Виктор Ильич Гидиринский

Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен

Рецензент

д-р филос. наук, зав. кафедрой истории русской философии МГУ проф. М. А. Маслин

Научный редактор

канд. богословия, канд. филос. наук В. П. Лега

Предисловие

Данная книга является скорее научным изданием, ориентированным на специалистов по русской идее и русской религиозной философии, нежели на широкий круг читателей.

После многих лет исследовательской, преподавательской работы я проникся убеждением в важности и, более того, необходимости пронизывать работу методологией, т. е. исходными принципами, обосновывающими доказательность проблем, их правомерность и актуальность.

Мне представляется необходимым отреагировать на спорные вопросы, волнующие меня и, я в этом убежден, многих наших соотечественников. В частности, таких как дискредитация русской философии и девальвирование национальной русской идеи в современном обществоведении и мировоззренческом формировании интеллигенции и студенчества. К тому же, на мой взгляд, актуально осветить в теоретико-практическом плане ряд вопросов и проблем, не получивших достаточного, а в некоторых случаях принципиального отражения в литературе:

1. Исследовать восхождение к русской идее в познании и исследовании не автономно, локально, а в философско-историческом плане, рассмотреть ее в контексте проблемы национальной идеи в принципе.

2. Типологизировать национальную идею и обосновать ее основные типы (локальная, интегральная, национально-историческая) на примерах социокультурной истории некоторых европейских стран и России.

3. Рельефно типологизировать феномен национализма, ставший для многих однозначно реакционным, антипатриотичным понятием.

4. Высветить по возможности феномен национальной идеи в философско-исторических концепциях мыслителей Запада и России.

5. Обосновать критерий истинного патриотизма, до сих пор спорной и острой проблемы.

6. Проанализировать динамику национального сознания России на материале содержания Великой Отечественной войны.

7. Доказать уникальность русской национально-исторической идеи как идеи российской, не имеющей аналогов во всемирной истории.

8. Рельефно обосновать общность исторической судьбы русского народа и других народов России.

9. Продолжить аргументацию на новом материале бессмертной теории «Москва – Третий Рим».

10. Представить диалектику локальных, интегральных идей, их относительную автономность в составе единой русской идеи на материале истории России в разных ее периодах.

11. Выразить и обосновать содержательную структуру русской идеи не традиционно, а инновационно и, самое главное, осветить и доказать тотальный охват основных компонентов русской идеи, ее национальной культуры христианским, духовно-нравственным мировоззрением.

Глава I

Обоснование актуальности темы; методология и логика ее рассмотрении (вместо введения)

Собственно методологический аспект

Анализ русской идеи в контексте философии истории может вызвать вопрос: нет ли здесь определенного умаления научно-теоретической значимости собственно проблемы русской идеи? Более того, не предполагает ли предложенное название освобождения проблемы русской идеи от самостоятельного теоретико-методологического статуса?

Ответ однозначен: не умаляется ни теоретико-историческая, ни практическая значимость столь острого и чрезвычайно значимого феномена духовной жизни России. Тем более что в русской философии, в общественной мысли отечества русской идее уделено значительное внимание. И неслучайно, конечно, большинство русских религиозных философов посвятили этой проблеме многие из своих творений.

Основной творческий мотив обращен именно к русской идее. Рассмотрение же проблемы национальной идеи в принципе предваряет, подготавливает выход к русской идее, и не только к ней. Это и побудило рассматривать проблематику русской идеи как продолжение и развитие исходной и определяющей темы о национальной идее в философско-историческом контексте.

Поясню замысел. Прямой, непосредственный, локальный анализ феномена русской идеи, что характерно для подавляющего большинства прошлых и современных трудов, думается, творчески непродуктивен.

Во-первых, абстрагирование от проблемы национальной идеи логически направляет анализ русской идеи на автономную методологию. Ведь русская идея по своей сути национальная идея. Без выяснения сущности и содержания национальной идеи, ее функций, типологии философско-историческое рассмотрение проблемы русской идеи не будет полноценным. Нельзя забывать, что русская идея – это национальная идея российской цивилизации и глубина ее природы «завязана» на статус национальной идеи в принципе. Поэтому исследовательский выход на проблему русской идеи предполагает экстраполяцию основных параметров национальной идеи на русскую идею.

Во-вторых, проблема русской идеи вне анализа национальной идеи не получает полноценного содержательного основания. В этом случае происходит своего рода автономизация исследовательского процесса. Дело в том, что анализ проблемы национальной идеи предполагает постановку целого ряда вопросов, ответы на которые с необходимостью «работают» и на выяснение характера русской идеи. В частности:

– национализм и патриотизм и в этой связи типология национализма (реакционного и прогрессивного; последний идентичен патриотизму; острота дискуссий не утихает);

– национальное сознание и самосознание народа;

– типология национальной идеи;

– национальный идеал, национальный дух и национальная мечта;

– национально-психологические черты народа и выдающихся персоналий;

– духовно-нравственное содержание национальной идеи;

– субъекты национальной идеи, их дифференциация и духовный облик;

– духовная культура;

– национальное достоинство и др.

В дальнейшем названные вопросы будут раскрыты или затронуты с учетом специфики русской идеи.

В-третьих, жесткое отграничение русской идеи от национальной не позволяет рассматривать проблему русской идеи в контексте философско-исторического подхода. Ведь национальная идея пронизывает историю человечества, вписываясь в содержательную структуру каждой цивилизации. Соответственно основные параметры русской идеи не могут не соотноситься с исторической национальной спецификой других цивилизаций. Автономизация русской идеи неизбежно ведет к ее определенной оторванности от всемирно-исторического процесса. В таком случае и Россия не вписывается в цивилизационный подход к истории человечества.

Понятие специфики подменяется понятием автономии. И уж тут Россия оказывается неким цивилизационным «островом» в пространственно-временных цивилизационных просторах. Но это противоречит религиозно-философскому аспекту, утвердившемуся в России. Полагаю, что и для ряда западных философов истории «островной подход» к любой цивилизации неприемлем (Освальд Шпенглер, Арнольд Дж. Тойнби, Карл Ясперс и, возможно, другие мыслители).

Что же касается русской религиозной философии, то ее лейтмотивом давно (вспомним «Слово о законе и благодати» киевского митрополита Илариона, XI в.) выступает (по логике) тенденция обоснования относительной, но объективной связи русской национальной самобытной идеи с национальными тенденциями, идеями других исторических миров.

Забегая вперед, вспомним «Русскую идею» В. С. Соловьева (1888) (на русском языке доклад опубликован в 1909 г. в журнале «Вопросы философии и психологии»): сущность русской идеи совпадает с христианским преображением жизни, построением ее на началах истины, добра и красоты. Смысл понимания русской идеи Соловьевым гармонировал со всем строем его философии всеединства. Наряду с идеей Ф. М. Достоевского о «всемирной отзывчивости» русской души (речь о Пушкине 8 июня 1880 г.), о всемирном единении народов «Русская идея» Соловьева заняла значительное место в развитии русской философской мысли.

Е. Н. Трубецкой в статье «Старый и новый национальный мессианизм» (1912) писал, что наряду с культурой каждой нации существует всеобщее достояние человечества, универсальный «огненный язык», доступный «величайшим проповедникам, творцам искусства и мыслителям»[1].

И. А. Ильин весьма своеобразно отреагировал на идею Соловьева, Достоевского, Трубецкого. Общечеловеческое, христианское сознание, по Ильину, может быть найдено не посредством «интернационализма» и «антинационализма», а через углубление своего «духовно-национального лона» до того уровня, где «живет духовность, понятная всем векам и народам»[2].

И, наконец, книга Н. А. Бердяева «Русская идея». В ней содержится обобщающий анализ русской общественной мысли. Главный акцент сделан на национально-культурологическом наследии России. Книга Бердяева, ставшая настоящей сенсацией в

Европе (с 1947 г.), явилась своего рода приглашением мыслителям Запада искать объединяющие Россию и Запад социокультурные идеи.

Резюмируя собственно методологический аспект, подчеркну ведущий творческий мотив. Анализ проблемы национальной идеи «работает», хочется думать, не только на выяснение сущности и содержания русской идеи, но и на философско-историческую «панораму». Философия истории человечества, в ее цивилизационно-типологическом подходе, приобретает целенаправленно-конкретный характер. В единстве с другими проблемами важнейшее направление философского мировоззрения – философия истории – обогащается.

Социокультурный аспект

В России на государственном уровне национальная (русская) идея не декретирована. Страна живет в идейном вакууме. Даже в Конституции не нашлось места для ее формулирования в адекватной для великой страны форме. Программные документы политических партий обходят идейный базис нации стороной. В лучшем случае ему посвящаются экзотические передачи по телевидению, отдельные статьи в журналах и текущих периодических изданиях.

Подобный индифферентизм в верхних эшелонах власти обусловливает определенный негативизм в настроениях части интеллигенции и других социальных групп. Доминируют две тенденции: во-первых, убеждение в том, что в многонациональной и многоконфессиональной стране акцент на русской идее может нарушить единство Федерации; во-вторых, необоснованное отождествление русской идеи с русским народом, дающее основание говорить о панславизме, шовинизме и русском национализме.

Подобные воззрения, к сожалению, не единичны и неслучайны. Более того, они имеют место в гуманитарной научной среде и соответственно в отдельных слоях студенческой молодежи.

Резюмируя вышеизложенное по целевой установке темы, можно сказать: духовное выздоровление, духовно-нравственное возрождение России объективно требует сосредоточения в общественном сознании на теоретическом и обыденном уровнях, внимания на проблеме «русской» и «российской идеи» (далее разведем эти понятия). «Источник силы или бессилия общества – духовный уровень жизни, а уже потом уровень промышленности»[3]; «…с гнилым дуплом дерево не стоит»[4].

Обоснование актуальности и методологии темы предполагает постановку ряда акцентов, т. е. выделение важного, существенного:

1. Русская идея должна постоянно соотноситься с российской идеей, поскольку славянский (русский) этнос естественно-исторически возник и развивался в глубоком единстве с другими этносами России (не обойти в связи с этим евразийскую концепцию и ее критический аспект). Сказанное не только актуализирует тему, но и вторгается в методологию анализа проблемы русской идеи, о чем пойдет разговор далее. Но замечание А. И. Солженицына по этому поводу следует упомянуть уже здесь: «И "российский" и "русский" – имеет каждое свой объем понимания. В нашем многонациональном государстве оба термина имеют свой смысл и должны соблюдаться»[5].

2. Проблема национальной русской идеи не может рассматриваться статично, поскольку она органично связана с историей России, ее социальной динамикой, сложнейшей, многогранной, уникальной и вариативной судьбой. Дистанцируясь от апологии и «розовости» в отношении русскости и России в целом, солидаризируемся с Ф. И. Тютчевым (как бы тривиально это ни звучало), с его любовью к России, которую умом не понять, аршином общим не измерить[6], и с М. Ю. Лермонтовым, с его «странной любовью» к отчизне. Гипотеза состоит в том, что, зародившись в глубинах теории «Третьего Рима», национальная русская идея претерпела весьма противоречивую эволюцию, а духовный облик ее субъектов постепенно в XV–XIX веках деформировался, что частично подготовило ослабление духовности народов России и самой русской национальной идеи до 1917 года и в последующем[7].

3. Усеченная, обедненная интерпретация русской идеи как только феномена национального сознания и самосознания, т. е. как сугубо идеального феномена, некорректна. Русская идея выражает и бытие, и сознание русского народа, его историю и национально-психологические черты, а российская идея – бытие и сознание, историю и национальный характер русского и других народов России в органическом единстве.

Научно-теоретический аспект

Проблема русской идеи глубоко интересовала и волновала большинство русских религиозных философов. Их труды, особенно XIX и XX веков, многоплановы и многозначительны, масштабны и всеохватны. Все они, так или иначе, интегрированы в судьбу России, ход ее исторического развития, особенно в периоды защиты отечества, крутых поворотов в ее истории.

Неслучайно оценки русской идеи глубоко впечатляют. Сошлемся предварительно на воззрения И. А. Ильина и Н. А. Бердяева, весьма необходимые для введения. Бердяев определял русскую идею как основную проблему русской теоретической мысли и публицистики. «Русская мысль, – писал он в «Русской идее», – русские искания начала XIX и начала XX века свидетельствуют о существовании русской идеи, которая соответствует характеру и призванию русского народа»[8].

И. А. Ильин, солидаризируясь, по сути, с Бердяевым, подчеркнул в статье «О русской идее», что «она (русская идея. – В. Г.) не выдумана мною. Ее возраст есть возраст самой России»[9]. В этой же статье Ильин определяет главное в русской идее: она выражает «русское историческое своеобразие и в то же время – русское историческое призвание», а также «…. указывает нам нашу историческую задачу и наш духовный путь…..». Русская идея, по Ильину, – это «творческая идея России» (курсив мой. – В. Г.)[10].

Итак, «русская идея» интегрирует историософские проблемы, касающиеся России и русского народа. Вне России немыслимо понимание места и роли русской идеи, так же как русская идея живет и здравствует в органическом единстве с Россией, ее историей и судьбой.

В связи с этим поражают как минимум два фактора: определенный обход в гуманитарном образовании проблемы русской идеи; недооценка, а подчас и принижение русской религиозной философии.

Между тем понимание глубинной сути многих героических и трагических событий в истории России невозможно без акцента на идейной мотивации русских людей, отдававших свои жизни за Отечество. Примеров великое множество. Назову лишь некоторые, имея в виду конкретные национально-исторические мотивы, подвигавшие их на самоотверженные действия: схватка с татаро-монголами во имя развенчания мифа об их непобедимости (1380); спасение Руси от нашествия польско-шведских интервентов (XVI в.); национальная идея спасения России в 1812–1814 годах, увенчавшаяся разгромом сильнейшей в те времена армии Наполеона Бонапарта; вершина торжества русской (российской) национально-исторической идеи в победе над германским фашизмом.

Относительное абстрагирование в ходе изучения этих и других событий от национально-идейной мотивации не просто затрудняет ход исторического познания, но совершенно очевидно девальвирует и деформирует учебно-познавательный процесс в целом.

Теперь кратко о другом факторе, который, несомненно, актуализирует проблему русской идеи. Поставим вопрос так: что происходит многие годы (с 90-х годов, о советском времени говорить не будем) с изучением истории русской философии, приобщением к этому значительному феномену отечественной духовной культуры миллионов россиян, прежде всего студенческой молодежи? С одной стороны, такая постановка вопроса может показаться странной. Ведь в России издано огромное количество первоисточников, трудов русских философов XIX–XX веков. Написаны и пишутся монографии и статьи по этой проблематике. В государственных университетах плодотворно работают кафедры истории русской философии.

Однако, с другой стороны, продолжается и, как мы полагаем, углубляется консервативное направление в этом вопросе, причем тенденциозно завуалированное. Программы вузов России (госуниверситеты можно пересчитать по пальцам) твердо, определенно и, видимо, на многие годы исключают изучение русской философии. Парадоксально, что приобщение россиян к таким областям отечественной культуры, как музыка, художественная литература, живопись, наука, чудовищно контрастирует с плохим освоением одной из важных областей нашей культуры – русской философии. Если во Франции трудно найти образованного француза, не имеющего понятия о Вольтере, Жан-Жаке Руссо, Рене Декарте и других мыслителях, в Германии мало тех, кто ничего не слышал о Гегеле, Канте, Шеллинге, Фихте, в Англии вряд ли найдется интеллигент, ничего не знающий о Томасе Море, то в России миллионы опрошенных вытаращат глаза, если их спросят о Соловьеве, Бердяеве, Флоренском, Лосском, Франке, Хомякове, Леонтьеве и других русских мыслителях.

Но дело не только в этом. Среди ученых-гуманитариев встречаются не просто скептики в отношении изучения русской философии, но «яростные» недруги, пытающиеся теоретически доказать, что уровень русской философии низок, что она неконкурентоспособна в сравнении с западной философией, и презрительно отвергающие целесообразность ее изучения. Сошлюсь на книгу П. А. Сапронова, в которой автор не оставляет живого места в оценке русской философии[11]. П. А. Сапронов лишает русскую философию и философичности, и религиозности.

Аргументация П. А. Сапронова, на мой взгляд, неубедительна, тенденциозно выборочна, противоречива и вместе с тем весьма категорична. «Отечественные мыслители философами не являются, – выносит свой приговор автор, – и читать их тексты, так же как трактаты и тексты Декарта, Канта или Гегеля, означает повергнуть их в философское небытие»[12].

А далее следует категоричное резюме, претендующее на «типологическую характеристику»: «Русская философия вовсе и не философия, а публицистика, мифология, некая внерелигиозная конструкция. Строго говоря, никакой, кроме западной философии, не существовало и не существует» (?!)[13]. И, наконец, завершающий перл: «…. русская философия предпочла для себя бытие… в том очень ограниченном по своим возможностям интеллектуальном пространстве, которое остается еще раз обозначить как склонную к мифологизированию публицистику…»[14]

Но вот П. А. Сапронов издает новую книгу[15]. Сразу же возникает вопрос: изменилась ли концептуальная направленность нового труда по сравнению с изданным в 2000 году? Ознакомившись с новым творением, мы делаем заключение: концептуальная направленность авторской позиции не изменилась, но ее обоснование расширилось. Как бы продолжая низвергать «громы и молнии» на русскую философию, автор вновь вопрошает: «…так чем же была наша религиозная философия, если, строго говоря, ни к религиозной, ни к философской мысли ее отнести нельзя»[16] (курсив мой. – В. Г.).

Завершая комментарий, подчеркну, что негативизм в адрес русской философии некоторых современных авторов девальвирует не только русских философов XIX–XX веков, но и тех специалистов по русской философии, которые в наше время представляют убедительную контраргументацию попыткам лишить русскую философию религиозно-философского статуса[17].

И последнее. В связи с принижением русской философии на фоне западной философии скептикам следует ознакомиться с новейшими оценками отношения западной философии к русской философии. Приведу выдержку из научного сообщения доктора философских наук, профессора М. А. Маслина, заведующего кафедрой истории русской философии МГУ: «Внимание к русской философии на Западе (приводится большой список трудов о русской философии западных специалистов. – В. Г.) является свидетельством того, что ее ценности заняли определенное место в современном западном сознании. Наиболее значительным изменением в западной истории русской философии в последнее время стал отказ от ложного мнения о неинституциональном характере русской философии. Это выразилось в появлении монографий, посвященных специализированной профессиональной философии в России. Данной проблематике посвящены работы А. Хаардта (A. Haardt), М. Ден (M. Deen), Э. Ван дер Звеерде (E. Van der Zweerde) и др.[18]

Подчеркну еще раз: скептическое отношение к русской философии – это удар по проблеме русской идеи. Скептицизм в отношении русской философии девальвирует проблему русской идеи. Мы сошлемся предварительно лишь на небольшую часть тематических исследований русских мыслителей, в которых проблемы русской идеи анализируются в контексте проблем отечественной религиозной философии: «Русская идея», «Национальный вопрос в России» (В. С. Соловьев); «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX – начала XX веков», «Душа России», «Судьба России» (Н. А. Бердяев); «Наши задачи: статьи 1948–1954 гг…» (И. А. Ильин); «Будет ли существовать Россия?» (Г. П. Федотов); «Характер русского народа» (Н. О. Лосский); «Русская идея в кругу писателей и мыслителей русского зарубежья» (группа авторов); «Русский вопрос к концу XX века» (А. И. Солженицын); «Русская идея и ее творцы» (А. Гулыга); «Тайна России. Русская идея» (М. В. Назаров)[19].

Итак, тенденция девальвации истории русской философии в гуманитарной науке с последующим искажением проблемы русской идеи в обществознании, безусловно, актуализирует представленную тему.

Духовно-нравственный аспект

Отнесение проблемы русской идеи на периферию общественного сознания, тем более изгнание ее из идеологии и гуманитарной науки грозит России многими бедами. Прежде всего, формирование и развитие духовного базиса личности, христианского мировоззрения, его православной ветви, немыслимо за порогом национальной русской идеи. Ядро русской идеи – православное христианство. Оно же – фундаментальная основа духовной культуры человека, его высоконравственного бытия.

Тяжелые формы аморализма в сегодняшней России (повальная коррупция, разгул киллерства, антинациональный бизнес и т. д.) порождены бездуховностью, моральной деградацией многих соотечественников. По Ф. М. Достоевскому, нет Бога – все дозволено, а этические ценности, прежде всего совесть, глохнут у атеистов и богоборцев[20]. Что же может нравственно оздоровить и сплотить народ? По какой магистрали наиболее эффективно пойдет духовно-нравственное возрождение нации?

Исторический опыт России и ряда европейских стран свидетельствует о консолидирующей и нравственно мобилизующей роли национальных идей на крутых поворотах исторического развития. Но этот же опыт утверждает априорный принцип эффективности национальной идеи: она должна становиться на ноги задолго до социального экстремала. Речь идет о стабильном внедрении в сердца, умы и души людей национально-исторических идеалов, социально и духовно значимых целей и планов, о заблаговременном приобщении масс к судьбоносным задачам, неизбежно рано или поздно встающим перед отечеством. Даже в тех случаях, когда национальная идея «вспыхивает» внезапно (вероломное неожиданное нападение фашистской Германии на Советскую Россию), она тем эффективнее работает, чем глубже сформировано национально-патриотическое сознание населения до социально-политического взрыва, угрожающего судьбе страны.

Иными словами, внимание к формированию и развитию национально-исторической идеи должно быть в центре социума, как норма его бытия.

Другое дело, что национальные идеи дифференцируются: до взрыва и после оного. До взрыва национальная идея как бы предуготавливает кульминацию. Ее содержание потенциально значимо, включая социально-психологический настрой, способный реализоваться, когда гром грянет как бы с ясного неба. Суть настроя – такая любовь к Отечеству, при которой человек, осознавая свои слабости и грехи, тем не менее полон решимости отдать все свои силы и, если потребуется, жизнь для его сохранения и спасения. Быть может, правомерно квалифицировать подобный настрой как истинный патриотизм. Без него не может быть реальной ни потенциальная, ни реализуемая национальная идея. Для России неизменная доминанта национальной (русской) идеи – православие. Без него анализ проблемы национальной идеи противоестествен и антиисторичен.

Идеологический аспект

Проблема русской идеи – объект острой идеологической борьбы между Россией и Западом (об этом речь далее). Главный смысл этого противоборства в противостоянии России извращенной трактовке ее истории. Поэтому, строго говоря, в данном случае речь не идет о столкновении западных и российских идей, и термин «противоборство» здесь в содержательном плане неадекватен, ибо Россия защищается, опровергая клевету в адрес русского народа и его истории.

Почему и как извращается история России? Кратко скажем о мотивации западных, особенно американских, идеологов. Развернувшаяся в последние годы тенденция окружения России военно-стратегическими структурами обосновывается угрозой миру и демократии со стороны Российской Федерации. Военно-политологические концепции давно уже дискредитированы не только в Европе, но и частично в США, и населением Запада серьезно не воспринимаются, поэтому актуализировались теоретики, «специалисты» по России. При этом акцент четко выражен: доказать современную опасность России и русских фундаментальными концепциями социально-исторических корней России. По их мнению, истоки русского экспансионизма, шовинизма и даже панславизма заключены (?!) в теории «Москва – Третий Рим» и связанной с ней русской идеей.

Поскольку и в самой России, как упоминалось выше, есть немало противников русской идеи, не понимающих ее глубинного и перспективного смысла, актуальность критики идеологических диверсий против русской идеи возрастает. Дело в том, что ряд работ американских специалистов по России переведен на русский язык, и многие читатели могут воспринимать их как содержащие истину. Поэтому обращение к проблеме русской идеи актуально как никогда.

Глава II

Проблема национальной идеи в контексте философии истории

Случаен или неслучаен феномен национальной идеи? Возможно ли найти обоснование закономерного «присутствия» национальной идеи в контексте всемирного исторического процесса? Правомерно ли обойти стороной сущность и понятие национальной идеи, ее парадигмальный смысл? Ответы на эти и подобные вопросы таятся в недрах философии истории.

Обратимся к некоторым извлечениям из философско-исторического арсенала. При этом оговорю методологическую проблему: в философии всемирной истории, в национальных философско-исторических школах далеко не всегда можно встретить прямые выходы к национальной идее. Чаще обнаруживается имплицитная интерпретация национальной идеи вне анализа глубинного исторического процесса. Речь идет (и это весьма важно для данной темы) о родовых и индивидуальных мотивах, консолидирующих и мобилизующих массы на активные социально значимые действия. Проблема национальной идеи в философско-историческом плане – это проблема мотивационной составляющей исторического процесса.

Что такое мотивационная составляющая исторического процесса? На мой взгляд, это те цели, идеалы, интересы, социально-психологические ориентации народных масс, которые составляют субъективный механизм объективной исторической эволюции. Он, естественно, весьма многообразен, вариативен, ибо в различных исторических эпохах имманентная социально-движущая сила народных масс, субъектов истории бесконечно полифонична.

Французский философ XVIII века Ж. А. Кондорсе, говоря о многообразном влиянии исторического прогресса (имеется в виду «историческая картина прогресса человеческого разума») на субъективный мир людей, «различных наций в разных эпохах», обращает внимание на ряд важнейших мотивов социального движения масс: «…какие истины они знали, от каких заблуждений они были освобождены, какие добродетельные привычки они переняли, какое новое развитие их способностей установило более благоприятную пропорцию между этими способностями и их потребностями… какими предрассудками они порабощались, какие религиозные или политические суеверия были у них введены, какими пороками невежество или деспотизм развращали их, каким бедствиям подвергла их жестокость или их собственный упадок»[21].

Здесь важно подчеркнуть принципиальное различие в понимании субъективного механизма объективной исторической эволюции, которое присуще религиозно-философскому подходу, с одной стороны, и позитивистско-рационалистической ориентации – с другой. В первом случае мотивационная составляющая истории человечества воспринимается и познается как промыслительная. На различных этапах и уровнях развития сознания и самосознания людей при всем многообразии их знаний, опыта, естественно-природных и социально значимых и религиозных чувств их мотивы оцениваются как реализация воли Божьей, замысла Творца о развитии мира, сохраняющего инициативу людей. Во втором случае мотивационная составляющая человеческой истории жестко и однозначно завязана на человека, на познание им природы, т. е. на естественно-научное знание, логику индивидуального мыслительного процесса и приобретаемый в жизни индивидуальный опыт. Но даже и в этом случае значимость познания мотивационной составляющей человеческой истории переоценить невозможно. Дело в том, что к позитивистскому варианту познания мотивов социально значимой деятельности людей философско-историческая гносеология подошла сравнительно недавно (XVII–XVIII вв.) и в современных условиях ее значимость не уменьшается, а возрастает.

«До сих пор политическая история, как и история философии и наук, была только историей нескольких людей; но что действительно образует человеческий род, – масса трудовых семейств. была забыта; и даже среди тех, кто, посвящая себя общественной деятельности, заботится не о себе самом, но обо всем обществе, чья задача обучать, управлять, помогать другим людям, – даже в этом классе людей только главари останавливали на себе внимание историков»[22].

Поскольку для нас мотивационная составляющая исторического процесса – это методологический ключ раскрытия природы, сущности и функций национальной идеи, позволю себе отметить своего рода парадокс: крупные представители современной философии, в том числе философии истории, не выходят непосредственно на проблему национальной идеи, хотя значительное место уделяют анализу субъективно-личностного фактора в истории человечества. Понять этот парадокс можно, обратившись непосредственно к исследованиям некоторых представителей так называемой цивилизационной концепции истории.

Арнольд Джозеф Тойнби (1889–1975), британский историк, философ, дипломат. В 12-томном произведении «Исследование истории (1934–1961)»[23], выделив в качестве основного критерия религию, Тойнби насчитал пять крупных живых цивилизаций и две реликтовые[24]. Из живых цивилизаций Тойнби называет: западное общество, объединенное западным христианством; православное христианское общество или византийское (ЮгоВосточная Европа и Россия); исламское общество от Северной Африки и Среднего Востока до Великой Китайской стены; индуистское общество; дальневосточное общество (Юго-Восточная Азия).

По утверждению Тойнби, каждая цивилизация в своем развитии проходит четыре стадии: генезис, рост, надлом, распад.

1. Генезис. Причины возникновения цивилизаций не в единичном факторе, а в комбинации нескольких. Тойнби поясняет, почему цивилизации не могли возникнуть ни вследствие разделения труда, ни из-за расовых различий, ни вследствие географических и климатических условий[25]. Для исследования генезиса цивилизаций[26] Тойнби берет схему вызова и ответа. Вызов – специфика природных условий. Ответ – реакция народов[27].

2. Рост цивилизации. Тойнби отмечает, что не все цивилизации выдерживают испытание временем. Такие цивилизации он называет задержанными: цивилизация эскимосов, полинезийцев и некоторых других народов. Цивилизации развиваются, по Тойнби, благодаря порыву, который влечет их от вызова через ответ к дальнейшему вызову[28]. Рост проявляется как через овладение внешним миром, так и через внутреннюю кумулятивную самоорганизацию, разум, законы и нормы функционирования общества. Критерий роста цивилизации – прогрессивный процесс самоопределения общества, члены которого должны находиться в гармоническом состоянии и активном преобразовании. «Всеобщий порыв – дело весьма сложное», ибо интеллектуальный уровень масс возрастает очень медленно. Поэтому главная сила в росте цивилизации – меньшинство творческих личностей, точнее – «творческое меньшинство плюс великие личности»[29] (курсив мой. – В. Г.).

Но главное, по Тойнби, – нравственный уровень. Духовные личности воплощают волю Божью[30]. В целом рост цивилизации обусловлен ее внутренней самодетерминацией, т. е. способностью (так можно понять Тойнби) поддерживать себя за счет своих собственных творческих потенций, сосредоточенных в творческом меньшинстве и нравственности выдающихся личностей.

3. Надлом цивилизаций. Причины надлома находятся внутри самих цивилизаций; со временем внутри цивилизации появляются трещины.

Творческие личности постоянно мобилизуют свои усилия, чтобы вести за собой нетворческую массу, стимулировать ее к самоусовершенствованию и готовности к подвигу. «Однако нетворческая часть общества всегда и везде численно превосходит творческое меньшинство и является тормозом, ибо не в состоянии преобразиться полностью и одновременно»[31]. Она перестает подражать творческому меньшинству, которое теряет свою силу, терпит неудачи на пути прогресса. В конечном счете цивилизация теряет самодетерминацию[32].

Надлому, например, российской цивилизации, отмечает Тойнби, способствовал великий раскол (XV в.) и упадок папства перед светской властью[33].

Подготовка и начало распада цивилизации после этого проявляются в ряде расколов: в социальной системе[34], в душе[35], в области религии[36], искусства[37], а также в варваризации и вульгаризации правящего меньшинства[38].

В процессе надлома цивилизации творческое меньшинство превращается в господствующее меньшинство, которое, не желая уступить власть, прибегает к силе, что вызывает еще большее отчуждение между правящим меньшинством и неправящим большинством[39].

4. Распад цивилизации. Подготовленный надломом распад цивилизации приобретает универсальный характер. Охватывая все сферы жизни общества, проявляясь в глубоких расколах, цивилизация в конечном счете приходит к полному исчезновению. Наиболее трагично нравственное поражение, ибо раскол в душах людей, будучи многообразным по форме, деформирует поведение, чувство, ведет к вседозволенности и безответственности самой души, впадающей в грех[40]. Наказанием за грех, особенно когда вместо культа Творца возникает культ тварного (например, вещей)[41], является утрата жизненного порыва; это боль и страдание для тех, кто еще сохраняет психологию возникновения и роста цивилизации. Чувство греха Тойнби квалифицирует как активную реакцию на нравственное поражение[42].

Резюме будет далее. Однако сейчас следует заметить опасения Тойнби, что его концепция абсолютизирует автономность, изолированность цивилизаций в мире людей. Видимо, поэтому он осторожно констатирует факт многообразности мира, который нельзя унифицировать, и локальности цивилизаций, хотя определенное сходство между ними может быть.

Определенным своеобразием в системе цивилизационного подхода обладает культурологический аспект философии истории. Если формационный (однолинейный) подход исходит из определяющего воздействия на общественную жизнь способа производства материальных благ, то отмеченный выше цивилизационный подход (А. Дж. Тойнби) кладет в основу исторического процесса не единичный фактор общественной жизни, а комбинацию факторов, делая акцент на религии.

Наряду с подобным цивилизационным подходом в философии истории развивается определенное ответвление, получившее в литературе определение культурологического. Цивилизационно-культурологический подход базирует своеобразие и ход исторического процесса на доминанте культуры.

Освальд Шпенглер (1880–1936). Я ориентируюсь на его труд «Закат Европы»[43]. Каждая культура, по Шпенглеру, существует изолированно и замкнуто. Она появляется на определенном этапе исторического процесса, а затем погибает. Шпенглер выделяет в мировой истории восемь культур, подчеркивая перспективный характер русско-сибирской культуры[44].

Опираясь на книгу О. Шпенглера, на анализ его труда, можно выделить ряд смысловых блоков.

Первый смысловой блок – два понимания культуры: 1) относительно независимая от цивилизации культурная целостность и 2) динамика историко-культурного развития, когда культура перерастает в цивилизацию. Цивилизация, по Шпенглеру, – это поздний этап развития культуры, ее, быть может, финал. Цивилизация – последняя неизбежная фаза всякой культуры: деформация и перерождение культуры, трагический надлом творческих потенций. Таким образом, цивилизация, по Шпенглеру, это динамическая тенденция падения культуры[45].

Второй смысловой блок – круговорот и цикличность развития культуры в Европе[46]. Восторгаясь культурой Западной Европы, Шпенглер выступает против классической схемы ее развития, дает далеко не похвальную культурологическую оценку Европе в целом и лишь об отдельных народах и их культурах отзывается позитивно. Выводы Шпенглера потрясли весь западный мир. Но если бы только это! В книге Шпенглера констатируется «чудовищный оптический обман», силою которого история тысячелетий, скажем китайская и египетская, сморщивается на расстоянии до эпизодических случаев, тогда как приближенные к нам десятилетия, начиная с Лютера и, особенно, с Наполеона, принимают призрачно-раздутый вид[47].

Как бы конкретизируя чудовищный оптический обман, автор сенсационного труда (выход в свет – май 1918 г.) полагает, что «…темпы ранней индийской, вавилонской, египетской истории и в самом деле были медленнее, чем темпы нашего недавнего прошлого. Разве не смешно противопоставлять какое-то "Новое время", объемом в несколько столетий, локализованное главным образом в Западной Европе, какому-то "Древнему миру", охватывающему столько же тысячелетий…»[48]

О. Шпенглер не скрывает своего эмоционального накала, когда пишет, что Египет и Вавилон одними своими историями уравнивают так называемую всемирную историю от Карла Великого до мировой войны[49].

Резюме О. Шпенглера не вызывает сомнений в его убежденной концептуальной схеме: «Я называю эту привычную для нынешнего западноевропейца схему, в которой развитые культуры вращаются вокруг нас, как мнимого центра всего мирового свершения, птолемеевской системой истории и рассматриваю как коперниковское открытие в области истории то, что в этой книге место старой схемы занимает система, в которой античность и Запад наряду с Индией, Вавилоном, Китаем, Египтом, арабской и мексиканской культурой – отдельные миры становления, имеющие одинаковое значение в общей картине истории…»[50]

О. Шпенглер утверждает, что к дополнительным понятиям язычества и христианства прибавили заключительное понятие Нового времени, которое по своему смыслу не допускает продолжения. Однако отчаянное и смешное выражение «Новейшее время» дает понять, что это не так[51].

Третий смысловой блок концептуальной схемы О. Шпенглера весьма важен для нас. Речь пойдет о недопустимости универсализации локальных мотиваций в развитии мировой культуры.

О. Шпенглер выстраивает «мировоззренческие предпосылки» места и роли относительно замкнутых культур в мировой истории. Мы коснемся сути этих мировоззренческих предпосылок[52]. Отвергая универсализм западной культуры, Шпенглер проникает во внутренний механизм каждой культуры, развивающейся по своим собственным законам.

«Никто не станет предполагать относительно тысячелетнего дуба, что он как раз теперь-то и собирается, собственно, расти. Никто не ожидает от гусеницы, видя ее ежедневный рост, что она, возможно, будет расти еще несколько лет»[53].

«Вместо безрадостной картины линеарной всемирной истории, – пишет немецкий мыслитель, – я вижу настоящий спектакль множества мощных культур, с первозданной силой расцветающих из лона материнского ландшафта»[54].

Проблема первозданности и специфики каждой культуры раскрывается на ярких примерах выдающихся персоналий. Когда Платон говорит о человечестве, он имеет в виду эллинов в противоположность варварам, т. е. адресует свои идеи грекам[55].

Если у Шопенгауэра, полагает Шпенглер, рассмотрению подвергается не идеальная абстракция человека, как у Канта, но действительный человек, обитающий в историческое время на земной поверхности[56], то схема «Древний мир – Средние века – Новое время» выглядит просто бессмысленно.

Или, например, исторический горизонт Ницше. В каком отношении находится его понятие дионисического к внутренней жизни китайцев эпохи Конфуция? Что значит тип сверхчеловека для мира ислама? Что общего у Толстого, отвергающего весь идейный мир Запада, со Средними веками, с Данте и Лютером? Что общего у японца с Заратустрой, у индуса с Софоклом? И далее, какое комичное впечатление произведут женские проблемы Ибсена, притязающие на внимание всего человечества, если вместо его северозападной дамы Норы, кругозор которой соответствует зарплате от 2000 до 6000 марок, вывести на сцену жену Цезаря, какую-нибудь японку или тирольскую крестьянку?[57]

Резюме не оставляет сомнений: «Феномен других культур говорит на другом языке. Для других людей существуют другие истины. Для мыслителей имеют силу все они или ни одна из них»[58].

Итак, первозданность культур несомненна для философа. Однако это не означает абсолютной автономизации каждой из них. «Следовало бы сопоставить античную культуру, как замкнутое в себе явление, как тело и выражение античной души, с египетской, индийской, вавилонской, китайской, западной культурами и искать типическое в изменчивых судьбах этих больших индивидуумов… – тогда-то и развернется перед взором картина всемирной истории…..»[59]

Карл Ясперс (1883–1969). Почему мы обращаемся к философии немецкого философа? Причин несколько.

Во-первых, нам близко сосредоточение его внимания на стержне творческой жизни философа – на понятии философской веры, а именно на важнейшей для него теме – историчности человеческого бытия. Она изложена в таких его послевоенных работах, как «Философская вера» и «Истоки истории и ее цель»[60], хотя, на мой взгляд, в них нет прямого выхода к проблеме – мотивационной составляющей всемирно-исторического процесса.

Во-вторых, идеи Карла Ясперса как будто созвучны концептуальной схеме О. Шпенглера. В работе «Истоки истории и ее цель» (1949) философом предпринята попытка дать интерпретацию мирового исторического процесса с позиции философской веры. Здесь и заключен смысл философии истории К. Ясперса. Ее суть: найти истоки современности, порванные жестоким ХХ веком, высветить связи, соединяющие современное (сегодняшнее) человечество с более чем двухтысячелетним развитием, и в конечном счете восстановить разорванную связь времен. «… Взгляд на человеческую историю ведет нас к тайне нашего человеческого бытия. Тот факт, что мы вообще имеем историю, что благодаря истории мы суть то, что мы суть. позволяет спросить: откуда она происходит? Куда она ведет? Что она означает?»[61]

Ну чем не О. Шпенглер? По глубинной концептуальной сути? Но эта, казалось бы, смысловая идентичность вдруг взрывается совершенно неприемлемой для О. Шпенглера супермировоззренческой тезой: «Философская вера… находится как бы на границе между верой религиозной и научным знанием, а потому может восприниматься как прафеномен и религии и науки»[62].

Тенденциозную нетерпимость христианства к науке можно подтвердить и дополнительно[63]. Для нашей же темы исключение религиозной веры – нонсенс. Национально-историческая духовная мотивация – альфа и омега национальной идеи.

В-третьих, обращение к философии истории К. Ясперса обусловлено (это может прозвучать нереально) принципиальным расхождением философско-исторической концепции О. Шпенглера и философско-исторической направленности К. Ясперса, хотя выше говорилось об их относительном концептуальном унисоне. Воспроизведу главное принципиальное умозаключение К. Ясперса по упомянутой уже философской вере. Вопрос ставится глобально, ответ на него далеко не абсолютен, но и не лишен аргументации.

Вопрос: возможна ли вера, общая для всего человечества, способная объединить, а не разъединить разные культурные регионы мира?

Ответ дается Ясперсом масштабно. Он сведен философом к категории и феномену осевого времени. «Эту ось мировой истории следует отнести, по-видимому, ко времени около 500 лет до н. э., к тому духовному процессу, который шел между 800 и 200 годами до н. э…»[64]

Как объясняет философ правомерность представленного «осевого времени»? Общая посылка: «Ось мировой истории, если она вообще существует, может быть обнаружена только эмпирически, как факт, значимый для всех людей, в том числе и для христиан»[65].

И далее: «Эту ось следует искать там, где возникли предпосылки, позволившие человеку стать таким, каков он есть… Тогда произошел самый резкий поворот в истории: появился человек такого типа, какой сохранился и по сей день»[66].

От общей посылки Ясперс переходит к конкретизации. Назову лишь некоторые приведенные им исторические факты: в Китае жили тогда Конфуций и Лао-цзы, возникли все направления китайской философии. В Индии созданы Упанишады, жил Будда. В философии в Индии и Китае были рассмотрены все возможности философского постижения действительности, вплоть до скептицизма, материализма, софистики и нигилизма. В Иране Заратустра выступал со своим учением о мире, где идет борьба добра со злом, в Палестине – пророки Илия, Исайя и Иеремия. В Греции наступило время Гомера, философов Парменида, Гераклита, Платона, трагиков, Фукидида и Архимеда.[67]

И здесь, соотнося философию истории О. Шпенглера и философию истории К. Ясперса, мы замечаем, что пути философов резко расходятся. Если Шпенглер в своем труде «Закат Европы» в центр мирового развития ставит религию, сотворенность мира Богом, то Ясперс («Смысл и назначение истории») выстраивает свое историческое «сооружение» вне Бога.

По Ясперсу, чрезвычайно важный и неизбежный поиск человечества – это поиск общей для всех веры, которая объединяла бы, а не разъединяла различные культуры мира. Такую веру не смогла предложить, как полагает Ясперс, ни одна из мировых религий – ни буддизм, ни брахманизм, ни христианство, ни иудаизм, ни ислам, – ибо они выступали подчас источниками взаимонепонимания и раздора. «И осевое время не избежало гибели. Развитие продолжало идти своим путем»[68], – не без горечи констатирует Ясперс.

Далее К. Ясперс делает заключительный и, на мой взгляд, парадоксально-неожиданный вывод: он убежден, что общей для человечества верой может быть только философская вера[69]. Следовательно, немецкий экзистенциалист Ясперс не является представителем цивилизационной концепции истории, как это можно предположить из некоторых его рассуждений[70], обобщающих специфику исторической динамики типов цивилизации в творчестве О. Шпенглера и А. Дж. Тойнби[71].

В отличие от развитой сначала О. Шпенглером, а позднее А. Тойнби и популярной по сей день цивилизационной концепции истории (теории культурных циклов), в исследованиях Ясперса акцент делается на том, что человечество имеет единое происхождение и единый путь развития. Метод Шпенглера Ясперс квалифицирует как «физиогномический»: с его помощью можно толковать явления душевной жизни, стиль искусства и типы «настроений», но нельзя установить никаких законов. Таким образом, Ясперс тяготеет к линейной схеме истории. Однако, критикуя Шпенглера за его жесткую привязанность к социокультурным типам, Ясперс полемизирует с марксизмом, выдвигающим экономические факторы как доминанту и определяющую роль в историческом процессе.

Все сказанное дает основание предпринять попытку соотнести наследие философов истории с замыслом темы – с проблемой национальной идеи.

Исходным методологическим базисом движения к познанию феномена национальной идеи может стать выяснение отношения (связи) мотивационной составляющей субъективного исторического процесса с национальной идеей. Непосредственным основанием для подобной методологии является глубинная природа любой национальной идеи. Что же такое национальная идея в принципе? В чем главное ее содержание и логико-онтологическая специфика? Почему даже за пределами философской теории, на уровне, так сказать, обыденного сознания, с феноменом национальной идеи, и в прошлом и в настоящем, люди связывают мощный взлет творческой энергии одиночек и масс? Почему на крутых поворотах истории, в период глобальных и локальных угроз, даже не осознавая онтологического и логического смысла названного феномена, народы, нации и персоналии верят в торжество своих замыслов, уповая на сплочение больших и относительно малых групп деятелей силой единого мотивационного взлета?

Ответ на эти и подобные им вопросы и сложен и прост: сложен, так как требует философско-исторического и историко-психологического подхода и мышления; прост – в силу невозможности не ощутить, не почувствовать необходимости в определенных ситуациях реальных движущих мотивационных сил, способных на многое.

Итак, выходит ли философия истории в лице ряда ее представителей на прямую связь с проблемой национальной идеи? Не ставя, естественно, задачи аналитической оценки названных выше философско-исторических концепций, мы коснемся лишь одного «среза» этих теорий – мотивационной составляющей исторического процесса. Только так, на мой взгляд, возможно гипотетически ответить на главный интересующий нас вопрос о философско-исторической разработке проблемы национальной идеи.

Вновь обратимся к А. Дж. Тойнби. Представляется, что субъективно-психологический механизм объективного исторического процесса в концепции английского мыслителя выражен достаточно рельефно. Он «звучит» – с различной степенью глубины и яркости, во всех стадиях развития цивилизации: вызов и ответ в исследовании генезиса цивилизации; порыв в ходе ее развития; критерий роста цивилизации в прогрессивном процессе самоопределения общества; надлом цивилизации в силу появления острых противоречий между творческим меньшинством и нетворческим большинством; проявление распада цивилизации – раскол в социальной системе, в душе, в области религии, искусства, варваризация и вульгаризация правящего меньшинства.

В качестве основного критерия дифференциации цивилизаций Тойнби выделяет духовно-нравственный уровень в их развитии. Духовные личности, по Тойнби, как было отмечено выше, воплощают Волю Божию, а нравственность выдающихся личностей – детерминант их творческих потенций.

Попытаемся ответить на поставленный выше главный для темы вопрос: выходит ли концепция Тойнби непосредственно на проблему национальной идеи? Казалось бы, выходит, если во главу угла поставить субъективно-психологический механизм в развитии цивилизаций, развернутый Тойнби в анализе их генезиса, роста, надлома и распада. Однако, как представляется, на ту доминанту, без выяснения которой проблема национальной идеи не может стать во весь рост, он выходит не совсем конкретно и вразумительно. Имеется в виду мотивационная составляющая всемирно-исторического процесса. Конечно, опосредованно, а в ряде случаев имплицитно английский философ касается мотивационного «механизма» человеческой истории, но прямых выходов к проблеме национальной идеи не видно. Приведу некоторые примеры из его теории.

A. Схема вызова и ответа. Реакция народов на специфику природных условий (ответ) весьма далека (хотя и не оторвана) от мотивов целенаправленного взрыва масс как ответа на угрожающие им социальные (!) опасности. В этой связи «порыв» масс, казалось бы, близок к социальному мотиву и соответственно к природе национальной идеи. Но куда он, по Тойнби, направлен? Он, оказывается, ведет цивилизации (не народные массы) от вызова через ответ к дальнейшему вызову. Столь высокий уровень абстракции не только не проясняет вопрос, но и затуманивает его.

Б. Весьма далек, на мой взгляд, от мотивационного порыва масс тезис (один из ведущих в теории Тойнби) о том, что главная сила роста цивилизации – «творческое меньшинство плюс великие личности». Всеобщий порыв Тойнби берет под жесткое сомнение, считая, что интеллектуальный уровень масс растет очень медленно. Логический вывод его ясен: народные массы («нетворческое большинство») не могут в принципе заключать в себе взрывной мотив, а поскольку творческое меньшинство неизбежно деградирует (распад цивилизации), места для мотивационной составляющей всемирно-исторического процесса, строго говоря, не остается. В таком случае нет достаточных оснований для того, чтобы говорить о национальной идее масс, возникающей потенциально и реально во всех эпохах перед лицом прямых угроз судьбе наций и государств.

B. Концепция А. Дж. Тойнби фактически обрезает крылья национальной идее. Поскольку распад цивилизации приобретает универсальный характер, охватывает все сферы жизни общества, то жизненный порыв утрачивается и цивилизация в конечном счете приходит к полному исчезновению. «Утрата жизненного порыва» – это и есть, на наш взгляд, отрицание национальной идеи.

Реализуя логический замысел нашей темы, вновь обратимся к О. Шпенглеру. Как и при рассмотрении концепции А. Дж. Тойнби, оставляем в стороне общую оценку теории О. Шпенглера, сосредоточиваясь на проблематике нашей темы. Заметим лишь, что теория Шпенглера не потеряла, как мы полагаем, актуальности для нашего времени. Не выделяя многих аспектов работы, укажем, например, что явление, охарактеризованное автором как «закат Европы», стало обобщенным символом трагедии жизни и гибели западноевропейской культуры. Даже если сегодня мы обнаруживаем склонность Шпенглера к гиперболизации выдвинутой генеральной идеи, его теория эквивалентных культур стимулировала и стимулирует науку обратиться к древним цивилизациям Ближнего Востока, Азии, Африки, латиноамериканских стран. Быть может, эта теория послужит на пользу тем правящим кругам США, которые вынашивают и с нарастающей силой реализуют глобальные претенциозные замыслы об универсализации мира по американскому образцу.

Шпенглер выступает против идеи единого «всемирного» исторического процесса, единой направленности развития человечества. Его доминанта, точнее, доминанта его теорий – необходимость и неизбежность понимания нарастающей тенденции к индивидуализации и локализации всемирной истории. Выступив против европоцентризма, О. Шпенглер, возможно не осознавая этого, оставил науке идею противодействия американоцентриз-му, что актуализирует его теорию. Это подтверждает оценка его работ В Ф. Асмусом: «Подлинная тема всех исследований Шпенглера, предмет его жгучего внимания, объект его темпераментных и страстных размышлений – не история, не прошлое, но настоящее, наша современность»[72].

И последнее. О. Шпенглер своему пессимизму в отношении западной культуры противопоставляет веру в будущее России. Силы русской культуры, по Шпенглеру, глубоко скрыты, и она начнет в перспективе жизнь совершенно новую. Мысль о России вынашивалась Шпенглером еще со времен учебы в университете. Он любил русскую литературу, изучал русский язык, мог читать в подлиннике Л. Толстого, Ф. Достоевского. В Достоевском он видел глубочайшего выразителя русской души. Не петровский Петербург, а «азиатская» Москва с дремлющими в ней силами – вот будущая культура, девятая в обозримой истории. Шпенглер называет ее русско-сибирской культурой[73].

Оценка концепции О. Шпенглера, в позитиве и в критическом плане, естественно могла быть продолжена. Но это не входит в наши задачи. Они, как уже не раз упоминалось, призваны выяснить степень близости философско-исторических концепций к проблеме национальной идеи.

Что можно сказать в этой связи о теории Шпенглера? Вот некоторые принципиальные положения теории немецкого мыслителя, не работающие на искомую проблему.

Каждая культура, по Шпенглеру, существует изолированно и замкнуто. Она появляется на определенном этапе исторического процесса, а потом погибает. В мировой истории Шпенглер насчитывает восемь культур и говорит о перспективной девятой – «русско-сибирской». По логике концепции следует, что национальные идеи (о них ни звука), если и появляются в какой-то культуре, вместе с ней погибают. Конечно, локальные, т. е. ограниченные пространством и временем национальные идеи могут быть, но они в границах выделенных культур автором теории даже не упоминаются. Более того, по Шпенглеру, сам механизм деградации культуры и ее трансформации в цивилизацию исключает какую бы то ни было мотивационную консолидацию здоровых сил общества. Ведь крах культуры не может произойти вне определенного мотивационного сопротивления определенных человеческих сил.

Прогнозируемая О. Шпенглером гибель культуры Европы исторически и логически не могла не сопровождаться противодействиям определенных стран и народов.

Свое открытие О. Шпенглер сравнивает с коперниковским открытием, сломавшим птолемеевскую систему истории. Однако в этой глобальной и, безусловно, привлекательной конструкции совершенно не остается места для птолемеевских национальных идей.

В теории О. Шпенглера есть фрагмент, который, казалось бы, предполагает непосредственный выход к мотивационному противодействию гибели культуры, т. е. к соответствующей национальной идее. Отвергая универсализацию западной культуры, Шпенглер проникает во внутренний механизм каждой культуры, развивающейся по своим собственным законам. Однако эти законы неизбежно ведут к расцвету других культур (кроме европейской) – индийской, вавилонской, китайской, египетской, арабской и мексиканской. Общая картина истории обогащается. И все же при всей привлекательности и яркости прогнозируемой (реально) картины мы не находим аспекта по нашей проблеме. Проблема национальной идеи погружается в глобальный океан и утопает в нем.

Логика развития темы предполагает краткий и целенаправленный выход к теории К. Ясперса. Как и в предыдущих разделах, я остановлю внимание читателя только на некоторых аспектах, имеющих отношение к теме.

Основные понятия философии К. Ясперса – экзистенция, всеобъемлющее, философская вера. Я далек от попытки хотя бы кратко рассматривать понятие экзистенции, тем более что экзистенциалистов не раз упрекали в непроясненности понятия «экзистенция». Однако у К. Ясперса мы обнаруживаем то, что может привлечь внимание тех, кто исследует проблему национальной идеи. Он сам отмечал (например, в своей философской автобиографии), что почти во всех своих работах разрабатывал такие главные темы и понятия экзистенциональной философии, как вопросы о мире, данном человеку, о неизбежных для человека пограничных ситуациях: смерть, страдание, вина, борьба. «И если мы попытаемся без предубеждения вникнуть в смысл раздумий Ясперса, то поймем, что под эгидой слова экзистенция речь идет о проблемах, имеющих для индивида и человечества глубинный жизненный смысл»[74]. Человеческая экзистенция, по Ясперсу, это мотив человека к свободе, к борьбе за свободу, в протесте тех сил, которые не желают превратиться в объект манипулирования. Экзистенция, поясняет Ясперс, высвечивается в ситуациях заботы и страдания и, в особенности, в пограничной ситуации. Именно в ней фокусируются борьба и страдание, беспокойство и тревога о бытии мира и своем бытии в нем. При этом, утверждает Ясперс, во всякой единичной ситуации неизбежна, уникальна и неповторима коммуникация с другими людьми. Тема коммуникации, по сути, является для Ясперса центральной. Ясперс вводит понятие «любящая борьба» или «любовь – борьба». Любящая борьба (и в этом возможна относительная привязка к теме) – это не «слепая любовь», поясняет Ясперс, а любовь-страдание за судьбы других людей, подвергающихся насилию, подавлению, агрессии, экспансии.

Подобные идеи К. Ясперса – опосредованный выход в тему о национальной идее; последняя в принципе заключает в себе мотив противодействия силам экспансии против нации и соответственно личности.

Таким образом, нас привлекают некоторые идеи К. Ясперса, особенно связанные с понятиями борьбы, свободы, коммуникации.

И в заключение о главной идее К. Ясперса, которая не созвучна с проблематикой. К. Ясперс, как следует из его монографии «Смысл и назначение истории», пытается ответить на сакраментальный вопрос – существует ли духовная сила, способная объединить человечество, все народы мира, все культуры мира? Такую духовную силу, т. е. веру, утверждает К. Ясперс, не могла предложить ни одна мировая религия, сложившаяся в «осевом времени»[75].

К. Ясперс заключает, как мы подчеркивали выше, что общей для человечества верой может быть только «философская вера».

При всем почитании философии и уважении к ней замечу: философия неспособна объединить народы, не ставшие ее «понимателями». Философская вера, даже если таковая существует, – прерогатива носителей философского мышления (о знании не говорю) и в ее общементальной форме не работает на консолидацию народов.

Но даже если вообразить универсальную всеисторическую философскую веру, то представить ее консолидирующую роль просто невозможно. Философский менталитет, если принять эту фантастическую гипотезу, не способен объединить различные народы и культуры, ибо их ментальность, в том числе и философская, специфична. При всем общем характере философии не нужно забывать, что любой философский чудо-феномен детерминируется, как правило, объективными, но своеобразными природными и социальными условиями. И генеральный тезис К. Ясперса о том, что философская вера есть вера в истину, исходя из которой человек живет, вряд ли проясняет вопрос о духовной силе, объединяющей народы. Более подробные рассуждения на сей счет представлены в литературе[76].

Итак, мы попытались привлечь внимание к нашей гипотезе о философско-историческом освещении проблемы национальной идеи в содержании ряда цивилизационных концепций XX столетия. Завершая главу и оценивая сказанное, предложу два итоговых вывода.

Первый вывод состоит в том, что в рассмотренных философско-исторических теориях заключена глубинная, быть может, относительно отдаленная предпосылка исследования проблемы национальной идеи.

Эта предпосылку видна в целенаправленном и самобытном воззрении Тойнби, Шпенглера, Ясперса на те духовные человеческие силы, вне которых и без которых всемирная история никогда бы не состоялась. В представленных выше концепциях находится философско-исторический базис возникновения и развития национальных идей. В границах динамичного, противоречивого, но неизбежного и великого мира цивилизаций не могут не возникнуть имманентно мотивированные взлеты народных масс, социальных групп и личностей, противодействующих или поддерживающих многообразные формы объективных прессингов. Цивилизационные концепции развития человечества не могут не заключать национальных идей в своем историческом содержании. Поэтому национальная идея – понятие не только локально-цивилизационное, но и всечеловеческое. Следовательно, обращение к русской национальной идее безотносительно к философско-историческому абрису некорректно.

Второй вывод можно представить как более близкое нам, относительно непосредственное основание для исследования проблемы национальной идеи. Такое основание может быть конкретизировано и реально выражено, если в содержании рассмотренных концепций акцентировать доминанту, наиболее подходящую для выявления природы национальной идеи.

Такого рода доминантой у А. Дж. Тойнби, на мой взгляд (при всех оговорках), является порыв масс в ходе развития цивилизации и, конечно же, ярко выраженный акцент на критерии дифференциации цивилизаций. Он (критерий) основной и заключен в религиозном уровне развития цивилизаций.

У О. Шпенглера доминантой бы посчитали его грозный прогноз о крахе европоцентризма. Этот прогноз может стать в наше время предостережением для США, которые с нарастающей силой, масштабно развивают свою супернациональную идею об охвате (подавлении – будет точнее) мира тотальным американизмом.

И, наконец, о доминанте К. Ясперса. Нам импонирует в нашем творческом замысле центральная тема немецкого мыслителя – тема «коммуникации». Она конкретизируется в «любящей борьбе». Не в слепой, не в абстрактной любви, а именно в «любви-страдании», «любви-борьбе» за судьбы других людей, подвергающихся насилию, подавлению агрессией, экспансии, за свободу личности и нации.

Представленные обобщающие выводы позволят, надеюсь, вписать проблему национальной идеи в контекст философии истории. Любые другие аналитические выходы к русской идее, обособленные от философско-исторического контекста, будут выглядеть методологически, логически и историко-теоретически как несостоятельные.

Глава III

Система детерминации национальных идей. Основной смысл методологического подхода

Исходное умозаключение представляется в ряде аспектов. Прежде всего, философско-историческое раскрытие сущности национальной идеи, как и ее содержания[77], с необходимостью предполагает выявление тех детерминантов, которые обусловливают содержательный сущностный облик национальной идеи. На мой взгляд, с философско-исторической точки зрения основные детерминанты предстают как система объективных и субъективных фактов. Попытаюсь их высветить.

Предварительно замечу, что мнение о локализации национальных идей, их жестком «погружении» в лоно цивилизаций и растворении в нем представляется неверным. Национальные идеи – универсальный, исторически неизбежный «спутник» человеческой истории. Они пронизывают исторический процесс, являются атрибутом его бытия, не теряя относительной самостоятельности. О «привязке» к «нации» можно говорить, думается, только в терминологическом плане. Онтология же истории человека такова, что в ее недрах с самых отдаленных, древних времен глубинно и неизменно присутствовала возможность мотивированной реакции на те или иные неожиданные, подчас грозные движения природных или общественных сил.

Естественно, характер мотивации к активным действиям мог быть – и, видимо, был – поливариантным в различные эпохи. На уровнях сознания, подсознания, элементарной интуиции возникала динамика человека с весьма многообразными, но неизменно реальными последствиями. Эти последствия, вероятно, не всегда были очевидны для теоретиков, тем более для современников этих процессов, не владеющих еще необходимой ментальностью.

Еще раз скажу, что и в древних мирах человек спонтанно находился на лезвии бритвы: внезапные и ожидаемые угрозы подстерегали людей и соответственно «детонировали» мотивирование протестов в самых различных формах. Поэтому представляется ошибочной позиция тех исследователей философии истории, которые, так сказать, осовременивают национальные идеи, делая их достоянием зрелых и развитых цивилизаций.

И еще, предваряя рассуждения о системе детерминации национальных идей, оставаясь в контексте цивилизационного философско-исторического подхода, подчеркивая историческую закономерность своего рода универсализма национальных идей, не оставим за рамками нашего исследования безусловное своеобразие национальных идей в различных цивилизациях и в различные эпохи. Безграничное богатство и многоплановость мира, равно как и относительная уникальность каждой цивилизации, – плод также и национальных идей, по-своему украшающих и обогащающих человеческую историю.

Далее рассмотрим систему детерминации национальных идей, без чего ее сущность выявить трудно. Детерминанты национальных идей, как объективные, так и субъективные – весьма специфичны. Их специфика обусловлена своеобразием тех факторов, природных и социальных, которые не просто воздействуют на людей, а воздействуют, я бы сказал, экстремально, непредвиденно, внезапно, подчас постепенно, но скрытно; увидеть их заранее и почувствовать заблаговременно так же сложно, как предвосхитить надвигающееся цунами.

Может возникнуть вопрос: однозначна ли специфика детерминантов? Иными словами, стабильно ли воздействие на людей в качественном отношении, т. е. только ли позитивно обусловливаются им действия объектов детерминации? Способны ли детерминанты порождать негативный эффект? Здесь не обойтись без конкретизации. Воздействие природных и социальных факторов на людей квалифицировалось выше как факт, однозначно вызывающий противодействие против угроз, обрушивающихся на человека. Соответственно рождались позитивно направленные национальные идеи.

Однако повторю вопрос: могут ли в принципе возникать национальные идеи, порождающие негативный эффект? Например, идеи конструирования реакционных режимов взамен рухнувших социальных структур, удовлетворявших потребностям людей. В истории человечества мы можем обнаружить подобные ситуации. А идеи крестовых походов на Святую землю под эгидой спасения христианства от иноземных варваров, идеи сожжения на кострах тысяч невинных жертв якобы во имя христианского благочестия? В наше время реализуются идеи порабощения и физического истребления неугодных определенным реакционным режимам миллионов безвинных жертв. Может быть, у кого-то еще возникают сомнения в отношении существования идей глобализма, вынашиваемых в многообразных формах?

Таким образом, национальные идеи, видимо, способны возникать и реализовываться в диаметрально противоположных векторах.

Однако правомерно ли идеи, направленные на достижение реакционных целей, наделять статусом национальных идей? Вопрос не так прост, как может показаться. Дело в том, что реакционные идеи рождались и осуществлялись подчас субъектами высших государственных инстанций и поэтому претендовали на статус национальных идей.

Современных примеров предостаточно (в глубь истории не будем погружаться): мировые войны XX столетия не просто развязывались определенными государствами, но неизменно «оправдывались» идеями национального спасения или порабощения «неполноценных» народов. Германский фашизм – ярчайший пример. С глубокой горечью вспомним идеи советского режима, омытые кровью наших соотечественников – в большинстве своем лучших граждан России и республик СССР, в том числе и страдальцев за веру Христову.

Так, быть может, по крайней мере в теоретико-научном плане, обозначенные идеи вынести за рамки национальных, придав им статус антинациональных идей.

Итак, если мыслить абстрактно, в аспекте однолинейного развития истории, истинно национальные идеи работают на исторический прогресс. Но мы (подчеркну еще раз) придерживаемся цивилизационно-типологического подхода к всемирной истории.

При этом подходе о тотально единых прогрессивно направленных национальных идеях говорить однозначно не представляется возможным. Суть в том, что в каждой цивилизации, даже при условии их относительной связи, действуют свои законы развития. Неслучайно (выше об этом говорилось) в цивилизационной философии истории доказывается не однозначно линейный исторический прогресс, а своеобразно противоречивое развитие, по сути уникальное для каждой цивилизации. Видимо, поэтому и характер национальных идей весьма неоднозначен.

Вспомним А. Дж. Тойнби. Каждая цивилизация проходит стадии зарождения (генезиса), роста, надлома и краха. У К. Н. Леонтьева (о нем еще скажем далее) каждая цивилизация проходит три стадии: первичная простота, цветущая сложность и вторичное сместительное упрощение. Аналогично мыслили и другие русские философы – Н. Я. Данилевский, А. С. Хомяков и в определенной мере В. С. Соловьев.

Таким образом, национальные идеи каждой цивилизации динамизируются далеко не однозначно. Они, точнее, их жизненный цикл сопровождаются взлетами и падениями. Сказанное не означает, что в цивилизациях происходит трансформация национальных идей от прогрессивных к реакционным.

Здесь иной вариант понимания динамики национальных идей. Они возникают, совершают взлет, дают позитивный эффект («рост цивилизации», ее «цветущая сложность»), а затем угасают – от этого либо вторичное упрощение, либо крах цивилизации.

Забегая вперед (к последующему разделу о типологии национальных идей), замечу объективную закономерность: если учитывать дифференциацию национальных идей, следует неоднозначно оценивать их динамику. В локальных национальных идеях, как правило, взлет не переходит в необратимое угасание; детерминированные грозящими опасностями локальные национальные идеи не угасают, а восходят к позитивному результату, на время стабилизирующему социальный климат до новых возможных прецедентов. Последних длительное время может и не быть, и национальные идеи остаются в истории.

В интегральных и национально-исторических идеях происходит относительно повторяющаяся смена взлета и падения идей. Особенно это свойственно национально-исторической идее. Эта идея охватывает, как правило, всю историю нации от зарождения, чередуя взлеты и падения (не угасания) в далекой исторической перспективе. Апокалипсический исход пока не будет затронут, дабы не усложнять проблему.

Перейду непосредственно к системе детерминации национальных идей. Начнем с природных, хотя жесткого разграничения природных и социальных детерминантов с философской точки зрения быть не должно.

В чем суть и специфика природных детерминантов? Говоря об их сути, можно подчеркнуть, что природные детерминанты по итогам полифоничны, т. е. объектов их воздействия и последствий множество. Объекты экологического воздействия перечислять не нужно – их великое многообразие, от здоровья человека до экономических, политических, военно-политических, этических, эстетических и многих других объектов воздействия, прямого или опосредованного, с самыми различными позитивными и негативными результатами.

Речь идет сугубо о тех природных (условно-экологических) факторах, которые так или иначе порождают, а подчас длительно развивают национальные идеи.

Вот некоторые феномены природы, способные «детонировать» энергию людей, консолидировать их под «флагом» национальной идеи, которая реализуется в пределах краткого или длительного периода жизни цивилизации.

Прежде ответ на возможный вопрос: существует ли критерий выделения тех природных факторов, которые способны пробудить у значительной части народа мотивацию энергии, стремление к объединению и конечно же мобилизационный порыв? Такой критерий есть. Его суть – не частные обыденные аномалии, притом локальные, а масштабные и реально угрожающие бытию нации, государства или жизненно важным «артериям» деятельности судьбоносных структур нации. Это землетрясения, наводнения, ураганы и штормы, вулканические извержения, грозные и не поддающиеся своевременному прогнозу цунами, масштабные лесные пожары и засухи и т. д.

При этом, конечно же, к мотивированным порывам масс людей с неизбежностью ведут потрясенные мировыми и локальными войнами природные объекты. Разрушения, принесенные войной, идейно мобилизуют людей даже в условиях продолжающихся военных действий. Так было в годы Великой Отечественной войны и в ходе многих других войн в России и за ее пределами.

Правомерен очередной вопрос: каков механизм возникновения и развития национальных идей под воздействием природных факторов? Спонтанный, стихийный взрыв масс людей, которым угрожает стихия, или более сложный процесс? События минувших лет в России, Европе и в других странах позволяют заключить: возникновение национальных идей под воздействием природных факторов может вызвать относительно стихийную реакцию населения; однако наряду с ней, как свидетельствует исторический опыт, в названном механизме подчас доминируют организационно составляющие факторы. Первый пример: чудовищной силы землетрясение в Ашхабаде в 60-х годах XX века не только стихийно сплотило людей, но и активизировало энергичные действия государственных служб. Были организованы вспомогательные силы во многих государствах мира.

Второй пример, противоположный первому: извержение Везувия и гибель Помпеи и Геркуланума. Здесь наблюдается торжество природной стихии и, по сути, полное отсутствие организованного свыше начала.

Каким же образом возникает национальная идея, т. е. определенная социально-психологическая направленность умов и сердец? Ведь национальная идея – это феномен «взлетающего ввысь на крутых поворотах» национального сознания и самосознания, исторического развития государств и наций. Такой «взлет» не может быть только стихийным, т. е. вне идеологического оформления определенными лицами, функционирующими на различных уровнях национально-государственного управления.

Поэтому есть основание сближать с природными детерминантами теоретиков, психологов, мыслителей национально-государственного масштаба. Именно они конструируют модель спасения нации, т. е. национальную идею. В ее содержании можно увидеть два уровня: низший – объяснение характера экологического катаклизма и призыв к участию населения в спасительных действиях и высший – выработка, формулирование и внесение в национальное сознание целенаправленного масштабного мотива к спасению нации.

Чтобы такой мотив сложился у людей и его «конструкция» оказалась прочной и надежной, теоретики, политологи, психологи и другие специалисты должны предложить привлекательно-эффективную модель.

Здесь мы подошли к вопросу о социальных детерминантах, не забывая при этом об органической связи природных и социальных факторов конструирования национальных идей.

Социальные детерминанты, как я полагаю, должны выглядеть следующим образом.

Во-первых, консолидация и сплочение людей, их мотивированные действия могут быть неоднозначным следствием творчества весьма авторитетного государственного деятеля, сочетающего в себе ум мыслителя, в определенных случаях теоретика и волевого практика. Вот лишь некоторые персоналии: святой равноапостольный император Константин, Ярослав Мудрый, св. Александр Невский, св. Дмитрий Донской, Иван III, Александр II, Столыпин, Бисмарк, Линкольн, Рузвельт, де Голль, Петр I, Екатерина II…

Во-вторых, для квалифицированного конструирования национальной идеи, способной зажечь сердца многих, быть может тысяч, даже миллионов людей, высшие государственные или национальные (если государство еще не сложилось) инстанции призваны привлечь к оперативному творчеству теоретиков-профессионалов, способных динамично включиться в результативный процесс создания яркой, захватывающей, убедительной национальной идеи. Состав такого «ареопага» в количественном отношении может варьироваться от узкого круга сподвижников выдающегося национально-государственного деятеля до привлечения талантливых и популярных умов нации в широком масштабе.

В-третьих, динамично-стремительный или постепенный генезис национальной идеи зависит, конечно, от размеров и просчитанных последствий надвигающейся социальной угрозы. Исторический опыт подсказывает, что сплочение и мобилизация масс обусловлены степенью сроков приближения угрозы. Например, внезапное нападение на страну или тщательно подготовленный удар по неугодной для конкретного политического режима нации, народности, группе наций и народностей ускоряет процесс «электризации» народа, т. е. динамизирования национальной идеи.

В-четвертых, в названных социальных детерминантах преимущественно доминируют субъективно-личностные параметры. Однако следует иметь в виду стихийный взлет псевдонациональной идеи даже при индифферентизме запаздывающих с реакциями в социально опасной ситуации «управленцев».

Исторический опыт богат стихийными взрывами народов или различных социальных групп, подчас далеких от национальных идей. Конечно, подобные акции возглавляли определенные персоналии, но их руководство не может, на мой взгляд, квалифицироваться как социально зрелое и интеллектуально априорное воздействие на массы людей. Здесь своего рода видимость руководящей силы. Более того, как я считаю, в таких случаях сами массы простых людей детерминируют возникновение руководящего начала и мотива командования у так называемых вождей и лидеров. Тем более недопустимо приписывать именно им создание и развитие истинно национальных идей. Примеров достаточно.

Древний Израиль и Византия: иудейская «война» с Римом, разрушение Иерусалима Титом в 70 году; борьба за власть (с привлечением некоторых групп людей) между сыновьями Константина Великого; попытка использовать определенные массы язычников Юлианом Отступником (361–363); войны Александра Македонского, свободные в большинстве случаев от системы априорных и даже конъюнктурных идей; ожесточенная борьба с еретиками и язычниками при Феодосии Великом (379–395). Россия: относительно далекие от национальных идей бунтарские акции значительных групп людей (восстания Пугачева, Разина, Болотникова) и др.

Таким образом, без развитых объективных и субъективных детерминантов национальные идеи, как правило, нереальны. Однако, каковы бы ни были детерминанты, историческая память сохраняет прежде всего мотивационную составляющую адекватного исторического процесса. И здесь важнейшее духовное умозаключение: весь богатейший спектр национальных идей – сугубо промыслительный. Поверить в Промысел Божий, тем более относительно понять и принять его Великую Тайну и глубинный смысл, примкнуть к этой Великой Тайне сердцем и душой – удел избранных. Но они есть, не быть их не может, ибо именно Господь открывает духовное историческое зрение и теоретикам, и простым смертным. В этом залог проникновения в механизм возникновения и развития национальных историко-промыслительных идей.

Именно это составляет основополагающую, глубинную парадигму всей системы социальной детерминации. Духовная сила двигала умы и сердца названных выше и многих других исторических вершителей мотивационных взлетов национальных сил. Также высшая духовная сила направляла теоретиков-профессионалов, воспламенявших массы, их социальные порывы. Более того, даже в стихийных взрывах в конечном счете, порой на уровне подсознания вспыхивала духовная сила, олицетворявшая самоотверженную, хотя и бесперспективную, борьбу за определенные, чаще всего утопические идеалы.

Глава IV

Сущность, функции и типология национальных идей

Правомерно ли использовать множественное число, говоря о национальной идее? Национальная идея или национальные идеи? Думается так: предметом данного рассмотрения является феномен национальной идеи – гносеолого-метафизический аспект. Однако нельзя абстрагироваться от онтологии. Историческая реальность предлагает исследователям великое многообразие национальных, антинациональных и псевдонациональных идей и систему их определенных детерминантов. Метафизическая гносеология и онтология в сущности столь близки, что данному исследованию вполне соответствует предложенная формулировка названия главы.

Предварительно также хочется предупредить, что сущность, функции и типологию национальных идей мы будем рассматривать после анализа системы детерминации национальных идей. Логично ли это? Кратко поясню, чем вызвана такая последовательность.

Сущностный аспект любого объекта исследования – это своеобразный относительный (частичный) итог рассмотрения проблемы. Кажется правомерным выходить на сущность национальной идеи как на своего рода синтез тех обстоятельств, которыми сопровождается «жизнь» национальной идеи, ее многоплановое бытие в истории человечества. Тем более что определенное «содружество» с данной темой убеждает в относительной отстраненности некоторых ученых и читателей от указанной проблематики. И конечно же, берясь за рассмотрение сущности национальной идеи в принципе, изберем правильный, на мой взгляд, путь к русской идее, и коснемся таких вопросов, которые до сих пор провоцируют разнообразные острейшие баталии на фронтах теоретико-национальных дискуссий.

Итак, приступим к выяснению сущности национальной идеи. С каких сторон осуществлять движение к центру, т. е. к сущности?

Первое. Национальная идея имеет свое незыблемое место в сфере общественного сознания, возвышающегося при идеальном построении над бытием людей, но проникающего в его «низовые» глубины.

Второе. Пребывание идей в сфере общественного сознания динамично и полифонично: динамика в постоянном, по сути непрерывном, процессе изменения реальных обстоятельств, способных влиять на идеальный мир. Иными словами, динамику общественного сознания и ее атрибута – национальной идеи – обусловливают те объективные и субъективные детерминанты, о которых говорилось в предыдущей главе. Что же касается полифонии, то ее истоки заключены в многочисленных, многообразных формах общественного сознания, которому чужда позитивно-стабильная жизнь. В самом деле, судороги политического сознания – почти норма; правовое сознание дремлет обманчиво, подчас сознательно закрывая глаза на правовой беспредел; нравственное сознание спит глубоким сном, разбудить его не в состоянии даже духовно-нравственный кризис, все более углубляющийся в обществе. О других формах общественного сознания говориться не будет, дабы не усложнять данный анализ. Хочется лишь заметить, что прогрессивная динамика идей также наличествует в общественном сознании.

Третье. Важен вопрос о конкретном соотношении общественного сознания и национальной идеи. Общественное сознание, как известно, охватывает практически всю жизнедеятельность общества на теоретическом и обыденном уровнях. Теоретический уровень обусловлен концептуальными идеями, системно выражающими, по сути, безграничный спектр жизни общества. Он может быть представлен многопрофильными научными теориями, политико-правовыми концепциями, художественно-эстетическими обобщениями, комплексными этическими нормами, социально-экономическими теориями и, самое главное, религиозно-богословскими идеями, в России – православно-христианским мировоззрением.

Сложнее с уровнем обыденного (повседневно-бытового) сознания. Сложность в расплывчатости, размытости обыденных взглядов и воззрений. Они не сведены в концептуальные системы, и поэтому структурировать их непросто. При этом недооценивать обыденное сознание людей не следует. Подчас на обыденном уровне возникают яркие и глубокие прозрения, повседневная жизнь дает возможность ближе и конкретнее воспринимать и оценивать события, восходящие порой до значительных высот.

Теперь основной интересующий нас вопрос: каково соотношение общественного сознания и национальной идеи? Выйти на него возможно, думается, определив суть национального сознания. Именно оно ближе всего к национальной идее.

Выяснить специфику национального сознания непросто. Один из возможных путей поведет нас к феномену нации. Отсылая читателя к литературе о нации, национальных отношениях, национальной культуре[78], ограничусь кратким комментарием. Нация (от лат. nation) – племя, народ. С древнейших времен историческими общностями людей были родоплеменные общности, народности. Дальнейшее развитие таких общностей привело в конечном итоге к современным нациям. В новое время термин «нация» употребляется в ряде европейских стран для обозначения граждан одного государства.

Вот одно из определений нации: «Нация – исторически устойчивая общность людей, сложившаяся на основе общности языка, территории, экономической жизни, а также общности форм материальной и духовной культуры»[79]. С образованием наций широко распространились теории о двух тенденциях: интернационализации национальных отношений и обособлении национальных общностей (национализм). Последнему противоречивому и сложному вопросу будет посвящена специальная глава. Сейчас же выскажу соображение о соотношении общественного сознания и национальной идеи.

Начнем с того, что «выходить» непосредственно от общественного сознания к национальной идее некорректно. «Промежуточное звено» между ними – национальное сознание. Это не безупречный методологический ход, но, на мой взгляд, возможный. Общественное сознание всеохватно. К национальному сознанию можно подходить двояко: либо иметь в виду все общественное сознание государства, либо говорить об особой грани, может быть части, общественного сознания. Считаю, что национальную идею правомерно квалифицировать как определенный срез общественного сознания.

Однако подобные рассуждения лишь предваряют более конкретный разговор. С моей точки зрения, феномен национальной идеи может выясняться в контексте и общественного сознания, и его органической, но специфической части – национального сознания. Эвристический результат эффективен и в первом, и во втором вариантах.

Итак, что же такое национальное сознание общества? Подходы к данному вопросу могут быть различными. Нам представляется возможным отметить прежде всего специфический национальный фрагмент в некоторых структурных элементах общественного сознания в целом. Коснусь соотношения теоретического и обыденного уровней общественного сознания. Вот некоторые моменты. На теоретическом уровне привлекает внимание концептуальная разработка национального сознания как неотъемлемой части общественного сознания. На обыденном уровне важен акцент на социальной психологии людей. Оставляя в стороне обобщение проблемы в целом, обратимся к судьбоносному периоду в нашей истории – Великой Отечественной войне[80].

Какие идеальные силы сплачивали народы Советского Союза, консолидируя, мобилизуя, направляя их на борьбу с германским фашизмом? Что лежало в основе мотивационной составляющей в действиях масс в этом беспрецедентном, трагическом и героическом периоде в истории России?

Не вдаваясь в неохватный спектр идей, работавших на нашу борьбу с сильнейшим и опаснейшим врагом Отечества, можно выделить самое главное и актуальное для этой темы.

На мой взгляд, в годы войны 1941–1945 годов центр тяжести идейной базы заключался не в теории, а в повседневной психологии советских людей, естественно преображенной экстремальным взрывом. Поясню мысль. До начала войны идеологическая обработка населения была, как известно, всеохватной и непрерывной. Этакий тотальный идеологический прессинг. В результате в головах, душах миллионов людей осели и относительно закрепились ложные идеи, «опредмеченные» в многочисленных теориях и концепциях. И видимо, не будет ошибкой, если сказать: лживая теоретическая обработка населения дала свои печальные последствия. Очевидно, правомерно констатировать доминанту теоретического уровня общественного сознания и обусловленного им погружения народных масс в океан лживых социокультурных ориентаций.

Конечно, и в этот период обыденное сознание функционировало, но оно не могло не быть подавленным тяжелым массивом идейной дезориентации. Одна часть населения осознанно и стихийно воспевала советскую родину («Широка страна моя родная…..»); другая часть страдала и погибала в тисках ГУЛАГа. Естественно, не исключишь и промежуточного слоя в социальной структуре советского общества, которому были не чужды сомнения и определенный скепсис в отношении насильственно насаждаемых реакционных идей.

Таким образом, в довоенный период в советском обществе в общественном сознании превалировал псевдотеоретический уровень. Строго говоря, идейный тоталитаризм (идеократия), неуклонно уводивший миллионы людей от истины, объективно не создавал условий для развития подлинно национального сознания и, соответственно, праведных национальных идей.

При этом не следует забывать, что советская идеология, насквозь пропитанная вульгарным атеизмом и жесточайшим богоборчеством, подчас намертво перекрывала движение душ и сердец к Богу. Господствовавший в стране и в общественном сознании атеизм несовместим по определению с национальным сознанием. Государственно-политические идеи, освобожденные от духовно-нравственного содержания, не несли в себе (и не могли нести) реального, достоверного, имманентного национального сознания. Советская идеология, на мой взгляд, по своей природе и по своему генезису в принципе неспособна продуцировать национальное сознание и истинные национальные идеи.

Вот некоторые из идей, лавинообразно обрушившихся на советских людей посредством жестко контролируемых СМИ: советский народ – новая историческая общность людей; советское общество – самое прогрессивное в мире, советская власть – гарант счастья и процветания не только советских людей, но и народов других стран; мировая социалистическая революция – гарант прогрессивного преобразования социальных структур; марксистско-ленинское мировоззрение – вершина научно-гуманитарного знания; построение коммунистического общества – идеал и генеральная цель смысла жизни и т. д. и т. п.

Великая Отечественная война радикально изменила ряд параметров идейной жизни советского общества. Перестройка, происшедшая в структуре общественного сознания, обусловила рельефное проявление национального сознания и национальной идеи. Суть в том, что возникшая смертельная угроза самому существованию государства объективно потребовала адекватных идей принципиально нового формата.

Основные довоенные утопии отодвинулись на периферию общественного сознания. На первый план выдвинулись идеи спасения страны. Причем эти идеи уже не основывались на давивших народ десятки лет лживых утопиях. По сути дела, впервые после 1917 года возникла подлинно национальная идеология, пробудилось подлинно национальное сознание. Родилась реальная, не прожектерская, национальная идея спасения России и ее народов.

Теоретически нужны были новые концепции подлинно национального характера, а на их разработку и проявление требовалось время, которого не было. Поэтому теоретический уровень общественного сознания утратил, с логико-исторической точки зрения, особенно в первые годы войны, свое доминирующее положение и значение.

На первый план выдвинулись важнейшие социально-психологические идеи и чувства народных масс: тревога за судьбу России, а не только Советского Союза; ненависть к захватчикам; мужественное и прозорливое осознание надвигающихся тяжелых жертв и испытаний; мобилизация духовно-нравственной энергии для борьбы и победы; невиданная ранее истинная сплоченность многих народностей; чувство любви к подлинному Отечеству – России, к ее судьбе, поставленной на грань катастрофы, и многие другие идеи и социальные чувства.

Нельзя сказать, что идеи советской власти канули в Лету. Они почти всю войну для многих оставались мотивом в жестокой, невиданной для истории России борьбе за спасение государства. Эти идеи консолидировали народ и мобилизовали сотни тысяч граждан для решения тяжелейших задач военного времени. По истечении времени эти идеи вновь девальвировались. Таким образом, в экстремальных условиях может происходить определенная деформация национальных идей.

В чем же критерий истинного национального сознания, его признаки?

Высказываясь гипотетически, оставляя читателю возможность осмысливать и дополнять изложенное. Прежде всего – о критерии. Если общественное сознание – совокупность (может быть, система) идей, теорий, воззрений, социально-психологических состояний (настроений, переживаний, чувств, социокультурных ориентаций и т. д.), выражающих жизнь общества во всех его сферах, то как быть с национальным сознанием, его сутью и местом в общественном сознании? Имеет ли национальное сознание право на относительный и самостоятельный статус в системе общественного сознания и есть ли для этого основания?

Иными словами, в чем состоит относительный критерий национального сознания? На мой взгляд, критерий должен прояснить: 1) каково своеобразие национального сознания; 2) какое место оно занимает в общественном сознании; 3) как соотносятся национальное сознание и национальная идея; 4) в чем специфика национальной идеи.

Выявлять своеобразие национального сознания правомерно, соотнося его с понятием нации, возможное определение которого давалось выше. Это территориальная, социоэтническая, языковая, социокультурная общность людей, способная самоопределяться в духовно-нравственном отношении и относительно автономизироваться для овладения признаками цивилизации. Об этих признаках речь шла во второй главе данной работы.

Сказанное позволяет заключить: критерий национального сознания состоит в его способности отразить и выразить тенденцию относительного обособления от государства и государственной политики.

И, наконец, возможная черта национального сознания прогрессивной направленности – его религиозная составляющая. Для такого национального сознания в принципе немыслим религиозный вакуум. Даже в эпохи ранних цивилизаций позитивное религиозное сознание в различных языческих вариантах являлось качественной составляющей национального сознания. И в этом важнейшее доказательство возможной обособленности национального сознания от государства и политики.

Отсюда и представление о месте национального сознания в общественном сознании. Национальное сознание и по своей природе (адекватное отражение и выражение феномена нации), и по относительному обособлению от государства и его властных структур объективно и логически не предназначено отражать все основные сферы общества (политика, экономика, мораль, искусство, право и т. д.), его государственно-политический курс, в том числе и в международных связях и отношениях.

Другое дело, что в определенных исторических условиях, тем более экстремальных, диапазон национального сознания способен к расширению и углублению. Великая Отечественная война тому пример.

Хочется пояснить отмеченную выше особенность своеобразия национального сознания – относительную обособленность его от государственной власти и властных структур. Речь идет о способностях национального сознания развиваться вне прямой связи с государственно-политической властью и приобретать относительную от нее автономию.

Одним из возможных примеров может, на мой взгляд, служить динамика национального сознания Германии после прихода к власти Гитлера (1933). До этого национальное сознание немцев находилось во власти тотального унижения – после Версаля Германия была отодвинута на периферию Европы, а немцы потеряли статус ведущей европейской нации. Национальное сознание большинства немцев пребывало в глубоком кризисе и, возможно, в ожидании социального чуда по возрождению былых высот. Представляется, что Гитлер спланировал глобальную суперреакционную стратегию Третьего рейха, опираясь прежде всего на подавленное национальное сознание немецкого народа, подспудно жаждущего реванша. Чудовищные идеи германского национал-социализма, устремленные к мировому господству арийской (немецкой) расы на основе порабощения и уничтожения многих народов мира, загипнотизировали значительную часть населения Германии.

Радикальная эволюция национального сознания Германии, хотя и инициированная властью рейха, приобрела по ряду параметров относительную самостоятельность. Это выразилось, в частности, в том, что безудержное восхваление Гитлера и фанатическое поклонение ему и его идеям реально превратилось в необузданную стихию. Властители рейха пытались управлять этой стихией, но главным образом полагались на стихийную силу. Более того, имеется достаточно оснований утверждать, что фанатичное национальное сознание немцев работало почти до конца войны, укрепляя немецкие войска в жестоких боях с Красной армией. Характерно, что сокрушительные поражения немецких войск в Сталинградской битве и после нее не поколебали национального сознания немцев и, быть может, именно этот фактор сыграл решающую роль в иллюзиях фашистской власти устоять в схватке с Россией, даже после штурма Зееловских высот и овладения ими, т. е. у самого Берлина. В оккупированных вермахтом странах Западной Европы национальное сознание оторвалось от подавленных органов власти.

Таким образом, национальное сознание в принципе относительно неподвластно государству.

Резюмируя, сформулируем три качественных признака своеобразия национального сознания: первый – адекватное отражение и выражение феномена нации; второй – относительная, а в определенных исторических условиях абсолютная обособленность от государства и его властных структур; третий – возможное «присутствие» в национальном сознании религиозного компонента, стабилизирующего прогрессивное национальное сознание.

Наконец, как соотносятся национальное сознание и национальная идея? В чем специфика последней? По-моему, здесь могут «работать» категории общего и особенного. Общее – это своеобразие национального сознания и его место в общественном сознании, о чем шла речь выше. Особенное – это те идеалы, планы, социокультурные ориентации масс и определенных персоналий, которые призваны непосредственно и реально консолидировать массы, сплачивать и мобилизовывать их для достижения, так сказать, судьбоносных целей. Эти цели могут иметь позитивный и негативный векторы.

Таким образом, следуя логике предложенных соображений, дан возможный ответ на поставленные вопросы, включая проблему специфики национальной идеи.

Возможная дефиниция: национальная идея как непосредственное выражение национального сознания и относительно самобытная часть общественного сознания – это совокупность таких идеалов, целей, планов, социокультурных и духовно-нравственных ориентаций, а также чувств, переживаний, настроений народных масс и определенных персоналий, которые способны консолидировать нацию и ее народы, мобилизовать их либо на противодействие силам зла и разрушения, угрожающим судьбе нации, либо на поддержку, укрепление и успешную реализацию прогрессивных целей по совершенствованию и самоопределению нации как перспективной цивилизации.

Сказанное позволяет выделить некоторые функции национальной идеи: консолидирующая, мобилизационная, социально-ориентационная, социокультурная, цивилизационная, социально-психологическая, духовно-нравственная.

Консолидирующая функция призвана сплачивать народ, объединять его социальные слои и группы, особенно на крутых поворотах истории. Основной смысл мобилизационной функции – зарядить сплоченных людей энергией порыва и устремленности к реализации социальных целей и личностных потенций. Социально-ориентационная функция должна решать весьма сложные задачи – развивать у людей понимание обстановки и характера надвигающихся угроз либо прогрессивных и перспективных идеалов. Социокультурная функция состоит в раскрепощении импульсов, направленных на овладение теми стратегическими целями, а также знаниями и духовными ценностями, без которых сложную, подчас экстремальную ситуацию не разрешить. Цивилизационная функция направлена на восприятие массами национальной идеи, устремленной к цивилизационному совершенствованию национального бытия и национального сознания. Что же касается социально-психологической функции, то перед ней открываются сложные просторы обыденного сознания многих людей, весьма разнородных по своим психологическим состояниям. В этом случае национальная идея обращена в первую очередь к чувствам людей, их эмоционально-рассудочным состояниям, переживаниям и подчас подсознательным импульсам. От этого, как свидетельствует история, непосредственно и напрямую зависела судьба нации на ее крутом повороте.

О духовно-нравственной функции нужно сказать особо. Духовнонравственная функция национальной идеи призвана развивать «высший регистр» бытия людей, поставленных в исключительные условия жизни и борьбы. Если речь идет о природных катаклизмах или волне социального насилия, национальная идея должна вызывать у людей духовный порыв. Яркий пример реализации указанной функции – «отдать жизнь за други своя». В годы Великой Отечественной войны глубинная мотивация отдать жизнь «за други своя» подчас заключалась в христианской вере и православном мировоззрении. Опыт войны, участником которой довелось быть автору, свидетельствует и об обретении веры в Бога не только до, но и в ходе сражений. В таких случаях участие в смертельно опасных ситуациях было духовно осознанным и необратимым. Духовно-нравственный порыв многократно служил успешному выполнению боевых задач даже в безнадежных ситуациях. В художественной литературе это получило яркое отражение, например в романах Виктора Астафьева «Прокляты и убиты», Василя Быкова «Мертвым не больно».

Поскольку выше упоминалось о различных векторах в содержании национальных идей, вправе предположить существование в истории человечества социально значимых идей не только прогрессивной, но и реакционной направленности. Если это так, а сомнений на сей счет, с моей точки зрения, быть не должно, закономерен немаловажный вопрос: возможно ли наделить статусом национальной идеи те из них, которые в своем содержании заключали реакционную направленность целей и задач?

Как определить характер национальной идеи: прогрессивна она или реакционна? Один из устоявшихся приемов – анализ генеральной цели, носителем которой выступают те или иные субъекты национальной идеи. Однако выявить характер национальной идеи только на этом основании подчас сложно. Цели могут ставиться весьма привлекательные, но ход их реализации порой сводит прогрессивное начало на нет. Конечно, важен результат действия национальной идеи, в этом нет сомнения. И все же следует искать дополнительные и, видимо, более надежные основания.

Представляется эффективным анализ в каждом конкретном случае соотношения функций национальной идеи.

Поясню сказанное. Соотношение выделенных выше функций весьма вариативно. Здесь работают свои критерии. В частности степень развитости и зрелости той или иной функции. Например, национальная идея защиты Отечества перед угрозой его возможного порабощения или уничтожения поднимает на поверхность консолидирующую и мобилизационную функции. Но это не означает однозначного развития социокультурной функции. Для взлета последней необходим достаточно высокий уровень зрелости интеллекта у лидирующих субъектов национальной идеи.

Возможен и другой пример. Социально-психологическая функция, как упоминалось, поворачивает национальную идею к чувствам многих людей, их эмоциям и переживаниям, мобилизующим людей на решение задач в экстремальных условиях. Однако итоговый социально-политический результат может оказаться невысоким, если лидирующие субъекты национальной идеи оказались неспособными сплотить нацию или ее часть и вооружить народ правильной социальной ориентацией и поднять его на должный социокультурный уровень.

И еще. Большинство функций могут быть развитыми, однако национальная идея не дает решения сложившихся острых проблем, выпавших на долю нации. Причина – слабая выраженность или даже отсутствие действия духовно-нравственной функции. Без духовного окормления ни одна функция не может эффективно и позитивно работать. К сожалению, эту причину часто или не видят, или не придают ей должного значения, или просто игнорируют. Атеистический менталитет погубил множество национальных идей в истории человечества. Сказанное не относится к отдельным историческим вариантам, когда бездуховные национальные идеи стимулировали определенные слои и группы населения для достижения не только реакционных, но и прогрессивных социальных целей и задач.

Однако вернусь к поставленному выше вопросу: можно ли наделить статусом национальной идеи ту, которая в своем содержании заключает реакционную направленность целей и задач? На наш взгляд, статус национальной идеи должен быть адекватен прогрессивной направленности ее содержания и гармоническому взаимодействию функций. Только в таком варианте национальная идея способна сплотить и мобилизовать значительную часть народа для успешного решения стратегических национальных задач. Неадекватность содержания идеи цивилизационному прогрессу не позволяет, на мой взгляд, наделять ее статусом национальной идеи. Здесь другой статус – антинациональная, или псевдо-национальная, или неполноценная, т. е. недостаточно развитая, идеи.

Перейду к проблеме типологии национальной идеи. Методологическая предпосылка – цивилизационный подход к философии истории человечества объективно исключает единое представление о национальной идее. Многообразие типов цивилизаций объективно предполагает вариативность национальных идей, т. е. их типологии.

Обратимся к типологической дифференциации национальной идеи. Основанием для этого могут быть следующие социально-исторические факторы: во-первых, пространственные и временные параметры функционирования тех или иных национальных идей; во-вторых, диапазон охвата действиями национальной идеи генезиса нации (страны); в-третьих, глубина проникновения национальной идеи в основные сферы жизни общества; в-четвертых, сохранение стабильности влияния национальной идеи на поступательное развитие общества, сохранение ее главных животворящих импульсов вопреки регрессивным поворотам в судьбе нации, страны.

Руководствуясь представленными факторами, следует выделить следующие типы национальных идей:

– локальная национальная идея;

– национально-историческая идея;

– интегральная национальная идея.

Рассмотрим каждую из них.

Локальная национальная идея относительно ограничена временными и пространственными рамками. Ее функции имеют временной предел, т. е. они способны консолидировать и мобилизовывать население страны или нации исторически ограниченное время по отношению к истории той или иной цивилизации. Последняя стихийно или целенаправленно (силами субъектов национальной идеи) ограничивает действие функций во временном диапазоне, который может охватывать подчас значительные временные границы истории, не претендуя, однако, на национально-исторические глубины.

Ограничение временных параметров действия национальной идеи может также детерминироваться либо относительным исчерпанием целей и задач, либо внезапным поворотом природных или социальных обстоятельств.

Локальная национальная идея не ставит в принципе «исторически-сквозных» целей. Ее действие ограничивается временными и пространственными условиями. Локальная идея не претендует на территориальный охват нации или страны. Она, как правило, ограничивается либо частью нации, страны, либо их естественными или искусственными внутренними, быть может, временными границами.

Локальная национальная идея далека от первичного генезиса нации, который может обладать лишь опосредованной связью, а во многих случаях не имеет ее. Наконец, локальная идея не в состоянии охватить все основные сферы общества, в ее ведении могут быть лишь отдельные, хотя весьма значимые, сферы. Кроме того, национальная идея по большому счету неправомочна радикально повлиять на относительно сложившийся профиль нации, т. е. она не преследует цели сменить общественный строй.

Локальных национальных идей в истории человечества было великое множество. Вот лишь несколько примеров из европейской и русской истории, не проникая в исторические глубины.

Яркий пример, на мой взгляд, предложила Франция вскоре после окончания Второй мировой войны. Здесь возымел решающее значение субъективный фактор. Личность генерала Шарля де Голля не случайно вошла в историю французской нации со статусом национального героя. Именно ему принадлежит пальма первенства в инициировании и конструировании «двухступенчатой» национальной идеи, сплотившей народ и возродившей Францию чуть ли не из пепла вскоре после разгрома фашистской Германии и окончания Второй мировой войны.

Франция, без преувеличения, погибала от двух «синдромов». Первый – затянувшаяся мучительная и безысходная война с Алжиром, которая являлась не только унизительной для великой европейской нации, но и, как известно, бесперспективной в плане ее завершения. При этом массовая гибель французов и алжирцев ложилась тяжким бременем на обе страны[81]. Второй – демографический кризис, грозивший исчезновением французской нации. Национальная идея тех времен, воплощаемая Ш. де Голлем, сложилась под воздействием грозных, даже смертельных для послевоенной Франции обстоятельств. Однако подобные обстоятельства, как свидетельствует история, далеко не всегда воплощаются в адекватном личностном факторе. С именем де Голля органично связаны и конструктивное формулирование национальной идеи, и ее притягательная сила для французов. Сплоченный и мобилизованный народ воспринял экстремальные меры, предложенные французским лидером и его единомышленниками, как спасительные для отечества. Меры, разработанные для преодоления алжирского «синдрома» и спасения страны от демографической бесперспективности, были радикальные и крутые[82].

Итог поражает своими результатами и исторически рекордными сроками их достижения. Война с Алжиром была прекращена ценой тяжелых для Франции материальных затрат (контрибуция Алжиру) и унизительным для европейской державы инициативным компромиссом. Однако Франция быстро встала на ноги и заняла достойное место в европейском сообществе.

Остается подчеркнуть, что французская национальная идея объективно оказалась ограниченной временными и пространственными рамками и при всем своем значении для послевоенного развития страны все же не могла претендовать на глубинные и всеохватные исторические масштабы. Она (национальная идея) не вошла в исторический генезис французской нации на многих драматических этапах ее истории. Поэтому мы и квалифицируем ее как локальную национальную идею.

Другой пример, также, с моей точки зрения, убедительный, относится к Соединенным Штатам Америки. В начале 30-х годов тяжелейший универсальный (не только экономический) кризис поразил США наряду с другими странами. Как свидетельствуют литературные источники, кризис нанес мощный удар по Америке – развитие страны приостановилось, возникла реальная угроза деградации американской нации[83].

Здесь, как и во Франции, национальная идея спасения страны и народа объективно потребовала сильной, популярной, выдающейся личности. Франклин Делано Рузвельт талантливо и результативно воплотил в национальной идее, провозглашенной им и поддержанной народом, конструктивные пути и меры укрепления страны. Такого мощного сплочения части нации (Север) Америка не знала со времен войны Севера и Юга. Результат действия национальной идеи Рузвельта оказался столь же поразительным, как и во Франции. К концу 30-х годов США вошли в разряд стран, претендующих на ведущие позиции в мировой экономике и политике[84].

Американская национальная идея оказалась относительно ограниченной во времени и пространстве, она не охватила всю историю страны, ее уникальный генезис, исторические перевалы и основные историко-национальные ретроспективы и перспективы. Эту национальную идею мы также квалифицируем как локальную.

История России также несвободна от локальных идей. Коснемся одной из них. С распадом древнерусского государства (X–XIII вв.) на самостоятельные княжества начинается период феодальной раздробленности[85]. С конца XII века активизировались немецкие рыцари, объединенные в духовные рыцарские ордена. Их цель – распространение католицизма среди языческих племен. Ослабление Древней Руси благоприятствовало достижению этой цели. Пропаганда католичества словом была подкреплена огнем и мечом, она беспощадно ломала жизненный уклад и вызывала сопротивление.

Папа Римский призвал в 1198 году к крестовому походу. После непродолжительной, но кровопролитной войны с местными племенами немецкие крестоносцы и купцы в 1201 году основали в устье Двины крепость Ригу. На следующий год здесь был учрежден орден рыцарей-меченосцев. Несколько позднее в устье Вислы появился Тевтонский орден, которому Папа Римский и германский император обещали пожаловать все прибалтийские земли, отвоеванные у язычников. После этого влияние Ливонского ордена (объединенные ордена меченосцев с Тевтонским орденом) возросло, продвижение его на восток привело к столкновениям с новгородцами[86].

Все это заставило новгородцев с оружием в руках встать на защиту своей земли. Тем более что в борьбу вмешались шведские и датские рыцари, совершавшие набеги на южное побережье Прибалтики.

Смысл национальной идеи, воплощаемой князем Александром Ярославичем, позже получившим прозвище Невский (1220–1263), заключался в том, что святой благоверный князь одним из первых увидел Промысел Божий в отношении судьбы России. Великий воин и дипломат, молитвенник и строитель земли русской был истинно христианским правителем, глубоко страдавшим о народных судьбах. Господь наделил его мудростью и государственным мышлением, столь необходимым в трагическую эпоху жизни Руси.

Трагизм эпохи (может быть, самое трудное время в истории Руси) заключался в уникальном сплетении почти непреодолимых угроз: с востока шла лавина монгольских орд, сметавших все на своем пути; с запада надвигались германские рыцарские полчища крестоносцев; в 1240 году шведский король послал против Новгорода большое войско, войдя на кораблях в Неву[87].

Немецкие рыцари зимой 1242 года захватили Псков. Святой князь Александр, выступив в поход, освободил Псков, а весной 1242 года дал Тевтонскому ордену решительное сражение, разгромив рыцарей на льду Чудского озера. Историческое значение Ледового побоища состояло в том, что удалось остановить вооруженным путем реализацию генеральной цели крестоносцев – уничтожение православной веры, убиение самой души русского народа, обращение его в веру католическую – латинскую[88].

В 1248 году была предпринята попытка навязать католичество Руси без войны. Князя Александра пытались соблазнить унией, которая на самом деле означала отказ от православия. В ответ святой князь написал о верности русских Христовой церкви и вере Семи Вселенских Соборов: «Сии все добре сведаем, а от вас учения не приемлем»[89].

После этого западные христиане вновь взялись за оружие. Святой Александр отражает ряд агрессивных акций. В 1253 году сокрушен очередной немецкий набег на Псков; в 1254-м заключен договор о мирных границах с Норвегией; в 1256-м совершен поход в финскую землю[90].

Сказанное позволяет сделать обобщающий вывод: представляемая локальная национальная идея весьма своеобразна. Ее локальность относительна[91]. Достигнув кульминации в годы княжения святого Александра Невского, она резонировала и в последующие годы. Здесь важно подчеркнуть, что князем Александром руководила важнейшая идея сохранить в тяжелейших условиях неприкосновенность православия на Руси; преодолеть опаснейшую тенденцию (возможно, самое страшное для православной Руси) братоубийственной вражды многих русских правителей. Под суровой властью орды каждый из них боролся за свою власть и честь. Наконец, именно при святом Александре Невском была заложена и реализована идея сдерживания давления Золотой Орды на Русь. Святой русский князь, обладая сильным аналитическим и прогностическим умом, осознал невозможность сопротивления полумиллионному войску монголов. Четырежды, рискуя жизнью, он посетил Орду, добившись изменения самого характера отношений между Ордой и Русью. В 1262 году при Берки-Хане произошло соединение русских и монголо-татарских земель и народов, что обусловило создание в перспективе будущего многонационального Российского государства[92].

Правомерно выделить и локальную национальную идею, воплощенную святым благоверным князем Дмитрием Донским (1350–1389).

В исторической литературе с именем Дмитрия Донского связывают чаще всего сражение 8 сентября 1380 года, закончившееся поражением Мамая. Этому сражению предшествовало возрастание самостоятельности Руси в отношениях с Ордой. Значительную роль в этом сыграла Русская Православная Церковь, поддерживающая объединение русских земель и национальную борьбу за независимость. По сути дела, Дмитрий Иванович, потомок Ивана Калиты (1325–1340), продолжая дело святого Александра Невского, сосредоточил свои усилия на реализации основных национальных идей: борьба за независимость Руси от Орды; усиление Московского княжества; объединение русских земель вокруг Москвы.

Дмитрий Донской княжил тридцать лет. Его авторитет полководца, победы над ордынцами сплотили многие русские княжества и мобилизовали значительные слои русского народа на укрепление отечества. На Куликовом поле полки из разных городов почувствовали себя единым народом, собравшимся на битву за свободу и независимость Руси и Москвы.

Таким образом, локальная национальная идея, воплощенная святым великим князем Дмитрием Донским, имела также относительную пространственно-временную и содержательную ограниченность и включала в свое содержание богатую палитру перспективных, существенных и значимых для Руси идей.

Завершая вопрос о локальной национальной идее в России, напомню кратко еще о двух исторических событиях, поставивших страну на грань глубокого кризиса, из которого она была выведена яркими национальными идеями, значимость которых, хотя они и носили относительно локальный характер, невозможно переоценить.

Отсылая читателя к исторической литературе, высвечу вначале, в соответствии с творческим замыслом, суть одного из событий[93]. На рубеже XVI–XVII веков Россия переживала кризис, который по глубине и масштабу можно определить как системный, ибо он охватил основные сферы жизни и явился причиной Смуты. Экономический кризис был связан с последствиями Ливонской войны и внутренней политикой Ивана IV. Он обусловил усиление крепостничества, что, в свою очередь, детерминировало социальную напряженность в крестьянских массах. Кризис распространился и на дворянство, не удовлетворенное своим материальным и служебным положением.

Смута оказалась подогретой и политическими факторами. Пожалуй, главной причиной ее правомерно считать неразрешенные противоречия в государстве, которое перестало быть собранием удельных княжеств, но еще не превратилось в сплоченный социокультурный монолит. В Смуте эти противоречия резко обострились. В сложившейся ситуации лишь сильная легитимная власть была способна если не снять, то хотя бы смягчить их. Но эта власть в лице Бориса Годунова и его последователей все более слабела и теряла рычаги управления.

И, наконец, «духовные скрепы общества», по определению В. О. Ключевского, в годы царствования Ивана Грозного были расшатаны, что стало важнейшим проявлением национального кризиса. Насилие было возведено в норму. Таким образом, «смута – печальный итог века…..»

Страна находилась на краю гибели[94]. В этом трагическом хаосе «безгосударева времени» огромную роль сыграла Русская Православная Церковь, ее деятели, прежде всего патриарх Гермоген и настоятель Троице-Сергиева монастыря.

Весьма характерно и значимо выдвижение и обоснование именно Церковью, патриархом Гермогеном, национальной идеи защиты православия и восстановления православного царства. Вокруг этой идеи началась консолидация общества. Не будет ошибкой наделить эту идею рядом зарождавшихся и развивавшихся функций: мобилизационной, социально-ориентационной, духовно-нравственной. Идея защиты православия сплотила уставший от хаоса и дезорганизации народ, который взял инициативу восстановления государственности и изгнания интервентов в свои руки.

Не будет преувеличением отметить особое место церкви и выдвинутых ею идей в возникновении национально-освободительного движения. Решающую роль в национально-освободительном движении сыграла земщина. В 1610–1611 годах земские миры стали организующей, консолидирующей и вдохновляющей силой при создании всенародного ополчения, вначале первого, а затем и второго[95].

Вопрос о типологии национальной идеи будет продолжен. Ведь в составе типов национальной идеи помимо локальной мы выделили национально-историческую и интегральную идеи. Однако здесь их рассматривать нецелесообразно. Логика намеченного анализа подсказывает более продуктивный путь: и национально-историческая, и интегральная идеи наиболее органично вписываются в контекст проблемы русской идеи как национально-исторические идеи России. Предметно об интегральной идее – в последующих главах.

Глава V

Феномен национализма, характер его соотношения c проблемой национальной идеи

Национализм как социокультурное явление органично вписан в общественное сознание и в общественное бытие. Этот интегральный феномен всеохватный и всепроникающий, по природе своей спорный, практически постоянно лихорадит общество. Бесспорных явлений в принципе, видимо, не бывает в мире земном. Однако по накалу страстей и превалированию аксиологических негаций феномен национализма не имеет себе равных.

Начать с того, что феномен национализма недостаточно изучен[96]. Не без основания протоиерей Владислав Свешников поясняет: «Для христианского строгого и глубокого сознания, в общем, было достаточно Слова Апостола Павла о том, что во Христе Иисусе "нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного"» (Кол 3. 11)[97].

Однако причина относительного «невнимания» христианского богословия к феномену национализма имеет и другое обоснование. И. А. Ильин в книге «Путь духовного обновления» воспроизводит против позитивного восприятия национализма аргументы двоякого рода.

Во-первых, против национализма, «деления человечества на различные "родины" и "отечества"» выступают некоторые христиане, руководствующиеся рядом чисто религиозных соображений. Так, христианская любовь, по их мнению, учит видеть брата в каждом человеке и признавать независимо от национальной принадлежности «…свое вселенское братство. А это означает, что христианин рожден быть гражданином вселенной». Более того, «патриотизм и национализм решительно несовместимы с духом христианства»[98].

Жестко разделяет патриотизм и национализм Д. С. Лихачев. Патриотизм, утверждает он, «…это даже не чувство, это важнейшая сторона личной и общественной культуры духа, когда человек и весь народ поднимаются над самими собой и ставят себе сверхличные цели». Что же касается национализма, то «…это самое тяжелое из несчастий человеческого рода <.> как и всякое зло, оно скрывается, живет во тьме и только делает вид, что порождено любовью к своей стране. А порождено оно на самом деле злобой, ненавистью к другим народам…»[99] Это проявление слабости, а не силы нации. Как правило, лишь слабые народы поражены национализмом, они пытаются найти опору в националистических страстях и идеях[100].

Во-вторых, продолжает Ильин, наряду с такими христианами, рассуждающими, быть может, искренне, но поверхностно, имеется «…множество людей, которые подтачивают начала "родины" и "национализма" из побуждений нигилистических. Одни из них считают принцип национал-патриотизма "устаревшим" и "реакционным", другие – "вредным и нетерпимым предрассудком". И все это под лозунгом и прикрытием интернационализма, захватывающего в течение XIX и XX веков все более широкие круги»[101].

Если выйти за рамки христианского богословия, то предстанут картины не просто относительного невнимания к проблеме национализма, но многообразные формы его извращения и злобного отрицания. Как отмечается в литературе, в кризисные времена в межнациональных отношениях национализм способен облачаться в «параноидные и психопатические» одежды и даже становиться определяющим фактором в жизни народов[102].

Видимо, правомерно констатировать реальность «кризисных времен» в периоды распада давно сложившихся социальных систем. В наше время беспрецедентный распад явился миру в Югославии и СССР. Он имел и имеет место в некоторых странах Латинской Америки и Азиатского региона. И в этой связи возникновение патологических форм национализма неслучайно. Одна из таких форм – национальная ненависть, безнравственная и разрушительная.

Переводя указанную патологию в конкретные данные, мы бы сочли актуальным обратить внимание читателя на иррациональную ненависть к русским с одновременным стремлением ненавистников к своему, подчас примитивному и авантюрному, национально-государственному самоопределению. Достаточно привести пример прибалтийского национализма, пронизанного национальным эгоизмом и циничным забвением того положительного вклада России (была и отрицательная симптоматика), который исторически споспешествовал самобытному развитию прибалтийских государств. Тенденции антируссизма хорошо известны и в связи с социально-политическими действиями руководства Грузии и Украины.

И здесь следует напомнить о первичных корнях антируссизма. Это тем более важно, что типология национализма, столь остро актуальная для многонациональной России, сосредоточивается и фокусируется именно на русскости. Не случайно именно русский национализм стал объектом пристального внимания русской религиозной философии XIX–XX веков, чему будет посвящен специальный разговор.

Акцент на ненависти к русским может восприниматься как нечто относительно инородное к феномену национализма в принципе. Почему не ненависть к англичанам, французам, немцам, народам и народностям Азии, Африки, Латинской Америки? Естественно, у кого-то и где-то национальная ненависть может иметь и имеет место. Некоторые авторы, анализируя кризисные ситуации в мире, отмечают не меньше десятка наиболее существенных разновидностей национальной ненависти.

«Огромный ореол национальных ненавистей представляет собой мусульманский котел, в котором непрестанно варятся необыкновенно страшные варева, что определяется национальными темпераментами, но еще больше – исламскими религиозными особенностями. Отчасти спровоцированные мусульманским фактором в мире действуют… армянский, сербский, испанский и другие национализмы, в первую голову – еврейский, в котором пороки ложного национализма выражены подчас весьма рельефно»[103].

Итак, что же актуализирует вопрос о ненависти к русским? В чем ее социокультурные и, быть может, генетические корни? Более того, корни ли это? Нет ли здесь причин иного характера, например социально-политических и историко-конъюнктурных? Кому и зачем потребовалось в определенных условиях разжигание ненависти к русским? Каковы глубинные конкретные связи ненависти к русским с проблемой национализма вообще, его типологией и вопросом о национальной идее в частности? И, наконец, аспект чрезвычайной важности. Проблема национальной идеи объективно-логически выходит к раскрытию сущности, специфики и содержания русской национально-исторической идеи. Ей будет отведен специальный раздел. Сейчас же скажу о животрепещущем для искомого фрагмента соображении.

Рассматриваемый контекст по ряду параметров с необходимостью предполагает прогностическую исследовательскую перспективу. Предстоящий «выход» на русскую идею имманентно включит в анализ, в философско-историческом и религиозном аспектах, ряд критериальных для содержательной структуры русской идеи компонентов: смысл существования России в мире и ее место в системе мировых цивилизаций; историческая миссия России; роль русского народа в исторической реализации названных компонентов; национально-психологические черты русского народа как государственно-образующей нации; общность исторической судьбы русского народа и других народов России; социально-генетические «механизмы» синтеза славян и «туранских» народов[104]; русский народ как уникальная многонародная нация; русский народ как главная сила в противодействии многочисленным недругам России. И важнейшее – русский народ как основной субъект русской идеи и православно-христианского мировоззрения.

После сказанного очевидно следующее резюме. Ненависть к русским – это, во-первых, непонимание и незнание России и, более того, враждебная исторически стабильная неприязнь не только к русским, но и к России в целом; во-вторых, ненависть к русским олицетворяет определенные социальные силы в различных регионах мира, более всего в Западной Европе и США; в-третьих, ненависть к русским – свидетельство подчас скрытого страха перед русскими и Россией, обусловленного извращенной и тенденциозной интерпретацией истории России; в-четвертых, ненависть к русским подпитана исторически беспрецедентным «парадоксом»: неспособностью сломить и подавить Россию и русских враждебными силами – монголами, шведами, рыцарскими орденами, поляками, литовцами, французами под водительством гениального полководца Наполеона Бонапарта, германским фашизмом, поработившим Европу, оснащенным новейшим оружием, бросившим на Россию сильнейшую в историческом диапазоне армию; в-пятых, ненависть к русским детерминирована, как бы и кем бы это ни оспаривалось, статусом России как Третьего Рима. Не вдаваясь в подробности, подчеркну: концепция и даже только идея «Москва – Третий Рим» сосредоточила «навечно» не имперские претензии России (не будем полемизировать с впавшими в опасное заблуждение)[105], а нечто великое, направленное на спасение России и мира, на духовно-нравственное бытие, конкретнее – на всеохватное (всемирное) торжество православного христианства[106].

Замечу еще, «Москва – Третий Рим» как плодотворная духовная идея «работает» и собственно на Россию. Имеется в виду как духовное возвышение самой России, так и преодоление, по милости Божией, ее грехов и слабостей, которых, по выражению А. С. Хомякова, «так много пролегло».

В этой связи позволю себе высказать сожаление и пожелание. Сожаление в том, что интерпретаторы концепции «Москва – Третий Рим» как будто забыли о ее внутренней функции, сосредоточив все свое внимание, позитивное или негативное, на внешнемировом резонансе этой идеи и концепции.

Отсюда и наше пожелание – разработать, проанализировать специфику внутрироссийского «полета» названной идеи и концепции. Взаимосвязь внешнего и внутреннего аспектов этой прекрасной идеи и концепции не только восстановит доброе имя старца Псковского Елиазарова монастыря Филофея, но и послужит полезным уроком для скептиков.

В связи с упоминанием о скептиках важно остановиться на тех спекуляциях о «Москве – Третьем Риме», которыми активно подпитывается ненависть к русским. Миф о «филофействе» как программе «русского и советского империализма» до сих пор отражает лживое, исторически извращенное представление о России в современной либерально-западнической литературе[107].

Напомню, что в России концепция Третьего Рима впервые сформулирована в 1523–1524 годах в посланиях старца и игумена Елиазаровского монастыря Филофея (около 1465–1542). Суть ее изложена в трех посланиях: к великому князю Василию III (15051533); дьяку великого князя Михаилу Григорьевичу Мисюрю-Мунехину; царю Ивану IV[108]. В переводе со старославянского одно из умозаключений звучит так: «Ведь два Рима пали, а третий стоит, а четвертому и не бывать»[109].

Концепция, сформулированная в 1523–1524 годах в сочинениях эпистолярного жанра, была изложена в официальном документе 1589 года – в Уложенной грамоте Московского Священного Собора с участием Константинопольского Патриарха Иеремии и греческого духовенства, когда учреждался Московский патриархат. В этой связи важное уточнение дает Н. В. Синицына в своем фундаментальном труде: «"Третьим Римом" именовалась не Москва, а "Великая Россия" в целом – царство»[110]. Синицына подчеркивает, что это свидетельствует о связи концепции с событиями церковной истории, о неразделимости судеб «священства» и «царства», о чисто религиозной доминанте концептуальной идеологии[111].

Между тем, широкое распространение в современных условиях получили два ложных тезиса, не подкрепленных ни источниковедчески, ни историографически: первый – оценка идеи Третьего Рима как официальной государственной доктрины; второй – подмена понятием Второго Рима, т. е. сведение концепции Филофея к «византийскому наследию»[112].

Оба тезиса не выдерживают никакой критики. Достаточно привести суждения Филофея, обращенные к Василию III: «Един ты, во всей поднебесной христианам царь… Вся царства православные христианские веры снидошася в твое едино царство»[113]. Вывод очевиден: Россия – последнее прибежище православия, но никак не всемирная империя, и если погибнет Москва, то погибнет православие в мире, и русские люди уже одни будут виноваты в этой гибели[114].

В одном из посланий Филофея несколько строк о Третьем Риме являются лишь частью текста, озаглавленного «Послание великому князю Василию, в нем же об исправлении крестного знамения и о содомском блуде». Ясно таким образом, что прямой целью обращения был призыв не к мировому господству, а к устроению внутрицерковных дел и поддержанию христианской нравственности. Послание убеждает князя, поскольку он единственный православный царь, осознать свою ответственность за все грехи и пороки и взять на себя в полной мере заботу об охране благочестия. В этом тексте осуждение содомского греха и борьба с ним занимают Филофея больше, чем учение о Третьем Риме. Тирада о Риме приведена лишь в конце («малая некая словеса изречем о нынешнем православном царствии») только для того, чтобы сказать: «Сего ради подобает тебе, о царю, содержати царство твое со страхом Божиим»[115].

Чем же обусловлен столь жесткий акцент на ненависти к русским в связи с концепцией «Москва – Третий Рим»? Казалось бы, прямая идентификация неочевидна. И тем не менее и в сегодняшней России и на Западе выстреливаются «гневные стрелы» против русских, направленные на якобы глубинные исторические корни русской и российской неблагонадежности и, более того, на идущую от России военно-политическую и социокультурную опасность для мирового сообщества. Ведь они квалифицируют теорию Третьего Рима как политическую доктрину российской экспансии.

Наряду с вышесказанным будет предложен обвинителям и ненавистникам русских и России веский исторический контраргумент. Дело в том, что об идее и концепции «Третьего Рима» многие столетия после жизни Филофея было мало кому известно. Отсюда следует, что инкриминировать этой идее и концепции чуть ли не ведущий мотив экспансионистской политики русских царей и императоров исторически безосновательно. Тем, кто усматривает в посланиях Филофея империалистическое завещание царизму, следовало бы вспомнить ряд исторических фактов. Послание о «Третьем Риме» практически до XIX века было неизвестно, и нет никаких свидетельств о том, что русские цари знали о нем или как-то реагировали на него. При этом, конечно, духовная жизнь России шла своим чередом под эгидой Русской Православной Церкви. Однако в глубинах православного учения конкретные ссылки на концепцию о «Третьем Риме» мы вряд ли найдем, хотя «духовное зрение» Филофея, несомненно, совпадало с духом православных христиан в последующих после его жизни временах.

В XVIII и первой половине XIX века память о Филофее совершенно изгладилась: ни Н. М. Карамзин, ни митрополит Евгений Болховитинов – автор словаря о писателях духовного чина – не упоминают ни его имени, ни его конкретного сочинения. Имя Филофея стало известно в 1846 году из первого тома «Дополнений к Актам Историческим», где напечатано послание Филофея к дьяку Мунехину-Мисюрю; остальные его писания стали появляться в конце 50-х и в 60-х годах XIX столетия. В «Православном собеседнике» после этих публикаций на псковского старца обратили внимание А. Н. Пыпин, С. М. Соловьев, Е. Е. Голубинский, В. О. Ключевский[116] и другие мыслители.

Кратко резюмируя представленный фрагмент, скажем так:

А. Ненависть к русским растворена в исторической неприязни к России. Невозможно не вспомнить поразительный обобщающий прогноз И. А. Ильина: «…. Запад нас не знает, но особенности наши признает; в чем эти особенности – не знает, в нашей истории и в нашей культуре не разбирается; но о нас, о России, о ее народе, его судьбе – судит, рассуждает и за нас и без нас решает»[117].

Ильин подчеркивает, что неумно ждать доброжелательства от неприятелей. «Им, – пишет он, – нужна слабая Россия, изнемогающая в смутах и в расчленении. Им нужна Россия безвольная, погруженная в несущественные и нескончаемые партийные распри, вечно застревающая в разногласии и многоволении, не способная ни оздоровить свои финансы, ни провести военный бюджет. Им нужна Россия с убывающим народонаселением…»[118]

Комментарии здесь излишни.

Б. В развитие суждений И. А. Ильина обратим свой взор к современным искателям негативных исторических корней России. Конечно, наиболее рьяные «негативисты» обосновались на Западе, о чем и предупреждал И. А. Ильин. Однако и в нашем Отечестве имеются подобные субъекты. Можно было о них не упоминать, если бы они не преподносили свою неприязнь к русским коварно опосредованно, именно через невежественно-оскорбительное отношение к русской идее. При чтении работ некоторых из них создается впечатление о недоосмыслении этими господами важнейшей исторической парадигмы. Она как минимум в двух вещах: в национально-исторической идее России (о чем далее в специальном разделе) и в исторически беспрецедентном единстве России и русской идеи.

А вот как рассуждают упомянутые выше «мыслители». О. Р. Лацис: «Мы не знаем, что такое русская идея»[119]. Д. В. Драгунский: «Когда говорят о русской идее, у меня по коже пробивает легкий мороз»[120]. Нечто подобное говорит и В. Хорос[121].

Наряду с отрицательным отношением части христиан к национализму и невежественным отношением к данному феномену некоторых наших соотечественников на Западе имеет место несколько иной подход к России и русским. Однако во всех подходах, за исключением заблуждений части христиан, заложена грозящая России и русским «мина замедленного действия».

Поэтому, как справедливо подчеркивает Н. А. Нарочницкая, «рассмотрение ключевых стереотипов в оценке русской истории совершенно необходимо, как и уяснение тех философско-методологических основ, которые в равной мере питают отношение к отдельному прошлому России и к ее сегодняшнему выбору»[122].

И здесь необходимо оговорить как минимум два положения. Во-первых, ненависть к русским и к России обусловлена не столько поисками ее исторических грехов, о которых глубже, достовернее и честнее писали русские мыслители[123], сколько плохо скрываемой злобой, вызванной военно-политическими, социально-историческими и духовно-нравственными взлетами России.

Выше об этом уже написано. Сейчас же приведу некоторые иллюстрации, в которых наряду с тенденциозным извращением российской истории проглядывает плохо скрываемая зависть к историческим фактам несгибаемости русских. Во всех случаях острие искажений русской истории направлено в одну системную генеральную цель – ослабить Россию, оправдать антироссийские военно-политические акции и в конечном счете сломать российский «барьер» на пути к американскому глобализму.

Обратимся к персоналиям, ограничившись некоторыми широко известными на Западе авторами, выражающими нигилизм к России и русским.

А. Янов, некогда подвизавшийся в журналистике в Советском Союзе, издал весьма значительным тиражом книгу «Русская идея и 2000 год» (Нью-Йорк, 1988). Больше всего Янова раздражают моменты величия России, а не поражения. Он задает иррациональные для него вопросы: а) почему после Первой мировой войны Россия оказалась единственной континентальной империей, которая в итоге не распалась, а консолидировалась в новой форме? б) почему после Второй мировой войны она, истощенная до предела, опять не развалилась, а обрела еще большее могущество?[124]

Ответы на эти вопросы он ищет в русской истории, проявляя к ней глубокую неприязнь, ибо она (русская история), по Янову, сама дает ответ, как он пишет, «сокрушительный для логики либералов», т. е. доказывает, что Россия не есть неудачник западной истории, а мощная альтернатива ей.

Но вывод Янова может показаться парадоксальным, хотя и адекватным его глубинной ненависти к России: «Автократия замкнула Россию в своего рода исторической ловушке, из которой она не может, как свидетельствует все ее прошлое, выбраться самостоятельно – без интеллектуальной и политической поддержки мирового сообщества»[125].

А далее логическое для ярого недруга России умозаключение: «Россия представляет чудовищную угрозу мирной европейской либеральной цивилизации, так как в отличие от той всегда имеет грандиозные, ни с кем не сравнимые экспансионистские планы и идеи мирового государства». «Не может быть мира без политической модернизации России», – глаголет Янов[126].

Но Янов не одинок. Быть может, еще большая неприязнь к России, а стало быть и к русским, звучит в трудах Ричарда Пайпса[127]. Нельзя не обратить внимания на утонченные приемы Пайпса и его авторитет как специалиста по России и ее истории на Западе и в США.

На Западе Россию плохо знают, и популярность Пайпса вполне объяснима. Труднее воспринимать доверие к сочинениям американского профессора со стороны некоторых наших соотечественников. Видимо, главная причина этого в плохом знании своей истории. Дабы не быть голословным, конкретизирую вопрос. Сошлюсь на книгу Р. Пайпса «Россия при старом режиме»[128]. В главе IX «Церковь как служанка государства» Р. Пайпс выдает свои «открытия», не выдерживающие критики как с позиций истории России, так и в плане православно-богословском. «Тот факт, – пишет Пайпс, – что Россия приняла христианство у Византии, а не у Запада, имел далеко идущие последствия для всего хода исторического развития страны… Приняв восточный вариант христианства, Россия отгородилась от столбовой дороги христианской цивилизации (курсив мой. – В. Г.), которая вела на Запад»[129]. Резюмируя, Пайпс утверждает: «Таким образом, принятие христианства, вместо того чтобы сблизить Россию с христианским миром, привело к изоляции ее от соседей»[130].

Пайпс осуществляет псевдологический ход. Своевольно и тенденциозно оторвав Россию от христианского мира, он инкриминирует Русской Православной Церкви разрыв с народом. «Ни одна ветвь христианства не относилась с таким равнодушием к проявлениям социальной и политической несправедливости»[131], -вещает американский «россиевед», напрочь забывая о жестоком и беспрецедентном не просто равнодушии, но и чудовищном игнорировании права на жизнь и духовную свободу тысяч верующих во Христа католиков во времена инквизиции.

Несостоятельность воззрений Р. Пайпса доказывается примерами из российской духовно-исторической литературы. Например, еще митрополит Иларион (конец X – начало XI в., около 1054 (1055) – идеолог древнерусского христианства, митрополит Киевский (с 1051 г.), писатель и мыслитель, обосновал историко-духовную необходимость сближения Киевской Руси с Западом именно после принятия христианства[132]. Согласно Илариону, мировая история вершится по определенному Богом плану, а само движение ее воплощается в приобщении все новых и новых народов к «благодати» (т. е. к христианству). Более того, в «Слове о законе и благодати» утверждается «право молодого славянского народа быть новыми мехами для "старого вина»[133].

Не вдаваясь в целый ряд российских духовно-исторических «аномалий», обнаруженных гарвардским профессором, укажу еще на одну. «Москва сделалась третьим Римом, – пишет Р. Пайпс, – и как таковая будет стоять вечно, ибо четвертому не бывать. Идея эта была сформулирована где-то в первой половине XVI века псковским монахом Филофеем и стала неотъемлемой частью официальной политической теории Московской Руси» (курсив мой. – В. Г.)[134].

Выше уделено некоторое внимание вопросу о правильной интерпретации теории «Москва – Третий Рим». В дополнение к отмеченному воспроизведу принципиальное утверждение Филофея, обращенное к Василию III: «Храни и внимай, благочестивый царь, – обращается он к Василию III, – тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать. И твое христианское царство другим не сменится по слову великого богослова, а для христианской церкви сбудется блаженного Давида слово: "Вот покой мой во веки веков, здесь поселюсь, как пожелал я того"»[135]. В послании к Ивану IV падение второго Рима представлено полным и бесповоротным вследствие его соединения с латинской верой (флорентийская уния 1439 г.). Таким образом, учение «Москва – Третий Рим» помимо эсхатологического содержит мессианический аспект, выражающийся в идее смены богоизбранности народов, отвержения одного и призвания другого народа как оплота христианства[136].

После сказанного вряд ли можно считать правомерным категоричное утверждение Р. Пайпса, что «Третий Рим стал неотъемлемой частью официальной политической теории Московской Руси». Однако, хотя Филофей указывает на христианское целеполагание своего послания, развивая мотив, прозвучавший в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона, тем не менее со временем теория о «Третьем Риме» действительно приобрела политикоидеологический акцент как идеологическое подкрепление самодержавной власти московского царя. Подобный смысл возникал в творчестве Данилевского, Каткова, Тихомирова. Этот акцент, увы, сохраняется у отдельных интеллектуалов и сегодня. К сожалению, и в прошлом, и в наши дни некоторые из них как бы забывают главное, что генеральный замысел Филофея нисколько не деформируется от взглядов его интерпретаторов. И нам приходится сожалеть, что у Р. Пайпса есть сторонники в России[137].

Подведу частичный итог. Можно выделить из написанного ряд смысловых блоков.

Первый. Феномен национализма не только слабо изучен, но и повсеместно воспринимается как явление негативное и реакционное. В числе противников национализма немало христиан, которые не без основания полагают, что христианская любовь учит видеть брата в каждом человеке и христианин рожден быть гражданином вселенной. Патриотизм и национализм интерпретируют как несовместимые с духом христианства.

Второй. Существует не просто неприятие национализма, но имеются многообразные формы его извращения и отрицания.

Третий. В числе патологических форм национализма, распространенных в наше время, – национальные ненависти, безнравственные и разрушительные, в частности иррациональная ненависть к русским. Тенденции антируссизма, к сожалению, перестали быть редкостью. Достаточно напомнить о национа-лизмах прибалтийских, грузинских, украинских и некоторых других. Конечно же, речь не идет о всеохватных негативных эмоциях целых народов, национальный негативизм по отношению к русским свойствен определенным слоям населения, впадающим в патологию под воздействием своих лидеров и тенденциозных идеологов.

Ненависть к русским не универсальное национально-психологическое явление. Доминирующей альтернативой ему служит любовь и уважение к русским и России, что подтверждается множеством аргументов социально-политического и духовно-нравственного характера[138].

Четвертый. Ненависть к русским как одна из форм патологического национализма обусловлена многозначными духовноисторическими факторами, которые, на мой взгляд, работают на анализ типологии национализма. И самое главное – на адекватное определение места и роли русского народа в истории и судьбе России. Более того, специальный анализ русизма в относительно нетрадиционном плане позволяет сосредоточиться:

а) на проблеме смысла существования российской цивилизации в мире, глубинной трагической и героической истории России;

б) на проблеме типологии национализма и специфике русского национализма, к чему подводит вплотную предложенный анализ; в) на исторически неотразимых параметрах величия русского народа и его позитивной роли в судьбах других народов России и мира («доказательство от противного»); г) на проблеме национальной идеи в принципе с выходом на русскую (российскую) национально-историческую идею; д) на историко-методологической возможности адресовать ненависть к русским тем извратителям теории «Москва – Третий Рим», которые пытаются экстраполировать лживую трактовку этой теории на современную Россию, т. е. сделать ее источником угрозы миру и безопасности на планете.

* * *

Теперь можно приступить к вопросу о типологии национализма, к рассмотрению своеобразия русского национализма и характера соотношения феномена национализма и национальной идеи, что явится, с одной стороны, синтезом вышеизложенного, а с другой – преддверием анализа сущности и содержательной структуры русской («российской») национально-исторической идеи.

Теоретико-исследовательская значимость типологии национализма, обусловливается прежде всего тем, что именно выход к типологии позволяет снять однозначность в социокультурной и духовно-нравственной трактовке важнейшего феномена истории и культуры, который тесно соприкасается с животрепещущими сторонами бытия наций и государств. Однозначно негативные оценки национализма постепенно разрушают баланс тех социокультурных и духовных сил, которые скрепляют мир и противостоят гибельному синдрому вражды, межличностной и международной нетерпимости.

Вне типологии национализма мы оказываемся в «объятиях» смертельного социального недуга, способного порождать крайние формы человеконенавистнического экстремизма, не исключая международных войн и локальных вооруженных конфликтов между нациями и народностями. Поэтому необходимо понять истинную природу национализма и недопустимость его однозначно патологической трактовки, а тем более ее реализации в социальных и межличностных отношениях.

Неизбежны вопросы: откуда же появились извращенная интерпретация национализма и ее следствие – понимание национализма как чудовищного порождения социума, угрожающего его существованию? И почему столь тяжко и долго восстает спасительная альтернатива – другой тип национализма: национализм как любовь и уважение к своему народу и как братское отношение к другим нациям, народам и народностям?

И еще весьма непростой вопрос: на каком типе национализма может базироваться национальная идея? Правомерна ли национальная ненависть к народу или его части в условиях национальной идеи, сосредоточенной, например, на защите Отечества от агрессии? Или: правомерна ли национальная ненависть, когда имеет место мобилизация населения на отстаивание реакционной национальной идеи? Забегая вперед, нужно сказать: для понимания феномена национализма, как и для выяснения характера национальной идеи, абсолютно необходим эвристический выход на гносеологический принцип типологии любых явлений и объектов познания. Однозначности в аксиологии, гносеологии и онтологии быть не должно.

Однако в чем же таится корень однозначно бескомпромиссной трактовки национализма? В чьи «объятия» мог попасть Д. С. Лихачев, мыслитель и теоретик, которого многие называют совестью нации? Ведь именно ему принадлежат оценки, от которых стынет кровь: «Национализм самое тяжелое из несчастий человеческого рода… как и всякое зло, оно скрывается, живет во тьме и только делает вид, что порождено любовью к своей стране. А порождено оно на самом деле злобой, ненавистью к другим народам. это проявление слабости, а не силы нации»[139].

Можно не расширять диапазон данных раздумий и умозаключений, т. е. не заглядывать в просторы глубинных историко-психологических факторов, порождавших нетерпимость и неприязнь людей друг к другу. Здесь поле анализа необъятно и выходит за рамки и данной темы, и моих творческих возможностей.

Лучше сузить этот поиск и свести его к обстоятельствам преимущественно социально-политического характера, наиболее близким к однозначному пониманию национализма как порождению злобы и ненависти народов друг к другу.

На мой взгляд, «прицельная» взаимная злоба и ненависть между народами выросла наряду с религиозными противоречиями из межклассовых отношений. Взаимные неприязни и схватки между определенными социальными группами людей в эпоху Средневековья и ранее носили в основном конъюнктурно-локальный характер и, несмотря на значительные, подчас предельно жестокие формы действия, не приобретали стабильной, долговременной социально-политической несовместимости. Последняя возникла и развилась в эпоху перехода от феодализма к капитализму, особенно рельефно – в Западной Европе.

И вот здесь наряду с объективными социальными процессами вспыхнуло зарево, порожденное субъективными мотивами определенных лиц, корыстных и подчас бескультурных. Появилась печально знаменитая теория классовой борьбы, возведенная в ранг неизбежной, имманентно содержащей неистребимую взаимную ненависть не только между классами, но и между нациями. Более того, любые формы национальных движений квалифицировались под углом зрения теории классовой борьбы: нация угнетенных и нация угнетателей – универсальный ключ к разгадке любых национально значимых явлений.

От этих общеисторических положений перейдем к российской реальности. Как в России теория классовых отношений и классовой борьбы облеклась в «национальные одежды» и оплодотворила межнациональные отношения вообще и феномен национализма в частности? Как «ударила» эта теория по проблеме типологии национализма? Речь пойдет о реальной псевдотеоретической установке: в контексте теории классовых отношений и классовой борьбы не может быть речи о принципиально различных типах национализма, т. е. не только о несовместимости угнетателей и угнетенных, но и о содружестве национально-классовых субъектов. И более всего немыслимо, чтобы в контексте теории классовой борьбы возникла идея любви к другому народу, к стране, наполненной антагонистическими классовыми противоречиями.

Классовый антагонизм, точнее, его универсализм, вечность и неизбежность охватил, пронизал общественную жизнь, бытие и сознание масс, проник во все сферы общественного сознания, и особенно в национальное сознание. В науке, искусстве, нравственности и т. д. все оценивается под углом зрения абсолютного классового подхода. Жизнь и деятельность личности не была исключением, а религиозное сознание – в максимальной степени. Классовый подход к любым явлениям теории и практики как абсолютный критерий достиг апогея в теории марксизма в России и Европе.

«Верующий в Бога – враг советской власти». Этот лозунг советской пропаганды был реализован посредством специально разработанной программы тотального уничтожения Русской Православной Церкви и жестокого подавления миллионов верующих в Бога. Следует напомнить, что теория классовой борьбы целенаправленно работала на идеологическую подготовку мировой пролетарской революции. По убеждению теоретиков марксизма-ленинизма, религия становилась опасным противовесом сплочения масс на революцию. Противовесом главным образом социально-психологическим и мировоззренческим стала христианская религия как великая система духовно-нравственных принципов, абсолютная антитеза любой революции, скроенной по меркам насилия, ненависти, крови и страдания людей. Беспощадное, системное уничтожение православной религии в России явилось следствием как социально-политической программы, так и ненависти к религии и церкви секуляризованных еще до революции определенных слоев населения страны.

В такой атмосфере любой вопрос о национальных отношениях, национальном сознании подвергался абсолютной деформации. Теоретически обобщенно и практически целенаправленно классовый подход к феномену национализма был выражен в ленинизме, суть которого правомерно свести к следующим положениям. Во-первых, феномен национализма однозначно связывался с буржуазной идеологией и политикой в национальном вопросе, выражающими классовые интересы буржуазии; во-вторых, элементы прогрессивности в национализме признавались в основном только в двух случаях: когда речь шла о борьбе восходящей молодой буржуазии против феодализма[140]; когда имелся в виду национализм угнетенных наций, борющихся за политическую и экономическую независимость против империализма. При этом, имея историческое оправдание[141], национализм угнетенных наций по природе своей есть тоже буржуазный национализм…[142]

И печально знаменитый беспощадный приговор, и сугубо негативная однозначная оценка национализма: «Буржуазный национализм и пролетарский интернационализм – вот два непримиримо враждебных лозунга, соответствующие двум великим классовым лагерям всего капиталистического мира и выражающие две политики (более того – два мировоззрения) в национальном вопросе»[143].

Таким образом, гипертрофированный классовый подход оказался роковым для теории и практики всего национального движения, национальной политики, особенно для проблемы национализма. С теоретической точки зрения он обеднил и извратил важнейший, далеко не однозначный характер этого феномена. Достаточно отметить полное снятие типологического рассмотрения национализма, его полифоничности, многообразия сторон, граней, оттенков в содержании.

Упрощением и вульгаризацией дело не ограничилось. Грубым искажением феномена явилось игнорирование в трактовке его природы духовной составляющей, без которой подлинное «лицо» национализма не выявить. Вообще, национализм терял всякое право на статус нормы, он рассматривался только как патология.

С практическо-политической и социально-нравственной точек зрения жесткий классовый подход девальвировал истинную ценность таких великих и священных понятий, как «родина», «патриотизм», «отечество».

Теперь непосредственно о типологии национализма. На наш взгляд, фундаментальные исследования о национализме, адекватные глубинному проникновению в сущность и содержание этого сложнейшего социокультурного феномена, имели и имеют место в русской религиозной философии XIX–XX столетий. После русских философов отечественная мысль не подарила нам работ, достойно продолжающих рассматриваемую проблему.

Вот ряд концептуальных положений русской религиозной философии по данной проблеме.

Первое – религиозно-философское, точнее, христианское обоснование национализма. Весьма красноречив исходный тезис, дающий общемировоззренческое основание права на жизнь феномена национализма. «Христианство принесло миру идею личной бессмертной души, самостоятельной по своему дару, по своей ответственности и по своему призванию, особливой в своих грехах и подвигах и самодеятельной в созерцании любви и молитвы, – т. е. идею метафизического своеобразия человека. И поэтому идея метафизического своеобразия народа есть лишь верное и последовательное развитие христианского понимания… это означает, что признаны и призваны все народы, каждый на своем месте, со своим языком и со своими дарами»[144].

Развивая далее религиозно-философский подход, И. А. Ильин формулирует духовное понимание национализма, исключающее, на наш взгляд, крайности извращения, предубеждения, любую тенденциозную интерпретацию. «Национализм, – утверждает он, – есть уверенное и сильное чувство, что мой народ тоже получил дары Духа Святого. и творчески претворил их по-своему… Поэтому, – заключает философ, – национализм проявляется прежде всего в инстинкте национального самосохранения; и этот инстинкт есть состояние верное и оправданное… Он живет совсем не "по ту сторону добра и зла", напротив, он подчинен законам добра и духа. Он должен иметь свои проявления в любви, жертвенности, храбрости и мудрости; он должен иметь свои празднества, свои радости, свои печали и свои моления. Из него должно родиться национальное единение во всей своей его инстинктивной "пчелиности" и "муравьиности". Он должен гореть в национальной культуре и в творчестве национального гения»[145].

Суждения Ильина близки некоторым положениям Священного Писания (Деян 2. 1-42; Кор 1-31), что он отмечает в своей книге.

И. А. Ильин не одинок в представленной кратко исходной трактовке национализма[146].

Другой крупнейший мыслитель России, С. Н. Булгаков, подчеркивает, что степень духовности человека и народа выступает критерием качественной природы национализма. «"Звериный национализм", в котором "психея" подавляет "дух", с одной стороны; с другой – духовная любовь к своей Родине, народу, земле, языку, творчеству, истории. Их должно любить, греховно не любить, ибо это было бы онтологическим уродством, извращением, оскудением»[147].

Второе концептуальное положение касается обоснования национализма в норме (т. е. на духовно-нравственной основе) как патриотизма, а также объективной исторической необходимости такого национализма-патриотизма. При этом взор отечественных мыслителей вновь обращается к духовной сущности патриотизма, которая тождественна духовной любви к Родине. «Дело в том, – пишет И. А. Ильин, – чтобы вскрыть духовную и религиозную правоту патриотизма, необходимо показать, что любовь к Родине есть творческий акт духовного самоопределения, верный перед лицом Божиим и поэтому благодатный. Только при таком понимании патриотизм и национализм (курсив мой. – В. Г.) могут раскрыться в их священном и непререкаемом значении»[148].

В чем же суть истинного духовного патриотизма, сопрягаемого с истинным духовным национализмом?

Во-первых, истинный патриот любит свое Отечество «духовною зрячею любовью», исходящей из признания объективного достоинства (не мнимого), присущего его Родине[149].

Во-вторых, зрячая любовь патриота «…совмещает страстную любовь и жертвенность с мудрым трезвением и чувством меры»[150](способностью видеть свои недостатки и промахи и трезво их оценивать).

В-третьих, духовный патриотизм, как и духовный (истинный) национализм, – плод добровольного избрания и самопознания объекта любви. «…Заставить человека любить какую-нибудь "страну" как свою Родину. невозможно». Любовь «…есть дело внутренней свободы человеческого самоопределения»[151].

В-четвертых, истинный патриотизм, соединяя свою судьбу с судьбою своего народа в его достижениях и в его падении, в опасности и благоденствии, сливает свой дух с духом своего народа. Отсюда слово «мы», олицетворяющее единство в духе[152].

В-пятых, поскольку Родина есть прежде всего духовная реальность, чтобы найти ее и узнать, человеку нужна личная духовность. Последнее же формируется непосредственно духовным опытом. Человек, лишенный его, будет лишен и патриотизма. Духовно мертвая, религиозно пустынная и государственно безразличная душа бесплодна в творчестве добра, бессильна в созерцании красоты, не имеет духовного опыта. Такая душа не найдет Родины, а патриотизм ее останется личным пристрастием, от которого она при первой же опасности легко отречется[153].

Представленные положения Ильина глубоко перспективны. В них – эффективная «профилактика» возникновения и развития синдрома, напрочь отрицающего патриотизм либо трактующего его нелепо, невежественно. Об извращении сути патриотизма в современной России и некоторых странах Западной Европы хорошо известно. Необходимо подчеркнуть здесь философско-исторический аспект. Суть заключается в оценке роли и места патриотизма в антропологии и эсхатологии. Многие современные антропологические концепции свободны, к сожалению, от специального анализа патриотизма, как одного из доминирующих социально-психологических качеств личности. А между тем, от этой антропологической доминанты зависит будущее России, ее судьба.

Анализ И. А. Ильиным и рядом русских мыслителей (А. С. Хомяковым, В. С. Соловьевым, К. Н. Леонтьевым и другими) патриотизма как имманентного качества личности, на мой взгляд, беспрецедентен по глубине и всеохватности. Показан убедительно, ярко, доказательно особый срез в духовном мире личности. Его специфика представляется в ряде моментов: а) доминанта патриотичности как одного из компонентов, составляющих содержание внутреннего мира человека, не в его социально-политической ориентации, а в духовно-нравственном порыве; б) истинный патриотизм идентичен позитивному национализму; в) душа человеческая, индифферентная к добру, созерцанию взлетов благородства и любви, восприятию красот мира, дарованных Богом, никогда не станет стабильным субъектом истинного патриотизма; г) для философско-исторической оценки национальной идеи, как это логично вытекает из анализа Ильина, истинно-патриотическая мотивация народных масс и лидеров – важнейший, если не главнейший фактор мобилизации людей в экстремальных ситуациях.

Близки к взглядам И. А. Ильина воззрения В. С. Соловьева. Истинный патриотизм в его интерпретации – это триединство таких факторов, как вера в свой народ, соединенная с бесстрашием за предмет своей веры; любовь к своему народу, сопровождаемая действительным сочувствием и состраданием к его бедствиям; действительная практическая помощь своему народу[154].

Аналогично мыслили и П. Я. Чаадаев[155], К. Н. Леонтьев[156], А. С. Хомяков[157].

Одним из ярчайших примеров религиозно-философской интерпретации истинного патриотизма может служить знаменитое стихотворение А. С. Хомякова «Россия», которое было признано чуть ли не изменой отечеству. Его вызвали к генерал-губернатору, ему пришлось мужественно защищать свои убеждения. В этом стихотворении, написанном перед крымской кампанией, Хомяков призывает Россию к осознанию своих грехов. Его призыв и вся тональность произведения вскормлены глубокой любовью к России и русским и все оно – величайшее выражение истинного патриотизма.

Тебя призвал на брань святую,

Тебя Господь наш полюбил,

Тебе дал силу роковую,

Да сокрушишь ты волю злую

Слепых, безумных, диких сил.

Вставай, страна моя родная!

За братьев! Бог тебя зовет

Чрез волны гневного Дуная —

Туда, где, землю огибая,

Шумят струи Эгейских вод[158].

Третье концептуальное положение – обоснование специфики национализма в патологии как антипода истинного национализма и патриотизма, как «звериного», «больного национализма». Каковы наиболее существенные его черты?

Во-первых, такой национализм ведет к взаимной ненависти народов, к обособлению, самомнению и культурному застою, что «совершенно не касается духовно здоровой любви к своему народу»[159].

Во-вторых, «звериный национализм» слеп в отношении духовных ценностей других народов и поэтому «не умеет любить и дух своего народа»[160].

В-третьих, признак расы и крови, культивируемый «звериным национализмом», не разрешает вопроса о Родине, истинной любви к ней. Например, армянин может быть русским патриотом, а может быть и турецким патриотом[161].

В-четвертых, уродливый, патологический национализм подменяет главное второстепенным в жизни и культуре своего народа. Главное – жизнь духа – не ценится и не бережется. Абстрагируясь от духа, националист удовлетворяется успехами экономики, или мощью и блеском своей государственной организации, или же завоеваниями своей армии. «Тогда национализм отрывается от главного, от смысла и цели народной жизни» и становится подверженным «…всем опасностям обнаженного инстинкта: жадности, безмерной гордыне, ожесточению и свирепости. Он опьяняется всеми земными соблазнами и может извратиться до конца»[162].

Сегодня нашему соотечественнику, обеспокоенному судьбой России, можно не прибегать ни к телевидению, ни к компьютеру, чтобы содрогнуться от нарастающих волн вульгарного гедонизма[163], покрывающего все большее пространство человеческого бытия. Суть не столько в самих океанских размахах наживы, стяжания материальных ценностей, превращения их в цель и смысл жизни. Акцент, думается, в глубинной мотивации многих наших соотечественников, суть которой выражается в тривиальной (по внешнему выражению) формуле: «…удовольствия, удовольствия и еще раз удовольствия любой ценой, ибо живем один раз».

Такой чудовищный (однако для многих элементарный и целеполагающий, смысложизненный) мотив и стимул жизни конечно же не оставит места для любви и заботы о своем Отечестве; но зато закрепит ненависть и злобу к конкурентам по наживе и одновременно с этим – к другим народам. Для таких людей альтернативой любви к Отечеству становится ненависть как доминанта их бытия.

Итак, можно ли обойти стороной вопрос о специфике русского национализма? С одной стороны, представленные выше теоретические положения о феномене национализма не могли не включить в свое содержание русский национализм. Например, рассмотрение типологических вариантов национализма логически выводило на проблему русского национального сознания. При этом и явно, и имплицитно позитивный рефрен адресован именно русским.

С другой стороны, русский национализм не может не быть специфичным, как и любой другой национализм. Имеется в виду оговоренный выше (в главе «Вместо введения») важнейший аспект органической связи проблемы национализма с проблемой национальной идеи. В первой (вводной) и третьей главах акцентировалось внимание на таких темах, как русская национально-историческая идея, ее сущность, содержание и специфика, особенности в составе ее функций; также возможные варианты соотношения локальных национальных идей в составе русской национальной идеи.

Наша концептуальная разработка зиждется на бессмертных идеях русских религиозных мыслителей. Однако у русских философов по проблеме русского национализма позиции подчас неоднозначные. А от русского национализма к феномену национализма в принципе дистанция совсем небольшая.

И. А. Ильин – единственный из русских философов, кто посвятил целый ряд работ проблеме русского национализма в прямой постановке вопроса[164]. Касаясь христианской основы русского национализма, он пишет: «В противоположность всякому интернационализму – как сентиментальному, так и свирепому; в противовес всякой денационализации, бытовой и политической, – мы утверждаем русский национализм, инстинктивный и духовный, исповедуем его и возводим его к Богу»[165]. Раскрывая наше русское своеобразие как «драгоценное своеобразие», «…осуществляя его, мы исполняем наше историческое предназначение… Ибо всякое национальное своеобразие по-своему являет Дух Божий и по-своему славит Господа»[166].

Таким образом, Ильин весь свой духовный пафос обращает на доминирующую идею о духовном содержании русского национализма как мотива, реализуя который, русский народ возносит свою Родину к исполнению исторического предназначения и по-своему славит Бога, а служение «творчески и вдохновенно» делает народ «великим и духовно ведущим народом в истории»[167].

Несколько по-иному анализирует русский национализм Г. П. Федотов. Позиция Федотова жестче и суровее позиции Ильина, хотя в любви к России и русским Федотов Ильину не уступает. Принципиальное совмещение православно-христианской доминанты в природе русского национализма и оценке духовно-исторических перспектив России объединяет позиции Ильина и Федотова: «Она была великая Россия, и она будет»[168]. И далее: «В православии дано нам религиозное освещение нации»[169].

В работе «О национальном покаянии» Федотов пишет о созвучии русского национализма, национальной идеи России русскому православию. С ним он связывает национальную специфику России и русского национализма. «При всякой иной – даже христианской, но не православной религии это будет уже не Россия»[170].

Имеется и серьезное расхождение взглядов Федотова и Ильина в интерпретации других аспектов русского национализма. В статье «Будет ли существовать Россия» Федотов сурово и нелицеприятно (на мой взгляд, несправедливо) пишет о русском национализме, который выражался главным образом в бесцельной травле малых народностей, в ущемлении их законных духовных потребностей[171]. Здесь вопиющее противоречие с доминирующей позицией Ильина выражено предельно (см., например, серию статей «Что сулит миру расчленение России» и статьи, посвященные русской идее)[172]. Более того, Ильину принадлежит одно из ведущих мест в обосновании воззрения на русский народ как на «многонародную нацию», как сплав славян и туранских народов (угро-финских, тюркских и монгольских), как нацию, сплотившую многие этносы теплотой, заботой, самопожертвованием[173].

И еще одно положение, поражающее не только философов, но и, видимо, любого любящего Россию гражданина: «Для целых поколений, – пишет Федотов, – "патриот" было бранное слово»[174](?)

Трудно не выразить здесь авторскую реакцию. Поражает непоследовательность в воззрениях Г. П. Федотова; солидаризируясь с русскими философами в принципиальной оценке русского национализма, Г. П. Федотов вступает в острое противоречие с самим собой. Как можно совмещать созвучие русского национализма («О национальном покаянии»), национальной идеи России и русского православия (см. выше) с третированием патриотизма, с алогичной и ложной идеей о русском национализме, угнетающем малые народы?

И, наконец, о позиции Н. А. Бердяева. Весьма характерным для его творчества является, как известно, антиномизм; не составляет исключения и его отношение к национализму вообще и к русскому национализму в частности. Например, в книге «Судьба человека в современном мире» он дает беспощадно уничтожающие оценки национализма без каких-либо оговорок и типологических вариаций. «…Современный национализм, – пишет Бердяев, – есть дегуманизация и бестиализация человеческого общества. Это есть возврат от категорий культурно-исторических к категориям зоологическим»; «национализм есть многобожие, он несоединим с единобожием». И далее еще однозначнее и категоричнее: «…наряду с изоляцией, он проповедует экспансию, завоевание, подчинение»; в обоих случаях «он противоречит христианской совести»; «национализм не приемлет универсальной религиозной истины», и далее следует «каскад» сентенций подобного рода[175].

Особое неприятие и недоумение возникает, когда мы читаем: «Национализм не имеет никаких (?!) христианских корней…»; «национализм глубоко противоречит персоналистической этике, он отрицает верховную ценность человеческой личности»[176].

Представленные негативные суждения Н. А. Бердяева по поводу национализма вообще и русского национализма в частности имеют, видимо, глубинные корни в его творчестве[177]. «Может ли человек спасаться и в то же время творить, может ли он творить и в то же время спасаться»? – вот основной вопрос одной из ключевых статей Н. Бердяева. Смысл ответа – разведение спасения и творчества по разные стороны бытия: Церковь занята спасением, творчество – прерогатива светского мира[178].

Таким образом, смирение, по Бердяеву, принципиально несовместимо с духом творчества.

Так, в центре системы идей Н. Бердяева возвышается столь популярная идея автономности творчества, претендующего на статус нового альтернативного пути спасения человечества, преображения твари и обожения мира[179].

Теперь остается высветить антиномизм Бердяева в отношении русского национализма с учетом его идеи автономности творчества. Самое главное состоит в том, что, характеризуя русский национализм, Бердяев противоречит сам себе, опровергая вышеприведенные суждения. Оказывается, «по другому Бердяеву», национализм бывает самый разный, и это принципиальное различие (мы бы сказали, типологическое различие) весьма ярко просматривается в его «творческом озарении».

Если обратиться в этой связи к очерку «Душа России» (1915). можно узнать, что, с одной стороны (тезис), Россия – «самая нешовинистическая страна в мире», что национализм у нее всегда производит впечатление «чего-то не русского, наносного…..», что «русские почти стыдятся того, что они русские; им чужда национальная гордость и часто даже – увы! – чуждо национальное достоинство»[180].

Таким образом, по Бердяеву, «русскому народу совсем не свойственен агрессивный национализм» (значит, у русских не агрессивный, нормальный национализм?). Как же квалифицирует Н. А. Бердяев эту разновидность национализма? Ответ своеобразен: «Русский не выдвигается, не выставляется, не презирает других. В русской стихии поистине есть какие-то национальное бескорыстие, жертвенность, неведомая западным народам»[181].

Однако, с другой стороны (антитезис), «Россия – самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, национализма угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства…..»[182]

Можно сделать определенное итоговое умозаключение. Строго говоря, в данной главе проблема национализма рассматривалась полифонично, были затронуты разноплановые аспекты. В их ряду особое значение придается воззрениям на проблему национализма русских религиозных мыслителей. Подобный акцент правомерен прежде всего потому, что феномен национализма в прошлом и настоящем всегда был и остается по сей день не просто спорным теоретическим вопросом, а животрепещущей проблемой при решении многих практических задач и сложных ситуаций. Эти (задачи и ситуации) проявляются в функционировании большинства сфер общественной жизни: духовно-нравственной, социально-политической, правовой, экономической, межличностных отношений, в международных связях и противостояниях и т. д. В эпицентр всего этого мы бы поставили нацию русских, их Родину – Россию – и, конечно, русский национализм. Говоря конкретнее, отношения к русским и России, а еще более конкретно – анализ детерминантов противоречивого отношения к русским; отношения не локального характера, а внутрироссийского и международного.

Представляется, что мировой социальный катаклизм, первичный и специфический для нашей эпохи, динамично нарастает, каким бы «отрощенным крылом» кое-кто ни прикрывался.

И вот здесь непосредственно «выходим» на всеохватный и всепроникающий феномен жизни, деятельности и судьбы миллионов – на национальную идею.

От высокого уровня актуальности и привлекательности национально-исторических идей будут однозначно и предельно значимо зависеть консолидация и мобилизация народов, решающих ход и исход реальных, быть может, пока грядущих судьбоносных акций.

Вот когда встанет во весь рост феномен национализма – как национализма прогрессивного, так и национализма звериного, античеловеческого. Таким образом, национализм либо оплодотворит любовью к людям и самопожертвованием высокие национальные идеалы, либо задушит их в «жестоких объятиях» ненависти и злобы.

Сегодня, пока не поздно, для нас важно определиться в этой системе острых противоречий во взглядах и оценках по вопросу доминирующему – приемлем ли феномен национализма в принципе и, если приемлем, к какому типу национализма мы примкнем. Это и станет социально-психологической предпосылкой выбора национально-исторической идеи. Абсолютным критерием такого выбора может и должна стать православно-христианская убежденность и соответственно духовно-нравственная ориентация личности как в отношении принятия типа национализма, так и, главное, в плане социально-психологического настроя на самоотверженные действия по реализации прогрессивной национальной идеи.

Глава VI

Русская идея как национально-историческая идея России, ее специфика и духовно-нравственное содержание

Завершение работы предполагает соответствующую методологию. Поскольку заключительная глава подводит итог теме, требуется и соответствующая логическая структура ее.

Первый смысловой блок посвящен обобщению основных теоретико-методологических предпосылок выхода к непосредственному анализу русской идеи. Во втором – обратимся к спецификации русской национально-исторической идеи, определению ее места в системе мировых цивилизаций, в контексте типологии национальных идей. В третьем блоке рассмотрен характер функционирования локальных идей в составе единой русской идеи, в четвертом – своеобразие интегральных идей в истории России и русской идеи. Пятый блок о содержательной структуре русской идеи, православно-христианском облике ее главных компонентов.

Специальное (непосредственное) рассмотрение проблемы русской идеи с методологической точки зрения не может автономи-зироваться от ряда представленных в предыдущих главах аналитических умозаключений о национальной идее в принципе. Мы напомним читателю об этих умозаключениях, избегая повторений.

Одним из, так сказать, гносеологических детерминантов является прежде всего определение национальной идеи, принятое нами за исходное. Смысл его заключается в том, что национальная идея, будучи неотъемлемой частью общественного сознания и одновременно имманентным срезом национального сознания, сосредоточивает в себе целую систему жизненно важных идеалов, целей, планов, социокультурных ориентаций, мировоззренческих убеждений, духовно-нравственных установок, способных мотивировать конструктивную деятельность больших социальных групп людей и определенных персоналий. Условно назовем перечисленные элементы «составляющими мотивационной структуры национальной идеи». Это первый, образно выражаясь, «слой» в мотивационно-содержательной структуре национальной идеи[183].

Второй, наиважнейший «слой» должен быть представлен практическим, хотя и относительным итогом первичной реализации мотивационной составляющей национальной идеи. Речь идет о функциях национальной идеи и способах воплощения в жизнь мотивов, прежде всего идеалов, целей, планов, духовно-нравственных установок.

Третий «слой» – непосредственная конкретизация форм и способов воплощения в жизнь названных идейно-содержательных мотивов. Здесь мы вторгаемся в «святая святых» реализованных функций национальной идеи – консолидацию масс, т. е. их сплочение с последующим организационным закреплением.

И, наконец, завершающий «слой» в содержательной структуре[184]национальной идеи – мобилизация масс для практического выполнения тех масштабных целей и задач (прогрессивных или реакционных), которые должны либо остановить надвигающуюся экологическую или социально-политическую угрозу нации, либо способствовать преодолению социальной ситуации (стремление к регрессу в природе маловероятно), отбрасывающей нацию либо ее регионы в реакционное бытие.

Названные «слои» доминируют в содержательной структуре национальной идеи. Они воплощаются в многообразной конструктивной деятельности масс.

Однако ограничить содержательную структуру национальной идеи названными «слоями» недостаточно. Дело в том, что консолидация и мобилизация масс и лидеров объективно требует реализации ряда других функций. Их можно назвать предуготовительными функциями. Смысл их в том, чтобы до возникновения «экстремала» вызвать у масс, так сказать, априорное побуждение и стремление сплотиться и мобилизоваться для решительных и эффективных действий.

Поясню сказанное. Исторический опыт многих общественно-политических движений, особенно XVIII–XX веков, убеждает в том, что разительный успех в достижении социальных целей различного масштаба есть следствие своевременно взвешенных обоснований. Наиболее значительный эффект может быть получен, когда обоснования выстраивались адекватно назревающим обстоятельствам. Здесь большую роль играли выдающиеся лидеры наций, государств, народных движений. В четвертой главе были приведены примеры талантливо выстроенных идеалов, целей, планов, воплощенных затем в мощных национальных идеях с поразительными результатами (Франция, США, Россия). Условно названная предуготовительной функция может включать ряд специфических функций: социокультурную, социально-психологическую, цивилизационную и, главное, духовно-нравственную. Духовно-нравственная предварительная оценка генеральных целей, идеалов, задач, как показал опыт многих социально-политических и военно-политических движений, подчас выступала доминантой в подготовке масс к решительным действиям.

Подходя к вопросу о собственно русской идее, необходимо учесть еще одно теоретико-методическое положение. Имеется в виду типология национальных идей. В четвертой главе было дано обоснование принципа типологизации национальных идей, выделены локальная, интегральная, национально-историческая идеи, кратко обрисована их специфика. Теперь главное внимание будет уделено национально-исторической идее. На это есть причины, о которых будет сказано ниже.

Сразу же подчеркну, такой подход нетрадиционен. Более того, специальных исследований проблемы национально-исторической идеи как особого типа национальной идеи в философско-историческом аспекте мы в литературе не встретили.

Прежде всего, следует ответить как минимум на два вопроса: 1) каковы уникальные черты (особенности) национально-исторической идеи? 2) на каком основании мы постулируем вывод об объективном отсутствии национально-исторических идей в истории человечества, за исключением истории России?

Начну с главного вопроса. Что такое национально-историческая идея? Такой вопрос правомерен хотя бы потому, что о национально-исторической идее шла и еще пойдет речь в контексте представленной выше типологии национальных идей, и еще потому, что работа наша посвящена проблеме национальной идеи в философско-историческом и религиозном (всечеловеческом) аспектах. Значит, вопрос не надуман и теоретически правомерен. Однако есть опасения, что возникнут упреки в «выдумывании» типологии национальной идеи и тем более в надуманности, образно выражаясь, «таинственного резюме» как вывода о безальтернативности (только в России) национально-исторической идеи.

К тому, что обосновывалось в четвертой главе, добавлю несколько соображений. Если подход к истории человечества предпочтен как цивилизационно-типологический, то не может быть сомнений в дифференциации национальных сознаний и соответственно национальных идей. Что такое дифференциация цивилизаций и их национальных идей? Нам представляется, что типология здесь естественна в онтологическом плане и правомерна в плане гносеологическом.

Для доказательства можно обратиться к убедительному примеру[185]. Выше было кратко упомянуто о великом творческом открытии (до мыслителей Запада) Н. Я. Данилевского (1822–1885). Из его главного труда «Россия и Европа» известно, что он был горячим сторонником самореализации каждого культурно-исторического типа, желал каждому культурно-историческому типу (каждой цивилизации) развиться во всей полноте его культуры, признавал самоценность каждой национальной культуры на Земле. Будучи великим ученым, он нигде не вошел в противоречие со Священным Писанием[186].

Можно выделить из наследия Н. Я. Данилевского положения, подкрепляющие эти тезисы. Во-первых, Данилевский обосновывает «культурно-исторические типы, или самобытные цивилизации, расположенные в хронологическом порядке: 1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилоно-финикийский, 4) индийский, 5) иранский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) новосемитский, или аравийский, и 10) германо-романский, или европейский»[187].

Во-вторых, Н. Я. Данилевский обстоятельно анализирует своеобразие каждой цивилизации, характер их различий и способы преемственности. Мы обратим особое внимание на различные формы деятельности, которая определяет глубинную дифференциацию в составе исследуемых цивилизаций. «Общих разрядов деятельности, – отмечает Данилевский, – в обширном смысле этого слова не более и не менее четырех, именно: 1) деятельность религиозная… 2) деятельность культурная. объемлющая. теоретическое-научное, эстетическое-художественное. техническое-промышленное отношения человека к внешнему миру. 3) деятельность политическая. Наконец – 4) деятельность общественно-экономическая…»[188] Далее в книге «Россия и Европа» делается инновационный философско-исторический вывод: «Цивилизации, последовавшие за первобытными. культурами, развили каждая только одну из сторон культурной деятельности: еврейская – сторону религиозную, греческая – собственно культурную, а римская – политическую. Поэтому мы должны характеризовать культурно-исторические типы: еврейский, греческий и римский – именем типов одноосновных»[189].

«…За германо-романским культурно-историческим типом – название двуосновного политико-культурного типа, с преимущественно научным и промышленным характером культуры, в тесном смысле этого слова»[190].

Комментируя приведенные цитаты, выскажу историософское соображение: на мой взгляд, концепция Данилевского имеет лейтмотив – бесконечное многообразие земных миров, цветущих, развивающихся и угасающих по Божьему благоволению. Палитра этих миров многоцветна и не приемлет абсолютизации однообразных тонов и упрощенного подбора красок. Иными словами, философско-историческая картина множества цивилизаций неизбежно представлена во все эпохи специфическим для каждой цивилизации национальным общественным сознанием и, естественно, специфическими национальными идеями. При этом полифонично развиваются не только цивилизации как историческая уникальная целостность, но их внутренние имманентные составляющие. Мы имеем в виду закономерное «наполнение» каждой цивилизации такими структурными элементами, как локальные национальные идеи различного пространственного и временного масштаба, взаимопроникающие тенденции разновременных локальных национальных идей, связи между элементами национального сознания в определенные периоды жизнедеятельности нации, взаимовлияние интегральных национальных идей с генезисом и компонентами национально-исторической идеи и т. д.

Таким образом, наше концептуальное предположение о типологии национальных идей вписывается в цивилизационный подход к философии истории.

В-третьих, гипотеза об уникальности русской национально-исторической идеи (о специфике которой разговор еще впереди) получает относительное подтверждение в теоретической разработке Н. Я. Данилевского о славянском культурно-историческом типе[191].

В перспективном анализе славянского культурно-исторического типа Данилевский обращает особое внимание на своеобразность и неповторимость многих черт славянского, прежде всего русского, культурно-исторического типа.

«Мы можем сказать, – пишет Данилевский, – что религиозная сторона культурной деятельности составляет принадлежность славянского культурного типа, и России в особенности, есть неотъемлемое его достояние как по психологическому строю составляющих его народов, так и потому, что им досталось хранение религиозной истины…..» (курсив мой. – В. Г.)[192]

Здесь, на мой взгляд, имеет место акцент не просто на культуре России (хотя это одна из основ цивилизации), а на религиозности русской культуры. При этом (так можно понять Данилевского) речь, по глубинному смыслу, идет как минимум о двух аспектах религиозности культуры.

Во-первых, православная духовность пронизывает русскую культуру, основные ее виды – музыка, литература, живопись наполняются духовным содержанием. Невольно вспоминаются классические оценки русской художественной литературы, представленные в отечественной религиозной философии.

«Русскую литературу XIX века более "мучил Бог", чем какую-либо другую литературу в мире, и эта мука о Боге стала также мукой о человеке. В этом ее величие и ее значение для русской религиозной мысли. Соединение муки о Боге с мукой о человеке делает русскую литературу христианской…..» (курсив мой. – В. Г.)[193]

Возвращаясь к Данилевскому, обнаруживаем поразительную схожесть воззрений на своеобразную неповторимость и России, и русских, и русской культуры. «Привыкнув презрительно смотреть на все русское, – с горечью пишет Данилевский, – мы не замечаем, что в некоторых областях изящной словесности мы представляем образцы, которые могут равняться с высшими произведениями европейской литературы <…> Мы смело можем утверждать это о русской комедии, басне и лирике. Чтобы найти произведение, которое могло бы стать наряду с "Мертвыми душами", должно подняться до "Дон-Кихота". "Борис Годунов" Пушкина. есть совершеннейшее. произведение после драматических хроник Шекспира. По красоте формы, совершенству исполнения, художественности воспроизведения действительности с ним не могут равняться ни "Валленштейн", ни "Вильгельм Телль" Шиллера…»[194]

Поражает глубокая, оригинальная и, можно сказать, профессиональная интерпретация им картины Иванова «Явление Христа народу»[195]. Это не просто зарисовка восторженного христианина – Данилевский представил читателям религиозно-эстетическую концепцию произведения Иванова, сохраняющую свое значение по сей день.

Следует напомнить, что Н. Я. Данилевский в труде «Россия и Европа», опубликованном в 1869 году, выдвинул и обосновал задолго до западных мыслителей новую теорию всемирно-исторического процесса, о чем мы уже упоминали, и не один раз. Поэтому его концепция, наряду с другими трудами по русской философии истории, является фундаментальным основанием для вывода об уникальности русской национально-исторической идеи.

И, во-вторых, нам представляется знаменательной идея Данилевского не только о том, что «славянский тип будет первым полным четырехосновным культурно-историческим типом (религия, культура, политика, экономика)»[196], но и о том, что народам России «досталось хранение религиозной истины» (курсив мой. – В. Г.) [197]. Здесь мы также видим основание для упомянутого выше вывода. С гипотетической позиции нам видится в этом умозаключении Н. Я. Данилевского имплицитное движение к идее «Москва – Третий Рим».

Теперь о спецификации национально-исторической идеи России. Напомню, что обоснованы три типа национальной идеи в философско-историческом аспекте: локальная национальная идея, интегральная национальная идея, национально-историческая идея. Мы пытались развить предположения о том, что плодотворное рассмотрение национальной идеи той или иной страны (нации, народа) в различные исторические эпохи возможно при условии аналитического совмещения родовых черт национальной идеи в принципе со своеобразием национальных идей различных цивилизаций.

Выйти на такой цивилизационно-типологический подход с определенным исследовательским результатом возможно методом экстраполяции природы национальной идеи как таковой на национальные идеи конкретных культурно-исторических типов. При этом, вступив в глубоко своеобразный мир каждой цивилизации или группы родственных типологических структур, следует учитывать характер соотношения общего и особенного в их происхождении, становлении, развитии. Иными словами, типологическая методология должна «работать» постоянно.

Учитывая предложенную дефиницию национальной идеи (см. четвертую главу), попытаюсь выявить пути раскрытия особенностей русской идеи.

Исходный тезис состоит в том, что в типологии национальных идей русской идее придается статус национально-исторической идеи. Вот возможный вариант абриса русской национально-исторической идеи.

Можно дополнить указанный исходный тезис рядом соображений.

Первое – органическое, глубинное, универсальное единение российского и русского. Русская идея – это российская идея. Данное положение аксиоматично прежде всего потому, что историко-генетическая динамика, перспектива и судьба России определены Промыслом Божьим. Здесь, думается, работает идея И. А. Ильина о русском народе как многопородной нации.

Второе – более чем тысячелетняя история России является про-мыслительной. А теперь о главном: православная Россия, православная вера, православный народ в содружестве с другими народами обусловили спасение и сохранение православия на чудовищно грозных поворотах истории России, и все это – Божий Промысел. Более того, промыслительная историческая ретроспектива – залог и основание незыблемости православия в перспективе.

Естественно, нельзя не сказать о том, что промыслительность российской истории не ведет к забвению ее трагической судьбы. «…Кризис, приведший Россию к порабощению, унижению, мученичеству и вымиранию, был в основе своей не просто политический и не только хозяйственный, а духовный… Каждому народу даются духовные силы именно для того, чтобы преодолевать эти трудности и творчески справляться с ними, не впадая в разложение и не отдавая себя на соблазн и на растерзание силам зла…»[198]

И. А. Ильин с горечью констатирует (имеются в виду роковые годы Первой мировой войны): «Русские народные массы не нашли в себе этих необходимых духовных сил. и, по-видимому, большинство соблазнилось о вере, о церкви, о родине, о чести и о совести, пошло за соблазнителями. и было порабощено на десятки лет своими соблазнителями»[199]. Вывод Ильина однозначен: «Это есть кризис русской религиозности»[200].

Нет ли во всем сказанном противоречия? Православная Россия, православная вера, православный народ и. духовный кризис, кризис русской религиозности, потеря духовных сил, необходимых для борьбы с социальным злом?

Противоречия здесь нет. Есть другое – важнейшее, о чем со всей страстью, эмоционально говорит И. А. Ильин: «Я глубоко и непоколебимо верю, что русский народ справится с этим кризисом, восстановит и возродит свои духовные силы и возобновит свою славную национальную историю»[201].

Осознание грехов и слабости России, негативных моментов в национальном характере русского народа, ошибок и просчетов в его исторической деятельности – это одно из выражений духовности, истинной патриотичности русского народа и, более того, его способности к покаянию. В статье «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» (1973) А. И. Солженицын писал: «Дар раскаяния был послан нам щедро, когда-то он заливал собою обширную долю русской натуры. Не случайно так высоко стоял в нашей годовой череде прощеный день»[202].

Обращение к русской идее, возвращение интереса к ней, восприятие ее как национального достояния и исторического богатства России – залог нашего духовно-нравственного возрождения и, естественно, обретения дара раскаяния.

Третье – национально-историческая идея как ведущий тип национальной идеи фокусирует в своем содержании акцент на смысле существования России в мире, ее исторической миссии, ее месте в системе мировых цивилизаций. Этот акцент принципиально отличает национально-историческую идею от идеи локальной. Достаточно сказать, что отмеченная особенность национально-исторической идеи обусловливает и такие ее черты, как временная и пространственная историческая всеохватность (имеется в виду охват истории, пространства и времени российской цивилизации).

В самом деле, «временная история» России, по большому духовному «счету», – это прежде всего время от принятия и утверждения православного христианства от 988 года до наших дней и далее – в определенную Богом судьбоносную бесконечность.

Только русская идея, предопределенная Божественным Промыслом, обладает уникальной всеохватностью: она охватила не только русский народ, время его духовного становления и развития, но и промыслительное, а поэтому ненасильственное вовлечение в российское духовно-историческое пространство многих неславянских народов.

Вот как это интерпретирует И. А. Ильин: «Россия есть единый живой организм… И с этого нам надо начинать. Это нам надо уяснить себе и укрепить в наших детях. Россия есть организм природы и духа – горе тому, кто ее расчленяет!»[203]

Далее следует важное разъяснение «объективных факторов, с которыми каждый народ вынужден считаться. Слагаясь и возрастая… Россия превратилась не в механическую сумму территорий и народностей, как это натверживают иностранцам русские перебежчики, а в органическое единство»[204].

Надо кратко воспроизвести конкретный смысл упомянутых выше «объективных факторов», предварительно обосновав их значимость в плане раскрытия, может быть, главного понимания того, почему русская идея – российская идея? И как исторически, промыслительно конечно, сложилась единственная в мире национально-историческая идея с такими параметрами, как непрерывность православной духовности, ее сохранение вопреки чудовищно разрушительным обстоятельствам? К таким обстоятельствам относятся навязанные и не навязанные, но объективно неизбежные войны; тяжелые пространственно-климатические условия; искушение проникавшими в Россию ересями; неосознанные коллизии между этносами и конфессиями, никогда не принимавшие «колорита» религиозных войн (крестовые походы, инквизиционные приемы уничтожения людей, кощунственно прикрываемые именем Иисуса Христа); неоднократные попытки склонить Россию и русских к панславизму, оголтелому неприятию других народов; втягивание России и русских в реакционный национализм; историческое непонимание России и русских, а подчас и ненависть к ним; давние и современные целенаправленные тенденции принизить, ослабить и в конечном счете сокрушить Россию и русских на всемирных исторических «тропах».

Итак, об объективных факторах, обусловивших единство России как живого организма и вместе с этим ее социокультурную и духовно-историческую уникальность. Отмечу, что эта уникальность не есть претензия на превосходство над иными народами. Мы просто другие – не более того.

Первый фактор: единство России «…было прежде всего предписано и навязано нам землею. С первых же веков своего существования русский народ оказался на отовсюду открытой… равнине»[205]. Вместо «ограждающих рубежей. был издревле великий "проходной двор", через который валили. народы – с востока и юго-востока на запад…»[206]

Здесь неизбежен второй фактор, он же важнейший, – военно-социальный исторический вывод: Россия была издревле организмом, вечно вынужденным обороняться[207].

Почему это особо подчеркивается? Потому что это тема весьма актуальная для нашего времени. Дело в том, что современные идеологи Запада пытаются обосновать агрессию со стороны русского народа по отношению к другим народам России и народам мира (об этом упоминается в первой главе). Мотивация четкая и далеко не новая: «Упадок России и русских. занимающих одну шестую часть планеты, – это уникальный исторический шанс вовлечь в орбиту собственных целей в мировой истории колоссальный потенциал»[208]. Идеологический, волюнтаристский натиск таких авторов, как у. Лакер[209], А. Янов, Р. Пайпс[210], достаточно освещен в нашей литературе[211].

Конкретизируя объективный фактор вынужденности самообороны России, можно определить по меньшей мере два аспекта.

Один – это самооборона как альтернативная ситуация для рождавшейся России: надо было либо погибнуть в результате вечных набегов то мелких, то крупных хищных племен, либо давать им отпор, «запереть» равнину оружием и осваивать ее. Подчеркнем, что именно в этом заключается самооборона России, которую мы условно назовем самообороной во имя спасения России от набегов воинственных внутренних племен (печенегов, половцев, хазар, ордынских, казанских и крымских татар). Это длилось веками; и только враги России могут изображать эту ситуацию так, будто агрессия шла со стороны самого русского народа.

Принципиально другой аспект – это самооборона уже вставшего «на исторические ноги» Российского государства. Здесь уже Россия оборонялась и, похоже, обороняется от внешних вражеских сил, весьма многообразных и разнохарактерных.

Казалось бы, эти аспекты принципиально различны. Однако при внимательном рассмотрении можно обнаружить у них общее и особенное. Особенное состоит в том, что внутренняя самооборона была исторически обусловлена, во-первых, стихийным характером нападения врагов на русских. При этом враги не ставили и не могли ставить целенаправленной задачи сокрушения русских, в которых они видели подчас временных противников в борьбе за выживание в идентично тяжелых для них русских природных условиях. Во-вторых, в ходе набегов вражеских племен на русских между ними периодически возникали сотрудничество и взаимопомощь, поскольку их относительно сплачивали идентичные цели: выход к торговому пути, к рекам и морскому побережью, чтобы спастись от вымирания и гибели от голода и постоянных лишений в борьбе с суровой природой. Ведь Россия издревле была «географическим организмом» больших рек, удаленным от морей, а хозяйственный массив суши всегда задыхается без моря.

Теперь ко второму аспекту – самообороне России и русских, ставших мировой значимостью для народов и государств различных континентов. Конечно, в главном содержании первого и второго аспектов нельзя не выявить некоторой общности: и враждебные племена, боровшиеся на просторах гигантской равнины с русскими, в широком смысле – славянскими, народами, и недруги уже сложившегося Российского государства преследовали в принципе классическую, вековечную историческую цель – противостоять России и русским.

Однако второй аспект беспрецедентен. О его сущности и направленности говорят убедительные цифры, связанные с самообороной, так сказать, второго типа. По С. М. Соловьеву, например, с 1240 года по 1462 год (за 222 года) было двести войн и нашествий. С XIV по XX век (за 525 лет) историк Л. М. Сухотин насчитывает 329 лет войны. «…Россия провоевала две трети своей жизни… История России есть история ее самообороны… История наша есть история осажденной крепости, история сполоха, приступа, отражения и крови»[212].

Каковы же те силы, которые осаждали российскую крепость? Однозначного ответа быть не может, хотя бы по причинам глубокого, хотя и весьма пестрого, своеобразия в генезисе Руси: Древняя Русь, удельная Русь, объединенные вокруг Москвы русские земли, единое Российское государство XV–XVI веков, Смутное время в начале XVII века, эпоха преобразований Петра Великого, Россия при Екатерине Великой, государственная политика Павла I, Александра I, Николая I, Александра II, Александра III, Николая II.

Такое перечисление, естественно, не проливает свет на дифференциацию сил, осаждавших российскую крепость, тем более что и сама Россия не была свободна от определенных инициативных, чаще всего вынужденных проявлений своих внутренних военно-социальных потенций.

Однако частично и относительно все же возможно обозначить силы, которые выступали против России, нанося ей грозные удары. Назову лишь наиболее известные; в Средние века на независимость нашего Отечества покушались шведские феодалы и немецкие рыцари, монголо-татарские ханы и польские агрессоры. Беспрецедентно тяжелым для русского народа явился удар воинственных полчищ Чингисхана, Батыя и других монголо-татарских завоевателей. Цветущие города и села были превращены в пепелища, на целые десятилетия исчезли многие виды ремесел, погибли или оказались в плену сотни тысяч горожан и селян. Наступившее вслед за этим иго два с половиной столетия терзало душу русского народа, губило его труды и таланты.

В Новое время Россия подвергалась нападению двух агрессоров – шведского короля Карла XII и французского императора Наполеона. В наше время беспрецедентное в истории «осаждение российской крепости» – нападение фашистской Германии.

Помимо объективного фактора вынужденной самообороны России существует еще объективный фактор – единения России и русских и уникальности национально-исторической идеи России.

Россия развивалась как духовный организм. Органическое единство России обусловливалось «религиозной стратегией» Русской Православной Церкви. Она никогда не обращала иноверных в свою веру мечом или страхом, открыто осуждая такие методы и запрещая их уже в ранние века своего существования. Здесь мы отметим некоторую сложность проблемы. С одной стороны, аксиоматичным является противоположность окормления православием иноверных и зверского, бесчеловечного, нехристианского обращения католиков с так называемой религиозной оппозицией в XVII–XVIII веках. Русская церковь не уподоблялась ни католикам (особенно негативно проявившим себя при Карле и Каролингах и во Франции в эпоху Варфоломеевской ночи и религиозных войн, при Альбе, в Нидерландах), ни англиканам (например, при Генрихе VIII в период английской революции и междоусобных войн).

С другой стороны, «трагичность нашего прошлого, прерывистость, ломаность его линий затрудняют… восстановление истинного (духовного. – В. Г.) лица России»[213].

Несмотря на это кажущееся противоречие, «обретенная, воскресшая Россия будет светить миру. Светит она и сейчас, даже через закопченные стекла фонарей»[214].

Развивая третий объективный фактор единства России как духовного «живого организма», обусловливающий неразрывную связь российского и русского и уникальность русской национально-исторической идеи, подчеркну следующее. Духовный организм России создал свой особый язык, свою литературу и свое искусство. И этот язык оказался тем духовным орудием, которое передало начатки христианства, правосознания, искусства и науки всем малым народам великой Российской империи. Все очевиднее в перспективе вопреки взглядам разного рода скептиков, что русская культура и русский язык, достоинства которых неоспоримы, воплотятся в общенациональное братство, во всенациональное сотрудничество российских народов в русской культуре. Это также аргумент, подтверждающий единство российского и русского и уникальность русской идеи.

Наконец, четвертый объективный фактор реальности России как «единого живого организма». По оценке выдающегося русского антрополога профессора А. А. Башмакова, русский народ, славянский по своему языку, смешанный по крови и по множественной наследственности, представляет собой некую однородность, наиболее ярко выраженную во всей Европе[215].

Не буду касаться «евразийского соблазна», его ошибки и трагические заблуждения полно представлены в богословско-философской литературе[216]. И все же идея единства русского и российского пробивается через «частокол» воззрений Н. С. Трубецкого (1890–1938) – одного из основоположников евразийства. Будучи близок учению о «культурно-исторических типах» Н. Я. Данилевского, занимающий один ряд с такими философами истории, как О. Шпенглер, А. Тойнби, Трубецкой выдвинул соображения, близкие концепции российско-русского единства[217]. Работа Трубецкого «Европа и человечество» опубликована в Софии в 1920 году[218].

Новое общество, которое должно сложиться и охватить весь континент Евразия, будет, по мнению ряда евразийцев, представлять собой многонациональное единство народов на сверхнациональной основе единой культуры. Евразийское учение в целом, как полагают ряд современных исследователей, можно считать теоретически разработанным вариантом русской идеи[219].

Итак, был рассмотрен второй смысловой блок о специфике русской национально-исторической идеи. Теперь кратко третий смысловой блок – о характере функционирования локальных идей в составе единой русской идеи.

Не повторяя содержания представленных в четвертой главе некоторых локальных идей в истории России, мы постараемся сформулировать определенные особенности и закономерности вовлечения локальных идей в единую русскую идею.

Во-первых, ни одна исторически действенная локальная идея не прошла автономно и бесследно для русской национально-исторической идеи и России в целом. «Отзвуки» локальных идей проявились в той или иной мере. Так, идеи спасения Руси святого благоверного Александра Невского и святого благоверного Дмитрия Донского вошли навечно в жизнь и судьбу России, в ее национальную идею. Например, победоносное сражение святого Александра Невского с рыцарями Тевтонского ордена на льду Чудского озера 5 апреля 1242 года и другие его вклады в судьбу Руси спустя столетия развивали русское национальное сознание.

Твердым щитом Церкви и всего народа русского является небесный предстатель наш – святой благоверный великий князь Александр Невский. Небесный заступник земли Русской стал и небесным покровителем новой столицы России, построенной на берегах Невы, где он свершал первые свои ратные подвиги.

Блистательные идеи святого благоверного великого князя Дмитрия Донского также органично вплелись в ткань русской истории и русской национально-исторической идеи.

Во-вторых. Исходя из отраженного в литературе и представленного выше содержания русских локальных идей, мы предлагаем некоторые обобщающие оценки естественного, явного и прикрытого «вторжения» наиболее исторически значимых идей в национально-историческую идею Руси и затем России.

Назовем выборочно, быть может гипотетически, глубинные «оздоровляющие потоки», вливавшиеся в российский «океан». Поведем здесь речь не только о конкретных локальных идеях, но и о духовно-национальных обобщающих воздействиях на российский социум и его национально-историческую идею.

Локальные идеи обогащали, развивали национально-историческое сознание русского народа и других народов России.

Локальные идеи укрепляли православную веру, с которой народ сражался и побеждал, защищая Русь.

Локальные идеи, вливаясь в национально-историческую идею России, будучи относительно ограниченными пространственно-временными рамками, закрепляли в сознании народов исторически благотворные воспоминания не только о победных делах минувшего, но и о перенесенных тяжких испытаниях, закалявших характер и волю той части народа, которая принимала непосредственное участие в защите Отечества или его регионов.

Локальные идеи, их реализация создавали необходимые духовно-нравственные и социально-психологические предпосылки для становления и укрепления русской идеи. Не случайно на крутых поворотах российской истории ее лидеры, обращаясь к массам, вспоминали Минина и Пожарского, Суворова, Ушакова и Потемкина, Нахимова и других героев Отечества. Наступило время, когда необходимо вспоминать не только генерала Скобелева, но и на долгие годы забытого талантливого гидрографа, мужественного флотоводца адмирала А. В. Колчака, военно-патриотические идеи которого легли в основу защиты российского Отечества силами Балтийского и Черноморского флотов в период Первой мировой войны.

Локальные идеи Александра Невского, Дмитрия Донского, Михаила Кутузова и других выдающихся деятелей стали частью национально-исторической идеи России, способствуя утверждению во внутреннем мире русских людей патриотического сознания.

Локальные идеи, объективно сливаясь и закрепляясь в истории Отечества, невольно достаточно часто как бы всплывали в сознании и душах русских людей, когда на их долю выпадали тяжкие испытания и патриотические обязанности по защите России.

Напомню одно из ранее приведенных историософских положений о мотивационной составляющей исторического процесса.

Национальные локальные идеи и, естественно, единая национально-историческая идея России срабатывают в консолидирующей и мобилизационной функциях тем результативнее, чем глубже оседает в душах и сердцах духовно-нравственная, православная (для русских) мотивация своевременно внесенных идеалов, ориентаций, целей и патриотических убеждений.

Здесь рискнем косвенно, не проникая глубоко в сложный спектр концептуальных положений Л. Н. Гумилева (1912–1992), соотнести некоторые суждения о русской идее с понятием пассионарности (от лат. passio – страсть). Понятие это введено Гумилевым в научный оборот для характеристики непреодолимого стремления людей к осуществлению своих национальных идеалов. Пассионарность, по Гумилеву, лежит в основе всяких деяний, оставляющих след в истории[220].

Пассионарная теория этногенеза развивает сформулированную идеологами евразийства концепцию естественного братства русского народа с народами, проживающими на территории Евразии[221].

Представляется, что «непреодолимое стремление людей к осуществлению своих идеалов» созвучно нашему ведущему историософскому обобщению о мотивационной составляющей исторического процесса. Следуя христианскому мировоззрению о повсеместном действии во всемирной истории человечества Божьего Промысла, мы вправе условно сблизить пассионарность с главным мотивационным характером и локальных идей, и единой национально-исторической идеи России.

Да простят возможную натяжку, но мне импонирует пассионарная суть всех тех национальных исторически значимых мотивов, которые двигают к великим свершениям национальных героев России. В конце концов, не идеалы, цели и планы сами по себе и не консолидация и мобилизация масс в действенных порывах, при всем их значении, а именно заложенные в глубинах духовного мира личности мотивы, т. е. (рискну на такую аналогию) непреодолимое стремление людей к осуществлению своих идеалов, – вот доминирующая «пружина», распрямление которой «двигает горы».

Теперь четвертый смысловой блок – своеобразие интегральных идей в истории России и в русской идее.

Поясню подробнее специфику интегральной национальной идеи. Она, конечно, не «таинственный остров» в ряду других типов национальных идей. Однако ее выделение в относительно самостоятельный тип обусловлено конкретными соображениями.

Интегральная идея по глубинному смыслу относительно обобщающая национальная идея. Обобщение здесь не искусственная натяжка автора, а констатация реальных, естественно неизбежных процессов в жизни российского общества на его различных исторических этапах. В чем же отличие локальной национальной идеи от интегральной? Для этого обрисуем некоторые характерные особенности интегральной идеи в сравнении с локальной.

Локальная идея при всей своей проницаемости в содержание национально-исторической идеи, при несомненном ее историческом, социокультурном и мотивационном значении для России (выше мы об этом говорили) объективно несвободна от ряда ограничений, тем более в отношении определенных интегральных идей. Она ограничена во временном и пространственном отношении. Даже имеющие национальное значение творческие, духовные локальные идеи Илариона Киевского, Владимира Мономаха, Паисия Величковского, Тихона Задонского и других подобных им, а также незабываемые и высокозначимые для судьбы России и русской идеи локальные идеи Александра Невского, Дмитрия Донского, Михаила Кутузова в той или иной мере имели относительно ограничительные рамки.

Относительность ограничения в том, что хронологические и пространственные рамки не влекли за собой ограничения духовно-исторического и ментального влияния многих их идей и духовных заветов на будущие поколения. Не предавались они в принципе забвению и теми искателями духовной правды, для которых исторически они оказывались в далеком прошлом.

И все же локальные идеи не были свободны от определенной, относительной ограниченности. Отмечу ряд моментов. Локальные идеи непосредственно не были «завязаны» на первичном генезисе интегральной идеи, ее относительных гранях и людском составе. Так, например, локальная идея защиты России от Наполеоновского нашествия осталась в истории России в определенных хронологических рамках. Она также не охватила все народы России и не входила органично и непосредственно в корневые основы интегральных идей России.

Следует заметить, что локальные идеи, как правило, адресовались в историческую перспективу и в меньшей степени «завязывались» на историческом прошлом. Идеи Александра Невского и Дмитрия Донского проложили свои национально-исторические «тропы» преимущественно в будущие века, хотя некоторые духовно-исторические предпосылки имели место и в предшествующие периоды нашей истории.

То же в принципе можно сказать и об идеях защиты России от нашествия французской армии в 1812 году.

Таким образом, определенная ограниченность во времени, в пространстве и человеческом факторе – отличительная черта локальных идей. Естественно, мы не затрагиваем ряда других аспектов данной проблемы.

И, конечно же, локальная идея не охватывала всю историю определенной интегральной идеи, не пронизывала ее генезис и радикальную эволюцию.

Наконец, локальные идеи при всем их ретроспективном и перспективном значении не сплачивали воедино различные интегральные идеи, не пронизывали все их содержание.

Теперь о сложном вопросе, в ответе на который таятся и философско-исторические и, возможно, ментальные «рифы». В самом деле, представленные выше соотнесения локальных и интегральных идей не несут в себе абсолютной дифференциации. И самое главное – правомерно ли столь близкие по содержанию и духу локальные и интегральные идеи относительно отграничить от единой русской национально-исторической идеи?

Вырисовываются два комментирующих тезиса.

1. Первый посвящен отмеченному выше соотношению локальных и интегральных идей. Достаточно ли сказанного о них? Не возникла ли мысль о натянутости различия локальных и интегральных идей и не затушевана ли специфика интегральной идеи? Достаточно ли эвристично обоснованы «лицо и облик» интегральной идеи? Быть может, в данном случае следует вернуться к вышесказанному, углубляя и конкретизируя некоторые упомянутые сравнения?

Да, локальная идея, безусловно, обладает проникающей доминантой и в интегральную, и в определенной мере в единую национально-историческую идею России, о чем кратко говорилось выше. И конечно же, локальную идею не оградить «китайской стеной» от идеи интегральной.

2. В чем же суть специфики интегральной идеи? Локальные идеи (о них см. выше) отличаются от интегральной идеи степенью временной и исторически-пространственной охватности. Мы в этом сможем убедиться, когда выйдем на конкретные примеры российских (русских) интегральных идей.

В чем же могла проявиться и проявлялась степень относительной ограниченности локальных идей по сравнению с интегральными? Локальные идеи, с одной стороны, относительно охватывали и одухотворяли интегральные идеи. Однако непосредственных системно-сквозных воздействий и радикальных масштабных поворотов в основном содержании интегральных идей им было подчас осуществить невозможно по объективно-историческим причинам.

Способны ли были локальные идеи внедриться непосредственно и конструктивно в генетический центр (ядро) интегральной идеи, во все основополагающие компоненты первичного и судьбоносного становления генеральных идей России? Думается, что по философско-исторической логике такой способностью локальные идеи не обладают, что никоим образом не девальвирует их национально-историческую значимость.

Итак, мы обрисован а) историко-позитивный «окрас» локальных идей России, а затем б) их ограничительные параметры в соответствии с интегральными идеями России.

Базируясь на этом историко-методологическом «планшете», нужно углубиться в сокровенную специфическую характеристику интегральной идеи России. Что же такое интегральная идея? Имеет ли названный инновационный феномен право на эвристическую жизнь?

Двигаясь от «а» и «б», приблизимся вплотную к специфике интегральной идеи России. О ее реальном и конкретном существовании и функционировании (на примерах) скажем немного позже, естественно в проблемном ключе.

Во-первых, интегральная национальная идея – своеобразный синтез локальных идей и ряда аспектов единой национально-исторической идеи России (русской идеи). О какого рода синтезе пойдет речь? В российской истории и в ее национально-идейной палитре реально живут и здравствуют в различных качественных состояниях и периодах национальные идеи, которые безоговорочно, непосредственно и органично не отнесешь ни к локальным идеям, ни к единой русской идее в целом. В каком смысле «не отнесешь»? Локальные идеи, по большому счету, в глобальном аспекте, конечно, вливаются в единую национальную идею России.

Несомненно (исторический опыт об этом свидетельствует), интегральные идеи объективно и субъективно в принципе также немыслимы вне единой национально-исторической идеи России. Так почему же их не включить безоговорочно в состав русской национально-исторической идеи? Вопрос закономерный, требующий ответа.

Быть может, мы гипотетически видны и определены факты, не позволяющие слить в единый великий океан локальные и интегральные потоки. О локальных потоках говорилось немало. Скажу об интегральных – подчеркнуто, с акцентом.

В историю России, в ее всеохватную национально-историческую идею органично и навечно вплелись особые крутые повороты, которые требуют к себе особого внимания в силу их беспрецедентного места и роли в судьбе нашего отечества.

Здесь пойдет речь о таких идеях, без которых не было бы России как великой державы и о которых нельзя говорить и писать вообще, сдвигая их в общий ствол нашей истории и национального сознания.

В этих интегральных идеях, так сказать, в снятом виде, соприкоснулись полифоничные историко-национальные феномены, различные по высоте и значимости для судьбы нашего отечества. Они как бы предстают сплавом, синтезом идей локальных и всеохватных, но в преобразованном и отчасти снятом облике.

Вот лишь некоторые из них.

– Немеркнущая идея святого равноапостольного великого князя Владимира принятия христианства на государственном уровне.

– Славянофильская идея противостояния западнической социокультурной ориентации.

– Грандиозная, претерпевшая невиданные в истории человечества угрозы и испытания на историческую прочность национальная идея защиты и спасения Отечества и человечества от тотальных замыслов германского фашизма.

Названные идеи должны войти в российский социокультурный идейный арсенал относительно самостоятельно для научных исследований, общенародного образования, формирования и развития национального сознания россиян, их национального достоинства, для более адекватного, истинного познания своего отечества.

Эти идеи вобрали в свой содержательный состав многое из локальных идей; без них также немыслима и единая национально-историческая (русская) идея. Однако каждая из них при всем их идейном многообразии в историко-содержательном плане не может, на мой взгляд, быть отнесена к собственно локальным идеям, как и претендовать на место всеохватной в содержательном плане русской идеи. Потому они квалифицируем как интегральные.

Попытаюсь подтвердить это сжатым дифференцированным комментарием. Предварительно замечу, что прямое, так сказать, отнесение интегральных идей к локальным может первые растворить во вторых и отчасти девальвировать их.

В еще большей мере опасность относительной девальвации интегральных идей возможна при автономном внесении их в безграничный поток великой русской идеи.

Во-вторых, перейдем к сжатой историософской оценке выделенных интегральных идей России.

Бессмертная идея святого великого князя Владимира. Сразу же оговорю немаловажный духовно-исторический вопрос. Правомерно ли православное русское мировоззрение (глобальный аспект) как бы идентифицировать с идеей святого князя Владимира (персонифицированный аспект)? Тем более что довольно прочно в ряде богословских трудов и во взглядах отдельных авторов (например, М. М. Дунаева) утвердилась концептуальная позиция – «русская идея – это православие».

Суть моей позиции в следующем. Рождение и утверждение решения о принятии христианства Русью беспрецедентно не только в строго религиозном плане, но и в историко-психологическом отношении. Насколько известно, подобного сложнейшего духовно-душевного механизма и великого личного мужества в преодолении опасных идейных и ритуальных соблазнов при принятии адекватного для судьбы отечества решения не знает история человечества. Доминирующий мотив святого великого князя Владимира – судьба отечества, и она напрямую зависит от типа религиозной веры. Нам, быть может, нелегко осознать всю духовную глубину и масштаб этого судьбоносного решения.

Ситуация тяжелого выбора возникла далеко не случайно. Перечислю те религиозные соблазны, которые необходимо было преодолеть князю Владимиру для принятия последующего генерального решения. Заметим, что возникновению этих соблазнов предшествовали некоторые события, облегчившие в какой-то мере принятие решения.

Первоначально славяно-русский народ был крещен святым апостолом Андреем Первозванным, который, достигнув киевских гор, благословил их и, водрузив на высоком холме крест, предсказал возникновение здесь города, в котором воссияет Божья Благодать. Еще Русь крестилась при великой княгине Ольге, жене великого князя Игоря Рюриковича, бабушке князя Владимира. В святом крещении в Царьграде она наречена была Еленой. Возвратившись, в Киеве и ряде русских городов привела людей русских к святому крещению.

Однако к великому князю Владимиру шли проповедники из разных народов, привлеченные слухами о храбрости Владимира и размерами его царства. Сначала пришли мусульмане. Выслушав их догмы, Владимир дал им отказ. Вера западных христиан также не пришлась по душе Владимиру. Пришли также и евреи, утверждая и обосновывая, что лучше всех вер их ветхозаветная вера.

Великий князь Владимир не просто слушал проповедников различных вер, он беседовал с ними, анализируя их догматы, принципы и законы веры. Например, евреям он сказал: «Если бы Бог вас любил, то не расточил бы вас по чужим землям. Может, вы и нам желаете такого расточения?» И, сказав это, прогнал их[222].

Весьма длительной, разносторонней, убедительной и впечатляющей для Владимира явилась беседа с послом от греческих царей Василия и Константина и от патриарха Царьградского Николая Хрисоверга. Мудрый посол долго беседовал с Владимиром о христианской вере, начав от сотворения мира, рассказал о воплощении Христовом и о добровольно принятом им страдании и крестной смерти ради спасения людей, о его воскресении из мертвых и вознесении на небеса. О многом еще говорил греческий философ, и, с удовлетворением и скептическим вниманием выслушав все, Владимир сказал после размышлений: «Подожду еще немного, пока лучше разузнаю о всех верах»[223].

Таково вкратце содержание первого этапа мировоззренческого движения великого князя Владимира от языческой веры к христианскому благочестию.

Я бы охарактеризовал этот период в религиозной жизни князя Владимира как глубокое и мучительное противоборство в его внутреннем мире, в сердце и душе двух противоположных духовно-исторических и нравственных устоев. Эта внутренняя борьба, внешне выглядевшая как аналитический выбор и размышления о духовном пути Руси, по своей социально-психологической направленности и своему эмоциональному накалу свидетельствует о трагическом выборе личной духовно-нравственной ориентации.

Доказательством и реальным подтверждением приведенной выше оценки могут служить радикальные и беспрецедентные для той эпохи практические действия князя Владимира. Главное состояло в том, что все эти действия ни в коей мере не были случайными эпизодами в международной деятельности Киевской Руси. Все они явились логическим продолжением внутренней борьбы двух духовных несовместимых начал в сердце князя Владимира, начал не только субъективно-личностных, но и объективно-исторических. Перед руссами встала дилемма – раствориться как исторический феномен в языческом бесперспективном бытии или выйти на новую дорогу, к великому будущему России.

Духовно-нравственная, историко-социальная, перспективная направленность личности князя Владимира не подлежит сомнению.

Однако мировоззренческое движение князя Владимира от язычества к христианству не ограничилось этапом первичного приобщения к различным верам.

Второй этап – это относительно новое деяние князя Владимира. Точнее, деяния, так как оно не свелось к одному мероприятию, стало рядом «разведывательных» практических шагов в развитии первоначального духовно-исторического знания. Владимир созвал всех бояр и старейшин, сообщил им содержание своих бесед с мудрецами из различных народов, сделав особый акцент на информации греков о христианском учении. Именно тогда он получил от старейшин мудрый совет – послать лучших мудрых людей по различным землям и народам с целью узнать истину о вере в Бога.

Пройдя много стран, посланцы Владимира пришли в Царьград, где их встретили торжественно, уважительно и весьма гостеприимно. Было совершено литургическое богослужение, оказавшее огромное эмоционально-духовное воздействие на посланцев великого князя Владимира.

По возвращении послов Владимир вновь созвал всех бояр и старейшин, чтобы они узнали о впечатлениях посланцев и их заключении. «…. Мы полагаем, что вера их (греков. – В. Г.) истинна, и что только с теми людьми истинный Бог»[224].

Казалось бы, у князя Владимира было более чем достаточно оснований для принятия окончательного решения о принятии христианской веры, но ему недостает все же определенных экстремальных шагов в невиданную и еще не до конца осознанную новую религиозную веру.

Поэтому были предприняты новые практические шаги, которые стали третьим этапом. Суть его на первый взгляд в деянии, которое, вероятно, было излишним и даже рискованным, но понять его все же можно. Конечно же благодать Святого Духа направляла постепенное движение Владимира к христианской вере, но нельзя забывать, что он был практически одинок, принимая великое, невиданное и, возможно, духовно страшившее его решение. Вокруг царила тьма нечестия, и конечно же атмосфера страха, сомнений и непонимания причин отказа от привычного и понятного язычества.

Деяние князя Владимира обусловлено не до конца раскрытой духовной тайной личности. Она не поддается тривиальным суждениям о путях достижения истины. Князь Владимир поставил себя и Киевскую Русь в ситуацию не просто внешне противоречивую, но опасную и трагичную. Замысел его пойти на греческую землю войной имеет весьма нетрадиционную, скорее экстравагантную мотивацию.

В истории России на войну ходили либо защищаться от недругов, либо защищать духовно близкие народы. Мотив же князя Владимира беспрецедентен – захватить греческие города, подавить Грецию военной силой и получить учителей христианства, которые предоставили бы убедительные доказательства истины христианской веры. Военное нашествие, как можно понять мотивацию князя Владимира, обусловит участие в выборе веры самых авторитетных, мудрых и знающих христианскую веру наставников и учителей, которые устранят оставшиеся еще у него сомнения.

Военная акция князя Владимира увенчалась полным успехом. Опуская многие события той поры, отмечу важный исторический рубеж: совершилось крещение Владимира, бояр и воинов в Херсонесе «в лето бытия мира 6496, от воплощения же Бога Слова в 988».

Вывод. Принятие великим русским князем Владимиром решения о переходе от языческой веры к христианскому мировоззрению – следствие реализованного мотива и, без сомнения, чрезвычайной, невиданной для тех времен национальной идеи. Почему национальной? Потому что идея, родившаяся в сердце, душе и уме великого русского князя, не являлась только сугубо личностной мотивацией. Она была детерминирована прошлым, настоящим и будущим Киевской Руси. И в этом смысле мы вправе квалифицировать эту идею как интегральную.

Однако дело не только в этом. Идею крещения языческой Руси не назовешь локальной по причине ее бессмертной значимости для безграничной исторической судьбы России без каких-либо временных и пространственных ограничений.

Вместе с тем ни одна локальная идея России не рождалась в столь уникальных личностных борениях, а на исходном мировоззренческом рубеже: как и куда двинется Русь, по каким историческим тропам и, самое главное, какому Богу будут молиться русские люди, какой вере будут преданы.

Может быть, идею крещения Руси не следует изымать из единой русской национально-исторической идеи? Ведь православие является как минимум стержнем и духовной базой русской идеи.

Гипотетически допустимы, о чем упоминалось выше, возможность, или, быть может, необходимость относительно и условно дифференцировать глобальный мировоззренческий, духовно-нравственный аспект (для России в целом с ее ретроспективой и перспективой) и персонифицированный аспект, также мировоззренческий.

В чем суть дифференциации? Нам представляется, что личный и духовно-мировоззренческий вклад великого князя Владимира в формирование русской идеи, а также многие перипетии, сопровождавшие это уникальное в истории человечества событие (крещение Руси), в глобальном аспекте относительно нивелируются.

Частично подготовленная прошлым (ап. Андрей Первозванный, великая равноапостольная княгиня Ольга) и устремленная в будущее великая национальная идея князя Владимира может квалифицироваться как интегральная национальная идея России. В ней как бы сплавлены элементы локальности и черты единой русской идеи.

В качестве одной из интегральных национальных идей России – славянофильская идея противостояния западнической социокультурной ориентации.

Поясню такой подход. Во-первых, «славянофильство» и «западничество» – определения очень неточные, дающие только повод к недоумению и ложному толкованию. Во всяком случае, это не только и даже не столько две историко-политические идеологии, сколько два целостных и несводимых мировоззрения[225]. Их возникновение разделило русское общество в 40-е годы XIX века в связи со спорами о России, а точнее – с темой «Россия и Европа». «Возникал вопрос о месте России в общем плане или схеме "всемирной истории"… Историософия русской судьбы и становится основною темою пробуждающейся теперь русской философской мысли»[226].

Представленная оценка прот. Георгия Флоровского адекватна намерению относительного обособления славянофильской идеи.

Во-вторых, славянофильская идея созвучна мировоззренческой направленности нашей работы. Это созвучие выражается по ряду содержательных аспектов.

Важнейшим является религиозное миропонимание славянофилов. Славянофилы показали, что в конечном счете христианская вера определяет и движение истории, и быт, и мораль, и мышление. Поэтому идея истинной веры и истинной церкви лежала в основе всех их философских построений.

Здесь требуются важное дополнение и мировоззренческие уточнения. И споры о месте России в мировой истории, и важнейший вопрос о доминанте христианской веры во всех сферах бытия, при всей их значимости, не являются исходной корневой мировоззренческой базой идейного раскола между славянофилами и западниками.

Исходным тезисом противостояния славянофилов западникам и соответственно их несовместимости (при наличии некоторых совпадений) правомерно выступила антропология. «Корень этого "великого раскола" лежал в различном понимании идеи личности… в свете "Декларации прав человека и гражданина"»[227]. Прот. Георгий Флоровский конкретизирует проблему как «исток разъединения русской "интеллигенции"…»[228] «Для одних права "гражданина" настолько заслоняли собой права "человека", что они не замечали стеснительных уз правопорядка; для других "человеческое" в человеке было настолько дорого и свято, что они просто-напросто позабывали о "выходах" и "естественных" преимуществах "гражданского" общежития» (курсив мой. – В. Г.)[229].

Отсюда, в-третьих, подчеркнутое нами как интегральная идея России славянофильское противостояние западнической социокультурной ориентации. «С точки зрения безусловной автономии и автаркии личности пышные декорации западной "цивилизации" малого стоили; когда центр тяжести перемещался внутрь, на творческое самоопределение личности, чувствующей себя "микрокосмом", самоценною монадой вселенной, – тогда, естественно, бледнели все сокровища "внешней" культуры и идеальные схемы благоустроенной организации социальной жизни лишались своего ореола»[230].

В-четвертых, славянофильское противостояние западничеству выразилось в учении о цельности духа. Славянофильство отрицало возможность постижения истины через отдельные познавательные способности человека. Только дух в его живой цельности способен вместить истину во всей ее полноте. При этом подлинное познание посредством цельности духа (соединение всех гносеологических, эстетических, эмоциональных, нравственных и особенно религиозных способностей при участии воли и любви) доступно не отдельному человеку; только совокупности людей, объединенных верой и любовью, по плечу овладение истинным знанием. Здесь «во весь рост» встает важнейшее положение славянофильства о соборности в философии и в духовной жизни церкви и личности.

Только в соборном объединении личность обретает свою подлинную духовную самостоятельность, и только соборному сознанию открыт истинный путь и в Церковь, и к глубокой христианской вере.

Замечу, что некоторые авторы не склонны проводить строгую разграничительную линию между западниками и славянофилами. Однако весьма важно хотя бы отметить те некоторые мировоззренческие вехи, которые явились объектами критики и неприятия со стороны славянофилов. Так, например, славянофилы не приняли отношение западников к европейской образованности, науке и просвещению. Ратуя за образованность и просвещение, славянофилы (см., например, статью И. В. Киреевского «Девятнадцатый век») считали необходимым искать в науке истинную русскую народность, а не заимствовать западноевропейские эталоны.

Западники же полностью отвергали возможность своей, отечественной национальной идеи.

Если западники подчеркивали первенство общечеловеческого начала, то славянофилы неколебимо придерживались доминирующей роли народного, национального фактора в истории.

Но главные различия, конечно, заключались в диаметрально противоположном отношении к духовным традициям православия. И здесь весьма симптоматична несовместимость философско-религиозных воззрений. Для славянофилов – примат христианской философии; западники исповедовали секуляризм, рационализм, позитивизм. Более того, именно в лагере западников рождались и развивались революционные идеи, оплодотворившие в конечном счете терроризм народников 70-х годов позапрошлого века и генезис социал-демократических тенденций, увенчавших трагический выход части русских социал-демократов к большевизму.

И еще. Нередко встречаются суждения о скоротечной судьбе славянофильства и западничества. Согласиться с мнением о том, что это идейное противоборство исчерпало свое историческое время и в XX веке о нем можно не вспоминать, недопустимо. Славянофильство и западничество пронизывают и современность, а идейные баталии продолжаются. Все дело в том, что коллизии двух мировоззренческих течений России эволюционировали, «неославянофилы» и «неозападники», конечно же, во многом «выкрашены» в особые мировоззренческие и социально-политические тона, но глубинная суть противостояния не изменилась: самобытное развитие русского народа на духовной основе православия и вместе с тем ставшее извращенным, опасным и глубоко враждебным русскому и российскому социокультурному иммунитету копирование западных, особенно американских, моделей культурного развития.

Далее кратко остановимся на обосновании правомерности квалифицирования славянофильской ориентации, ее противостоянии западничеству как интегральной идеи России. Избегая повтора (см. выше о чертах интегральной идеи), подчеркну главное.

Славянофильское противостояние западничеству не свободно от определенных идейно-исторических ограничений, т. е. оно не всеохватно в пространственно-временном отношении, характерном для единой национально-исторической идеи России.

При этом ограничительные исторические рамки весьма относительны: мировоззренческие истоки славянофильства хронологически относят к 40-м годам XIX столетия; однако его идейные предпосылки значительно более раннего времени, о чем речь далее.

Славянофильство не умещается жестко в отмеченную выше хронологию. Его идеи имеют ретроспективные параметры. Трудно, точнее, невозможно ограничить славянофильство сороковыми годами XIX века. Хочется сказать, что славянофильству не были чужды определенные локальные национальные русские идеи и рубежные события минувших лет.

Вот некоторые примеры. Предварительно о нашей позиции: славянофильские идеи мы относительно сопрягали с определенными идеями русской религиозной философии, не исключая периода раннего Средневековья.

При этом не надо забывать тех генетических черт русской религиозной философии, которые органично сращены с традицией восточного христианства, православия. Оговорю существенный аспект. Православие не сводится к той или иной форме церковности. Православие – это масштабная и многообразная динамика христианского мировоззрения. Русская религиозная философия во многом представляет собой богословскую экзегетику. И, конечно же, русская религиозная философия антропологична и исторична. Весьма значительным свойством (здесь вряд ли найдутся оппоненты) является органичная преемственность от византийской патристики.

Начало идеям славянофилов положил, на мой взгляд, митрополит Иларион (XI в.), автор знаменитого «Слова о Законе и Благодати». Доминирующая идея Илариона близка славянофильству, несмотря на дистанцию в сотни лет. Ее смысл, как известно, в движении человечества от стадии Закона, т. е. рабства, к стадии Благодати, т. е. свободы. Применительно к русской истории эта максима истолковывается Иларионом как доказательство того, что Русь, приобщившись к христианству, обрела право на благодатно-свободное существование[231].

И еще пример относительного сближения идей через века. Славянофильству, несомненно, близки идеи Нила Сорского (1433–1508). В послании своему любимому ученику Иннокентию он излагает «свое духовное правило»: «Более же всего изучаю Божественное писание: прежде заповеди Господни… и апостольские предания; послежития святых отцов. Если случится мне какое-нибудь дело, не приступаю к нему, пока не найду в священных книгах нужных указаний. так советую поступать и тем, кто относится ко мне с духовной любовью»[232].

Вспомним творение А. С. Хомякова «Церковь одна», пронизанную упомянутым духовным правилом Нила Сорского, его генеральная идея о соборном единстве основана на восприятии верующими христианского мировоззрения, особенно заповедей Господних и святоотеческих идей.

В более позднее историческое время обнаруживаются живые связи славянофилов с прошлым, но уже другого характера.

Два исторических события не оторвешь от славянофилов, но не столько в плане внутренних идейных связей с предшественниками, сколько в плане влияния рубежных российских обстоятельств на возникновение славянофильского мировоззренческого течения. Значение этих обстоятельств не следует преувеличивать, но игнорировать их недопустимо.

Первое историческое событие и обстоятельство, связанное с ним, – реформы Петра I и отношение русской интеллигенции к ним. Не вдаваясь в подробности, сразу же о специфике неприятия славянофилами петровских реформаций. Суть в том, что реформы Петра были не только поворотом, но и переворотом. Именно с Петра начинается психология переворота и великий подлинный русский раскол. Хотя резко отрицательное отношение к реформам Петра и сплотило славянофилов, но они неправильно истолковали раскол. По их оценке, это был раскол между народом и правительством. Раскол же главным образом был не столько между правительством и народом, сколько между властью и Церковью. «…Государственная власть не только требует от Церкви повиновения и подчинения, но и стремится как-то вобрать и включить Церковь внутрь себя. Именно в этом вбирании всего в себя государственной властью и состоит замысел того "полицейского государства", которое заводит и утверждает в России Петр…»[233]

Ошибочная, быть может, не сразу понятая идеологами славянофилов духовно-политическая ориентация не могла не отразиться на славянофильской идее противостояния западничеству, о чем здесь говорить нет возможности.

Второе историческое событие, также повлиявшее на становление и развитие доминирующей славянофильской идеи, – Отечественная война 1812–1814 годов. Впервые в истории России значительное количество русских людей оказалось на Западе. Тогда произошло принципиально различное восприятие и западного образа жизни, и западной культуры, и ряда других обстоятельств западноевропейского социального уклада. Для многих это было не просто пассивное созерцание элементов бытовой жизни, в частности во Франции, восприятие Запада вызвало мощный впечатляющий эффект диаметрально противоположного характера.

С одной стороны, восторженные эмоции и социально-политический, а также социокультурный соблазн скопировать Запад для России.

С другой стороны, буря отрицательных эмоций и негативных умозаключений о пагубном для духовно-нравственного климата в России многих факторов жизни, ставших привычной нормой бытия на Западе. Это прежде всего культ стяжательства и беспринципной наживы, господство для большинства населения психологии гедонизма, перемещение на второй план церковной жизни и культивирование ряда нехристианских католических, особенно протестантских воззрений и действий, девальвация многих духовно-нравственных ценностей, особенно христианских заповедей. Именно это консолидировало значительную часть русских интеллигентов и представителей других социальных групп. Итоги консолидации – укрепление и отчасти формирование славянофильства.

Итак, промежуточный вывод: противостояние западничеству – в целом доминирующая идея славянофилов. Можно обоснованно квалифицировать ее как интегральную национальную идею России. Эту идею не отнесешь к разряду локальных идей, ибо ей не присущи такие основные параметры локальной идеи, как жесткие хронологические рамки, пространственно-временная ограниченность, обособление от многих событий прошлого и будущего в российской истории и ряд других.

Далее, славянофильскую идею противостояния западнической социокультурной и социально-политической ориентации мы бы не квалифицировали безоговорочно как органичную составляющую сущности и содержания единой национально-исторической идеи России. Конечно, по большому (глобальному) счету, славянофильскую идею не оторвешь от единой русской идеи.

Однако критерии содержательной структуры единой русской идеи, их мировоззренческие, гносеологические и онтологические характеристики не позволяют влить славянофильскую идею в единую русскую идею в контексте историософского подхода. Конкретнее об этом речь в заключительной части данной главы.

Чтобы относительно реализовать намеченный состав интегральных идей, сделаю ряд комментирующих замечаний, оставляя за бортом обстоятельный анализ. Причина краткости такого анализа в том, что выше уже был рассмотрен ряд вопросов. В частности, о Великой Отечественной войне. Кроме того, ей посвящен значительный объем литературы[234].

Еще одна причина – в противоречивой ситуации, сложившейся частично у нас и, особенно, на Западе. В связи с 60-летием Победы в Великой Отечественной войне на Западе были изданы «горы» литературы, искажающей смысл нашей Победы и войны в целом. Здесь требуется анализ военных историков и специалистов военно-социального профиля.

В связи с этой причиной возникает вопрос: имеет ли право на жизнь сама по себе идея защиты и спасения Отечества (России) и человечества от тотальных замыслов германского фашизма? Такой вопрос обусловлен рядом моментов, но сейчас только об одном. Оглушительная и тенденциозная истерия на Западе и в США достигла своего накала, когда населению западных стран было представлено резюмирующее сомнение в истинности нашей Победы в 1945 году.

В числе ряда «обоснований» основное место заняло военно-политическое умозаключение об отсутствии «доказательств» об истинной победе русских в войне. Суть аргументации: в войне 1941–1945 годов имела место схватка двух тиранов – Гитлера и Сталина. Кто бы из двух «монстров» ни победил – трагедия для Европы и других стран мира явилась бы идентичной. Чья же победа констатируется в таком случае? Исходя из реальности оценивать победу 1945 года, по мнению западных и американских идеологов (не исключая, видимо, некоторых представителей верхних эшелонов власти), можно только как победу большевизма и сталинизма, которая не является общечеловеческой ценностью. Это, мол, победа враждебной по отношению к миру антидемократической силы. В таком контексте места для великой идеи спасения России и человечества не остается.

Комментарий предельно краток. Во-первых, даже при условии принятия версии о схватке двух тиранов и их политических систем уравнять победу той или другой системы объективно невозможно. Достоверно изученные цели и средства их достижения германским фашизмом и большевизмом несоизмеримы. Большевизм как богоборческая, антигуманная, реакционная система, исповедовал явно и скрыто генеральную идею мировой социалистической революции. При этом, судя по антинародной политике многих лет, негативно направленной против русского народа, итоги мировой социалистической революции вряд ли могли быть приняты населением европейских и других стран. Но мировая социалистическая революция, как известно, не состоялась. Советской власти удалось на исторически короткое время «сколотить» так называемый Варшавский договор, что повлекло за собой массу социальных и военно-политических противоречий, достигших кульминации в событиях в Венгрии (1956) и Чехословакии (1968) и длительном обострении и разрыве отношений с Югославией.

Что же могло ожидать человечество в случае победы гитлеризма? Военная политика Третьего рейха, ослепленная фанатической поддержкой большей части населения Германии, преподнесла миру в ходе войны абсолютные доказательства трагических последствий победы германского фашизма. Нет ни малейших сомнений в том, что расовая теория гитлеризма, помноженная на уничтожение миллионов людей беспрецедентными средствами истребительной техники, воплотилась бы в случае победы фашизма в мировую катастрофу для всех народов неарийского происхождения. Логика осквернения народов, оккупированных немецкими фашистами в Европе и в России, не оставляет никаких сомнений во всемирном катаклизме после победы фашистской Германии.

Во-вторых, Вторая мировая война протекала победоносно-стремительно для фашистской Германии с ее начального этапа (1939) до вторжения в Россию. Ход войны оказался парадоксальным с военно-стратегической точки зрения. Никто ни на Западе, ни в Германии, ни в России не мог предвидеть невиданной для военной истории метаморфозы: полуторагодичный фактический крах Красной армии обернулся грандиозным всеохватным поражением сильнейшей для всех времен немецко-фашистской армии. Россия заплатила величайшую цену не просто за победу своей армии и военной организации, но за спасение России и всего человечества.

В-третьих, и это самое главное, германский фашизм был повержен не большевистско-сталинской силой, а великой Россией, ее народами. Было еще раз подтверждено предупреждение Бисмарка: «В Россию не ходите – погибнете». Так и было – ни одна антироссийская акция за всю историю нашего отечества не увенчалась успехом. Акция германского фашизма была невиданной, ибо ставила цель уничтожения России как государства, истребления большей части русских и славян в целом.

Исторически объективная реальность свидетельствует о том, что на полях сражений воплощались не только российские, но и, так сказать, советские идеалы. Миллионы русских и представителей других народов сражались, отдавали свои жизни не только за Россию, но и за Советскую родину. Возможен вопрос: если наряду с борьбой за сугубо российские идеалы народы дрались за Советскую родину, а глобальным итогом Победы явилось спасение не только России, но и значительной части человечества, то правомерно ли конституировать идею защиты Отечества от германского фашизма как интегральную национальную идею России?

Здесь возможна определенная аргументация. Российские идеалы в принципе не были чужды народам, жившим десятки лет в условиях советского политического режима. Идеологический прессинг, конечно, глушил и притуплял тысячелетнюю историю России. Более того, немало соотечественников служило советской власти подчас в самых политически реакционных формах.

И все же Великая Отечественная война обнаружила во внутреннем мире многих тысяч советских граждан глубинные корни подлинного Отечества.

Завершая этот блок, важно определиться с упомянутыми историческими глубинными корнями. Мы неизбежно выходим на связи интегральной национальной идеи и с локальными идеями России, и с единой национально-исторической (русской) идеей.

В самом деле, общественное, тем более национальное сознание народа тотально обрубить невозможно. Что же возможно? На мой взгляд, реально определенные социальные силы способны приглушить и даже затемнить историческое прошлое, воспоминания о нем. Однако исторические обрывы национального сознания не есть его уничтожение, тем более тотальное.

Предлагаются две группы историософских соображений. Одна – о неумирающих связях локальных идей с идеями интегральными, а интегральных – с единой национально-исторической идеей России. Другая – об историко-психологическом свойстве индивидуального сознания не позволить себе «утонуть в мировых просторах» и закрыть наглухо и навечно входы в генетически запрограммированное прошлое. «Прошлое незыблемо встает» (Генрих Гейне).

О каких связях интегральной идеи защиты России от германского фашизма с локальными идеями можно говорить? Должна быть принята мысль о преемственности идей защиты российского отечества «от» и «до». Угроза германского фашизма России, как доказательно упоминалось, не имеет равных – никогда ни у кого не возникала идея стереть Россию с лица земли. Однако угрозы иного «калибра» в ряде случаев могут, по глубинной сути для судьбы России, иметь относительное созвучие. Монгольский гнет, хотя и с перепадами, содержал реальную угрозу судьбе России. Спасение и защита были, естественно, адекватны эпохе.

Великие русские князья Александр Невский и Дмитрий Донской защищали Россию, как это делали и Суворов, Кутузов, Ушаков и другие полководцы. Конечно же, не случайно в ходе Великой Отечественной войны об этом вспоминали.

Таким образом, гипотетически мы вправе констатировать глубинные историко-психологические связи локальных русских идей с интегральной идеей защиты нашего Отечества от гибельных для России угроз и действий германского фашизма.

Что же касается связей интегральной национальной идеи защиты и спасения России от реальной угрозы германского фашизма с единой национально-исторической русской идеей, то здесь высказано соображение, вызвавшее полемику на одном из занятий Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Возникло мнение о том, что идея Великой Отечественной войны может квалифицироваться сугубо как локальная идея. Один из аргументов: Великая Отечественная война и ее генеральная идея жестко ограничены хронологическими рамками. А это признак локальной идеи. Другой аргумент: идею Великой Отечественной войны не впишешь в будущее России, она останется только в ретроспективе.

Возможно, что эти аргументы не состоятельны. Хронологические рамки Великой Отечественной войны относительны. Угроза германского фашизма ведет свое начало с 30-х годов, а последствия Великой Отечественной войны будут стираться столетиями с демографической и социокультурной точки зрения.

Кроме того, Великая Отечественная война с ее трагическими и победными сражениями впишется в далекие страницы будущей русской истории. Частичное забвение этого величайшего события в наши дни – явление временное. Что бы ни произошло в мире, память о Великой Отечественной войне будет передаваться из поколения в поколение, а историки еще долго будут исследовать великие, пока нераскрытые тайны о ходе войны и об истинной цене Победы в ней.

Итак, напомним выделенное ранее историко-философское положение о мотивационной составляющей исторического процесса. Национальные локальные идеи России реализовывались в консолидирующей и мобилизационной функциях постольку, поскольку в душах и сердцах людей оседали своевременно внесенные идеалы, ориентации, цели и патриотические убеждения, обусловленные духовно-нравственно православной ориентацией.

Уникальность русской идеи обусловлена также составом и спецификой интегральных идей России, органически связанных с локальными идеями. Интегральные идеи, синтезируя локальные идеи и определенные грани единой русской идеи, относительно автономны, их мотивационную природу и роль в сложных исторических событиях Отечества переоценить невозможно.

Данное обстоятельство – весьма значимый показатель уникальности национально-исторической идеи (русской идеи) России.

Приступая к завершающему блоку шестой главы, необходимо наметить ее логический ход. Сначала целесообразно кратко сформулировать суть обобщающего подхода к русской идее в русской религиозной философии, о чем частично сказано выше.

Эта проблема глубоко исследовалась большинством русских религиозных мыслителей[235]. Главные вехи этого исследовательского процесса отражены в литературе[236].

Выделю только один рубежный поворот в развитии идей русских мыслителей. По В. С. Соловьеву, ни государство, ни общество, ни Церковь, взятые в отдельности, не выражают существа русской идеи. Сущность ее, выражаемая единством названных «институтов», совпадает с христианским преображением жизни на началах истины, добра и красоты. Подход Соловьева к русской идее был адекватен его философии всеединства и наряду с идеей Ф. М. Достоевского о русском человеке как «всечеловеке» сыграл важную роль в философско-религиозном обосновании концепции русской идеи. По Соловьеву, русская идея не может ограничить свой исторический смысл только ориентацией на отечество. Нация должна, выполняя Божью волю, служить человечеству.

Эту идею в принципе разделял Е. Н. Трубецкой (см. его статью «Старый и новый национальный мессианизм»).

Принципиальное несогласие с концепцией Соловьева, Достоевского, Трубецкого наиболее ярко выразил В. В. Розанов. В своих сочинениях (см. «Опавшие листья», «Апокалипсис нашего времени») Розанов критиковал христианский универсализм Соловьева, его последователей, инкриминируя им малую душевную заботу о России.

И. А. Ильин дал свое понимание русской идеи, отрицательно относясь к идее христианского интернационализма. «Возраст русской идеи есть возраст самой России», а ее духовность, «внятная всем векам и народам», верно послужит человечеству[237].

Н. А. Бердяев, не отказываясь от всемирных христианских перспектив, четко заявил о значении собственных национальных интересов России[238].

Таким образом, если мыслить обобщенно, но выборочно, демаркация во взглядах русских мыслителей на проблему русской идеи достаточно очевидна. С одной стороны, русская идея обращена не столько к России, сколько к народам мира. С другой стороны, центр тяжести в содержательной направленности русской идеи – Российское отечество.

Данное обобщение, естественно, относительно. Многообразные дополнения и отклонения от него представлены в указанной выше литературе.

Представляется возможным не повторять вышеуказанную демаркацию, равно как и не игнорировать ее. Однако в целом предпочтительней вторая позиция. Скорее всего, они обе должны учитываться.

Развивая и дополняя эту мысль, предлагаю возможный вариант дефиниции русской идеи, которая логически содержательно вытекает из предшествовавшего материала. В нем особенно значимыми явились два относительно резюмирующих положения: органическое единство российского и русского и вывод о про-мыслительной уникальности единой национально-исторической идеи России (русской идеи).

Данное определение русской идеи методологически опирается на философско-историческую рабочую дефиницию национальной идеи в принципе (см. гл. IV).

Национально-историческая идея России (русская идея) – это детерминированная общественно-прогрессивным русским национальным православным сознанием, а также духовно-нравственным настроем народов, воспринявших российскую историческую реальность, система социокультурных ценностей; в ней присутствуют патриотические идеалы, духовно-нравственные ориентации, судьбоносные социальные принципы, цели и задачи, мотивированно направленные на сбережение российских народов и сохранение России от вражеских сил. Русская идея как единство российского и русского, как промыслительный уникальный духовно-исторический феномен всеохватна в историко-генетическом плане и в пространственно-временных масштабах. Судьбу других народов мира и русскую идею, исключая ее историко-эгоистический синдром, направляет Божий Промысел.

Подводя окончательные итоги главе, сосредоточимся на намеченной выше содержательной структуре русской идеи. Состав ее компонентов не может быть случайным, необоснованным с философско-исторической позиции. Такой акцент обусловлен всем нашим замыслом, сформулированным в названии темы.

Видимо, проще было бы сгруппировать структурные элементы русской идеи, вытекающие из представленного текста. На мой взгляд, такой вариант упростил бы проблему, но возможны отклонения от глубинной сути и специфики итогового обобщения.

Хочется сказать, что содержательная структура русской идеи, не простое перечисление содержательных вех, механически выведенных из предложенного материала. Содержательная структура не должна выглядеть упрощенным, хотя и дифференцированным резюме. Поэтому можно попытаться ее «обрисовать», поднявшись на несколько более высокий уровень философско-исторического подхода.

Суть в том, что мы стремились не автономизировать проблему русской идеи, о чем выше упоминалось. Мы стремились наш философско-исторический акцент выразить как доминанту всего исследования. Об этом в Заключении будет еще сказано. Сейчас же конкретно об историософской ориентации в отношении содержательной структуры русской идеи.

Во-первых, содержательная структура не будет характеризоваться только повторением вышеизложенного, придадим ей обновленное обобщение. В нем соединим три ипостаси: содержательная выраженность русской идеи (объективная ипостась); ее осознание, восприятие людьми (субъективная ипостась); разработка идей лидерами нации (персонифицированная ипостась).

Отсюда, соответственно, преподнесение компонентов русской идеи будет рассчитано на триединое раскрытие: объективная содержательная выраженность; характер ее восприятия определенными представителями социальной структуры общества; притягательная сила ярких идей и авторитета их творцов.

Во-вторых, все компоненты русской идеи воплотят православно-христианское мировоззрение, духовно-нравственный облик. Ни одного из них не обойдет православие. При этом, конечно же, степень его выраженности предстанет вариативно.

В-третьих, содержательная структура русской идеи не может полноценно быть раскрыта вне акцента на субъектах русской идеи. Таковыми являются социальные группы и, конечно же, персоналии. Государствообразующий народ России – русский народ, он же главный субъект русской идеи. Ф. М. Достоевский, анализируя феномен русского народа в творчестве А. С. Пушкина («Пушкин»), выходит на оценку «силы духа русской народности». Он квалифицирует ее как стремление «в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности…..». «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит. стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите». И далее Достоевский поясняет, что Россия «…все эти два века. служила Европе. гораздо более, чем себе самой»[239].

В представленном выше тезисе к рабочему определению русской идеи упоминалось об относительной демаркации у русских мыслителей по вопросу об отношении русской идеи к миру, ее альтернативной направленности – к народам мира или к России.

Выходя на оценку содержательной структуры русской идеи, невозможно обойти исторический акцент о месте русской идеи в системе мировых цивилизаций. Мы констатировали правомерность двух относительно расходящихся позиций у русских мыслителей (например, Ф. М. Достоевский и И. А. Ильин[240]).

Нельзя не подчеркнуть, что русская идея фокусирует в своей содержательной структуре не только внутренние процессы российского социокультурного развития. Начиная с эпохи Средневековья и до наших дней русская идея и ее интеллектуальные выразители неизменно обращали самое серьезное внимание на отношения России и ее народов с другими народами и государствами мира. При этом неизменным эпицентром была и остается проблема «Россия – Запад». Вне того или иного ее решения невозможно совершенствовать, продолжать строить «российский корабль».

В-четвертых, в содержании русской идеи, ее основных структурных компонентов наличествует также и эмоционально-психологический уровень. Не случайно И. А. Ильин называл русскую идею «идеей любящего сердца». Любовь к своему Отечеству, вера в свой народ, осознание его вклада в мировую культуру и основанное на этом чувство национального достоинства – все это характеризует содержательные компоненты русской идеи.

В-пятых, чувство национального достоинства и связанный с ним истинный патриотизм предполагают с необходимостью осознание грехов и слабостей, ошибок и просчетов в истории России, ее судьбе и, конечно же, в содержании русской идеи, ее главных компонентов.

Учитывая продолжающиеся в наше время дискуссии о сущности, месте и роли патриотизма, вспоминаются слова П. Я. Чаадаева, который в своей «Апологии сумасшедшего» (1836–1837) предложил не забывать диалектику любви к Отечеству и любви к истине: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, – но есть еще нечто более прекрасное – это любовь к истине…..»[241] и «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Теперь мы прежде всего обязаны родине истиной»[242].

Вспомним и о В. С. Соловьеве. Выше упоминалась его тенденция ориентации русской идеи преимущественно на народы мира (см. «Русская идея»). В работе «Оправдание добра» акцент смещается, и мы читаем: «Мы должны любить все народности, как свою собственную. Этой заповедью утверждается патриотизм как естественное и основное чувство. В то же время это чувство освобождается от. народного эгоизма, становясь основой и мерилом для положительного отношения ко всем другим народностям сообразно. нравственному началу»[243].

«Патриотизм есть великая школа гражданственности в опасный для родины час»[244]. Комментируя эти высказывания русских мыслителей, актуально для восприятия содержательной структуры русской идеи подчеркнуть особое звучание темы восприятия грехов отечества как, быть может, парадоксального критерия истинного патриотизма. Не надо забывать, что русская идея по глубинной природе своей антропологична. Здесь неизменно присутствует человек со всеми имманентными свойствами. Одна из них – способность, потенциальная или реальная, почувствовать и осознать свою личную греховность в контексте судьбы России.

К чему ведет такая мысль? В данном случае только к одному важнейшему умозаключению – к неизбежному, быть может, фатальному взаимопроникновению социума и персоны. Поясню: известное положение о связи общества и личности в данном случае далеко от тривиальности. Речь идет не вообще о социокультурном сближении человека и общества, а о проникновении во внутренний духовный мир человека, точнее, о слиянии в нем судьбы Отечества и личной судьбы.

В таком слиянии, если оно станет фактом жизни личности, неизбежно сольются грехи персональные и грехи социальные. И вот при таком слиянии и возникает истинный патриотизм. Это такая любовь к своему отечеству, которая сопровождается персонифицированным осознанием грехов и ошибок отечества, а также болью в душе и, более того, чувством стыда и страдания, неукротимым стремлением практически, хотя бы в минимальной степени, участвовать в преодолении ошибок социума.

Яркий пример такого патриотизма оставил нам А. С. Хомяков (1804–1860) – «Илья Муромец славянофильства» (Герцен), воплотивший истинный патриотизм в своем знаменитом стихотворении «Россия», которое было признано чуть ли не изменой отечеству. В этом стихотворении, написанном перед крымской кампанией, Хомяков призывает Россию и ее народ к осознанию своих грехов:

Тебя призвал на брань святую,

Тебя Господь наш полюбил,

Тебе дал силу роковую.

Да сокрушишь ты волю злую

Слепых безумных, диких сил

……………………………………….

Но помни: быть орудьем Бога

Земным созданьям тяжело.

Своих рабов Он судит строго,

– А на тебя – увы! – как много

Грехов ужасных налегло!

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

О, недостойная избранья,

Ты избрана! Скорей омой

Себя слезою покаянья,

Да гром двойного наказанья

Не грянет над твоей главой!

С душой коленопреклоненной,

С главой, лежащею в пыли,

Молись молитвою смиренной,

И раны совести растленной

Елеем плача исцели!

……………………………………….

Литературно-художественный образ истинного патриотизма представлен не одним А. С. Хомяковым, он присутствует в творениях и других художников русской литературы. Проблема русской идеи, судьба России, ее историческое призвание и роль в мировой истории глубоко волновали русских писателей и поэтов.

Не будет ошибкой определить характер отечественной художественной литературы как национально-исторический. Более того, содержательная структура русской идеи получила непосредственное отражение в отечественной художественной литературе.

Ограничимся некоторыми иллюстрациями в продолжение идей А. С. Хомякова. Здесь, возможно, будет уместным напомнить суждения Н. А. Бердяева о русской литературе как о «величайшем творении русского национального духа (курсив мой. – В. Г.)»[245].

Нами отмечалась выше гармония национально-русского и вселенского в содержании русской идеи. «Значение русской литературы не только национально-русское, но и мировое»[246].

Представляется адекватным проблеме содержания русской идеи вопрос о «загадке России»; о ней писал П. Я. Чаадаев в «Первом философическом письме» (1836) и Ф. И. Тютчев («Умом Россию не понять»). Г. П. Федотов (1886–1951) во многих своих работах искал ключ к разгадке России. «…Мы стоим опять, – писал он, – как и сто лет назад, перед загадкой России, властно требующей своего разрешения…»[247] Эту «загадку» и ключ к ней Федотов искал в духовном складе русского народа и в религиозном смысле «русской идеи». Тайны русского духа открывались ему опосредованно, а именно через постижение жизни русских праведников, мучеников и святых, в судьбах которых он увидел тайну русского народа в целом, его национальную идею и нравственный идеал. «Верим, – писал он, – что каждый народ имеет свое собственное духовное призвание и, конечно, всего полнее оно осуществляется его религиозными гениями»[248].

«Загадка России» занимала умы и сердца не только русских философов, но и русских писателей и поэтов. Чем объяснить интерес к этому вопросу, волновавшему умы и сердца мыслителей России?

Русская литература, будучи глубоко философичной, неразрывно связывала эту историко-психологическую тайну с судьбой России и, я бы сказал, со скрытым глубинным смыслом русской идеи. В самом деле, прошлое, настоящее и будущее России было и остается до конца невыясненным. Уверены ли мы, например, в том, что нам известны все великие тайны Киевской Руси, что мы обладаем достаточными историческими сведениями об эпохе Средневековья, о крутых поворотах в отношениях России и Золотой Орды? Можем ли мы спустя сотни лет определить мотивы деятельности Ивана IV, особенности его личности, личности Григория Распутина? Подобные вопросы могут касаться и времени, в котором мы живем, и времени, в котором будут жить следующие поколения. Тайны большевизма, ленинизма, сталинизма, трагедии Великой Отечественной войны и еще многие другие тайны в нашей исторической судьбе – огромное поле для раскрытия «загадок России». Тайне России посвятил свой труд современный исследователь М. В. Назаров[249].

Продолжая тему, подчеркну, что психологический рычаг, которым эффективно оперирует наша литература, далеко не единственный. Суть этого рычага представляется как стержневая философско-художественная ориентация мыслителей России: русские философы и русские литераторы, писавшие о России, русской идее и русском народе, избегали традиционной апологетики и восторженных дифирамбов. Они пронизывали свои творения свойственным русской культуре истинным духовно-историческим патриотизмом. Патриотизм в том доминирующем смысле, о котором уже упоминалось: любовь к Родине, почитание великой русской идеи и выход на ее содержание – неразрывно, намертво завязан на органическом сплаве грехов России, ее ошибок, просчетов и заблуждений с их осознанием, а также с непрерывными (личностными) сомнениями и страданиями по поводу грехов отечества.

Вот лишь некоторые примеры. В «Письме к П. Я. Чаадаеву» (19 октября 1836 г.) Пушкин писал, что он далеко не в восторге от того, что видит вокруг себя. «Как литератора – меня раздражают, как человека с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменять отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал»[250].

«Общим фундаментом политического мировоззрения Пушкина, – писал С. Л. Франк (1877–1950), – было национально-патриотическое умонастроение, оформленное как государственное сознание…Пушкин был одним из тех… людей, который остался верен идеалам своей. юности – идеалом поколения, в начале жизни пережившего патриотическое возбуждение 18121815 годов»[251].

Весьма характерно еще одно воспоминание С. Л. Франка: «В 1832 г. Пушкин выразился. что он принадлежит к "озлобленным людям, не любящим Россию"…»[252] Это свое заявление Пушкин прояснил в знаменитой «Деревне» (1819). Он не просто приветствует «пустынный уголок, приют спокойствия, трудов и вдохновенья», но обращается к России с любовью и верой в нее, а свою озлобленность адресует реальным враждебным силам России. Точнее, это то самое сочетание любви к России и осознание ее тяжких грехов, о чем речь шла выше:

Но мысль ужасная здесь душу омрачает:

Среди цветущих нив и гор

Друг человечества печально замечает

Везде Невежества убийственный Позор.

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное Судьбой,

Здесь Барство дикое, без чувства, без Закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

……………………………………….

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея,

Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея.

Истинный патриотизм как сочетание веры в Россию, в русскую идею, любви к Отечеству и субъективно-личностное осознание социальных грехов и ошибок как своих собственных, нетерпимость к ним стали свойственны многим литератором России. Для них Россия и национальная российская идея оставались всю жизнь ведущим принципом их творчества.

Вот еще два примера. М. Ю. Лермонтов накануне отъезда в ссылку (на кавказскую войну) не мог скрыть боль и стыд за Россию. Многим известны эти трагические строки:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ.

Быть может, за хребтом Кавказа

Укроюсь от твоих царей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.

Вероятно, найдутся читатели, склонные думать, что гневный акцент поэта – всего лишь реакция на личные превратности судьбы. Однако Лермонтов – автор знаменитой «Думы», в которой боль за Россию и любовь к ней слиты воедино, а также автор стихотворения «Родина». Это стихотворение начинается весьма симптоматично: «Люблю Россию я, но странною любовью!…» Сам Лермонтов как бы объясняет «странность» своей любви:

Не победит ее рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой…

Поэт свою «странную» любовь к Отечеству передает через любовь к природе – символически:

Но я люблю – за что, не знаю сам —

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям;

……………………………………….

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

Как и у Пушкина, идиллические картины эти не могут скрыть боль, стыд поэта за Россию. В своей «Думе» боль за Россию поэт обращает уже к ее будущему, к ее судьбе. Эсхатологическая направленность «Думы» не умаляет, а, наоборот, усиливает любовь к Родине:

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно,

Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно.

Богаты мы, едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом,

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно малодушны

И перед властию – презренные рабы.

……………………………………….

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

Поражает актуальность этих строк, написанных более 150 лет назад. Как будто они написаны о нашем времени, когда равнодушие к добру и злу становится чуть ли не доминантой жизни многих людей, ведущих себя как «на пиру чужом», как «презренные рабы», а некоторые представители власти «по макушку» завязли в «ошибках отцов» и богаты «поздним их умом».

Завершая фрагмент о «загадочной» судьбе России, о парадоксальном, но истинно патриотическом выражении любви к ней, вспомним Н. В. Гоголя. Обличавший российские «кувшинные рыла», вскрывший самые глубинные мерзости российского бытия, он вместе с тем воспел Россию с ее язвами, влекомый великой любовью к ней и страстным желанием вылечить ее национально-исторические «болячки». «Идея служения Родине основывалась у него на прочном фундаменте патриотизма…..» истинного, духовного. Чтобы любить Россию, нужно иметь много любви к человеку». «…Любовь к русской душе и русскому человеку, стремление познать "высокое и низкое природы нашей" обусловливали религиозно-романтический характер миропонимания Гоголя»[253].

У Гоголя много ссылок на тайны и загадки России, много таинственных предчувствий по поводу ее судьбы и особого предназначения. И здесь нельзя не вспомнить ряд знаменитых авторских отступлений в поэме «Мертвые души»: «Какая же непостижимая тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается неумолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня?….» «Что за неведомая сила заключена в сих неведомых конях?….» «Русь, куда же несешься ты? дай ответ. Не дает ответа». «У! Какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь…» И как обнадеживающе, оптимистически, перспективно (идея наших дней!) звучит предсказание: «Что пророчит сей необъятный прстор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца?….»[254]

Таковы некоторые обобщения, которые предуготовляли читателя к восприятию собственно содержательной структуры русской идеи[255]. В соответствии с понятием «структуры», избегая элементарного перечисления локальных компонентов, можно представить содержательную структуру русской идеи как закономерные, сущностные (интегрирующие), наиболее важные связи и отношения.

Они, хочется надеяться, с одной стороны, разовьют предуготовительные положения, а с другой – представят содержание русской идеи в философско-историческом аспекте, т. е. как специфическую для России конкретизацию всеобщей для человечества, а точнее для определенных цивилизаций концепцию проблемы национальной идеи.

1. Русская идея отражает и выражает смысл существования России в мире, ее планетарную миссию и место в системе мировых цивилизаций.

2. Русская идея выражает социально-групповые и персональные воззрения на промыслительную судьбу России, особенно ее будущее, в контексте уникальной героической и трагической ее истории.

3. Русская идея интегрирует все основные стороны культуры, прежде всего духовную культуру русского и других народов России. Православное христианство и православное богословие вместе с некоторыми другими конфессиями и конфессиональными учениями, органично вписываясь в российскую духовную культуру, являются духовно-нравственным базисом русской идеи. Именно этот базис способен стать генератором масштабного возрождения, которого ждут народы России.

4. Русская идея несет в своем содержании мощный заряд истинного патриотизма. Будучи со временем конституированным, этот заряд закономерно взорвет пока процветающие у некоторых субъектов властных органов и части населения индифферентность по отношению к отечеству, терпимость к его грехам и социокультурным просчетам.

5. Русская идея высвечивает место и роль русского народа в создании, развитии России и в целом в ее судьбе. Русский народ со своими положительными национально-психологическими чертами, как доминантный субъект русской идеи, сыграл решающую роль в спасении и сохранении России, в защите ее коренных национальных интересов.

При этом русская идея, реализуемая в сложных, неоднозначных исторических условиях, в формах локальных и интегральных идей охватывает подчас различные слои народа, не подлежащие однозначной оценке.

Мы хотим сказать, что в процессе реализации локальных и интегральных идей принимают участие различные по степени социальной зрелости и активности слои народа и конкретно-исторические персоналии. В русской религиозной философии сложилась неоднозначная система ценностных ориентаций в отношении русского народа: преимущественно позитивная[256], синтетическая[257], относительно критическая[258]. Немало по этому вопросу выпущено и современных изданий[259].

6. Русская идея – это идея не только о России и русском народе. Она выражает объективно сложившуюся в течение столетий общность исторической судьбы русского народа и других народов России. Эта общность базируется на социально-этнических, конфессионально-исторических (историко-религиозных) и геополитических факторах. России нет и быть не может вне содружества российских народов, как немыслимо и бытие этих народов вне России.

7. Все отмеченное выше синтезируется в таком феномене и отражающем его факторе, как общенациональное сознание и самосознание (общественное сознание) русского этноса и неразрывно связанных с ним других этносов России. Общественное сознание российских народов не может не объективироваться в российской духовной культуре, являющейся важнейшим слагаемым русской идеи.

заключение

Построение заключения вариативно в широком смысле, т. е. в различных видах работ – научных трудах, литературно-художественных произведениях, богословских сочинениях, библиографических исследованиях и т. д. оно отличается своеобразием. Итоги философских исследований также многообразны. Не конкретизируя, можно отметить специфику предлагаемой работы – она многоаспектна. Доминируют философско-исторический и религиозный аспекты, однако наряду с ними есть выход и на другие аспекты: философско-гносеологический, онтологический, собственно исторический, социально-психологический, политологический, литературно-художествен ный и некоторые другие.

Правомерна ли подобная исследовательская многоплановость? Не растворяется ли в ней магистральный замысел темы, не девальвируется ли глубина анализа? Отвечая на эти вопросы, надо акцентировать внимание на главном исследовательском замысле – проблеме национальной идеи, ее сущности, типологии, месте в философии истории.

Эта проблема проходит сквозной линией через все главы. Что же касается дифференциации аспектов, то они, как мы пытались их представить, работают именно на магистральные направления – философско-историческое и религиозное.

Вот некоторые особенности данного исследования.

Во-первых, было стремление под существенные основные вопросы подвести методологическое обоснование. В этой связи выделена магистральная методология и сопутствующие ей частные методологические положения.

Магистральная методология заключала в своем содержании обоснование ключевого тезиса всего исследования. Его суть:

а) национальные идеи – феномен исторически всеохватный; во всех эпохах с точки зрения цивилизационно-исторического подхода в каждой цивилизации могли возникать и возникали специфические национальные идеи;

б) соответственно выявить уникальную природу конкретной национальной идеи, возможно, экстраполировав на нее характер и смысл общей национальной идеи в принципе;

в) русская национально-историческая идея не составляет исключения из данной методологии, ее специфика выражается с позиций сущности национальной идеи в принципе как общечеловеческого феномена, присущего каждой цивилизации;

г) своеобразие любой национальной идеи не ведет к ее автономии; при всей своей специфике любая национальная идея по ряду моментов может быть созвучна другим национальным идеям.

Во-вторых, поскольку феномен национальной идеи всечеловечен и всеэпохален, он не может не являться объектом изучения философии истории, но не в однолинейном, универсальном подходе, а в подходе цивилизационно-типологическом.

Вариативность здесь неизбежна: от эпохи к эпохе, в ходе возникновения, развития и угасания цивилизаций варьируют с объективной неизбежностью имманентные внутренние и внешние параметры национальных идей.

В-третьих, с философско-исторической точки зрения облик национальных идей высветить непросто. Мы в этом убедились, обратившись к известным классикам Европы и России. Главный вывод заключается в преимущественно имплицитном (не явном) высвечивании национальных идей с различной степенью выраженности. В таком выводе убеждает краткий анализ трудов таких философов истории, как А. Дж. Тойнби (Англия), Освальд Шпенглер (Германия), Карл Ясперс (Германия), Н. Я. Данилевский (Россия), К. Н. Леонтьев (Россия).

Такова вкратце суть магистральной методологии. Далее в данном исследовании есть обращение к ряду частных, но принципиально важных методологических приемов. Так, я посчитал целесообразным не отходить от традиционного методологического принципа – обоснования актуальности темы. Был реализован многоаспектный вариант. Помимо собственно методологического аспекта (магистральная методология), тема актуализировалась в аспектах: а) социокультурном; б) научно-теоретическом; в) духовно-нравственном; г) идеологическом. Эти и некоторые другие аспекты, в сущности, проходят через всю работу, хотя терминологически они как бы сосредоточены в первой главе.

Во всех аспектах присутствовало обращение к конкретике – стремление укрепить актуализацию темы связью с современностью и ссылками на религиозно-философские источники и литературу XIX–XXI веков, неизбежно выходя к России и русской идее.

Социокультурный аспект позволил обратить внимание на остроту современных дискуссий по проблеме русской идеи. В частности, внимание обращалось на два «скепсиса» в отношении проблемы русской идеи, бытующие сегодня: в многонациональной и многоконфессиальной стране акцент на русской идее не только алогичен, но и опасен; русскую идею некоторые скептики отождествляют с русскими, выстраивая фантазии о русском шовинизме, фанатизме и даже экстремизме в совокупности с панславизмом. Здесь важно, забегая вперед – к идеологическому аспекту, обратить внимание пресловутых скептиков на то, что они, сами того не желая, солидаризируются с рядом европейских и американских идеологов, извращающих историю России. В тексте работы некоторые имена названы. Повторяться не следует, но именно с русской идеей и теорией «Москва – Третий Рим» (XV–XVI вв.) связаны целенаправленное искажение русской истории и тенденциозные обоснования современной угрозы Европе и миру якобы со стороны России. России инкриминируются девальвация демократии и реальный экспансионизм, а корни этих далеко не случайных идеологических диверсий идут из якобы панславистского характера русской идеи, рожденной старцем Елиазарова монастыря Филофеем (XV–XVI вв.), а затем подхваченной российскими самодержцами.

Замечу, что и в наши дни полемика по поводу теории «Москва – Третий Рим» не прекращается. Заключая работу, правомерно повторить главные аргументы в защиту идей старца Филофея и его возможных соавторов.

Во-первых, документально доказано (см. подстрочные комментарии) отсутствие прямых политических выходов из названной теории. Она несет в своем замысле и содержании глубинный духовно-нравственный заряд – аргументированную тревогу (нет необходимости повторять эпохальные обстоятельства) за судьбу православия в России и возможные по тем временам пути и средства укрепления и развития православной веры.

Что же касается так называемых экстраполяций тех, кто жил и действовал в поздние эпохи, пусть им будет судьей история православной России, успешно по милости Божией реализующей заветы старца Филофея.

Во-вторых, очень высока вероятность в гениальной прозорливости инока тех далеких времен. Имеются в виду логично вытекающие из его теории неотразимые вопросы (они же абсолютные контраргументы скептикам): где, когда и кто станет «Четвертым Римом»? Какой субъект исторического процесса (государство, нация, народ) продолжит великий православный путь России? Кто его приумножит и какие силы смогут противостоять непрекращающимся (скрытым и явным) потугам сломить православие? Или, быть может, тысячелетнюю героическую, жертвенную и несгибаемую судьбу православной веры, историю ее сохранения и сбережения сдать в «исторический архив», а преемственность российской духовной жертвенности адресовать западным или восточным мирам?!

Значительное внимание уделено научно-теоретическому аспекту. Научно-теоретический анализ был наиболее важен при рассмотрении ряда дискуссионных вопросов прошлого и настоящего времени.

К ним отнесены: 1) сложная, парадоксальная ситуация, сложившаяся в связи с отношением высших социокультурных, образовательных органов и ряда обществоведов, в том числе философов, к истории русской, прежде всего религиозной, философии; 2) относительно инновационные теоретические положения о сущности, функциях и типологии национальных идей; 3) неослабевающий (далеко не новый) накал страстей, обусловленных диаметрально противоположными воззрениями о феномене национализма.

Работая над темой, я, естественно, не был свободен от творческих эмоций. Хотя этим никого не удивишь. Без эмоций, как хорошо известно, не было, нет и не может быть плодотворного поиска истины. Однако эмоции бывают разные. Мои эмоции вызваны из ряда вон выходящими фактами. Я вынужден пояснить мотивы такого эмоционального взрыва в первой главе. Его бы не было, если бы речь шла о далеко не новом, к сожалению, негативизме (советское и постсоветское время) к русской философии. В советское время она формально не существовала: в государственных университетах изучались, притом примитивно, однобоко, философы-материалисты, а также философская мысль в республиках СССР. О русской религиозной философии студенты понятия не имели. Более того, одно упоминание имени В. С. Соловьева или Н. А. Бердяева было чревато последствиями. Зато изучению западноевропейской философии, хотя и в причудливых формах, уделялось немало внимания. К чему упоминаются эти прописные истины? Преимущественно к тому, что трудно объяснить, почему узаконенный вузовской программой «Курс истории русской философии» отсутствует в вузах России[260].

Почему никого из «специальных» чиновников не волнует грандиозная брешь в духовной культуре России: музыке, художественной литературе, живописи, науке и… русской философии?! Или, быть может, великие русские мыслители, включая таких философов-литераторов, как Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, Н. В. Гоголь и другие, не заслуживают изучения в специальной, философской интерпретации (о специальных вузах не говорю, в них, мне кажется, философская гениальность, пронизывающая русскую литературу, не входит органически в учебные курсы)?

Наконец, почему Министерство науки и высшего образования не пугает вакуум, давно возникший и возрастающий в системе духовно-нравственного и социокультурного развития молодежи? Или чиновники из соответствующего департамента возлагают надежды и задачи патриотического воспитания русского народа на Гегеля, Шеллинга, Фихте, Фейербаха? Как известно специалистам, ни одна из западных философий, при всем их социокультурном значении, не уделяла должного внимания философскому осмыслению своих народов и своей истории. Только русская, главным образом религиозная, философия способна эффективно и адекватно объяснить закономерности истории России (специалистам-историкам подчас не до философии), ее героическую промысли-тельную судьбу и на этой основе формировать у молодых людей истинный патриотизм.

Нас беспокоит, во-первых, девальвация российской духовной культуры.

Во-вторых (для нас это главное), скептицизм в отношении русской религиозной философии сводит на нет русскую идею. Ведь смысл, содержание и доминирующая роль русской идеи в жизни и судьбе России теоретически обоснованы именно в русской религиозной философии, для которой эта проблема главная, животрепещущая и сквозная. Это основная проблема русской теоретической мысли, которая выражает (повторюсь) «русское историческое призвание. указывает нам нашу историческую задачу и наш духовный путь… (курсив мой. – В. Г.) это творческая идея России» (И. А. Ильин).

Таким образом, книги П. А. Сапронова, «обрушивающие» русскую философию, мы считаем беспрецедентными в арсенале критической литературы по русской философии за многие десятилетия. Отсюда и эмоции.

Значительное место в работе занимает проблема сущности, функций и типологии национальной идеи. Строго говоря, именно здесь сделана попытка, так сказать, раскрыть путь обоснования и конкретизации движения теоретического замысла национальной идеи. Что же она такое и почему, строго говоря, она занимает прочное место в цивилизационно-типологической философии истории?

В главе IV сосредоточен основной подход (методология) и его возможная конкретизация. Однако данный содержательный акцент рассматривается как занимающий, так сказать, промежуточное положение между предыдущими и последующими главами.

Дам методологическое обоснование этой связи.

С одной стороны, а) движение к сущности национальной идеи логично и методологично показано в воззрениях на философско-исторические предпосылки обращения к ней в европейской и русской философии истории, что было предпринято во II главе; б) не менее важно было предпослать столь значительному вопросу многоаспектное обоснование актуальности темы, дабы привлечь к ней не формальное, но реальное внимание; в) непосредственное отношение к сущности национальной идеи имело раскрытие системы детерминации национальной идеи – объективно и субъективно детерминанты непосредственно и конкретно обнажают механизм возникновения идей, их природу и дифференциацию; г) наконец, опосредованно на раскрытие типологии национальных идей, идущей от их сущности, оказывают несомненное воздействие все вышеназванные обстоятельства.

С другой стороны, основные вопросы второй части работы (V и VI главы) не решить, не экстраполировав на них относительные итоги проведенного в четырех главах анализа.

Сказанное не оставляет сомнений в необходимости включения в книгу центрального исследовательского звена о сущности, функциях и типологии национальной идеи.

Повторять дефиницию национальной идеи, говорить о ее функциях и типологии в заключении нет резона. Мы ограничимся некоторыми акцентами методологического характера.

Первый акцент: каково соотношение общественного сознания и национальной идеи? Как бы промежуточное звено – суть национального сознания; именно оно ближе всего к национальной идее; оно же – определенный срез общественного сознания. Феномен национальной идеи может выясняться в контексте и общественного сознания, и его органической части – национального сознания.

Исходя из опыта Великой Отечественной войны был сделан вывод о радикальном изменении в структуре общественного сознания России. По сути дела, впервые после 1917 года пробудилось подлинно национальное сознание. Родилась реальная национальная идея спасения России и ее народов. При этом на победу работали и идеи советской власти. Невольно возникает вопрос: были ли они истинно национальными? Для ответа – акцент второй: в чем же признаки истинного национального сознания? В ходе анализа сделан вывод о том, что национальное сознание способно развиваться вне прямой связи с государственно-политической властью и приобретать относительную автономию от нее. Приведены исторические примеры и сформулированы некоторые признаки своеобразия истинного национального сознания:

– адекватное выражение и отражение феномена нации;

– относительная, а в определенных исторических условиях абсолютная обособленность от государства и его властных структур;

– присутствие в национальном сознании религиозной направленности, без чего критерий истинности неполноценен.

В работе проанализировано соотношение национального сознания и национальной идеи и предложена возможная дефиниция национальной идеи.

Национальная идея как непосредственное выражение национального сознания, его религиозной направленности и относительно самобытная часть общественного сознания – это совокупность таких идеалов, целей, планов, социокультурных и духовно-нравственных ориентаций, а также чувств, переживаний, настроений народных масс и определенных персоналий, которые способны консолидировать нации и ее народы, мобилизовать их либо на противодействие силам зла и разрушения, угрожающим судьбе нации, либо на поддержку, укрепление и успешную реализацию прогрессивных целей по совершенствованию цивилизаций.

Представлены функции национальной идеи и их конкретно-историческое соотношение в реальных обстоятельствах.

Выше была оговорена необходимость специального резюме по третьей дискуссионной проблеме научно-теоретического подхода к вопросу о национализме. Дабы не расширять объем заключения, скажу о главном. Вопрос: правомерно ли акцентирование на феномене национализма в работе, посвященной проблеме национальной идеи? Есть ли тут прямая связь? Сформулирую кратко свою позицию. Если исходить из обоснованной в работе типологии национальных идей (локальная, интегральная, национально-историческая), неизбежен вопрос: каков «механизм» связи названных типов с национализмом? Нет ли здесь искусственной привязки?

Суть, как я полагаю, в содержательно-целевой направленности национальных идей. Различный характер национальных идей имманентно предполагает специфическое «состояние» тех идеалов, эмоций и ценностных ориентаций, которые движут массами, либо мотивируя их противоборство надвигающимся угрозам, либо стимулируя активную поддержку прогрессивной перспективы в развитии цивилизации.

Таким образом, в условно названный механизм неизбежно вписываются ненависть или любовь. А эти эмоции – квинтэссенция либо реакционного, либо прогрессивного национализма.

Данная работа посвящена национальной идее в философско-историческом и религиозном аспектах. Здесь возникает некоторая философская абстракция: строгой грани между философией истории и философской антропологией нет и быть не может. Философия истории неизбывно проявляет особый теоретический интерес к проблеме саморазвития человечеством сознания и самосознания в контексте исторического времени.

Собственно, этот интерес и образует познавательный вектор, основную познавательную установку философско-исторической мысли.

Отсюда столь напряженный интерес философии истории к взаимосвязи объективного хода истории с познавательной и духовной практикой субъекта истории – человеческой личности. Так, история личности, история ее самосознания теснейшим образом сходится в плане философско-историческом с историей регионов, народов, государств, социокультурных групп населения.

Объективные процессы истории в значительной мере опосредованы человеческой личностью, ибо проходят через ее внутренний мир, внутренний опыт, внутренние конфликты. В этом смысле я убежден, как и многие читатели, в том, что история пер-соналистична (от лат. persona – личность).

На этом теоретико-методологическом фундаменте была попытка выстроить «концептуальную конструкцию». Надеюсь, что в таком масштабном подходе не растворится конкретика, а именно содержательная направленность к русской идее.

Рассмотрение проблемы национальной идеи в философско-историческом аспекте в гармоническом единстве с религиозным аспектом подготавливает, предваряет выход к русской идее. Таким образом, основной наш творческий мотив обращен именно к русской идее. Исходная наша методология исключает прямой, непосредственный локальный анализ феномена русской идеи. Ведь русская идея, по своей сути, национальная идея. Без выяснения сущности и содержания национальной идеи, ее функций, типологии философско-историческое рассмотрение содержательной специфики русской идеи не будет достаточно продуктивным. Сказанное, естественно, не означает какой бы то ни было недооценки тех работ, которые исследовали проблему русской идеи как бы автономно, локально. Полагаю, что речь может идти о степени достоверности и широте подхода к проблеме. В любом случае наш методический подход – это, скорее всего, определенное дополнение к традиционным аспектам исследования проблемы в русской религиозной философии. И конечно же, нельзя было не включить в эту работу важнейшие содержательные концептуальные положения по этой проблеме; опираясь на них, я пытался развивать проблему в философско-историческом и религиозном аспектах с целенаправленным выходом в современность.

Резюмирующим положением сказанному может являться основное содержание IV главы – сущность и содержание национальной идеи. Именно к выяснению этого мы двигались изначально и, как надеюсь, последовательно.

Заключение, как известно, предполагает лапидарность. Поэтому нет нужды пересказывать, даже сжато, содержание VI главы. Она, по сути своей, резюмирует весь наш замысел, и ее можно квалифицировать как развернутое заключение.

Ограничимся некоторыми обобщающими итоговыми суждениями. Во-первых, важно было выяснить и сформулировать основные теоретико-методологические предпосылки перехода от концептуальных оценок национальной идеи в принципе к раскрытию специфики национально-исторической идеи России. Здесь определение национальной идеи, равно как и ее содержательной структуры и типологии национальных идей, является необходимым. Типология национальных идей вписывается в цивилизационный подход к философии истории.

Во-вторых, обращаясь к спецификации национально-исторической идеи России, занимающей в типологии ведущее место, был обоснован и сделан вывод о том, что национально-историческая идея фокусирует в своем содержании смысл существования России в мире, ее историческую миссию, место в системе мировых цивилизаций.

Далее представлены объективные факторы единства России и ее исторической уникальности, подкрепленные примерами из ее истории. Россия развивалась промыслительно, как единый «духовный организм».

Специальные вопросы касались функционирования локальных национальных идей, а также интегральной идеи в составе единой национально-исторической идеи России (русской идеи). Здесь также опора была на конкретные примеры из истории России.

На этих примерах вновь освещено историософское положение (для нас центральное) о мотивационной составляющей исторического процесса.

Представлен стержневой вывод о том, что локальные и интегральные идеи «срабатывают» в консолидирующей и мобилизационной функциях тем результативнее, чем глубже оседает в душах и сердцах людей духовно-нравственная православная мотивация своевременно внесенных идеалов, ориентаций, целей и патриотических убеждений.

На примере Великой Отечественной войны предпринята попытка обосновать эволюцию национальных идей, а также своеобразие и динамику национального сознания.

Было уделено значительное внимание идеологическим диверсиям Запада, а также современным дискуссиям (у нас и на Западе) о теории «Москва – Третий Рим».

Нами обосновано особое историософское внимание к Великой Отечественной войне, ее беспрецедентной роли в исторической судьбе России.

Свое место занял и вопрос о взглядах русских мыслителей на место русской идеи в философско-историческом процессе. С одной стороны, русская идея обращена не столько к России, сколько к народам мира (В. С. Соловьев, Ф. И. Достоевский, Е. Н. Трубецкой). С другой стороны, центр тяжести в содержательной направленности русской идеи – Российское отечество (В. В. Розанов, И. А. Ильин, Н. А. Бердяев).

Данное обобщение относительно. По большому счету, жесткую демаркацию проводить не следует. Русская идея обращена к человечеству и к отечеству.

Представленная возможная дефиниция русской идеи логически выводит на завершающий фрагмент нашего исследования – о содержательной структуре русской идеи. Ей предшествовало специальное философско-историческое обоснование, из которого, надеюсь, читатель извлечет понимание правомерности предложенной структуры русской идеи.

Итак, русская идея – это идея не только о России и русском народе. Она выражает объективно сложившуюся в течение столетий общность исторической судьбы русского народа и других народов России. России нет и быть не может вне содружества российских народов, как немыслимо и бытие этих народов вне России.

И самое главное – общественное сознание русского народа и других народов России не может не объективироваться в российской православной культуре, являющейся важнейшим слагаемым русской идеи.

Библиография

Аверинцев С. С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья первая // Новый мир. 1988. № 7.

Антология русской философии: В 3 т. СПб., 2000.

Арзуканян М. Де Голль. М., 2007.

Асмус В. Ф. Маркс и буржуазный историзм. М., 1993.

Балуев Б. П. Споры о судьбах России. Н. Я. Данилевский и его книга «Россия и Европа». Тверь, 2001.

Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX и начала XX века. О России и русской философской культуре. М., 1990; Судьба России. Опыты психологии войны и национальности. М., 1918; Русская идея // О России и русской философской культуре. М., 1990; О русской философии: В 2 ч. Свердловск, 1991. Ч. 2; Спасение и творчество // Путь: Орган русской религиозной мысли. М., 1992. № 2; Судьба человека в современном мире // Философия свободного духа. М., 1994; Алексей Степанович Хомяков. Томск, 1996.

Большаков В. И. Грани русской цивилизации. М., 1999.

Булгаков С. Н. Размышления о национальности // Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2; Нация и человечество // Соч.: В 2 т. Т. 2.

Василенко Л. И. Введение в русскую религиозную философию. М.: ПСТГУ, 2006.

Волкогонова О. Д. Образ России в философии русского зарубежья. М., 1998.

Гайденко П. П. Владимир Соловьев и философия Серебряного века. М., 2001.

Гайденко П. П. Эволюция понятия науки с VI в. до н. э. по XVI в. М., 1980; Эволюция понятия науки XVII–XVIII в. М., 1987.

Гидиринский В. И. Русская идея и армия: Монография. М., 1997; Введение в русскую философию. М., 2003; Русская интеллигенция в истории России. М., 2007.

Громов М. Н., Козлов Н. С. Русская философская мысль X–XII вв. М., 1990.

Гулыга А. Русская идея и ее творцы. М., 1995.

Гумилев Лев. От Руси к России. М., 2004.

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991.

Джонс М. Сталинград. Как состоялся триумф Красной Армии. Пер. с англ. М.: Яуза, Эксмо, 2007.

Дырин И. А. Патриотическая идея и военная доктрина для будущей России в литературе русского зарубежья первой половины XX в. М., 2008.

Замалеев А. Ф. Восточнославянские мыслители. Эпоха Средневековья. СПб, 1998.

Зимин А. А. В канун грозных потрясений. М., 1986.

Иларион. Слово о Законе и Благодати. М., 1994.

Ильин И. А. Историческая судьба и будущее России // Наши задачи: Статьи 1948–1954 годов: В 2 т. М., 1992; Путь духовного обновления // Собр. соч.: В 10 т. М., 1993; О национальном призвании России // Соч.: В 10 т.; О России. М., 1991; О сущности правосознания. М., 1993; О русском национализме: Сборник статей. М., 2006.

Исаев А. Сталинград. М., 2007; Берлин 45-го. М., 2007.

История России с древнейших времен до 1861 года / Под ред. Н. И. Павленко. 4-е изд. М., 2007.

История философии. Запад-Россия-Восток: В 4 кн. М., 1998.

Кожинов В. О русском национальном сознании. М., 2002.

Кондорсе Ж. А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума // Философия истории: Антология. М., 1995.

Краткий философский словарь. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред. д-ра филос. наук А. П. Алексеева. М., 2004.

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 24, 25, 39.

Леонтьев К. Н. Цветущая сложность: Избранные статьи. М., 1992.

Лихачев Д. Избранные работы: В 3 т. М., 1987. Т. 2; Заметки и наблюдения. М., 1991.

Лосский Н. О. Характер русского народа // Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М., 1991.

Масленкова Н. Н. К истории создания теории «Москва – Третий Рим» // Труды отдела древнерусской литературы. Л., 1962. Т. 18.

Маслин М. А. Н. В. Гоголь // Русская идея. М., 1992.

Митрофанов Георгий, прот. «Восток Ксеркса» или «Восток Христа» // Россия ХХ века. Ростов-на-Дону, 2004.

Мотрошилова Н. В. Мыслители России и философия Запада. М., 2006.

Назаров М. Тайна России. М., 1999; Назаров Михаил. Вождю Третьего Рима. М., 2004.

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. М., 2004; За что и с кем мы воевали. М., 2005.

Нация и империя в русской мысли начала XX века / Сост. С. М. Сергеева. М., 2004.

Николаева О. Православие и свобода. М., 2002.

Н. В. Гоголь и Православие. М., 2004.

О России и русской философской культуре. М., 1990.

Очерки новой и новейшей истории США. М., 1960. Т. 1.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.

Платонов О. Русская цивилизация. М., 1995.

Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты в московском государстве XVI–XVII вв. М., 1995.

Плюханова М. Б. Сюжеты и символы московского царства. СПб., 1995. Послания старца Филофея // Памятники литературы Древней Руси, конец XV – первая половина XVI века. М., 1984.

Преподобный Нил Сорский. Предание о жительстве скитском. М., 1997. Прот. Мейендорф И. Византия и Московская Русь. Париж, 1990. Русская идея: Сб. произведений русских мыслителей. М., 2002. «Русская идея». В кругу писателей и мыслителей русского зарубежья. М., 1994. Т. 1–2.

Русская идея / Сост. и автор вступ. статьи проф. М. А. Маслин. М., 1992.

Русская философия: Словарь / Автор-сост. М. А. Маслин. М., 1995. Русские мыслители / Под ред. д-ра филос. наук, проф. И. Н. Лосевой. Ростов-на-Дону, 2003.

Русская душа. М., 1994.

Русская философия. Имена. Учения. Тексты / Авт. – сост. Н. В. Солнцев. М., 2001.

Русская философия. Конец XIX – начало XX века: Антология. СПб., 1993.

Русская философия: Энциклопедия / Под ред. М. А. Маслина. М., 2007.

Русский народ: Терминология, исследования, анализ. М., 2001. Сербиненко В. В. Русская философия: Курс лекций. М., 2005. Свешников Владислав, прот. Заметки о национализме подлинном и мнимом. М., 1995.

Синицына Н. В. Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции. М., 2001.

Скрынников Р. Г. Россия накануне «смутного времени». М., 1985. Солженицын А. И. Из-под глыб: Сб. статей. Париж, 1974; Как нам обустроить Россию: Посильные соображения. Л.: Сов. писатель, 1990; «Русский вопрос» к концу XX века // Новый мир. 1994. № 7; Россия в обвале. М., 1998.

Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 1: Национальный вопрос в России.

Святые Русской земли. М., 2007.

Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII веков. М., 1973.

Тойнби А. Дж. Постижение истории (1934–1961). М., 1991.

Троицкий Е. С. Русская этнополитология. М., 2001. Т. 1.

Трубецкой Е. Н. Россия в ее иконе // Трубецкой Е. Н. Смысл жизни. М., 1994.

Федоров Н. Ф. Русская история – международная история // Соч. М.: Раритет, 1994.

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1990; Национальное и вселенское // О России и русской философской культуре. М., 1990; Судьба и грехи России // Избранные статьи по философии русской истории и культуры: В 2 т. СПб., 1991.

Флоровский Г. Евразийский соблазн // Флоровский Г. Из прошлого русской жизни. М., 1998; Пути русского богословия. Париж; Христианство и цивилизация: Избранные труды по философии и богословию. СПб., 2005.

Франк С. Пушкин как политический мыслитель // Пушкин в русской философской критике. Конец XIX – первая половина XX века. М.; СПб., 1999.

Франция в поисках новых путей / Под ред. Ю. И. Рубинского. М., 2007.

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. М., 1994. Т. 2.

Хоружий С. О старом и новом. СПб., 2000.

Чаадаев П. Я. Pro et Contra: Антология. СПб., 1998.

Чаадаев П. Я. Апология сумасшедшего // Полн. собр. соч. и избр. письма. М., 1991.

Шафаревич И. Р. Русский народ на переломе тысячелетий. М., 2000.

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. М., 1993.

Шпидлик Томаш, о. Русская идея: новое видение человека / Пер. с фр. СПб., 2006.

Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии. Pr., 1922.

Янов А. Русская идея и 2000 год. Нью-Йорк, 1988.

Ясперс Карл. Смысл и назначение истории. М., 1991.

Примечания

1

Цит. по: Русская философия: Энциклопедия. М., 2007. С. 474.

2

Путь духовного обновления. М., 1993. С. 245.

3

Солженицын А. И. Как нам обустроить Россию: Посильные соображения. Л.: Сов. писатель, 1990. С. 28.

4

Там же.

5

Солженицын А. И. «Русский вопрос» к концу XX века // Новый мир. 1994. № 7. С. 173.

6

Однако идея непостижимости России оспаривается другим поэтом, хотя и не столь ярко:

Порывов чувство не унять,

Но, чтобы истину промерить,

В Россию мало только верить —

Россию нужно понимать.

Ф. Тютчев

Конечно, следует стремиться понять Россию. Для этого, в частности, пишется ее история и философия истории; однако мысль Ф. И. Тютчева, как мы понимаем, в том, что есть все же предел рациональному познанию России, за которым скрывается ниспосланная свыше ее тайна.

7

Относительно обстоятельный анализ см.: Гидиринский В. И. Русская идея и армия: Монография. М., 1997.

8

О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 266.

9

Ильин И. А. Историческая судьба и будущее России // Ильин И. А. Наши задачи: Статьи 1948–1954 годов: В 2 т. М., 1992. Т. 1. С. 331.

10

Ильин И. А. Историческая судьба и будущее России. С. 322.

11

См.: Сапронов П. А. Русская философия. Опыт типологической характеристики. СПб., 2000.

12

Там же. С. 17.

13

Сапронов П. А. Указ. соч. С. 350.

14

Там же. С. 395.

15

Сапронов П. А. Русская философия. Проблема своеобразия и основные линии развития. СПб., 2008.

16

Там же. С. 9.

17

Замечу, что я далек от апологии русской философии. Оценку ряда ее определенных слабостей разделяли в прошлом и современники В. С. Соловьева; сегодня критический анализ также имеет место, и я его разделяю. Однако тотальный «разнос» русской философии, да еще без учета творчества многих оставшихся в забвении мыслителей, неадекватен истинному содержанию русской философии, ее месту в духовной культуре России.

18

См.: Русская философия: Энциклопедия. М., 2007. С. 219–221. «Зарубежная история русской философии».

19

Более обстоятельно об этом см.: Гидиринский В. И. Русская идея и армия. М., 1997. Гл. 1 и 3; Он же. Введение в русскую философию. М., 2003. Гл. 4, § 3; Он же. Русская интеллигенция в истории России. М., 2007.

20

«Совесть без Бога хрупка» («Преступление и наказание»). Неслучайно проблема истинного патриотизма занимала умы и сердца мыслителей русского зарубежья (см.: Дырин И. А. Патриотическая идея и военная доктрина для будущей России в литературе русского зарубежья первой половины XX в. М., 2008).

21

Кондорсе Ж. А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума // Философия истории: Антология. М., 1995. С. 45–46.

22

Там же. С. 46.

23

Тойнби А. Дж. Постижение истории (1934–1961). М., 1991.

24

См. подробно: Гобозов И. А. Введение в философию истории. М.: Изд-во МГУ, 1993. С. 61 и др.

25

См.: Тойнби А. Дж. Указ. соч. С. 107.

26

Здесь Тойнби выделяет 21 цивилизацию (см.: Указ. соч. С. 113).

27

См.: Там же. С. 114–115, 119 и др.

28

См.: Там же. С. 214.

29

Тойнби А. Дж. Указ. соч. С. 259–260.

30

См.: Там же. С. 271.

31

Там же. С. 302.

32

См.: Гобозов И. А. Указ. соч. С. 64.

33

См.: Тойнби А. Дж. Указ. соч. С. 328–330, 333.

34

См.: Там же. С. 343.

35

См.: Там же. С. 358.

36

См.: Тойнби А. Дж. Указ. соч. С. 395.

37

См.: Там же. С. 388.

38

См.: Там же. С. 381, 385.

39

См.: Гобозов И. А. Указ. соч. С. 64.

40

См.: Тойнби А. Дж. Указ. соч. С. 359.

41

См.: Там же. С. 368–369.

42

См.: Там же. С. 376.

43

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. М., 1993. Т. I: Гештальт и действительность.

44

См. подробно: История философии. Запад – Россия – Восток: В 4 кн. М., 1998. Кн. 3.

45

См.: Там же. С. 159 и др. Обстоятельный анализ античной культуры и ее различных социокультурных феноменов см. в книге О. Шпенглера «Закат Европы» (С. 163–176).

46

Само понятие «Европа» подвергается О. Шпенглером беспощадной критике. Вот лишь некоторые его суждения: «Слово “Европа” следовало бы вычеркнуть из истории. Не существует никакого “европейца” как исторического типа… Одно только слово “Европа”. связало в нашем историческом сознании Россию с Западом в некое ничем не оправданное единство». В результате, по Шпенглеру, голая абстракция привела к чудовищным фактическим последствиям. Олицетворенная в Петре Великом, она на целые столетия извратила историческую тенденцию примитивной народной массы, хотя русский инстинкт с враждебностью, воплощенной в Толстом, Аксакове и Достоевском, очень верно и глубоко отмежевывает «Европу» от «матушки России» (Шпенглер О. Указ. соч. С. 145).

47

См.: Шпенглер О. Указ. соч. С. 146.

48

Там же.

49

См.: Там же.

50

Там же. С. 146–147.

51

См.: Там же. С. 148.

52

См.: Шпенглер О. Указ. соч. С. 147–157.

53

Там же. С. 150.

54

Там же. С. 151.

55

См.: Там же. С. 153.

56

См.: Там же. С. 154.

57

См.: Шпенглер О. Указ. соч. С. 154.

58

Там же.

59

Там же. С. 157.

60

Эти работы и составляют содержание книги Карла Ясперса «Смысл и назначение истории» (М., 1991).

61

Цит. по: Гайденко П. П. Вступительная статья // Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 20–21.

62

Там же. С. 20.

63

См.: Гайденко П. П. Эволюция понятия науки с VI в. до н. э. по XVI в. М., 1980; Она же. Эволюция понятия науки XVII–XVIII вв. М., 1987.

64

Ясперс К. Смысл и назначение истории. С. 32.

65

Там же.

66

Ясперс К. Смысл и назначение истории. С. 32.

67

См.: Там же. С. 32–33.

68

Там же. С. 50.

69

См.: Гайденко П. П. Вступительная статья // Ясперс К. Смысл и назначение истории. С. 22.

70

См., в частности, раздел «Структурирование мировой истории осевым временем» (Ясперс К. Смысл и назначение истории. С. 76–98).

71

См.: Там же. С. 30, 281, 509 и др.

72

Асмус В. Ф. Маркс и буржуазный историзм. М., 1993. С. 269.

73

См.: История философии: Запад – Россия – Восток. Кн. 3. С. 163–164.

74

См.: История философии: Запад – Россия – Восток. Кн. 3. С. 17.

75

Предварительный ответ на этот вопрос дается Ясперсом в его «знаменитой» концепции «осевого времени». О ней мы упоминали выше. Здесь подчеркнну, что из системы мировых религий, заложивших человеческую историю в том ее «облике», который существует ныне, исключено христианство. Христианство в осевую линию человечества Ясперсом не включено. Оговорки К. Ясперса о связи науки и религии не меняют содержания и пафоса концепции «осевого времени», как не меняют их и неоднократные «щедрости» мыслителя в адрес христианства.

76

См., в частности: История философии: Запад – Россия – Восток. Кн. 4.

С. 20–26.

77

О содержании национальной идеи пойдет речь позднее в связи с типологическим аспектом ее анализа.

78

См., в частности: Шафаревич И. Р. Русский народ на переломе тысячелетий. М., 2000. Ч. I. С. 35–39, 220–222; Назаров М. Вождю Третьего Рима. М., 2004. С. 814–824; Нация и империя в русской мысли начала XX века. М., 2004; Кожинов В. О русском национальном сознании. М., 2002; Русская философия: Энциклопедия / Под ред. М. А. Маслина. М., 2007; Ильин И. О русском национализме: Сборник статей. М., 2006.

79

Краткий философский словарь. 2-е изд. М., 2004.

80

Пользуясь случаем, отмечу, что в отечественном обществознании (в школах и вузах) проблема Великой Отечественной войны не изучается должным образом. Посещение занятий в некоторых средних школах и вузах убждает нас в этом.

Главное, на мой взгляд, заключается, во-первых, в том, что эта война не всегда соотносится с историей России в целом. Точнее, она не квалифицируется в историософском аспекте как феномен уникальный и промыслительный: Россия провоевала две трети своей истории, но никогда и никто из ее врагов не ставил конечной цели, подобной цели германского фашизма – стереть Россию с лица земли, истребить согласно расовой теории 60 % ее населения, а 40 % превратить в рабов.

Во-вторых, Великая Отечественная война, несмотря на ошибки и просчеты в ее ведении, даже на заключительном этапе, с учетом страшной цены, заплаченной за победу, должна оцениваться объективно исторически как событие судьбоносное для значительной части человечества, прежде всего для судьбы Западной Европы. Мир содрогнулся бы в случае победы германского фашизма.

В-третьих, в отличие от многочисленных тяжелых военно-политических событий прошлого, которым как бы предписано оставаться в глубинах истории России и быть лишь объектом изучения, Великая Отечественная война и ее место в истории России и всего человечества – вечная страница в российской истории. Даже спустя века люди не могут и не должны предать забвению беспрецедентные и многомиллионные жертвы, принесенные народом за жизнь будущих поколений.

В-четвертых, место и роль Великой Отечественной войны и победы в ней России и ее народов, а не сталинизма и большевизма со временем войдут в историю человечества как фактор его спасения от гибели и деформации. Когда-нибудь это поймут и те, кто сегодня и, видимо, еще и завтра будут девальвировать Победу России и ее беспрецедентные жертвы во имя спасения человечества.

81

За семь лет войны Франция потеряла 55 тыс. солдат и офицеров. После подписания долгожданного договора об окончании кровопролитной войны 18 марта 1962 г. метрополия должна была принять на свои территории почти миллион европейцев, вынужденных покинуть Алжир. Последняя колониальная война страны ушла в историю (см.: Арзуканян М. Де Голль. М., 2007. С. 188).

82

После Второй мировой войны Франция пережила мощный всплеск рождаемости («беби-бум»): если в 1941 г. рождаемость в оккупированной немцами Франции упала до 300 тыс. человек, то в 1946 г. она увеличилась почти втрое – до 833 тыс. В основе такого скачка лежали слагаемые национальной идеи, реализованной де Голлем: возврат мужчин из армии; ускорение темпов роста экономики в связи с ее восстановлением и коренной реконструкцией; мобилизация сплоченных национальной идеей людей, уверовавших в лучшую жизнь после тяжелых испытаний военных лет. Выплата семейного пособия с рождением второго ребенка вплоть до окончания им средней школы и увеличение пособия с рождением третьего; пособия для беременных женщин и рожениц; оплата жилья многосемейным; компенсация расходов на учебу детей и т. д. Система социальной защиты выдвинула Францию на одно из ведущих мест в Европе и в мире. За вторую половину XX века население Франции увеличилось наполовину – с 40 до 60 млн человек. Ранее для такого демографического скачка требовалось втрое больше времени (см.: Франция в поисках новых путей / Под ред. Ю. И. Рубинского. М., 2007. С. 20, 21).

83

См.: Очерки новой и новейшей истории США. М., 1960. Т. 1.

84

К этому времени европейская политика уже испытывает сильное влияние англо-американского финансового канала. Однако следует заметить, что стратегия официального Лондона и окрепших США основывалась на уверенности в успехе направления Германии на восток (см.: Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. М., 2004. С. 249).

85

По определению историков XIX века – «удельный период».

86

См.: История России с древнейших времен до 1861 года / Под ред. Н. И. Павленко. 4-е изд. М., 2007. С. 77–78.

87

См.: Святые Русской земли. М., 2007. С. 99—101.

88

См.: Святые Русской земли. С. 99—101.

89

Там же. С. 103.

90

См.: Там же. С. 103–104.

91

Большинство локальных идей в Европе и в России имели относительный характер в пространственно-временном и содержательном отношении. Другое дело, что степень относительности постоянно варьировалась.

92

См.: Святые Русской земли. С. 106.

93

См., в частности: Зимин А. А. В канун грозных потрясений. М., 1986; Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты в московском государстве XVI–XVII вв. М., 1995; Скрынников Р. Г. Россия накануне «смутного времени». М., 1985; Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII веков. М., 1973; История России с древнейших времен до 1861 года / Под ред. Н. И. Павленко.

94

Опущу фактологию и анализ зловещих и трагических вех Смуты: «победа» самозванца Отрепьева, свалившего Годунова; заговор В. И. Шуйского, давший самозванцу некоторый кратковременный успех; восстание 17 мая 1606 г., свергнувшее самозванца; лицемерие, интриги и ложь временного главы Московского престола В. Шуйского; восстание и поражение И. И. Болотникова; авантюра Лжедмитрия II; свержение Шуйского 17 июля 1610 г.; введение в Москву польских войск, их засилье в Кремле и, наконец, создание первого и второго ополчения и освобождение Москвы.

95

Первое ополчение в составе отряда вольных казаков под предводительством И. Заруцкого и князя Дм. Трубецкого в единстве с дворянским отрядом Прокопия Ляпунова весной 1611 г. осадило Москву. В столице вспыхнуло восстание, активным участником которого стал Д. М. Пожарский. Разногласия в составе ополчения привели к его распаду. Справиться с польским гарнизоном они не смогли. Поляки и шведы активизировались. «Плачи» о погибели русской земли были неслучайны. Однако национальная идея спасения русской земли не умерла. С осени 1611 г. староста нижегородского посада Кузьма Минин и избранный воевода Д. М. Пожарский организовали второе ополчение. Первое (воеводы князья Трубецкой и Пожарский) и второе ополчения объединились и 26 октября 1612 г. сломили кремлевский гарнизон, освободив Москву (см.: История России с древнейших времен до 1861 г. / Под ред. Н. И. Павленко).

96

См.: Свешников Владислав, прот. Заметки о национализме подлинном и мнимом. М., 1995. С. 3. На мой взгляд, протоиерей Владислав Свешников справедливо констатирует слабую изученность феномена национализма. Однако вряд ли можно согласиться с тем, что русское богословие XIX–XX веков мало было озабочено изучением проблемы национализма. Наоборот, русская религиозная философия, не исключая русского богословия, глубоко и весьма оригинально интерпретировала этот вопрос, о чем речь пойдет далее. Достаточно пока назвать труды по национальному вопросу и по проблеме национализма К. Н. Леонтьева, В. С. Соловьева, С. Н. Булгакова, Г. П. Федотова, И. А. Ильина и ряда других мыслителей.

97

Там же. С. 4.

98

Ильин И. А. Путь духовного обновления // Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 1. С. 169.

99

Лихачев Д. Избранные работы: В 3 т. М., 1987. Т. 2. С. 468 и др.

100

См.: Лихачев Д. Заметки и наблюдения. М., 1991.

101

См.: Ильин И. А. Путь духовного обновления. С. 169–170.

102

См.: Свешников В., прот. Указ. соч. С. 8.

103

Свешников В., прот. Указ. соч. С. 8–9. На наш взгляд, автору следовало бы в принципе исключить генерирование «мусульманским котлом» национальных ненавистей внутри России. Исторически и религиозно-генетически мусульмане интегрированы в российскую реальность. Имеющие место локальные проявления исламского сепаратизма не могут, думается, квалифицироваться как глубинные национальные ненависти.

104

«Туранские» народы включают в себя: угро-финские, тюркские, монгольские нации.

105

См.: Синицына Н. В. Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции. М., 2001. Автор убедительно опровергает эти заблуждения.

106

Идея «Третьего Рима» не исключает, а скорее предполагает существование наряду с православным христианством других конфессий как в мире, так и, естественно, в России. Однако торжество идеи «Третьего Рима» исключает любые претензии или попытки в различных формах противостоять православному христианству, тем более дискредитировать и подавлять его. Идея «Третьего Рима» несовместима с имперскими, силовыми претензиями России. Ее основной смысл – быть защитницей, опорой и фактором необратимости православного христианства, его необоримой перспективой для человечества.

107

См.: Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. С. 119.

108

См.: Русская идея: Сб. произведений русских мыслителей. М., 2002. С. 453–456; Русские мыслители / Под ред. д-ра филос. наук, проф. И. Н. Лосевой. Ростов н/Д, 2003. С. 110; Масленкова Н. Н. К истории создания теории «Москва – Третий Рим» // Труды отдела древнерусской литературы. Л., 1962. Т. 18. С. 576.

109

Русские мыслители. С. 110.

110

Принципиально значимая коррекция «Россия как “ Третий Рим”» неуязвима для скептиков.

111

См.: Синицына Н. В. Указ. соч. С. 9, 12.

112

Там же.

113

Нарочницкая Н. А. Указ соч. С. 122.

114

См.: Ульянов Н. Комплекс Филофея // Образ. 1996. № 2 (6).

115

Синицына Н. В. Указ соч. Приложение № 2. С. 358–359, 361. Цит. по: Нарочницкая Н. А. Указ соч. С. 122–123.

116

См. подробнее: Нарочницкая Н. А. Указ соч. С. 118–126.

117

Ильин И. А. О национальном призвании России // Соч.: В 10 т. Т. 7. С. 373.

118

Ильин И. А. Соч. Т. 2. Кн. 1. С. 203.

119

См. материалы конференции Фонда М. С. Горбачева (1992).

120

Новый мир. 1993. № 1. С. 9.

121

См.: Хорос В. Русская идея на историческом перекрестке // Свободная мысль. 1992. № 6. С. 36.

122

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. С. 85.

123

См., в частности, труды А. С. Хомякова, К. Н. Леонтьева, В. С. Соловьева, Н. А. Бердяева, Г. П. Федотова, Н. О. Лосского, А. И. Солженицына и др.

124

См.: Янов А. Русская идея и 2000 год. Нью-Йорк, 1988. С. 111.

125

Янов А. Указ. соч. С. 111.

126

Там же.

127

Профессор русской истории Гарвардского университета. Ряд лет был советником президента Рейгана по Советскому Союзу. Автор многих книг («Создание Советского Союза» (1954), «Русская революция» (1990), «Россия при большевиках» (1997), «Три “почему” русской революции» (1996) и других).

128

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.

129

Пайпс Р Указ. соч. С. 293.

130

Там же. С. 294. Невежество Пайпса очевидно. Аксиоматичным для русской религиозной философии и богословия является истина о том, что именно Византия, при всех своих социально-политических и религиозных сложностях, явилась для России источником приобщения к христианской цивилизации и библейским духовным ценностям. Именно Византия уберегла Россию от западных язв и экуменических ловушек. Драгоценный каппадокийский духовный «арсенал» неисчерпаем.

131

Там же. С. 321–322.

132

См.: Русские мыслители / Под ред. д-ра филос. наук, проф. И. Н. Лосевой. С. 15–21; ЗамалеевА. Ф. Восточнославянские мыслители. Эпоха Средневековья. СПб, 1998. С. 265; Русская философия. Имена. Учения. Тексты / Авт. – сост. Н. В. Солнцев. М., 2001. С. 6–58; Русская философия: Энциклопедия / Под ред. М. А. Маслина. С. 200–201.

133

Русская философия: Энциклопедия. С. 201.

134

Пайпс Р. Указ. соч. С. 306.

135

Цит. по: Русская философия: Энциклопедия. С. 346.

136

См.: Там же.

137

Заинтересованному читателю рекомендуем (помимо предложенной выше литературы) следующие издания: Послания старца Филофея // Памятники литературы Древней Руси (конец XV – первая половина XVI веков). М., 1984; Аверинцев С. С. Византия и Русь: два типа духовности. Статья первая // Новый мир. 1988. № 7; Громов М. Н., Козлов Н. С. Русская философская мысль X–XII вв. М., 1990; Мейендорф И., прот. Византия и Московская Русь. Париж, 1990; Плюханова М. Б. Сюжеты и символы московского царства. СПб., 1995.

138

См.: КожиновВ. О русском национальном сознании. М., 2002; Платонов О. Русская цивилизация. М., 1995; Назаров М. Вождю Третьего Рима. М., 2004. Гл. VII, VIII, IX и др.; Он же. Тайна России. М., 1999.

139

ЛихачевД. С. Избранные работы: В 3 т. Л., 1987. Т. 2. С. 468.

140

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 24. С. 131–132.

141

См.: Там же. Т. 39. С. 330.

142

См.: Там же. Т. 25. С. 275–276.

143

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 24. С. 123.

144

Ильин И. А. Путь духовного обновления // Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 3. Кн. 1. С. 362.

145

Там же. С. 363.

146

См.: Булгаков С. Н. Размышления о национальности // Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 437–440; Федоров Н. Ф. Русская история – международная история // Соч. М., 1994. С. 248.

147

Булгаков С. Н. Нация и человечество // Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 647.

148

Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. Т. 1. С. 172.

149

См.: Ильин И. А. О сущности правосознания. М., 1993. С. 95.

150

Ильин И. А. Путь духовного обновления. Т. 1. С. 173–174.

151

Там же. С. 178.

152

См.: Ильин И. А. О сущности правосознания. С. 96–97.

153

См.: Ильин И. А. Путь духовного обновления. Т. 1. С. 180, 183.

154

См.: Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 1: Национальный вопрос в России. С. 286.

155

См.: Чаадаев П. Я. Соч. (Письмо первое. С. 15–34; Апология сумасшедшего. С. 139–154). М., 1989; Он же. Pro et Contra. СПб., 1998. С. 156–157.

156

См.: Леонтьев К. Н. Цветущая сложность: Избранные статьи. М., 1992. С. 185–187, 217–218.

157

См.: Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 16–17, 20–21, 23.

158

Цит. по: Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. Томск, 1996. С. 46.

159

Ильин И. А. Путь духовного обновления. Т. 1. С. 201.

160

Ильин И. А. Путь духовного обновления. Т. 1. С. 217.

161

См.: Там же. С. 177.

162

Ильин И. А. Наши задачи // Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. Кн. 1. С. 366.

163

Гедонизм (гр. Hedone – наслаждение) – этическое учение, первоначально развитое древнегреческими философами (IV в. до н. э.), утверждавшими, что целью жизни и высшим благом является наслаждение (Краткий словарь иностранных слов. М., 1988. С. 115).

164

См.: Ильин И. А. Наши задачи // Ильин И. А. Статьи 1948–1954 гг.; Ильин И. О русском национализме: Сборник статей. М., 2006. С. 147.

165

Ильин И. О русском национализме. С. 31.

166

Там же.

167

Ильин И. О русском национализме. С. 33.

168

Федотов Г. П. Судьба и грехи России. М., 1992; Избранные статьи по философии русской истории и культуры: В 2 т. СПб., 1991. Т. 1. С. 44–45.

169

Там же. С. 183.

170

Там же. Т. 2. С. 43–45.

171

См.: Ильин И. О русском национализме. С. 47–143.

172

См.: Там же. С. 175.

173

См.: Ильин И. А. О России. М., 1991.

174

Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Т. 2. С. 174.

175

См.: Бердяев Н. А. Судьба человека в современном мире // Философия свободного духа. М., 1994. С. 345–348.

176

Там же.

177

Не делая обобщающих оценок творчества Н. А. Бердяева и некоторых других русских философов, прошу читателя учесть тематическую «прицельность», тем более что в предыдущих главах были предприняты попытки раскрыть позитивный диапазон в творчестве русских мыслителей.

178

См.: Бердяев Н. Спасение и творчество // Путь: Орган русской религиозной мысли. М., 1992. № 2. С. 19, 23.

179

См.: Николаева Олеся. Православие и свобода. М., 2002. С. 205.

180

Бердяев Н. А. Душа России // Бердяев Н. А. Русская идея. С. 300.

181

Бердяев Н. А. Указ. соч. С. 300.

182

Там же. С. 301.

183

«Мотивационная структура» и «содержательная структура» – понятия идентичные: мотивы национальной идеи содержательны, содержательные «слои» выступают неизменно как мотивы конструктивной деятельности людей.

184

Категории «содержание» и «структура» в логическом варианте могут взаимопроникать, отражая в принципе единый смысл той или иной проблемы. Поэтому, на наш взгляд, их можно применять в сочетании.

185

Во второй главе в свете цивилизационного подхода была проведена дифференциация цивилизаций и соответственно национальных идей (теории А. Дж. Тойнби, О. Шпенглера, К. Ясперса).

186

См.: Балуев Б. П. Споры о судьбах России. Н. Я. Данилевский и его книга «Россия и Европа». Тверь, 2001. С. 5.

187

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 88.

188

Данилевский Н. Я. Указ соч. С. 471–472.

189

Там же. С. 477.

190

Там же. С. 479.

191

См.: Данилевский Н. Я. Указ соч. Гл. XVII. С. 469–510.

192

Там же. С. 482.

193

Бердяев Н. А. О русской философии: В 2 ч. Свердловск, 1991. Ч. 2. С. 23, 25–26.

194

Данилевский Н. Я. Указ соч. С. 501–502.

195

См.: Там же. С. 503–506.

196

Там же. С. 508.

197

Там же. С. 482..

198

Ильин И. А. О русском национализме. М., 2006. С. 7.

199

Там же. С. 7–8.

200

Там же. С. 8.

201

Там же.

202

Солженицын А. И. Из-под глыб: Сб. статей. Париж, 1974. С. 122–123.

203

Ильин И. А. Указ. соч. С. 21.

204

Там же. С. 22.

205

Ильин И. А. Указ. соч. С. 22.

206

Там же.

207

См.: Там же.

208

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. С. 10.

209

См.: Лакер У Черная сотня: Происхождение русского фашизма / Пер. с англ. М., 1994. С. 394–411.

210

См.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 367–416, 291–324.

211

См., например: Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. С. 85–88, 110, 131–146.

212

Ильин И. А. О России. М., 1991. С. 13–15.

213

Федотов Г. П. Национальное и вселенское // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 499.

214

Там же.

215

См. о труде А. А. Башмакова «Пятьдесят веков этнической эволюции вокруг “Черного моря”» в кн.: Ильин И. А. О русском национализме. С. 28–29.

216

См.: Флоровский Г Евразийский соблазн // Флоровский Г. Из прошлого русской жизни. М., 1998. С. 311–343.

217

См.: Русская философия: Энциклопедия / Под ред. М. А. Маслина. С. 584–585.

218

См.: Там же. С. 166–167.

219

См.: Там же. С. 164–165, 166.

220

См.: Гумилев Л. От Руси к России. М., 2004. С. 16–20.

221

См.: Русская философия: Энциклопедия. С. 134–135, 413.

222

Святые Русской земли. М., 2007. С. 23.

223

Там же. С. 24.

224

Святые Русской земли. С. 24–25.

225

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 249.

226

См.: Там же. С. 247.

227

Флоровский Г., прот. Христианство и цивилизация: Избранные труды по философии и богословию. СПб., 2005. С. 88.

228

Там же.

229

Там же.

230

Там же. С. 89.

231

См.: Иларион. Слово о Законе и Благодати. М., 1994. С. 34, 36.

232

Нил Сорский, прп. Предание о жительстве скитском. М., 1997. С. 4.

233

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 82–83.

234

Исаев Алексей. Сталинград; М., 2007. Он же. Берлин 45-го. М., 2007 и др.; Нарочницкая Н. А. За что и с кем мы воевали. М., 2005; Джон Майкл. Сталинград. Как состоялся триумф Красной Армии. М., 2007.

235

См. обобщенный анализ основополагающих идей русских мыслителей в статье М. А. Маслина «Русская идея» (Русская философия: Энциклопедия. М., 2007. С. 474–476).

236

См.: Гулыга А. Русская идея и ее творцы. М., 1995; «Русская идея». В кругу писателей и мыслителей русского зарубежья. М., 1994. Т. 1–2; Русская идея / Сост. и автор вступ. статьи проф. М. А. Маслин. М., 1992; Русская идея: Сборник произведений русских мыслителей. М., 2002; Назаров М. Тайна России. М., 1999. Гл. III: Русская идея и апостасия. С. 453–554; Хоружий С. О старом и новом. М., 2000. С. 117–140; Троицкий Е. С. Русская этнополитология. М., 2001. Т. 1.

237

Путь духовного обновления // Путь к очевидности. М., 1993. С. 244–245.

238

См.: Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 266.

239

Цит. по: Русская философия: Словарь / Автор-сост. М. А. Маслин. М., 1995. С. 144–145.

240

См.: Ильин И. А. О России. М., 1991. С. 12–13.

241

Чаадаев П. Я. Соч. М., 1989. С. 140.

242

Там же. С. 150–151. Более подробно о взглядах Чаадаева, согласии и несогласии с ним см.: Чаадаев П. Я. Pro et Contra: Антология. СПб., 1998.

243

Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 378.

244

Бердяев Н. А. Судьба России: Опыты психологии войны и национальности. М., 1918. С. 96.

245

Бердяев Н. А. О русской философии: В 2 ч. Ч. 2. С. 22–23.

246

Там же.

247

Федотов Г. П. Судьба и грехи России: В 2 т. СПб.; София, 1991. С. 59–60.

248

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 27.

249

Назаров М. В. Тайна России. Историософия ХХ века. М., 1999. С. 453–554.

250

Русская идея. М., 1992. С. 51. См. также: Франк С. Пушкин как политический мыслитель // Пушкин в русской философской критике. Конец XIX – первая половина XX века. М.; СПб., 1999. С. 456.

251

Франк С. Указ. соч. С. 455.

252

Там же.

253

Маслин М. А. Н. В. Гоголь // Русская идея. М., 1992. С. 104.

254

Цит. по: Маслин М. А. Н. В. Гоголь. С. 104. О глубоком созвучии гоголевского наследия христианскому мировоззрению, о близости творчества Н. В. Гоголя основному содержанию национально-исторической идеи России см.: Н. В. Гоголь и Православие. М., 2004.

255

«Структура – это совокупность устойчивых отношений и связей между элементами системы. В структуру входит общая организация предмета, процесса, пространственное и временное расположение частей и т. п. Структуру образуют не любые связи и отношения, а прежде всего закономерные, сущностные. Наиболее важные связи и отношения (среди сущностных) называются интегрирующими (курсив мой. – В. Г.); они воздействуют на другие закономерные связи, обусловливая общую специфичность структуры в пределах системы» (Краткий философский словарь. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред. д-ра филос. наук А. П. Алексеева. М., 2004. С. 374).

256

См.: Ильин И. А. Историческая судьба и будущее России // Наши задачи: Статьи 1948–1954 гг.: В 2 т. М.: Рарог, 1992.

257

См.: Лосский Н. О. Характер русского народа // Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М., 1991; Федотов Г. П. Судьба и грехи России: Избранные статьи по философии русской истории и культуры: В 2 т. СПб.; София, 1991.

258

См.: Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. М., 1990; Солженицын А. И. Россия в обвале. М., 1998.

259

См.: Русская душа. М., 1994; Русский народ: Терминология, исследования, анализ. М., 2001; Шафаревич И. Р. Русский народ на переломе тысячелетий. М., 2000.

260

Исключение составляют государственные университеты, которые можно пересчитать по пальцам.

Content

Виктор Ильич Гидиринский
Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен

Предисловие

Глава I Обоснование актуальности темы; методология и логика ее рассмотрении (вместо введения)

Собственно методологический аспект

Социокультурный аспект

Научно-теоретический аспект

Духовно-нравственный аспект

Идеологический аспект

Глава II Проблема национальной идеи в контексте философии истории

Глава III Система детерминации национальных идей. Основной смысл методологического подхода

Глава IV Сущность, функции и типология национальных идей

Глава V Феномен национализма, характер его соотношения c проблемой национальной идеи

Глава VI Русская идея как национально-историческая идея России, ее специфика и духовно-нравственное содержание

заключение

Библиография

Примечания