глаза и поглядел на вошедшего. Перед ним стоял огромный лысый бородатый мужик с некрасивым лицом и грустными глазами. Громадные плечи, мощные натруженные руки, широкие скулы, раздувающиеся, словно у взъярённого быка, ноздри – он весь был словно высечен из куска скалы.

– Здравствуй, Амфигей[19]. С чего это вдруг я стал полумерком?

– А как прикажешь называть тебе подобных, Дедал? Уже не смертные, ещё не боги. И никогда богами не станете.

Дедал усмехнулся. Тирада про полумерков в устах Гефеста звучала особенно забавно. Богу-кузнецу не повезло по рождению. Он явился на свет хромым на обе ноги, за что, как говорили, был сброшен с Олимпа собственной матерью – Герой. Мир, однако ж, оказался не без добрых богов. Гефеста приютила в своих владениях Фетида. У неё, на дне морском, он прожил многие годы, освоив и совершенствуя кузнечное дело. В этом мастерстве Гефест достиг небывалых высот. Как изваяния Дедала принимали за живых людей, так выкованные Гефестом птицы, животные, люди, казалось, жили собственной жизнью.

Но, доводя до безупречности своё мастерство, Гефест думал не о высоком искусстве, а о приземлённой мести. Уже в ту пору возникло понимание, что месть, как и вино, хороша тогда, когда её выдержали. Хромой на обе ноги бог-кузнец не торопился: он выковал изысканный трон, каких не видели ни до, ни после, украсил его тончайшей ковкой и отправил на Олимп матери в подарок.

Гера была покорена; сидеть на таком произведении искусства ей ещё не доводилось, что она тут же и исправила. Вот только трон оказался с секретом: из потайных полостей в поручнях и ножках выскочили спрятанные оковы и лишили жену Зевса возможности двигаться. Месть свершилась и удалась на славу. Зевс был в бешенстве. Жена, прикрученная к стулу, способна вызвать улыбку и может на какое-то время даже стать поводом для шуток. Только очень скоро стало не смешно, а никто из богов не смог разомкнуть хитрых оков, более того, никто из них не смог уговорить Гефеста подняться на Олимп и освободить Геру.

Никто, кроме Диониса. Хитрый Вакхий был верен себе, он не стал вести с кузнецом задушевных разговоров и разводить дипломатию. Он попросту напоил Гефеста и пьяного приволок пред Зевесовы очи. Гера признала пьяного отпрыска, Зевс клятвенно разрешил сыну просить всё, что тот пожелает. И всеобщее примирение завершилось освобождением мамы Геры из плена чудо-кресла.

Гефест же, в конечном итоге, был признан богом, и ему позволили остаться на Олимпе. Здесь Амфигей занялся тем, что умел, и тем, что ему нравилось. Именно он возвёл все постройки на Олимпе, он ковал Зевсу его не знающие промаха молнии. Вот только полноценным божеством в глазах других богов он так и не стал, навсегда оставшись хромым на обе ноги кузнецом.

А потом Прометей стянул у Гефеста священный огонь. Зевс, как водится, погромыхал, выпуская гнев. Прометея изловили и приковали к скале. Причём роль палача пришлось в своё оправдание исполнять обоюдо-хромому кузнецу.

Гефест был зол на Прометея за воровство и за то, в каком свете этой кражей его, приставленного к священному огню, выставили перед отцом-громоверж-цем, так что бога-похитителя огня он приковывал к скале без особого сожаления. Но злость проходит, а содеянного не воротишь. И это деяние превращало кузнеца в заплечных дел мастера, что отношения к нему других богов не улучшило. И хотя он по-прежнему жил на Олимпе и почитался как бог, окружающие поглядывали на него как на хромоногого палача – уродца во всех смыслах.

С изменением законов мироздания отношение к Гефесту осталось прежним. Места среди пантеона он не нашёл, но продолжал служить. При этом особой разборчивостью он не отличался. Ходили слухи, что однажды кузнец опустился даже до служения смертному. Впрочем, маловероятно, что Гефест находился в подчинении у смертного сейчас.

– Значит, всё же Зевс, – заметил Дедал. – Это ведь он велел тебе меня схватить?

Кузнец не ответил. Он разложил принесённый с собой раскладной столик, поставил его перед Дедалом и водрузил на него кожаный свёрток.

– Не о том думаешь, полумерок, – проговорил Гефест, разворачивая свёрток и являя на свет набор весьма неприятных на вид инструментов, напоминающих не то о кабинете дантиста, не то о квалифицированной казни времён средневековой Англии. – Не те вопросы задаёшь.

– А о чём ещё тебя спрашивать? Как ты дошёл до жизни такой?

Гефест легко поднял Дедала вместе со стулом и оттащил к дальней стене. О том, что в стену за его спиной вбиты металлические кольца, мастер догадался лишь тогда, когда его отцепили от стула и пристегнули, подвесив на этих самых кольцах.

– Что-то мне это напоминает, – сердито пробурчал Дедал. – Только птички не хватает.

– Здесь есть крыски, – без тени иронии отметил кузнец, – думаю, их тоже можно покормить печёнкой.

Движения Гефеста были будничными, да и вид он имел такой, будто выполнял нелюбимую рутинную работу.

– Ты же понимаешь, что смертью меня пугать бессмысленно?

– Не суетись, полумерок, задачи тебя убить нет. И калечить тебя никому не нужно.

– А что нужно?

– Ты должен понять, на кого можно работать, а на кого нельзя. Собственно, задачи объяснять тебе правила тоже нет, ты и сам всё знаешь. Что положено богам – не положено полумеркам. Места в пантеоне расписаны, и никто туда не влезет без разрешения стариков. Ни ты, ни твои хозяева с твоей помощью или без неё – никто. Так что от тебя нужно лишь подчинение.

В глазах потемнело. Вот именно поэтому мастер не хотел иметь никаких дел с богами. Молодые жаждут пролезть на Олимп, старые не желают делиться местом, а он… Он по большому счёту лишь средство. Для всех. И для Геркана, которому наплевать на его изобретение, и для Зевса, который не позволит создать новые крылья и запустить их в массовое производство. Разве что умение летать, подаренное человечеству, будет выгодно самому Громовержцу. Но отец богов и людей стар, ленив и предпочтёт не рисковать. Зачем ему осваивать новые горизонты, когда он прекрасно кормится с окученной поляны? А позволить кому-то другому шагнуть за горизонт он тоже не может – а вдруг родится конкурент?!

Таким образом, старые боги напоминали собаку, лежащую на сене, – сама не ест и другим не даёт.

– Кому я должен подчиниться? – мрачно полюбопытствовал Дедал. – Зевсу?

– Что ты прицепился к Громовержцу, полумерок? – врать Гефест умел плохо, уходить от неудобных вопросов – и того хуже, потому злился. – Можешь посвятить свои крылья Аполлону, тебе не впервой.

– Это было давно, Гефест. Мир тогда был другим. Я тогда был другим. И ты тогда ещё был художником. Помнишь? Ты мог выковать ветер, что обретает жизнь. А теперь? Посмотри на себя.

На некрасивом лице не дрогнул ни один мускул, лишь глаза стали грустнее:

– Ничего личного, полумерок, – мягко произнёс Гефест, – только бизнес.

Толстые пальцы кузнеца выудили из свёртка нечто, напоминающее каминные щипцы. Инструмент в могучей лапище Гефеста казался изящным. Дедал почувствовал, как его берут за пристёгнутую к стене руку, и приготовился к боли. Металл с хрустом сдавил палец, не то ломая кость, не то вовсе отрывая фалангу. Дедал до скрежета стиснул зубы, но сдержать крик боли всё равно не сумел. Кисть пульсировала, по руке побежала горячая струйка.

На своего мучителя он смотрел со злостью. Злило не то, что бог-кузнец его похитил, не то, что пытал его, нет. Обида, которая крепла внутри у мастера, была личной, но совсем другого толка. Злило то, что творец, умевший создавать великое, отказался от своего дара. Более того, отказавшись сам, теперь пытался калёным железом вырвать желание творить у другого.

Гефест буднично поглядел на перекошенное лицо мастера, оценивая качество собственной работы, и, вероятно, остался удовлетворён.

– Ты же понимаешь, что это может продолжаться бесконечно долго, полумерок?

Дедал понимал. Да и в самом деле, чего проще – посвятить крылья пусть даже Аполлону? Мастер снова создаст великое, Аполлон будет благодарен, все будут довольны. Только всё величие изобретения падет прахом, если в итоге никто не полетит. А богам ведь не нужны ни крылья, ни люди, способные к полёту.

– Ты же был художником, Амфигей, – сквозь зубы процедил Дедал, готовясь к бесконечной пытке.

Время потеряло смысл. Сколько прошло с того момента, как Гефест приковал его к стене, – час, день, неделя, месяц? – Дедал не смог бы ответить на этот вопрос, даже если бы кто-то спросил его об этом. Но, кроме кузнеца, задавать здесь вопросы было некому. А Гефест не был настроен на разговоры, он добивался одного единственного ответа, все остальные ответы и вопросы были ему не интересны.

Стараниями палача мастер превратился в комок измученной плоти. Сперва его бросало то в жар, то в холод, хотелось пить, казалось, глотка пересохла до самого желудка, временами мастер начинал задыхаться. Потом все ощущения пропали, оставив место для одной только боли. Боль вспыхивала по всему телу, она тянула, ныла и снова взрывалась протуберанцами, раздирая истерзанные члены.

Перед глазами всё плыло и туманилось. Порой подвал таял в темноте, и из неё выступали знакомые и незнакомые места, наполненные светом. Там были знакомые и незнакомые люди и боги. Мастер не сознавал, что бредит, он разговаривал с видениями, и они говорили с ним о том, что давно осталось в прошлом, или о том, что могло бы произойти в будущем, но никогда – о настоящем. Это казалось Дедалу странным, он пытался перевести разговор на происходящее сейчас, но видения замолкали, растворялись в воздухе, вместо них снова возникали серые камни подвальных стен. А вместе с подвалом возвращалась боль, убивающая все чувства и мысли.

Приходил и уходил Гефест, только боль никуда не девалась. Дедал застыл в ней, словно муха в янтаре. Вокруг, должно быть, что-то происходило, но внутри не менялось ничего, кроме тональностей и оттенков бесконечной вязкой боли. А потом что-то случилось. Голова очистилась для мысли, и мысль эта возникла не в бреду, а наяву в проклятом подвале. Она была простой до примитивности, но существенной, хоть и укладывалась в три слова: «Гефест не пришёл».

И хотя физически легче не стало, мастер испытал невероятную смесь облегчения и надежды. Должно быть, так же чувствовал себя Прометей на скале, когда его истерзанную печень вдруг перестали клевать по расписанию. Неважно, почему не явился палач. Неважно, что будет дальше. Важно только, что это дальше стало возможным. И от осознания этой возможности Дедал ощутил, как по небритым щекам потекли слёзы.

Радость была недолгой. Скрипнула дверь. В груди мастера что-то оборвалось. Он заморгал часто-часто, отгоняя слёзы и готовый встретить взглядом своего мучителя, но вместо обоюдо-хромого кузнеца увидел перед собой умиротворённое лицо с раскосыми глазами.

– А ты что здесь забыл, господин Лун? – поинтересовался Дедал у видения.

– Пришёл забрать вас отсюда, господин Мертвицкий. Если, конечно, вы не хотите провести здесь остаток вечности, – качнулся в поклоне китаец. – У нас по-прежнему большие планы на вас и ваши крылья.

– Сейчас придёт Амфигей и подвесит тебя рядом.

Дедал привычно перевёл разговор на настоящее, чтобы развеять видение. Но Лун не развеялся, только покачал головой:

– Гефест не придёт. Во всяком случае, в данный момент это не представляется возможным, господин Мертвицкий. Я воспользовался рецептом Диониса, и теперь ваше божество спит, так как сон – лучшее средство от алкогольного отравления.

– Ты напоил Гефеста? – прохрипел мастер.

– Я лишь изучил подробности биографии и характера кузнеца и воспользовался проверенной методой. Сейчас он пьян и спит. Если желаете, мы можем этим воспользоваться. Но мне необходимо ваше согласие на сотрудничество. Впрочем, если нет – я всё пойму и оставлю всё как есть. Через пару часов Гефест проспится и…

– Отстегни меня, – оборвал поток вежливого издевательства Дедал.

Господин Лун привычно качнулся в лёгком поклоне, достал ключи и принялся ковырять замки наручников.

Тело оказалось тяжёлым и неповоротливым, отстёгнутые конечности отказались повиноваться, и мастер мешком повалился на пол.

– Вы сможете идти, господин Мертвицкий? – донёсся откуда-то сверху голос китайца.

Дедал хотел ответить, но перед глазами снова всё расплылось, и он провалился в небытие.

Глава 23

Последний из нартов

Щёлкнуло, и непомерно огромная створка ворот поползла в сторону. За забором обнаружилась солидных размеров парковка. У ворот стояла даже не будка, а домик охраны. Свободно, как в лесу, росли сосны. Между высокими деревьями петляли дорожки, уложенные заковыристой тротуарной плиткой. Снега вокруг при этом лежало ровно столько, чтобы не поморозить газон. А дорожки и парковочная площадка были и вовсе вычищены и выскоблены до девственного состояния.

На краю парковочной площадки, под сосной зябко переминался с ноги на ногу Юрий Борисович в дорогих туфлях не по сезону. На плечи поверх мышиного костюма было наброшено дорогое, но неброское пальто.

Охранник распахнул дверцу, и Сырдон выбрался из машины.

– Вы опаздываете, – сдержанно приветствовал Юрий Борисович, но за сдержанностью этой скрывалось нервное напряжение.

– Ещё нет, – отозвался старик. – Минуты через три начну.

– Идёмте, – сухо бросил Юрий Борисович и, не оборачиваясь, размашисто зашагал к возвышающемуся за соснами особняку.

Нарт брёл следом, краем глаза ловя развешанные тут и там компактные камеры видеонаблюдения. На входе в дом, вопреки ожиданиям, никто не проверял. Бдительная охрана осталась снаружи, и камер как будто тоже не было. В огромном вестибюле их встретила милая приветливая женщина лет пятидесяти, уютного домашнего вида.

– Раздевайтесь. Тапочки. Рустам Ашурханович вас ждёт.

Кабинет хозяина дома более всего напоминал дворцовую залу галантного века. Одна стена от пола до потолка была укрыта книжными стеллажами, вторая смотрела на улицу высокими окнами. Впрочем, теперь окна были занавешены и мягкое освещение давали лишь настенные светильники да огонь в камине.

Сам Рустам Ашурханович – грузный немолодой человек – сидел перед камином в необъятном кресле, больше напоминавшем трон из фэнтезийного кинофильма, и смотрел на пляшущие языки пламени. На вошедших он даже головы не повернул.

– Я о тебе много слышал, – голос хозяина был вкрадчивый с гипнотизирующими нотками. Так мог бы звучать старый, матёрый, прошедший через всё крокодил, если бы только крокодилы умели разговаривать.

– Не смогу ответить тем же. Я о вас слышал немного.

Оставшийся у дверей Юрий Борисович, кажется, окаменел и перестал дышать. Рустам Ашурханович, напротив, пришёл в движение. Во всяком случае, повернул голову и с интересом посмотрел на старика в простой белой рубахе навыпуск с чёрным чехлом, заменившим потёртый рюкзак, в руке. Сырдон глядел старому крокодилу прямо в глаза безо всякого стеснения и ехидно ухмылялся.

– Как тебя? – словно запамятовав, поинтересовался хозяин.

– Нарт.

– Это что? Псевдоним? Фамилия?

– Просто Нарт.

– Хорошо, просто Нарт, – в голосе Рустама Ашурхановича почудилось одобрение, и Юрий Борисович у двери заметно выдохнул. – Главное в этой жизни – делать своё дело и никого не бояться. Я слышал, ты песни поёшь.

Сырдон ловким движением выудил из кармана чехла компакт диск и протянул хозяину. Тот принял подношение и непонимающе уставился на обложку.

– Нарт и «Дети богов»? Что это?

– Сингл, – поспешил вмешаться Юрий Борисович, – полноценного альбома у них пока нет, только…

Хозяин властным жестом остановил поток красноречия.

– Нарт – это ты. А дети богов где?

– На Олимпе, – в глазах старика плясали озорные искры. – Они же дети богов. Боги горшки не обжигают.

Рустам Ашурханович небрежно отложил диск в сторону.

– На кой мне твоя пластинка? Ты поёшь, вот и пой.

Старик понимающе ухмыльнулся в усы и принялся расчехлять инструмент. Хозяин наблюдал за музыкантом краем глаза, и во взгляде его с каждым движением Нарта нарастал интерес:

– Фандыр?

– Фандыр, – сказал Сырдон.

– Оригинально, – Рустам Ашурханович приглашающе кивнул.

Нарт окинул комнату ищущим взглядом, выбирая место поудобнее, и решительно шагнул к потрескивающему дровами камину. Он встал таким образом, чтобы находиться перед хозяином, но не закрывать тому вид на игривые языки пламени, поднял инструмент и коснулся струн.

Перебор был печальным, на сей раз в нём не было ни бодрости, ни ироничной задиристости. Только какая-то мощная, светлая, потаённая грусть по ушедшей в небытие эпохе, по ушедшим навсегда людям – великой эпохе и великим людям.

А потом Нарт запел и в языках пламени стали грезиться огни далёкой нартской деревушки, и вечерний нихас, и скучающие на нихасе нарты, и старый Сырдон с рогом, наполненным вином в руках…

…Урызмаг замер на секунду и спустил тетиву. Коротко свистнуло, стрела сорвалась и, пролетев сотню шагов, с хрустом расщепила свою предшественницу, торчащую из самого центра мишени. Под одобрительные возгласы Урызмаг опустил лук.

– Чему вы радуетесь, нарты? – в голосе лучшего стрелка сегодняшнего вечера не было ни капли радости от победы. – Поглядите, до чего мы дошли? Мы забыли о доблести, меряемся силой друг с другом только для развлечения.

– Мы побили всех, кто жаждал нас покорить, сломили многих насильников, истребили уигов, – не согласился Хамыц. – О чём ты говоришь, Урызмаг?

– Я говорю только о том, что мужчина, живущий в довольстве, без вызовов становится сытым, ленивым и слабым. А слабость ведёт к бесславной гибели, – сердито пробурчал Урызмаг.

– И где тот противник, которому не стыдно бросить вызов? Назови.

Урызмаг только зыркнул недобро исподлобья и сердито отбросил лук.

– Я назову, – прозвучал насмешливый голос из-под тиса.

Взоры нартов обратились к могучему дереву, под которым устроился Сырдон. Бедовый с едкой усмешкой потягивал вино из рога и, кажется, был весьма доволен всеобщим вниманием.

– Вы, нарты, молитесь богу. А могли бы испытать его силу. Чем не противник для вас? – с насмешкой вопросил Сырдон.

Ответом ему был такой гомон, какого не слышали прежде на нихасе. Бедовый пил вино и упивался затеянной сварой, покуда Урызмаг не вскинул руку, призывая к спокойствию.

– Это глупая шутка, Сырдон, – голос героя звучал напряжённо, но глаза уже блестели азартом. – Даже если б мы захотели бросить вызов богу, никто из нас никогда не видел его. Или, может, ты знаешь, где его искать?

– А зачем его искать? – продолжал забавляться бедовый. – Разгневайте его, он сам к вам явится.

– И чем мы можем разгневать его? – загомонили мужчины.

– Чтоб вы пропали, непонятливые нарты! Перестаньте молиться ему. Поставьте в домах своих высокие двери, чтобы не кланяться ему всякий раз, как входите в жилище. Забудьте его имя, будто его нет и никогда не было. Что может разозлить бога больше, чем неверие?

Последние слова звучали в полной тишине, нарты осмысляли сказанное.

Сырдон поднялся на ноги, осушил рог одним глотком, перевернул его и навесил на тисовый сук.

– Сделаете, как я говорю, и он сам к вам явится. Нет для богов ничего страшнее, чем потеря веры.

И в гробовой тишине бедовый отправился домой.

Но идея упала на благодатную почву. Страсти бушевали на нихасе до поздней ночи. Идти против бога было страшно, но невероятно заманчиво. Победа над таким противником подняла бы нартов до высоты самих богов. И тогда им не было бы равных не только на земле, но и выше.

Сговорившись, нарты порешили забыть имя бога, оставить молитвы, а на другой день принялись менять двери в домах с низких на высокие, чтобы больше никогда и никому не кланяться.

Бог не явился. Прошёл месяц, другой. Нарты, как и прежде, собирались на нихасе, но никто не приходил, чтобы принять их вызов. Пока однажды на нихас не прилетела ласточка. Какое-то время птичка косилась на мужчин чёрной бусинкой глаза и как будто слушала разговоры.

– Послушай, – подсел к Урызмагу Сырдон. – Видишь ласточку? Мне кажется, она слушает наши разговоры.

– Мне кажется, – рассмеялся Урызмаг, – ты перебрал с вином, сын Гатага.

Но хорошо смеётся только тот, кто делает это последним. Не прошло и четверти часа, как посмеиваться выпало Сырдону, потому как ласточка села перед Урызмагом и заговорила человеческим языком:

– Приветствую вас, нарты, – прощебетала птаха. – Меня прислал к вам тот, кому вы поклонялись. Он велел узнать, чем вы обижены?

– Передай богу, – велел Урызмаг, – что мы всю жизнь служили ему, а он ни разу даже не показался нам. Так пускай выйдет и померяется с нами силой.

Ласточка не ответила, лишь взметнулась ввысь и чёрной молнией скрылась в небесной синеве, будто никогда её и не было.

– Мне кажется, ты стал говорить с птицами, – похлопал Сырдон по плечу Урызмага. – Может, тебе стоит отказаться от вина?

– Довольно насмехаться, старик, – отмахнулся Урызмаг. – Мы только что говорили с посланником бога. Сам бог заметил нас.

– Бог прислал к вам крохотную хрупкую ласточку. Думаю, вам стоит подумать об этом, гордые нарты. Какую силу видит в вас бог, если посылает таких посредников, – и, кажется, впервые в голосе Сырдона не было насмешки.

Но на этот раз его никто не услышал.

Снова потянулись дни, недели и месяцы. Нарты ждали, когда бог наберётся смелости и спустится к ним, чтобы померяться силой. Но бога не было. Зато годы один за другим стали неурожайными. Не родила больше хлеб земля, и не родили больше нартские женщины.

Так прошло несколько лет, прежде чем на нихасе снова появилась ласточка. Нарты встретили её голодные, истощённые и уставшие. Деревня, что ещё недавно процветала, теперь будто вымерла. Не горели печи в домах, не паслись тучные стада, не смеялись дети.

– Бог послал меня к вам, – прощебетала птаха. – Чтобы узнать, согласны ли вы, что он осилил вас?

– Согласны, – мрачно кивнул Урызмаг.

– Тогда ответьте, нарты, что делать с вами богу: искоренить ваш род или оставить вам плохое потомство? Подумайте об этом и сообщите единодушный ответ.

Урызмаг стоял перед маленькой хрупкой птичкой и, кажется, старел на глазах. Лицо его осунулось, глаза запали, но в них оставалась мрачная неколебимая воля и спина нарта оставалась прямой:

– К чему нам обсуждать то, что уже обсуждено, – голос Урызмага был тихим, печальным, но сильным и непокорным. – Чем оставить плохое потомство, лучше остаться вовсе без него. Передай богу, что нартам не нужна бесславная жизнь. Мужчины предпочитают долгой жизни долгую славу.

Птичка повернула голову, на Урызмага глянула чёрная бусинка глаза, будто ласточка проверяла его слово на прочность, будто ждала чего-то, от Урызмага ли, или от других нартов.

И тогда нарты молча, один за другим, встали плечом к плечу с Урызмагом. Даже бедовый Сырдон поднялся с другими.

Ласточка не сказала ни слова. Тряхнула хвостом и взвилась в небо.

И больше никто никогда не видел в тех местах ни говорящих птах, ни богов, ни гордых славных нартов…

Печально тренькнули струны. Нарт опустил фандыр. В камине тихо остывали угли, и казалось, что вместе с ними подёрнулись пеплом и догорают дотла горы с заснеженными вершинами, пирамидальные тополя, долина с нартской деревушкой, сами нарты и память о них.

– С ума сойти, – хрипло произнёс хозяин.

– Да, впечатляет, – поддакнул от двери Юрий Борисович.

Нарт ухмыльнулся в усы и принялся с неспешной обстоятельностью убирать в чехол фандыр.

– Мы поддержим, – раздумчиво проговорил Рустам Ашурханович, разглядывая мерцающие в камине угли. – Я лично. Будешь тридцатитысячные залы собирать. На «Евровидение» поедешь. Только есть один момент.

Хозяин поднялся с кресла и тяжёлым взглядом придавил Нарта:

– Всё вот это вот будешь петь с таким же надрывом, чтобы на разрыв, только не про нартов, а про русских.

Нарт медленно, словно стряхивая пригвоздивший его взгляд хозяина, расправил плечи.

– Я не буду петь про русских.

Юрий Борисович у двери снова превратился в соляной столп.

– Ты что, не патриот? – голос Рустама Ашурхановича завибрировал, в нём появились рычащие нотки.

– Патриот, – старик закинул на плечо чехол с инструментом и едва ли не впервые без улыбки поглядел на хозяина. – Поэтому буду петь про нартов.

– Да кому нужны твои нарты? Кто они такие?

– Великий народ.

Рустам Ашурханович побагровел от злости, казалось, ещё мгновение и раздавит музыканта как назойливое насекомое.

– Ты в какой стране живёшь?

– Это неважно, – спокойно ответил Нарт. – Про русских должны петь русские. А я нарт, пою про нартов.

– Ты понимаешь, от чего сейчас отказываешься? Это совершенно другие возможности. Другие деньги.

– Я уже говорил: я пою не ради денег. Нет таких денег, за которые меня можно было бы купить.

– Нет такого человека, которого невозможно было бы купить.

– А что если я не человек?

Нарт стоял перед хозяином и, откровенно развлекаясь, ухмылялся в бороду, и в глазах старика плясал совершенно не старческий задор.

– Мне только пальцем пошевелить стоит, и на твоей карьере будет поставлен крест. Навсегда. Ты это понимаешь?

– Гордость и глупость, – тихо, так, чтобы слышал только Рустам Ашур-ханович, проговорил старик, – самая большая беда – это глупость и гордость.

– Что? – угрожающе протянул хозяин.

– Мне пора, у меня ещё работа сегодня.

И старик зашагал к дверям. Юрий Борисович преградил дорогу. Нарт обернулся, посмотрел на хозяина так, как взрослый человек смотрит на ребёнка, решившего взаправду угрожать ему игрушечным пистолетом.

Рустам Ашурханович движением руки остановил своего помощника в сером костюме.

– Проводи его, Юра.

Юрий Борисович кивнул и отступил, пропуская вперёд строптивого гостя.

Хозяин неторопливо подбросил в не остывший ещё камин пару поленьев. Когда Юрий Борисович вернулся в кабинет, поленья уже занялись, а Рустам Ашурханович стоял у окна и немигающим взглядом старого усталого крокодила провожал машину, увозящую старика.

– Что думаешь, Юра?

– Таких несговорчивых надо учить. Закрыть ему все площадки, пусть попоёт на улице.

– Думаю, он там уже пел. Нет, Юра, прижми его. Он должен петь про русских. Такие соловьи народы поднимают в едином порыве. И нужно, чтобы он поднимал наш народ. Только наш. Такой дар в современном мире может быть настоящим оружием, и нельзя, чтобы это оружие попало в чужие руки. Ты понял, Юра?

Глава 24

Кризис среднего возраста у древних полубогов

Геркан приуныл.

Нет, для этого вроде бы не было причин. Всё шло неплохо: я перевёз к себе Лёньку со всей его лабораторией, выделил им целый корпус, пусть и небольшой. Рыжий ещё несколько раз встречался с Георгием Денисовичем и после каждого разговора заметно приободрялся. А вот Геркан после каждой новой встречи всё больше впадал в тоску.

Наконец он позвонил мне посреди рабочего дня:

– Приезжай, возница.

– Я немного занят, загляну к тебе вечером.

– Нет, – упрямо протянул Геркан. – Прямо сейчас. Я жду.

– Хорошо, – сдался я.

– И ещё, – добавил он, – приезжай один, это мужской разговор.

С поправкой на пробки в Бутово я приехал через полтора часа и напрягся с порога. Дверь была приоткрыта. Забывчивостью Георгий Денисович не страдал, привычки жить нараспашку за ним тоже не водилось.

Я распахнул дверь и переступил порог. В голове крутилась дурацкая мысль, что в кино таким макаром обычно находят трупы. Звонит так герою его друг, наставник, компаньон или босс, говорит: «Приезжай, это срочно». Герой срывается, мчится на зов, приезжает, а в пустой квартире приоткрыта дверь и гуляет сквозняк по коридору. И вот герой проходит в квартиру, говорит что-то сакраментальное типа: «Ау!» или «Есть тут кто?» – а в ответ тишина. Звучит тревожная музыка, герой проходит в кухню, а там… труп его друга, наставника, компаньона, босса или к кому он там ещё ехал. Лежит на полу холодный, неприятный и таращится на героя стеклянными глазами.

– Тук-тук, – сказал я, на всякий случай погромче, и прошёл в кухню.

Тревожная музыка не зазвучала. Но на меня уставились сразу четыре стеклянных глаза. Трупов, по счастью, не обнаружилось, за античным мраморным столом восседали Геркан с Ленеем, и оба были пьяны до хрустального состояния. Сатир накинул на плечи овчинный тулупчик, рога прикрывала съехавшая на бок шапка-ушанка. Лицо его опухло, блестящие глазки покраснели, как у кролика. Но даже при этом сатир выглядел трезвее собутыльника. Георгий Денисович был, что называется, в хлам.

– А-а-а, возница, – протянул он, – садись, выпей.

– Я за рулём, – отозвался я и сел к столу.

– Ну и пёс с тобой. Чтоб тебе Фобос с Гекатой всю ночь снились.

Геркан подхватил свой бездонный бокал и осушил одним глотком.

– Она ушла…

– Прекрасная эпоха? – уточнил я, припоминая запойные угоны Геркана.

Полубог собрался было что-то ответить, но не смог и только отмахнулся.

– Не-е-е, – проблеял Леней. – Нилия ушла. Маленький Ге-е-еркан сказал, что она виновата во всех ваших бе-е-е-едах и вместо того, чтобы тратить время на своего нарта, могла бы заниматься общим де-е-е-е-елом. Это всем пошло бы на пользу. А она сказала, что маленький Ге-е-еркан сам виноват, потому что нечего играть в игры с древними, с ними надо договариваться, как она. А он сказал, чтоб она заткнулась и вообще, прежде чем ме-е-е-еряться с ним членами, ей бы не помешало сперва член отрастить. А она сказала, чтоб он шёл…

Леней неожиданно смутился и потупил взгляд:

– В общем, она его послала. И сказала, что завтра про её нарта будет знать каждая собака, а маленький Ге-е-еркан может и дальше мерять свой член во всех направлениях.

– И ушла, – пьяно подытожил Георгий Денисович.

– И что? – не понял я.

– И всё, – выдохнул сын коровы.

Меня обдало парами алкоголя, возникло ощущение, что пьянею. Полубог тем временем принялся вертеть в пальцах свой бездонный бокал, играючи наполняя его до краев. От этого зрелища стало не по себе. Страшно даже предположить, сколько он выпил.

– Скажи мне, возница, – снова забормотал Геркан, – зачем всё это?

Он запнулся и посмотрел на меня. Я не стал уточнять, что имелось в виду, да это было и не нужно. Георгий Денисович достиг того состояния, в каком не нужны оппоненты, но необходимы слушатели.

– Вот эта гарпия… эта… ламия… эта ехидна… К чему ей этот нарт? Ведь понятно же, что ей не дадут его раскрутить. Или Дедал?.. Возится, сколько себя помню, с идеей полётов. Его уж и приземляли, и на костре сжечь пытались, а он всё не унимается. Даже ты, букашка мелкая, и то пытаешься прыгнуть выше головы. А тебе ведь жить осталось считанные мгновения. Ты же как мотылёк, вчера родился, завтра умрёшь. Зачем же ты пытаешься наследить в истории? Радуйся жизни, ты ж её не видел, не знаешь и не узнаешь толком. Или вон, козёл…

Геркан мотнул головой в сторону Ленея и замолк, будто у него закончился завод.

– Не пей больше, маленький Ге-е-еркан, – жалобно проблеял сатир.

– А то что? Козлёночком стану? – неприятно расхохотался Георгий Денисович. – Козлёночком стану, как сказал один ваш этот…

Леней доверительно посмотрел на меня и поделился как-то очень по-свойски:

– У малыша Геркана кризис сре-е-е-еднего возраста.

«Малыш Геркан» вскинул отяжелевшую голову, зыркнул красным глазом и неожиданно шваркнул кулаком по столу.

– Я бог! – прорычал он. – У богов не бывает кризисов!

Леней жалостливо поджал губы.

– Не пей, а то я за тебя пе-е-ереживаю.

– Ты? За меня? – снова каркающе засмеялся полубог. – Ты приставлен, чтобы за мной следить.

Сатир подобрался и, кажется, даже немного протрезвел.

– Некрасиво с твоей стороны напоминать мне об этом, – сказал он, ни разу не сорвавшись на блеяние. – Тем более я сам тебе всё честно рассказал, как другу.

– Другу? – Геркана корёжило, будто в него вселился бес. – О какой дружбе ты говоришь, старый выпивоха? Ты следишь за мной, следишь за ним, следишь за этой лернейской гидрой Нилией…

– Не говори так, малыш Геркан, – Леней стянул с головы ушанку и нервно мял её в руках.

– А мы врём тебе! Врём о том, чем занимаемся. Мы врём тебе с первого дня, козёл! А ты и уши развесил, – Геркан снова глотнул из бокала. – Только грёбаный Зевс и мой треклятый папаша оказались умнее тебя и ни слову, ни единому твоему слову не поверили.

Леней казался раздавленным. В глазах его стояли слёзы.

– Зачем ты так говоришь? Скажи, что это неправда.

– Это правда, – жёстко отрубил Геркан. – Нет и не может быть никакой дружбы. Иди отсюда. Расскажи своему Дионису и Громовержцу, как я тебя… как я… Иди.

Сатир поднялся из-за стола и заковылял к выходу. Его нелепая ушанка осталась лежать на столе. В дверях Леней споткнулся, кувырнулся на пол и поднялся уже на четыре ноги. Глаза чёрного козла всё так же были наполнены болью:

– Прощай, маленький Геркан, – тихо проговорил козёл и вышел.

– Да и проваливай! – заорал вдруг полубог. – Очень ты мне нужен был! Без тебя обойдусь! Без вас, без всех обойдусь!

Георгий Денисович залпом опрокинул бокал, но присосался к нему на этот раз очень надолго. Кадык его ходил туда-обратно, с ритмичностью поршня от насоса. Кажется, он подливал себе в бокал прямо в процессе пития. Наконец грохнул бокалом по столу и бешено посмотрел на меня:

– Что? Тоже думаешь, что я неправ? Отвечай!

– Я думаю, что человек, готовый бросить всё из-за рефлексий, никогда не добьётся серьёзных высот, – пожал плечами я. – Чтобы достигать вершин, нужна жёсткость и решительность. Нужна упёртость.

– Ты забыл, с кем говоришь, смертный? – в пьяном голосе Геркана появилась надменность. – Я больше, чем человек! Так что не прикладывай ко мне свою низменную психологию.

– А Леней был прав. Тебе бы пора завязывать, ты уже пьян.

– Что ты знаешь о пьянстве, возница? В мире существует шестьсот шестьдесят шесть степеней алкогольного опьянения. Последние пятьдесят девять придумало чёртово отродье, чтоб довести до знакового числа, но остальные шестьсот семь – честные. Ты знаешь от силы два десятка. Не тебе меня учить. Так что…

Он сделал вялый пасс рукой и материализовал второй бокал. Сперва пустой, он наполнился до краёв раньше, чем Георгий Денисович поставил его передо мной.

– Пей, – потребовал Геркан.

И я всё-таки с ним выпил. Не знаю, зачем. Может, от того, что устал, может, потому что трезвым смотреть на его пьянство казалось омерзительным, а может, от того, что мне было безумно жаль козлорогого выпивоху Ленея, жаль до желания напиться. Сатир ведь и впрямь хорошо к нему относился, а Геркан с первого дня его цинично использовал. Должно быть, я видел тогда себя в этом обиженном грустном Ленее. Но пил почему-то в этот момент с Герканом. Почему?

Может быть, потому, что сын Диониса тоже был обижен?

Машину пришлось бросить возле дома полубога. Я шёл пешком к метро и размышлял. Срыв Георгия Денисовича не казался мне неожиданным, я давно уже понял, чего от него ждать. Полубог сам развенчал своё величие, флёр которого окончательно развеялся после сегодняшней выходки.

Полубог был слаб и капризен, и он был таким всегда. Вероятно, именно поэтому он так хотел взобраться на Олимп, и, вероятно, именно поэтому спустя столько веков он был так же далёк от этого Олимпа, как в начале своего пути. Но это растерянное существо в своём пьянстве затронуло один важный вопрос. Для чего всё это?

А ведь в конечном итоге вопрос о смысле бытия не имеет никакого отношения к философии. Это частный вопрос, на который нет и не может быть единого для всех ответа. Кто-то живёт, чтобы нагрести под себя побольше, кто-то – чтобы оставить след, кто-то просто плывёт от роддома к моргу, не особенно задумываясь. И таких людей большинство. Склонность к рефлексиям, на беду или к счастью, присуща весьма небольшой прослойке населения. Правда, иногда случаются прозрения, и думать о высших материях начинают те, кто никогда о них не задумывался. А бывает и смена курса, когда видевший смысл в личном обогащении миллионер вдруг бросает бизнес и начинает строить храмы, чтобы отмолить грехи юности. Или бежит, опять же бросив всё, в какую-нибудь Индию за высшим смыслом и его пониманием. Поняв, что прошлый ответ на вопрос «для чего?» больше не работает.

Богам в этом случае куда хуже, чем миллионерам. Они не могут бросить всё и обратиться к богу.

Глава 25

Воск, шёлк, многоножки и ваза династии Мин

Потолок был незнакомым. От приоткрытого окна тянуло свежестью, в которой растворялся запах курящихся на журнальном столике сандаловых палочек. Дедал лежал под шёлковым одеялом, расшитым драконами, на низкой и мягкой кровати, удивительно удобной. Или это только казалось на контрасте с подвалом, в котором его подвесили на стене?

Он приподнялся на локте, невольно поморщился. Ныло всё тело, боль никуда не ушла, но, по крайней мере, теперь она не мешала думать. Мастер оглядел комнату. Стены были оклеены красными шёлковыми обоями и декорированы тёмными деревянными орнаментами. Мебель: что кровать, что столик, что кресла – оказались низкими. Окно за лёгкой полупрозрачной занавесью, напротив, было высоким и давало большое количество естественного света. Дальнюю сторону комнаты отсекала узорчатая ширма.

Что ж, по крайней мере, здесь его не пристёгивают наручниками, где бы он ни был. За ширмой возникло шевеление, будто прошелестел эфирный ветерок, и в комнату вошёл господин Лун. На нём теперь красовался шёлковый халат и выглядел дракон как-то по-домашнему.

Китаец привычно качнулся в лёгком поклоне:

– Как вы себя чувствуете, господин Мертвицкий?

– Где мы? В Китае?

– Нет, в Европе. Добираться до Китая с вашим изувеченным бесчувственным телом было неудобно, а, не привлекая внимания, с учётом того, кто вас сейчас ищет, – вовсе невозможно. Так что мы задержимся здесь, пока вы не поправитесь. Думаю, это не займёт много времени, на вас всё заживает как на собаке.

– Это на Анубисе заживает как на собаке, – ворчливо огрызнулся мастер. – А на мне – как на герое.

Китаец едва заметно растянул губы в полуулыбке.

– Как вам будет угодно, господин Мертвицкий. На столе кнопка вызова прислуги. Если вам что-то понадобится, звоните. Любой каприз.

– Я могу выйти на улицу?

Лун покачал головой.

– Не думаю, что это уместно. Свежего воздуха здесь достаточно. Отдыхайте.

Китаец поклонился и скрылся за ширмой. Снова будто потянуло ветерком, деликатно щёлкнул замок в двери, и всё затихло. Только курились сандаловые палочки на столике, да шевелилась лёгкая занавесь на окне.

Дедал с трудом свесил ноги с кровати и сел. Тело отдалось болью, голова закружилась. Захотелось лечь обратно. Превозмогая боль, мастер поднялся с кровати и, придерживаясь за стену, медленно поковылял по комнате.

За ширмой во второй части комнаты обнаружился обеденный стол, окружённый стульями, и утопленные в стены ниши с книгами и фарфором. Тут же нашлась входная дверь. Мастер коснулся пальцами дверной ручки, надавил, но дверь, как и предполагалось, оказалась запертой. Что ж, неудивительно.

Книги, как и фарфор, по большей части были не новыми. Смертные назвали бы их старинными, но по меркам Дедала вся эта «старина» была весьма условной. Не найдя на полках ничего интересного, мастер обошёл комнату по кругу и добрался до окна. За окном был сад, на окне решётка. Выбраться не выйдет, докричаться до кого-то, при условии, что пейзаж за окном выглядел совершенно безлюдным, тем более.

Дедал вернулся к кровати и без сил рухнул прямо поверх одеяла. Итог выходил неутешительным. Он сменил одну клетку на другую, всей радости только, что в прежней клетке над ним жестоко издевались, заставляя петь, а здесь его песню решили не выжимать силой, а купить.

Лун подождёт, пока он поправится, перевезёт в Китай, закроет там, как запер здесь, и будет ждать, пока Дедал не создаст крылья. Дальше возможны варианты. Быть может, китаец поставит разработку на конвейер, и Поднебесная взлетит, подняв над собой Дракона. Вот только боги старой доброй Европы с этим мириться не станут. Это монотеистам всё по боку, они выше разборок и разделов сфер влияния, а Зевс со своей компанией сидеть и ждать не будет. И что тогда? Война Востока и Запада? А если не воевать, тогда придётся договариваться. Новый раздел сфер влияния и крылья, навсегда запертые в сейфе или вовсе уничтоженные.

В любом случае, попав в Китай, Дедал будет полностью во власти Луна и ничего изменить уже не сможет. Выходит, надо бежать сейчас, пока он здесь. И времени на то, чтобы придумать способ улизнуть, немного, потому как заживает на нём всё, как на собаке. Мастер устало закрыл глаза.

Как и обещал Лун, кнопка на столе вызывала прислугу, а прислуга в безропотном молчании сносила все издёвки и брюзжание мастера, исполняя любые его капризы. За небольшим исключением. Дедалу не дозволялось покидать пределы комнаты, и он не мог получить ничего, что, попав к нему в руки, могло бы причинить вред самому ли мастеру, или же кому-то другому. Дедал попытался хитрить. Хитрости не проходили, ему приносили любой гастрономический изыск от свежих устриц или улиток под соусом бешамель с сыром до стейка кобе прожарки overcooked, но из приборов к любому блюду подавались только куайцзы[20] из кости или керамическая ложка для супа.

Орудия, которым он мог бы вскрыть замок, добыть не удавалось. Орудия, которым он мог бы вырубить Луна, зашедшего поговорить перед сном, или обезвредить прискакавшего по нажатию кнопки слугу, – тоже. Не бить же, в самом деле, дракона рукописной копией «Дао дэ цзин» в инкрустированном переплёте или фарфоровой вазой династии Мин. Не то чтобы Дедалу было жалко голову Луна, просто мастер сомневался в эффективности такой затеи.

Тогда он решил припомнить средства, способные отпугнуть дракона. Название дерева, за саженцами которого он отправил Икара, мастер вспомнить не смог, как ни старался. Так что список ограничился металлом, воском, пятицветной шёлковой нитью и многоножками. Ничего металлического ему в руки не давали. Найти предлог, под которым можно было бы затребовать многоножку и не вызвать подозрений, оказалось выше его сил. Дедал попросил принести свечи, так как его заела ностальгия по временам, когда человечество ещё не знало электричества, и тем же вечером в его распоряжении оказались масляные светильники.

Господин Лун, заглянувший к нему на другое утро, поинтересовался, как себя чувствует его ностальгия. Вид при этом китаец имел такой хитрый, что стало ясно – все требования Дедала сперва озвучивают ему, а уж он не позволит себя обмануть. Но мастер не сдавался. Оставалась пятицветная шёлковая нить. Вот только время шло, он поправлялся, и сказываться недужным становилось всё труднее.

Удача улыбнулась ему вечером девятого дня заточения. Дедал заказал на ужин лобстеров и бутылку «Dom Perignon». Долго ворчал, что китайцы не умеют готовить членистоногих, а потом сделал глоток шампанского и, со смаком выплевав его на несчастного слугу, потребовал поменять бутылку, потому что запивать плохо сваренных лобстеров плохо охлаждённым вином – мучение, достойное подвала, из которого его вытащил Лун.

Когда слуга убежал за новой бутылкой правильной температуры, мастер едва сдерживал ликование. За всей этой кутерьмой ему удалось стащить проволочку от шампанского. Дождаться завершения ужина и сохранять при этом видимость раздражённого состояния было невероятно трудно. Когда прислуга, наконец, убрала объедки, посуду и заперла на замок дверь, Дедал поворчал ещё для проформы, погасил свет, завалился на кровать, не снимая халата, и только тогда позволил себе улыбнуться.

Он лежал на кровати, ждал, пока особняк господина Луна уснёт, и размышлял на тему, не оставляющую его уже много дней. В самом деле, почему бы не покориться? Кто мешает ему продаться Луну со всеми потрохами?

В отличие от Зевса Лун не заинтересован в том, чтобы похоронить его изобретение. Да, скорее всего, Зевс постарается этому помешать всеми доступными способами, но сможет ли он блокировать Луна – это ещё большой вопрос. Кто знает, чего ждать от азиатов.

Что тогда? Чувство родины? Да бросьте, патриотизм чужд тем, кто питает себя человеческой верой. Если в мире и встречаются настоящие космополиты, то только среди богов и им подобных. Богам, в сущности, наплевать на все родовые и геополитические привязанности. Кому какое дело до родства, если чужие смертные подпитывают не хуже своих. Больше паствы хорошей и разной!

Но самого Дедала паства волновала не очень, а вот азиаты почему-то настораживали и отталкивали. Смертные называют это расизмом и осуждают. Но, во-первых, когда его волновало мнение смертных, во-вторых, как не назови, а азиаты ему не близки ментально. А ещё ему ментально не близки те, кто ограничивает его свободу. С этой мыслью мастер достал проволочку, что ещё пару часов назад удерживала пробку в бутылке «Dom Perignon», осторожно встал с кровати, прошёл к окну и принялся точить конец проволочки о подоконник.

Дедал торопился, благодаря этой поспешности мягкий металл не поддавался, что злило мастера ещё сильнее. В конечном итоге он набрал в грудь побольше воздуха, выдохнул и принялся за дело с медитативной неспешностью. На этот раз получилось лучше. Заточить проволоку до остроты иглы, конечно, не вышло, но на такой результат он и не рассчитывал.

С заострённой проволочкой мастер вернулся на кровать и перешёл ко второму этапу: разодрав край одеяла, принялся при помощи своего импровизированного орудия труда вытягивать из него разноцветные шёлковые нити. Простая на первый взгляд задача растянулась на часы. Дедал потерял счёт времени и боялся только, что утро наступит раньше, чем он доведёт до конца свой замысел. Когда в руках мастера было пять нитей достаточной по его предположению длины, за окном уже брезжил рассвет.

Впрочем, оставалось малое. Расплести нити вышло куда быстрее, чем добыть их, а сплести из пяти тончайших волокон пятицветную нить – и вовсе оказалось плёвым делом. Довольный собой Дедал спрятал проволочку под матрас, аккуратно намотал пятицветную шёлковую нить на запястье, одёрнул рукав халата, скрывая её от постороннего взгляда, и забылся коротким крепким сном.

Когда он проснулся, было уже совсем светло, за окном торжествовал день. Мастер хотел было позвать слуг, поднялся с кровати и без особенной радости обнаружил, что в комнате он не один. Господин Лун сидел в кресле возле журнального столика и разглядывал Дедала так, будто увидел в нём что-то новое. Мастер хмыкнул. Настроение по утрам у него было паршивым всегда, а сегодня ко всему прочему он чувствовал себя невыспавшимся. Да и вообще, какого чёрта этот китаец делает в его комнате? И как давно он тут торчит?

– Здравствуйте, господин Мертвицкий, – приветствовал Лун.

Дедал поднялся с кровати и, не удостоив того ответом, нажал кнопку вызова прислуги. Здороваться, то есть желать китайцу здоровья, не хотелось. А дежурная реплика про доброе утро, на его взгляд, не соответствовала действительности, потому что утро никогда не бывает добрым.

– Я смотрю, вы неразговорчивы, – заметил Лун. – Не выспались?

В голосе дракона сквозил подтекст, не то он намекал на что-то, не то… не то у мастера паранойя.

– У вас узкий взгляд на вещи, господин Лун, – пробурчал Дедал. – Если вы запамятовали, у меня множественные травмы разной степени тяжести и значительная кровопотеря.

В дверях беззвучно возник слуга, и мастер поспешно переключил на него внимание:

– Я желаю яичницу по-английски, кофе по-турецки, блины с чёрной икрой. И поживее.

Слуга поклонился и так же безмолвно скрылся за дверью. Лун продолжал сверлить взглядом Дедала. Так мать, которой прозрачны и понятны все хитрости собственного чада, смотрит на ребёнка, пытающегося скрыть что-то очевидное.

– Яичница по-английски, блины по-русски… Вы, господин Мертвицкий, столь непоследовательны только в выборе меню? Или в других своих решениях тоже?

Нехорошее предчувствие усилилось. Дедал заложил руки за спину и, стараясь не подавать вида, начал прохаживаться по комнате.

– Кстати, о ваших множественных травмах, – продолжил Лун. – Полагаю, состояние ваше достаточно стабильно, чтобы перебраться на мою родину и заняться, наконец, делом, ради которого мы с вами познакомились. Судя по тому, какую активную деятельность вы развели в последнее время, кровопотеря вас больше не беспокоит.

– Я не понимаю ваших намёков, – окрысился мастер.

Он в негодовании повернулся лицом к Луну и украдкой запустил пальцы в рукав халата, где на запястье было намотано созданное с таким трудом оружие против дракона. Пятицветная шёлковая нитка оказалась на месте. Дедал внутренне выдохнул. Лун ничего не знает, это только паранойя.

– Не переживайте, – едва заметно улыбнулся китаец, – ваша нитка на месте.

Внутри у мастера что-то оборвалось и ледяной глыбой ухнуло вниз.

Убежать не выйдет.

Лун всё знает!

Он следил за ним.

Надо что-то делать…

Мысли заскакали в голове со скоростью пулемётной очереди. Лун же сидел в кресле и улыбался с видом гроссмейстера, севшего играть в шахматы с шестилетним ребёнком.

Надо что-то делать. Прямо сейчас!

Мысль не успела ещё отщёлкнуть в голове до конца, а тело уже пришло в движение, повинуясь рефлексам. Дедал сдернул нитку с запястья и кинулся через журнальный столик на китайца, в полёте перехватывая нить двумя руками. Кресло опрокинулось на спинку. Лун, явно не ожидавший такой реакции, а тем более подобной прыти, замешкался и грохнулся на пол вместе с креслом, успев лишь нелепо взмахнуть руками. Дедал всем весом навалился на тщедушного китайца, ловким движением накинул нить на тонкую шею азиата и принялся тянуть, что есть силы.

На мгновение ему показалось, что он победил, но только на мгновение. Шея Луна напряглась, страшно вздулись жилы, и шёлк лопнул, словно истлевшая труха. Ничего толком не успев сообразить, мастер почувствовал мощный удар в грудь. Комната стремительно завертелась, и он болезненно грохнулся на спину возле обеденного стола в дальней части комнаты.

Было очевидно, что нить не сработала. Вывод? Никогда не верить слухам и сплетням. Только фактам.

Борясь с болью в спине, Дедал приподнялся на локте. Китаец уже был рядом, возвышался над поверженным противником. Его вечно спокойное миролюбивое лицо было искажено бешенством. В узких глазах Луна полыхала злость, ноздри бешено раздувались, а сам он, кажется, стал заметно выше ростом. Но главное было не в этом. Сейчас, впервые за всё время, мастер невооружённым глазом видел в нём бога. Древняя, нечеловеческая мощь, искусно спрятанная до поры в тщедушном теле, теперь выплеснулась наружу. Дракон и в самом деле вышел из себя.

– Это было неумно, мастер Дедал, – утробно пророкотал Лун. – Очень неумно.

Дракон наклонился и схватил его за горло. Мастер почувствовал, как невероятная сила поднимает его, вздёргивает над полом. Дедал захрипел, попытался вырваться, но обманчиво тонкие пальцы сдавливали шею будто тиски.

Глухо рыча, китаец встряхнул сопротивляющегося мастера и с силой впечатал спиной в стеллаж с древними фолиантами и китайским фарфором.

«Не задушит, – пронеслось в голове, – ему это не выгодно. Но не отпустит. Теперь никогда не отпустит».

От последней мысли стало нестерпимо тошно. Дедал оставил сопротивление и безвольно повис, опустив руки. Ладонь коснулась гладкого и прохладного керамического бока.

В груди ёкнула последняя надежда. Не особенно соображая, что делает, мастер ухватился за горловину китайской вазы и со всей дури обрушил её на голову древнего божества.

На мгновение китаец замер, бешенство в глазах его медленно угасло, лишь осталось лёгкое недоумение на лице, и оба – и Дедал, и Дракон – рухнули на пол.

Чужие пальцы на шее ослабли. Хрипя и откашливаясь, мастер вывернулся и отполз в сторону. Китаец лежал на полу без сознания.

– Воск, шёлк, многоножки и ваза династии Мин, – прохрипел Дедал и сипло расхохотался.

Полёты по комнате не прошли бесследно. Спину ломило, и внутри при каждом движении что-то болезненно отдавалось в районе рёбер. Дедал на карачках подполз к лежащему без сознания дракону, поспешно обыскал тело и выволок связку ключей.

Мастер тяжело поднялся на ноги и, пошатываясь, добрался до двери. Нужный ключ нашёлся практически сразу. Замок поддался легко и бесшумно. Быстро, насколько это было возможно, он прошёл по коридору, спустился вниз по лестнице и через огромный холл добрался до выхода.

Дедал распахнул массивные уличные двери. В лицо пахнуло влажным свежим воздухом. Свобода!

Если б кто-то сказал, что можно так просто уйти от дракона, он бы вряд ли поверил. Но удача, кажется, наконец-то перешла на его сторону. Мастер вышел на улицу и поспешно зашагал прочь, немало не заботясь о том, что шёлковый халат и сандалии – одежда явно не по погоде.

Деньги, документы, одежда – обо всём этом можно будет подумать потом. Сейчас главное – уйти как можно дальше от древнего китайского гостеприимства.

Глава 26

Про счастье

Один мой знакомый – детский писатель – бывало, смачно хлопал себя по животу и говорил при этом, что сзади у него писательское прошлое, а впереди пивное будущее. Но это уже потом, когда он стал писателем. Я-то его знал ещё в ту пору, когда он ни пивного будущего не напил, ни писательского прошлого не насидел, а только подавал кому-то надежды как молодой талантливый автор.

Так вот в те незапамятные времена я часто бывал свидетелем его радости. Радости совершенно неподдельной и по-детски наивной. Иногда она была мне понятна: логично радоваться первой журнальной публикации. Пусть это не бог весть какое достижение, но, когда тебя первый раз печатают на бумаге, это значит, что ты как минимум написал что-то достойное потраченной на тебя бумаги. Закономерно быть на седьмом небе от счастья, когда у тебя выходит первая книга. Это уже достижение посолиднее, здесь уже есть какое-то признание и какая-то материализация долгого кропотливого труда и терзаний, которые до выхода книги на бумаге в общем-то выглядят бесплодными. Но радости от публикации, к которой какой-то штатный художник намалевал плохонькую иллюстрацию, я искренне не понимал. Пусть даже это была первая иллюстрация. И что? А приятель был счастлив и носился с этой корявенькой картинкой, как дурень с писаной торбой.

Понимать его радость я начал только сейчас, когда будничные достижения в моей работе стали не просто вешками, но этапами большого пути. Я радовался, когда сложился дизайн. Искренне радовался, когда собрали первый прототип. Был просто счастлив, когда на корпусе гаджета появилась эмблема в виде маленькой сверкающей молнии. Крохотная деталька прибавляла изящества, от этого охватывала гордость, и сердце замирало в груди.

Я наконец понял, что вызывало столько эмоций у моего приятеля – ощущение, что всё сложилось. Великое ощущение, скажу я вам. Надо только научиться ловить его. Увы, это умение доступно не всем, очень часто его убивает бытовуха. Знаете анекдот про то, почему мужчины готовят лучше женщин? Потому что мужчины готовят по кулинарной книге, а женщины на глазок. Но если отложить в сторону шутки, всё значительно проще: мужчины готовят редко, потому для них это акт творения и подход соответствующий. Женщины готовят постоянно, каждый день, веками, поколениями, потому для них это рутина. И отношение к готовке обусловлено этим же. Приготовивший что-то мужчина радуется, что всё сложилось, и гордится результатом, в который вложил душу. Приготовившая что-то женщина, как правило, просто спихнула с себя очередное повседневное дело, и никакой радости, только галочка на полях – «сделано».

Хотите совет? Не превращайте то, что вы делаете, в рутину. Если сумеете – будете намного счастливее.

Сказать, что я был счастлив, значит, ничего не сказать. Меня просто распирало. Ну и повод для этого у меня был отнюдь не рядовой: мы запускали конвейер. По меркам моего приятеля-писателя, это казалось даже круче, чем первая изданная книга.

На этот раз обошлось без пышных банкетов и дорогих ресторанов. Это был мой праздник, и отметить его я хотел так, как мне нравится. Впрочем, совсем как хотелось не вышло.

Геркан приехал на производственную линию, притащил с собой Ленея, шампанское, закуски, натянул шёлковую ленточку и, запилив речугу в духе Чебурашки из серии «мы строили, строили и наконец построили, да здравствуем мы», перерезал ленточку серебряными ножницами под дружные аплодисменты трудового коллектива. На этом участие Георгия Денисовича завершилось, и он уехал, оставив мне сатира.

– Маленький Геркан большой молодец, – оценил козлорогий плоды моего многомесячного труда, глядя на работающую сборочную линию. – Жаль, что всё тщетно.

– Почему?

– Потому что Великий Зевс никогда не допустит, чтобы маленький Геркан взошел на Олимп.

Леней был грустен.

– Не переживай, – утешил я. – Поживём – увидим, кто и что допустит.

– Я не переживаю, – тяжело выдохнул сатир. – Я не люблю, когда в порождении лозы плавают пузыри, а тут пузырей больше, чем вина… сплошное издевательство.

– Пойдём ко мне, – хлопнул я его по плечу. – У меня найдётся без пузырей.

У меня, как говорится, и вправду было. Когда ты по работе много общаешься с людьми, так или иначе тебе не избежать подарков по самым разным поводам. Поводы, как правило, тривиальны, подарки тоже. Вот вы, когда кого-то благодарите или поздравляете, что дарите? Друзей и родственников мы сейчас в расчёт не берём. Ну?

Не пытайтесь соригинальничать, я вам сам расскажу: конфеты, парфюм, цветы и бутылки – самые ходовые варианты подарков из благодарности и подарков из вежливости. Так как я не учительница начальных классов, конфетки и духи отпадают. Что остаётся?

Этого оставшегося у меня в кабинете за месяцы набралось на два шкафа. А сотрудники, вероятно, считают, что у меня там документы хранятся…

Леней, должно быть, полагал так же. Когда я открыл шкаф, лицо сатира оживилось, а грустные глаза масляно заблестели.

– Белое, красное? – поинтересовался я.

– Меня устроит любое порождение лозы, – кадык Ленея судорожно дёрнулся. – Главное, чтобы без пузырей.

– Или, может быть, коньяк?

– Может быть, ты уже перестанешь изде-е-е-еваться над честным сатиром? – проблеял Леней, из последних сил стараясь быть вежливым.

Пряча улыбку, я достал пару бокалов и бутылку «Наири».

– Ну, за успех Геркана, – поднял я бокал.

– Пусть ему сопутствует Фортуна, – быстро пробормотал козёл, опрокинул коньячный бокал, подхватил бутылку, снова наполнил, причём до краёв, отпил и, будто спохватившись, принял благовидную позу и принялся катать коньяк по бокалу: – Слышал, его надо греть в руке, – поделился сатир, усиленно пытаясь изобразить из себя эстета.

– Пей, как тебе нравится, – разрешил я.

– Спасибо, смертный Сергей. Ты добр.

Я кивнул, хотя пригласил его не от доброты душевной, а с умыслом. Поговорить с Ленеем наедине мне прежде не случалось. А поговорить стоило. В конце концов, всегда полезно послушать сторонний взгляд на известную ситуацию.

– Так ты говорил о тщетности нашей затеи.

– Истинно так. В конце концов, Зевс погубит все ваши старания. Маленький Геркан об этом знает. Просто обманывает себя.

– И как он может помешать, если у нас уже запущено производство?

– Да как угодно. Вот, к примеру, здесь произойдёт землетрясение или извержение вулкана.

– Здесь не произойдёт, – покачал головой я. – Мы в ближнем Подмосковье. Это далеко от сейсмически активных районов и в середине тектонической плиты.

– Зевса это, если что, не остановит. Есть и другие варианты.

– Сера с небес?

– Нет-нет-нет, – замахал руками Леней. – Что ты. На это он как раз не пойдёт. Это же прямая агрессия. Никто не допустит открытого столкновения. Дети богов и полубоги хоть и слабы в сравнении со стариками, да и, честно сказать, не любят друг друга, но их много. И если старики открыто нападут на одного из них, может возникнуть неожиданная реакция. Война же никому не нужна. А так – нейтралитет.

– А землетрясение – это не прямая агрессия? – полюбопытствовал я.

– Землетрясение может случиться и без вмешательства богов.

– Даже там, где его в принципе не может случиться?

– Зачем ты цепляешься к словам, сме-е-ертный, – занервничал сатир. – Есть правила игры. Силы природы могут быть неподконтрольны богам, значит, на них можно списывать. А то, что нельзя списать, – акт агрессии. У вас, смертных, разве не так?

– Я не интересуюсь политикой, – пожал плечами я. – А во дворе в детстве за западло в нос давали.

– В нос, – передразнил сатир. – Варвары! Зачем проявлять недружественность, когда любую ситуацию можно разрешить без прямых выпадов.

«Ну да, – подумал я, – зачем честно бить кулаком в лоб, если можно улыбнуться в лицо и ударить ножом в спину. Кажется, богам свойственно улыбаться. Самому бы с ними таким не стать».

– А что же Зевс сразу не устроил здесь землетрясение? Чего он ждёт?

– Пути богов неисповедимы, – пожал плечами Леней.

С козлорогим мы усидели две бутылки коньяка. Точнее, он усидел. Я выпил два бокала и неторопливо потягивал третий.

Сатир покинул меня, рассыпаясь в благодарностях, оставив повод для размышлений. Если верить его теории, то поводов для радости у меня сегодня было немного. Я ещё на шаг приблизился к результату, а значит, ещё на шаг приблизился к краху.

И из хороших новостей была только та, что меня вместе со всем моим недостроенным бизнесом пришибут, если что, при помощи сил природы, потому что на природу можно списать всё. Впрочем, была и ещё одна мысль: а что если Зевс и его команда пенсионеров так и не поверили в то, что я нечто более перспективное, чем ширма? Ведь даже Геркан до сих пор меня рассматривал только в качестве прикрытия.

Я сделал глоток коньяка и зажмурился. Вместе с «порождением лозы» в меня втекало хорошее настроение.

Глава 27

Возвращение героя

«Люблю грозу в начале мая, хоть даже на дворе февраль», – вертелся в голове несуразный перефраз.

Нелепица в мозгу застряла не на пустом месте, вот уже несколько недель Лёню преследовали странные ощущения: то затупившееся небо начинало ворчать далёким отзвуком грома, то в ночи мерещились всполохи молний. И если отсутствие солнца не вызывало никаких нареканий, то грозы в московском регионе зимой быть не могло никак.

Её и не было. Если б была, рыжий, в лучших традициях современности, заснял бы её на телефон, выложил в интернет и закрыл гештальт. Было ощущение приближающейся грозы, отголоски раскатов и отблески в небе где-то на краю слуха и зрения. И самое паскудное заключалось в том, что это повторялось изо дня в день, стоило только Лёньке выйти на улицу. Сперва он не замечал навязчивого ощущения, потом вдруг обнаружил и стал за ними следить. Но время шло, увидеть грозу не получалось, а чувство, что она вот-вот разразится, не покидало, грозясь перерасти в паранойю.

«Может, это от усталости», – размышлял Лёня. После того как Георгий Денисович повесил на него проект крыльев, рыжий и в самом деле работал днями и ночами.

В первый момент, когда ему открыли полный доступ к чертежам и записям Мертвицкого, Лёнька выдохнул было с облегчением. Доступ к закрытым материалам, по идее, должен был явить всю картину проекта. В теории должен был. На практике всё оказалось немного иначе. Старик в самом деле был гением, и степень его гениальности Лёнька осознал лишь тогда, когда, увидев проект целиком на бумаге, понял, что ничего не понимает.

Теперь рыжий чувствовал себя как в детстве, когда зависал над пазлом: перед ним была груда понятных вроде бы кусочков мозаики, некоторые даже складывались между собой в отдельные фрагменты картинки, но назвать эту гору осколков картиной было нельзя. Осмыслив масштаб катастрофы, Лёня снова запаниковал, у него даже возникла робкая мыслишка: а не уволиться ли от греха подальше. Но, припомнив разговор с Георгием Денисовичем, он откинул малодушие, взял себя в руки и принялся за дело с той же основательностью и усидчивостью, с какой в детстве корпел над пазлом.

Двигаясь от знакомых узлов, которые сам рассчитывал, он мало-помалу начал улавливать закономерности в записях Мертвицкого. Через несколько недель адовой работы общая картинка потихоньку стала выстраиваться в нечто принципиально осмысленное.

«Мертвицкий, конечно, гений, – воодушевлялся Леня, – но и я не пальцем деланый». Вот только радоваться было рано. Наметившееся понимание общего не давало понимания частностей, а эти частности упорно вываливались, словно кусочки пазла, подходящие вроде бы по рисунку, но явно не влезающие по очертаниям. И тогда на смену воодушевлению приходила злость, усталость и чувство собственной никчёмности.

Георгий Денисович требовал результатов, но до работающего крыла рыжему было ещё далеко, так что он плюнул даже на заранее запланированный семейный отпуск. А когда обиженная занятостью мужа Ира улетела с Наташкой в Тайланд, Лёня практически поселился в лаборатории.

Оставшись один, он с головой окунулся в работу, но в редкие моменты, когда рыжий выходил на улицу, возникало то самое нелепое чувство надвигающейся грозы. Может, это рокотал в его воображении ждущий прототип крыла Георгий Денисович? Или полыхали гневом глаза обиженной Ирки? Ответа не было, а ощущение повторялось раз за разом, доводя до исступления.

Тогда Лёнька рассказал обо всем Карову. Игорь был прям и конкретен:

– Забей, – посоветовал он и улыбнулся своей широкой светлой гагаринской улыбкой.

Рыжий услышал, но забить не смог. Рокот и всполохи, казалось, преследовали его, шли за ним, наступая на пятки, а стоило только обернуться – искусно прятались, будто чудовище под кроватью. Вот только он давно уже не ребёнок и чудовищ в их детском понимании не существует.

«Люблю грозу в начале мая»…

Лёня отпер дверь и вошёл в пустую тёмную квартиру. Ирка с Наташей всё ещё грелись где-то на пляжах Пхукета, и собственный дом встречал рыжего не очень гостеприимно. Он кинул сумку в прихожей, разулся и прошёл на кухню. В шкафу валялись несколько упаковок лапши быстрого приготовления, в морозилке полпачки вареников. Лапша была быстрее, но на работе он питался ей уже неделю, потому Леня вынул из морозилки початый пакет и, поставив на конфорку ковшик с водой, принялся ждать. Вода в ковшике потихоньку насыщалась пузырьками, готовясь забурлить, когда…

– Только не вздумай заорать, – предупредил тихий голос за спиной.

Погружённый в свои мысли Лёня взвился на месте, резко развернулся. В

голове за долю секунды пронеслось с полтора десятка мыслей. Он почему-то не закричал, правая рука непроизвольно метнулась в странном движении в поисках чего-нибудь острого, тяжёлого или хоть какого, способного помочь защититься…

Лёня опустил руку и застыл. Сердце колотилось как бешеное. Перед ним стоял Мертвицкий.

Он выглядел потрёпанным и усталым. На нём была поношенная «аляска», вязаная шапочка и какие-то затасканные штаны невнятного цвета. От прежней лихости престарелого рокера не осталось и следа. Сейчас перед Лёней в самом деле стоял старик.

– Вы как здесь… – пробормотал рыжий невнятно.

– Каком кверху, – проворчал Мертвицкий.

Он стянул с головы шапочку, пихнул в карман и, распахнув куртку, уселся к столу.

– У тебя вода кипит, – кивнул старик на плиту.

– Спасибо, – пролепетал Леня и принялся кидать вареники в ковш по одному.

– Покормишь? – поинтересовался Мертвицкий всё с той же интонацией.

– Конечно, – кивнул рыжий и ссыпал в ковш всё содержимое пакета единым махом.

Они сидели над тарелками и ели полуфабрикатные вареники. Старик насыщался неспешно, с таким значением и основательностью едят люди, которые не просто давно не ели – те мечут в себя всё подряд без разбора, – а те, что успели поголодать и осмыслить голодное состояние до полного понимания. Ели молча.

Лёня доел первым и, пока Мертвицкий заканчивал трапезу, успел заварить и разлить по кружкам чай.

– Где вы были?

– В просвещённой Европе, – старик притянул к себе кружку и прихлебнул горячий чай, – занимался изучением замковой архитектуры и китайского интерьер-дизайна.

– Вас все искали, – поделился Лёня, не очень понимая, о чём говорить, и от того чувствуя неловкость. – Игорь Каров сказал, что вас похитили. Георгий Денисович злился, а потом изрёк: «Show must go on, как говорил один ваш пиит», – и велел мне принять проект.

– Принял? – сухо поинтересовался Мертвицкий.

Лёня кивнул, неловкость нарастала, хотя, казалось бы, это не он влез непонятным образом в чужую квартиру и если тут кто и должен был чувствовать себя неловко, так именно Мертвицкий. Но старик не ощущал никакого дискомфорта и вёл себя совершенно по-хозяйски.

– И как проект? Движется?

– Понемногу. Я пока не во всём разобрался.

– Кто бы сомневался, – небрежно фыркнул Мертвицкий. – Ты всё там же сидишь?

– Нет, Георгий Денисович перевёл нас в частную лабораторию. Под личный контроль. Чтоб никого больше не похитили. А вы? Вас на самом деле похитили?

– Меня ищут. Я потому к тебе и пришёл.

– Н-но… Почему ко мне? Почему не к Игорю, не к Георгию Денисовичу?.. Я же ничем не смогу вам помочь, – совсем стушевался Лёня. – Я же не Георгий Денисович с его возможностями.

– Вот именно, – кивнул старик. – Ты не Геркан.

– Кто?

– Георгий, мать его, Денисович! – зло прорычал Мертвицкий. – За ним следят, за Каровым следят. За всеми следят. Ты единственный, за кем только приглядывают. Тебя не берут в расчёт, потому я к тебе и пришёл.

Лёня открыл рот и снова закрыл, словно рыба. С каждым словом Мертвицкого и без того непонятная и запутанная ситуация становилась ещё непонятнее.

– Приглядывают?..

– А то! – в голосе старика дребезжала злая ярость. – Что ты там бормотал про грозу, когда в квартиру вошёл? Ты её видел?

Лёня помотал рыжей головой.

– Нет, слышал только далеко-далеко… как будто…

– Я и говорю: приглядывают, – удовлетворённо подытожил Мертвицкий.

– Кто?

Старик снова отхлебнул чаю:

– Я тебе расскажу, – пообещал он, – только сперва убери со стола, выключи свет и пойдём в спальню.

– Зачем??? – вылупился на старика Лёня.

Мертвицкий странно покосился на рыжего:

– Чтобы тот, кто приглядывает, не задался вопросом, почему ты не спишь, – объяснил он. – А ты о чём подумал?

Выспаться не получилось. Дедал рассказывал до середины ночи. Зачем он это делал? Почему вдруг решил поделиться правдой со смертным? Ведь можно было совершенно спокойно обойтись без этого.

Поначалу Лёнька отнёсся к словам старика как к нелепой шутке, потом подумал было, что тот двинулся. Но Мертвицкий был серьёзен и продолжал рассказ, легко отвечая на любые вопросы рыжего. Через какое-то время Лёня поймал себя на мысли, что верит старику.

Всё, что тот говорил, звучало нелепо, невероятно, но и сварганить такую складную масштабную и детализированную ложь было невозможно. Кроме того, истории старика объясняли и грозу в Москве зимой, и противоестественное появление Мертвицкого в его квартире, и многое другое. А сходить с ума от одного глобального удара по мировосприятию казалось Лёньке более рациональным, чем ехать крышей по поводу массы более мелких нестыковок привычной реальности с текущей действительностью.

Мертвицкий ушёл под утро, напоследок подробно расспросив о работе лаборатории, в которую перевёл проект Геркан, и вытребовав у рыжего обещание держать его визит в строжайшем секрете. Вообще-то мастер Дедал хотел клятвы на крови, но Лёнька категорически воспротивился, и старику пришлось довольствоваться честным словом.

На работу после бессонной ночи рыжий пришёл в обычное время, чтоб не привлекать внимания, хотя спать хотелось жутко. День тоже прошёл в штатном режиме. Когда вечером сотрудники разошлись по домам, Лёня остался. Его манера дневать и ночевать на работе в последние недели стала нормой, потому тоже не вызывала подозрений.

Спровадив коллег, Лёнька спустился в туалет на первом этаже и приоткрыл окно. Не удержался, выглянул наружу. Окно было высоким, до земли далеко. Как старик сюда будет забираться? Не говоря уже о том, что территория охраняется и надо обойти не только охрану, но и камеры, которых тут натыкано на каждом углу.

Рыжий для проформы зашёл в кабинку, затем ополоснул руки и вышел. Надо было дождаться старика и проводить его в лабораторию. Но сделать это так, чтобы не вызвать подозрений. У кого? Каких подозрений? Все эти шпионские страсти казались сейчас полной несуразицей и несусветной чушью. А кроме того, хотелось спать, потому Лёнька сердился. Попытки вести себя неприметно, как велел Мертвицкий, отдавали какой-то детской игрой. А играть в прятки с богами и вовсе глупо. Или нет?

Злясь на ситуацию, Лёня подошёл к кофейному автомату, взял капучино и принялся цедить его мелкими глоточками. Время шло, кофе в пластиковом стаканчике заканчивался, а Мертвицкий всё никак не появлялся, вопреки договорённости.

Чувствуя себя обманутым, Лёня смял пустой пластиковый стакан и сердито бросил в корзину. Хватит! Боги, герои, начальники – будь они кто угодно, он не мальчик на побегушках и не служитель культа. Он спать хочет.

Рыжий поднялся наверх, распахнул дверь в лабораторию с однозначным намерением взять сумку и уйти домой спать, но случилось иначе. Дедал сидел за его столом, закинув ноги на столешницу, и задумчиво листал документы. Поношенная «аляска» валялась рядом на полу. На вошедшего Лёню старик даже не посмотрел, буркнул только:

– Долго кофе пьёшь.

– А как вы?..

– Как договаривались, через окно в туалете.

– Но я же…

– Автомат выдавал тебе сдачу. Ты был очень поглощён процессом, – Дедал бросил на стол документы и встал. – Неплохая работа, ты понял куда больше, чем я предполагал. Продолжим.

– Конечно, – Лёня прикрыл за собой дверь, прошёл к столу и принялся разбирать документы в поисках «узких мест». – Вот здесь. Я не понимаю, как это работает, если…

– Неважно, – отмахнулся Дедал. – Достаточно того, что это понимаю я. Задача не в том, чтобы ты что-то понял. Важно закончить проект. Вопреки всем этим паразитам. Перейдём от бумажек к прототипу.

Мертвицкий был решителен, и Лёня покорно кивнул, принимая правила игры:

– Хорошо.

– Какой-то ты вялый, – поморщился Дедал. – Где твоя смелость?

Рыжий стиснул зубы. Поведение Мертвицкого злило. Лёня не мог понять,

чем именно, но чувствовал, как закипает. На него повесили проект Мертвицкого, хотя он не просил об этом. Мертвицкий – гений, практически бог, с этим не поспоришь. Лёня всегда оставался на вторых ролях, сколь бы значительным ни был его вклад в этот проект. Когда его перетащили на ведущую роль, он попытался разобраться в идеях Дедала, но так до конца и не смог. Теперь старик вернулся, ничего не объясняя, снова сдвинул его на второй план, но требует смелости.

– А вашей смелости для вашего проекта недостаточно? – сквозь зубы процедил Лёня.

– Для нашего проекта, – спокойно отозвался Мертвицкий, – который, возможно, придётся завершать тебе. Так что – нет, моей смелости недостаточно. Хочешь понять что-то – учись понимать в процессе. И перестань смотреть на меня как на начальника.

– Почему?

– Потому что начальник платит тебе зарплату. Чтобы творить, двигать вперед науку, искусство, да хоть что, нужна смелость. Смелость не покупается за деньги. Тот, кто платит, всегда минимизирует риски. А тот, кто минимизирует риски, не платит за смелость, он покупает твою осторожность, сдержанность, но не смелость. Хочешь добиться результата, будь смелым и не продавайся. Идём?

Глава 28

Реквием. Introitus

Покой вечный даруй им, Господи,

И свет вечный да светит им[21].

Юрий Борисович переступил через порог, символически отёр о половик дорогие туфли и, не разуваясь, прошёл в квартиру, по-хозяйски осматриваясь по сторонам.

– А вы неплохо устроились. Простенько, но со вкусом. Просторно, светло. Вот только пустовато. Могли бы жить куда шикарнее.

– Я не гонюсь за внешним лоском, Юрий Борисович, – Нарт одарил незваного гостя язвительной усмешкой.

– Ну да, – якобы понимающе закивал человек в сером костюме, хотя было очевидно, что он не только не понимает, но никогда и не поймёт своего визави. – Ну да, ну да. У Сталина, говорят, тоже всего имущества было – пара сюртуков и несколько трубок.

– Я вас не очень расстрою, если скажу, что понятия не имею, кто такой Сталин?

Юрий Борисович привычно уже хмыкнул и поглядел на собеседника. Старик с гладковыбритой головой, козлиной бородкой и въевшейся в морщины ухмылкой, казалось, издевался.

– Шутите?

– Вовсе нет. Я давно живу на земле и на многое и многих перестал обращать внимание.

– Лукавите, Нарт, так и не знаю, как вас по батюшке.

Сырдон прошёлся по комнате и плюхнулся на диван.

– Знаете, вы сейчас будете много и витиевато говорить, я столь же заковыристо отвечать, и мы потратим не один час на бесполезную риторику. Потому у меня к вам предложение: давайте я вас избавлю от лишнего словоблудия. Вы зачем ко мне пришли?

Юрий Борисович открыл рот, закрыл, хлебнув в лёгкие воздуха и… Нарт, будто издеваясь, кхекнул за незваного гостя. Юрий Борисович снова открыл рот, растеряв остатки самообладания.

– Видите, – улыбнулся старик. – Я вас читаю как открытую книгу. Итак?

– Чего вы хотите? – мрачно процедил сквозь зубы человек в сером костюме.

– Вопрос на вопрос, – едва заметно покачал головой Нарт, – а я всё же думал, вы более смекалистый, ну да ладно, пусть так.

Нарт закинул руки за голову и вытянул ноги, забросив одну на другую:

– Ничего, – просто ответил он. – Я ничего не хочу.

Юрий Борисович вдруг почувствовал, будто здесь и сейчас сталкиваются два параллельных мира. Две непересекающихся вселенных. И от этого ощущения сделалось не по себе.

– Так не бывает.

– Если вы не можете себе чего-то представить, это вовсе не означает, что этого не существует.

– Поверьте, у меня достаточно богатое воображение, так что представить я себе могу многое, но только не человека, которому ничего не нужно.

– Хорошо, давайте упростим для вашего понимания: от вас мне не нужно ничего. Все мои желания остались в прошлом. В моём настоящем нет места желаниям, только долгу. И даже боги не смогут сделать то, чего я хочу. Неужели же вы думаете, что вам под силу то, на что не способны боги?

Ощущение столкновения двух вселенных усилилось. И одна из них должна была поглотить другую. Впрочем, той вселенной, что сидела перед ним на диване, это столкновение казалось ничего не значащей шуткой. Нарт забавлялся.

Юрий Борисович почувствовал, как холодеет спина. Рука сама собой нырнула под пиджак. Старик наблюдал за гостем без страха, с пониманием. Он видел его насквозь во всех смыслах. Так мог смотреть рентген-аппарат, с той лишь разницей, что машина не способна насмехаться. А нарт насмехался.

– Ты в самом деле этого хочешь, Юрий Борисов сын? – как-то архаично и очень по-свойски поинтересовался Сырдон.

Юрий Борисович сглотнул. Пальцы стиснули рукоять пистолета.

– Я должен тебя убедить, старик, – хрипло произнёс он и сам не узнал своего голоса.

Рука, будто во сне, выхватила пистолет. Воронёный ствол уставился на музыканта. Старик расхохотался так, как не способен был ни один человек. Легко и свободно:

– Ты думаешь, это меня убедит?

Вселенные столкнулись, привычное мироздание вокруг накалилось до предела, в нём что-то с хрустом ломалось и рушилось. Прямо сейчас.

– Если ты не хочешь договориться по-хорошему, придётся договариваться по-плохому. От тебя не ждут чего-то запредельного. Ты будешь петь, будешь заниматься тем, чем тебе хочется, и получишь за это всё. Взамен от тебя потребуется только немного изменить репертуар.

– Глупый гордый человек, ты даже не пытаешься понять, что требуешь от меня всё и даже больше, обещая взамен лишь тлен. Мы никогда не договоримся. Прими это. Ты сам загнал себя в тупик и оставил только два варианта. Ты можешь остановить это всё либо отступить. Нажать на крючок или просто развернуться и уйти.

Юрий Борисович почувствовал, как по спине бежит холодный липкий пот. Мысли путались. Немолодой сухонький мужичок с козлиной бородкой, сидящий перед ним на диване, ощущался сейчас непомерно огромным. И голос его звучал со всех сторон, будто говорило само мироздание:

– У тебя только два варианта, – гремел голос, пульсируя в ушах, разрывая барабанные перепонки. – Стрелять или убегать. Решай, маленький глупый человек. Решай!

Нарт поднялся с дивана, заполняя собой, кажется, всё вокруг. В глазах потемнело, в голове помутилось…

Грянул выстрел и…

Старика отбросило назад на диван. По белой ткани простой, надетой навыпуск рубахи расплывалось красное пятно. Скрюченные пальцы нарта потянулись к окровавленной груди, но лишь нелепо шкрябнули воздух. Рука безвольно упала на подлокотник. Глаза остановились, взгляд старика затуманился, и только глубокие мимические морщины напоминали теперь об усмешке.

Наваждение пропало, будто не было. Юрий Борисович склонился над стариком, прижал пальцы к жиле на шее. Пульс не прощупывался. Нарт лежал на диване мертвее мёртвого.

Юрий Борисович подобрал гильзу, убрал пистолет, выудил из кармана телефон и поспешно набрал номер.

Когда он закончил беглый отчёт о случившемся, воцарилась тишина. Трубка молчала долго, Юрий Борисович подумал даже, что соединение разорвалось, и он давно уже говорил сам с собой.

– Идиот, – нарушил наконец безмолвие вкрадчивый голос хозяина.

– Рустам Ашурханович, вы же сами сказали, что он не должен…

– Юра, я сказал, что с ним надо договориться. Договориться, Юра. Сейчас не девяностые. А ты что сделал?

– Я…

– Я не хочу ничего слышать. Это твои проблемы и разбираться с ними ты будешь сам. А этого звонка не было.

Связь оборвалась, и в трубке на этот раз установилась совсем уж мёртвая тишина. Юрий Борисович опустил руку со смартфоном, замер на секунду.

Ситуация складывалась паршивая, чрезвычайно паршивая. Но, по крайней мере, в ней больше не сталкивались миры, не грохотала оглушительным голосом вселенная, не было налёта мистики, а значит, было понятно, что делать.

Юрий Борисович коротко выдохнул, возвращая рассыпавшееся на части самообладание и заставил себя двигаться.

Смартфон в карман – раз. Пистолет на место – два. Гильзу подобрать – три. Пистолет обнаружился подмышкой в кобуре, гильза в кармане пиджака. Рефлексы взяли своё.

Оставалось убрать труп и следы своего присутствия. В ящике кухонного шкафчика нашлись плотные чёрные мусорные мешки на триста литров. Такие редко кто-то держит дома. Да никто такие дома не держит. Нарт будто подготовился к собственной смерти, иначе такую находку ничем и не объяснишь.

«К дьяволу мистику!» – мысленно цыкнул на себя Юрий Борисович и вернулся в комнату.

Мёртвый старик оказался невероятно лёгким, словно не было в нём живой мышечной массы, одна кожа да кости, и те тонкие.

Пуля застряла в теле и диван не попортила.

Юрий Борисович упаковал труп в пакет. Вернулся на кухню, нашёл какую-то бытовую химию, ядовито воняющую хлором, и снова пришёл в комнату. Убрать с кожаного дивана следы крови – дело не хитрое. Благослови боже того, кто придумал кожаную обивку.

Химию и губку вернул на место. Губку тщательно промыл. Перед тем как уйти, прошёлся тряпкой по всем поверхностям, до которых дотронулся или мог дотронуться руками.

На улице было темно и безлюдно – закономерно для полуночи. Юрий Борисович пискнул сигнализацией. Чёрный мешок уютно лёг в багажник мерседеса.

Всё. Он сел за руль, завёл машину и спокойно выехал со двора. Главное теперь – всё делать спокойно, не привлекая внимания. Никакого нерва, никаких лишних метаний. Полиция машины просто так не проверяет. Главное – не нарушать. Не нарушать и не дёргаться. Дёргаться не профессионально.

Юрий Борисович отругал себя за невесть откуда взявшиеся рефлексии, которых прежде за ним не замечалось. Машина вышла на ближайшую трассу и покатила во тьму по заснеженной дороге подальше от города. Он двигался по трассе, чуть превышая скорость. Так было естественно. Так делали все, и он от них ничем не отличался – такой же участник движения.

Подмосковные города становились всё меньше. Чем дальше от Москвы, тем меньше людей, меньше света на трассе, а на дорогах в стороне от трассы его может и вовсе не быть.

Юрий Борисович выудил из кармана смартфон и включил навигатор. Не отрываясь от дороги, поглядывал на карту в поиске ближайшей реки поглубже. Долго искать не пришлось. Прикинув маршрут, он выключил навигатор. Ни к чему задавать программе точки географии, которые потом, возможно, придётся объяснять.

Пошёл снег. Снег – это хорошо. Снег спрячет все следы, какие были и каких не было.

Ещё через полсотни километров он принялся щедро лить омывалку на стёкла. Расчёт оказался верным: когда машина въехала на мост, датчик показывал, что бачок с омывалкой пуст, а моторчик жужжал уже вхолостую.

Юрий Борисович остановил машину, включил аварийку. Отпер капот и вышел под снег. Обошёл машину и открыл багажник. Огляделся – пусто.

Эмоций больше не было никаких, их будто отрезало разом. Он выволок из багажника мешок, подтащил к краю моста и перекинул через парапет. Мешок с трупом чёрным пятном ухнулся вниз. На мгновение возникло сомнение: а вдруг тело окажется слишком лёгким? Но веса хватило: хрустнул лёд, и мешок с телом скрылся под водой. Обломки льда затянули чернеющий пролом, и всё стихло.

Кинув вниз прощальный взгляд, Юрий Борисович вытащил из багажника канистру с незамерзающей жидкостью, наполнил пустой бачок. Захлопнул капот. Обошёл машину, бросил в багажник пустую канистру. Захлопнул багажник и вернулся за руль. С торпеды на него смотрели иконки Спасителя, Богоматери и Николая угодника.

– Вот и всё, – зачем-то сказал им Юрий Борисович. – Дело сделано.

Мерседес в последний раз моргнул аварийкой и тронулся с места.

Теперь главное – не расслабляться и не нарушать. Нарваться на ГИБДД или камеру, значит зафиксировать своё местоположение. А это не нужно. Нужно спокойно вернуться домой, спокойно лечь и заснуть. Как там… забыться, умереть, уснуть и видеть сны.

Он проехал по пустой дороге ещё десятка полтора километров, развернулся по всем правилам и покатился назад. Дорога обратно всегда легче и быстрее. Вот впереди снова показался мост.

Юрий Борисович включил музыку и прибавил газа.

Внезапно впереди вспыхнули фары. Прямо перед ним на мосту, будто из-под земли, возникла громадина фуры. Рука рефлекторно крутанула руль влево.

«Самое опасное место – рядом с водителем, – возникла в голове нелепая, где-то когда-то прочитанная мысль, – потому что, спасая себя, водитель на рефлексах выворачивает руль влево и подставляет пассажира на переднем сидении под удар».

Мерседес занесло, подбросило, машина ударилась о парапет, смяла его и, перекувырнувшись через металлические обломки, полетела вниз. Всё закружилось на какие-то бесконечно долгие мгновения, потом кружение остановилось, последовал удар, и машина скрылась под водой, впрочем, этого Юрий Борисович уже не почувствовал. Он отключился от удара.

Последнее, что он успел увидеть, была иконка Николая угодника на торпеде. Вот только у чудотворца почему-то была жиденькая козлиная бородка и несвойственная святому ухмылка. Или это только показалось?

Глава 29

Реквием. Dies irae

О, каков будет трепет,

когда придёт Судия,

который всё строго рассудит[22].

Лобанов больше лишних вопросов не задавал. Видимо, Дедал выбрал правильный тон со смертным, потому как тот стал более вдумчивым и менее нервозным. При этом, произнося тогда в лаборатории свою патетическую речь, старик был вполне искренним. Он и не думал манипулировать Лёнькой, слова вывалились сами собой и шли от души, наверное, именно поэтому между ними с тех пор возникло некое особое понимание без слов.

Дедал поселился в лаборатории. Днём, пока Лёнька и его сотрудники корпели над опытным образцом крыла, он отсыпался, приспособив себе под спальню шкаф-купе в Лобановском кабинете. Шкаф был неоправданно огромным, при желании в него могла влезть детская кушетка. Когда рабочий день заканчивался, мастер выбирался из шкафа, пил кофе с Лёнькой, обсуждая текущие итоги и, спровадив рыжего домой к вернувшейся из Таиланда семье, сам принимался за работу.

Сперва он тщательно разбирал проработанное за день, иногда делая пометки по исправлению ошибок и доработке, потом садился и выстраивал план работы на следующий день. Всё это проделывалось исключительно на бумаге. К утру Дедал возвращался в шкаф, оставив свои записи в ящике Лёнькиного стола, дальше работать должна была команда Лобанова. Сам же Лёня выступал посредником между умозаключениями мастера и руками исполнителей. А вечером всё повторялось снова.

Работа шла споро, это было хорошо. А вот проявляющиеся временами отзвуки грозы не радовали. Более того, со временем предгрозовой рокот нарастал, делался сильнее, будто гроза приближалась.

Дедал поделился этим наблюдением с Лёней, и Лобанов подтвердил ощущение.

– Ты кому-то говорил, что я вернулся? – мнительно поинтересовался мастер.

– Нет. Даже Игорю.

Лёня выглядел искренним, и Дедал в очередной раз поверил ему на слово. От клятвы на крови Лобанов всегда отказывался. Мастер давно заметил, что смертные в большинстве своем изнежились и стали слишком бережно к себе относиться. В прежние времена всё было жёстче.

Ладно, пёс с ними, с клятвами. Важнее другое: если Лобанов никому ничего не рассказывал, значит, Громовержец начал проявлять большую заинтересованность лабораторией. А почему? Либо коровий сын Геркан, чтоб ему пусто было, разболтал что-то лишнее о самом проекте, либо Зевс что-то заподозрил. Но про Дедала отец богов, вероятнее всего, не знает, иначе грохотало бы уже над головой.

Закрыв за Лобановым дверь, Мастер уселся за стол, привычно закинул ноги на столешницу и надолго задумался. Проект близок к завершению. От силы неделя на доработку и испытания. Зевс приглядывает за лабораторией не слишком внимательно, но испытания он вряд ли пропустит, если только…

Если только не отвлечь его от лаборатории!

Дедал подскочил и принялся мерить шагами кабинет. Отвлечь! Это же так просто! Ему надо только показаться в нужный момент где-нибудь в стороне от испытаний и вызвать огонь на себя. Его появление наверняка заинтересует Громовержца, не сможет не заинтересовать. Зевс вынужден будет отвлечься, потеряет бдительность.

Старик на радостях даже принялся насвистывать смутно знакомый мотивчик, чего с ним обычно не случалось. Не зря его называют мастером, он мастерски переиграл Зевса.

В эту ночь Дедал работал с утроенной силой. Нужно было максимально подробно разложить Лёньке все необходимые доработки. Утром, придя на работу, рыжий нашел в ящике стола развернутый инструктаж и короткую записку, из которой следовало, что Мертвицкий ушёл, проект доводить придётся

Лёне, причём в сжатые сроки и с соблюдением всех обозначенных раньше мер осторожности и секретности. В шкафу Лобанов не нашёл ни спящего старика, ни его затасканной «аляски».

Мастер ушёл перед рассветом, воспользовавшись окном туалета на первом этаже. Он был доволен собой, потому всё выходило легко и ловко. Незамеченным Дедал добрался до среднего пошиба гостиницы на другом конце города, заселился в номер под чужим именем и завалился, наконец, спать. Когда он проснулся, был уже вечер. Дедал заказал ужин в номер, обильно поел и снова заснул.

Несколько последующих дней он провёл в расслабленном состоянии. Делать было нечего, оставалось только надеяться, что Лёня завершит проект как надо – в обозначенные сроки, и ждать. А к чему тяготиться ожиданием, если можно получать от него удовольствие? Гостиница оказалась довольно комфортной, он предавался чревоугодию и забавлял себя нехитрыми отельными развлечениями.

Режим тишины Дедал нарушил на шестой день. Прождав до обеда, он поднял трубку телефона и набрал номер.

– Я вас аллё, – послышался развязный голос Игоря из трубки.

Судя по всему, Каров был навеселе.

– Это я, Икар, – беспокойно заговорил мастер. – Я в городе. Нам надо встретиться. Завтра в это же время в центре. Я позвоню и назову место.

И, не дав ответить, быстро повесил трубку. Беспокойства, которое изобразил по телефону, он не ощущал, скорее, чувствовал азарт, какой охватывает охотника, рыбака или игрока.

Закончив разговор, он спустился вниз к стойке администратора, расплатился за номер и со всей возможной поспешностью покинул отель. Когда спускался в метро, где-то на грани слуха заворчало, заворочалось в небе.

Дедал ехал сам не зная куда, отдавшись случаю, и улыбался. Пару раз он пересаживался с линии на линию, потом вышел в город и некоторое время бесцельно гулял по улицам, пока не стемнело. Тогда мастер поужинал в неприметной кафешке и остановился на ночь в каком-то хостеле. Он чувствовал, что держит бога за бороду во всех смыслах – Зевс клюнул на его уловку.

Дедал увидел его издалека. Икар стоял на нулевом километре и подкидывал монетки. Медяки падали на булыжную мостовую, их почти мгновенно подхватывали алчные побирушки, что явно забавляло Карова. Собственно, в простоте и прямолинейности Икара мастер не сомневался ни на минуту. Фразу «в это же время в центре» – можно было трактовать как угодно. Кто-то направился бы на Пушкинскую площадь, кто-то на Арбат, кто-то гулял бы по Тверской, Неглинке или Мясницкой, но только не Игорь. Этот слово «центр», как и всё остальное, понимал буквально.

Мастер не стал звонить, как обещал, просто походя толкнул Карова в бок и, бросив на ходу: «Ступай за мной» – быстро пошёл в сторону Площади Революции.

Прямо у входа в метро расположился какой-то пивной ресторан – очень удобно.

– Можно вашу курточку? – подсуетился администратор в дверях.

– Я мёрзну, – отмахнулся мастер, не обращая внимания на протесты, прошёл в зал и сел за столик. Куртку он всё же снял, но сдать в гардероб наотрез отказался. К тому моменту, когда его нагнал посетивший гардероб Икар, мастер уже заказал «какое-нибудь пиво и что-нибудь к пиву на ваш вкус» и провожал взглядом убегающую официантку.

– Ты что творишь, Мертвицкий? – поинтересовался испытатель, садясь рядом. – Это вроде моя тема по кабакам ходить, персонал посылать и на официанток заглядываться. А ты меня обычно за это костеришь. Что случилось?

– Засмотрелся. Она похожа на младшую дочь Кокала, – искренне признался мастер, чем ещё больше озадачил испытателя.

– Ладно, – согласился Икар, принял кружку пива у вернувшейся «младшей кокалиды» и, сразу сделав большой глоток, поспешил сообщить официантке: – Девушка, пиво сразу повторите, оно примиряет меня с действительностью.

Официантка кивнула и удалилась. Каров опустил почти пустую уже кружку и поглядел на мастера:

– Может, объяснишь, что происходит?

– Не сейчас, – отмахнулся он. – У тебя ключи от моей квартирки остались?

Игорь небрежно фыркнул и выложил на стол связку ключей:

– Но возвращаться туда – плохая идея. Громовержец тебя там в два счёта найдёт.

– Спасибо, – Дедал сгрёб ключи и спрятал в карман. Приятно, когда ты знаешь кого-то как себя и не нужно говорить о чём-то, чтобы это получить.

– Я серьёзно, – непривычно нахмурился Икар. – Не знаю, что ты затеял, но, может, лучше обратиться к Геркану? Он поможет спрятаться.

– Геркан – мальчишка, – покачал головой мастер. – А я знаю, что делаю. Поверь.

– Верю, – пожал плечами Икар и кивнул на кружку Дедала. – Пиво будешь?

– Пей. Ещё увидимся.

Мастер поднялся из-за стола.

– Я тоже рад тебя видеть, – без особой радости сказал Каров и приложился ко второй кружке.

Дедал тем временем уже двинулся к выходу, последнее, что он услышал – это пиликание мобильника в кармане Карова. Он выскочил на улицу, на ходу накидывая «аляску». За те десять-пятнадцать минут, что он провёл в ресторане, небо сделалось свинцовым и над головой погромыхивало уже весьма отчётливо. Громовержец взял след и теперь не отстанет, пока не прижмёт его. Вот и отлично. Сыграем в догонялки. И мастер потрусил в метро. Его распирало торжество. По плану сейчас Игорю должен был звонить Лобанов. И если это звонил именно он, значит, всё идёт по плану. Значит, он прямо сейчас переигрывает старого могучего бога.

Дедал доехал на метро практически до дома. Сталинка выглядела так же, как несколько месяцев назад, когда он маялся здесь под присмотром Геркановой охраны. Разве только охраны теперь не было. В подъезде стоял неистребимый дух застарелой сырости. Дедал свернул на лестницу и с невероятным проворством взобрался на свой этаж.

Квартира тоже была такой, какой он её оставил, вот только сейчас он не чувствовал себя здесь в клетке. Почему? Может, потому что он перестал ощущать себя добычей и примерял роль охотника? Эдакий волк в овечьей шкуре.

Дедал прошёл на кухню. По карнизу за окном тарабанил не то снег, не то дождь – какая-то межсезонная мокрая каша. Небо хмурилось и ворчало всё громче. Мастер включил газ и принялся не спеша варить кофе.

Сейчас Каров, поднятый Лёниным звонком, должно быть, уже приехал на полигон. За окном потемнело и бушевала невозможная, аномальная для московской зимы стихия.

Он достал фарфоровую чашечку, налил кофе и сел за стол, ощущая себя гроссмейстером, рассчитавшим шахматную партию ход за ходом до полной и окончательной своей победы и наблюдающий, как так же, ход за ходом, партия движется к своему неизбежному финалу.

Вот сейчас откроется дверь и…

– Ты заставил меня бегать за тобой, старый пройдоха, – трубно прогремел могучий голос, и на кухню вошёл Зевс.

Мастер подскочил, роняя стул и расплёскивая кофе.

– Д-добрый вечер, – промямлил он, изображая смятение.

Громовержец по-хозяйски сел к столу и поднял опрокинутую чашку.

– Что за авгиевы конюшни ты тут развёл? Приберись.

Дедал засуетился: поднял стул, убрал чашку и принялся собирать со столешницы кофейную жижу.

– Или ты хотел на кофейной гуще гадать? Так не переживай, я и так предскажу, что будет.

Зевс сверкал очами, и голос его рокотал с угрозой, но чувствовалось, что суровость наносная. Громовержец был благостен, а даже если и злился, то злость перекрывало удовлетворение от того, что он всё-таки загнал старого мастера.

– Ты заставил меня бегать за тобой, – повторил он строго. – Но, возможно, я тебя прощу. Сядь.

Дедал отложил тряпку и присел на край стула, пряча глаза.

Сейчас на полигоне уже должен был бы появиться Геркан, а может, и его прикормленный смертный. Лобанов заканчивает последние приготовления. Каров готовится к испытательному полёту, хотя ему-то что готовиться. Не первый раз.

– Знаешь, что мне от тебя нужно? – пророкотал Зевс.

– Гефест объяснил мне это весьма доходчиво. Я каждой костью, каждым членом это прочувствовал, – скрипнул зубами Дедал.

– Обидься ещё! Не стал бы бегать, обошлось бы без Гефеста. Ладно, ты же понимаешь, что проект Геркана не состоится?

В голосе отца богов было столько мощи, столько уверенности, что Дедал почувствовал невероятный прилив сил от одной мысли, как осадит старого самоуверенного бога. Сколько можно плясать под чужую дудку? Сколько можно бояться и играть по чужим правилам? Сегодня всё будет по его правилам.

Сейчас!

Мастер расправил плечи, поднял голову и посмотрел прямо в сверкающие глаза Громовержца.

– На этот раз вы спохватились слишком поздно. Проект Геркана состоится, – мастер чувствовал, как вибрирует от напряжения и торжества его голос. – Он уже состоялся. Прямо сейчас, пока ты бегал за мной, готовятся испытания.

Дедал откинулся на спинку стула и закинул ноги на стол. Вот так, прямо перед Громовержцем. Довольно. Больше никто не станет ему диктовать – ни китайские драконы, ни древние боги, ни их отец, ни их непутёвые отпрыски, народившиеся от скуки и беспорядочных постыдных связей.

Зевс поглядел на Дедала с удивлением, перерастающим в интерес, а потом вдруг расхохотался. Смех его грохотал так, словно гроза разразилась прямо в стенах квартирки, показавшейся неожиданно крохотной в сравнении с мощью, таившейся до времени в отце богов. Тряслись стены, дребезжала люстра и посуда в шкафу. Громовержец хохотал едва не до слёз. Дедал украдкой поглядел на часы. Нет, этот смех от бессилия. Всё уже должно было случиться. Всё уже случилось.

Зевс оборвал смех, поднялся из-за стола и посмотрел на Дедала тяжёлым, как все тучи мира, взглядом.

– Неужели же мастер Дедал думает, что смог воспротивиться мне? Да ты безумен, старый дурак! Ты забыл, что воле Зевса можно противиться только по воле самого Зевса.

Громовержец нависал над мастером, давил взглядом, как небо на плечи титана Атланта. И вместе с этим взглядом давила возникшая вдруг тишина. Зевс не говорил больше ни слова, не смеялся, он будто ждал ответа, хотя ответа вроде бы уже и не требовалось, потому как всё было сказано. Дедал вдруг почувствовал, как на него наваливается усталость. Сейчас он не испытывал радости от своей победы, хотя был уверен, что выиграл.

– Поздно спорить, человечество уже получило крылья, – выдохнул он в давящую тишину кухни.

Зевс покачал головой и молча вышел. Тихо хлопнула дверь, за окном посветлело, прояснилось. Осталась только неподъёмная давящая тишина. И под тяжестью этой тишины в груди Дедала вдруг дрогнуло сомнение: а победил ли?

Крылья оказались легче, чем можно было предположить с виду. Лобановские умники закончили последние приготовления и отходили сейчас на безопасное расстояние. Хотя для них-то чего здесь может быть опасного?

– Долго ещё? – нетерпеливо поинтересовался стоящий в стороне Геркан.

– Сейчас, Георгий Денисович.

Лёнька настороженно поглядел в безразлично-серое небо. Сейчас оно было обычным для зимней Москвы, вернее, можно сказать – его вовсе не было. Люди из разных концов России всегда искренне удивляются: отчего москвичи не любят зиму? Хорошо же! Солнце, сверкающий снег, трескучий сухой мороз… Вот только всё это про Россию, а не про Москву. В Москве зима другая – влажная, посыпанная реагентами, с грязной кашей под ногами, чёрным от выхлопов снегом на газонах и без неба. Будто кто-то там наверху в режиме экономии выключает небо, оставляя вместо него серое бесцветное ничто. Кто-то там наверху, невольно усмехнулся Лёнька. Раньше про богов можно было шутить, в них можно было верить, а теперь вот что с ними делать?

Рыжий повернулся к Икару:

– Игорь, – сказал тихонько, так, чтобы не слышал Геркан, – уверен, что погода лётная?

– Погода как погода, – легко отмахнулся Каров. – Когда солнца нет, даже лучше. С солнцем у меня как-то не заладилось.

Лёня нахмурился. Испытатель широко, по-гагарински, улыбнулся и подмигнул:

– Не ссы, друг мой Лёнька, живы будем, не помрём. Как там… это один маленький шаг для человека, но большой шаг для человечества. Поехали?

Это было сказано так просто и без затей, что Лёня улыбнулся в ответ:

– Поехали.

Рыжий отошёл к другим наблюдающим и взмахнул рукой. Каров легко кивнул, потоптался на месте, сделал несколько шагов, приноравливаясь к весу крыла, и неуклюже оторвался от земли.

Он летел осторожно, несмело и пока ещё низко, но летел! Получилось! Его лаборатория, стоящая на краю полигона в полном составе, взорвалась аплодисментами. Геркан благосклонно кивнул и пару раз хлопнул в ладоши. Лёня не сдержался и поддержал всеобщий порыв. Он аплодировал этим людям, которые работали на него и Мертвицкого, аплодировал Икару, посмевшему преодолеть гравитацию и взлететь, аплодировал Дедалу, где бы он сейчас ни находился.

Каров тем временем освоился, осмелел и поднимался всё выше. Лёня неотрывно следил за уменьшающейся на глазах крылатой фигуркой. Казалось, что и Игорь, и крылья его светлеют, будто и не человек сейчас в небе, а ангел.

Внутри похолодело от неожиданного осознания, что это не Каров светлеет, а небо темнеет на глазах. Лёня дернулся, не успев ещё осмыслить всё до конца, не понимая, что делать: бежать, кричать, звать на помощь?..

Коротко сверкнуло, будто по летящему человеку шарахнула молния. Игорь застыл на бесконечно долгое мгновение. В груди у Лёни екнуло, хотя он всё ещё надеялся…

Обрывая все надежды, Каров камнем полетел вниз. Безвольно кувыркающееся в воздухе тело снова налилось тёмным цветом, а вернее – небо просветлело. Лёнькины сотрудники уже бежали вперёд, туда, куда летел Игорь.

Каров грянулся о землю и замер без движения. И тогда очень далеко зарокотало утробно и удовлетворённо.

Лёня опустился на колени. Бежать не было ни сил, ни смысла. Он зачерпнул ладонью пригоршню снега и растёр по лицу. Снег показался горячим. Лёня не знал, что где-то на другом конце города именно сейчас в квартире сталинского дома с окнами на проспект захлопнулась дверь за отцом богов. А если б даже и знал, это вряд ли что-то изменило бы.

Глава 30

Всё пропало!

Полубог смотрел на меня мутным нетрезвым глазом сквозь узкую щель между косяком и входной дверью.

– Ты? – на помятом, заросшем щетиной лице Геркана шло вялое раздумье на тему: пускать меня или всё-таки не стоит.

– Поговорить надо, – твёрдо сказал я.

– Мндэ? – выдавил мой божественный деньгодатель и, распахнув дверь, отступил в сторону: – Ну, заходи, возница.

Пока он запирал дверь, я уже привычно прошёл на кухню.

В античном антураже что-то явно поломалось. Не бил фонтан, вода в нём зацвела, пожух виноград, кругом валялся какой-то мусор, а на одной из мраморных скамеек красовалась корявая надпись: «Хер на всё!» Написано было явно пальцем, а во что этот палец макали, чтобы изобразить незамысловатый лозунг, мне даже думать не хотелось.

С того дня, как провалились испытания, прошло полторы недели. Икара похоронили на Митинском кладбище. У могилы топталось человек десять, не больше. Игорь Каров улыбался им с гранитной плиты своей неподражаемой гагаринской улыбкой.

На похороны не пришёл ни Дедал, ни Геркан, ни Лёнька.

Мертвицкий снова пропал в тот же день, когда случилась трагедия. Но если в первый раз его похитили, то теперь он, судя по всему, сбежал по собственной воле. Куда улизнул мастер, где и от кого он прятался – осталось загадкой.

Георгий Денисович, и без того бешеный после провала испытаний, узнав об исчезновении Дедала, вызверился на Лёньку и загнал его в лабораторию вместе с опытным образцом, заявив при этом:

– Выйдешь, когда сделаешь мне крылья.

– Когда я сделаю крылья, я отсюда вылечу, – огрызнулся рыжий, чем довёл полубога до точки кипения.

Окончательно сорвавшись с катушек, Геркан запер Лёньку в лаборатории, лишив его какой-либо свободы. По прихоти божества рыжий оказался под арестом: его кормили, поили, под охраной водили в туалет, но домой не выпускали и отняли возможность связи с внешним миром. Мне к нему заходить тоже не позволили, пришлось довольствоваться разговором через окно.

Разговор вышел коротким по форме, колоритным, но малосодержательным. Рыжий долго ругался матом, чего с ним прежде никогда не случалось. Из всего потока удивительно разнообразной нецензурной брани можно было вычленить две мысли: во-первых, он невероятно зол на Георгия Денисовича, а, во-вторых, вероятность создания крыльев в таких условиях и без Дедала стремится к нулю.

Сам же сын Диониса ушёл в банальнейший запой, где, судя по всему, успешно находился до настоящего момента.

Геркан вошёл на кухню, сел к столу и уставился на меня как на раздражающий фактор.

– Чего пришёл?

– Поговорить.

– Говори и проваливай, – пробурчал он.

– Меня интересуют наши дальнейшие планы.

– А нет никаких планов. Всё пропало. Крылья пропали. Дедал пропал. Пф-ф-ф-ф! – он попытался жестом изобразить процесс пропадания всего, но вышло скверно, впрочем, Геркана это ничуть не расстроило. – А без Дедала и крыльев ничего не будет, – закончил он и потянулся за бокалом.

– Я понимаю, что ты расстроен неудачей с крыльями, ты в них много вложил, но посмотри на вещи с другой стороны, – кинул я пробный шар. – У нас есть мой проект.

– Твой проект – прикрытие.

– Мой проект был прикрытием. Сейчас он работает. Мы выходим на рынок, у нас есть готовая партия гаджетов и запчасти на вторую партию. Подписаны первые контракты, осталось только включить конвейер, и мне необходимо твоё участие.

– Ты не понял, возница? – пьяно набычился Геркан, напрочь растеряв остатки интеллигентности. – Всё пропало. Больше ничего не будет. Ни-че-го!

– Георгий Денисович, – перешёл я на официальный тон, – не говорите ничего, просто подумайте. У вас есть готовый проект, которому надо только дать старт.

– Это ты меня сейчас дураком назвал? – взбеленился сын коровы. – У меня есть твои фантазии, которые всегда были бреднями и нужны были только для того, чтобы отвлекать проклятого Зевса от проклятых крыльев. И даже с этим они не справились… Ты не справился! Уйди, возница, я не желаю тебя видеть.

Он был отвратительно пьян, и мозги у него отказывались работать.

– Хорошо, – согласился я. – Тогда выпусти Лёньку.

– Пусть сделает то, что должен, и идёт на все четыре стороны.

– Ты же сказал, что всё пропало!

– Всё пропало, – пригорюнился Геркан и снова уткнулся в стакан.

– Тогда отпусти Лобанова.

– Не-е-ет, пусть сидит и делает, что обещал. У нас контракт.

– А в контракте прописано, что его можно держать под арестом?

Геркан вдруг резко подскочил из-за стола и яростно плеснул мне в лицо

вино из бокала. Но при всей своей внезапности припадок бешенства вышел столь же раскоординированным, сколь неожиданным, и вино украсило кровавым потёком стену сантиметрах в пятнадцати от меня.

– Убирайся!!! – прорычал Георгий Денисович.

На этом силы его иссякли, он снова опустился на мраморную скамью и запричитал:

– Уходи… все уходите… надоели… всё пропало… всё кончено… оставьте меня… все оставьте…

Он бормотал ещё что-то жалкое, нелепое и беспомощное посреди своей загаженной античности, пока не сбился на совсем уж невнятицу. Не сказав больше ни слова, я молча вышел из квартиры и прикрыл за собой дверь.

Похоже, что и в самом деле всё кончено. Ирония заключалась в том, что у меня было всё, чтобы перевернуть мир, не хватало только самой малости – божественного вмешательства. И именно теперь боги, что казалось, вертятся на каждом углу и заполонили всю мою жизнь, вдруг исчезли. Рядом не было даже самого завалящего сверхъестественного существа, способного просто поуменынать железки, лежащие у меня на складе. А без этого я мог только припугнуть рынок своим небывалым гаджетом и оставить его в недоумении, тут же исчезнув.

Я вышел из подъезда, уселся на лавочку и задумался. Лёньку в конечном итоге из его тюрьмы вытащить можно и без божественного вмешательства. Фирму я закрою, имущество продам, и, при всех потерях, денег с этого мне хватит на долгую безбедную жизнь, но вот наследить в истории уже вряд ли получится. А жаль. Я ведь только сейчас понял, насколько мне этого хотелось. Впрочем, у меня есть Аля. Уедем на Тенерифу и будем просто счастливы. Неплохой финал истории, чёрт подери.

– Привет, – знакомый голос вывел меня из раздумий.

Я поднял глаза. Рядом стояла Нилия. На богине был полушубок, коротенькая до неприличия юбчонка, чулки сеточкой и высокие сапоги. И смотрела она как всегда соблазнительно. В другой раз, я, должно быть, захлебнулся бы слюной – да любой мужик на моём месте захлебнулся бы, – но сейчас почему-то с удивлением понял, что она меня больше не трогает. Совсем.

– Привет, – кивнул я в ответ. – К Геркану?

– Да, а ты от него?

Я снова кивнул. Удивительно, но и говорить с ней мне, в общем-то, было не о чем.

– Как твои «Дети богов»? – спросил я скорее из вежливости.

– Никак, – потупилась Нилия. – Сырдон пропал. Концерты на месяц вперёд расписаны были, теперь сорваны. Меня проклинают, а это не лучшим образом сказывается на моей силе. Ещё немного, и я ничем не буду отличаться от смертных.

Вот оно как. Никогда бы не подумал, что зависимость богов от паствы работает в обе стороны и силу можно не только приобрести, но и потерять.

– А когда он пропал?

– Дней восемь назад, – Нилия была печальна, в ней чувствовалась непривычная покорность. – Надо было сразу идти к Геркану, но гордость… «Глупая гордая дочь Эвтерпы», как говорил Сырдон. Думала, сама справлюсь, не справилась. Теперь может быть уже поздно.

– Теперь бессмысленно, – я поднялся с лавочки. – У него там тоже всё пропало. Он не в себе и пьёт, как не в себя.

– И что мне делать?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Тебе виднее. Ты же богиня, вершительница судеб, а я простой смертный. Пока. Рад был увидеться.

И я пошёл к машине, удивляясь, насколько легко, оказывается, можно не обращать внимания на женщину, которая ещё недавно сводила тебя с ума. А она, вероятно, смотрела мне в спину, потому что я чувствовал её взгляд у себя между лопаток.

До машины я так и не дошёл, обернулся. Нилия и в самом деле смотрела мне вслед. Впервые с момента нашего знакомства она выглядела женщиной, а не богиней. Стояла у подъезда растерянная, неуверенная в себе и глядела на меня как на кого-то сильного, кто протянет руку и вытащит из того болота, в которое сама себя завела.

И я дрогнул. Нет, никакого влечения к ней я не испытал, просто мне отчего-то стало её безмерно жаль. И вовсе не потому, что она использовала какие-то божественные силы, напротив, потому что ей, как оказалось, тоже не чуждо человеческое.

Я развернулся и пошёл обратно, доставая на ходу из кармана маленький изящный аппаратик с блестящей эмблемой в виде молнии.

– Есть предложение, – я протянул ей гаджет. – У него ещё нет имени, можем назвать твоим. За это будешь уменьшать мне запчасти. Раньше это делал Геркан, но теперь он вне игры.

Я не чувствовал никакого благородства в своём предложении. Да, я протягивал ей ту самую руку помощи, которую она так ждала, но это было не только спасением Нилии, но и моим выходом из патовой ситуации. Если только она не вспомнит о гордости и не заартачится.

– Обсуждать не стану, отвечай сразу: да или нет, – предупредил я.

– Да, – не попытавшись спорить, ответила она.

– Хорошо. Но у меня ещё одно условие.

– Какое?

– Поможешь освободить одного хорошего человека. Поехали.

Нилия сработала на отлично. Впервые я смотрел, как действует её дар со стороны и без личного отношения. Это было эффектно. Вся Геркановская охрана оказалась бессильна перед обаянием богини. А ведь она только кокетничала, не прибегая к методам посерьёзнее. Вероятно, методы посерьёзнее дочь Эрота и Эвтерпы использовала исключительно для собственного удовольствия. Нилия посмотрела на меня с пониманием и одобрительно улыбнулась. Всё-таки я никогда не привыкну к тому, что они читают мысли.

К Лёньке я шёл как спаситель. Предвкушая радость приятеля, который выйдет из заточения, вернётся к семье и наконец-то помоется. Да рыжий меня, должно быть, целовать станет от счастья. Лабораторию любезно отпер последний попавшийся на пути охранник, который не только согласился нас пропустить, но и любезно проводил. Он распахнул дверь, и нам навстречу рванул свежий ветер. Сквозняк от открытого окна разметал документы. Мы поспешно вошли в помещение и прикрыли дверь.

Никто не бросился меня обнимать, не случилось никакой радости, и спасителя из меня не вышло. В помещении не было ни единой живой души. То есть абсолютно. Только ветер.

– Вы его когда выпустили? – полюбопытствовал я у охранника, стоящего рядом с плохо соображающим видом.

– Он здесь должен быть. Я ему сорок минут назад обед приносил, – деревянно пробубнил охранник.

Нилия подошла к окну, на лице богини появилась язвительная улыбка.

– А его никто не отпускал, – весело сообщила она. – Он улетел, но обещал вернуться, как сказал один ваш беллетрист. Смотри-ка.

На подоконнике трепетал приклеенный жёлтый квадратик бумаги. Поперёк листочка было написано: «Пошёл ты в жопу, Георгий Денисович!» В небрежном почерке без труда узнавалась Лёнькина рука. По обе стороны записки отпечатались пыльные следы от ботинок.

Я боязливо высунулся в окно, страшась увидеть на асфальте переломанного приятеля, но рыжего нигде не было видно. Нилия была права – он улетел. Надо будет вечером к нему домой заглянуть.

– А крылья-то в итоге создал простой смертный, – отметил я, запирая окно.

– И что это меняет? – пожала плечами Нилия. – Икар разбился, Дедал сбежал, а работающие крылья в единственном экземпляре неизвестно где. Всё как всегда.

Мы покинули лабораторию и пошли в мой офис, благо он по-прежнему оставался на той же территории.

– Значит, у гаджета будет моё имя, – заговорила Нилия. – А у компании имя Геркана?

– Нет, у компании другое имя, – покачал головой я.

– Твоё?

Я опешил:

– С чего бы вдруг?

– А почему нет? Ты вполне мог бы стать богом, – оценивающе поглядела на меня Нилия. – И мы с тобой могли бы…

В её взгляде появилось знакомое похотливое выражение. Я задумался на секунду. Стать богом, пережить Алю, пережить друзей, родных, знакомых. Пережить себя, своё мироощущение, свою совесть, закостенеть и вечно предаваться разврату с дочерью Эрота…

Да ну нафиг. Нет, не то чтобы я хотел побыстрее сдохнуть, но жить вечно – увольте. Лучше быстро и ярко, чем бесконечно долго и уныло.

– У компании другое имя, – повторил я.

– И какому богу причитаются дивиденды? – ревниво уточнила Нилия.

– Со временем узнаешь, – ухмыльнулся я.

Ну не объяснять же ей, что бога с таким именем не существует. И, если уж на то пошло, то почему бы мне не создать нового бога? Я улыбнулся своим мыслям и прибавил шаг. Всё складывалось как нельзя лучше.

Теперь передо мной стояла только одна невыполнимая задача: как-то объяснить Алинке, что Нилия будет работать с нами, и остаться при этом живым и неразведённым. Но, кажется, в последнее время у меня стало неплохо получаться совершать невозможное.

С божьей помощью.

Эпилог

Первый день весны

Что вам ещё рассказать? Лёнька дома так и не появился. А спустя несколько дней пропали его жена и дочь. Я заволновался, но переживать пришлось недолго.

Через неделю рыжий прислал мне е-мейл. Из письма следовало, что крыльями заинтересовались китайцы. Лёньке предложили контракт, он подписал соглашение с компанией «Lun Group» и вместе с семьёй временно перебрался в Азию.

А ещё через пару дней он объявился в скайпе и выглядел вполне довольным жизнью.

– А как же Мертвицкий? Ведь изначально это его проект, – напомнил я. – Не боишься?

– Не боюсь. Сейчас это уже наш проект, – покачал головой Лёнька. – Во всяком случае, мой он не меньше, чем Мертвицкого. И вообще, чтобы двигать вперед науку, нужна смелость. Хочешь добиться результата, будь смелым.

Последние слова прозвучали настолько дерзко и настолько не в его манере, будто кто-то вложил этот текст в его уста. Услышать такое от рыжего я никак не ожидал.

– Кроме того, я вписал Мертвицкого в контракт, – уже не так запальчиво добавил Лёнька. – Так что если он появится…

В общем, рыжий был настроен оптимистически, а Дедал так больше и не проявился.

Сборочную линию на постоянку ООО «GoodWin» запустило в первый день весны. Помню, светило солнце и настроение было особенным, праздничным, как будто всё плохое осталось позади, а впереди было только светлое будущее.

На алтарь этого светлого будущего я волевым решением бросил нашу пробную партию. Мы не развешивали рекламные плакаты, не занимались холодным обзвоном, не спамили. Мы просто случайным образом раздарили тысячу новеньких гаджетов женщинам в честь международного женского дня. И это сработало.

Восьмого марта мы возглавили новостные ленты. Репортажи про нас звучали по всем радиостанциям, по всем каналам ТВ. Только ленивый не написал про «фриков, раздаривающих странные гаджеты». Нас называли «современными робингудами» и «сумасшедшими миллионерами», нас восхваляли и подозревали в мошенничестве. А спустя несколько дней, когда одаренные нашими гаджетами и их друзья и родственники осознали, насколько наша новинка круче любого аналога, существующего на современном рынке, пошла вторая волна ажиотажа.

Первой это ощутила Нилия. Сила дочери Эвтерпы возросла в разы. Если поначалу на изменение размеров комплектующих она тратила заметное количество сил и времени, то теперь моя божественная подруга играючи уменьшала целые партии разом. Делала она это с той же лёгкостью, с какой когда-то уменьшила мой окурок.

И понеслось. Мы обрушились с мощью и неотвратимостью снежной лавины, сметая всё и всех на своём пути.

С Алей мы по-прежнему вместе. Живём и работаем душа в душу. Я купил дом за городом, куда мы и переехали. Свежий воздух полезен для ребёнка.

Да! У нас будет ребёнок, и одна мысль об этом делает меня счастливым.

Вот, наверное, и всё. Хотя…

Он вышел из метро на станции «Ленинский проспект». Трудно сказать, что заставило его здесь выйти. Память восстанавливалась медленно, потому он решил полагаться на интуицию, а интуиция почему-то подсказала, что ему надо выйти именно здесь. С козырька выхода капало, солнце сверкало в потёкших сосульках. Пахло весной. Он запахнул куртку и пошёл вдоль дороги в сторону площади. Почему-то он чувствовал, что там, впереди – площадь. Чуял каким-то нечеловеческим чутьём, как и весну, которая у людей пока была только на календаре.

Людей было много, они сновали кругом, как муравьи. Бежали по своим муравьиным делам, которые казались важными разве только им самим. В масштабах мироздания все их сегодняшние дела бессмысленны и значат не больше, чем сорвавшаяся с сосульки капелька. Почему он так пренебрежительно думал о людях? Быть может, потому, что сам не был человеком? Память подкидывала смутные образы, ощущения, но они были размыты и никак не выкристаллизовывались во что-то цельное, чёткое, осязаемое.

Думая о муравьях и человеческих заботах, он дошёл до конца дороги и свернул на площадь. Здесь, на круглом, похожем на тарелку, гранитном основании высился ребристый титановый столб. Высоко на его вершине, расставив руки, навечно застыл устремившийся в небо металлический человек. Что-то в этом памятнике заставило его остановиться. Он смотрел на металлическую фигуру, пытаясь вспомнить, кто этот человек, увековеченный в титане.

– Папа, а это кому памятник? – раздался рядом детский голос.

Возле него остановилась девчушка лет пяти и теребила отца за штанину. Отец присел на корточки рядом с ребёнком:

– Это памятник лётчику-космонавту Юрию Алексеевичу Гагарину, первому человеку, который полетел в космос.

«Первому человеку, который полетел» – застряло в голове. Отец ещё что-то рассказывал девочке про памятник, замысел скульптора, корабль «Восток» и копию спускаемого аппарата у подножия монумента, но он уже не слышал. Он смотрел на мужественное титановое лицо памятника и широко, по-гагарински, улыбался. А в ответ на серьёзном монументальном лице поблёскивали лучи солнца, и казалось, что памятник тоже улыбается в ответ.

Он начинал вспоминать. Его звали Игорь Каров, а когда-то – Икаром и ещё сотнями разных имен. И он был человеком, который полетел. Он взлетал множество жизней, и всякий раз взлёт сменялся падением. Но все эти падения неминуемо вели к тому, что человечество поднималось всё выше в небо. Нет, он не вспомнил это наверняка, скорее, это возникло на уровне ощущений, но он сразу согласился с этим ощущением. Потому что в нём было что-то благородное, что-то значимое, что-то важное. Не такое, как муравьиная возня, а на самом деле важное. Во всяком случае, ему очень хотелось в это верить. А следом за этой верой из глубин памяти пришли новые слова: «Делай, что должен, и будь что будет».

Икар развернулся и зашагал обратно к метро. Главное вспомнилось. Теперь оставалось найти того, кто поможет взлететь, и, кажется, он даже помнит имя.

Солнце жарило нещадно, спасала от него лишь тень деревьев, под которыми теснились потёртые стеллажи и лотки торговцев. Туристы, в отличие от торгашей, были лишены спасительной тени и обливались потом. А туристы здесь гуляли в невероятном количестве. Plaza de Armaz[23] была полна народом. Людские потоки беспрестанно двигались, сходясь, расходясь, пересекаясь и вливаясь друг в друга. Сотни ног шуршали по деревянной мостовой.

Когда-то, лет двести назад, местный губернатор Такой велел снять с площади булыжник и выложить мостовую деревянными брусками, чтобы круглосуточный цокот копыт и шум повозок не мешал ему спать. Теперь здесь не было ни лошадей, ни даже машин, торговцев-креолов сменили уличные продавцы всякой всячины от книжек до сувениров, но деревянная мостовая сохранилась.

А ещё здесь барражировали колоритные толстозадые тётки, пыхтящие толстыми сигарами и фотографирующиеся с туристами за скромное вознаграждение, да стояли кое-где уличные музыканты, готовые в любой момент радостно вскинуть инструменты и загорланить:

Guantanamera,

guajira guantanamera

Guantanamera,

guajira guantanamera…[24]

За всей этой шумной пёстрой суетой никому не было дела до старика в простой потрёпанной, некогда белоснежной рубахе с потёртым рюкзаком за плечом. Старик же неспешно прошёл вдоль лотков и сонмищ туристов, отошёл в сторону от столпотворения и, не стесняясь, уселся на деревянную мостовую. Тонкие пальцы проворно расшнуровали горловину рюкзака, и на свет появился чудной инструмент, кажущийся совсем уж диковинным среди популярных у местных музыкантов бонго, гитар и маракасов.

Пальцы старика тронули струны, и над Площадью Оружия потекла тихая мелодия невероятной силы. А потом старик запел, и всякая мысль о неуместности здесь его самого, его инструмента или песни о неведомых нартах, про которых тут никто никогда не слышал, растворилась будто мираж. И совершенно не важно, на каком языке звучала эта песня. В ней было что-то настолько щемящее, живое и берущее за душу, что не могло не тронуть даже самого чёрствого слушателя. В ней было что-то понятное каждому.

Вокруг старика мало-помалу начала собираться толпа, а он всё пел, словно никого не замечая. Пел о великом народе, которого больше нет, пел о том, что есть на земле вещи, о которых нельзя забывать, даже если их вовсе не станет. Потому что живо всё, пока живет память.

Сколько он так пел? Может, несколько минут, а может, маленькую вечность? Никто из слушателей не смог бы этого сказать наверняка. Просто в какой-то момент песня кончилась и вокруг каждого, кто слушал старика, вновь возникла привычная реальность. Опять палило солнце, опять шуршали по деревянной мостовой Plaza de Armaz бесчисленные ноги, и издалека неслись привычные гитарные переборы и задорное «guajira guantanamera». Вот только что-то изменилось внутри ошеломлённых слушателей.

В валяющийся на мостовой рюкзак шлёпнулась долларовая бумажка. Старик поднял взгляд, над ним возвышались парень и девушка. Молодые. Девушка выглядела расчувствовавшейся. Парень смотрел скорее с любопытством.

– Вы русский? – поинтересовался он у старика.

Музыкант посмотрел с хитрым прищуром и огладил козлиную бородку:

– Нарт, – просто ответил он.

– А что за инструмент?

– Фандыр.

– У вас здорово получается, – с придыханием заговорила девушка. – Профессионально. Зачем вы поете на улице, вы могли бы залы собирать…

– Вы так считаете? – улыбнулся старик.

– А вы думаете иначе? – вклинился парень.

– Я думаю: какая разница, где говорить? Важно, чтобы тебя услышали.

И он снова коснулся струн тонкими вечными пальцами…

Крохотный зверинец, гордо поименованный «мини-зоопарком», переживал сейчас не лучшие времена. Выгодное расположение в туристической зоне рядом с многочисленными отелями не спасает, когда на дворе «низкий сезон». А начало весны – не лучшее время для отдыха на Кипре – холодно. Тем не менее, какие-то посетители в зверинце всё же иногда случались.

Мальчишка с золотистыми, как копна соломы, волосами был счастлив попасть в мини-зоопарк, учитывая, что привёл его сюда папа. С папой вообще гулять лучше, чем с мамой. Папа разрешает есть всякие вкусные штуки, которые мама почему-то считает вредными. Папа рассказывает интересные и смешные истории, которые мама почему-то считает глупыми. А ещё папа может сесть с бутылочкой пива на скамейку и не переживать, если он отойдёт куда-то самостоятельно.

Осматривать зверинец без присмотра взрослых, когда тебе семь лет, в разы интереснее. Мальчишка представлял себя исследователем дикой природы, он повисал на сетчатых ограждениях и с любопытством разглядывал нехитрую фауну мини-зоопарка.

Но особого внимания юного натуралиста удостоился чёрный козёл. В отличие от других обитателей зверинца, которые, казалось, не обращают на маленького посетителя никакого внимания, козёл явственно проявлял к нему интерес. Чувствуя себя охотником на оленей – не меньше, – мальчик стоял под табличкой «кормить запрещено», написанной на незнакомом языке, и, просунув сквозь решётку съеденное наполовину мороженое, тихонько приманивал рогатую зверюгу.

– Иди сюда, – потихоньку шептал мальчишка. – Кис-кис-кис. Или как тебя…

Козёл смотрел на мальчика преданными печальными глазами и не спеша приближался к решётке. Он будто опасался, что его обманут и в последний момент заберут то, чем сейчас приманивают.

– Иди ко мне, – заклинал мальчишка шёпотом. – Не бойся.

Козёл остановился у решётки и снова уже в упор поглядел на паренька.

– Вот молодец, – обрадовался мальчишка. – Умница. Тебя как зовут?

Козёл не ответил, он осторожно взял просунутое через решётку мороженое, но тут же очень по-человечески выплюнул. И морда у животного в этот момент была обманутая и раздосадованная.

– Суют всякую дрянь честному сатиру, – страдальчески возвестил козёл человеческим голосом. – Лучше бы выпить дали.

Мальчишка от неожиданности выронил мороженое и в страхе попятился от решётки. Впрочем, любопытство естествоиспытателя взяло верх над испугом. Юный натуралист развернулся к клетке спиной и стремглав бросился к отцу, отдыхающему на лавочке с бутылкой пива.

– Папа! Папа! – разнеслось над зверинцем. – Купи мне пиво! Мне для козла надо!

В это времени суток в баре недалеко от Центрального парка в Нью-Йорке было пусто: садись, где хочешь. Но молодой мужчина обосновался на высоком стуле у стойки и, судя по всему, имел желание набраться до наступления вечера. Во всяком случае, уходить, пересаживаться за столик или заказывать что-то, кроме алкоголя, он явно не собирался.

Клиент выглядел странно. Нет, на первый взгляд – ничего такого: чёрные вьющиеся волосы, аккуратные тонкие усики и бородка клинышком. На вид ему можно было дать лет тридцать, не больше. Вот только глаза сбивали с толку. Это были глаза старика, пережившего старость, пережившего всё на свете. В них жила вечность, а вместе с ней – тоска и глубокая обида.

Мужчина допил свой коктейль и подал знак бармену:

– Повтори. И сделай двойной «Crown», – произнёс он как-то возвышенно и с ярко-выраженным британским акцентом.

Бармен кивнул и принялся мешать «Crown&Coke». Первая догадка оказалась верной: клиент пришёл, чтобы напиться. На третьем стакане он попросил ещё раз удвоить количество виски. На четвёртом взял к виски порцию рома, которую на пятом заходе запил дамским коктейлем со звучным итальянским названием «Bellini».

Глаза клиента, познавшие вечность, между тем совсем по-человечески наполнились нетрезвым тоскливым блеском. Бармен как никто разбирался в стадиях опьянения и прекрасно знал, что вслед за тоскливым молчанием через этот блеск приходит неудержимый поток пьяной болтовни. Обыкновенно эти откровения были связаны с несчастной любовью или с неудавшейся жизнью. Проблема была в том, что мужчина у стойки не походил на обыкновенного человека. Впрочем, проверить было не лишне.

– Она ушла? – аккуратно поинтересовался бармен, выставляя перед клиентом очередную порцию напитков.

Мужчина кивнул и залпом опорожнил стакан, затем сделал глоток коктейля через трубочку и грустно улыбнулся.

– Она ушла, виночерпий. Ушла прекрасная эпоха. Прошла молодость мира. Прошла молодость богов. То, что раньше казалось бесшабашным, дурным, но столь приятным, теперь выглядит совершенной глупостью. То, чем мы прежде жили, теперь отчего-то стало нежизнеспособным. Выпьешь со мной?

– Не думаю, что это допустимо, – покачал головой бармен.

– Да катись она в Аид, ваша профессиональная этика, – отмахнулся клиент. – Чем ты рискуешь? Местом в этой забегаловке?

На стойку перед барменом с королевской небрежностью шлёпнулась увесистая пачка стодолларовых купюр.

– Напитки стоят дешевле, – заметил бармен.

– Это покроет твои неприятности, если тебя отсюда выпрут. А теперь налей себе. И мне заодно.

Бармен не стал спорить, убрал деньги и достал второй стакан.

Этот крохотный отель в Швейцарских Альпах располагался далеко от туристических мест, никогда нигде не рекламировался и практически всегда стоял пустым. Большую часть времени здесь обитал только персонал, поддерживающий номера, вестибюли, коридоры и непомерно огромный для такого места конференц-зал в идеальном состоянии.

Отель оживал лишь несколько раз в году. И главным местом здесь в эти дни становился именно конференц-зал.

Зевс распахнул двери, прошёл к креслу во главе бесконечно длинного стола, упёр кулаки в сверкающую идеально отполированную столешницу и оглядел присутствующих тяжёлым взглядом из-под мохнатых бровей. Зал был полон. На этот раз приехали все, даже пытающиеся освоиться в Голливуде скандинавы. Не иначе почуяли, что пахнет жареным.

Отец богов медленно опустился в кресло:

– Ни для кого из вас не секрет, с какой целью мы собрались здесь сегодня, – тихо заговорил Громовержец.

– Как сказал один беллетрист: «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие»[25], – мрачно ухмыльнулся Дионис.

– Ты, бражник, молчи, – охотно подал голос Локи.

– Хватит! – Зевс грохнул кулаком по столу, обрывая перебранку.

Внутри всё клокотало. Он снова совершил ошибку, он снова уступил новым веяниям. Его опять переиграли, даже несмотря на то, что он, как ему казалось, был готов к войне. Их всех переиграли, а эти древние бессмертные всё знающие и всё понимающие лаются, как дети в песочнице.

Мир давно изменился и продолжает стремительно меняться, а они живут так же, как жили на заре этого мира. Они постарели и устарели. Он постарел и, как бы ни старался, не может догнать настоящее. А как гнаться за будущим, если ты не можешь догнать настоящее?

Отец богов вытащил из кармана изящный гаджет и бросил на стол.

– Они везде. Повсеместно. «Надкусанное яблоко» вышло из моды. Китайцы теряют обороты. Эта маленькая бомба уже взорвала рынок. Нас крепко потеснили и ещё потеснят. Они объявили о новом готовящемся продукте.

– У них есть имя? – полюбопытствовал Гермес.

– У аппарата имя её дочери, – Зевс устало кивнул на Эвтерпу. – Чьё имя стоит за всей компанией, я не знаю. Но в любом случае с ними надо что-то делать, пока не поздно.

– Поздно.

Голос прозвучал негромко, но уверенно. Древние обернулись, как по команде. У дверей, никем незамеченным, стоял крепкий молодой человек в дорогом классическом костюме. На лацкане пиджака блестела платиновая буква «G». Лицо незнакомца с удивительно правильными чертами было гладко выбрито. Только взгляд его невозможно было оценить, глаза закрывали солнцезащитные очки с зеркальными стёклами.

– Поздно со мной что-то делать, – мягко повторил молодой человек и неспешно направился к отцу богов. Я уже здесь, и вам придётся с этим считаться.

Он остановился перед Зевсом и поглядел на него сверху вниз, сквозь зеркальные очки. От вида собственного отражения Громовержец поежился.

– Подвинься, старина, – попросил незнакомец с удивительно деликатной наглостью.

– А ты кто такой? – взъерепенился со своего места Локи.

Молодой человек повернул голову к трикстеру:

– Вы можете звать меня Гудвин, старина. Я здесь надолго. Так что для начала поговорим.

И он снова посмотрел на Зевса:

– Двигайся, старина. Я жду.

…Вот теперь всё.

Примечания

1

Александр Дюма «Три мушкетёра».

2

Ветхий Завет. Бытие. Глава 6, стих 2, 4.

3

Евангелие от Матфея гл. 7, ст. 1.

4

Уильям Шекспир «Сонет 11», перевод Иосиф Упор.

5

А.С. Пушкин «Полтава».

6

Одно из имён Диониса, полученное им за то, что его сопровождают вакханки.

7

«Плоды раздумья», Козьма Прутков.

8

Владимир Высоцкий «Баллада о любви».

9

Йоулупукки (фин. Joulupukki) – в поздней финской традиции рождественский дед, который дарит детям подарки на Рождество, аналог Деда Мороза.

Loituma – финский квартет, исполнявший песни и музыку народов Финляндии, многие тексты взявший из карело-финского эпоса. Популярность в России приобрёл благодаря композиции «Ievan Polkka» «Villemann gjekk seg te storan а» (норв. Филлеман шел к реке) – первая строчка боевой песни норвежских викингов, не единожды исполненной самыми разными современными музыкальными коллективами.

10

Омар Хайям.

11

Хлеба и зрелищ (лат.).

12

«Этот народ уж давно все заботы забыл, и Рим, что когда-то

Всё раздавал: легионы, и власть, и ликторов связки,

Сдержан теперь и о двух лишь вещах беспокойно мечтает:

Хлеба и зрелищ!» (лат.) Строки из десятой сатиры Ювенала.

13

Бытие 3:5.

14

Перефраз фрагмента «Перебранки Локи».

15

Трижды величайший – одно из более поздних именований Гермеса.

16

Роберт Рождественский «Аркадию Райкину».

17

Нихас – место для общественных сборищ, где проходили суды, решались общественные дела, вопросы войны, мира, общинного хозяйства. На нихасе нарты упражнялись в стрельбе в цель, в рубке, в красноречии.

18

Москва никогда не спит (англ.).

19

Обоюдо-хромой – эпитет Гефеста.

20

Китайские палочки для еды.

21

Introitus – лат. вступление, вход. Вступительная часть реквиема.

22

Dies irae – лат. «День гнева». Одна из частей реквиема.

23

Площадь Оружия – одна из наиболее популярных среди туристов площадей Гаваны.

24

Девушка из Гуантанамо, крестьянская девушка из Гуантанамо (исп.).

25

Н.В. Гоголь «Ревизор».

Content

Михаил Костин, Алексей Гравицкий
Новый Олимп

Пролог Последний день весны

Часть первая Чумовое лето

Глава 1 А поутру они проснулись…

Глава 2 Верю – не верю

Глава 3 Бессонница в летнюю ночь

Глава 4 Явление героя

Глава 5 Явление истинного бога

Глава 6 Нарт

Глава 7 Громовержец, козёл и повод подумать

Глава 8 Идей не бывает много

Глава 9 Играй, Вася!

Глава 10 Козлы в центре мегаполиса

Часть вторая Безумная осень

Глава 11 Не по-настоящему

Глава 12 Panem et circenses

Глава 13 Первым делом мы испортим самолёты…

Глава 14 Новый совет богов

Глава 15 Дракон

Глава 16 Бал у сына коровы

Глава 17 Про яюбовь

Глава 18 Незваный гость

Глава 19 День рождения сосиски

Глава 20 Громовержец гневается

Часть третья Сумасшедшая зима

Глава 21 Маэстро сгинул. Да здравствует маэстро!

Глава 22 Ничего личного, только бизнес

Глава 23 Последний из нартов

Глава 24 Кризис среднего возраста у древних полубогов

Глава 25 Воск, шёлк, многоножки и ваза династии Мин

Глава 26 Про счастье

Глава 27 Возвращение героя

Глава 28 Реквием. Introitus

Глава 29 Реквием. Dies irae

Глава 30 Всё пропало!

Эпилог Первый день весны

Примечания