Брэд Паркс

Ничего не говори

Brad Parks

SAY NOTHING

Серия «Новый мировой триллер»

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Martell Agency и Jill Hughes Foreign Rights.

Перевод с английского Виктора Липки

Под редакцией Юлии Милоградовой

Оформление обложки Екатерины Ферез

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Brad Parks, 2017

© Липка В., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Я женат на удивительной женщине. Много лет назад она сказала мне, что я должен следовать за своей мечтой, и с тех пор каждый день делает все для того, чтобы воплотить эту мечту в реальность. Этот роман – особенно этот – я посвящаю ей.

Глава 1

Их первый выпад против нас оказался крошечной вспышкой на радаре грохочущей вокруг жизни, настолько тусклой, что я не придал ему никакого значения.

Он пришел мне на телефон в виде сообщения от моей жены Элисон в среду, в 3 часа 28 минут пополудни:

Привет, забыла сказать, что детям сегодня после обеда надо к врачу. Заберу их сама.

Я не почувствовал ничего, кроме легкой досады. Среда была Днем Плавания с Папой, и этот еженедельный ритуал в нашей семье удостаивался больших букв. В последние три года мы с близнецами регулярно отдавали ему дань. И хотя начало предсказуемо обещало быть провальным, потому что дети не столько плавали, сколько старались не пойти ко дну, впоследствии все начали получать большое удовольствие. Сэм и Эмма, которым теперь было по шесть лет, страстно полюбили воду и превратились в настоящих ондатр.

Все сорок пять минут, пока один из них не начинал стучать зубами и я не понимал, что пора вылезать из воды, мы получали удовольствие от общества друг друга. Мы брызгались, бросались из одного угла бассейна в другой, играли в выдуманные нами самими игры, вроде полюбившегося всем Детеныша Бегемота. Когда веселишься со своими детьми, душа наполняется такой радостью, что заменить это уже ничего больше не может, даже если при этом ты навеки застрял в роли Бегемотихи.

Я каждый раз предвкушал этот день с тем же трепетом, с каким относился ко всем тем ритуалам, которые вскоре обозначили границы нашей маленькой семейной вселенной. Пятница, к примеру, была ознаменована Феерией Настольных Игр, воскресенье было Блинным Днем, а понедельник Днем Танцев и Шляп, подразумевавшим, как следует из названия, танцы. Танцы в шляпах.

Вполне возможно, что в этом нет ничего сногсшибательного. Оно и понятно, кому придет в голову украсить обложку «Космополитен» броским заголовком «Как устроить своему мужчине лучший в его жизни Блинный День!». Но с некоторых пор мне стало ясно, что сложившийся распорядок становится фундаментом счастливой семьи, счастливого брака, а значит, и счастливой жизни.

Поэтому в тот день, лишившись своего маленького еженедельного удовольствия, я был раздосадован. Одно из преимуществ профессии судьи заключается в том, что при составлении графика работы я пользуюсь определенной свободой. Коллеги знают, что как бы остро ни стоял вопрос о восстановлении справедливости в среду днем, Его Честь Скотт А. Сэмпсон в четыре часа покинет кабинет, чтобы забрать детей с «продленки» и поехать в бассейн Молодежной Христианской Организации.

Я подумал о том, чтобы все-таки сходить куда-нибудь поплавать. Рыхлые сорокачетырехлетние белые мужчины не должны упускать возможности позаниматься спортом. Но в конце концов я представил себя в бассейне без Сэма и Эммы и понял, что это было бы не то. Я поехал домой.

Последние четыре года мы живем в старом деревенском доме на берегу реки Йорк, который называем «фермой» – потому что там мы становимся похожи на творческих людей. Этот сельский район прибрежной Вирджинии, который еще называют Срединным полуостровом, находится в округе Глостер в трех часах езды от Вашингтона и в стороне от проторенных троп.

История о том, как мы там оказались, началась в Вашингтоне, где я был правой рукой и консультантом одного влиятельного американского сенатора. Продолжением был один случай – точнее даже, Инцидент, тоже с большой буквы – в результате которого я оказался на больничной койке, что обычно способствует пересмотру жизненных приоритетов. Закончилось все назначением меня на должность федерального судьи в Норфолке, в Восточном округе Вирджинии.

Возможно, это было и не совсем то, что я рисовал в своем воображении, когда пятиклассником впервые открыл «Конгрэшнл Куортерли»[1]. Сказать, что мое назначение было из тех, что открывают путь на политическое поприще, тоже нельзя. С точки зрения нагрузки, федеральные судьи как утки: под водой происходит гораздо больше, чем кажется.

Но это, конечно, было куда лучше морга, которым для меня мог закончиться тот Инцидент.

Поэтому я, по зрелом размышлении, мог бы вам сказать, что дела у меня идут как нельзя лучше – двое здоровых детей, любящая жена, трудная, но приносящая удовлетворение работа и наполненная семейными радостями повседневная жизнь.

По крайней мере, так можно было сказать до 17.52 той среды.

В это время домой вернулась Элисон.

Одна.

Я был на кухне, резал фрукты, которые дети возьмут завтра в школу.

Я слышал привычные звуки: Элисон открывает дверь, Элисон ставит сумку, Элисон шуршит конвертами, просматривая почту. Каждый день с девяти до половины шестого она работает с детьми с нарушениями умственного развития – настолько тяжелыми, что у местной школы не хватает средств, чтобы удовлетворить их нужды. На мой взгляд, это мучительная работа – из меня она выжимала бы все соки. Но Элисон почти всегда возвращается домой в прекрасном настроении. Она – воплощение заботы.

Мы вместе со второго курса колледжа. Я влюбился в эту девушку, потому что она была красива и все равно при этом считала милым, что я могу назвать всех 435 членов Конгресса вместе со штатами и партиями, которые каждый из них представляет. Что делать такому парню, как я, повстречав такую девушку, как она? Правильно, вцепиться в нее мертвой хваткой.

– Привет, дорогая! – крикнул я.

– Привет, милый, – ответила она.

Я сразу понял, чего не хватает, – я не слышу близнецов. Шестилетний человек – создание шумное, а двое шестилетних – и подавно. Обычно Сэм с Эммой влетают в дом, хлопая дверью и топоча ногами, болтая, напевая под нос, неизбежно создавая вокруг себя какофонию звуков.

Единственное, что обращает на себя внимание больше, чем производимый ими шум и гам, это его отсутствие. Я вытер полотенцем мокрые от яблочного сока руки и направился по коридору в переднюю – задавать вопросы.

Элисон стояла, склонив голову и просматривая вынутый из конверта счет.

– А где ребята? – спросил я.

Она озадаченно подняла на меня глаза.

– Что ты имеешь в виду? Сегодня же среда.

– Я знаю. Но ты прислала мне сообщение.

– Какое сообщение?

– Что вы идете к врачу, – сказал я, доставая из кармана телефон, – можешь прочитать.

– Я ничего тебе не присылала, – ответила она, даже не глядя на экран телефона.

В этот момент я со всей ясностью понял, что такое сидеть на берегу и наблюдать, как вода непостижимым образом отступает от берега – такое бывает перед цунами. Человек просто не в состоянии представить себе масштаб того, что вот-вот на него обрушится.

– Погоди, ты хочешь сказать, что не забрал близнецов? – спросила Элисон.

– Нет.

– Они не у Джастины?

Джастина Кемаль, студентка из Турции, училась в колледже и бесплатно жила у нас в небольшом домике в обмен на то, что некоторое количество дней в месяц присматривала за детьми.

– Сомневаюсь, – ответил я, – сегодня среда, и она…

В руке зазвонил телефон.

– Наверное, это из школы, – сказала Элисон, уже хватая с тумбочки ключи от машины, – скажи им, что я сейчас буду. Ну ты даешь, Скотт!

Входящий номер не определился. Я нажал кнопку ответа и сказал:

– Скотт Сэмпсон.

– Здравствуй, судья Сэмпсон, – прозвучал чей-то голос, глубокий, глухой и неразборчивый, будто трубку прикрыли куском толстой ткани, – приятно, наверное, когда жена приходит домой.

– Кто это? – глупо спросил я.

– Тебе, вероятно, интересно, где Эмма и Сэм, – произнес голос.

Мое тело откликнулось на все первобытные инстинкты разом. Сердце бешено заколотилось о ребра. Кровь бросилась в лицо и зашумела в ушах.

– Где они? – спросил я.

Вопрос еще глупее первого.

Элисон застыла на полпути к двери. Тело у меня было напряжено, как будто я готовился раздавать удары направо и налево.

– Скаврон, – сказал голос.

– Скаврон… – повторил я. – Что «Скаврон»?

Судебное заседание по делу «Соединенные Штаты против Скаврона», связанному с торговлей наркотиками, было назначено на следующий день. На подготовку к нему у меня ушла вся первая половина недели.

– Завтра получишь сообщение. В нем будут указания по поводу приговора, который бы нас устроил, – произнес голос. – Выполни их в точности, если хочешь увидеть детей живыми.

– Какие указания? Что вы…

– Нельзя идти в полицию, – продолжал голос, – нельзя идти в ФБР, нельзя ставить власти в известность. Дети останутся живыми и невредимыми до тех пор, пока ты будешь делать вид, что ничего не произошло. Ничего не предпринимай, ничего не говори. Это ясно?

– Нет, подождите, я не понял. Я ничего не понимаю.

– Тогда я тебе объясню. Если у нас возникнет малейшее подозрение в том, что ты сообщил властям, мы начнем отрезать пальцы. А если подозрение подтвердится, в ход пойдут уши и носы. Теперь понял?

– Да. Да. Пожалуйста, не причиняйте им вреда. Я сделаю все, что вы хотите. Пожалуйста, не…

– Ничего не говори, – повторил голос.

И связь оборвалась.

Глава 2

Входная дверь была по-прежнему распахнута. Глаза у Элисон были широко раскрыты от ужаса.

– В чем дело? – спросила она. – Что происходит? Что значит: «не причиняйте вреда»?

Я не сразу смог ответить. Я не мог даже вздохнуть.

– Скотт, скажи что-нибудь!

– Дети… Их… – мне пришлось сделать усилие, чтобы произнести это слово, – …похитили.

– Что? – пронзительно вскрикнула она.

– Этот голос… он сказал… что я должен вынести приговор по делу, слушание которого назначено на завтра, а потом… добавил, что если мы пойдем в полицию, то они начнут отрезать… – я непроизвольно поднес руки к лицу и судорожно открыл рот, чтобы сделать глоток воздуха, – …отрезать пальцы. Велел ничего никому не говорить. Молчать, иначе…

Сердце колотилось в груди. Мне казалось, что как жадно бы я ни втягивал в себя кислород, его все равно будет недостаточно. Грудь мне сдавила огромная невидимая рука.

«О боже, – подумал я, – у меня сердечный приступ».

Дышать. Надо было дышать. Но, несмотря на все усилия, мне не удавалось наполнить легкие воздухом. Я рванул чересчур тугой ворот рубашки. Ох нет, это же галстук. Мне казалось, что он меня душит.

Я поднес к шее другую руку, чтобы сорвать любую одежду, препятствующую доступу крови в мозг. И только тогда понял, что галстука на мне сейчас нет.

Лицо превратилось в пылающую печь. Из каждой поры сочился пот. В ноги вонзались иглы и булавки. Еще немного, и я упаду.

– Скотт, что происходит? – кричала Элисон. – Что значит «похитили»?

Я до абсурдного отстраненно наблюдал, как у нее на шее вздувались вены.

– Скотт! – закричала она, схватила меня за плечи и с силой встряхнула. – Скотт, черт бы тебя побрал, что происходит?

Этого я не знал. Но Элисон, видимо, хотела получить ответ и с силой колотила меня в грудь, бессвязно крича:

– В чем дело? Что происходит?

Наконец мне пришло в голову защититься. Как только я поднял руки, чтобы оградить себя от ударов ее кулаков, Элисон сползла на пол, обняла себя за колени и зарыдала. Она как будто повторяла: «О господи». А может быть, «мои дети». А может, и то и другое вместе.

Я наклонился, чтобы поднять ее – не понимая зачем, – но безуспешно. Вместо того чтобы поставить на ноги ее, я сам начал оседать на пол. Я встал на одно колено, а потом опустился на оба. В глазах все плыло. Я почувствовал, что теряю сознание, и громко застонал.

Какая-то часть мозга, которая все еще вяло выполняла свои функции, подсказала, что если я умираю, то надо лечь. Я повалился на бок, перекатился на спину и уставился в потолок, жадно хватая ртом воздух и ожидая момента, когда начнет темнеть в глазах.

Но вот только ничего не произошло. Лицо по-прежнему горело, и я был почти уверен, что лоб вот-вот лопнет от жара. Постепенно начало приходить сознание того, что жар означает переизбыток крови в голове, а не ее недостаток.

Это был не сердечный приступ, а паническая атака.

Паника не убивает. Я должен был заставить тело действовать, даже если оно этому противилось. Я был нужен своим детям. Больше, чем когда-либо за всю свою жизнь.

Эта мысль заставила меня снова встать на четвереньки, подползти к стене, опереться о нее и с трудом подняться на ноги. Я захлопнул входную дверь – сам не знаю зачем – и посмотрел на телефон, лежащий на полу.

Я подобрал его и стал просматривать список контактов в поисках нужного номера. Я был поглощен желанием спасти своих детей, как за несколько мгновений до этого был поглощен необходимостью вдохнуть.

– Что… что ты делаешь? – спросила Элисон.

– Звоню в Службу федеральных маршалов.

Маршалы отвечают за мою безопасность, пока я нахожусь на территории суда. За ее пределами я нахожусь в зоне ответственности Федерального бюро расследований. Ни одного сотрудника ФБР у меня в телефоне не оказалось, зато был номер заместителя главы Службы маршалов, ответственного за охрану здания суда. А он, в свою очередь, мог позвонить в ФБР.

– Что? – переспросила Элисон.

– Я звоню первому заместителю…

Со сверхъестественной скоростью Элисон вскочила на ноги и выбила из моих рук телефон, который отлетел в противоположный угол комнаты.

– Совсем спятил? – спросила жена.

– Зачем ты…

– Ты что, всерьез решил звонить маршалам?

– Ну да, я…

– Не вздумай, – произнесла она пронзительно, как будто вонзив в меня острое лезвие.

– Послушай, Эли, мы должны обратиться за помощью, нам нужны люди, обученные вести переговоры с похитителями. Без ФБР не обойтись. В их распоряжении есть то, о чем…

– Не вздумай! – повторила она, на случай, если я не услышал с первого раза. – Что он тебе сказал по телефону? Что если мы обратимся в полицию, они начнут отрезать пальцы?

А еще уши. И носы.

– В их распоряжении явно есть все необходимое, – продолжала она. – У них есть способ изменить координаты исходящего сообщения. Они достали номер твоего мобильного. Они позвонили, как только я вернулась домой, – то есть они прямо сейчас за нами наблюдают. Что ты собрался делать? Убедиться в том, что они не шутят? Я сама тебе скажу – не шутят, понятно? Они наверняка сидят там, в лесу, – она показала в сторону перелеска площадью в десять акров, отделяющего дом от дороги, – и стоит им заметить на дороге к дому полицейскую машину, они начнут резать, и неважно, будут на ней опознавательные знаки или нет. Я не хочу получать кусочки своих детей по почте.

От страха у меня скрутило желудок.

– Я никогда, слышишь, никогда не смогу себе простить, если из-за нас дети… – начала она, но так и не смогла закончить. По крайней мере, не вслух. Вместо этого она произнесла: – Эти пальцы… я их вырастила.

Ее слова положили конец любым возможным спорам. Мы с Элисон считаем себя одной из тех современных семей, где ответственность за воспитание детей родители делят пополам. Это действительно так. Но только до тех пор, пока не начинаются разногласия. На поверку оказывается, что в глубине души мы старомодны. Когда дело касается детей, право голоса за Элисон.

– Так, ладно, что мы, по-твоему, теперь должны делать? – спросил я.

– Ты говорил «Скаврон». Это дело, на которое они хотят повлиять?

– Да.

– И когда слушание?

– Завтра.

– Тогда ты сделаешь все, что они хотят, в точности следуя инструкциям, в чем бы они ни заключались, и завтра к вечеру все будет кончено.

– Я вынесу нужный им приговор, и они вернут детей целыми и невредимыми.

– Правильно.

– То есть ты им веришь? Ведь похитители детей славятся своей порядочностью?

Ее лицо исказилось гримасой.

– Извини, – сказал я.

Элисон отвела взгляд.

Я бы, наверное, попытался настоять на своем, если бы не вспомнил, что мне когда-то рассказывали о ФБР. В случаях с похищением агент не несет дисциплинарного наказания, если жертву убьют. Считается, что это сопутствующий риск, который сложно предотвратить. Карьера может пострадать, только если похитителям удалось сбежать.

А это означало только одно – что у ФБР и семьи Сэмпсонов на данный момент были совершенно разные приоритеты.

– Хорошо, – сказал я, – мы будем молчать.

Глава 3

Одноэтажное ранчо на краю леса было построено человеком, который хотел только одного – чтобы его оставили в покое. Здесь не было ни одного светофора – так мало людей жило в этих местах. К дому, заросшему ядовитым плющом, окруженному соснами и болотами, вела пустынная дорога с выстроившимися вдоль нее заброшенными фермами и ржавыми трейлерами.

Единственной связью с внешним миром, если не считать линии электропередач, была спутниковая тарелка, через которую небеса посылали сюда интернет и телевидение.

Подъездная дорожка представляла собой заросшую, ухабистую, усыпанную песком вперемешку с грязью тропинку, перегороженную ржавой цепью. Вдоль нее было выставлено сразу несколько внушительных предупреждающих знаков «Въезд запрещен».

Нет, этот был еще не край света, но впечатление дом производил именно такое.

У крыльца, на небольшой, усыпанной сосновой хвоей полянке, служащей разворотным кругом, стоял белый фургон без окон в грузовом отсеке. В доме за круглым кухонным столом сидели двое мужчин. Оба бородатые, с выдающимися носами и глазами цвета крепкого кофе, широкоплечие и крепкого телосложения. Было очевидно, что они братья.

Старший, чуть повыше ростом, читал потрепанную книгу в бумажном переплете. Молодой, более коренастый, играл в игру на айпаде, пытаясь захватить планету.

Говорили они не по-английски.

– Сходи покорми их, – сказал старший.

– Зачем? – спросил молодой, не отрываясь от экрана.

– Они дети. Им надо есть.

– Пусть голодают.

– Если их покормить, они будут послушнее.

– Они станут послушнее, если их связать.

– Заказчик запретил.

Младший в ответ только хмыкнул. Старший вернулся к книге, даже не посмотрев в сторону холодильника или шкафов. Младший в конце концов закурил и несколько раз затянулся, продолжая тыкать пальцем в айпад.

На столе перед ними лежал SIP-телефон – ближайшая вышка сотовой связи была так далеко, что звонить можно было только через Интернет. Когда раздался звонок, ответил старший брат, включив громкую связь, чтобы оба могли слышать разговор.

– Да, – сказал он по-английски с акцентом.

– Я звонил судье.

– И что?

– Он все понял. Не думаю, что возникнут проблемы, но на всякий случай приглядывай за ним, понял?

– Конечно.

– Первая посылка должна быть доставлена сегодня вечером, ты не забыл?

– Не забыл.

– Хорошо. Не давайте ему расслабляться.

– Не дадим.

Связь оборвалась. Старший брат положил телефон обратно на стол.

Потом наклонился к лежавшей у его ног сумке, вытащил зазубренный охотничий нож с длинной рукояткой и протянул его младшему.

– Все, – сказал он, – пора браться за работу.

Глава 4

В течение следующего часа мы с Элисон, постепенно осознавая ужас происходящего, безуспешно пытались друг друга утешить. Пока наконец не разошлись по разным комнатам – каждый в свой собственный ад.

Она ушла в гостиную, накрылась одеялом и уставилась в одну точку на стене, поддавшись мучительному отчаянию. Время от времени до меня доносились звуки, сопутствующие горю: всхлипы, тихие стоны и различимая на слух дрожь.

Соблазн последовать ее примеру был велик. Я уверен: стоило мне тогда задуматься о нахлынувшей на нас новой реальности и увидеть, что этот поток смыл фундамент наших жизней, что от него ничего не осталось, я бы рухнул в пропасть, сдавшись перед неминуемым коллапсом.

Но меня не отпускало желание сделать хоть что-то, чтобы помочь детям, пусть даже этот жест будет совершенно бесполезен. Я с маниакальным упорством расхаживал по дому кругами, пока наконец не пришел на кухню и не сел за стол, за которым обычно ели близнецы, будто так мог оказаться к ним поближе. Прогнав посторонние (жуткие) мысли, крутившиеся в голове, я заставил себя сосредоточиться на деле Скаврона. Похитители моих детей должны были быть с ним как-то связаны. Я мог попытаться понять как.

До 17 часов 52 минут той среды я мог бы сказать, что ничего необычного в этом деле не было. Если уж на то пошло, оно, напротив, представлялось до боли типичным. Приговоры, связанные с торговлей наркотиками, в федеральной судебной практике по-прежнему остаются самым распространенным явлением, что лишний раз доказывает, насколько провальной является борьба общественно-политических сил с распространением наркотиков. Каждый год мне приходится разбирать по меньшей мере три десятка подобных случаев.

Материалы по этому делу предоставили мне в понедельник. Я созвонился с инспектором, под наблюдением которого находился условно освобожденный, во вторник он прислал предприговорный рапорт. Большую часть той самой среды я провел в кабинете, читая рапорт, который по сути был жизнеописанием обвиняемого.

Рэйшон Скаврон родился в Данвилле, захудалом городке в штате Вирджиния. Отца своего он не знал. Когда ему было шесть лет, мать арестовали по обвинению в торговле наркотиками и лишили родительских прав. Его воспитывала тетка. Первый раз Скаврона задержали в тринадцать лет, и с этого началась длинная череда арестов. Наркотики и оружие, оружие и наркотики – и, для разнообразия, нарушение правил дорожного движения. Вплоть до восемнадцати лет он с перерывами отбывал сроки в учреждениях для несовершеннолетних, пока не получил почетное право претендовать на место в тюрьмах штата.

В какой-то момент он оказался в Вирджиния-Бич, может, чтобы начать жизнь сначала, а может, просто искал место, где полицейские еще не были с ним знакомы. Два года он провел на свободе, а потом попал по-крупному: свидетель, оказавший содействие, и один из родственников Скаврона, уставший от его образа жизни, помогли полиции доказать, что ему принадлежал тайник с пятью килограммами героина и некоторым количеством кокаина и крэка[2].

К чести его будь сказано, он избавил правоохранительную систему от издержек на судебное разбирательство и пошел на сделку, выразив готовность сотрудничать с властями.

Из-за большого количества наркотиков его дело подпадало под федеральную юрисдикцию. Признание вины, конечно, могло бы облегчить его участь, хотя нормы федерального законодательства не отличаются гибкостью. Учитывая многочисленные аресты в прошлом и тяжесть преступления, Райшон Скаврон мог бы сесть надолго.

Разве что, конечно, кому-то очень захочется этого не допустить.

Но кому? И почему?

Мои познания о вселенной наркотиков ограничивались тем, что я наблюдал в зале суда. Но Скаврон явно был средним звеном в лучшем случае. Если верить обвинительному заключению, наркотики он получил от человека, который значился в документах как НСП № 1, то есть «неназванный соучастник преступления № 1». У Скаврона было несколько собственных клиентов, но в основном он выступал в роли передаточного звена, упаковывал товар и продавал дилерам, которые потом уже распространяли его на улицах.

Доказательства свидетельствовали о том, что схема не была особенно прибыльной. До ареста и заключения под стражу Скаврон жил в небольшой квартирке, ездил на видавшем виды «Крайслере» и время от времени подрабатывал поваром. Последним местом его работы был дом престарелых, где ему платили по минимальной ставке. Полиция нашла у него дома незначительную сумму денег, кажется, двести тридцать восемь долларов. Счета в банке у Скаврона не было. Внести залог или нанять частного адвоката он не мог.

Как человек в его положении мог найти средства и способ организовать, сидя в тюрьме, похищение детей судьи? Я задумался о шагах, которые подразумевал подобный ход. Во-первых, сообщение. Похитителям надо было убедиться, что я, с одной стороны, не заберу детей, с другой, не брошусь сразу на их поиски. Поэтому они каким-то образом взломали сервер сотового оператора и прислали мне сообщение, якобы с номера Элисон.

Следующий шаг – собственно похищение, подробности которого представить гораздо труднее. Сэм и Эмма учились по системе Монтессори[3] в школе «Миддл Пенинсула». Школа была маленькая, в первом классе, кроме близнецов, учились еще трое детей, поэтому исчезнуть оттуда незамеченными они не могли.

Кроме того, у персонала школы не было привычки отпускать учеников с незнакомыми людьми. Школа составляла список тех, у кого было право забирать детей. Сэма и Эмму могли отдать только Джастине и нашим родственникам со стороны Элисон: ее матери, двум сестрам и их мужьям. Может, охранника каким-то образом ввели в заблуждение?

Все это, вкупе с сообщением, говорило о том, что кто бы ни стоял за похищением, от него требовались хитрость, дисциплинированность и организаторские способности.

Рэйшон Скаврон, образ которого сложился у меня на основе рапорта, не обладал ни одним из этих качеств. Ему должен был помогать человек гораздо более искушенный. Так кто же?

Ответ напрашивался сам собой – НСП № 1. Теоретически этот человек стоял выше Скаврона в пищевой цепи, и, возможно, ему нужно было, чтобы Скаврон вышел на свободу и не стал бы давать показаний против него самого.

Проблема была лишь одна – буква Н в аббревиатуре НСП. Неназванный. Что могло также означать Неизвестный. Если бы против НСП № 1 было возбуждено дело, мне не пришлось бы выносить приговор Скаврону. Федеральная прокуратура сначала взялась бы за НСП № 1 и только потом за Скаврона. Первым делом они всегда выуживают более крупную рыбу.

Вполне возможно, что Скаврон и не знал ничего стоящего об НСП № 1. Наркокартели именно поэтому нанимают сотни и тысячи мелких дилеров, таких как он. Продавать наркотики на улице – занятие рискованное, потому что отличить покупателя от осведомителя или работающего под прикрытием копа практически невозможно. Аресты – неотъемлемая часть бизнеса. Настоящие боссы никогда не имеют дела непосредственно с покупателями. От царящего на улицах хаоса их всегда отделяет несколько слоев термоизоляции в виде таких вот скавронов.

«Изоляционный материал» всегда пребывает в неведении. Скорее всего, Скаврон даже не знал, на какую организацию работал.

У Федеральной прокуратуры не было никакой возможности продвинуться в этом деле дальше. Арест Скаврона завел расследование в тупик.

Через час или два, когда я все еще прокручивал в голове все, что мне было известно, в кухню, громко хлюпая носом, вошла Элисон. Глаза ее покраснели от слез.

Она не задержалась у стола и вообще никак не обозначила, что замечает мое присутствие. Просто подошла к полке и достала стакан.

Даже под угрозой нависшей над нами опасности она двигалась грациозно и легко. Элисон тоже было сорок четыре, но она не выглядела на свой возраст. Ее тело было таким же изящным, что и двадцать с чем-то лет назад, когда мы только познакомились. Она по-прежнему держалась идеально прямо, а плечи – у моей жены роскошные плечи, надеюсь, это не очень странно звучит – не уступили гравитации ни миллиметра.

У нее появилось несколько седых волос, но их не было заметно на фоне ее естественного пепельного оттенка. Наблюдая, как мои волосы редеют, а морщины углубляются, я был уверен, что Элисон если и стареет, то едва заметно. А может, я просто этого не замечал. Когда любишь, такое возможно.

Я отнюдь не считаю Элисон образцом совершенства. Она пачками поглощает шоколад и чипсы, хотя с ее метаболизмом и регулярной физической нагрузкой может себе это позволить. Она тайком покуривает на работе, думая, что я ничего не знаю. Она ужасно водит машину.

Назвать нас идеальной парой я тоже не могу, поскольку это явление существует лишь в воображении одиноких людей и производителей поздравительных открыток. Между нами бывают размолвки, но сопровождаются они не шумными скандалами, а яростной тишиной. Мы можем не разговаривать по нескольку дней, и мы оба слишком упрямы, чтобы уступить, независимо от того, с чего началась ссора. Иногда, подавленный этим молчанием, я всерьез начинаю думать, что мы на грани развода.

Но в конце концов один из нас всегда сдается. И если мы что и умеем в жизни, так это потом над этим посмеяться. У нас есть дежурная шутка про то, что Элисон намерена сбежать от меня к Полу Дрессеру – это ее школьный бойфренд, у которого с каждым годом прибавляется денег, дорогих костюмов и любовниц. После нашего примирения она говорит что-нибудь вроде: «Знаешь, личный самолет Пола Дрессера задержали на Мальдивах. Думаю, я еще немного поживу с тобой».

Кроме этого, я могу с уверенностью сказать, что искра влечения, из которой столько лет назад разгорелась моя влюбленность, по-прежнему не угасла. Жена не верит мне, когда я ей это говорю, но я не сомневаюсь: если мне стереть память и привести в комнату, где кроме нее будет еще сотня женщин, я все равно выберу только ее.

Поэтому если я на мгновение и залюбовался ею, когда она открыла кран, чтобы налить в стакан воды, то только потому, что для меня это уже рефлекс.

Элисон повернула голову в мою сторону и спросила:

– Тебе что-нибудь налить?

– Нет, спасибо.

Она невидящим взглядом смотрела на стакан.

– Еще вчера Эмма была здесь, – глухим голосом сказала она, – она так хотела мне помочь, что я разрешила ей встать на стул и вымыть посуду. А я только вытирала. Она казалась такой взрослой.

Стакан выскользнул из пальцев Элисон. Когда он разбился о дно раковины, она уже снова рыдала.

– Ну ты что, ты что, – сказал я, вскакивая со стула и подбегая к ней.

Она не выпрямилась и не повернулась, поэтому мне пришлось наклониться к ней и обнять сзади. Мы на несколько мгновений застыли в этой неудобной позе – мне хотелось, чтобы она почувствовала – я рядом.

– Я просто не могу о них не думать, – произнесла Элисон. – Где они? Что сейчас делают? Им страшно? Их кто-то обидел?

– Я понимаю…

В первый триместр беременности жены в моем мозгу в качестве неожиданного эффекта отцовства образовалась отдельная область, отвечающая исключительно за беспокойство о детях. И даже когда мысли заняты чем-то совсем другим, этот участок не перестает мягко пульсировать.

Сейчас он громко стучал.

– Похоже, у меня по-прежнему шок, – сказала она, – если бы я попыталась осознать это по-настоящему, я бы просто потеряла сознание.

– Ну да, – ответил я.

Пытаясь успокоиться, она делала такие глубокие вдохи, что содрогалось все тело. Я погладил Элисон по спине, надеясь, что от этого ей станет легче.

– Завтра к вечеру все будет кончено, – сказал я, – нам просто надо держаться вместе, делать, что они велят, и тогда все будет хорошо.

– Я знаю, знаю. Если бы не это…

Она не смогла договорить. Я еще какое-то время не выпускал ее из объятий.

– Скотт, если мы их потеряем, я…

– Тсс… Не надо об этом думать. Так ты им все равно не поможешь.

– Я знаю, но…

– Тсс… – повторил я, как будто озвученная мысль могла обрести власть над реальностью.

Мы стояли так до тех пор, пока Элисон не нашла в себе силы от меня отстраниться.

– Прости, – вновь сказала она.

– Тебе не за что передо мной извиняться.

Она шагнула к раковине, чтобы убрать осколки, но я преградил ей путь.

– Я сам все сделаю. Правда. Ты, главное, не волнуйся.

Она на мгновение застыла в нерешительности.

– Хорошо. Думаю, мне лучше лечь в постель.

– Отличная мысль.

– Будет ли… будет странно, если я пойду в комнату близнецов?

– Конечно нет.

Она кивнула. Я поцеловал ее в щеку, все еще мокрую от слез, и она вышла из кухни, больше не проронив ни звука.

Я убирал из раковины остатки стакана. Все это время я ждал, что меня охватит ярость, что в груди родится желание обрушиться на тех, кто это с нами сделал, что я начну вынашивать фантастические планы мести.

Но, подбирая осколки, коловшие мне пальцы, я чувствовал только одно – полное бессилие.

Для человека моей профессии это странное ощущение. В рамках нашей демократической системы федеральное правосудие – единственный институт, где правят диктаторы. Федеральных судей назначают пожизненно. Нам не нужно ни проходить отбор, ни лебезить перед начальством. Сместить кого-то из нас можно только по решению Конгресса. У нас нет ни избирателей, ни начальства, перед которыми нужно было бы ежедневно отчитываться, – только совесть.

Юристы иногда называют федеральных судей Маленькими Цезарями, по аналогии с сетью пиццерий, и в этой шутке есть доля правды. И правда, даже удивительно, какой мы наделены властью. Да, некоторые мои решения могут быть пересмотрены или отменены судами высшей инстанции, но значительная их часть обжалованию не подлежит.

Опираясь на то, что подсказывает мне чутье, и в меньшей степени на все остальное, я ежедневно выношу приговоры, которые определят всю дальнейшую жизнь этих людей. Самые успешные адвокаты страны кланяются мне в ноги. Целые чиновные институты вынуждены следовать моим приказам. Самых заметных в нашем обществе людей одно-единственное неверное решение отделяет от зала суда, где они будут стоять передо мной, моля о снисхождении, а иногда в буквальном смысле слова дрожа от страха.

Я прекрасно понимаю, что это преклонение перед занимаемым положением, а не перед личностью. И, конечно же, не делаю ничего, чтобы это поощрять. Я хоть и Цезарь, но скорее вынужденно, и постоянное виляние хвостом меня смущает.

Но на моей работе без этого не обойтись.

Хочется мне того или нет, но я представляю власть.

Хочется мне того или нет, у меня есть власть.

По крайней мере была до сегодняшнего дня.

Глава 5

Ближе к полуночи я поднялся в спальню и лег в постель. Вскоре я оставил бесплодные попытки уснуть, а просто лежал и смотрел в потолок, а тот дополнительный участок мозга – отвечающий за детей – лихорадочно работал.

Я думал о Сэме. Моем славном, храбром Сэме. Мы с Элисон сделали все возможное для того, чтобы вырастить детей вне гендерных стереотипов, но Сэм все равно оказался на сто процентов мальчишкой. В нем бурлит энергия, которую нужно ежедневно расходовать. А если его такой возможности лишить? Горе тогда мебели, стенам и людям, которые окажутся у него на пути. Иногда по вечерам, не в силах больше вынести его буйства, мы отправляли его нарезать круги вокруг дома.

Я думал об Эмме. Моей нежной, задумчивой Эмме. У нее тоже есть свой запас энергии, но она выплескивает ее не физически, а эмоционально. Она удивительно восприимчива. Стоит нам с Элисон начать говорить громче обычного – иногда мы даже не спорим, а просто горячо что-то обсуждаем, – она просит нас не ссориться. Я знаю, что в тех редких случаях, когда мне нужно сделать ей замечание, я должен быть предельно мягок и прежде заверить ее в своей бесконечной любви. В противном случае одного недовольного взгляда будет достаточно, чтобы она разразилась слезами и тем самым пресекла любые попытки провести воспитательную беседу.

Меня мучали те же вопросы, что и Элисон, – где они? что сейчас делают? – и я сочинил сценарий, в котором дети были целы и невредимы.

Надеясь на силу самовнушения, я представил, что похитители изобрели какую-нибудь хитроумную ложь, чтобы дети решили, будто это игра, и даже не поняли, что происходит. Им не давали арахисового масла и орехов (у Эммы на них аллергия), кормили Великой Троицей блюд, составляющих рацион шестилетнего ребенка – пицца, макароны и куриные наггетсы, – позволяли смотреть телевизор без ограничений.

Дети, конечно, понимали, что все это немного странно, но в целом были в порядке. В конце концов, у Сэма была Эмма, а у Эммы – Сэм. В определенной степени, когда близнецы вместе, уже можно считать, что с ними все в порядке.

Это был самый благоприятный сценарий.

О том, что с ними происходит, если сценарий неблагоприятный, я изо всех сил старался не думать.

Время двигалось вперед крохотными толчками. Ближе к двум часам ночи Элисон тихонько вошла в комнату, откинула одеяло и забралась постель. Мы лежали рядом, каждый замкнувшись в своем собственном горе.

Дом стоял темный и неподвижный, издавая привычные шорохи, хотя без близнецов они звучали странно. Мы поселились здесь не для себя, а для них. Мы купили этот дом, потому что знали – дети полюбят реку и покато спускающийся к воде пляж с белым песком. Потому что на участке росла тысяча деревьев, в тени которых можно было укрыться в летний день; потому что это был большой, беспорядочно выстроенный фермерский дом, который должен был стать фоном для кучи воспоминаний. Элисон не раз говорила, как важно для нее, что детство близнецов проходит не в типичном пригороде, как у других детей, принадлежащих к обеспеченному среднему классу.

Но главной причиной стало то, что до Инцидента я был жизнерадостным оптимистом, слепо верившим в доброту ближнего своего, а после, увидев заложенный в человеке потенциал зла, решил воспитать детей в максимально безопасном месте. Мне казалось, что все эти деревья и акры земли станут для них чем-то вроде крепости и что наша неасфальтированная подъездная дорожка, растянувшаяся на четверть мили, окажется достаточно длинной для того, чтобы оградить нас от худшей части этого мира.

Только сейчас я осознал свою ошибку. Безопасность оказалась мифом, великой ложью, которую мы повторяли сами себе, пытаясь замаскировать неприятную реальность человеческой жизни – общественный договор написан на песке, а не высечен в камне, и нарушить его в любой момент может каждый, у кого на это хватит пороху.

Пока я лежал под одеялом, а ночь медленно плелась вперед, эта мысль без конца крутилась в голове, не давая покоя. Я попытался думать о будущем, которое было лучше настоящего. Все закончится. Скоро. В это просто нужно верить.

Я чувствовал, что тело медленно оседает на матрасе. Дыхание Элисон стало спокойнее. Я уже подумал, что смогу подремать пару минут, но в этот момент раздался звонок в дверь.

Длинное, протяжное «бом-бом» еще висело в воздухе, а я уже был на ногах. Элисон села на кровати, и в темноте я разглядел белки ее глаз, напряженно раскрытых в темноту. Часы показывали 3.17.

Не задумываясь, я направился к двери в спальню.

– Погоди, что ты делаешь? – свирепо зашептала Элисон.

– Ты о чем? А если это дети?

– Дети? Просто так пришли, позвонили в дверь и…

– Ну… может, их привел помощник шерифа!

Я не стал ждать, пока она мне возразит, подошел к двери в спальню и взялся за ручку.

– Подожди, – сказала она, спрыгнула с кровати и схватила меня за запястье, – тебе не кажется, что нам бы сначала позвонили из участка? А что, если это похитители? Вдруг у них оружие?

– Сиди здесь, – сказал я и вырвал руку.

– Скотт! – крикнула она мне вслед, но я уже был за порогом и спускался по лестнице.

У нас есть пистолет, девятимиллиметровый «смит-и-вессон», купленный, когда Элисон была беременна, потому что меня почти никогда не было рядом. Она шутила – хотя в этой шутке была доля правды, – что это все гормоны матери-волчицы подсказывали, что ей нужен пистолет. И горе тем злодеям, которые в те времена осмелились бы бросить Элисон вызов. Она была из семьи военного, и в представлении ее отца не было лучше занятия для отца и дочери, чем стрелять по мишеням после обеда. С детства у нее хранилась целая куча наград с состязаний по стрельбе. И судя по тому, как она обращалась со «смит-и-вессоном», с тех пор как мы его купили, навыка она не потеряла.

К сожалению, сейчас пистолет лежал в разобранном виде – половина на чердаке, половина под раковиной в ванной. Я настоял на этом после того, как изучил статистику смертей из-за неосторожного обращения с оружием для одного законопроекта. Цифры позволяли не сомневаться, что пистолет в доме представляет для детей куда большую опасность, чем любая угроза, подстерегающая на улице.

Сегодня я впервые пожалел о своем решении. Быстро перебрал в уме все, что могло служить оружием – кухонные ножи, отвертки, кочергу, – и остановил выбор на клюшке для гольфа, хранившейся в чулане гостиной.

Тогда я еще не вполне ясно представлял себе абсурдность этого решения – разве сможет не отличающийся богатырским телосложением мужчина средних лет с клюшкой в руках противостоять вооруженному нападению? Я включил свет на крыльце и тихо скользнул в гостиную. Я собирался выглянуть из окна, чтобы быть готовым к тому, что меня ждет снаружи.

Как и многие другие сельские дома на юге, наш дом с двух сторон огибает широкая веранда. Мы поставили там плетеную мебель и развесили кормушки для птиц – дети сами их разрисовали, когда у Джастины прошлым летом случился приступ любви к ремеслам. Перед крыльцом раскинулся двор, на котором тут и там растут магнолии и сосны, а вдаль уходит та самая немощеная подъездная дорожка.

Я выглянул в окно, но едва ли мог что-то разглядеть. Ни на крыльце, ни на той части участка перед домом, которая теперь была освещена, не было ни малейших признаков присутствия человека. Деревья и дорожка в призрачном свете лишь смутно угадывались.

Перехватив покрепче клюшку для гольфа, я подошел к входной двери – старой и тяжелой. Снял цепочку и приоткрыл створку, прикрываясь ею, как щитом, на тот случай, если кто-то выскочит из засады.

Но в этом не было никакой необходимости. На крыльце никого не было. Слышен был только отдаленный лай стаи полудиких собак, время от времени обходящих дозором наш лес.

Потом я посмотрел вниз и увидел картонную коробку высотой около тридцати сантиметров с логотипом «Хоум Депо»[4] на боку, крышка которой была заклеена серебристым скотчем.

Чтобы понять, насколько она тяжелая, я осторожно сдвинул ее ногой. Что бы в ней ни находилось, оно явно было не тяжелее самой коробки. Я прислушался – неужели рассчитывал услышать тиканье? – но ничего слышно не было.

А потом вдруг понял, что веду себя как параноик. Кто бы за этим ни стоял, я нужен был им живым, по крайней мере до одиннадцати утра завтрашнего дня, чтобы выполнить их инструкции. Я положил клюшку рядом, сорвал скотч, поднял крышку и увидел внутри два прозрачных пакета для сэндвичей. Внутри лежали волосы. Точнее, волосы моих детей. У Сэма они были прямые и выгоревшие на солнце, у Эммы вьющиеся и по-детски белокурые, хотя уже начинали темнеть.

Я поднял руку к горлу – классический жест, выдающий уязвимость. Судья всю свою жизнь изучает свидетельские показания и улики. Того, что я видел, было достаточно, чтобы понять: это кошмар происходит на самом деле. Чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за дверной косяк.

Почувствовав, что могу стоять на ногах, и сделав пару глубоких вдохов, я увидел, что в коробке еще есть конверт. Маленький, из тех, что кладут в букеты цветов. Я вытащил его, открыл и увидел сложенный вдвое листок бумаги. Послание было напечатано заглавными буквами:

СУДЬЯ СЭМПСОН,

СЛЕДУЙ НАШИМ ИНСТРУКЦИЯМ, ИНАЧЕ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ МЫ ОТРЕЖЕМ НЕ ТОЛЬКО ВОЛОСЫ.

ДРУЗЬЯ РЭЙШОНА СКАВРОНА

Я опять вгляделся во мрак. Все было по-прежнему. Но снова переведя взгляд на крыльцо, я заметил, что ближайший к ступенькам столб выглядит странно.

Пропала кормушка для птиц.

Глава 6

Датчик движения так громко задребезжал, что младший брат, дремавший в глубоком кресле, сразу же проснулся. Он вскочил, схватил упавший на пол автомат и подбежал к окну.

На лужайке перед домом ярко вспыхнули две фары, погасли и несколько раз мигнули.

Сигнал о том, что все чисто. Младший брат опустил штору и отключил сигнализацию. Ее устанавливал еще тот псих, что построил этот дом, она была старой и не передавала сигнал на центральный пульт охраны, но по-прежнему визжала как ненормальная, когда кто-то открывал дверь или окно. Младший брат повесил оружие на крючок, где ему и полагалось быть, и к моменту, когда старший переступил порог, уже сидел за кухонным столом с айпадом в руках.

– Как все прошло? – спросил он.

– Отлично, – ответил старший, вновь включая сигнализацию.

– С посылкой проблем не возникло?

– Нет. Здесь все нормально?

– Не особо. Мальчишка разнылся, что хочет есть. Я покормил его, просто чтобы заткнулся.

– Я же говорил, они будут послушнее, если покормить. Что ты им дал?

– Бутерброд с арахисовым маслом и джемом. Ты говорил, что американские дети такое любят.

– Они поели?

– Мальчишка да, а вот девчонка даже не притронулась.

– Ничего, проголодается, тоже поест.

Младший мотнул головой в сторону одной из спален.

– Мальчишка все время плакал. Все просился к маме с папой. Это действует мне на нервы.

– Ну, тогда решено.

– Что решено?

– От кого из них избавиться.

Глава 7

Сна ночью больше не было. Одни лишь смятые простыни.

Утром над округом Глостер, штат Вирджиния, взошло солнце раннего осеннего утра, безжалостное, равнодушное к мукам тех двоих, чью жизнь оно озаряло. Элисон уже встала. Слушая, как она принимает душ, я, вероятно, вновь задремал от звука льющейся воды.

Потому что в следующее мгновение она уже была в комнате и одевалась.

– Ты идешь на работу? – спросил я.

– Господи, нет, конечно. Я уже предупредила, что меня не будет. Я поеду в школу.

Я приподнялся на локте.

– Ты что, нельзя. Неужели ты забыла, что мы ничего никому не должны говорить?

– Я не буду ничего говорить. Я просто… хочу задать несколько вопросов, и все. Я всю ночь об этом думала. Как это могло произойти? Неужели кто-то просто так пришел и забрал их? Мне надо понять. Или хотя бы попытаться. Чтобы не сойти с ума. Да и потом, администрация школы в любом случае спросит, почему Сэма и Эммы сегодня нет. Нам надо что-нибудь придумать.

– Я поеду с тобой, – произнес я, опуская на пол ноги.

– Не стоит. Ты судья, и людей это иногда пугает.

– Тогда говорить будешь ты, – возразил я, – а только хочу послушать, что они скажут.

– Но я не…

Элисон осеклась, а потом сказала:

– Ну хорошо.

Добившись этой уступки, я заставил себя пойти в душ. Потом быстро оделся, и мы ушли. Без близнецов дом казался невыносимо тихим.

Мы сели каждый в свою машину и через пятнадцать минут уже подъезжали к «Миддл Пенинсула Монтессори». В округе Глостер живет не так много состоятельных людей, и скромный внешний вид школы был тому подтверждением: небольшое здание из стальных конструкций, рядом с которым располагалась посыпанная гравием парковка. Глядя на рисунки учеников, украшавшие здание снаружи, я всегда радовался тому, что в этой тихой гавани любви и знаний, куда я каждый день посылал своих детей, царит атмосфера веселья и дружелюбия.

Но сегодня они показались мне зловещими.

Мы приехали в начале девятого, меньше чем за полчаса до начала занятий.

– Я буду говорить сама, – вновь сказала Элисон, когда я вышел из машины и подошел к ней.

– Конечно, – ответил я.

Шурша подошвами по гравию, мы прошли к входной двери. Она была закрыта – в соответствии с правилами школы, – поэтому Элисон пришлось позвонить.

Вскоре к нам вышла директор школы Сюзан Фридли. Мисс Сюзан, как ее все называли, была одним из тех необычайно спокойных людей, со стороны которых было бы преступлением не работать в образовательной среде. Она магическим образом находила подход к любым детям.

– А! Доброе утро, миссис Сэмпсон. Судья, – сказала она, открыв дверь. – Входите, входите. Чем обязаны визиту?

Мы стояли в небольшом вестибюле школы, который также был библиотекой. Я посмотрел на Элисон, давая понять, что говорить будет она.

– Мой вопрос может показаться странным, – начала жена, – но мы хотели бы знать, кто вчера забирал наших близнецов?

Мисс Сюзан невозмутимо взяла с небольшого столика у двери планшет с зажимом для бумаги, где велся учет того, с кем и в котором часу ученики уходили из школы, и перевернула страницу.

Она замолчала, нахмурив брови, а потом произнесла:

– Как кто? Вы.

Она повернула планшет так, чтобы Элисон сама могла увидеть страницу. Там действительно было написано, что в 15.57 Сэма и Эмму забрали из школы. В графе «Кто» стояло слово «мама», а внизу – неразборчивая подпись сотрудника школы.

Думаю, если бы на месте жены был я, у меня бы отвалилась челюсть. Но Элисон, надо признать, лишь спросила:

– Это подпись мисс Пэм, да?

– Да, это так.

– Она здесь? – спросила Элисон.

– Одну минуту.

Мисс Сюзан, не выразив удивления, направилась в соседнюю комнату и через пятнадцать секунд вернулась с мисс Пэм, добродушной пожилой женщиной, которая была в школе помощницей учителя.

– Судья Сэмпсон и миссис Сэмпсон хотят задать несколько вопросов по поводу того, кто вчера забирал их близнецов, – сказала мисс Сюзан, – вы помните, кто за ними приезжал?

– Да, – недоуменно ответила мисс Пэм.

– И кто же?

– Э-э-э… Миссис Сэмпсон… – ответила мисс Пэм и посмотрела на Элисон, которая тут же залилась румянцем.

Тут в разговор вмешался я:

– Просто у нас произошла некоторая путаница. Кто-то вчера забрал из школы детей, но мы никак не можем разобраться, кто именно. Я понимаю, это может показаться вам странным, но… вы уверены, что это была она?

Мисс Пэм нервно перевела взгляд с меня на мисс Сюзан, потом обратно на меня, а затем на Элисон.

– Ну да… думаю, да, – сказала она. – На вас еще была бейсболка и солнцезащитные очки, да?

Элисон не показывалась на улице в бейсболке со времен студенческих бессонных ночей.

– Вы видели ее лицо? – настаивал я.

– Нет, я… Только затылок. Волосы были убраны в хвост.

– Она что-то сказала?

– Мм… нет, – ответила мисс Пэм.

Ее слова окончательно убедили меня, что это была не Элисон, потому что Элисон всегда здоровалась и благодарила направо и налево. Кто-то явно надеялся, что бейсболка и темные очки помогут некой стройной блондинке выдать себя за Элисон.

– А машина была та же, что обычно? – спросил я.

– Ну конечно, – ответила мисс Пэм.

Она снова посмотрела на мисс Сюзан. В ее взгляде читалось отчаяние, она как будто говорила: Помогите мне, я ничего не понимаю.

Наконец мисс Сюзан предложила:

– В прошлом году мы установили камеру видеонаблюдения. Если хотите, я могу показать вам вчерашнюю запись.

– Было бы просто здорово, – сказал я.

– Следуйте за мной, – сказала она.

Мы прошли в ее тесный кабинет, расположенный прямо у входа. Мисс Сюзан села на стул перед экраном компьютера, на котором вскоре появилось изображение школы в режиме реального времени. На самом деле объектив был направлен на главный вход, но в кадр все-таки попадал кусок парковки.

– Давайте я отмотаю назад, – сказала мисс Сюзан и несколько раз кликнула мышкой. На часах в правом верхнем углу замелькали цифры обратного отсчета. Утро сменилось ночью, потом сумерками вчерашнего вечера, а затем и днем, который с каждой секундой становился все солнечнее и светлее.

Вскоре на экране замелькали легковые автомобили и пикапы – все двигались задним ходом. Я не видел ничего имеющего отношение к делу, но Элисон вдруг сказала:

– Вот сейчас.

– Хорошо, – ответила мисс Сюзан и включила воспроизведение с нормальной скоростью. Часы в правом верхнем углу показывали 15 часов 55 минут 06 секунд, то есть без нескольких минут четыре. Еще семьдесят две секунды ничего не происходило. Затем в 15 часов 56 минут и 18 секунд в левой части экрана показался серый минивэн «Хонда Одиссей», проехал несколько метров и остановился.

Несколько лет назад мы купили подержанную «Хонду Одиссей», чтобы Джастина ездила на ней забирать детей.

Я бы не смог сказать, нашу машину вижу на экране или какую-то еще. Но марка и модель были точно такие же. Поскольку машина стояла боком, номерных знаков видно не было. Однако я все же сумел разглядеть на правой стороне заднего стекла наклейку «Миддл Пенинсула Монтессори» – в том же месте, что и на нашей машине.

Это была либо наша машина – которую, возможно, угнали с подъездной дорожки, а потом вернули, – либо ее старательно выполненная копия.

За рулем сидела женщина в солнцезащитных очках и розовой кепке, из прорези которой торчали убранные в хвост волосы. Смотрела она прямо перед собой. Это, конечно, могла быть и Элисон. А мог бы кто-то другой. Сказать наверняка было нельзя – слишком нечеткая запись.

В 15 часов 57 минут и 13 секунд появилась мисс Пэм. Боковая дверь минивэна отъехала в сторону.

Мне пришлось подавить судорожный вздох, когда я увидел, как наши дети, наши чудесные близнецы, выбегают вприпрыжку на улицу. Сначала Сэм, потом Эмма. Я с трудом сдержался, чтобы не попросить Сюзан остановить запись – просто чтобы подольше на них посмотреть.

Но мне не оставалось ничего другого – только молча смотреть, как автомобиль выезжает за пределы кадра. Я посмотрел на часы. Они показывали 15 часов 59 минут и 45 секунд.

Чтобы разрушить всю нашу жизнь, понадобилась пара минут. Две минуты и тридцать две секунды.

– Хотите посмотреть еще раз? – спросила мисс Сюзан.

Когда мы смотрели запись, Элисон в какой-то момент поднесла ладонь ко рту. Теперь она опустила руку, выпрямилась и попыталась снова взять переговоры на себя.

– Нет-нет, не стоит, – сказала она, – мы и так уже отняли у вас много времени.

– Ничего страшного, – сказала мисс Сюзан, сбитая с толку еще больше, чем раньше.

– Сегодня дети остались дома, – сказала жена.

– Что-нибудь случилось? – спросила мисс Сюзан.

– Вечером у них поднялась температура, – ответила Элисон, – с ними сегодня побудет моя мать.

– Ну что же, надеюсь, им скоро станет лучше, – сказала Сюзан.

– Да. Спасибо вам. А теперь нам пора.

Спасаясь бегством, мы быстро вышли на парковку. Все это время Элисон старательно подавляла рвущиеся наружу рыдания. Я подошел к ней и обнял за плечи. Она бросила на меня косой взгляд.

– Иди спокойно, – произнесла она сквозь зубы, – и не устраивай сцен.

Все это время она шла спиной ко входу. Даже если мисс Сюзан и наблюдала за нами в окно, то все равно ничего бы не увидела.

Я не был уверен, что это еще имело какое-то значение. Устроить такое представление было под силу только тем, кто окончательно потерял всякий разум.

Глава 8

Как только мы сели каждый в свой автомобиль и отъехали от парковки, мне позвонила Элисон.

– Это была не я, – сказала она, – я не забирала вчера детей.

– Да, я знаю.

– Не могу поверить, что они просто так запрыгнули в машину к совершенно незнакомому человеку. Они что, в самом деле ничего не заметили?

– Это был обычный день, в том, что их забирают из школы, не было ничего особенного, – попытался возразить я, – у них не было повода быть настороже.

– Но ведь это… дикость какая-то. Я… – в этот момент у Элисон перехватило дыхание, она умолкла, а потом резко выдохнула. – Я не знаю, смогу ли это выдержать.

Я подумал, что, возможно, тоже не смогу. Но момент для того, чтобы это признать, был неподходящий. Мне всегда казалось, что одно из неписаных правил поведения родителей гласит, что отец и мать не должны одновременно паниковать – только по очереди.

– Представляешь, что они там подумали – что мы окончательно выжили из ума. «Эй, не знаете, случайно, кто вчера забрал наших детей? Мы такие плохие родители, никак не можем выяснить». – «Вы же и забрали. Совсем чокнулись»

– Это да. Они точно решили, что мы спятили, – сказал я, – но, честно говоря, у нас сейчас заботы и поважнее.

– Я знаю, – тихо сказала жена, – знаю.

Я повернул налево и направился на юг по трассе 17, четырехполосному шоссе, по обеим сторонам которого мелькали нескончаемой вереницей рестораны фастфуда и сетевые отели, торговые центры и банки, автомастерские и заправки – безвкусные декорации великой американской коммерции.

– Ладно, поезжай на работу, – сказала она. – Сразу сообщи, когда дети будут с тобой, договорились?

– Ну конечно. Не волнуйся, ничего не предпринимай. Скоро все закончится.

Мы попрощались. Когда я проехал по мосту Коулмен Бридж через реку Йорк и въехал на федеральную трассу 64, телефон зазвонил вновь. Я подумал, что это опять Элисон, но вместо этого увидел на экране фамилию Франклина.

Сенатор Блейк Франклин пятнадцать лет был моим начальником. Хотя нет, не просто начальником. Он был для меня наставником, сторонником, вдохновителем, мучителем и маниакальным пристрастием. Он принадлежал к тому редкому типу людей, которые повторяют, что ты замечательный, но каждый раз добавляют, что ты можешь стать еще лучше. Что бы он мне ни сказал, я верил всему. Занимаемые мной при нем должности становились все внушительнее, вместе с ними росла и мера ответственности, а выполнение обязанностей отнимало все больше времени. Обычно я приезжал в офис к шести утра и редко уезжал домой раньше восьми вечера, и при этом убеждал себя, что мне это только в радость. Мне отчаянно хотелось ему нравиться.

А потом, пять лет назад, наступил тот самый день, более известный, как Инцидент. У Блейка была назначена пресс-конференция, на которой он должен был объявить решение по поводу нашумевшего законопроекта, регулирующего ношение оружия, – между собой мы называли его Актом о правах и ответственности.

Законопроект, как нам казалось, был составлен очень логично и отвечал интересам обеих сторон. Он прямо признавал, что Вторая поправка гарантирует право на владение личным оружием, закрепляя недавнее постановление Верховного суда по данному вопросу, которое было огромной уступкой оружейному лобби. Он подспудно объявлял вне закона попытки ограничить количество оружия, которым может владеть один человек, – еще один поклон в сторону законопослушных граждан, которые просто хотели, чтобы противостояние тирании правительства не было голословным. С другой стороны, он предписывал гораздо более пристальную проверку данных о покупателях и предлагал другие разумные меры, призванные пресечь доступ к оружию преступникам и людям, склонным к психическим расстройствам и домашнему насилию.

Я работал над этим документом как одержимый, устраняя малейшие несовершенства, доводя до блеска. Сразу несколько вариантов этого билля были переданы на Капитолийский холм, и он, похоже, пользовался в обеих палатах поддержкой, вполне достаточной для его одобрения. Я гордился тем, что стоял за спиной у Блейка, когда он его представлял.

А потом какой-то псих – как раз из тех, кому законопроект ограничивал доступ к оружию, – открыл огонь.

Перед тем как его скрутил подоспевший офицер полиции, он сделал восемь выстрелов. Блейк каким-то чудом не пострадал. Семь пуль ударились в ступеньки здания Сената США имени Дирксона, не причинив никому вреда. Восьмая попала мне в грудь с правой стороны.

Позже врач сказал, что мне страшно повезло: пуля вошла под углом, срикошетила от ребер, свернула влево и вышла под мышкой. Стоило ей пройти навылет, у меня были бы большие проблемы, свернуть направо – и я наверняка был бы мертв.

Как бы там ни было, она вырвала приличный кусок моей плоти, захватив иллюзии по поводу человеческой неуязвимости. Говорят, что человек, столкнувшись со смертью, пересматривает свои жизненные приоритеты. Это, конечно, избитая истина, но недаром ее повторяют все – так и есть. Впечатление от этого выстрела было гораздо глубже оставленного им шрама.

И конечно, она только подтвердила то, что однажды сказал мне покойный отец: ни один человек, лежа на смертном одре, еще не пожалел, что так мало времени посвящал работе. Близнецы тогда только отпраздновали свой первый день рождения, и в ярком свете послеоперационной палаты я вдруг отчетливо увидел, что, работая по четырнадцать часов в сутки, потерял целый год. Безусловно, если бы пуля взяла другое направление, отца близнецы потеряли бы навсегда. Но я лишил их присутствия второго родителя задолго до того выстрела.

Я понял, что если продолжу работать с сенатором Франклином, в моей жизни ничего не изменится. Когда я сообщил Элисон, что хочу уйти – к тому времени я даже еще не отошел от наркоза после операции, – она заплакала от радости.

Два дня спустя, прямо на больничной койке, я написал от руки заявление об отставке и передал его Блейку. Он отнесся к моему решению с удивительным пониманием. Значительную роль в этом, несомненно, сыграло чувство вины, ведь он прекрасно знал, что пули предназначались ему. Вероятно, помогло и то, что он был крестным отцом Эммы, да и наверху ему тоже сказали, что для меня и моей семьи так будет лучше.

Идея стать судьей принадлежала ему. В Норфолке, на востоке Вирджинии, как раз была свободная должность. Я, мягко говоря, был не совсем типичным кандидатом. В истории еще не было случая, чтобы рядового сотрудника Сената назначили федеральным судьей, тем более что в залах судебных заседаний я появлялся нечасто, с тех пор как ушел из Апелляционного суда четвертого округа, куда устроился работать сразу по окончании юридического факультета. Но связи в Сенате и известная доля благосклонности к жертве вооруженного нападения обеспечили мне 88 голосов «за» при отсутствии голосов «против».

Двенадцать сенаторов, выступавшие против моей кандидатуры, побоялись выступить открыто и проголосовать против. Вместо этого они из мстительности стали копать под законопроект, который чуть было не стоил мне жизни.

С тех пор нас с Блейком связывает тесная дружба. День, когда мы оба оказались на грани жизни и смерти, сблизил нас, будто ветеранов боевых действий. К тому же нам нравилось болтать о политике, политиках и слухах, неизменно циркулирующих в Сенате.

Сначала я подумал было перенаправить звонок на голосовую почту. Но привычка в любых обстоятельствах отвечать на звонки сенатора Франклина укоренилась так глубоко, что избавиться от нее было бы непросто.

– Привет, Блейк.

– Доброе утро, судья, – ответил он со своим тягучим южным акцентом, который в течение многих лет зарабатывал для него дополнительные голоса в западной и южной частях штата, – занят?

– Нет, просто еду в машине. Как дела? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

– Ничего, вот на днях пресс-секретарь устроил мне беседу с корреспондентом «Уолл стрит джорнал».

– О твоей кампании? – Блейк баллотировался на следующий срок, и избирательная гонка была в самом разгаре.

– Нет, дорогой мой, о тебе, – сказал он. – Говорят, тебе досталось крупное дело о веществах?

Вся моя выдержка ушла на то, чтобы не потерять управление. Корреспондент «Уолл стрит джорнал» позвонил сенатору, чтобы поговорить о деле Скаврона? Может, я что-то упускаю? Что такого в Рэйшоне Скавроне могло привлечь к себе внимание одной из влиятельнейших американских газет?

– Да? – осторожно ответил я. – И что ты им сказал?

– Как обычно: что ты нам всем рассылал детскую порнографию в виде рождественских открыток, но мы всегда тебя прощали, понимая, что это просто побочный эффект героина.

Да, это был не тот сенатор Франклин, каким привыкли видеть его избиратели. В обычной ситуации я бы парировал такой же рискованной шуткой, но сейчас мне было не до того.

– Надеюсь, они еще не пронюхали о том, какие взятки ты берешь, ведь…

Сенатор осекся, удивившись, что я не подыгрываю, как обычно, и спросил:

– Эй, старина… с тобой все в порядке?

Мне казалось, что я вот-вот разрыдаюсь. Блейк это умел, у него было удивительное чутье. Он мог быть неутомимым деспотом, требовать все больше и больше, но всегда останавливался ровно в тот момент, когда ты вот-вот готов был сорваться. Тогда он щелкал выключателем и внезапно начинал вести себя так, будто единственной его заботой в этом мире было твое личное благополучие.

Мне, конечно, хотелось открыться и излить ему душу, как я неоднократно делал раньше. Мои родители умерли с разницей в один год – им было за шестьдесят, а мне около тридцати. В то время Блейк бережно опекал меня, помогая пережить горе, и если кто-то и мог заменить мне отца, так это он.

Но я упорно сопротивлялся всепоглощающему желанию разделить с ним груз свалившейся на меня беды.

– Да-да, извини, все хорошо, – сказал я, – это просто запутанное дело.

– Я бы сказал, что понимаю, но на самом деле никогда не понимал. Я бы не смог действовать в одиночку, как ты. Когда знаешь, что в случае неудачи ответственность с тобой разделят как минимум человек пятьдесят, решения принимать куда легче.

– Это правда. Спасибо, – сказал я.

А потом, чтобы сменить тему, добавил:

– Как семья?

Мы немного поболтали о его жене и детях – у него было две дочери, обе уже успешно вступили во взрослую жизнь. Потом он вновь вернулся к разговору с корреспондентом «Уолл стрит джорнал» и заверил, что говорил обо мне только хорошее.

А под конец спросил:

– У моей крестницы все хорошо?

У меня перехватило дыхание, но я все же смог произнести:

– Да, спасибо, все отлично.

– Ну, хорошо, – сказал он перед тем, как повесить трубку, – Элисон и близнецам большой привет.

Глава 9

По общему настроению в судейской – которая представляет собой несколько кабинетов в западном крыле четвертого этажа здания Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана – всегда можно понять, что сегодня будет вынесен приговор.

Сотрудники по большей части молчат, обстановка тяжелая. Понять это может только тот, кто хотя бы раз в жизни побывал в федеральной тюрьме. Условия в этих чудовищных учреждениях как будто созданы для того, чтобы лишить тех, кто там пребывает, последних остатков индивидуальности. А если посмотреть на статистику обвинительных заключений с последующим лишением свободы – которые почти в семь раз превышают показатели в соседних странах и оказываются выше даже, чем в Советском Союзе времен Сталина, – то возникает ощущение, что с обществом, которое хочет видеть стольких своих сограждан за решеткой, явно что-то не так.

Но как бы то ни было, это часть моей работы. Не та часть, которая доставляет мне удовольствие. Зная это, коллеги в такие дни стараются меня не трогать.

Поэтому я удивился, когда, войдя в нашу маленькую кухню, чтобы налить кофе, услышал из кабинета Джереми Фриланда голос:

– Мистер Сэмпсон, можно вас на секундочку?

Джереми было под сорок, он был красив, голубоглаз и тщательно следил за своими пшеничного цвета волосами. Каждую неделю он пробегал как минимум двадцать миль и тщательно следил за тем, чтобы оставаться в форме. Костюмы всегда хорошо на нем сидели, а яркие галстуки идеально вписывались в ансамбль.

Его внимание к себе, некоторая изнеженность и тот факт, что он никогда не был женат, позволяли предположить, что он гей, но мы никогда с ним это не обсуждали. Судебный процесс, нанесший сокрушительный удар по действовавшему в штате Вирджиния запрету на однополые браки, так называемое дело Бостика, слушалось в нашем суде. Я недвусмысленно дал понять Джереми, что судья, по моему убеждению, принял очень правильное и обоснованное решение, ознаменовавшее собой долгожданное торжество гражданских прав и свобод в штате. В ответ он бесстрастно предложил мне анализ Четырнадцатой поправки.

Официально Джереми числился секретарем, но пусть вас не вводит в заблуждение незначительность этой должности. Он опытный юрист и не раз помогал мне избежать позора. Многие процедуры в федеральных судах до сих пор не задокументированы. Они основаны на общепринятой практике, которая видоизменялась десятилетиями, и я, придя в суд из Сената, о многом успел позабыть. Джереми был моим секретным оружием, позволявшим мне выглядеть более компетентным, чем было на самом деле.

Раньше он работал под началом судьи Апелляционного суда четвертого округа, который впоследствии вышел на пенсию. Джереми согласился вернуться в окружной суд, потому что его, как профессионала, привлекла возможность служить поддержкой судье-новичку. Кроме того, он собирал предварительные материалы, надзирал за младшими клерками, писал за меня некоторые рутинные приговоры и был благодарным слушателем, когда мне нужно было вынести решение по какому-нибудь сложному делу. Я не раз говорил Джереми, что он лучший секретарь за всю историю Восточного окружного суда в Вирджинии, и это не было преувеличением.

Я остановился на пороге его кабинета. За кабинетом Джереми следил с той же тщательностью, что и за своим внешним видом. Он держал в нем несколько цветков в горшках, за которыми ухаживал, как за домашними животными. А к настоящим своим питомцам – двум рыбкам, одну из которых звали Тергуд, а другую Маршалл, в честь его любимого члена Верховного суда,[5] – относился как к детям.

– Извините за беспокойство, – сказал он, – просто хотел сказать, что сегодня утром нам звонил корреспондент «Нью-Йорк таймс». Я сказал ему, что вы ничего комментировать не будете, и он предложил поговорить неофициально. В этом я ему тоже отказал. Мне показалось, что вам стоит об этом знать.

Сначала «Уолл стрит джорнал». Теперь «Нью-Йорк таймс». Что я упускаю из вида в деле Скаврона?

– Хорошо, – сказал я, – спасибо.

– Мне звонил еще один репортер, представитель некоего сайта, страх-и-риск. com. Его зовут Стив Полайти. Ресурс представляет собой что-то вроде блога для инвесторов, который сам Полайти и ведет. «Страховые риски», игра слов. Я зашел на сайт и решил, что… В общем, насколько я могу судить, там лишь сплетни и пересуды, что-то вроде «Нэшнл инквайерер» для финансистов. Он утверждает, что его сайт в месяц просматривают два миллиона человек.

А ему-то зачем понадобился Скаврон?

– Ну, естественно, никакого комментария мы давать не будем, – сказал я.

– Конечно, нет.

Я задержался в его кабинете еще на несколько секунд – мое внимание привлекло изображение с камер видеонаблюдения на мониторе у Джереми на столе. Вам вряд ли это известно, но в здании нашего суда, которое было построено во времена Великой депрессии и выглядит так, как будто его ни разу не ремонтировали с тех пор, в каждом углу спрятаны камеры. То есть судья мог видеть под двумя или тремя углами, что происходит в коридоре за пределами судейской. Если кто-то хотел попасть внутрь, мы могли сначала на него посмотреть. Монитор стоял на столе у Джереми, потому что мою помощницу Джоан Смит он раздражал.

В этот момент – как и большую часть времени – коридор был пуст. Но я все равно не мог оторвать взгляда от монитора. В голове тоже царила пустота.

Промямлив Джереми слова благодарности и налив себе кофе, я вернулся в кабинет и попытался заняться привычными делами: еще раз пролистать дело и как следует прислушаться к своей интуиции, чтобы убедиться в справедливости приговора, который я собирался вынести.

Но в то утро мне никак не удавалось сосредоточиться. Я без конца бросал взгляд в окно на щербатую линию крыш офисных зданий Норфолка – я всегда так делал, когда мне нужно было что-то взвесить. Сегодня я мог думать только о детях.

Я отогнал от себя тягостные мысли и воскресил более приятные воспоминания. Я представил себе, как близнецы обычно начинали день, – ритуал они придумали себе сами в прошлом году. Сэм из них двоих всегда вставал раньше, но никогда не спускался вниз без сестры. Просто играл в своей комнате, дожидаясь, когда она его позовет.

Тогда Сэмми направлялся к Эмме в комнату, и они лежали немного обнявшись – когда они были совсем маленькие, мы клали их в одну кроватку, и они привыкли постоянно находиться в тесном контакте друг с другом, – пока Эмма не объявляла, что готова спуститься вниз. После чего Сэм, на два дюйма выше и фунтов на десять тяжелее сестры, сажал ее на спину, и они таким образом спускались в гостиную.

Это все было так мило, что мы с Элисон старались не подавать виду, что получаем от этого огромное удовольствие. Порой мы даже на несколько минут дольше лежали в кровати, чтобы послушать их разговоры, или стояли в дверях нашей спальни и смотрели.

Я позволил себе погрузиться в приятные воспоминания. Внезапно у меня завибрировал телефон. Вытащив его из кармана, я увидел на экране имя Элисон.

– Привет, – сказал я.

– У Джастины есть парик, – сказала она.

– Что есть?

– У Джастины есть белокурый парик, – повторила она, раздельно произнеся два последних слова, как будто смысл фразы был самоочевиден, – я нашла его у нее в коттедже, в шкафу.

– Прости, я не совсем понимаю. У Джастины в шкафу лежит парик. И что?

– Зачем ей понадобилось изображать из себя блондинку?

Джастина была брюнеткой, и я принципиально не хотел замечать никаких других особенностей ее внешности. Когда ты мужчина средних лет, а рядом с тобой живет студентка колледжа, то в интересах семьи лучше обращать на нее как можно меньше внимания.

– Не знаю, – признал я, – погоди-ка, ты думаешь, что она…

– …надела парик, чтобы выдать себя за меня, когда забирала детей. Так оно и есть.

Я задумался над тем, можно ли было таким образом кого-то одурачить. Да, Джастина, особенно со спины, немного похожа на мою жену. Того же роста и такая же стройная. И хотя девушка приехала из страны, служащей водоразделом двум континентам, внешне она напоминает не столько азиатку, сколько европейку. Неужели парика, бейсболки и солнцезащитных очков хватило, чтобы мисс Пэм приняла Джастину за Элисон? Чтобы открыть дверцу «Хонды» и посадить туда детей, достаточно было пары секунд.

– Постой, а зачем ей было себя за тебя выдавать? – спросил я. – Она же в списке тех, кому персонал имеет право отдать детей. И забирает их чаще, чем мы с тобой, вместе взятые.

– Да, но она знает, что мисс Пэм помечает, кто забирает детей, и если бы в списке стояло ее имя, мы бы начали задавать вопросы.

– Ну хорошо. Раз начала, будь последовательной… Почему Джастина хочет добиться освобождения дилера, с которым почти наверняка никогда даже не встречалась?

– Ну… С уверенностью мы этого сказать не можем. Потому что не знаем, чем она занимается и с кем общается, когда не сидит с нашими детьми.

– Справедливо.

– На мой взгляд, здесь возможны два сценария, – сказала Элисон, – во-первых, у девушки могли быть проблемы с наркотиками, которые она от нас скрывала, и она связалась с этими… словом, с этим криминальным элементом.

Я быстро перебрал в уме мои разговоры с Джастиной. Ничего, что вызывало бы подозрения, хотя в суде я не раз получал подтверждения тому, что наркоманы могут быть очень хитрыми.

– А во-вторых, что представляется мне более вероятным, кто-то мог заставить ее сотрудничать, пригрозив ей или ее родителям. В общем, что-то в этом роде. Представить картину во всех подробностях я не могу. Но ты подумай вот о чем: у кого еще есть ключи от «Хонды»?

Я встал и подошел к окну. Родители Джастины жили в Турции, но это еще не значит, что какой-нибудь наркокартель не мог до них добраться. Если Скаврон, конечно, был для этого достаточно важной птицей.

– Ну хорошо, – сказал я, – и что ты собираешься со всем этим делать?

– Я уже написала ей, что детей сегодня после обеда можно не забирать. Подумала, что мы разберемся с этим, когда дети вернутся домой. А пока хочу покопаться в ее вещах, может, найду что-то еще. Например, кучу наличных или наркотики…

– Ладно. Договорились. Держи меня в курсе.

Я повесил трубку, вернулся за стол и задумался о Джастине, которая за два года так полюбилась детям. На мой взгляд, одного лишь белокурого парика было мало, чтобы обвинить ее в заговоре с целью похищения детей, но я был не в том положении, чтобы исключать какую-либо версию.

Глава 10

Этот старый кирпичный дом прекрасно подходил для нужд братьев.

Хотя в нем никто не жил, власти Норфолка не считали его заброшенным. А еще из окон открывался панорамный вид на здание Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана, и это было важнее всего.

Младший брат отыскал его неделю назад.

Для защиты от бродяг и любителей самовольно вселяться в чужие дома парадный вход в него, равно как и выходящие на улицу окна, был забран стальными решетками. Однако черный ход, к которому можно было попасть с переулка, был огражден лишь забором из металлической сетки и запиравшимися на висячий замок воротами. Во время своего первого визита младший брат взломал его и заменил своим собственным, так что теперь, чтобы попасть в дом, достаточно было воспользоваться лежащим в кармане ключом.

Он поднял брезентовую сумку и кейс на шестой этаж, заранее определив необходимую высоту. Потом достал из сумки штатив, установил его, вытащил из кейса оптическую трубу, закрепил ее на треноге и навел на четвертый этаж – на зал судебных заседаний, в котором работал Его Честь Скотт Сэмпсон. Прибор обеспечивал прекрасное разрешение, и младший брат практиковался в наведении резкости до тех пор, пока в совершенстве не овладел этим процессом. Ему даже удалось разглядеть напряженные лица членов семьи обвиняемого в тот момент, когда они вошли в зал.

Он улыбнулся. Намерения нанимателя были им неизвестны, поэтому они понятия не имели, что сейчас произойдет.

Он вытащил телефон, позвонил старшему брату и сказал:

– Я на месте.

– Хорошо, – раздалось в ответ, – первое сообщение уйдет через пятнадцать минут.

– Отлично! Я буду наблюдать.

Глава 11

Все оставшееся до заседания время я не сводил глаз с большой стрелки часов на дальней стене кабинета, которая, будто увязнув в какой-то липкой субстанции, медленно ползла к одиннадцати.

Телефон я положил перед собой на стол, чтобы случайно не пропустить сообщение с инструкциями. Я решил для себя, что они просто прикажут выпустить Скаврона, и в таком случае его срок ограничится двумя месяцами и тремя днями, которые он уже провел камере предварительного заключения, что примерно на пятнадцать лет меньше, чем он должен был бы получить по закону.

Конечно, в чудовищно длинном и скучном (другие судьи разделяют мое мнение) своде правил относительно минимального наказания предусмотрены исключения, но они ограничены очень узкими рамками и разрешаются только по отношению к тем, кто впервые предстал перед судом, не обвинялся в применении оружия и не играл важную роль в преступном сообществе.

Иными словами, на Скаврона они не распространялись.

Естественно, я мог казнить и миловать по собственному усмотрению – не зря же Маленькому Цезарю дан трон. Впоследствии мое решение могло быть обжаловано федеральным прокурором и отменено Апелляционным судом четвертого округа. И тогда на Скаврона выписали бы новый ордер на арест. Однако у меня были все основания предполагать, что к тому времени он уже будет далеко, под защитой того, кто координировал всю операцию.

Конечно же, это противоречило всему, во что я верил и что отстаивал как судья. Но если подобный шаг мог спасти моих детей, я готов был пойти на него без малейших колебаний.

Часы уже показывали без пяти минут одиннадцать, а я все еще не получил никаких указаний. Пора было идти. Я положил телефон в карман, облачился в мантию и прошел в личную туалетную комнату, чтобы взглянуть на себя в зеркало – я всегда так делал перед тем, как выйти в зал суда.

Этим я и занимался – если быть точным, разглядывал мешки у себя под глазами, когда у бедра зажужжал телефон.

Я выхватил его из кармана. Сообщение пришло с незнакомого мне 900-го номера. Это похитители, кто же еще. Не решаясь сделать вдох, я нажал на кнопку.

Чтобы убедиться, что я все понял правильно, мне пришлось прочесть его целых три раза:

Пусть Скаврон сгниет в тюрьме. Дай ему два пожизненных срока. Чтобы отбывал поочередно, не одновременно.

И это все? Вместо того чтобы вытащить Скаврона из тюрьмы, они хотят, чтобы он сидел там до самой смерти? Кто от этого выиграет?

Очевидно, он кому-то как следует навредил. Но не успел я прокрутить в голове это предположение, как тут же пришло следующее сообщение:

В знак того, что ты получил наше сообщение и готов выполнить все требования, когда пойдешь в зал, зачеши волосы на другую сторону.

По спине побежал холодок. Больше, чем абсурдность этого требования, меня поразило то, ради чего оно было выдвинуто: за мной кто-то явно следил. Причем этот кто-то был достаточно близко, чтобы разглядеть у меня на голове пробор.

Новое сообщение:

Телефон держи под рукой, вскоре получишь новые инструкции.

Я подождал, не будет ли еще, но на этом дело, похоже, закончилось. Я написал в ответ:

Конечно, я все сделаю. Но зачем? Зачем два пожизненных приговора?

Через несколько секунд телефон зажужжал вновь, поставив меня в известность о том, что я пытаюсь послать СМС на номер стационарного телефона, но за тридцать пять центов его можно преобразовать в голосовое сообщение, которое…

Я сунул трубку обратно в карман. Пытаться осмыслить распоряжения, которыми меня забросали, как гранатами, не было времени. Помощники ждали, когда я начну заседание. Не говоря уже о публике.

Ко всему прочему, я должен появиться там, зачесав волосы на другую сторону. Насколько я себя помню, пробор у меня всегда был справа. Им что, об этом известно? Или они просто пытаются выпихнуть меня подальше из зоны комфорта?

Если план заключался в этом, он сработал. Я намочил волосы, несколько раз в отчаянии провел по ним расческой и посмотрел на достигнутый результат.

Да, это был я. Но в то же время не я. Я был похож на собственного двойника.

– Боже правый, – сказал я себе.

Потом в последний раз тряхнул все еще влажной головой, вышел из туалетной комнаты и направился в приемную, где меня дожидались помощники.

– Ну что, все готовы? – спросил я, изображая невозмутимость.

– Да, Джин Энн только что звонила, – ответила Джоан Смит.

Джин Энн Сэнфорд, бывшая королева красоты, порой вела себя так, будто судебное слушание – это шоу, а ей поручено следить, чтобы все на подиуме появлялись по расписанию. В ее обязанности входило убедиться, что все в порядке, и сообщить нам, что можно начинать.

Джереми Фриланд окинул меня внимательным взглядом. Он работал со мной уже довольно давно и тут же понял, что со мной что-то не так, хотя сказать, в чем дело, сразу не смог бы.

– Мистер Сэмпсон, с вами все в порядке? – спросил он.

– Все хорошо, – настойчиво ответил я.

Наконец его взгляд остановился на моей голове.

– А что у вас с…

Он уже было собрался сказать «с волосами», но осекся, понимая, что секретарю не пристало отпускать комментарии по поводу прически судьи.

– Все хорошо, – повторил я, на этот раз уже тверже.

– Вы уверены? Мы ведь можем…

– Давайте начинать, – сказал я.

В сопровождении сотрудника службы безопасности суда я двинулся по коридору. Тот открыл дверь и придержал ее передо мной.

– Встать, суд идет! – воскликнула в этот момент секретарь.

Картина в зале суда была в каком-то смысле для меня привычной.

В отличие от более обширных залов на первом этаже, величественного вида и с высокими потолками, тот, в котором работал я, выглядел намного скромнее. На шести рядах его скамеек расположилась немногочисленная публика. Один из них был полностью занят афроамериканцами, по всей видимости, друзьями и членами семьи Рэйшона Скаврона. Через проход от них сидела белая пара средних лет – они были хорошо одеты, но казались потрепанными жизнью.

Перед ними расположились представители обвинения и защиты: слева от меня прокурор, справа адвокат.

Рядом с последним я увидел Рэйшона Скаврона. Это был невысокий полноватый чернокожий мужчина с непримечательным лицом без всякого выражения в выгоревшем оранжевом комбинезоне – стандартной униформе заключенного Региональной тюрьмы Западного Тайдуотера. Его шея и предплечья были испещрены татуировками.

Выглядел он точно так же, как и другие обвиняемые, представавшие предо мной в этом зале: совершенно подавленным, утратившим гордость, готовым безропотно покориться судьбе.

Возле него стояли двое в куртках Службы федеральных маршалов, которые и доставили его в суд. Прямо передо мной расположились Джин Энн и стенографистка. Секретарь суда, произнеся все, что было положено, заняла привычное место справа от меня.

Вот, собственно, и все. Вполне возможно, кто-нибудь из похитителей сейчас следил за мной, а потом докладывал боссу. Может, это был кто-нибудь из коллег. А может, незнакомец, наблюдавший в приоткрытую дверь в глубине зала. Кроме того, они могли шпионить за мной и в окно четвертого этажа.

Сомнений не вызывало только одно: где-то совсем рядом со мной находился человек, являющийся одним из звеньев заговора с целью похищения моих детей – отправной точки более масштабного плана, целью которого было навсегда отправить Рэйшона Скаврона за решетку.

А я по-прежнему понятия не имел, зачем и кому это было надо.

Желая максимально ускорить процесс, я поспешил выполнить все формальности, необходимые для официального вынесения приговора, за четыре года выученные мной назубок. Не забывая о телефоне, который обычно в зал заседаний с собой не брал.

Дальнейшие инструкции. Что за инструкции?

Продолжая говорить, я потихоньку поднял мантию и вытащил мобильный из кармана брюк.

После чего дал слово помощнику федерального прокурора Уиллу Хаббарду. Он уже не первый раз присутствовал на заседании, которое вел я, и сейчас степень скуки, которую выражало его лицо, едва не пересекала границу приличий.

– Благодарю вас, Ваша Честь, – сказал он, вставая. – Мне известно, что вы прочли все досудебные материалы, поэтому повторять их здесь нет нужды. Хочу лишь напомнить, что сразу после ареста мистер Скаврон категорически отрицал свою связь с вышеупомянутым тайником, в котором были обнаружены наркотики. Но уже через двадцать минут, надо отдать ему должное, радикальным образом изменил свою позицию и с тех пор последовательно признает свою вину, сотрудничая с властями. И хотя его показания не дали нам оснований произвести дальнейших арестов, их все равно нельзя не принимать во внимание. Кроме того, подсудимый выразил желание сдать экзамены по программе средней школы, что говорит о намерении начать в будущем новую жизнь законопослушного гражданина.

Все вышеперечисленное можно считать смягчающими обстоятельствами. Но есть и два отягощающих фактора. Во-первых, тайник с наркотиками и оружием он оборудовал в квартире двоюродной сестры. Поскольку у нее трое малолетних детей в возрасте до десяти лет, она наверняка очень расстроилась, узнав, что мистер Скаврон хранит у нее дома подобные вещи. Поэтому первоначально он обвинялся в том, что подверг опасности детей, но затем, когда мистер Скаврон признал вину, дело переквалифицировали.

После этого помощник прокурора повернулся к публике и жестом указал на белого мужчину средних лет, которого я заметил раньше, – темноволосого, с тонким носом и вытянутой головой. У сидевшей рядом с ним женщины, предположительно жены, были белокурые волосы, которые она красила, по всей видимости, в дорогом салоне.

Мужчина встал. Хаббард продолжал:

– Второе отягчающее обстоятельство, которое суд, Ваша Честь, обязан принять во внимание, заключается в том, что в партии наркотиков, о которой идет речь, были обнаружены смертоносные добавки. Правоохранительные органы обратили на нее внимание после нескольких случаев передозировки в академии Норфолка, один из которых привел к летальному исходу. Служба по борьбе с незаконным оборотом наркотиков взяла образец на экспертизу и обнаружила, что героин в этой партии разбавлен фентанилом, что сделало его вдвойне опасным по причине пагубного для организма взаимодействия этих двух веществ.

Белый мужчина уже стоял у перегородки, отделяющей места для публики от остальной части зала. На нем был светло-серый костюм. Из-под пиджака выглядывали манжеты рубашки с золотыми запонками.

– Ваша Честь, это дело коснулось многих семей, но одна из них пострадала особенно, – произнес Хаббард, – и я предлагаю вам, перед тем как выносить приговор, выслушать отца. Я приглашаю выступить перед судом Томаса Берда.

Вскинув к небу правую руку, Томас Берд поклялся говорить правду, только правду и ничего кроме правды, а под конец произнес традиционное «Да поможет мне Бог».

Сжимая в дрожащей руке листок бумаги, он занял место для дачи свидетельских показаний, вытащил очки для чтения и примостил их на кончик своего длинного носа.

– Ваша Честь, меня зовут Томас Берд. Я родился и вырос в Норфолке. Моя семья владеет сетью магазинов по продаже товаров для дома и несколькими ресторанами. Моего сына звали Дилан.

Звали Дилан. Думаю, в жизни мне не приходилось слышать ничего более тягостного – отец рассказывает о своем ребенке в прошедшем времени.

Томас засунул руку в карман пиджака, достал фотографию и поднял, чтобы я мог ее разглядеть. Это был портрет для школьного альбома – юноша с тонким носом и вытянутой головой своего отца.

– Дилан был замечательный парень. Я понимаю, что говорю сейчас как наивный отец. Но он никогда не доставлял нам с женой никаких неприятностей. В Академии Норфолка царят весьма строгие порядки, впрочем, вы наверняка и сами об этом знаете, а сын учился только на «отлично» и «хорошо». Был членом Почетного национального студенческого общества и играл в бейсбольной команде. А минувшим летом устроился на работу, стал красить дома, хотя мог без труда пойти в один из наших магазинов или ресторанов, где его не стали бы нагружать работой. Но Дилан стремился к самостоятельности, и я уважал его выбор. Он все лето упорно трудился, под конец смог купить себе подержанную машину и очень этим гордился. Как и мы все. Чтобы понять, о чем я говорю, вам достаточно представить семнадцатилетнего парня с машиной, купленной на кровно заработанные деньги.

Томас Берд судорожно сглотнул и опустил глаза на свои заметки.

– Ваша Честь, говоря по правде, я не знаю, о чем думал сын, принимая эти наркотики. Он был не из тех, кто покуривает травку или выпивает тайком от родителей. Мы еще с начальной школы вели с ним беседы о вреде наркотиков, и он прекрасно знал, насколько это опасно. Он… Не знаю, почему он это сделал, может, решил произвести впечатление на какую-нибудь девушку, может, просто из любопытства. И я не хочу его оправдывать за… за то, что он с собой сделал. Вы даже представить себе не можете, сколько раз за последние три месяца я рвал на себе волосы за то, что в тот вечер не остановил его, не запретил уходить из дома.

Жена Берда тихо всхлипнула и прижала ко рту платок.

– Нам с супругой… В конечном счете придется смириться с тем, что сделал наш сын. Это очень трудно. Но еще труднее смириться с мыслью о том, что человек, продавший ему этот… яд… будет и дальше наслаждаться жизнью, видеться с семьей и делать все то, что Дилан сделать уже не сможет. Мистер Хаббард сказал, что если бы не сделка с властями, у него мог бы быть шанс выйти на свободу, и я не знаю, как бы мы это пережили. Поэтому я ответил: «Хорошо, сделка так сделка». На что мистер Хаббард сказал, что он, вероятно, получит лет пятнадцать… Но суровая правда заключается в том, что даже через пятнадцать лет мой сын по-прежнему будет мертв.

Его голос дрожал. Он вел обреченную на поражение битву со своей нижней губой.

– Ваша Честь, вокруг все говорят, что мы должны жить дальше. Но как? Других детей, кроме Дилана, у нас нет. Он был средоточием всей нашей жизни. Вы даже не представляете себе, до какой степени эта беда нас подкосила. И если честно, то я не знаю, станет ли нам лучше, если мистера Скаврона посадят в тюрьму. Но… Ваша Честь, вы знаете, что такое хоронить семнадцатилетнего мальчика? Врагу не пожелаю, даже мистеру Скаврону. Если бы кто-нибудь предложил мне залезть в этот деревянный ящик вместо сына, я не медлил бы ни секунды. Просто… Я… Мне очень не хватает моего мальчика… У меня без конца болит душа. Вы хоть представляете, Ваша Честь, что это такое?

Обычно в такой ситуации я не отвечаю. В тот момент я даже не знал, что собираюсь что-то сказать. Но вдруг услышал звук собственного надтреснутого голоса.

– Да, – тихо, почти шепотом ответил я, – да, представляю.

Берд кивнул и посмотрел мне прямо в глаза.

– Тогда я уверен, что вы поступите правильно. Ради нас и ради Дилана. Благодарю вас, Ваша Честь.

Берд отошел от свидетельской трибуны и сел на скамью для публики. В зале повисла тишина. Я горячо благодарил судьбу, что даже если ничего хорошего из этой чудовищной ситуации не выйдет, я, по крайней мере, смогу хоть немного утешить этого человека и его измученную жену, назначив куда более суровый приговор, чем ожидал он, мистер Хаббард или кто-либо другой в этом зале.

В этот момент у меня зажужал телефон.

Хаббард снова поднялся на ноги, и, пока он невнятно благодарил Томас Берда, я опустил глаза на экран. Еще одно сообщение с 900-го номера:

Планы изменились. Отпусти Скаврона.

На несколько секунд меня охватило чувство, которое нельзя описать иначе как головокружение. Зал заседаний накренился и нырнул вниз прямо у меня перед глазами.

Аппарат завибрировал снова, и на экране появилось насмешливое:

СВОБОДУ СКАВРОНУ!

И потом еще раз:

СВОБОДУ СКАВРОНУ!

Телефон выскользнул из пальцев и мягко упал на ковер у моих ног. Чтобы восстановить равновесие, я положил обе ладони на стол. Я боялся, что меня стошнит прямо на его лакированную поверхность вишневого дерева.

Отпустить Скаврона? После всего, что мне только что пришлось услышать? Разве я могу так поступить с Бердом и его женой? И как мне после этого уважать себя не только как судью, но и как человека?

Но мне уже было ясно, что выбора у меня нет.

Я ненавидел себя за то, что так быстро принял это эгоистичное, своекорыстное решение. Однако, что бы я ни сделал со Скавроном, Дилан Берд по-прежнему будет мертв.

Но мои собственные дети были живы, и их нужно было вернуть домой. Любые родители, даже Берды, простили бы мне это решение, будь у меня возможность посвятить их во все подробности.

Мистер Хаббард подвел итог:

– В соответствии с соглашением между обвинением и защитой тяжесть содеянного должна быть понижена с тридцать шестого до тридцать первого уровня, без применения дополнительных статей. Это пятая категория уголовных преступлений. В таких случаях закон предусматривает лишение свободы на срок от ста шестидесяти восьми до двухсот десяти месяцев. С учетом того, что мы только что услышали, я предлагаю определить подсудимому максимальное наказание. Благодарю вас, Ваша Честь.

Хаббард сел. Я по-прежнему пытался восстановить утраченное равновесие. Посади Скаврона за решетку. Отпусти Скаврона. Что же это за план такой? И кто за всем этим стоит? Казалось, что я безуспешно пытаюсь склеить обратно разбитое яйцо.

На трибуне уже стоял государственный адвокат Ален Сазерлен, ожидая, когда суд позволит ему выступить с речью в защиту обвиняемого. Я устало повернулся к нему и сказал:

– Прошу вас, мистер Сазерлен.

– Спасибо, Ваша Честь, – сказал он. – От имени моего клиента я хотел бы выразить семье Бердов соболезнование. А лично от себя поблагодарить мистера Берда за его трогательные слова.

Адвокат полистал лежавшие перед ним на столе бумаги. Я надеялся, что он даст мне какую-нибудь зацепку, которой можно будет воспользоваться, нечто такое, что хоть как-то оправдает мое решение, которое скорее должно было стать пародией на правосудие.

Но он сразу меня разочаровал.

– Мне нечего добавить к тому, что изложено в досудебном рапорте, – начал он. – О детстве мистера Скаврона вы, конечно же, читали. По правде говоря, его нельзя назвать закоренелым преступником. Да, он признает, что порой принимал не самые правильные решения, но вы, Ваша Честь, не можете не согласиться, что подобным образом мой подзащитный поступал только потому, что у него не было выбора. Мне нет нужды вам говорить, как трудно бывшему заключенному найти работу, тем более что послужной список мистера Скаврона способен отпугнуть даже самого снисходительного работодателя. Но он не оставлял попыток.

Касательно отягчающих обстоятельств, о которых говорил мистер Хаббард, я хотел бы отметить, что пистолет, который мистер Скаврон хранил в доме двоюродной сестры, не был заряжен и опасности для детей не представлял. Если же говорить о фентаниле, нет оснований полагать, что мистер Скаврон знал, что героин разбавлен другим веществом. Мой подзащитный выступал лишь в роли передаточного звена.

Что же касается передозировок, все эти студенты в полиции заявили, что раньше не употребляли героин и им хотелось поэкспериментировать. Они сами искали дилера. И если бы не купили его у моего клиента, то приобрели бы в другом месте.

Приобрели бы в другом месте.

Это все равно что в защиту убийцы сказать: но ведь, Ваша Честь, жертва бы все равно рано или поздно умерла бы.

А чего я ожидал? Ведь Сазерлен защищал того, кого защищать было бесполезно.

– Учитывая вышеизложенное, руководствуясь предписаниями и принимая во внимание сотрудничество мистера Скаврона с властями, защита полагает, что наиболее подходящим приговором в данном случае было бы лишение свободы на срок в сто сорок четыре месяца. Это меньше предусмотренного за данное преступление наказания, но двенадцать лет – тоже не шутка. И при всем уважении к заявлению мистера Берда, я уверен, что пенитенциарная система не позволит мистеру Скаврону все это время наслаждаться жизнью. Его ждут долгие трудные годы. И я не сомневаюсь, что Дилан Берд до конца жизни будет тяжким грузом давить на его совесть. Мне больше нечего добавить, Ваша Честь.

Во рту у меня пересохло, но я все же выдавил из себя:

– Благодарю вас, мистер Сазерлен.

А потом повернулся к подсудимому:

– Мистер Скаврон, вы хотите что-нибудь добавить, прежде чем я вынесу приговор?

Я использовал свою последнюю попытку. Если честно, с учетом имевшихся против него улик, сказать Скаврону было нечего. Тем не менее он мог воззвать к человеколюбию…

Но вместо этого никчемный сукин сын только уставился на ковер под ногами и пробормотал:

– Ваша Честь, мне жаль, что все так получилось. Я не хотел никому причинять вреда. Покорно отдаюсь на милость суда.

Я немного подождал, надеясь, что он произнесет что-то еще, но так и не дождался.

Он не дал мне ровным счетом ничего.

Я опустил глаза на пол, где лежал телефон. Потом быстро нагнулся и поднял его, всей душой умоляя об отсрочке – о новом сообщении, отменяющем предыдущее указание. Я несколько раз прикоснулся к экрану, но тот показывал лишь время и дату. Новых сообщений не было. Меня предоставили самому себе.

Наступил момент, ради которого все эти люди сюда пришли. Зал ловил взглядом каждое мое движение. Зал навострил уши, ожидая моего решения.

Как будто взвесив то, что собираюсь сказать, я поднял голову. Я не мог заставить себя посмотреть ни на Скаврона, ни на прокурора, ни тем более на Бердов. Заговорив, я уставился на деревянные панели в другом конце зала.

– Мистер Скаврон, внимательно изучив все обстоятельства дела в рамках параграфа тридцать пять пятьдесят три «а», суд, руководствуясь нормами закона, намерен вынести вам приговор.

В горле застрял ком, но я, хоть и с трудом, проглотил его и продолжил:

– Я вижу, вы глубоко раскаиваетесь в совершенных вами преступлениях. Я отметил ваши попытки найти работу и желание получить среднее образование. Я уверен, что вы преисполнились намерения начать честную жизнь. Поскольку вы просили о милости и снисхождении, я недвусмысленно заявляю: это ваш последний шанс, мистер Скаврон. И если вы им не воспользуетесь, я лично прослежу за тем, чтобы судья, который будет вас судить, назначил вам наказание, превышающее даже то, что предусмотрено законом. Как известно, при вынесении приговора судьи обладают свободой выбора. И сегодня я, в полной мере пользуясь этой свободой, пойду на очень необычный шаг. Я определяю срок тюремного заключения, равный тому, что вы уже провели под стражей в ожидании суда.

Я еще собирался добавить, что сотрудники Службы федеральных маршалов должны будут отвезти его в тюрьму, чтобы заполнить кое-какие бумаги, перед тем как отпустить, но в этот момент со всех концов посыпались возгласы.

Первые донеслись со скамьи, на которой сидела семья Скаврона. Пожилая женщина, вероятно воспитавшая его тетка, громогласно возблагодарила Иисуса. Мужчина рядом с ней упал на колени и, торжествуя, воздел к небу руки. Женщина помоложе радостно захлопала в ладоши. Скаврон обернулся к ним всем телом, и я лишь мельком смог разглядеть отвратительную ухмылку, расцветшую у него на лице.

– Ваша Честь, – крикнул мне через весь зал Хаббард, – вы не…

Дальше я уже не слышал, потому что к Томасу Берду наконец вернулся дар речи. Отец жертвы вскочил на ноги и ткнул в меня пальцем:

– Какой вы, к черту, судья? Он убил моего мальчика! Этот подонок убил моего мальчика, а вы собираетесь его отпустить? Да вы что? Мой сын мертв. Слышите? Мертв! Это для вас хоть что-нибудь значит?

Блондинка-жена тянула его за рукав пиджака в тщетных попытках усадить на место. Лицо его стало почти фиолетовым.

Охранник суда тоже орал, пытаясь восстановить порядок в зале, что казалось уже невозможным. Я искал свой молоток, чтобы хотя бы попытаться всех успокоить, но никак не мог его найти.

Вокруг царил настоящий бедлам. Все кричали, и ни один из присутствовавших не умолкал настолько, чтобы дать мне возможность раз и навсегда прекратить этот юридический фарс.

И вдруг в глубине зала открылась дверь, и в проеме появился еще один охранник, дежуривший внизу. Он держал за руку маленького мальчика.

Моего сына.

Я вскочил на ноги и, смутно осознавая, что мне еще нужно выполнить кое-какие формальности, бросил что-то вроде «Объявляется перерыв».

Полностью сбитая с толку секретарь прокричала положенную в таких случаях фразу, но ее слова потонули во всеобщем шуме.

Тем временем я уже летел стрелой мимо представителей сторон и самого подсудимого. Никто из них ни разу не видел, чтобы судья мчался с такой скоростью. Даже маршалы, проводившие в судах чуть ли не каждый божий день, смотрели на меня открыв рот.

Добежав до перегородки, разделявшей зал на две части, я распахнул дверцу, доходившую мне до пояса, пролетел мимо изумленного Томаса Берда, который по-прежнему кричал и размахивал руками, упал на колени, схватил Сэма и прижал к себе.

– Я люблю тебя, – выпалил я, – как же я тебя люблю.

После чего зарылся носом в его шелковистые волосы и с такой силой его обнял, что у него, наверное, перехватило дыхание. По моим щекам катились слезы. Я вдыхал его чудесный запах, запах шестилетнего мальчика, и нащупывал пальцами крошечные мышцы на его спине.

Потом я подхватил сына на руки и вышел в заднюю дверь. Мне нужно было увести его из этого шумного сумбурного зала, где я не чувствовал себя в безопасности. Прежде всего я должен был защитить своего сына.

Вслед за нами вышел сотрудник службы безопасности. Оказавшись в холле, я усадил Сэма на стул.

– Он поднялся на крыльцо и попросил отвести его к папе, – сказал охранник, – мы там все рты пораскрывали.

Сэм, конечно, тоже был напуган. Он не понимал, почему отец плачет, и еще многое из того, что произошло с ним в последние двадцать с лишним часов, тоже не понимал.

– С тобой все в порядке, Сэмми? – спросил я, опускаясь перед ним на колени.

Потом осмотрел его с головы до ног, но не нашел ни порезов, ни синяков, ни следов от ударов.

Он, похоже, не знал, что ответить на мой вопрос. Он так и стоял передо мной, застыв в одной и той же позе. Совершенно потеряв голову, я, должно быть, нагнал на него страху. Не зря ведь детей называют эмоциональными зеркалами. Они отражают окружающую их обстановку.

Чтобы не пугать его еще больше, я постарался казаться спокойным, хотя внутренне был от этого далек.

– Сестра с тобой? – спросил я.

И снова молчание. Я осторожно взял сына за плечи.

– Сэмми, мальчик мой, а где Эмма?

Когда он наконец произнес первые слова, на его лице отразились замешательство и боль:

– Она осталась с теми мужчинами.

– Какими му…

Тогда Сэм вытащил из кармана конверт. Точно такой же, как я нашел в коробке на нашем крыльце. На нем тоже стояло: «Судье Сэмпсону».

– Они велели передать это тебе, – сказал он.

Я схватил конверт и поддел клапан пальцем. И опять внутри оказалась сложенная пополам бумажка. Я развернул ее и прочел:

Это тебе в награду за то, что выполнил наши указания. Хочешь увидеть дочь, продолжай в том же духе. Вскоре мы о себе напомним. И не забывай: ничего не говори.

– Ваша Честь, с вами все в порядке? – спросил охранник.

– Да-да, все хорошо, – ответил я, поднявшись и взяв Сэма за руку, – я сейчас отведу его к себе в кабинет. Огромное вам спасибо, что привели мальчика ко мне. Он… Думаю, он просто потерялся и его ищет мать. Но теперь все в порядке. Все хорошо. Благодарю вас.

– Всегда рад помочь, – сказал охранник, улыбнулся и на прощание махнул рукой.

Когда я схватил Сэма в охапку и отнес его в офис, меня захлестнуло осознание того, в какой чудовищной ситуации я оказался: Рэйшон Скаврон был лишь проверкой, чем-то вроде пробного шара, чтобы посмотреть, насколько мной можно управлять. Рэйшон Скаврон все это время был ни при чем. Их интересовало совсем другое дело, одно из четырехсот с лишним, по которым мне предстояло вынести решение. Я понятия не имел, какое именно.

Глава 12

Пока коллеги не начали засыпать меня вопросами о том, почему я вдруг отпустил признавшегося в своих преступлениях наркодилера и зачем Сэму было приходить к отцу на работу, я схватил сына и побыстрее убрался из офиса, пробормотав невнятные извинения и пару ничего не значащих фраз, чем только подогрел всеобщее любопытство.

По дороге домой я решил отложить вопросы, которые собирался задать Сэму. Элисон наверняка захочет услышать все сама, и ему не стоило лишний раз переживать выпавшие на его долю испытания.

Когда мы приехали, Элисон ждала нас на крыльце. Как только моя машина вынырнула из леса на поляну перед домом, она вскочила с кресла и побежала к нам. Незадолго до этого я позвонил ей и сообщил, что сегодня она сможет увидеть только одного нашего ребенка. Желая побыстрее его обнять, Элисон чуть не оторвала ручку на дверце машины.

– Ах, Сэмми… ты мой хороший… – повторяла она, стаскивая его с детского сиденья и с силой прижимая к себе.

Я узнавал в ее реакции противоречивое чувство, которое охватило меня самого. Обнимая Сэма, мы с двойной силой понимали, как мучительно нам хотелось бы обнять и Эмму.

Наконец мы вошли в дом и усадили его на диван в гостиной. Рядом, со слабой улыбкой на лице, села Элисон. Я думал, мы дадим ему отдохнуть и прийти в себя и только потом засыплем вопросами, но она, похоже, придерживалась на этот счет другого мнения.

– Сэмми, родной, маме с папой нужно задать тебе несколько вопросов о том, что с вами случилось, – начала она.

И уже собралась было продолжить, но я ее перебил. Как судья, я знал, что самые ценные показания свидетель дает, когда не чувствует давления.

– Первое, что ты должен знать, – сказал я, бросив быстрый взгляд на Элисон и вновь повернувшись к Сэму, – что мы с мамой можем показаться тебе немного… встревоженными. Но это совсем не потому, что мы на тебя сердимся. И в том, что произошло, ты совершенно не виноват. Договорились?

Сэм дважды кивнул маленькой головкой. У него был ужасно печальный вид.

– Это не твоя вина, – добавил я, – ты не сделал ровным счетом ничего плохого, Сэм, понимаешь?

Мальчик опять кивнул.

– Ну что, малыш, теперь можешь говорить? – спросил я.

– Да, – тихо ответил он.

– Вот и хорошо. Сейчас мы зададим тебе несколько вопросов, а ты соберись и ответь на них как можно точнее.

– Это очень важно для Эммы, – добавила Элисон, но лучше бы промолчала, потому что он и без того ощущал возложенный на него груз ответственности.

– Если у тебя не получится, ничего страшного, – я, напряженно улыбаясь, попытался исправить положение, – но все равно постарайся. Для начала давай вспомним вчерашний день, когда вас забрали из школы. Что тогда случилось? За вами приехала «Хонда», да?

– Да, – ответил Сэмми.

– Тебе не показалось, что с машиной что-то не так?

– Да, «Трансформеры».

– Игрушки? – спросил я.

– Нет, фильм.

Это действительно было необычно, потому что, во-первых, мультики про трансформеров в нашем доме запрещены (слишком жестокие), а во-вторых, телевизор в машине мы включаем только во время дальних поездок. Похитители, вероятно, подумали – и не без основания, – что это отвлечет ребят и они не заметят, что за рулем сидит незнакомый человек.

– Сынок, а кто вел машину? – спросила Элисон.

Жена придавала этому вопросу большое значение.

Сэм поднял на нее взгляд, в котором читалось по-детски искреннее недоумение.

– Ты, мама, – сказала он.

– Нет, малыш, это была не мама, – тут же ответила Элисон, – а другой человек, одевшийся так, чтобы выдать себя за маму.

На что Сэм ответил:

– Ага.

– Например, Джастина, – предположила Элисон, – это была она?

Сын замотал головой.

– Нет, мама.

Элисон нахмурилась. Решив, что эта тема исчерпана, я спросил:

– И что было потом? После того, как вас забрали из школы?

– Ну… мы поехали по большой дороге, – так Сэм описывал трассу 17, – но потом свернули на маленькую.

– На какую? – спросила Элисон.

– Не знаю. Но точно не на нашу. Я спросил: «Мам, а куда мы едем?», но ты ничего не ответила.

– Сэмми, это была не мама, помнишь?

– Ага, – повторил он.

Чтобы не зацикливаться на этом вопросе, я спросил:

– А что было после того, как вы свернули на маленькую дорогу?

– «Хонда» остановилась. Потом к нам подошли какие-то дяди, сказали выйти и сесть в фургон.

– Расскажи мне о них, – мягко попросил я.

Сэм заерзал на диване. В его глазах мелькнул страх. Если до этого момента он просто рассказывал о необычной поездке из школы домой, то дальнейшее его по-настоящему напугало.

Рассказывать снова стало трудно. Он лишь переводил взгляд с матери на меня и обратно. Элисон усадила его к себе на колени и обняла.

– Сынок, я знаю, тебе не хочется об этом говорить, но нам с папой это очень-очень важно. Так что давай попытаемся, хорошо?

Стремясь выполнить просьбу матери и наконец чувствуя себя в полной безопасности у нее на коленях, Сэм все-таки заговорил:

– Они были противные. И совсем мне не понравились.

– Кто-нибудь из них тебя обижал? – спросил я.

Сэм не ответил.

– Почему ты молчишь, сынок? – сказала Элисон, сильнее прижимая сына к себе. – Все хорошо. Ты можешь рассказать нам все, что угодно, даже самое плохое. Папа же сказал, ты ни в чем не виноват.

Тогда Сэм посмотрел мне прямо в глаза.

– У одного из них был нож. Он показал его мне. Такой большой-большой нож.

Теперь уже мы с Элисон лишились дара речи.

– Он отрезал мне волосы, – продолжал Сэм, – а потом сказал, что в следующий раз перережет мне горло. Сказал, что ему нравится перерезать людям горло.

К счастью, Сэм сидел к матери спиной. Она и раньше была бледной, а теперь в ее лице не было ни кровинки.

Я хотел отвлечь его от воспоминаний о ноже и сказал:

– Малыш, а как они выглядели, эти дяди?

– У них были колючие лица.

Колючими Эмма и Сэм называли бородачей.

– Очень колючие. И они странно разговаривали.

– Странно – это как? – спросил я. – Будто на другом языке?

– Ага. Сплошные «ррр» и «гха», – ответил он, имитируя гортанные звуки.

– А на английском они хоть раз говорили? – задал я следующий вопрос.

– Да, но тоже странно.

– То есть с акцентом?

– Ага, – ответил сын.

– Таким же, как у Джастины? – спросила Элисон.

– Не знаю. Вообще-то нет, – сказал Сэм.

Его слова еще ни о чем не говорили. Я не думаю, что шестилетний мальчик обладает достаточным жизненным опытом, чтобы определить происхождение того или иного акцента. В сухом остатке у нас было только одно: двое бородатых, размахивающих ножом иностранцев пришли и запихнули моих детей в фургон.

И что еще страшнее, они не побоялись показать Сэму свои лица. Подобная наглость означает, что они ничего не боятся и совершенно уверены, что их не поймают. Потому что знают – их план безупречен.

– Расскажи мне про фургон.

– Ну… он был больше «Хонды». Похож на грузовик. Но не совсем большой грузовик. Они посадили нас сзади. Сидений не было, мы сели на пол.

– А на улицу ты смотрел? Окна в машине были? – спросила Элисон.

Сэм покачал головой.

– Фургон поехал, – сказал Сэм. – Мам, прости меня, но я не пристегнул ремень, его там не было.

– Ничего страшного, Сэмми.

– Вы долго ехали? – спросил я, надеясь хотя бы понять, далеко ли их увезли.

– Не знаю, – сказал Сэм.

Его чувство времени еще не сформировалось окончательно.

– Дольше, чем длится программа по телевизору, или нет? – спросила Элисон.

– Примерно столько же, – ответил Сэм.

Допустим, полчаса. Это означает, что их могли держать в любом уголке Юго-Восточной Вирджинии, на участке примерно в тысячу квадратных миль. Мы могли бы до конца жизни колесить по окрестностям и стучаться в двери, но так и не узнать, где прячут Эмму.

– Что же было потом? – спросила Элисон.

– Ну, фургон все ехал и ехал. А потом эти дяди нас похватали. Просто… похватали, и все. Они вели себя очень грубо.

Сэм прижал к бокам локти и изобразил когтистые лапы тираннозавра.

– Они вытащили вас через заднюю дверцу фургона? – спросил я.

– Ага. Потом нас отвели в дом.

– Где стоит дом, ты видел? – спросил я.

– Ну, вокруг в основном деревья. Много деревьев. Все большие.

Значит, детей прятали в густом лесу. Будто в сказке братьев Гримм.

– И куда вы пошли в доме?

– В ту комнату.

– Как она выглядела? – спросил я.

– Маленькая. На окнах коробки.

Я решил, что похитители закрыли стекла картоном.

– Я смотрел по телевизору «Губку Боба» и «Дору». Потом спросил, можно ли мне к Эмме, но они сказали, что нельзя.

– А дверь ты пытался открыть? – вновь задал я вопрос.

– Ее заперли на ключ, – ответил Сэм.

– Что было потом?

– Я все время говорил им, что хочу есть. А они отвечали: «Заткнись! Заткнись!» Прости, мам, я знаю, что это плохое слово, но они так и говорили.

– Ничего, сынок, не страшно, – ответила Элисон, гладя его по ноге.

– А потом я заплакал. Правда ужасно хотелось есть. И один из них дал мне еду.

– Чем же он тебя кормил, Сэмми? – спросила Элисон.

– Арахисовой пастой с джемом, – сказал Сэм.

Мы с Элисон встревоженно переглянулись. Когда Эмма в первый – и последний! – раз поела арахисовой пасты, ее глаза и горло отекли до такой степени, что девочку пришлось срочно везти в больницу. С тех пор у нас под рукой всегда есть несколько ампул с эпинефрином – я сомневался, что похитители об этом позаботились.

– Эмме тоже дали такой сэндвич? – спросил я.

– Я не знаю, – только и ответил Сэм.

Сын рассказал, что потом расплакался еще больше, и тогда один из тех, с колючими лицами, накричал на него и велел ложиться спать. Мы на разные лады принялись расспрашивать его, не причинили ли они ему вреда, не трогали ли там, где не положено, и все такое прочее. На все вопросы мальчик отвечал отрицательно.

Последнее, что он мог рассказать, это то, как на следующее утро их с Эммой вытащили из дома и усадили в тот же самый фургон. Проехав «немного», машина остановилась. Когда дверца открылась, ему велели бежать к зданию суда и спросить меня. Так он и сделал.

Мы пытались вытащить из него что-нибудь еще, но в его маленькой славной головке больше ничего не отложилось. Под конец Элисон спросила, есть ли у Сэма вопросы к нам.

– Да, – ответил он, – когда вернется Эмма?

Мы с Элисон обменялись взглядами, полными тоски и отчаяния.

– Мы не знаем, малыш, – ответил я, – просто не знаем, и все.

У Сэма на удивление выразительный лоб. Если он чем-то расстроен, он весь как будто оседает на четверть дюйма вниз. Когда он был совсем маленький, я называл эту особенность «сердитый лоб». Подобное выражение было верным признаком того, что у него болит живот, что он мучается коликами или просто вот-вот разрыдается.

Вот и сейчас лоб был опущен.

– Но… – начал он. – Но…

Элисон поспешила сменить тему:

– Сэмми, сынок, хочешь посмотреть по «Нетфликсу» какую-нибудь программу? Нам с папой нужно кое-что обсудить. Поговорить по-взрослому. А потом мы с тобой во что-нибудь сыграем.

– Хорошо, я подожду, – сказал Сэм и помчался наверх.

Но уже через несколько мгновений вернулся, прижимая к груди любимую мягкую игрушку. В первые годы жизни у детей появляется много плюшевых зверей, и никогда не знаешь, какой из них будет возведен в ранг члена семьи. Для моих детей любимцами стали два медвежонка, подаренные им моей теткой, одной из нынешних хиппи, которая жила в Колорадо.

Что-то было в них такое – размер, форма или особенная мягкость, – что заслужило привязанность Сэма и Эммы, когда им было всего по шесть месяцев. С тех пор они стали для них одной из тех вещей, которые неизменно дарят утешение, которые берут с собой в кровать и без которых не обходится ни одна дальняя поездка.

Они были потрепанные, ободранные, перенесли несколько срочных хирургических операций и приняли на себя весь запас любовных соплей, на которые были способны наши дети. Эмма называла своего Сэм-медведь, Сэм своего – медведица Эмма.

Сэм вернулся в комнату, прижимая к себе медведицу Эмму.

– Все, я готов, – сказал он.

Элисон выбежала из комнаты, чтобы он не увидел, как она залилась слезами.

Усадив Сэма с медведицей Эммой перед телевизором, я направился в гостиную, откуда нам его было видно – ни один из нас не был готов выпустить его из поля зрения, – но нас ему слышно не было. Элисон уже ждала меня на диване.

– Ты в порядке? – спросил я, садясь рядом с ней.

– Да. Просто я оказалась не готова увидеть медведицу Эмму. Все нормально.

– Ты уверена?

– Да, да.

– Ну хорошо, – мягко сказал я, – так о чем ты хотела поговорить со мной по-взрослому?

Элисон взяла обе мои ладони в свои.

– Я хочу рассказать своей семье о том, что случилось, – сказала она.

Детство моей жены и двух ее сестер прошло в постоянных переездах с одной военной базы на другую, от Кореи и Германии до многочисленных армейских объектов на территории Штатов. Конечным пунктом карьеры их отца стал форт Юстис, расположенный неподалеку от города Ньюпорт-Ньюс. Уэйд Пауэлл вышел в отставку в звании полковника и через полгода умер от рака. Они с Джиной, матерью Элисон, даже не успели решить, что делать дальше. Как-то так получилось, что Джина поселилась здесь.

Вскоре сюда подтянулись и другие члены семьи. Первой переехала средняя сестра Дженни с мужем Джейсоном. Вскоре ее примеру последовала старшая Карен с мужем Марком и их четырьмя детьми, а потом, последними, и мы.

Я любил семью Элисон, особенно потому, что не имел собственных родственников. Родители умерли, братьев и сестер у меня не было, а немногочисленных дядей, теток и кузенов, с которым мы общались от силы два раза в год, в расчет можно было не брать. Моей родней стали Пауэллы.

– Ты хочешь им обо всем рассказать, – произнес я, чтобы потянуть время и придумать какой-нибудь аргумент, кроме «ужасная идея».

– Мы не знаем, как долго это продлится, – произнесла Элисон, – и ты даже не догадываешься, о каком деле здесь идет речь. Это может затянуться. А что, если разбирательство продлится не один год?

– У нас так не бывает, – сказал я.

Это было правдой: Восточный окружной суд в юридических кругах Вирджинии славился своим «турбоправосудием». Способность быстро принимать решения для всего округа была предметом особой гордости.

– Ну хорошо, пусть не лет. Месяцев. Неделю мы еще сможем не говорить близким о том, что произошло, а дальше? В субботу мы должны идти на день рождения к Тимми. На следующих выходных моя мать хочет собрать всех внуков вместе. И так далее. Что мы будем делать? Без конца говорить, что у Эммы грипп? Не отвечать на телефонные звонки и не открывать никому дверь? Ты же знаешь – порой они заходят к нам без предупреждения.

Элисон сжала мои ладони.

– Послушай, мы же не собираемся звонить в полицию, – продолжала жена. – Мисс Сюзан можно сказать, что какое-то время дети будут учиться дома. Она, конечно, решит, что мы чокнулись, но, скорее всего, уже решила. Но вот… близким сказать надо.

Глаза Элисон наполнились слезами.

– Просто я… я страшно в них нуждаюсь, понимаешь? – выпалила она.

Но в этом случае я был решительно против. Не успела она договорить, но я уже отрицательно качал головой.

– Эли, мы не можем этого сделать, просто не можем, и все. Нам не остается ничего другого, кроме как делать вид, что у нас все в порядке. Я знаю, будет непросто, но с каждым новым человеком, который об этом узнает, вероятность, что все это каким-то образом выплывет наружу, будет увеличиваться.

– Но моя семья не станет…

– Риск слишком большой! – воскликнул я, но тут же сбавил тон, понимая, что говорю слишком громко, и перешел чуть ли не на шепот. – Послушай меня. Если об этом станет известно, если кто-нибудь по неосторожности проговорится, слухи начнут нарастать, как снежный ком. Стоит узнать кому-нибудь из коллег, и меня неизбежно отстранят. Я буду скомпрометирован, мне не позволят выносить решения, и я сразу же перестану представлять для наших похитителей какой бы то ни было интерес…

Я на мгновение умолк и наконец довел свою мысль до конца:

– …Эмма утратит в их глазах ценность и превратится в человека, способного дать против них показания в том случае, если их поймают.

И тогда они убьют ее без малейших колебаний. К счастью, этих слов мне говорить не пришлось. Элисон, казалось, поняла все и без них.

– Давай лучше подождем еще несколько дней, – сказал я, – вполне возможно, что в ближайшее время похитители пришлют мне новые инструкции. Исходя из того, что нам известно, интересующее их дело должно слушаться в ближайшие две недели. А полмесяца мы уж как-нибудь сможем сохранить все в тайне, правда?

Элисон, как мне показалось, кивнула. Потом, не говоря ни слова, соскользнула с дивана и стала подниматься по лестнице, хлюпая носом.

Наверное, мне надо было вести себя помягче и принять во внимание ее потребность в эмоциональной поддержке. Но я принадлежал к судейскому корпусу достаточно долго, чтобы понимать основополагающую разницу между моей старой работой и новой. Если хороший законодатель должен уметь менять свою точку зрения и идти на компромисс с учетом интересов других людей, то судья обязан принимать решения и строго им следовать.

Глава 13

Устроившись на диване, мы с Сэмом смотрели по «Нетфликсу» уже вторую передачу. Элисон ушла наверх – ей нужно было какое-то время, чтобы собраться с мыслями.

По крайней мере, я так думал до тех пор, пока не услышал мерный стук с заднего двора.

Я сразу понял, что Элисон колет дрова, для этого мне даже не пришлось вставать с дивана.

Колкой дров она начала заниматься вскоре после нашего переезда на ферму. Поначалу я, с типичной мужской непроницательностью, подумал, что таким образом она решила заменить в нашей глухомани фитнес-клуб, в который ходила, когда жила в Северной Вирджинии, – чтобы заодно приносить и практическую пользу. У нас в доме три камина, и ничто не может прогреть как следует холодный южный дом, как жарко натопленный очаг. По глупости я даже предложил купить специальный станок.

Но потом вдруг понял, что поленья как таковые здесь ни при чем. Как и упражнения на свежем воздухе. Для Элисон это было чем-то вроде терапии. Впоследствии, прожив в доме несколько лет, я сообразил, что Элисон брала топор каждый раз, когда ей нужно было решить проблему или справиться с каким-то тягостным чувством.

Даже если во всем мире не нашлось бы достаточно деревьев, чтобы ей помочь. Сейчас был именно такой случай.

Услышав знакомый звук, Сэм тут же оживился и вскоре выскользнул из-под моей руки.

– Можно я помогу маме сложить полешки? – спросил он.

«Сложить полешки» в устах Сэма означало дождаться, пока Элисон устроит перерыв и он сможет перетащить чурки в поленницу. Звучит как эксплуатация детского труда, но ему это казалось очень увлекательным занятием.

Я быстро взвесил все «за» и «против». Следует ли отпускать сына на улицу, ведь мы знаем, что похитители наблюдают за домом? Может, лучше предоставить Элисон возможность побыть наедине с топором? Но потом мне в голову пришла мысль, что любое занятие, которое вернет Сэму ощущение нормальности происходящего, пойдет только на пользу. Ведь как бы нам того ни хотелось, мы не можем все время держать ребенка взаперти.

– Ну конечно, малыш, – сказал я, – только надень рабочие перчатки.

Мы с Сэмом вышли на задний двор, где Элисон, могуче размахивая топором, рубила сосновые пеньки. Просто удивительно, каких вершин мастерства она достигла за эти годы. Я зачарованно глядел, как она разбивала тяжелые чурки сначала на две, а потом на четыре части.

Когда она откладывала топор, чтобы устроить себе небольшую передышку, Сэм воспринимал это как сигнал, стремглав бросался вперед, хватал полено и тащил его к поленнице. До того, как она приступала снова, он успевал два или три раза сбегать туда и обратно.

Рубить дрова было прерогативой Элисон и Сэма, а мы с Эммой оставались в доме – играли в какую-нибудь игру, готовили ужин или читали книгу. Вслух об этом не говорилось, но все понимали – Элисон и Сэм склонны к активным действиям, а мы с Эммой скорее домоседы.

В тот день мне было странно стоять и наблюдать, как работают жена и сын. Не зная, куда себя деть, я тоже решил внести в общее дело свой вклад, но очень быстро понял, что лишь нарушаю привычный для них процесс. Мы с Сэмом то и дело сталкивались, а с учетом того, что я намного крупнее его, Элисон приходилось ждать намного дольше, когда я управлюсь и наконец перестану ей мешать.

Но несмотря на это, мы все равно продолжали работать, и каждый из нас старался приноровиться к новому составу семьи, из квадрата вдруг превратившейся в треугольник.

Вскоре лица у нас покраснели от натуги. Мы так самозабвенно отдались этому занятию – каждый усиленно пытался разучить этот новый танец на троих, – что заметили гостью только в тот момент, когда она уже появилась из-за угла дома.

Это была Карен, старшая сестра Элисон.

– Эй, ребята, что происходит? – спросила она.

Она озадаченно смотрела на нас троих, но в первую очередь на меня. На мне по-прежнему были брюки от костюма, кожаные туфли и белая рубашка с воротником на пуговицах. Дровосеки так не одеваются.

Мы побросали свои дела и уставились на нее. В руке у нее была нейлоновая сумка, которую она протягивала нам.

– Я ездила в «Свит Эрт», забрала нашу долю, – продолжала она, – у них в этом году столько яблок, что нам дали даже больше, чем надо, и я подумала, что вашим ребятам они понравятся.

Неподалеку от нас располагалась ферма по выращиванию экологически чистой продукции под названием «Свит Эрт». Карен была их постоянным покупателем, каждую неделю, независимо от времени года, получала там свежие фрукты и овощи и нередко делилась с нами излишками.

Она перевела взгляд на нашего сына.

– Сэмми, ты разве сегодня не учишься?

– Только полдня, – бросилась импровизировать Элисон, – сегодня ведут уроки студенты-практиканты.

– Вот оно что, – произнесла Карен, оглядываясь по сторонам, – а где Эмма?

Этот вопрос будто пригвоздил Элисон к земле, да и я отреагировал не лучше. Я не мог без подготовки дать ответ, который не вызвал бы дальнейшие расспросы. Если бы я сказал, что Эмма играет в доме, Карен захотела бы ее увидеть. А если бы сообщил, что девочка заболела, тут же побежала бы ее утешать.

Вместо этого ответил Сэм, который не был проинструктирован держать рот на замке:

– Она у тех людей.

В результате этого четыре часа спустя в нашем доме состоялось экстренное семейное совещание. Его созвали, строго запретив разглашать то, о чем на нем будет говориться.

Ближе к вечеру я начал подозревать, что приезд Карен был далеко не таким случайным, как могло показаться. Элисон, вероятно, позвонила ей втайне от меня, попросила приехать и сказала, какие вопросы надо задавать, чтобы загнать нас в угол и заставить во всем признаться.

Вполне возможно, что она поступила правильно. Нам ни за что не удалось бы скрыть этого от ее семьи. И независимо от того, было ли появление Карен чистой случайностью или подспудным проявлением неповиновения со стороны Элисон, оно лишь ускорило то, что и так было неизбежно. Пауэллы были связаны слишком тесными узами, чтобы хранить друг от друга секреты.

Будучи единственным ребенком в семье, я всегда смотрел на этих трех женщин с восхищением: сестры-погодки, выросшие чуть ли не как тройняшки, были неразлучны, даже повзрослев.

Подобная динамика носит довольно сложный характер. Зародившая в детстве ревность друг к другу – кто, что и когда получил; насколько легко ему это досталось; кто и в каком возрасте добился для себя тех или иных уступок – преследует братьев и сестер до конца жизни. Соперничество больше не выливается в форму детской обиды, но каждый мысленно ведет счет. Все прекрасно помнят, что Дженни разрешили проколоть уши раньше, чем другим, что Элисон перед окончанием школы отпустили съездить с классом в Англию, а Карен забрала в колледж подержанную семейную машину.

В определенном смысле в мире нет людей, которые относились бы друг к другу строже, чем сестры. Подобно отцам и матерям, они прекрасно осведомлены о недостатках и слабостях друг друга, но, не обладая огромным потенциалом родительской терпимости и любви, судят друг друга с куда большей суровостью.

Я готов поклясться – иногда мне кажется, что они во-вот поубивают друг друга. Но так продолжается лишь до тех пор, пока с одной из них не приключится несчастье или не повиснет угроза пагубного внешнего воздействия. В этом случае сестры сплачиваются и выступают единым фронтом.

Разобщенные внутри, но единые перед лицом внешней угрозы. Во всем мире не найти более точного определения взаимоотношений между сестрами.

Дети устроили шумную возню на втором этаже, а взрослые собрались в гостиной. Джину, мать Элисон, усадили в большое кресло. Она, конечно, понимала, что дело серьезное, но по-прежнему держала себя с невозмутимым изяществом. Наверное, без этого ей трудно было бы все эти годы быть замужем за военным.

Сестры Элисон сели на диван – это была софа в стиле королевы Анны, на которой не помещалось больше двух человек.

Старшая, Карен, которая взяла фамилию мужа, Лоу, походила на Элисон телосложением, цветом кожи и волос, но на этом сходство заканчивалось. Она была типичным старшим ребенком в семье – любила командовать, служила громоотводом во время конфликтов, была практична и в высшей степени самодостаточна. После смерти Уэйда она взяла на себя роль главы семейства не только по отношению к своей матери и сестрам, но и к их мужьям и детям тоже. Родив второго ребенка, она ушла из управления по социальным выплатам, где до этого работала, и теперь сидела дома с детьми. Четырех детей Карен, как и планировала, произвела на свет с интервалом в два года. Старшему сейчас было шесть, он родился через восемь дней после наших двойняшек. Когда все четверо начали ходить в школу, она задумалась о том, чтобы вернуться на работу, но дальше слов дело пока не шло.

Средняя сестра, Дженнифер, по-прежнему носившая фамилию Пауэлл, внешне сильнее отличалась от Элисон – ниже ростом, немного смуглее, и лицо полнее. Характером они, однако, были схожи до такой степени, что их, пусть даже с некоторой натяжкой, можно было назвать лучшими друзьями. В семье Дженни играла роль миротворца, могла долго соглашаться с тем, что ей самой казалось неприемлемым, но только до тех пор, пока плотину не прорывало и сдерживаемый ею гнев не выплескивался наружу. Как и моя жена, своей профессией она избрала помощь людям и теперь работала медсестрой в отделении экстренной помощи крупной больницы. Но, в отличие от Элисон, своих детей у нее не было, что заслужило ей титул «классной тети», которая все свои силы и время тратит на племянников и племянниц.

Насколько я понимаю, Карен с детства была целеустремленной, председательствовала или секретарствовала в половине школьных клубов, выступала от имени класса на всех торжественных мероприятиях и вышла в финал Программы национальных стипендий[6]. За ней шла Дженни, которой было плевать, какие достижения она сможет перечислить в резюме, – все свои силы и время она тратила на то, чтобы в каждом новом городе заводить кучу друзей. Младшая Элисон, внимательно изучив опыт сестер, решила быть похожей на Карен, но при этом во всем ее превзойти – она руководила уже всеми школьными клубами, стала победителем Программы национальных стипендий и на выпускном вечере выступила от имени не класса, но уже всей школы.

В определенном смысле за эти годы ничего не изменилось. Элисон по-прежнему Золотой Ребенок – самая красивая и всегда все делает правильно. Дженни – Самая Популярная Девочка в Классе, дружелюбная, веселая, всем нравится, а Карен – Босс, с согласия сестер держит в руках бразды правления.

Все трое обзавелись мужьями, хотя я никогда не понимал, какая все-таки роль нам отводилась в жизни этой семьи. В лучшем случае второстепенная.

Карен вышла замуж за Марка Лоу, спокойного, погруженного в себя человека, программиста. Он, похоже, совсем не возражал, чтобы жена во всем определяла его жизнь. Привычка проводить много времени дома была у него в крови. У него были рыжие волосы – в детстве почти оранжевые – и настолько светлая кожа, что ему приходилось наносить слой солнцезащитного крема, просто чтобы выйти постричь лужайку. Марк до некоторой степени оправдывал стереотипы про задротов-компьютерщиков: он был последним, кого вы позвали бы играть в футбол, но первым, к кому обратились бы, чтобы починить роутер.

Дженнифер была замужем за Джейсоном Бандреном, который работал в отделе продаж крупной компании и представлял собой полную противоположность Марку. Бывший спортсмен, любитель прихвастнуть, громогласный, крупный, он с удовольствием выполнял роль зятя-здоровяка каждый раз, когда Джине требовалось передвинуть или перенести что-нибудь тяжелое. В последнее время он занимался продажей промышленного швейного оборудования муниципалитетам и воинским частям. Не имея своих детей, Бандрен казался вечным подростком, интересуясь в основном автомобилями, футболом и оружием. Кстати, они с Дженни познакомились в тире.

Когда члены семьи расположились в гостиной, Элисон заняла позицию напротив у камина. Все заметили напряженное лицо, и всех удивляла странная срочность этого собрания. Разговоры стихли, все ждали, когда она заговорит.

Элисон изложила основные требования: все, что сейчас будет сказано, должно храниться в строгой тайне; никто из присутствующих не имеет права предпринимать какие-либо действия даже в самых благих целях; все должны следовать принятым нами решениям, их роль сводится единственно к тому, чтобы слушать.

– Это понятно? – спросила она.

Все согласно закивали головами, и тогда она рассказала, что случилось.

Первой расплакалась Джина, вслед за ней Дженни и Карен. Элисон держалась, пока не закончила рассказывать. Тогда Джина, Карен и Дженнифер бросились обнимать ее и утешать. Я видел, что, переложив на их плечи часть бремени, жена почувствовала себя сильнее.

Ответственная Карен, у которой было преимущество в четыре часа, чтобы воспринять новость, первой перестала стенать и перешла к следующему шагу:

– И каков план? Что вы собираетесь предпринять?

Этот вопрос был явно адресован мне.

– Нет у нас никакого плана, Карен. Мы ничего не будем предпринимать, – сказал я, умышленно использовав множественное число. – Будем следовать инструкциям, молчать и надеяться, что все скоро закончится.

– Но ведь ты даже не знаешь, какое дело они хотят держать под контролем, – сказала она.

– Неважно. Когда они свяжутся со мной и сообщат, какое решение их устроит, я его вынесу. У нас нет пространства для маневра.

Какое-то время Карен переваривала мой ответ. Чуть ли не буквально. Я почти видел, как двигаются ее желваки. Члены семьи, все до одного, будто затаили дыхание.

– Эмма попала в беду, и мы не можем просто сидеть и ждать, – наконец сказала она.

– Карен, – резко бросила Элисон, – ты же обещала.

– Хорошо, просто послушай. Я не говорю, что нужно звонить в полицию. Я лишь хотела сказать, – она прощупывала какое-то решение, – мы можем как-то выйти на похитителей? У тебя есть возможность с ними связаться?

– Нет, – ответил я, качая головой, – мои ответные сообщения переадресовывались, а звонок поступил с заблокированного номера.

– В сотовой компании смогут сказать, откуда он поступил. Уж они-то наверняка знают…

– Сказать смогут, но для этого требуется ордер, – ответил я, – а выписать ордер и пользоваться им в обход правоохранительных органов я не могу.

Не желая сдаваться, Карен посмотрела на Марка.

– У тебя есть друзья, которые могут взломать компьютер сотового оператора и достать оттуда информацию?

Марк, похоже, испугался.

– По правде говоря, я занимаюсь совсем другими вещами, – нерешительно ответил он, – то есть… я даже не знаю где…

– Все, проехали. Я просто перебираю вслух возможные варианты, – ответила Карен, – а что, если расспросить Сэма под гипнозом? Я слышала, что хороший специалист может вытащить из памяти человека воспоминания, о существовании которых тот даже не подозревает.

Я умоляюще посмотрел на Элисон.

– Мы расспросили Сэма настолько подробно, насколько это было возможно, – ответила она, – но даже если бы мы могли дать художнику подробное описание похитителей, что нам с этим делать? Мы же не можем пойти на почту и повесить там объявление.

– Ну хорошо, хорошо, я просто набрасываю варианты, – сказала Карен и повернулась ко мне, – нужно просмотреть все дела, которые ты ведешь. Уверена, что если перелопатить их как следует, можно будет сузить поле поиска и понять, о чем идет речь.

– У меня в работе их несколько сотен. И я не вижу возможности…

– Среди них точно есть такие, по которым нужно вынести решение в пользу конкретной стороны.

– Карен, это же федеральный суд, и решение в пользу конкретной стороны нужно выносить по всем нашим делам. Никто не обращается в суд, чтобы проиграть.

– И ты даже не перебрал варианты?

– Нет, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие. – Потому что… хорошо, хотя это практически невозможно, допустим, я все же смогу выявить три-четыре таких дела. Чтобы просто приступить к делу, понадобится как минимум пара месяцев, но давай представим, что мне удалось. И что потом? По очереди подходить к этим шести-восьми истцам и ответчикам, спрашивая: «Это не вы, случайно, решили меня шантажировать?»

– Мне кажется, сарказм здесь неуместен, – ощетинилась Карен.

Тут в разговор вмешалась моя теща:

– Карен, дорогая, ситуация и без того довольно сложная…

– Я знаю, знаю, – ответила она, – не хотите ничего делать, не надо, я настаивать не буду. Я дала слово. Я хочу только сказать, что если бы это была моя дочь, я точно не смогла бы сидеть сложа руки, пустив все на самотек.

Как я и предполагал, властная Карен бросает мне, тряпке, вызов.

Но я не собирался заглатывать наживку – это нам ничего бы не дало.

Вскоре после этого семейные прения подошли к концу и собравшиеся стали расходиться.

Первыми ушли Джейсон и Дженнифер, которой ночью нужно было заступать на смену. Джина дала понять, что хочет выехать до темноты, извинилась и уехала.

Остались только Карен и Марк со своей бандой. Я был рад, что они еще здесь. Сэм сможет поиграть с двоюродными братьями и сестрами. Это его отвлечет.

Решив сосредоточить наши усилия на ужине, мы заказали детям пиццу, после чего Элисон и Карен отправились на кухню приготовить что-нибудь взрослым. Карен настояла на том, чтобы открыть бутылку вина, сломив сопротивление Элисон.

Чувствуя, что сестрам хочется побыть наедине, я пригласил Марка выйти со мной на веранду позади дома. Мой свояк мог быть приятным собеседником, и я хорошо к нему относился. Он был верным мужем, заботливым отцом и человеком проверенным и надежным – из тех, на кого всегда можно положиться в любой ситуации. И я точно предпочитал его мужу Дженни, дурацкому вояке Джейсону.

Когда мы вышли на улицу, сентябрьское солнце на другой стороне дома медленно опускалось за горизонт, разливая свои краски на противоположном берегу реки Йорк. В его лучах рыжие волосы Марка полыхали ярким огнем.

– Итак, – сказал он, опускаясь в кресло, – вопрос, конечно, нелепый, но ты сам вообще как?

Я только покачал головой. Знаю, он руководствовался лучшими побуждениями, но описать словами, как я, было непросто.

– Я имею в виду… даже представить невозможно. Сказать, что это мой худший кошмар, значит ничего не сказать.

По своей натуре Марк был неболтлив. Когда все три сестры вместе с мужьями собирались вместе, он по большей части молчал. Поэтому я понимал, что сейчас ему приходилось делать над собой немалое усилие. Но я был настолько истощен эмоционально, что просто не нашел в себе сил, чтобы ему ответить.

– Знаешь… – начал я. – Ты меня, конечно, прости, но если я буду все время об этом думать, то сойду с ума. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Ну разумеется. Вот черт, извини, я просто…

– Не переживай. Нет, серьезно. Лучше расскажи что-нибудь, чтобы я отвлекся, – сказал я, пытаясь найти нейтральную тему для разговора.

И, не придумав ничего лучше, предложил:

– Расскажи мне о своей работе.

В искреннем стремлении мне помочь Марк пустился рассказывать о том, какие усилия прилагает, чтобы противостоять компьютерным гигантам. В настоящее время он занимался оптимизацией информационных сетей инвестиционной компании «Уиппл Элаенс», и дело свое, надо полагать, делал хорошо. В тонкости я не вникал, но, по его словам, случалось, что трейдеры – в том числе и его босс, Энди Уиппл, – получали возможность заработать на какую-то долю цента больше, если транзакция проводилась на наносекунду быстрее, что приобретало немалое значение, учитывая, что таких транзакций в год могло быть несколько миллионов.

Сначала Марк работал на «Уиппл Элаенс» в Нью-Йорке. Сюда их с Карен привело стечение сразу нескольких обстоятельств. Во-первых, Карен решила сидеть дома с детьми, и им пришлось жить на одну зарплату, что в Нью-Йорке или в пригородах Нью-Йорка было очень непросто, а во-вторых, после смерти Уэйда Пауэлла Карен начала говорить о том, что хочет переехать поближе к овдовевшей матери. Марку удалось убедить начальство, что он может делать свою работу из дома.

Во многих отношениях мы, переезжая сюда пять лет назад, пошли по проторенному ими пути. У нас появились дети, и мы хотели вырастить их «дома» – для ребенка военнослужащего дом всегда определяется последним местом службы отца.

Пока Марк говорил, опустились сумерки. Когда к нам вышли жены, я по их походкам безошибочно определил, что они успели не только прикончить первую бутылку вина, но и откупорить вторую. На голодный желудок этого для них оказалось многовато.

Некоторые эксперты по наркотикам, к которым я иногда отправлял обвиняемых, наверняка назвали бы подобное поведение опасным: злоупотребление алкоголем или наркотиками в попытке уйти от реальности. Но я их не винил. На тот момент реальность ничего другого не заслуживала.

– Ну, как вы тут? – спросила Элисон.

– Да я вот мучаю Скотта рассказами о своей работе, – ответил Марк.

– Ах о работе… – фыркнула Карен, подавшись вперед и расплескав немного вина. – А ты не забыл рассказать, как Гари и Рэнджит при твоем молчаливом согласии присвоили себе лавры за все, что ты сделал?

Карен повернулась ко мне и продолжила:

– Знаешь, как они его зовут? Планктон, вот как. Да-да, планктон, низшее звено пищевой цепи.

– Это же просто шутка, – перебил ее Марк.

Карен не обратила на него внимания.

– Каждый раз, когда Марк что-то делает, эти два козла, окопавшиеся в Нью-Йорке, идут к начальнику, причем не к непосредственному, а к самому главному, и говорят: «Ах да, вы о том деле, которое принесло несколько миллионов долларов? Так это все я». Хотя на самом деле всем занимался Марк. А он всегда молчит.

Марк смущенно прочистил горло.

– Да нет… никого они не обманывают. Там все дело в коде. Они и сами видят, что каждый логин…

– Да господи, ты думаешь, каждый трейдер знает, что такое код? – перебила его Карен. – Хочешь, я тебе скажу, что умеет делать Энди Уиппл? Он умеет делать большие деньги и трахать стриптизерш. Ты тешишь себя иллюзиями, если думаешь, что он хоть о чем-то догадывается.

– Энди намного умнее…

– Тогда почему ты не попросишь прибавку, мы же это обсуждали, – вскипела Карен. – Пусть хоть Скотт тебя научит. Судье ведь по статусу полагается быть напористым, я правильно говорю?

Карен сделала паузу. Элисон кашлянула и бросила на меня умоляющий взгляд: «Пожалуйста, положи этому конец».

Я встал и мягко предложил:

– Пойдемте ужинать.

Глава 14

Монитор с диагональю тридцать четыре дюйма отбрасывал на стену голубоватые отблески.

– Отмотай дальше назад, – произнес старший брат, – я хочу посмотреть, в котором часу приехала эта машина.

Младший согласно кивнул и склонился над клавиатурой ноутбука. Огромный экран был разделен на три части. На одной из них изображение теперь бежало назад. На экране появился автомобиль, потом еще один… и третий.

– Надо было смотреть лучше, – посетовал старший, – а ты все в свои стрелялки рубишься. Мы здесь не для того, чтобы в игры играть.

Младший ничего не ответил. Он был не в настроении выслушивать нотации.

– Стоп, – сказал старший, – давай отсюда.

Младший нажал на кнопку воспроизведения. На экране появилась ферма с опоясывающей дом крытой верандой. Три камеры, передававшие картинку на экран, обеспечивали братьям трехсторонний обзор фасада и боковых стен. Средняя транслировала изображение ста футов лужайки и незаасфальтированной подъездной дорожки, а благодаря боковым просматривались другие прилегающие к дому участки, вплоть до кромки леса.

Объективы камер, закрепленных на деревьях, были такие маленькие, что их не заметила бы даже белка, взлетающая вверх по стволу. На территории дома были спрятаны беспроводные трансмиттеры, передающие изображение в Интернет.

Братья не сводили глаз с трех машин, проехавших по подъездной дорожке с интервалом в двадцать минут. Из первой вышла пожилая дама лет семидесяти. Вслед за ней появились мужчина и женщина средних лет и, последней, семья из шести человек.

– Здесь крути быстрее, – сказал старший брат, – я хочу посмотреть, когда уехали два первых автомобиля.

Младший подчинился. В течение какого-то времени картинка на экране не менялась, если не считать клонившегося к горизонту солнца. Вскоре пара средних лет вышла обратно, а вслед за ними и пожилая дама.

Вернувшись к изображению, передаваемому в режиме реального времени, братья поняли, что семья из шести человек все еще в доме.

– Как думаешь, звонить? – спросил младший.

В ответ старший вышел на кухню, взял телефон, включил громкую связь, набрал номер и стал ждать.

– Надеюсь, это важно, – прозвучал голос, – у меня важная встреча.

– У судьи гости.

– Кто такие?

– Три машины. Всего девять человек. Некоторые уже уехали.

В голосе зазвучало возбуждение:

– Копы?

– Не думаю. По виду все гражданские.

– Отлично. Думаю, мы должны послать им весточку. Дать понять, что это недопустимо.

– Понятное дело. Что вы предлагаете?

– Просто напомни им, каковы ставки.

Глава 15

Когда Элисон вернулась на кухню, я как раз заканчивал мыть посуду. Карен с Марком и детьми уехали. Перед этим жена поднялась наверх уложить Сэма. К тому времени она значительно протрезвела – помогла еда.

– Как он? – спросил я. – Уснул?

– Никак не мог успокоиться, – со вздохом ответила она, обошла кухонный остров и села на стул.

– Что, совсем плохо?

– Да нет, могло бы быть и хуже. Расплакался, что Эмма не может пожелать ему спокойной ночи. Мы немного поговорили о том, как мы напуганы и как нам ее не хватает. Потом я погладила его по спине, и через пять минут он уже спал без задних ног. Набегался, к счастью, с детьми Карен и Марка, очень устал.

– Но ведь их не будет рядом каждый вечер, ты же знаешь, – сказал я.

– Знаю, еще как знаю, – ответила она.

Вытирая полотенцем салатницу, я задал вопрос, который уже давно пытался сформулировать для себя.

– Слушай, учитывая, через что Сэму пришлось пройти… Может, показать его детскому психологу?

– Я тоже об этом думала. Единственное, я не знаю, как это сделать. Он же не сможет рассказать доктору правду. А если лгать, то это вообще теряет всякий смысл.

– Разве тот не обязан хранить врачебную тайну?

– Если ребенку что-то угрожает, то нет. Я узнавала. Они обязаны сообщить в правоохранительные органы.

Салатница была совершенно сухая. Я поставил ее на полку и нахмурился.

– Утром, до того как мы позвонили семье, – сказала Элисон, – я погуглила посттравматическое стрессовое расстройство у детей.

– Нашла что-нибудь?

– Никаких анализов, чтобы поставить точный диагноз, не существует. Я почитала пару сайтов, выяснила, что у каких-то детей он проявляется, а у каких-то нет, причем без видимых закономерностей или причин. Мы просто должны внимательно наблюдать за поведением Сэма, поддерживать его, показывать, что мы его любим, слушать все, что он говорит, и обязательно убедить, что в случившемся его вины нет. Примерно так.

– Иными словами, мы должны убедить его, что все будет хорошо, даже если сами в этом не уверены.

– По сути, да. Кроме того, там сказано, что…

Жена осеклась – деревья за окном кухни вспыхнули в ярком свете фар. Мы все время находились в таком напряжении, что этого было достаточно, чтобы заставить нас замолчать и прислушаться.

– Может, это Джастина? – спросила Элисон.

– Может быть.

Элисон встала и быстро прошла в гостиную, откуда лучше просматривалась лужайка перед домом. Я пошел за ней.

Выглянув в окно, мы увидели машину Джастины, видавшую виды «Тойоту» – она въезжала на свое обычное место рядом с «Хондой Одиссей», в двух шагах от коттеджа, который был хорошо виден из дома.

– Пойду с ней поговорю, – сказала Элисон.

– Не думаю, что это…

Но Элисон уже вышла из комнаты и вскоре оказалась на крыльце. Она выбежала так быстро, что мне не оставалось ничего другого, кроме как броситься за ней вдогонку.

– Подожди минутку, давай сначала все обсудим.

Жена была уже на полпути к коттеджу, гравий отчаянно скрежетал у нее под ногами. Где-то далеко завыла собака, видимо из той стаи, которая бродила обычно по окрестностям.

– Иди к Сэму, – сказала она, немного запыхавшись.

– Он в порядке, – ответил я. – А дом отсюда виден как на ладони. Что ты собираешься делать?

– Я же тебе уже сказала – поговорить с ней.

– Послушай, для этого сейчас не самое подходящее время. Уже одиннадцатый час. Да и потом, ты…

«Выпила», – подумал я, но вслух ничего не сказал.

– Не хочешь, иди домой, – сказала она.

Догнав Элисон, я увидел, что она сжимает в руке парик. Наверное, прихватила его по дороге. Я встал перед ней, загородив собой путь.

– Элисон. Пожалуйста. Не делай этого. Дай мне сказать.

Она наконец остановилась, дав мне возможность продолжить.

– Ты же не можешь вот так запросто войти к ней и заявить: «Знаешь, вчера кто-то похитил наших детей, а у тебя в шкафу я нашла парик. Я думаю, это была ты».

– Но в той машине за детьми приезжала не я.

– Это еще не означает, что за рулем сидела Джастина, – возразил я. – Я не говорю, что знаю, что делать, но давай пока рассуждать логически. Она присматривает за нашими детьми вот уже два года. И заботится о них как о своих собственных. Чтобы ее подозревать, нужно нечто большее, чем просто парик.

– Это все потому, что она красотка и ты хочешь с ней переспать?

Это было настолько не похоже на Элисон, что я, захваченный врасплох, не сразу нашелся с ответом:

– Послушай, Элисон…

– Я прекрасно вижу, как ты смотришь на нее, – сказала она, глядя на меня едва ли не с ненавистью.

– Это неправда! Я никогда не…

– И вижу, как она смотрит на тебя. Как строит тебе глазки. Джастина ищет в мужчинах отца, это за километр видно, а ты… ты просто ее папочка, ее кумир, с которым она…

– Это же смешно.

– Да неужели? Когда только приехала, она поступила на медицинский. А теперь учится на юриста.

– Это нормально – поменять специальность в колледже.

– Она без конца задает тебе юридические вопросы.

– И это значит, что она хочет со мной переспать? Извини, но это…

– Тогда скажи мне прямо, что ты не хочешь заняться с ней сексом!

– Ты это серьезно? – спросил я. – Я не обязан ничего отрицать.

– Потому что я права, и ты это прекрасно знаешь. Просто тебя…

– Ну хорошо: я не хочу с ней спать. Не хочу, потому что люблю свою жену и не собираюсь совращать девушку вдвое моложе меня.

– Тогда зачем ты ее защищаешь?

– Никого я не защищаю. Просто призываю тебя не разбрасываться обвинениями, когда мы…

– Что тебе еще нужно? Видео? Подожди-ка, так ведь и видео есть! – воскликнула Элисон и начала загибать пальцы. – Есть видео. «Хондой», кроме нас, могла воспользоваться только она. А еще у похитителей был акцент.

– Который, исходя из того, что нам рассказал Сэм, может оказаться каким угодно.

– У нас есть все основания подозревать Джастину. Этого было бы достаточно, чтобы выписать ордер на обыск, Ваша Честь. Если бы ты думал головой, а не членом, ты бы все сам понял.

Я хотел было возразить, но потом передумал. С таким же успехом можно было бы говорить с окружавшими меня деревьями. Я никогда не замечал, чтобы Элисон подозревала меня в чем-то относительно Джастины или была настроена к ней враждебно. Мне казалось, что, занимаясь детьми, они всегда были на одной стороне. Иногда, уложив двойняшек, они пили на кухне чай и разговаривали, и Элисон, похоже, заменяла Джастине мать, которая находилась на другом конце света. И до сегодняшнего дня я с уверенностью мог бы сказать, что между ними все замечательно.

Видимо, похищение ребенка пробуждает скрытые эмоции.

– Ну хорошо, пойдем к ней и поговорим. Но не смей упоминать при ней, что детей похитили. Если ей взбредет в голову пойти в полицию…

– Не взбредет. Но не волнуйся, я все равно не скажу.

С этими словами она направилась к коттеджу – слон, решительно шагающий к посудной лавке.

Дойдя до крыльца коттеджа, жена взлетела по цементным ступеням, толкнула хлипкую раму с сеткой для защиты от комаров и постучала тыльной стороной ладони в дверь.

Обычно, когда Джастина не занималась детьми, мы ее не беспокоили, а если ей хотелось побыть с нами – поболтать с Элисон или задать мне юридический вопрос, – звали ее к себе. Но привычки являться без предупреждения у нас не было.

Секунд через десять, с выражением легкого удивления на лице, к нам вышла Джастина.

– Привет, какими судьбами? – спросила она.

Девушка говорила с едва заметным акцентом и после четырех лет пребывания в Штатах – двух в школе-интернате и еще двух в колледже – успешно усвоила все американские разговорные выражения.

Элисон надела на лицо заламинированную улыбку.

– Ничего, мы просто хотим поговорить, – сказала она.

Джастина отошла от двери и открыла ее немного шире, пропуская нас внутрь.

– Конечно, входите.

Свои темные волосы Джастина стянула на затылке в «хвост». На ней была обтягивающая футболка и еще более обтягивающие джинсы, но я тут же отвел взгляд, надеясь, что Элисон ничего не заметила. Вместо этого огляделся по сторонам. Ничего необычного. На столе в столовой кипа учебников. Привычный хаос на диване – несколько разрозненных одеял и подушек. В спальне и на кухне было темно.

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросила Джастина.

– Я подумала, ты сможешь объяснить вот это, – сказала Элисон, протягивая ей парик.

Зажатая в руке жены, копна искусственных белокурых волос выглядела как останки чирлидерши, которую сбила машина. Джастина, не понимая, смотрела на парик.

– Что это? – спросила она.

– Узнаешь? – ответила Элисон вопросом на вопрос.

Я по-прежнему избегал смотреть на Джастину – мне буквально некуда было посмотреть, чтобы не вызвать подозрения, – но краешком глаза все же увидел в ее взгляде, устремленном на меня, призыв о помощи. Отвечать на него я не собирался. У Элисон в тот момент и без того было достаточно забот, чтобы я своими действиями еще и подливал масла в огонь ее опасений по поводу неверности мужа. Я был полон решимости твердо занять ее сторону.

– Нет, – сказала Джастина.

– Он же твой, не так ли?

Я рискнул поднять на девушку глаза. Она была, как и положено, сбита с толку.

– Вы думаете? Это парик, да?

– Да. Когда ты вчера забирала двойняшек, он был на тебе?

– Вчера? – переспросила Джастина. – Постойте-ка, вчера ведь была среда, а в этот день я никогда за ними не езжу, их забирает мистер Сэмпсон.

Она вновь бросила на меня умоляющий взгляд, но мистер Сэмпсон был не дурак. Заступившись за нее в тот момент, я ровным счетом ничего бы не выиграл.

– Джастина, вчера кто-то забрал из школы детей. Ни мистер Сэмпсон, ни я этого не делали. За ними приехала «Хонда Одиссей». Кроме нас, ключи от этой машины есть только у тебя.

– Но я не… – начала она и умолкла.

– Что, у тебя нет ключей?

– Почему нет? Вон они, – сказала девушка, показывая на крючок на стене у двери.

Ключи хранились там, чтобы я или Элисон могли их без труда найти, если бы кому-то из нас понадобилась «Хонда». На связке болтался тяжелый латунный брелок размером с кулак, поэтому бездумно сунуть ее в карман было нельзя – это служило гарантией того, что ключи будут возвращать на крючок на случай, если понадобятся кому-нибудь еще.

– Значит, ты говоришь, что вчера детей не забирала? – спросила Элисон.

– Нет, по средам у меня занятия. А потом, уже сегодня вы прислали мне сообщение и велели за ними не приезжать. Что происходит? С ребятами все в порядке?

– Нет. Ты же знаешь, что не в порядке, – ответила Элисон, и в ее голосе слышалась враждебность.

В конце концов я отважился поднять на Джастину взгляд. На ее лице не отразилось никакого волнения.

– Просто расскажи нам правду, – настаивала Элисон, не сводя с девушки глаз, – о последствиях поговорим потом. Сейчас самое важное – это дети. Тебе заплатили, чтобы ты их забрала? Они угрожали тебе или твоим близким?

– Что вы такое говорите? – произнесла Джастина.

Элисон стояла прямая как палка. Она сделала медленный глубокий вдох, а потом еще медленнее выдохнула.

– Я очень сожалею, – наконец сказала она, – но у меня нет выбора. Ты уволена. Я хочу, чтобы до конца недели ты отсюда съехала.

– Но миссис Сэмпсон, у меня ведь нет другого…

– Ты вполне можешь найти квартиру поближе к колледжу. Вариантов, я думаю, сейчас в избытке. Я не могу допустить, чтобы ты жила в коттедже.

– Ну пожалуйста, я не… – начала было она, но потом переключила внимание на меня.

Это оказалось ошибкой. Отменить вынесенный ей приговор было не в моей власти.

– Мистер Сэмпсон, может, вы…

– Мне очень жаль, Джастина, – перебил я ее, надеясь, что это прозвучало достаточно решительно.

Если бы потом, когда мы потушили свет и легли спать, кто-то измерил рулеткой расстояние между мной и женой, выяснилось бы, что нас разделяет каких-то пару футов. Но казалось, что мы лежим в тысяче миль друг от друга.

Элисон набрала в грудь воздуха, будто собираясь что-то сказать, но промолчала.

А потом все-таки заставила себя произнести:

– Прости, с Джастиной действительно получилось нехорошо.

Я не мог бы с уверенностью сказать, за что она извинялась – что обвинила меня в желании затащить девушку в постель или что вышвырнула ее на улицу, – но не мог не принять искренних извинений и поэтому просто ответил:

– Ничего.

– Знаю, если я не права, я поступила ужасно. Но не могу избавиться от ощущения, что все-таки не ошиблась. И я просто не смогу по-прежнему жить с ней бок о бок, если буду думать, что это она.

– Ничего, – вновь повторил я.

– Когда вся эта история закончится, мы сможем позвать ее обратно.

– Сомневаюсь, что она согласится.

– Думаешь, я не права?

– Сейчас я совсем ничего не понимаю, – признался я.

Она несколько мгновений помолчала и продолжила:

– Завтра, когда она уедет на занятия, я собираюсь взять образцы отпечатков ее пальцев и ДНК.

– Хорошая мысль, – ответил я, подразумевая, что вреда от этого не будет.

Включилась система климат-контроля, впустив в комнату немного холодного воздуха. Я натянул на себя одеяло.

Потом жена сказала:

– Прости, что… что обвинила тебя в желании с ней переспать.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил я.

После чего Элисон перевернулась на бок, быстрым движением преодолев два разделявших нас фута, превратившиеся в тысячу миль, и крепко поцеловала в губы.

– Ты хороший человек, Скотт Сэмпсон. И мне повезло, что я вышла за тебя замуж. Все это сводит меня с ума, но я все равно тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю. Никогда об этом не забывай.

Я просунул ей под шею руку, и она положила голову мне на грудь. Потом прижал ее к себе сильнее, остро осознав потребность в контакте с человеческим существом. Тепло ее тела служило мне напоминанием о том, что в этом деле я не один. За полтора дня это было первое приятное ощущение, и я позволил себе на короткий миг им насладиться.

Потом раздался звонок в дверь.

Тело отреагировало немедленно. Я слегка оттолкнул Элисон, вскочил на ноги, побежал в спальню Эммы, окна которой выходили на площадку перед домом, и выглянул в окно.

Но увидел только мрак. Глаза шарили по лужайке в поисках хотя бы малейшего намека на движение. Но место действия оставалось совершенно неподвижным. Выходя из комнаты, я на пороге столкнулся с Элисон.

– Что там?

– Ничего, – ответил я, прошел мимо нее и зашагал по коридору, – мне, по крайней мере, ничего увидеть не удалось. На всякий случай иди к Сэму в комнату, запри изнутри дверь и не выходи, пока я не скажу.

За моей спиной послышались шаги, удаляющиеся по направлению комнаты Сэма. Я сбежал по лестнице, не тратя времени на то, чтобы внимательнее осмотреть крыльцо из окна гостиной, отодвинул засов, снял цепочку и распахнул дверь.

Я осмотрелся. Все было как обычно – магнолии, двор, подъездная дорожка. Ничто не выдавало человеческого присутствия.

Я опустил глаза. У моих ног стояла еще одна коробка «Хоум Депо», точно такая же, как предыдущая, заклеенная серебристым скотчем. Я оторвал его и раскрыл коробку.

В горле застрял вскрик.

Дно коробки покрывали белокурые кудряшки.

Волосы Эммы.

Рука сама потянулась ко рту. Они обрили ее наголо. Я представил свою бедную, милую девочку с оголенной головой. Им, вероятно, пришлось ее крепко держать. Она наверняка вырывалась, кричала и плакала.

Дрожащей рукой я вытащил белый конверт с запиской с уже знакомыми печатными буквами:

ВЧЕРА У ТЕБЯ В ДОМЕ СОБРАЛОСЬ СЛИШКОМ МНОГО НАРОДУ. БОЛЬШЕ НИКАКИХ ПОСИДЕЛОК. СТРИЧЬ БОЛЬШЕ НЕЧЕГО.

Я подошел к краю крыльца и опять вгляделся во мрак. При желании в лесу между дорогой и домом можно было спрятать тысячу человек. И вряд ли бы кто-то из соседей заинтересовался, почему за нами следят. Я повернулся и вошел обратно в дом.

И только тогда заметил, что не хватает еще одной кормушки.

Глава 16

Каким-то образом в ту ночь я уснул. Организм наконец достиг того предела, когда у человека просто не остается выбора.

Когда я открыл глаза, Элисон уже встала. С первого этажа доносились ароматы завтрака. Кофе. Бекон. И оладьи. В пятницу, за два дня до Блинного Дня.

Собрав в кулак всю свою волю, я, разбитый, совсем не отдохнувший, встал с кровати и потащился к окну. Наш широкий подоконник Элисон превратила в уютный уголок и украсила подушками – на них хотелось облокотиться и смотреть, как катит мимо свои воды река Йорк. Напротив нашего дома, на северном берегу неподалеку от места впадения в Чесапикский залив, ее ширина достигает целой мили. Из окна виден южный берег, но он всегда затянут живописной дымкой. Я всегда очень любил этот вид.

Сейчас он показался мне оскорбительным. Как и солнце, сиявшее в голубом, безоблачном небе. Когда жизнь рушится у тебя на глазах, красота просто недопустима.

Я отошел от окна, направился в ванную и принял душ. Медленно. Потом побрился. По привычке. Оделся. Неуверенно. Мне ничего не хотелось – только лечь на кровать в позе зародыша. Все это время я боролся с апатией.

Третий день кризиса – самое странное время. В первый день человек пребывает в шоке. На второй оценивает обстановку. На третий окружающий мир, кажется, уже должен был рухнуть, но что-то подсказывает, что он все еще вращается, хотим мы того или нет.

Как обычно, первой к этому выводу пришла Элисон. Когда я спустился на кухню, она хлопотала вовсю, домывая посуду.

– Тебе я тоже оставила, – сказала она, кивком показав на плиту, где меня дожидалось завернутое в фольгу блюдо.

– Спасибо, – сказал я, даже на него не взглянув.

– Ешь, – приказала она, – тебе нужны силы.

Она посмотрела на меня и выдавила из себя улыбку. Под ее глазами залегли черные круги. Меня поразила переполнявшая ее энергия. Я поддался унынию, а она проявила себя человеком волевым и решительным. Ради меня. Ради Сэма. Ради Эммы.

Конечно, она всегда была сильной. Я, стоило только копнуть поглубже и снять, слой за слоем, шелуху внешнего лоска и показной силы, состоял из чего-то рыхлого или желеобразного, как арахисовая паста, белый хлеб или мармеладный мишка. А Элисон была стопроцентной клетчаткой.

Я до сих пор помню момент, когда впервые ее увидел. И она, и я тогда учились на втором курсе. С уверенностью молодости она быстро шагала мимо здания студенческого центра, отведя назад свои красивые плечи и отбросив длинные белокурые волосы на спину. В каждом ее движении чувствовалась грация спортсменки, а за ее спиной клонилось к горизонту солнце, рисуя вокруг ее головы нимб, как будто мгновение нашей встречи благословила вся Солнечная система. В голове у меня вспыхнула самая простая мысль: «Ого! Кто это?»

И тогда я совершил такой нехарактерный для меня и, возможно, самый смелый в моей жизни поступок: просто подошел к ней и спросил, что она делает вечером. Потому что больше не мог прожить без нее ни секунды.

Я, кажется, говорил, что сразу заметил ее красоту. Но, если честно, тогда мне еще не открылась даже малая доля ее лучезарного блеска. Иногда мне кажется чудом, что я, двадцатилетний студент, ничего не знающий об окружающем мире, проявил здравый смысл и влюбился в такую замечательную женщину.

– Знаешь, ты удивительный человек, – сказал я, глядя, как она загружает посудомоечную машину.

– Ага, – ответила она, не отвлекаясь на комплимент.

– Нет, правда, – произнес я.

Мне хотелось добавить что-то еще, сказать, как я ей благодарен, как восхищаюсь ее стойкостью и способностью забыть о себе. Рассказать, какими гармоничными мне кажутся наши отношения, как я постоянно думаю о том, что выпало на нашу долю – от лихорадочных первых месяцев, когда мы оба строили карьеру, и украденных у работы выходных непрерывного секса и походов в кино, когда у нас еще не было детей, до изнурительных, долгих дней, когда они только-только родились и мы думали, что этого не переживем. И, конечно, о том, что происходит сейчас. Но мне никак не удавалось найти для этих слов подходящий контекст и распутать клубок мыслей в голове. И потом, Элисон даже не поднимала головы, занятая домашней работой.

– Пойду посмотрю, как там Сэм, – сказал я, – потом вернусь и поем.

– Ага, – пробормотала она мне вслед.

Часть бессонной ночи я провел, размышляя над тем, как наш мальчик справится со стрессом. Волновался, что он станет делать утром без Эммы. Станет ли ждать, когда она его позовет, позабыв, что сегодня ее не будет рядом?

Сэма я обнаружил в гостиной – он устроил масштабные гонки игрушечных машинок, изображая рев двигателей и ведя прямой репортаж с места событий. Медведица Эмма наблюдала, расположившись на подлокотнике дивана.

– Как ты, сынок? – спросил я.

– Нормально, – ответил он.

– Как тебе спалось, хорошо? – задал я следующий вопрос, зная, что нарушение сна является первым признаком посттравматического стресса.

– Ага, – только и сказал он в ответ.

Как и Элисон, Сэм даже не поднял на меня глаза. Некоторое время я смотрел, как он играет. Внешне он выглядел вполне спокойным.

– Я люблю тебя, дружок.

– Я тебя тоже, пап.

Решив, что больше мне ничего не удастся добиться, я вернулся на кухню, взял тарелку, которую оставила для меня Элисон, и сел за стол.

– Я позвонила на работу, – сказала Элисон, протирая кухонную стойку. – Кто-то из нас должен быть с Сэмом, но ты остаться дома не можешь, по понятным причинам. Сказала, что хочу взять отпуск за свой счет, потому что нехорошо без конца звонить и сказываться больной. Пусть пока планируют рабочий процесс без меня.

– Хорошо, – сказал я.

– Еще я позвонила в школу и сообщила им, что дети до сих пор болеют. Таким образом мы хотя бы дотянем до выходных. А в понедельник я скажу, что мы решили перевести их на домашнее обучение. Мне кажется, это единственное решение, которое не возбудит подозрений. Отправлять Сэма в школу одного нельзя.

– Согласен, – сказал я.

– Кроме того, я поискала в интернете, и в Уильямсберге есть лаборатория, которая может сделать анализ отпечатков пальцев и следов ДНК. Если мы заплатим за срочность, они сделают анализ сейчас же и результаты будут готовы уже через три недели. Я собираюсь отвезти им какие-нибудь вещи Джастины, чтобы они взяли образцы и сравнили с теми, что остались на коробке. Саму коробку я отдавать не буду, а только конверт или что-нибудь такое, что не даст сотруднику лаборатории повода задуматься о том, что происходит. Конечно, это может оказаться пустой тратой времени, но так у меня хотя бы есть ощущение, что я не сижу сложа руки.

Она вымученно мне улыбнулась, и в тот момент я вдруг понял, как тяжело ей все это дается. Встать утром, приготовить завтрак, найти лабораторию для анализа ДНК – словом, двигаться дальше, вопреки торнадо, зависшему над нашими головами, – было результатом неимоверных усилий, а не безграничного запаса прочности, данной ей от природы.

– Послушай, а во сколько ты сегодня встала? – спросил я.

– Да ну, – ответила она, махнув рукой, – если честно, я почти не спала. На сайтах, посвященных детскому посттравматическому расстройству, говорится, что ребенок, переживший эмоциональное потрясение, должен как можно быстрее вернуться к привычному образу жизни. Вообще-то, специалисты утверждают, что Сэма лучше вновь отправить в школу, но поскольку в нашем случае это невозможно, мы должны всячески помогать ему приятно проводить время – водить в парки развлечений, кататься с ним на велосипеде и тому подобное. Сегодня хочу отвести его в зоопарк.

В зоопарке в Ньюпорт-Ньюс зверей ровно столько, чтобы ребенок забыл обо всем остальном, а его родители не умирали от усталости к тому времени, как посмотрят всех.

– Прекрасная мысль.

– С нами пойдут Карен и Дженни.

– Отлично, – одобрительно кивнул я.

То, что Карен была домохозяйкой, а у Дженифер чередовались смены в больнице, было очень кстати. Если рядом с Элисон будут взрослые, это пойдет ей на пользу. А Сэму, я был уверен, будет приятно, когда мать и тетки окружат его заботой и вниманием.

– Пойду одеваться, – сказала она, – увидимся вечером.

Элисон подошла ко мне, чмокнула в щеку и пошла наверх.

Жадно поглощая оладьи, я вытащил телефон и начал просматривать электронную почту, накопившуюся со вчерашнего дня, когда я так внезапно ретировался из здания суда.

Пропустив несколько незначительных писем, я наткнулся на одно, которое чуть не выпрыгнуло на меня с экрана. Его прислал Джон Э. Байерс, или Джеб для тех, кому позволялось обращаться к нему фамильярно. Джеб Байерс был главным судьей Апелляционного суда четвертого округа США в Ричмонде. Конечно, никаких начальников над федеральными судьями нет, но если бы таковые были, он мог бы считаться начальником моего начальника.

Насколько я понимаю, Байерс был потомком старого вирджинского рода, в котором каждый, кто не добился показательного успеха – не стал видным чиновником, процветающим бизнесменом или хотя бы директором престижного закрытого учебного заведения, – был достаточно хорошо воспитан для того, чтобы в своем молчаливом позоре превратиться в тихого алкоголика.

Мы с ним несколько раз встречались, но он почти никогда мне не писал.

Темой письма значилось «Разговор». Еще до того, как я его открыл, меня охватило дурное предчувствие.

«Судья Сэмпсон, – говорилось в послании, – нам надо безотлагательно обсудить дело «Соединенные Штаты против Скаврона». Не могли бы Вы сообщить, когда Вам удобно было бы поговорить?» И подпись: «Джеб».

Меня охватило тревожное чувство. У судей не принято обсуждать чужие решения. Даже самые нелепые. Да, Байерс мог собрать консилиум из трех судей и отменить вынесенный мной приговор, но для этого ему не надо было выслушивать мое мнение по данному вопросу.

Для подобного разговора у него могла быть только одна причина – та самая, о которой говорится в Акте о поведении судей и отстранении их от должности, принятом в 1980 году. В соответствии с этим законом, регулирующим вопросы, связанные с неправомерными действиями федерального судьи, все обвинения в должностных правонарушениях проходят через главного судью округа.

Подавляющее большинство подобных жалоб поступают от осужденных преступников, масштабы изобретательности которых превосходило единственно время, которое было в их распоряжении для сочинения подобных сомнительных обвинений, или от адвокатов и прокуроров, возмущенных тем, что решение было принято не в их пользу. Обычно главный судья разбирается с подобными жалобами так быстро, что никто даже не замечает, что они были поданы.

Но когда он чувствует запах дыма, которого не бывает без огня, начинается расследование. Обычно он звонит судье, против которого выдвинуто обвинение, чтобы дать ему шанс самому все объяснить.

Это было неписаным правилом хорошего тона, данью уважения традиции, в соответствии с которой судьи сами следили за порядком в своих рядах.

Это также было первым шагом на пути к отставке.

Глава 17

Все сорок минут, что я ехал до Норфолка, я перебирал в уме варианты разговора с Байерсом.

Ни один из них не заканчивался ничем хорошим. По всем правовым нормам Скаврон должен был надолго поселиться в одном из пенитенциарных заведений США. Его вина не вызывала ни малейших сомнений, особенно после того, как он сам ее признал. Аналогичным образом, ни вес найденных у него наркотиков, ни его богатое уголовное прошлое отнюдь не относились к категории смягчающих обстоятельств. Его собственный адвокат просил дать ему двенадцать лет.

Я раз за разом представлял, как в ответ на просьбу Байерса представить основания для моего решения начинаю бормотать бессвязные оправдания. Что еще сильнее убедит не только его, но и остальных, что причина возможная только одна: меня подкупили.

А как иначе можно объяснить, что судья отпустил на свободу наркодилера, признавшегося в своих преступлениях?

У меня, конечно, был и другой вариант. Сказать ему правду. Но этого я допустить не мог. Чтобы не дать толчок цепочке событий, грозящих привести к катастрофе.

Припарковавшись у Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана – внушительного здания из серого известняка, этого памятника гегемонии федерального права, куда я каждый день приезжал на работу, – я так и не придумал, что мне делать. Прежде чем войти, мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не дать повода заподозрить, что что-то случилось. Я пытался вспомнить, как выглядел раньше, когда никто не мог обвинить меня в нечистоплотности и когда для меня было в порядке вещей, что моя дочь каждый день возвращается домой.

Будучи звездами маленькой вселенной под названием Федеральный суд, мы, судьи, всегда находимся под постоянным, хоть и косвенным наблюдением. Большинство опытных сотрудников здания суда накопили достаточно знаний в правовой сфере, чтобы иметь свою точку зрения по поводу того или иного приговора на уровне второкурсника юридического факультета, поэтому имя тем, кто высказывает свое мнение по поводу мнения судьи, – легион. И когда судья принимает противоречивое решение, все здание начинает гудеть как улей.

Высказать все судье в лицо никто не осмеливается. Коллеги лишь бросают на тебя косые взгляды и перешептываются каждый раз, когда думают, что ты их не слышишь. Все говорят о тебе и никто не говорит с тобой напрямую, превращая федеральную судебную систему в школьную столовую в восьмом классе.

Я надеялся, что в этих слухах есть хотя бы доля сомнения в моей виновности. В суде я со всеми старался вести себя приветливо. Конечно, есть немало судей, считающих подобную деликатность излишней. Они ведут себя как примадонна, свято уверовавшая в то, что ее работа важнее всего остального, и носят на лице маску надменности, словно это такой же непременный атрибут, как и судейская мантия.

Я никогда этого не понимал. В моих глазах все мы – и те, кто подметал полы, и те, кто выносил вердикты, – были в определенном смысле равноценными служащими на фабрике по производству юридических решений. И каждый из нас вносил свой вклад в то, чтобы этот конвейер работал без сбоев.

Более того, мы ничем не отличаемся друг от друга с точки зрения закона. И я всегда считал, что судья должен вести себя соответствующим образом.

Это означает, что людям надо улыбаться и звать их по имени. И знать о них столько же, сколько им известно обо мне.

Например, я могу сказать, что Бен Гарднер, дружелюбный охранник, издревле стоявший на посту у служебного входа, давний фанат футбольной команды Университета Алабамы. А Эктор Руис, темпераментный уборщик, моющий полы, страшно горд тем, что его дочь поступила на юридический. Мне также известно, что Тикка Джонс, работающая в главном секретариате суда, любит выслушивать комплименты по поводу своей прически, потому что у нее уходят часы на то, чтобы заплести или нарастить волосы в местном салоне красоты.

Сыграет ли общение со всеми этими людьми, каким бы поверхностным оно ни было, какую-то роль сейчас? Поддержат ли они меня или, наоборот, исполнятся враждебности, как и все остальные?

Просто войти в дверь и изобразить дружелюбное приветствие показалось мне подвигом. Сказав первое «доброе утро» Бену Гарднеру, я чуть было не развернулся и не пошел домой. Мне казалось, что притворно улыбнуться и бросить пару фраз о полузащитнике алабамской команды значит предать Эмму. Каким-то образом мне все-таки удалось, не подавая вида, миновать пост охраны, подняться на лифте и переступить порог кабинета.

Непосредственных помощников у меня всего пять человек. Сферы деятельности каждого из них замысловатым образом накладываются друг на друга, благодаря чему многие решения принимаются коллективно. Из-за этого настроение в офисе похоже на косяк сельди: множество особей, действующих как единое целое.

Как правило, разногласий между ними не бывало. Я был уверен, что сегодня все пятеро пребывают в возбуждении. Если мне удалось избежать прямого столкновения с фабрикой сплетен, то у них не было другого выхода, кроме как стать эпицентром скептицизма и слухов, циркулирующих в здании суда.

Готовясь переступить порог, я сделал глубокий вдох и придал лицу самое бодрое выражение, на которое был способен. Они должны видеть, что я полностью уверен в себе и до всех этих лживых измышлений мне нет никакого дела.

– Всем привет, доброе утро, – кивать и улыбаться. – Как дела? Все в порядке, спасибо, а у вас? – кивать и улыбаться. – Дайте мне буквально двадцать минут, я должен сделать один звонок.

Войдя в кабинет, я закрыл за собой дверь, поставил на пол кейс, повесил пиджак и снял трубку, делая вид, что кому-то звоню.

После чего упал в кресло и закрыл руками лицо.

А когда, просидев так какое-то время, поднял голову, мой взгляд упал на вставленную в рамку фотографию двойняшек, сделанную в Буш-Гарденз два года назад. Тогда им было по четыре года и они только-только научились самостоятельно производить множество совершенно новых для них операций – одеваться; ходить в туалет не по просьбе папы или мамы; неожиданно произносить полноценные фразы и так далее, – позволяя родителям просто любоваться этими крошечными человеческими существами. Погода в тот день стояла замечательная, мы все были в приподнятом настроении и весь день катались в маленьких поездах, объедались мороженым или веселились на детской площадке парка развлечений «Земля Драконов».

На снимке, стоявшем у меня на столе, Сэм и Эмма кружились на карусели. Я снимал с противоположной стороны, и угол съемки оказался на редкость удачным – Сэм немного опередил Эмму, как в тот день, когда они появились на свет. Их лица выражали чистую, неподдельную радость малышей, переживающих лучшую пору своей детской жизни. Крохотные ладошки крепко сжимали шесты, тоненькие ручки храбро противостояли центробежной силе.

Кудрявые локоны Эммы развевались на ветру, будто тоже охваченные радостным волнением. Сэм широко распахнул глаза и в восторженном вопле открыл рот.

Только в этот момент, внимательнее присмотревшись к Эмме, я заметил то, чего раньше не видел. Она не смотрела вдаль, как Сэм, – ее взгляд был сосредоточен на нем. И ей в первую очередь было радостно потому, что веселился он. Конечно, с близнецами так часто бывает: когда один смеется, другой обязательно к нему присоединится.

Но сейчас все было иначе.

Эмму заперли одну в крошечной комнате, обрили наголо и отняли брата. Рядом с ней не было никого, с кем она могла бы посмеяться, кто мог бы ее утешить. Ее насильно удерживали люди, для которых ее жизнь представляла собой всего лишь козырь в крупной игре.

Эмма была совершенно одна.

Я отвел от снимка глаза и спрятал его в ящик стола, не в состоянии на него больше смотреть. Потом пошел в туалет, побрызгал на лицо холодной водой, вернулся за стол и положил трубку телефона. Пора было возвращаться во внешний мир, даже если у меня не было ни малейшего желания этого делать.

И тут я увидел сообщение. Отправителем значился тот самый 900-й номер, с которого я получал инструкции накануне. В нем говорилось:

Тебе не кажется, что в «Джорнал» сегодня вышла прелюбопытная статья?

Глава 18

Только тогда я вспомнил, что в мой офис звонил корреспондент «Нью-Йорк таймс», а «Уолл стрит джорнал» просил сенатора Франклина предоставить обо мне сведения.

Я бросился к компьютеру, зашел в «Гугл» и набрал в странице поиска: «Судья Скотт Сэмпсон Уолл стрит джорнал». В верхней строке результатов тут же появилась статья под заголовком «Воротилы фармацевтической индустрии не сводят глаз с зала судебных заседаний в Вирджинии».

Статья была посвящена делу о нарушении патентных прав «Пальграфф против АпотеГен». Имя истца, утверждавшего, что его патент используется незаконно – Пальграфф, – мне ни о чем не говорило. Чего нельзя было сказать об ответчике: продукты компании «АпотеГен» стояли в аптечках половины американских семей.

Газета утверждала, что «это дело, которое рассматривает суд Восточного округа Вирджинии, до сих пор не привлекало пристального внимания, однако есть вероятность, что оно станет крупнейшим в истории США судебным разбирательством по обвинению в нарушении прав на изобретение».

«Не привлекало внимания» – это еще мягко сказано. Я даже не помнил, значилось ли оно в списке предстоящих разбирательств. В этом не было ничего необычного. Я редко заостряю внимание на деле до того, как приходит время вынести предварительное решение или изучить доказательную базу, или, по крайней мере, до того, как мои помощники встретятся со сторонами процесса. Насколько я помнил, этого еще не произошло.

Колесики в моей голове завращались с такой головокружительной скоростью – дело о нарушении патента? все это ради патента? – что мне пришлось усилием воли заставить себя успокоиться и прочесть статью. Вскоре я понял, что спор касается следующего поколения статинов, препаратов, снижающих уровень холестерина в крови, которые на сегодняшний день принимают порядка двадцати пяти миллионов американцев, причем число это, по мере того как приближается к старости поколение демографического бума, будет только расти. Статины препятствуют образованию в организме липопротеидов низкой плотности, так называемого «плохого холестерина», и способствуют выработке липопротеидов высокой плотности, «хорошего холестерина».

Будущее статинов немыслимо без вещества, известного как ингибитор PCSK9. Ученые обнаружили, что у несчастливцев с запредельным уровнем холестерина в крови – из категории тех, с кем первый сердечный приступ случается в тридцать-сорок лет, хотя во всем остальном они могут пребывать в прекрасной форме, – очень высокое содержание протеина PCSK9 в организме.

С другой стороны, небольшой процент людей рождается с дефектным геном, отвечающим за выработку PCSK9, в результате чего у них в крови его почти нет. Как следствие, уровень липопротеидов низкой плотности в их организме стремится к нулю и с ними почти не случается сердечных приступов, несмотря на наличие любых факторов риска, от курения до диабета и ожирения.

Вывод был очевиден: избавив организм от PCSK9 или хотя бы снизив его показатели, можно значительно уменьшить количество «плохого холестерина» в крови, тем самым покончив с сердечно-сосудистыми заболеваниями – главной причиной смерти в Америке.

Это открытие запустило в фармацевтической промышленности бешеную гонку. Компании тратили миллионы долларов на исследования и проводили техническое перевооружение производственных мощностей, готовя их к моменту, когда команда исследователей восторженно закричит: «Эврика!»

Первой, по ее собственному утверждению, к финишу пришла «АпотеГен», объявив о создании препарата под названием «Превалия», который сейчас проходил последние клинические испытания. Ожидалось, что через несколько месяцев Управление по контролю качества выдаст по нему положительное заключение.

«Джорнал» называл «Превалию» «вторым пришествием «Липитора», мирового бестселлера среди лекарств, отпускаемых по рецепту, продажи которого составили 125 миллиардов долларов до того, как он потерял патентную защиту. Планировалось, что «Превалия», как и «Липитор», станет фундаментом поддерживающего лечения миллионов американцев, которые будут принимать этот препарат всю свою жизнь. При наличии правильно оформленного патента компания в течение двадцати лет гарантированно могла извлекать из своей законной монополии миллиарды долларов.

«По окончании срока действия патентного права, с появлением дешевых непатентованных препаратов с низкой доходностью, – сообщала газета, – рынок статинов для крупных фармацевтических компаний практически умер. Выпустив «Превалию», «АпотеГен» с помощью одной-единственной маленькой таблетки сможет не только его оживить, но и полностью узурпировать на десять лет или дольше».

Барнаби Робертс, президент компании, полагал, что так оно и будет. «Этот иск не имеет никаких оснований, и мы будем защищать себя всеми доступными нам законными средствами, – сказал он в интервью «Джорнал», – истец живет в мире своих фантазий и просто хочет на нас заработать. Мы не допустим, чтобы измышления одного-единственного человека помешали появлению на рынке препарата, способного спасти огромное количество человеческих жизней».

Мое имя упоминалось только в одном месте, ближе к концу. Следовала справка о моей работе с сенатором Блейком Франклином и, конечно, об Инциденте. Говорилось, что это самое громкое дело за все четыре года моего пребывания в должности судьи.

«Скотт Сэмпсон, – цитировало издание Блейка, – это выдающийся человек, который зарекомендовал себя как беспристрастного судью, и у меня нет никаких сомнений в том, что он вынесет справедливый, законный вердикт».

Я вспомнил свой вчерашний разговор с сенатором. Когда Блейк упомянул о деле, в котором фигурируют «вещества», я подумал, он имеет в виду Скаврона, в то время как сам он был уверен, что мы говорим о компании «АпотеГен».

Его уверенность была небезосновательной. Если бы я, следуя совету Карен, занялся систематическим изучением планируемых к рассмотрению дел, пытаясь понять, по какому из них меня шантажируют, то лучшей кандидатуры было бы просто не найти.

Дочитав до конца статью в «Джорнал», я зашел на сайт страх-и-риск. com, корреспондент которого тоже звонил и интересовался мной. Если верить Джереми, этот ресурс специализировался на сплетнях и пересудах в лучших традициях желтой прессы.

Вскоре я сам в этом убедился, и не только в этом. Стив Полайти озаглавил свою статью так: «Патогенный “АпотеГен”: на судью, ведущего крупное дело о нарушении патентного законодательства, заявление истца произвело неизгладимое впечатление».

Мне как будто дали пощечину. Произвело неизгладимое впечатление? Чушь какая-то! Еще несколько минут назад я понятия не имел, что истец обратился в суд с заявлением.

Чуть ниже я узнал, что «по заявлению источника, близкого к Скотту Сэмпсону, судья готов вынести вердикт в пользу Пальграффа и, считая победу истца практически гарантированной, предлагает владельцам “АпотеГен” уладить спор в досудебном порядке».

«Источником» этого заявления могла быть только способность Полайти к художественному вымыслу. Каких-то пять минут назад я даже не слышал о Пальграффе, не говоря уже о том, чтобы выносить в его пользу решения.

В груди разливался жар. Не сводя глаз с монитора компьютера, я сквозь зубы выругался. Теперь ко мне будут присматриваться еще внимательнее, полагая, что в моем офисе завелся «крот», получающий от меня сведения, делиться которыми нельзя было ни с кем. И это в тот момент, когда я и так нахожусь под наблюдением в связи с делом Скаврона.

Дальше – хуже. В конце поста было обновление, или, согласно Стиву Полайти, «НОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ!!!»:

«Акции “АпотеГен” на фоне этих новостей ушли в крутое пике. Если в начале дня торговались по 92 доллара 72 цента, то сейчас котировки упали на 6 долларов 44 цента, то есть на семь процентов от первоначальной стоимости, дети мои! Хвала тем, кто сыграл на понижение!»

Полайти не потрудился объяснить, как это работает. На фондовом рынке ключевую роль всегда играют ожидания. Стоимость ценных бумаг «АпотеГен» зависела от потенциального успеха «Превалии». А теперь аналитики забеспокоились, что придется делиться. Меня охватила ярость при мысли о том, что из-за выдуманных историй Полайти люди в реальном мире зарабатывали и теряли настоящие деньги.

Я был так зол, что меня выставили в дурном свете – и одновременно понимал свое бессилие, потому что не мог ничего сделать, не привлекая лишнего внимания к себе и к этому блогу, специализирующемуся на продаже дерьма, – что даже треснул кулаком по кнопке выключения монитора, как будто пытаясь дотянуться до рожи Полайти.

Потом пару минут сидел не шелохнувшись и испытывая к этому человеку жгучую ненависть. После чего выдохнул и вновь включил монитор. Моей дочери вряд ли поможет, если я буду сидеть и злиться на блог.

Надо было прочесть еще одну статью в издании, куда более влиятельном и заметном. Я опять зашел в «Гугл» и набрал в строке поиска «Судья Скотт Сэмпсон Нью-Йорк таймс».

Если «Джорнал» сосредоточился на финансовой стороне дела «Пальграфф против Апотеген», то «Таймс» больше интересовал человеческий фактор – статья называлась «Современные Давид и Голиаф».

О Голиафе я уже все знал. Давидом был Денни Пальграфф, химик-фрилансер из небольшого городка в Центральной Пенсильвании. Он ездил на стареньком универсале, который благодаря его стараниям работал на использованном растительном масле – его Денни собирал по окрестным ресторанам. В тринадцать лет этот необыкновенно одаренный человек оформил свой первый патент, в семнадцать окончил колледж, а в двадцать один получил ученую степень.

Раньше Пальграфф занимался исследованиями и разработками для ряда фармацевтических компаний, но его ограничивала и раздражала корпоративная иерархия. В конце концов он отправился в свободное плавание, оборудовав дома лабораторию, чтобы воплощать в жизнь свои революционные идеи, не опасаясь вмешательства боссов. В преддверии крупного открытия он мог работать по тридцать часов в сутки.

Все, что ему удавалось открыть, Пальграфф сразу же патентовал, а потом предлагал компаниям воспользоваться результатами своих исследований при создании и выпуске лекарств.

До недавнего времени самой успешной его разработкой был фермент, который использовался для производства гипоаллергенного детского питания. Но два года назад это выгодное предприятие приказало долго жить. Компания, купившая патент, перешла на другой фермент.

Раздумывая, где бы еще сорвать джекпот, Дэнни вдруг понял, что сидит на золотой жиле. Шесть лет назад он без определенной цели ставил эксперименты с протеином PCSK9. Предполагая, что это вещество может сыграть существенную роль в лечении диабета, он на скорую руку состряпал ингибитор и быстро его запатентовал. Но потом, когда гипотеза о связи PCSK9 с диабетом не нашла подтверждения, забыл о нем и вспомнил лишь пару лет назад, когда узнал из газет, что фармацевтические гиганты устроили гонку с препятствиями.

Он мог бы вступить в игру и сразу же объявить себя победителем, но понимал, что с точки зрения рынка его ингибитор нежизнеспособен. Он понятия не имел, как поставить производство лекарства на поток, к тому же его препарат нужно было впрыскивать прямо в кровь. Все, что у него было, это патент, подтверждающий его первенство в создании ингибитора PCSK9, поэтому он затаился в засаде, готовый подать в суд на первую же компанию, которая разработает собственный ингибитор и начнет клинические испытания.

С точки зрения патентного права совершенно не важно, как человек намерен использовать свое изобретение. Если вы придумали сачок для бабочек, а кто-то с его помощью ловит рыбу, патентное право все равно принадлежит вам. Когда «АпотеГен» приступила к третьей фазе клинических испытаний – масштабному тестированию препарата, после которого Управление по контролю за пищевыми продуктами и медикаментами выдает сертификат, – Пальграфф обратился с иском в суд.

Дочитав статью до середины, я увидел фотографию химика, который глядел куда-то вдаль сквозь стекла круглых, в стиле Джона Леннона, очков. Седые волосы были на затылке стянуты в хвост, под длинной, до середины груди, бородой выступал живот.

Пальграфф не давал интервью. Единственный приведенный в ней комментарий принадлежал его адвокату Роланду Хемансу, партнеру юридической компании «Крэнстон и Хеманс» в Чесапике. В этой конторе работало порядка пятидесяти человек, она специализировалась на патентном праве и вела большинство дел в этой области, потому что умела решать все вопросы быстро, что истцы по таким делам обычно ценят.

«Мы очень рады, что открытие мистера Пальграффа может помочь миллионам человек избежать пагубных последствий сердечно-сосудистых заболеваний, – сказал Хеманс, – однако “АпотеГен” хочет вывести этот препарат на рынок, игнорируя то обстоятельство, что первым его открыл мой клиент».

У президента «АпотеГен» «Таймс» интервью тоже не брала, ограничившись лишь шаблонным комментарием его пресс-секретаря: «“АпотеГен” категорически отрицает любые нарушения патентного права и планирует всеми силами защищать себя от подобных ложных обвинений. Мирного соглашения не будет».

Статья завершалась этой цитатой, и я смотрел на нее, прокручивая эти слова у себя в голове.

Мирного соглашения не будет.

Вот зачем потребовалась крайняя мера – похищение детей. Они знали, что это единственный способ обеспечить нужный результат.

Осознание чудовищности ситуации, в которой я оказался, нахлынуло на меня, как штормовая волна. Это было очень громкое дело, на кону стояли миллиарды долларов, не говоря уже о будущем сердечно-сосудистых заболеваний. И с личной, и с профессиональной точки зрения оно могло считаться самым значимым за всю мою судебную практику.

За каждой стадией процесса будет пристально следить великое множество средств массовой информации, от специализированных сайтов до крупнейших телеканалов. За его ходом будет внимательно наблюдать не только страна, но и весь мир.

И вся эта огромная аудитория будет ждать от меня беспристрастных, трезвых решений, видеть во мне облаченный в мантию символ власти, Его Честь судью, твердой рукой сжимающего штурвал правосудия.

Между тем как я ровным счетом ничего не решал. Похитители уже доказали свою власть над каждым моим решением – я не мог даже волосы расчесать на другой пробор. Если они прикажут явиться на заседание голым, мне придется подчиниться. Я был куклой, которую дергают за ниточки невидимые руки.

Не отреагируй я должным образом на малейшее движение этих рук, и это будет стоить жизни моей дочери.

На какое-то время меня парализовал масштаб происходящего – я был в ужасе от необходимости что-то предпринимать, – и я неподвижно замер в кресле, обхватив себя руками. Я даже не был уверен, что смогу встать, – у меня дрожали ноги.

Я попытался медитировать, как много лет назад меня учили на занятиях йогой, но попытка сосредоточить внимание на дыхании только вызвала тошноту, а голова, вместо того чтобы освободиться от мыслей, по-прежнему напоминала оживленный перекресток в час пик и была безнадежно забита самыми разными мыслями, протискивающимися одновременно в противоположных направлениях.

Если бы я в тот момент поддался чувствам и начал думать об Эмме – которой, несмотря на все мои беды, было в десять раз хуже, – то, боюсь, вообще утратил бы способность к активным действиям.

Вместо этого я сосредоточился на Элисон.

Вспомнил, как она набрасывалась на чурки, каждым ударом топора приближая себя к очистительному потрясению. Подумал, какой сильной она проявила себя сегодня утром, как старалась ради нашей семьи и как не желала сдаваться. Ее терзали те же сомнения и страхи, что и меня, но она все же сумела найти в себе силы, чтобы двигаться дальше.

Взгляд упал на другую фотографию у меня на столе. Любимый снимок моей жены, сделанный в день нашей свадьбы. Элисон не позировала с букетом, как сотни других невест, а сидела перед зеркалом, приводя себя в порядок. Снимали со спины, но с ней в этот момент кто-то поздоровался или окликнул, и она повернула голову. Камера запечатлела половину ее лица. Вторая отражалась в зеркале. На обеих половинах, хоть и снятых под разными ракурсами, светилась удивительная надежда и вера в лучшее. В день свадьбы, первый в ее новой жизни, будущее выглядело чудесным, безграничным.

Женщина на этой фотографии могла добиться чего угодно. Конечно, сможет и мужчина, которого она выбрала себе в мужья.

Заставив себя вернуться к компьютеру, я закрыл браузер и запустил систему управления судопроизводством в надежде обнаружить что-нибудь такое, чего о деле «Пальграфф против АпотеГен» не сообщили две газеты и один безответственный блогер.

Досудебная встреча, предусмотренная Статьей 16B Федеральных правил гражданского судопроизводства, была назначена на понедельник. Эта новость меня порадовала – дело уже продвинулось дальше, чем я думал.

Встрече предшествовало несколько других процедур, но ни одна из них не относилась к моей компетенции, чем и объяснялся тот факт, что это дело прошло мимо моего внимания. Итак, Пальграфф подал иск. «АпотеГен» дал на него официальный ответ, и представители сторон, руководствуясь положениями Статьи 26F, назначили дату двусторонних переговоров, не предусматривающих участия судебных органов. На подобных встречах обычно обсуждаются пункты, по которым есть разногласия (как правило, все) и те, по которым можно достичь консенсуса (таких, как правило, нет). Стороны также договариваются о том, какими сведениями будут делиться друг с другом в ходе процесса: какие документы представлять суду, кто будет давать показания и так далее.

Потом наступает очередь Статьи 16B, в соответствии с которой определяется график проведения судебных заседаний. Как правило, я предоставляю этим заниматься Джереми Фриланду и Джин Энн Сэнфорд. Даже с учетом спешки крупное патентное дело может растянуться на год.

Мысль о том, что Эммы все это время не будет рядом, была невыносима.

Я прокручивал вниз иск, затем ответ, а руки будто налились свинцом. Я уже знал, в какую сторону двигается дело. Прецедентом для таких патентных тяжб было так называемое «дело Маркмена».

Термин появился после того, как в середине 1990-х годов Верховный суд вынес решение по делу «Маркмен против “Уэствью Инструментс”», определившее подход к патентным тяжбам вообще. Судьи рассматривали вопрос о том, являются ли патентные споры юридической или фактической проблемой. Это существенное различие, потому что в рамках американской правовой системы решение о факте преступления (на самом ли деле подсудимый убил жертву?) выносит жюри присяжных, в то время как юридические вопросы (законно ли вообще кого-то убивать?) решают судьи.

Рассмотрев «дело Маркмена», Верховный суд решил, что патент представляет собой закон, гарантирующий изобретателю право на исключительную продажу своих разработок в течение определенного периода времени. На основании этого судья должен решить, что конкретно подпадает (или не подпадает) под действие патентного свидетельства. При этом каждая сторона процесса пытается склонить судью к вынесению определенной формулы изобретения, по сути навязывая ему свое видение ситуации.

Решение судьи, известное как «приговор Маркмена», определяет весь дальнейший ход дела, то есть по сути его завершает. Если решение принимается в пользу истца, стороны должны пойти на мировую, потому что ни один здравомыслящий адвокат не позволит своему подзащитному пойти в суд, если в сложившихся обстоятельствах тот не просто проиграет, но будет наголову разгромлен.

Если определение Маркмена больше благоприятствует ответчику, истец нередко просто отказывается от своих претензий, понимая, что ему предстоит исключительно затратный процесс, в ходе которого он, скорее всего, потерпит поражение.

То, что определение Маркмена по этому делу планировалось на ранней стадии процесса, до первого судебного заседания, было для нас с Эммой хорошей новостью.

В общих чертах я теперь ясно представлял, как будет проходить разбирательство. И истец, и ответчик были убеждены в своей правоте. И тот и другой считали, что на их стороне весомые аргументы, и страстно желали, чтобы решение было принято в их пользу. Кто-то из них ради этого пошел на крайние меры.

Вот только кто?

Сам собой напрашивался вывод, что в роли злодея выступает крупная алчная фармацевтическая компания. В таких огромных корпорациях, как «АпотеГен», было немало людей, начиная с президента вниз по иерархической лестнице, для которых жесткой необходимостью было обеспечить беспрепятственный выход на рынок нового важного препарата.

Я вновь обреченно повернулся к компьютеру. Понадобилась пара ключевых слов, чтобы найти в «Википедии» статью о Барнаби Робертсе. Англичанин по происхождению, глава компании «АпотеГен» получил свои степени в Оксфорде и Кембридже. На фотографии он выглядел эдаким дедулей с волосами хоть и седыми, но по-прежнему подстриженными как у британского школьника, которым он когда-то был. Корпорацию он возглавлял вот уже двадцать лет и из всех президентов пятисот крупнейших компаний Америки продержался на своем месте дольше всех.

На похитителя Робертс не походил. Но он не сохранял бы так долго свое положение, если бы не воплощал в себе качества сильного, решительного лидера, способного предвидеть трудности и действовать на опережение.

Я представил, как после обвала на бирже крупнейшие акционеры компании бросились в панике звонить ему и требовать ответа: «Что же вы собираетесь предпринять, мистер Робертс?» А он их успокаивал: «Не беспокойтесь, у меня все под контролем».

А потом связался с каким-нибудь верным помощником и организовал похищение моих детей – просто чтобы убедиться, что все пройдет по плану.

Что касается Денни Пальграффа, бородатого ученого, заправляющего свой старый универсал растительным маслом, то представить его в роли злоумышленника было куда труднее.

А может, это не он, а его адвокат? Не знаю. По правде говоря, я не склонен верить в распространенный миф о продажности адвокатов – в зале суда я встречал немало юристов, которые были очень порядочными людьми. Но все-таки нет оснований сомневаться, что такой типаж существует. Треть многомиллиардного состояния, в случае успешного исхода дела ожидавшая адвоката истца, соблазнит кого угодно.

С Роландом Хемансом я знаком не был, он не участвовал ни в одном из разбирательств в моем суде, поэтому я снова обратился к Интернету. В «Википедии» статьи о нем не было, но я нашел профиль с двумя фотографиями на сайте юридического еженедельника «Вирджиния Лойерз уикли».

На одном из снимков он стоял в дверном проеме своей юридической конторы. Настоящий гигант, не меньше шести футов и восьми дюймов ростом. Темная кожа, кустистые черные брови и огромная лысая голова. Закатанные рукава рубашки обнажали мускулистые предплечья. Типичный альфа-самец, смотревший в камеру, как на очередной объект доминирования.

На второй фотографии он обнимал жену, настолько же пышную, насколько сам он был плотный.

Если верить статье, в восьмидесятых годах он играл в баскетбол за Университет Вирджинии, получил даже приглашение от одного профессионального европейского клуба, но отклонил его ради учебы на юридическом факультете, а свою страсть к спорту обратил на гольф и однажды даже участвовал в отборочных соревнованиях Открытого чемпионата США.

На правовом поприще Хеманс специализировался на патентном праве и заработал репутацию на запутанных технических делах, переводя их на язык, доступный пониманию присяжных и судей.

«Когда я играл в баскетбол, – цитировал его журнал, – мне везло, у меня были прекрасные тренеры. Настоящие педагоги. Они объясняли свои методы доступным языком, так что игроки, сами того не замечая, встраивались в их систему. Суд – тот же матч. Я готовлю судью к тому, чтобы он сам стал частью моего метода».

В статье были сведения и о его личной жизни. Помимо жены у него было двое детей-подростков, он жил в Ньюпорт-Ньюс, отпуск проводил на охоте или рыбалке. В значительной степени статья состояла из описания его юридических побед. Несколько лет назад Ассоциация юристов-афроамериканцев Вирджинии назвала его Адвокатом года.

Но во всем этом было что-то не то. Статья была исключительно хвалебная, но я чувствовал, что Роланд Хеманс жаждет большего: в колледже он играл в баскетбол, но для НБА был недостаточно хорош; в местном гольф-клубе мог побить кого угодно, но профессионалы без особых усилий клали его на обе лопатки; и даже его бесспорные успехи в юридической деятельности, кажется, все еще «недотягивали».

Сейчас он был в шаге от оглушительной победы, которая навсегда закрепила бы за ним место в высшей лиге.

Пошел бы такой человек на все ради успеха?

О да.

Еще как.

Да, к Барнаби Робертсу придется присмотреться повнимательнее. Но что-то подсказывало, что мне нужен не он, а Роланд Хеманс.

Глава 19

Я уже собрался было навести о нем более подробные справки, но в этот момент из приемной позвонила Джоан Смит.

– Да, миссис Смит.

– Мистер Сэмпсон, прошу прощения за беспокойство, но у меня звонок из Ричмонда, офис судьи Байерса. Он спрашивает, можете ли вы сейчас с ним поговорить.

Меня охватила тревога. Я так и не придумал ничего путного, чтобы объяснить главному судье округа свое странное решение.

Но заставлять его ждать тоже больше не мог. Он прислал мне электронное письмо. И, не получив ответа, позвонил. Он не оступится. Я бы, наверное, тоже проявил настойчивость, если бы полагал, что один из судей в моем округе берет взятки.

Вновь нахлынула слабость, на этот раз не только в ногах, но и во всем теле. Даже телефонная трубка казалась мне непомерно тяжелой.

– Мистер Сэмпсон, вы меня слышите?

– Да. Да, конечно, – сказал я. – Соедините меня с ним.

– Хорошо. Не кладите трубку, пожалуйста.

Миссис Смит переключилась на другую линию, и я застыл в ожидании разговора с Байерсом. Все мои сведения об этом человеке ограничивались слухами и информацией из «Гугла». Раньше он работал в должности федерального прокурора, а теперь прославился как судья судей, яростно отстаивая независимость и священную неприкосновенность судебной власти.

Был широко известен случай, когда Байерс, яростный противник минимальных сроков наказания, обвинил подкомитет Конгресса в том, что они превратили судей в «автоматы по штамповке приговоров». Этот умный и прямолинейный человек пользовался уважением на всех ступенях федеральной правовой системы.

– Здравствуйте, мистер Сэмпсон. Спасибо, что ответили на мой звонок, – произнес он с акцентом, с которым мог говорить только настоящий вирджинский джентльмен.

– Рад вас слышать, мистер Байерс, – ответил я, стараясь, чтобы голос не выдал моего состояния и создал иллюзию спокойной уверенности, – чем могу быть полезен?

– Вчера вечером я отправил вам письмо. Не уверен, что у вас была возможность его прочесть…

– Нет, нет, я видел письмо. И как раз собирался вам звонить.

– Спасибо. Я полагаю, что вы могли бы… – начал он, но тут же сменил тон. – Так, хорошо. Мне ли не знать, что судья при вынесении решений зачастую руководствуется мотивами, неочевидными широкой публике и всем тем, кто… не посвящен в то, во что посвящают нас. Поэтому я попрошу вас просто озвучить для меня умозаключения по делу Скаврона.

Святой человек. Уважение Байерса к праву судьи принимать независимые решения было так велико, что он даже сейчас не мог заставить себя бросить вызов моей автономности.

– Разумеется, – ответил я, – но могу я спросить, почему вы интересуетесь этим делом?

Это были слова человека, который занял оборонительную позицию, и так оно и было.

– Да, да, конечно. Я… К нам поступило заявление об обжаловании приговора от отца… отец того…

– Томас Берд, – подсказал я. Его речь трудно было забыть.

– Да, Томас Берд. Дело в том, что у него, очевидно, хорошие связи в Академии Норфолка. Он входит в совет попечителей и все такое прочее. А его сын…

– Дилан.

– Да-да, Дилан. Так вот, парень в академии был фигурой популярной, много с кем дружил, в том числе с сыном Майкла Джейкобса.

Я чуть не выронил трубку. О Майкле Джейкобсе – республиканце, представлявшем Второй округ Вирджинии в Конгрессе Соединенных Штатов, – мне можно было не рассказывать. Этот человек был из резких, склочных, незнакомых со словом «компромисс» вояк, заполонивших палату представителей. Джейкобс, уроженец Среднего Запада, бывший сержант морской пехоты, по окончании службы неплохо заработал на сети автомоек. Он поддерживал любые оборонные инициативы и выступал в защиту ветеранов, что играло немаловажную роль в высококонкурентном округе, где значительную часть электората составляли бывшие военные. Чтобы завершить образ «нормального мужика», он брил голову, а на предвыборные мероприятия приезжал на «Харлее».

– Ребята знали друг друга с детства, играли в одной бейсбольной команде, – продолжал Байерс. – Их родители тоже близко знакомы, поэтому не будет преувеличением сказать, что вынесенный вами приговор крепко разозлил мистера Берда. Он позвонил конгрессмену Джейкобсу, а тот сразу же связался со своим близким другом конгрессменом Кизи.

Мне казалось, что с каждой секундой я уменьшаюсь в размерах. Нил Кизи, тоже республиканец, руководил юридическим комитетом Палаты представителей США. Конституция предусматривает целый ряд мер по контролю за судебной властью. И одна из самых действенных из них находилась в руках Кизи. Все рекомендации Американской судебной ассоциации по отставке судей проходили через него.

– А Кизи уже перезвонил мне, убедиться, что это дело не пройдет мимо моего внимания, – сказал Байерс, – при этом я, конечно, не хочу, чтобы вы или кто-то еще решил, будто политика здесь может повлиять на судебный процесс или мои суждения.

– Нет, конечно нет, – произнес я, хотя мы оба прекрасно знали, что это неправда.

– К тому же я хочу подчеркнуть: пока это лишь предварительная беседа, – добавил он тоном, которым люди обычно дают понять, что за предварительными мерами вскоре последуют более серьезные. – Впрочем, это не отменяет того факта, что здесь на первый взгляд есть… Словом, прошу прощения, но, думаю, потребуются ваши разъяснения, чтобы все могли понять, что вчера произошло. Я надеялся, что вы поделитесь со мной вашей точкой зрения.

– Несомненно, – сказал я, пытаясь переварить полученную информацию.

Джейкобс и Кизи были могущественными врагами, а заступничество Байерса могло стать для меня первой линией защиты. В соответствии с тем же самым Актом о поведении судей и отстранении их от должности только главный судья решает, давать ли ход жалобе, созвав для этого специальную комиссию по расследованию – эдакий трибунал испанской Инквизиции, состоящий из нескольких судей. Комиссия выдает свою рекомендацию Американской судебной ассоциации, тоже состоящей из судей, а та голосованием решает, передавать ли ее в Конгресс.

А еще главный судья может отклонить жалобу, и только такой исход мог меня спасти. Для этого надо было придумать историю, которая задела бы в его душе как можно больше струн.

– Я признаю, что принял довольно необычное решение, – сказал я, с самого начала пытаясь убедить Байерса в том, что не утратил контакта с реальностью, – и не намерен превращать подобную практику в привычку. Раньше я никогда… На моей памяти еще не было случая, когда я так сильно отошел бы от рекомендуемых законом норм. Поэтому меня не удивляет такое пристальное внимание к этому делу. Кроме того… Послушайте, Джеб, сколько лет вы уже на этом поприще?

Внезапно назвать его по имени было несколько фамильярно, но я должен был напомнить ему, что мы друг другу не чужие. Что мы коллеги.

– Думаю, что в октябре будет двадцать два.

– А за эти двадцать два года вас когда-нибудь охватывало посреди слушания предчувствие? Интуитивное чувство по поводу кого-то или чего-то?

– Конечно.

– В таком случае вы должны понять, что со мной вчера произошло. Я знаю, со стороны может показаться, что это лишено всякого смысла. Но мне лишь… Глядя на подсудимого, – я умышленно не назвал его по имени, чтобы меня нельзя было заподозрить в чрезмерной заинтересованности в исходе дела, – я был тронут его… искренностью. Он сказал нечто такое, что…

Я осекся на полуслове, вдруг подумав, что Байерс мог открыть стенограмму заседания и увидеть, насколько неубедительными были ораторские способности Скаврона.

– Дело даже не в самих его словах, а в том, как он их произнес, – продолжал я, – это… Мне трудно объяснить. В этом человеке, Джеб, есть неподдельная искренность, и я подумал, что если бы у него был шанс все исправить…

Это звучало неуклюжей отговоркой даже для меня самого. Я чувствовал, что нужно срочно спасать положение.

– Да, я понимаю, что ему уже не раз представлялся шанс. Но что-то в нем напомнило мне о… Одним словом, он напомнил мне случай из прошлого, когда человеку был дан второй шанс и он им воспользовался.

– Кто это был? – спросил Байерс.

– Это не имеет значения.

– Как раз сейчас, как мне кажется, имеет. Вы говорите о том, чего люди обычно не видят в нашей работе. О том, что зачастую обстоятельства, не имеющие к нам прямого отношения, вдруг приобретают в наших глазах сугубо личный характер.

Байерса явно зацепили мои слова. Я чувствовал, как он склонился над телефоном. Это был мой шанс надавить посильнее. Никому не понять, какой тяжелой порой бывает наша работа, Джеб. Мы, судьи, тоже люди, а не автоматы по штамповке приговоров.

– Хорошо. Много лет назад, когда я, еще до покушения, входил в команду сенатора Франклина, у меня на попечении был один молодой человек, – начал я, стараясь выжать хоть какую-то пользу из моего трагического прошлого, о котором Байерс, конечно, знал. – Сенатор призывал нас принимать активное участие в общественной жизни его избирательного округа, и я был волонтером в местном подростковом клубе. Мне поручили стать ментором одного молодого человека…

– Как его звали? – спросил Байерс.

Голова моментально опустела. Я открыл лежавшую на углу стола папку – это была коллективная жалоба. Первым в списке истцов значился «Эктон, Кит».

– Кит, – сказал я.

Вторым был «Блументаль, Родни».

– Кит Блум, – добавил я, – он был… прекрасный спортсмен, играл в футбол, но вырос в одном из тех районов, где судьба слишком часто бросает молодым людям вызов. Кит впутался в какое-то дело и попал в полицию. Поскольку ему к тому времени уже исполнилось восемнадцать, под категорию малолетних преступников он больше не подпадал. Мы много говорили о том, что с ним произошло, и он понимал, насколько все это было серьезно. Мне удалось убедить Кита искренне поговорить с судьей, который должен был вынести ему приговор. Я думаю, всем было ясно, что этот случай определял, по какому пути пойдет вся дальнейшая жизнь Кита. И судья… судья его пожалел, хотя это и противоречило всем нормам закона. В итоге парень поступил в колледж и, как член футбольной команды, получил стипендию. Теперь преподает математику в школе и тренирует футбольную команду, наставляя на путь истинный таких же трудных подростков, каким когда-то был сам. Одним словом, приносит много пользы. И я гарантирую, что если бы он тогда сел в тюрьму…

– То приобрел бы там навыки, каких не дают в колледже, – перебил меня Байерс.

– Совершенно верно. Понимаете, тот судья увидел перед собой не просто очередного проблемного черного подростка, а человека с огромным потенциалом. И Кит в конце концов оправдал оказанное ему доверие. Мне кажется… что я нечасто вижу на скамье подсудимых таких, как Кит Блум. Но вчерашний подсудимый мне его чем-то напомнил. На суд пришла вся его семья. До ареста у него была постоянная работа. Мне показалось, что если я дам ему шанс, он оправдает оказанное ему доверие точно так же, как его когда-то оправдал Кит.

– Иными словами, вы хотите сказать, что приняли решение в согласии с совестью?

– Совершенно верно. Я бы назвал этот вердикт в высшей степени личным.

Моя история Байерса явно тронула, струны были задеты. Он выразил свое одобрение, и я убедился, что в ближайшие дни никаких действий против меня предприниматься не будет.

Мы закончили разговор, обменявшись формулами вежливости, и, повесив трубку, я задумался над тем, какую цепь событий я только что запустил.

Вполне возможно, что главный судья округа, отныне убежденный, что я руководствовался самыми благими намерениями, будет держать удар до тех пор, пока Майкл Джейкобс и Нил Кизи не устанут от этой возни и не найдут себе другого мальчика для битья. Если мои надежды оправдаются, я смогу сказать, что увернулся от града летящих в меня пуль: меня оставят в должности судьи достаточно долго для того, чтобы я вынес требуемое решение и тем самым спас Эмме жизнь.

Но возможен и другой вариант – Байерс обнаружит, что история Кита Блума – это на сто процентов выдумка.

И в этом случае каждая из этих пуль попадет мне точно в сердце.

Я даже не попытался добежать до туалета, а сразу поднес к подбородку мусорную корзину и блевал до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.

Глава 20

Спустя полчаса, избавившись, как смог, от остатков рвоты и кислого привкуса во рту, я без сил сидел, обмякнув, в кресле, как вдруг в дверь тихо постучали.

Это была не Джоан Смит – она стучала гораздо решительнее. А нарушать мой покой, когда дверь кабинета была закрыта, имел право только один человек, кроме нее. Поэтому я ответил:

– Входите, Джереми.

Джереми Фриланд вошел, прячась за загадочной улыбкой.

– Прошу прощения за беспокойство, – сказал он, – но у нас столько всего происходит, я просто решил узнать, как вы.

– Спасибо, – ответил я, надеясь, что он не почувствует витающего в воздухе запаха тошноты, – садитесь.

Он послушно опустился на стул, закинул ногу на ногу и сцепил на колене руки.

– Я слышал, вам звонил судья Байерс, – исподволь начал он, изображая небрежность.

Джереми, конечно, уже сделал выводы – спорный приговор плюс звонок главного судьи равняется выволочке – и захотел проверить, целиком с меня спустили шкуру или что-то осталось.

– Да, мы с ним мило побеседовали, – сказал я, а потом, чтобы хоть немного удовлетворить его любопытство, добавил: – конечно, он звонил по поводу дела Скаврона. Мы поговорили о том, что судьи, как правило, следуют нормам закона, но при этом каждый из нас время от времени принимает неожиданные решения, которые подсказывает интуиция. В моем случае так вышло со Скавроном.

Я чувствовал, что Джереми хочет спросить, почему именно со Скавроном, но ему не позволяет щепетильность. И я был благодарен ему за то, что мне не пришлось повторять историю Кита Блума – чем чаще люди будут хвататься за ниточки, торчащие из этого клубка лжи, тем быстрее его распутают.

Вместо этого Джереми заговорил о том, что явно занимало его сильнее.

– Как вам кажется, Байерс понял, почему вы так поступили? – спросил он.

Что означало буквально следующее: «Все уже позади или мне лучше начать рассылать резюме?»

– У него большой опыт. В его практике тоже были свои скавроны.

– Это хорошо, – сказал Джереми. – Я хотел еще поговорить о сегодняшних статьях о Пальграффе. Вы, наверное, уже видели?

Я кивнул.

– И на этом сайте про инвестиции?

Я закатил глаза:

– Господи. Эта чушь.

– А, то есть…

– Джереми. Вы что, и правда этому поверили?

– Ну, я имел в виду… одним словом, я знаю, что сами вы с ним не говорили. Но я подумал, что вы, ну знаете, случайно упомянули в разговоре…

Господь всемогущий. Если мой собственный секретарь допускает, что пост на страх-и-риск. com содержит достоверные сведения, то что подумают другие?

– Это исключено, – твердо заявил я, – все, что написал этот человек, – плод его воображения. До сегодняшнего утра я даже не подозревал о существовании дела «Пальграфф против АпотеГен».

– Да, насчет этого я тоже хотел поговорить, – сказал он. – Я прошу прощения, что не предупредил вас заранее. Я видел дело в списке, но даже не думал, что это так важно, в противном случае обязательно бы…

Я остановил его жестом патрульного полицейского на перекрестке.

– Вы ни в чем не виноваты. Вам все равно удалось меня обогнать. Вы хотя бы видели его в списке.

– Просто ты видишь перед собой дело о патенте, видишь, что его ведут «Крэнстон и Хеманс», и думаешь: «Одним больше, одним меньше…» Если бы я с самого начала знал, что речь идет о Роланде Хемансе, я присмотрелся бы к нему повнимательнее.

Я навострил уши, как только он произнес фамилию Хеманс. Чувствуя, что у меня появилась возможность узнать об этом человеке больше, я спросил:

– А вы что, уже работали с ним раньше?

– Несколько лет назад он подавал к нам в Ричмонд апелляцию. Я собирался заглянуть еще раз в эти бумаги, вспомнить подробности. С тех пор прошло… шесть, может, даже восемь лет.

– И что вы о нем думаете?

– Хороший адвокат.

– Я видел его фотографию в «Вирджиния Лойерз уикли». Настоящий гигант.

– Это точно, он парень крупный.

– Что-нибудь еще о нем можете рассказать? Просто хочу составить представление о тех, с кем придется работать.

Джереми вздохнул.

– С тех пор прошло много времени, но… Наверное, может показаться, что он довольно агрессивно идет к поставленной цели. Но ведь для адвоката истца это вполне естественно? И, очевидно, его излюбленное оружие – пресса. Впрочем, вы, полагаю, это уже и сами заметили.

– Это точно, – ответил я, умолк на несколько секунд, не зная, как сформулировать вопрос, вертевшийся у меня на языке. В конце концов я произнес: – Как по-вашему, с учетом тех сведений, которыми вы о нем располагаете, он мог бы пойти на какой-нибудь… недостойный шаг, чтобы выиграть дело?

Джереми наморщил лоб, задумавшись над ответом.

– По правде говоря, я не знаю, – ответил он, – он всегда балансирует на грани, но при этом достаточно умен, чтобы ее не пересекать. А вы… опасаетесь чего-то конкретного?

– Нет-нет, ничего такого, просто мне…

Я осекся, увидев, что Джереми закусил нижнюю губу. Он всегда так делал, когда нервничал.

– Что-то не так? – спросил я. – Хочешь что-то еще сказать?

Он продолжал кусать губу.

– Послушайте, мы можем говорить откровенно? Не как секретарь и судья, а как Джереми и Скотт?

– Разумеется.

Он поднял глаза к потолку, потом опустил их в пол и наконец выпалил:

– Может, вам взять самоотвод и отказаться от этого дела?

Предложение было необычным, и я настолько этого не ожидал, что несколько мгновений просто сидел и смотрел на него. Раньше Джереми никогда ни о чем таком меня не просил и никогда не выказывал никаких предпочтений относительно дел, которые попадали мне на рассмотрение. За каждое из них – крупное ли, мелкое и даже не подпадавшее ни под одну из категорий – он брался с неизменной энергией и решимостью.

– Но почему? – только и смог произнести я.

– Просто… У меня плохое предчувствие.

У меня тоже. Он даже не представлял, насколько плохое.

– Вы не могли бы сказать, по поводу чего именно? – спросил я.

– Честно говоря, нет.

– Может, вас пугает конфликт интересов? – попытался надавить я. – Или что-то в составе дела?

– Нет-нет.

– Боитесь внимания журналистов?

– В какой-то степени… У меня просто… плохое предчувствие… особенно после приговора Скаврону и звонка судьи Байерса… и еще… У нас ходят слухи, что этот козел на «Харлее» Майкл Джейкобс натравил на вас Нила Кизи. Это… это правда?

Отрицать было бессмысленно.

– Правда. Но я уже говорил вам, что Байерс, скорее всего, не даст меня в обиду. Так что не берите в голову.

– И все равно, у меня такое ощущение, что нам сейчас не стоит привлекать внимание к себе. Прежде чем браться за такое громкое дело, лучше подождать, пока уляжется шумиха вокруг Скаврона. Никто вас не упрекнет, если вы возьмете самоотвод. Вы всегда можете сказать, что не разбираетесь в вопросах науки и считаете, что другой судья справится лучше. На понедельник назначена досудебная встреча, и самое время отказаться сейчас, пока мы еще зашли не слишком далеко.

Я откинулся в кресле и внимательно на него посмотрел. Просьба звучала странно. Секретари не просят судей взять самоотвод просто потому, что шумиха вокруг процесса внушает им смутные сомнения.

Он поднял на меня взгляд своих голубых глаз.

– Пожалуйста. Для меня это было бы очень важно.

– Хорошо, я подумаю, – соврал я.

– Спасибо! Я так вам благодарен.

Когда Джереми встал со стула, я улыбнулся ему, вновь ощущая в душе пустоту. За все четыре года, что мы с ним вместе работали, я ни разу не усомнился в его преданности, а сейчас не мог ни удовлетворить его просьбу, ни даже честно рассказать почему.

После его ухода я сел за компьютер и написал письмо, сообщив, что я очень ценю наши рабочие отношения, но при этом не считаю возможным уклониться от исполнения своего служебного долга. И поставил время отправки письма: завтра утром в 8.37.

Так, по крайней мере, будет казаться, что я обдумал его предложение.

Полчаса спустя в дверь опять постучали. На этот раз я узнал Джоан Смит.

Миссис Смит была педантична и никогда не носила блузок, которые нельзя было бы застегнуть на все пуговицы. Муж ушел от нее много лет назад, еще до того, как мы стали работать вместе, а дети выросли и разъехались по разным городам. Если я спрашивал Джоан, как прошли выходные, она пересказывала содержание проповеди пастора. А если была в хорошем настроении, мурлыкала под нос псалом, который исполнял в воскресенье приходской хор.

Моим помощником она стала в день, когда я принял присягу, но с тех пор, несмотря на мои многочисленные просьбы, еще ни разу не назвала меня по имени. Наверное, она считала, что мое имя и есть Мистер. В конце концов я отказался от попыток склонить ее к менее формальному обращению, но нашел способ сравнять счет: если я должен был быть «мистером Сэмпсоном», то она пусть навечно останется «миссис Смит».

Поэтому в ответ на ее стук я сказал:

– Входите, миссис Смит.

– Я просто хотела сообщить, что в деле Пальграффа появился новый документ, – сказала она, – срочное ходатайство истца о вынесении предварительного судебного запрета.

Меня словно ударило током, стоило ей произнести имя Пальграфф, но я постарался не выдать охватившей меня тревоги и сказал:

– Спасибо.

– Мне его распечатать?

– Не стоит, я прочту с экрана. Но все равно спасибо.

Не говоря ни слова, она вышла и закрыла за собой дверь.

Поскольку ходатайство было срочным, я должен был ответить на него в течение нескольких часов. Моим первым побуждением было позвонить Джереми, потому что я всегда консультировался с ним по вопросам такого рода, но в этот раз у меня такой возможности не было. Для него это станет еще одним доводом в пользу того, чтобы спихнуть дело на другого судью.

Мне предстояло самому решить, как новое прошение вписывается в общую картину и как характеризует стратегию, которой намеревался придерживаться истец.

Момент для этого был выбран необычный. Хеманс мог ходатайствовать о вынесении предварительного судебного запрета еще когда подал иск.

Вместо этого он предпочел ждать. Возможно, это была попытка подтолкнуть противную сторону к заключению мировой. Сначала он подает иск. Потом сливает информацию в газеты. И вот собирается выпустить очередную стрелу: ходатайство о вынесении судебного запрета. Если оно будет удовлетворено, биржевые котировки акций компании упадут еще ниже, и Барнаби Робертс окажется на мушке у акционеров.

Все этого говорило о том, что Хеманс, вероятно, не имеет к похищению никакого отношения. Зачем пытаться силой вынудить противника пойти на сделку, если судья и без того готов плясать под твою дудку?

Чего я не мог понять, так это почему «АпотеГен» до сих пор не уладил спор в досудебном порядке. Почему просто не сунуть Денни Пальграффу пятьдесят миллионов баксов и покончить с этим? Ведь если по правде, то для корпорации, входящей в список ста богатейших компаний мира, пятьдесят миллионов долларов – это сумма ежеквартальных расходов, о которой к Рождеству уже никто не вспомнит.

Но на сделку они так и не пошли. Вполне возможно, потому, что некоторые представители «АпотеГен» твердо знали – судья полностью в их власти.

Просмотрев документ, я понял, что Барнаби Робертс, сам того не желая, сыграл на стороне Хеманса. Одно из требований содержало в себе выдержку из цитаты, приведенной в «Джорнал»: «Мы не допустим, чтобы измышления одного-единственного человека помешали появлению на рынке препарата, способного спасти огромное количество человеческих жизней».

Она и легла в основу срочного ходатайства о вынесении запрета: ответчик, по его собственному признанию, и дальше намеревался нарушать авторские права истца.

Удовлетворив его, судья дал бы понять, что истец имеет шансы на успех. Эдакий незаметный кивок в его сторону, знак того, что претензии обоснованы.

Я уже собрался было просмотреть все документы по делу и всерьез оценить обстоятельства дела, но остановился. Да, у меня есть долг перед правосудием.

Но в первую очередь долг перед своей семьей.

Мне меньше всего хотелось удовлетворять ходатайство. Я не знал, в руках какой стороны находится Эмма, и мне оставалось только предположить, что это подтолкнет «АпотеГен» к урегулированию спора в досудебном порядке. А мировая поставит судью – а следовательно, и его ребенка – в двусмысленное положение.

Взвешивать «за» и «против» дальше не было смысла, поэтому я недрогнувшей рукой принялся писать отказ в удовлетворении ходатайства Роланда Хеманса.

И уже почти закончил, когда зажужжал телефон. Тот самый 900-й номер:

Ровно в 15.00 вынеси постановление о предварительном судебном запрете, в противном случае мы воткнем кое-кому нож в глаз.

Глава 21

Младший брат на несколько часов застрял на 28-м уровне, а теперь, прорвавшись на 29-й, самозабвенно мочил нового врага.

После обеда на кухню пришел старший, упер руки в бока и недовольно уставился на брата.

– Что-то стало слишком тихо, – сказал он.

– Спит, наверное, – пробормотал младший.

– И давно затихла?

– Где-то час назад, – солгал он, потому что прошло уже несколько часов, – поплакала немного и угомонилась.

Старший брат бросил взгляд на дверь комнаты, в которой держали девочку.

– Надо бы посмотреть.

Ни один из них не двинулся с места.

Наконец старший брат, качая головой, подошел к спальне, открыл замок, который переставили на другую сторону – его задача заключалась не в том, чтобы преграждать доступ в комнату, а чтобы никого из нее не выпускать, – и распахнул дверь.

Внутри, как обычно, было темно. Девочки нигде не было видно. Он знал, что убежать она не могла – выйти можно было только через дверь, которую держали на замке, или через окно, которое наглухо замазали краской. Открыть его было невозможно, к тому же сразу срабатывала сигнализация.

Потом до его слуха донесся какой-то шум – что-то вроде негромкого хрипа источник которого находился по ту сторону кровати.

Старший брат включил на телефоне фонарик и в три размашистых шага пересек комнату. Девочка лежала на полу. Лицо ее покрылось красными пятнами. Глаза опухли и почти не открывались.

Он позвал младшего, который подошел и с глупым видом уставился на нее.

– Что ты с ней сделал? – спросил старший.

– Ничего. Может, из-за этого? – сказал он, показывая на сэндвич с арахисовым маслом на комоде.

Тот лежал нетронутым, но с оторванными от хлеба корочками.

– Наверное, у нее аллергия, – добавил младший, хотя и так все было ясно.

Старший склонился над девочкой и прислушался к ее прерывистому дыханию.

– Ей нужен доктор, – сказал младший.

– Исключено.

– Но если…

– Если выживет, то выживет.

– А если умрет?

– Это ничего не изменит. У нас все равно будут доказательства, что она жива.

Увидев, что младший брат не понял, старший добавил:

– У трупа тоже можно отрезать пальцы.

Глава 22

Мне и без того было трудно сосредоточиться, а последнее требование сбило меня с толку еще больше. Кто бы ни похитил мою дочь, они уже знали, что окончательное решение будет вынесено в их пользу. Кому тогда нужен этот запрет? Зачем добиваться контроля над промежуточными процедурами, ведь можно просто дождаться приговора Маркмена?

Печатая новое постановление, я не чувствовал на плечах своей головы. До того момента, когда нужно было огласить решение, оставалось еще около часа, поэтому я, желая заняться чем-то более реальным, чем игра в правовой пинг-понг с самим собой, позвонил Элисон.

– Алло, – произнесла она сдержанно, из чего я сделал вывод, что она не дома.

– Привет, я просто позвонил узнать, как дела. Все нормально?

– Все хорошо, – ответила она и поспешила исправиться: – ну… ты сам знаешь.

– Да, знаю.

– Мы сейчас в зоопарке.

– Как Сэмми?

– В порядке, – сказала жена.

– Вот и хорошо. Я могу с ним поговорить пару минут?

– Да, конечно, только я не знаю, где он.

– Что это зна…

– Нет, все нормально, – быстро успокоила меня она, – с ним Дженни и Карен. А я в кафе у входа, решила выпить кофе.

– А, ну хорошо. Извини.

– Ничего страшного, не бери в голову.

– Ты можешь говорить свободно?

– Могу. А что случилось?

О деле «Пальграфф против АпотеГен» Элисон еще не слышала, поэтому следующие четверть часа я вводил ее в курс дела. Она внимательно слушала и задавала вопросы, ответить на которые я мог далеко не всегда. Она все еще была уверена, что здесь замешана Джастина, но согласилась со мной, что Роналд Хеманс занимает одну из верхних строк в списке подозреваемых.

Наконец я рассказал ей о предварительном судебном запрете, но не стал упоминать об угрозе воткнуть нож в глаз, считая, что с похитителей достаточно и моих мучений.

– Значит, в три часа ты собираешься объявить о своем решении? – спросила она.

– Да, оно уже готово, – заверил ее я, – остается только считать минуты.

– Какие-то мамаши пришли пить кофе, – сказала она, почти перейдя на шепот, – мне надо идти.

– Давай, я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, дорогой, – произнесла она громко и неправдоподобно весело. – Увидимся дома.

Как и обещал, оставшееся время я не сводил глаз с часов. Как только цифры на экране телефона сменились с 14.59 на 15.00, я отправил документ в секретариат.

Уже через пятнадцать минут миссис Смит сообщила, что со мной хотел бы поговорить Стив Полайти, автор блога страх-и-риск. Как обычно, я ответил, что никаких комментариев давать не буду. Но вечером, прежде чем поехать домой, зашел на сайт, чтобы узнать, что я якобы думаю о деле Пальграффа.

Редакторская статья, конечно, была озаглавлена так: «СУДЬЯ ОБРУШИВАЕТСЯ НА АПОТЕГЕН ПО ДЕЛУ О НАРУШЕНИИ ПАТЕНТНОГО ПРАВА».

«Читатели нашего сайта первыми узнали о том, что судья по скандальному делу “Пальграфф против АпотеГен” точит зуб на ответчика, – начиналась статья, – и теперь мы можем это доказать: судья Федерального окружного суда Скотт Сэмпсон удовлетворил ходатайство Пальграффа и вынес предварительный судебный запрет. Еще одно свидетельство его симпатий к истцу, которые обойдутся “АпотеГен” в миллиарды долларов. Да, ребята, пришло время продавать. Продавать, продавать и еще раз продавать!»

И снова Стив Полайти заявляет, что я на стороне истца. Мне об этом неизвестно, но ему, вероятно, виднее.

Я не исключал возможности, что у Полайти в моем ближайшем окружении действительно есть источник, которому удалось убедить корреспондента, что сведения получены от меня лично. Но кто это?

Джереми? Не может быть. Он просил меня вообще отказаться от этого дела.

Миссис Смит? Даже представить трудно, какие у нее на это причины.

Кто-то из моих юристов? Тоже маловероятно. Какой журналист поверит, что у рядового судебного клерка есть доступ к сокровенным мыслям судьи?

Это привело меня все к тому же выводу – источник, скорее всего, является выдумкой самого Полайти. И я вновь почувствовал прилив ярости при мысли о том, что этот шарлатан не только искажает смысл моих действий, но и заставляет всех верить в его вымысел.

Обновление на сайте стало тому подтверждением. В довершение потерь, которые и без того понес «АпотеГен», его акции потеряли в цене еще три доллара семьдесят центов. В общей сложности это было на двенадцать долларов меньше зафиксированного максимума, которого акции компании достигли незадолго до начала судебного процесса.

Пост собрал пятьсот семьдесят восемь комментариев. Я просмотрел только несколько первых. В них пользователи благодарили Стива Полайти за оперативность и проницательность и хвастались, что они либо избавились от этих активов до падения, либо заранее заключили контракты на короткую продажу, зафиксировав цену.

Я с отвращением выключил монитор и отпустил в адрес Полайти и его читателей пару отборных ругательств. Ощущение было такое, будто все они устроили пир во время чумы. На каждого инвестора, который зарабатывал на этих липовых разоблачениях, приходился другой, который, купившись на уловку, их терял.

На выходе из кабинета я невнятно пробормотал «до свидания» миссис Смит и на выходе из здания, против обыкновения, не перебросился парой дежурных фраз о футболе с Беном Гарднером, а просто дошел до своей машины и отправился домой.

Проехав Хэмптон Роудс Бридж-Таннел и двигаясь с черепашьей скоростью по забитой машинами трассе 64, я услышал телефонный звонок и вздрогнул. Но, увидев на экране фамилию Франклин, облегченно вздохнул.

– Здравствуйте, сенатор.

– Добрый день, мистер Сэмпсон, – сказал в ответ он, – занят очередным важным судейским делом?

– Нет, я еще не дошел до того, чтобы слушать дела на трассе 64.

– Вот и замечательно… Статья в «Джорнал», конечно, та еще.

– Да уж. Спасибо за отзыв.

– Всегда пожалуйста. Сначала думал рассказать им, как ты в свободное от работы время избиваешь сирот, но решил оставить это между нами.

– Ценю вашу доброту.

– Тебе кажется, что основания в этом деле есть?

– Да не знаю, – ответил я, больше ничего не добавив.

Это, конечно, был всего лишь безобидный дружеский разговор, но мне не следовало делиться мыслями о деле Пальграффа с кем бы то ни было, даже с достопочтенным Блейком Франклином.

– Так ты все-таки вынес запрет? Только что «Блумберг» написал.

– Ну да, вынес, – только и сказал я, потому что пояснить это мне было нечем.

– Барнаби Робертс, наверное, уже наложил в штаны кучу золота.

– Вы с ним знакомы?

– Немного. Он несколько раз выступал в «Защите».

Он имел в виду «Защиту», комитет по здравоохранению, образованию, пенсиям и труду, в которую входил и Блейк. Такое широкое поле деятельности было причиной того, что мне всегда нравилось работать по делам этой организации.

– И как он тебе? – спросил я.

– Он же топ-менеджер, а они все одного поля ягоды. Страдают манией величия и способны обобрать человека до нитки, широко ему улыбаясь и похлопывая по плечу.

– Возьму на заметку.

– Послушай, я и забыл, что у меня будет благотворительное мероприятие в Ньюпорт-Ньюс в субботу, и если вы с Элисон захотите выйти в свет, буду рад вас видеть.

Жена ни за что не появилась бы на публике в подобных обстоятельствах, но я, понимая, что должен ему подыграть, сказал:

– Да? И во что мне это обойдется?

В ответ сенатор лишь засмеялся.

– Я еще не дошел до того, чтобы просить милостыню, – сказал он, – но если моя так называемая партия в ближайшее время не увеличит взносы, у меня не останется другого выхода.

Будучи прирожденным центристом, Блейк выделялся своими взглядами в эпоху яростных сторонников размежевания партий. Свою карьеру он начал республиканцем при Рейгане, потом, почувствовав, что «великая старая партия» слишком отошла от своих умеренных корней, вышел из нее и примкнул к противоположному крылу. В результате республиканцы стали смотреть на него как на злостного предателя, а демократы так и не начали ему полностью доверять, оказывая не слишком горячую поддержку.

Это не помешало ему дважды быть избранным на новый срок. Помогло то, что он, будучи в разное время членом обеих партий, неоднократно оказывал и принимал услуги от членов этого благородного собрания. Благодаря этому Блейк стал мастером закулисных сделок, без которых в Вашингтоне не решается ни один вопрос. Кроме того, ему всегда хорошо давалось общение с избирателями. Никто не мог лучше него провести агитационную кампанию.

Но сейчас, баллотируясь на четвертый срок, он столкнулся с циркулярной пилой американской политики: непримиримым консерватором и бизнесменом с большими деньгами, который приводил в восторг крайне правых и одновременно умел привлечь симпатии центристов разглагольствованиями о создании новых рабочих мест. Учитывая безграничные денежные ресурсы, которыми располагал его оппонент, и волну недовольства действующим правительством в обществе, Блейку предстояла битва не на жизнь, а на смерть.

– Пусть твоя секретарша пришлет мне по электронной почте информацию, и я посмотрю, что можно сделать. Не знаю, что запланировала на эти выходные Элисон, но уверен, что она была бы рада тебя повидать.

Первое было правдой, второе нет. Элисон никогда особенно не любила Блейка, ни до Инцидента, ни после. В последние годы, когда я уже не проводил все свободное время, работая на него, эта неприязнь несколько ослабла, но старая вражда не заржавеет.

– Договорились, – сказал он, – ну все, давай, веди себя прилично, договорились?

– Ты тоже, – ответил я и нажал кнопку отбоя.

Когда я приехал домой, машины Элисон на подъездной дорожке не было. На часах было без чего-то пять. Их с Сэмом, видимо, по-прежнему удерживал в своей власти Вирджинский зоопарк.

Единственным человеком на наших двадцати акрах – по крайней мере, в поле моего зрения – была Джастина. Проезжая мимо коттеджа, я увидел, как она идет к своей машине с коробкой в руках. Я так и не решил для себя, виновна она или нет. Но Элисон была права по крайней мере в одном: до тех пор, пока у нас есть подозрения на ее счет, даже речи не могло быть о том, чтобы она жила рядом с нами.

Припарковав машину, я сразу поднялся в спальню и надел джинсы и старую фланелевую рубашку. Потом спустился вниз и, открыв наш домашний бар, щедро плеснул себе джина, разбавил его тоником, взял стакан и вышел на заднее крыльцо, откуда открывался вид на реку. Пятничный вечер, крепкая выпивка, сверкающая в лучах закатного солнца вода – все это обычно доставляло мне радость. Теперь я понял, что странно было ждать, что на меня снизойдет обычное в такой ситуации чувство умиротворения. Может быть, удастся совсем чуть-чуть отрешиться от реальности…

Но вместо этого, опустошив стакан, я не почувствовал никакого облегчения. Поэтому пошел и налил себе еще джина. На этот раз побольше.

Где-то на середине второго стакана раздался звонок в дверь. Я, пошатнувшись, встал и нетвердыми шагами прошел через кухню в переднюю. После того как утром меня стошнило, пообедать как следует мне не удалось, поэтому алкоголь сразу ударил мне в голову. Я понимал, что несколько утратил контроль над телом и свою обычную осторожность – настолько, чтобы не посмотреть в окно, кто звонит в дверь.

Это была Джастина. В майке и облегающих черных легинсах – подходящая одежда для переезда. Таскать коробки было нелегко, и кожа у нее слегка поблескивала от пота.

– А, привет, – хрипло произнес я.

– Здравствуйте, мистер Сэмпсон, – ответила она, – я просто хотела сказать, что уезжаю.

Она уже вошла в дом, и дверь закрылась за ее спиной.

– И еще хотела отдать ключи, – добавила она, держа связку на вытянутой руке, пока я их у нее наконец не забрал, – те, что от «Хонды», висят на крючке в коттедже.

– Спасибо. Прекрасно.

– А миссис Сэмпсон с ребятами дома? – спросила она.

Я был благодарен, что она сказала «ребята» во множественном числе. Это значило, что наше странное поведение накануне вечером не возбудило никаких подозрений относительно Эммы.

– Их нет, – сказал я.

– Правда? – произнесла она.

Возможно, она ждала, что я скажу что-нибудь еще, но я молчал.

– Ну ладно, – произнесла она, – наверное, пора прощаться.

– Ага.

– Обнимите за меня Сэма и Эмму.

Джастина явно ждала какого-то финального действия, учитывая, что, если она действительно невиновна, ей пришлось пережить настоящее потрясение – прожив с нами два года, в одночасье потерять работу и дом, – но мне нечего больше было ей сказать.

– Спасибо, что занесли ключи, – произнес я.

– А вам спасибо за все, – сказала она, и я увидел, что ее глаза наполняются слезами, – мне будет не хватать и вас, и ребят, и этого дома.

Девушка сделала ко мне шаг.

Может, это было игрой моего воображения, но мне показалось, что она выгнула спину и незаметно – а может, не так уж и незаметно – выпятила грудь. Под майкой явственно проступил черный кружевной бюстгальтер. Сладкий запах ее тела внезапно заполнил собой прихожую. Это так пахнут ее духи?

– Вы всегда были ко мне очень добры, – сказала она.

Ее правая рука вдруг легла на мое плечо. В следующее мгновение я увидел, как сокращается пространство между нами. Левая рука Джастины потянулась к противоположному плечу. Она привстала на цыпочки.

Честное слово, я не имел никакого понятия, что она собирается делать. Может, она просто хотела меня обнять – платонически, как обнимают друг друга люди, которые два года прожили бок о бок, деля обязанности по воспитанию непоседливых близнецов.

А может, пыталась меня соблазнить.

В таком случае – но я был слишком нетрезв, чтобы с должной долей объективности это оценить, – возникал законный вопрос зачем. Я отнюдь не тешил себя мыслью, что грузный сорокачетырехлетний судья может казаться привлекательным красивой двадцатилетней студентке. Может, она таким образом пыталась сохранить работу? Или метила выше? Хотела, например, что-нибудь украсть, подсунуть нам в спальню «жучок» или выполнить какое-то другое задание для похитителей?

Размышлять над этим не было времени. Нужно было просто выйти из затруднительного положения, что я и сделал. Неуклюже. Как пьяный. Пытаясь от нее увернуться, я отступил на шаг назад, и Джастина, не остановившись вовремя в своем порыве, едва на меня не упала. Более неловкой ситуации сложно себе представить.

– Ну что же, еще раз спасибо за ключи, – сказал я, осторожно ее отстраняя.

Я сделал движение в сторону входной двери и открыл ее, недвусмысленно показывая, что ей пора идти. Выйдя с ней на крыльцо, я увидел, что на подъездной дорожке показалась машина Элисон, «Линкольн MKX», и молча стоял и смотрел, как она приближается. Потом снова обернулся к Джастине, собираясь окончательно ее выпроводить.

Но она даже не собиралась уходить, поджидая Сэма, который в этот момент как раз вышел из машины.

– Привет, бебишко, – она дала ему турецкое прозвище.

Она распахнула объятия, и Сэм, чистая душа, уже собирался броситься в них, как тысячу раз до этого, но тут из машины выскочила Элисон.

– Не прикасайся к нему! – яростно вскрикнула она. – Сэм, сейчас же иди в свою комнату.

Сын, как и следовало ожидать, застыл с озадаченным выражением на лице, поочередно глядя на двух женщин, которые чаще других были с ним рядом в течение последних двух лет – что в понимании шестилетнего мальчика означает всю жизнь.

– Быстро, Сэм! – рявкнула Элисон.

Он в изумлении бросился выполнять приказ и просеменил своими маленькими ножками мимо меня к входной двери.

– А где Эмма? – спросила Джастина. – Я бы хотела с ней…

– До свидания, Джастина, – твердо ответила Элисон, – тебе пора ехать.

– Но я бы хотела…

– До свидания, – повторила жена, сопровождая свои слова взглядом, от которого Джастина невольно попятилась.

Уперев руки в бока, Элисон проводила ее взглядом, поднялась на крыльцо и подошла ко мне.

– Зачем она приходила? – спросила она.

– Всего лишь отдать ключи.

Может, не только за этим. Но я не собирался делиться с супругой своими подозрениями, которые еще даже не оформились.

– Ты ее впустил?

– Ну да. То есть… она же постучала.

Элисон присмотрелась ко мне внимательнее.

– Ты что, выпил?

– Ага, пару стаканов, когда вернулся домой.

Она ничего не ответила. Но выражение ее лица, когда она стремительно прошла мимо меня в дом, свидетельствовало о том, что она мной недовольна.

Глава 23

Тем вечером мы почти не разговаривали. Элисон ушла спать в комнату для гостей, заявив, что не желает будить меня, ворочаясь во сне.

Когда я утром проснулся, за окном еще было темно. Мне приснился тревожный сон, в котором я должен был давать показания перед сенатским комитетом, только понятия не имел, по какому вопросу. Я читал по бумажке, но слова начали исчезать. Я обратился за помощью к коллеге, которым оказался Джереми – хотя в период моей деятельности в Сенате мы с ним еще не были знакомы, – но он, несмотря на все мои просьбы, не хотел говорить, что происходит.

Сенатор задавал мне все новые и новые вопросы, а мне никак не удавалось увидеть его лицо, до тех пор, пока я не услышал выстрелы. И тут я понял, что это Блейк Франклин и что он в меня стреляет. Я не мог заставить себя броситься на пол. Я не мог пошевелиться. Тело не желало мне повиноваться. В меня, одна за другой, вонзались пули. У меня даже не было сил крикнуть. Все, что мне оставалось, это смотреть, как свинец рвет мою грудь в кровавые клочья.

Этот сон снился мне и раньше, хотя нынешний вариант был хуже всех остальных. Как правило, у стреляющего не было лица. Впервые это был Блейк.

Проснувшись, я обычно испытывал облегчение от того, что это всего лишь сон. Но сегодня действительность оказалась намного страшнее любого вымысла, на который было способно мое подсознание. Ужас накатывал на меня волнами, нараставшими с каждым ударом бешено колотившегося сердца: Эмма в беде, Эмма в беде, Эмма в беде…

Хотя было еще совсем рано, я даже не попытался уснуть вновь. Постель будто превратилась в пылающие угли. К тому же вчера, сидя вечером в одиночестве, я решил, что не буду сидеть сложа руки, не зная, что происходит с Эммой. Надо было что-то делать, а самым полезным, как мне представлялось, было разузнать побольше о Роланде Хемансе.

Я надел ту же одежду, что и вчера, взял с собой старую бейсболку, оставил Элисон записку, объяснив, что уеду ненадолго, чтобы проверить одну догадку, и сел в свой верный «Бьюик Энклейв» – удобный и практичный полноприводный внедорожник. Сервис «Гугл-карты» вскоре проложил маршрут в Ньюпорт-Ньюс, к дому Хеманса, адрес которого я нашел на сайте LexisNexis[7].

Съехав с трассы 64 и несколько раз повернув, я оказался в нужном мне квартале. Дом Роланда был приземистый и большой, с замысловатыми линиями крыши и каменным фасадом, которые должны были создавать ощущение дорогостоящей элегантности, но почему-то производили прямо противоположный эффект. Подъездная дорожка завершалась широким пространством для разворота и баскетбольным кольцом.

Местность вокруг, как и полагается прибрежному городу, была совершенно ровная, поэтому, припарковавшись чуть дальше по совершающей поворот улице, я по-прежнему мог беспрепятственно наблюдать за территорией дома. В ходе судебных заседаний мне не раз доводилось слышать, что ФБР иногда ведет наблюдение целыми днями, а то и неделями, поэтому я поглубже натянул на глаза бейсболку и приготовился ждать несколько часов.

Но Хеманс появился уже через тридцать минут. В жизни он оказался таким же великаном, как и на фотографии. Висевшая у него на плече кожаная сумка с клюшками для гольфа на фоне массивной спины выглядела крохотной. Он двигался легко, как настоящий спортсмен, сохраняя ощущение подтянутости и изящества. В журнале писали, что ему пятьдесят лет, но когда он проходил мимо корзины, я понял, что забросить в нее мяч для него и сейчас не составит большого труда.

Клюшки Хеманс закинул в багажник золотистого внедорожника «Лексус», на номерном знаке которого хвастливо красовалось PTNTLAW. «Патентное право».

Наверное, ехал на утреннюю игру в гольф.

А может, собирался на встречу с двумя бородатыми преступниками, похитившими моих детей.

Вскоре его машина выехала с подъездной дорожки. Когда он проезжал мимо меня, я пригнулся, а как только почти скрылся из вида, медленно тронулся за ним. Он выехал на трассу 64 и направился в сторону Норфолка. Полей для гольфа там было достаточно. Но еще больше глухих мест, где можно спрятать ребенка.

Я старался, чтобы нас разделяло три или четыре автомобиля, хотя догнать его было бы нетрудно. Через тридцать минут Хеманс съехал с автострады на Тайдуотер-драйв[8].

Съезд вел к центру города. Те края я знал не очень хорошо, но полей для гольфа, насколько мне известно, там не было. Как и леса. Это было разочарованием – Сэм говорил, что их держали в лесу.

Я по-прежнему висел у него на хвосте. Он кружил по улицам, пока наконец не притормозил у небольшого одноэтажного торгового центра в квартале Глен.

Я побоялся возбудить его подозрения, поэтому не стал въезжать за ним на парковку, а встал на улице неподалеку. Повернувшись всем телом, чтобы посмотреть через заднее стекло, я как раз успел заметить, как он заходит в цветочный магазин.

Пять минут спустя он вышел из него с завернутым в белую бумагу букетом, сел в свой «Лексус» и поехал дальше.

Вскоре мы оказались в более старом районе – на некоторых домах висели таблички. Улицы стали уже. Проехав несколько кварталов, внедорожник вновь замедлил ход и свернул на Принцесс-Энн роуд к громоздкому, огороженному забором жилому комплексу под названием «Кенсингтон Мьюс».

Я тоже притормозил у съезда, но сворачивать не стал, не зная, пропустит ли меня охрана. У Хеманса подобной проблемы не возникло. Он опустил стекло, произнес пару слов, и ворота перед ним распахнулись.

У забора жилого комплекса была парковка. Мне удалось встать на одно из свободных мест, заглушить мотор и выйти из машины как раз вовремя, чтобы заметить, как Хеманс извлекает свое мощное тело с водительского сиденья, сжимая в руке букет.

Да, Эмму явно держали не здесь. Но мне все-таки хотелось узнать, что Хеманс здесь делает. Размашистым шагом он пересек парковку и скрылся за углом.

Я побежал вдоль забора, пытаясь разглядеть, куда он идет, но его скрыли от меня кусты и другие здания. Поэтому я вернулся к своему «Бьюику», из которого мог наблюдать за машиной Хеманса.

Теперь у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять над тем, что я увидел. Муж говорит жене, что едет играть в гольф, а сам отправляется туда, где нет гольф-полей. По дороге он покупает цветы и идет с букетом к кому-то домой.

Вывод напрашивался сам собой: у Роланда Хеманса есть любовница.

Само по себе это вряд ли кого-то удивит. Немало мужчин изменяют своим женам, а внешний вид Рональда Хеманса наводит на мысли о гиперсексуальности.

Но что-то здесь было еще, какая-то смутная мысль, которая еще не сформировалась у меня окончательно.

Название «Кенсингтон Мьюс» я уже слышал. От кого-то из офиса. Здесь точно жил кто-то из сотрудников. И я был почти уверен, что это не кто иной, как моя набожная разведенная помощница Джоан Смит.

Неужели Роланд Хеманс изменял жене с миссис Смит?

Глава 24

Ночью девочка чуть не умерла.

Младший брат думал, что они ничего не будут предпринимать, но старший, не зная, как заказчик отреагирует на случайную смерть заложницы, съездил в аптеку, купил какой-то жидкий антигистаминный препарат и влил его девочке в рот.

Теперь он надеялся, что хотя бы утро удастся провести спокойно, но его надежды не оправдались, потому что в четверть одиннадцатого зазвонил телефон.

– Да, – ответил старший брат.

– Судья исчез из вида, – прозвучал голос заказчика.

– О чем вы?

– Он куда-то уехал рано утром. Вы что, не видели? У вас же там камеры!

– Мне показалось, он в магазин поехал. Я думал, это неважно.

– Так вот я говорю, что важно, – сказал голос, – он должен вернуться домой.

– Почему? Думаете, он поехал в полицию?

– Дело не в этом. Она хочет, чтобы он был дома.

Заказчик уже не в первый раз упоминал какую-то женщину – они работали вместе. Она хочет того, она требует этого. Из-за нее они не могли связать девчонку, хотя это облегчило бы им жизнь. Старшему брату уже надоели ее требования.

– На кого я работаю: на вас или на эту женщину?

– От тебя нужно только одно: чтобы судья вернулся домой. Немедленно.

Глава 25

Предполагая, что «Кенсингтон Мьюс» – это первый пункт в планах Роланда Хеманса на день, я хотел дождаться, когда он выйдет. Но продолжить слежку мне помешало сообщение от Элисон: Мне нужно тебе кое-что сказать, но с глазу на глаз. Ты не мог бы приехать домой?

Сказать кое-что с глазу на глаз. Обязательно было писать так туманно? Но торчать здесь проку тоже не было. И если она действительно хочет со мной поговорить…

В ответ я написал:

Я в Норфолке, выезжаю.

Бросив последний взгляд в сторону любовного свидания, которое имело место в этом доме прямо сейчас, я завел двигатель, развернулся и поехал домой.

Через сорок ничем не примечательных минут я уже въехал на нашу подъездную дорожку, вздымая за собой столб пыли, который клубился в зеркале заднего вида. Сэм лежал на лужайке перед домом, подперев худенькой рукой свою белокурую голову.

Выбравшись из машины и подойдя ближе, я увидел, что он со своим фирменным «сердитым лбом» на лице копает палкой небольшую ямку, рядом с которой быстро росла горка земли.

До похищения я мог назвать Сэма приятным и уравновешенным ребенком. Он был как моторчик, которому требуется лишь нужная комбинация определенных элементов, чтобы продолжать и дальше жизнерадостно тарахтеть, только масло, бензин и кислород ему заменяли еда, сон и Эмма.

Сестра являлась неотъемлемым условием его счастья. Они были постоянными спутниками буквально с момента зачатия, и ночь со среды на четверг стала первой в их жизни, которую они провели не вместе.

Поэтому сейчас, когда ее не было рядом, он не знал, куда себя деть.

– Привет, малыш, как дела?

– Нормально, – буркнул он.

– Думаешь об Эмме, да, сынок?

– Ага, – сказал он, по-прежнему не поднимая глаз.

– А что бы ты делал, если бы Эмма сейчас оказалась здесь?

– Наверное, поиграл бы в желуди.

Я никогда не понимал до конца смысла игры в желуди, главным принципом которой был какой-то замысловатый обмен, но все равно предложил:

– Давай я сыграю с тобой в желуди.

– Не хочу, без Эммы не получится. Ты не умеешь.

Не поспоришь.

– Хочешь, пойдем побродим? – спросил я.

«Бродить» для Сэма означало гулять по лесу вокруг нашего дома. Мы называли друг друга бродягами, потому что у нас не было определенной цели. Мы просто ходили кругами, исследовали поваленные деревья, пересохшие русла ручьев и разглядывали зверушек или их следы, попадавшиеся на пути.

Обычно Сэм это очень любил. Но сегодня он ответил только:

– Не-а.

Я вспомнил слова Элисон о том, что Сэму надо помогать приятно проводить время.

– Ну хорошо. Я сейчас пойду и поговорю немного с мамой, а ты тем временем подумай, чем бы мы с тобой потом могли заняться, договорились?

– Ага, – ответил он.

Я оставил его копать дальше свою ямку, а сам вошел в дом. Мне не хотелось нарушать тишину в доме, поэтому я не стал ее звать, а просто тихо пошел по комнатам. Я нашел Элисон в прачечной. Она смотрела в окно на Сэма, сжимая в руках розовое платье Эммы, которое, видимо, только что достала из стиральной машины. Эмма питала к нему особенную привязанность и отказывалась отдать на благотворительность, хотя оно стало ей так коротко, что едва доходило до попы.

Эта сцена как будто заставила меня заглянуть в будущее, в котором мы превратились в одну из тех достойных сочувствия семейных пар, которые, с трудом преодолевая остаток жизненного пути, превращают комнату умершего ребенка в храм, будто он в любую минуту может вернуться, и не желают признать очевидного. Окружающие тем временем ходят вокруг нас на цыпочках, не осмеливаясь сказать правду – что нашей дочери больше нет и что надо как-то жить дальше, – но не понимают, что и мы тоже превратились в покойников. Наши тела упрямо продолжают существовать по инерции, хотя внутри мы уже мертвы.

Пока я невидящим взором смотрел на платье, Элисон подняла голову.

– Привет, – сказала она, резко встряхивая его и вешая сушиться.

– Привет, – ответил я.

Она подошла к стиральной машине, чтобы вынуть новую партию мокрого белья.

– Ты хотела со мной поговорить? – спросил я.

– Что?

– Я получил сообщение. Ты написала, что хочешь поговорить.

Она резко вскинула голову.

– Я ничего тебе не писала.

Я уже потянулся за телефоном, чтобы показать ей сообщение и убедить в обратном, но понял, что в этом нет смысла.

– Что в нем? – спросила Элисон.

– Ничего особенного. Просто чтобы я вернулся домой, потому что ты хочешь что-то сказать мне с глазу на глаз.

– Нет, это точно не я.

– Значит, они, – сказал я, понимая, что нет нужды объяснять, что за «они». – Но зачем?

Не успела Элисон выдвинуть какое-нибудь предположение, как ответ стал мне очевиден.

– Боже мой, они, наверное, узнали, что я слежу за Хемансом, и решили мне помешать.

– Что значит «слежу за Хемансом»? Так это и есть твоя «догадка»?

Я рассказал жене, как провел утро, и она сделала недовольное лицо.

– В чем дело? – спросил я.

– Не знаю. Ты ведь даже не умеешь этого делать. У тебя нет специальной подготовки. Что, если тебя заметили?

– Я был осторожен.

– И все равно риск слишком велик. Если они об этом узнали и наказали за это Эмму…

– Да-да, ты права, – сдался я, – я больше не буду, просто… Просто я устал сидеть и ничего не делать.

– Понимаю. По правде говоря, мне за это время удалось кое-что сделать. Помнишь, я говорила тебе о лаборатории в Уильямсбурге?

– Да, есть новости?

– Да. Они сказали, что ДНК будет пустой тратой времени, но пообещали снять отпечатки пальцев с предметов, которые мы нашли в присланных похитителями коробках. Для сравнения я отвезла им ключи от «Хонды» и тостер, на которых точно есть отпечатки Джастины. Но им, чтобы исключать тебя и меня, нужны наши отпечатки. Все необходимое стоит на кухне, я заехала в лабораторию вчера после зоопарка.

Элисон тяжело вздохнула.

– Что такое?

– Да так, вспомнила о Карен и Дженни… В общем, я понимаю, что они просто хотели меня отвлечь и вести себя как обычно (в кавычках), но Дженни без конца жаловалась на график работы, потому что в ее идеальной жизни, в которой ничего не происходит, больше жаловаться не на что, а Карен завела свою обычную песню – как у них в доме все вверх дном, как Марк не может быть мужиком и потребовать прибавки, как все изменилось в сфере социального страхования и никто не хочет брать ее на работу после такого большого перерыва, как несправедлив мир к женщинам с детьми и так далее и так далее.

Да, может, они и хотели отвлечь меня от мыслей об Эмме. Но… я просто… чуть не сказала: серьезно? Вы серьезно? Это что, все и правда так важно? Вот я перед вами сижу и как будто не могу даже дышать, как будто готова просто зарыть себя в землю прямо сейчас. Но не могу, потому что у меня еще есть сын и я должна сделать так, чтобы он не сошел с ума, и…

Отрывистым смешком она выразила свое презрение.

– Карен, правда, сегодня утром позвонила и извинилась. Поняла, видимо, что они не проявили вчера ни капли чуткости, – сказала она, – но все-таки.

– Ну да, – сказал я, глядя, как она вешает на сушилку еще одно платье. – А Сэмми хотя бы хорошо провел время?

– Да. Кстати, пока не забыла, сегодня утром Карен высказала одну мысль, и я хотела тебе рассказать.

– Да?

– Она считает, что если нам уже доставили две посылки, то вскоре последует и третья.

– Так, и что?

– Она предлагает наблюдать за домом по ночам. Считает, что можно поймать за руку того, кто доставит коробку, а потом хорошенько его прижать и заставить рассказать, где они держат Эмму. Говорит, что она, Дженни и Джейсон могут дежурить по очереди.

– Как ты себе это представляешь? Сидеть на крыльце с дробовиком в руках?

– Ну не так явно, но примерно да. Ну, что скажешь?

Я прислонился к дверному косяку, пытаясь понять, могут ли у этого быть какие-то последствия. Сразу на ум ничего не пришло.

– Ну, думаю, это будет правильно.

– Я тоже ей так сказала. Кажется, они планируют начать уже сегодня.

– Отлично, – сказал я.

– Вот и хорошо. Кстати, сними у себя отпечатки пальцев. Я хочу уже сделать это и забыть.

– Конечно.

– Делай все по инструкции, запасных материалов у меня нет.

Сняв с каждого пальца по отпечатку и разложив по соответствующим коробочкам, я вновь вышел на улицу. Сэм закапывал ямку обратно, ровняя землю все той же палкой.

– Ну что, малыш, – сказал я, – решил, чем мы с тобой сейчас займемся?

– Можно пойти ловить рыбу, – сказал он, не поднимая глаз.

Я посмотрел в сторону реки. Стоял полдень, прилив поднялся только до половины, и от ветра река подернулась рябью. В такую погоду клева не будет. С таким же успехом удочки можно было забросить на лужайку перед домом. Но тот, кто думает, что на рыбалку со своим ребенком нужно ходить ради улова, не понимает смысла этого занятия. Особенно в такой день, как сегодня.

– Отличная идея, – сказал я, – пойдем собираться.

Сэм поднялся на ноги.

Взяв все необходимое, мы спустились к воде. У нас есть небольшой пирс, который за все эти годы не смели многочисленные шторма и бури. Встав на самый край, можно было забросить удочку на глубину и поймать умбрину, крокера, красного горбыля, иногда даже окуня, если, конечно, погода была не такая, как сегодня.

Я отрезал маленький кусочек кальмара, который Сэм тут же выхватил у меня из рук. Это было большим достижением этого лета: они с Эммой научились без моей помощи насаживать наживку на крючок и забрасывать удочку. В итоге его поплавок закачался на волнах еще раньше, чем мой.

Потом мы сели и стали ждать. В последнее время Сэм стал терпеливее, чем раньше, и научился не дергать удочку при малейших признаках поклевки.

– Чем занимался утром? – спросил я.

– Да так, – пожал плечами он.

– Телевизор смотрел?

– Ага.

– А что ел на завтрак?

– Французский тост.

Сэм неподвижно смотрел на реку. Ветер трепал его тонкие волосы.

– Правда? А вчера в зоопарке тебе понравилось? – спросил я.

– Ага.

– Акул видел?

В зоопарке Вирджинии есть большой аквариум с соленой водой, в котором содержатся несколько некрупных акул. Сэм мог простоять полчаса – для шестилетнего мальчика это вечность, – наблюдая за тем, как они нарезают круги. Элисон каждый раз делала вид, что боится акул, а Сэм ее успокаивал, убеждая, что они все равно за стеклом.

– Ага.

– Маме сказал не бояться?

И Сэм бесхитростно, как все маленькие мальчики, ответил:

– А мамы с нами не было.

– Она, наверное, пошла выпить кофе? – спросил я.

– Нет. Она вообще не пошла. Меня водили тетя Карен и тетя Дженни.

– Ты хочешь сказать, что мама вообще не пошла в зоопарк?

– Ну да, – ответил он с облегчением, как будто до меня наконец дошло.

– Где же она была?

– Ушла по делам, – сказал он.

– По каким еще делам?

Сэм пожал плечами и невнятно буркнул «не знаю».

– Ты уверен, малыш, что мамы с вами не было?

– Ага, – только и сказал он.

Я вновь уставился на воду и неподвижно застывший поплавок. Но думал уже не о рыбалке.

Глава 26

Весь остаток дня до самой ночи я прокручивал в голове наши с Элисон реплики о поездке в зоопарк.

Первой об этом сказала она сама вчера за завтраком: «Я хочу сходить с ним в зоопарк». И действительно упомянула о сестрах, которые должны были пойти вместе с ними, но не вместо нее.

Потом мы говорили по телефону, когда она, по ее утверждению, сидела в кафе у входа в зоопарк.

Наконец сегодня утром ей, кажется, пришлось сильно постараться, чтобы ввернуть в разговор тираду о том, как ее вывело из себя поведение сестер в зоопарке.

И ни слова о том, что она ездила куда-то по делам, оставляя Сэма на попечение сестер, или что-то в этом роде. Возможно, Элисон просто забыла об этом сообщить. Я мог бы списать это на, ну не знаю, стресс, который мы сейчас оба испытывали, и на то, что были и более важные темы для разговора.

Но чем все-таки она могла в это время заниматься? Какое дело было важнее того, чтобы быть с Сэмом в этот трудный для него момент?

Я ждал, когда появится возможность невзначай ее об этом спросить, и такой шанс представился после ужина. Сэм сидел в гостиной – ему разрешили посмотреть еще одну передачу по телевизору перед купанием. Мы с Элисон мыли посуду.

– На рыбалке Сэм рассказал мне про зоопарк, – начал я.

– Да? – сказала в ответ Элисон.

– Говорил, что долго смотрел на акул.

– Как обычно.

Я не знал, как трактовать это ее «как обычно». Это никак не указывало на то, присутствовала ли она при этом или нет. Нужно было надавить сильнее.

– Опять уговаривал тебя не бояться? – спросил я.

– Не помню.

Что это: правда или попытка уклониться от ответа?

– Может, все-таки вспомнишь? – попросил я.

– Зачем?

Она отложила сковородку, которую перед этим вытирала, и посмотрела на меня.

– Просто… мы с тобой обсуждали, что в связи с посттравматическим расстройством нам следует подмечать все нюансы его поведения. И я подумал, что если он, как обычно, сказал тебе не бояться акул, значит, с ним все в порядке, то есть он не зацикливается на угрозе, а, наоборот, уверяет мать, что угрозы нет. Понимаешь, что я имею в виду?

– Думаю, да.

– Так он говорил тебе не бояться или нет? Ну, давай, вспомни, это очень важно. Подумай немного.

Перед тем как ответить, она посмотрела наверх, а потом направо – классический признак лжи, если верить психологу из ФБР, доклад которого я однажды слушал на судебной конференции.

А потом сказала:

– Да. Думаю, он и в этот раз сказал: «Не бойся, мама, они по ту сторону стекла».

– Ты уверена, именно так и сказал?

Наверх и направо.

– Да, – ответила она.

Я кивнул, давая понять, что ее ответ меня удовлетворил, и опустил взгляд в раковину, чтобы она не смогла заметить отчаяния на моем лице. Оставаться дальше с ней на кухне, терпеть ее присутствие было невыносимо. Внутри у меня словно что-то начинало рушиться.

Я ведь дал ей возможность самой все объяснить и исправить несоответствия в своих показаниях, а она даже не притворилась, что это оплошность, не удовлетворилась маленьким обманом. Она распробовала ложь, покатала ее на языке и со смаком заглотила целиком.

И что мне было с этим делать? За те двадцать пять лет, что мы с ней вместе, она когда-нибудь меня обманывала?

Конечно. Во-первых, насчет курения. Когда нам было по двадцать, Элисон курила. Она не была заядлой курильщицей из тех, что курят по пачке в день, но могла выкурить сигаретку в баре – тогда еще не было запрета на курение в общественных местах – или на вечеринке, за компанию, а еще курила, когда нервничала.

По утверждениям самой Элисон, решив забеременеть, она бросила курить раз и навсегда. У меня даже сомнений не было, что так оно и было. Но однажды, года три назад, я без предупреждения заехал за ней на работу, чтобы пригласить в ресторан отметить годовщину нашей свадьбы, и, паркуя машину, заметил ее – она стояла в зоне, отведенной для курения, и как раз выдыхала струю дыма. Увидев мою машину, она быстро потушила сигарету и скрылась внутри. А когда через три минуты вышла ко мне в вестибюль, от нее пахло мылом и зубной пастой.

Несколько месяцев спустя, приехав к ним в школу на благотворительный вечер, я нашел у нее на рабочем столе почти полную пачку сигарет и из любопытства смял один уголок. А через неделю под надуманным предлогом зашел в отсутствие жены в ее кабинет. Пачка была та же самая, но уже наполовину пустая. Элисон курила по сигарете в день, вероятно в обеденный перерыв.

За последние три года я несколько раз чувствовал едва уловимый запах сигарет в ее дыхании или легкий табачный дух на одежде. Но ни разу ничего ей не сказал. Женщине ведь позволительно иметь свои маленькие секреты, не так ли?

Но сейчас ее поведение заставило меня задуматься: может, когда ей сошла с рук маленькая ложь, она решила, что удастся скрыть и большую?

Сославшись на то, что у меня болит голова и мне хочется лечь, я при первой же возможности вышел из кухни.

Нужно было собраться и как следует все обдумать – ради детей и ради моего собственного душевного здоровья. Но посмотреть на ситуацию не глазами мужа – мужья часто поддаются эмоциям и позволяют чувствам выносить за них суждения, – а разобраться с этим как судья.

Предположим, передо мной в зале суда подзащитный. Его обвиняют в похищении детей, и против него свидетельствуют те же улики, что сейчас против Элисон. Допустим, подсудимый отказался от суда присяжных и мне надо вынести приговор: виновен или нет. Каков был бы порядок слушания?

Свидетель обвинения № 1: заслуживающая доверия, располагающая пожилая дама, у которой нет причин врать – мисс Пэм из школы Монтессори, – опознала в Элисон женщину, которая в тот день забирала из школы детей. Замечу, что это свидетельство человека, который хорошо знает Элисон. К тому же смотреть, кто сидит за рулем, входит в круг ее профессиональных обязанностей. Она даже отметила дополнительные детали – бейсболка и солнечные очки.

Свидетель обвинения № 2: маленький мальчик, который, конечно, переминается с ноги на ногу от смущения на свидетельской кафедре, тоже указал, что за рулем той машины сидела его мама. Да, его как следует потрепали на перекрестном допросе, добившись признания, что его внимание отвлекало происходящее на экране телевизора, но все-таки.

Вещественное доказательство обвинения № 1: видеозапись, на которой фигурирует такой же автомобиль, как у подсудимой. Точно в указанное мисс Пэм время дети садятся в машину, за рулем которой женщина, несомненно похожая на Элисон.

На очереди вещественные доказательства обвинения № 2: тексты СМС-сообщений, поступивших с мобильного телефона подсудимой на номер отца похищенных детей. В первом говорится, что детей она заберет сама, во втором содержится требование вернуться домой, вместо того чтобы следить за потенциальным подозреваемым.

И ведь сколько сил потратил адвокат защиты, чтобы убедить суд не принимать во внимание эти сообщения! Он утверждал, что нет никаких доказательств того, что они действительно были отправлены с номера подсудимой. Прокурор возражал, что нет никаких доказательств обратного.

Любому судье пришлось бы счесть сообщения вещественным доказательством и дать подзащитной возможность доказать, что их отправляла не она. И ее слова внушали доверие.

Тревогу вызывали другие показания обвиняемой. Во-первых, она настояла на том – настояла! – чтобы ни она, ни ее муж не обращались в правоохранительные органы. А кто, как не виновник преступления, всегда старается держаться от копов подальше?

Во-вторых, ее поймали на лжи, касающейся поездки в зоопарк. Прокурору даже не пришлось заострять на этом внимание, потому что судья и без него знает, что свидетель, попытавшийся скрыть что-то одно, зачастую скрывает много чего еще.

Кроме того, оставался без ответа вопрос, чем она все это время занималась. Может, встречалась с сообщниками? Или ездила к дочери?

Да, конечно, защита утверждала, что подсудимая сама пыталась проверить отпечатки пальцев. И указывала на то, что она же организовала ночное дежурство у дома. Но все это смахивало на хитроумные уловки в духе О. Джей Симпсона[9]: мы ни перед чем не остановимся, чтобы найти настоящего убийцу! Дежурившие у дома, конечно, никого не поймали бы, а лабораторный анализ ничего бы не подтвердил – и не опроверг.

Других аргументов у защиты не было, и мне, чтобы вынести вердикт, пришлось довольствоваться только тем, что было. Так к чему я пришел?

К совершенно абсурдному предположению, от которого я тем не менее не мог отмахнуться. Неужели Элисон к этому причастна?

Муж внутри меня был во власти эмоций, поэтому кричал: нет! Этого не может быть! Ни одна мать – а тем более такая, как Элисон, – не может подвергнуть своих детей такому ужасу. Она родила их, она вскормила их, она видела, как они росли, и она беззаветно, истово их любила.

И что за мотив у нее мог быть? Она хотела, чтобы Денни Пальграфф сохранил свой патент? Хотела защитить акционеров «АпотеГена»? Я не мог придумать никакого объяснения, в котором была бы хоть крупица здравого смысла.

Но что бы подумал судья, руководствующийся только логикой?

Он знал бы, что для предъявления обвинения не требуется мотив. Судья выслушал бы двух свидетелей, просмотрел бы видеозапись, изучил бы сообщения – все эти улики указывают на одно и то же.

Судья признал бы подсудимую виновной и, не мучаясь сомнениями, смог бы поехать домой и спокойно лечь спать.

Глава 27

Что касается меня, то я, не в состоянии отделить мужа и отца от судьи, спал просто ужасно.

Частично виной тому была физическая боль: у меня скручивало внутренности, я не мог вздохнуть, все тело ломило от стресса, подобного которому я никогда раньше не испытывал. Последние четыре дня я думал о том, что совершенно чужие люди похитили моих детей, и это само по себе уже было пыткой. Но представлять, как меня предал человек, с которым я разделил жизнь – друг, партнер, родственная душа и мать моих детей, – означало спуститься на новый круг ада, о существовании которого я даже не подозревал.

Если, конечно, это было так. А я по-прежнему не мог прийти к окончательному выводу и всю ночь прокручивал в голове каждый наш диалог, каждую фразу, которую слышал от Элисон в последнюю неделю, в последний месяц, в последний год. Я искал что-нибудь, что указало бы мне на тот или иной ответ, но так ничего и не находил.

Временами я просто лежал и смотрел на нее спящую, подавляя в себе желание разбудить ее, встряхнуть и потребовать ответить на все мои вопросы. Но я знал, что не могу этого сделать. Если это действительно она, то единственное, чего я от нее добьюсь, будет лишь новая ложь. А если нет, то такое обвинение разрушит в наших отношениях что-то очень и очень важное, что нельзя будет исправить. Стоит переступить черту, и обратно будет уже не вернуться.

Далеко за полночь я тихонько встал. Я убедил себя, что Элисон, какой бы осторожной она ни была, просто не смогла бы уничтожить все улики.

В первую очередь я проверил телефон. Просмотрев все текстовые сообщения, я не нашел ничего необычного. В списке входящих и исходящих звонков в основном были номера из списка контактов – «Карен Мобильный», «Мама Домашний», «Работа» и несколько других. Незнакомых было только два, но, набрав их в поисковой строке «Гугла», я выяснил, что первый – это наш семейный врач в Глостере, а второй – экспертная лаборатория в Уильямсбурге. Ничего подозрительного. В почте тоже ничего.

С другой стороны, Элисон, конечно, могла все подчистить. А может, у нее был второй телефон для того, чтобы связываться с сообщниками.

Потом я обыскал ее сумку в поисках какой-нибудь улики: квитанции, записки на клочке бумаги или чего-то еще. Но опять безрезультатно.

Я глубоко задумался. О какой мелочи Элисон могла забыть, заметая следы? Я включил ноутбук и вошел в наш аккаунт в системе E-Zpass[10], чтобы посмотреть, не пользовалась ли она в последнее время платными мостами или тоннелями, но ничего необычного не обнаружил.

Зато в связи с компьютером мне пришла в голову мысль об аккаунте в «Фейсбуке». Элисон всегда пользовалась одними и теми же паролями, их было три, поэтому подобрать нужный не составило труда.

Войдя, я сначала просмотрел обновления за последние полгода – в основном посты о наших близнецах и милые семейные фотографии, – потом проверил в списке друзей, не появились ли в нем незнакомые мне люди. Ничего. Тогда я занялся сообщениями.

Недавние были вполне безобидны. Но потом я увидел месячной давности сообщение, автором которого был не кто иной, как Пол Дрессер, школьный кавалер Элисон.

Он писал, что сменил номер мобильного телефона, сообщал новый, сетовал, что они долго не общались, говорил, что хочет поделиться с ней какими-то новостями и что им обязательно нужно пообщаться после такого долгого перерыва.

Ответ Элисон: «Конечно. Позвоню тебе завтра».

Я подавил резкий – и, конечно, безосновательный – приступ ревности, который вызвало в моей душе это сообщение. Да, Элисон встречалась с Полом Дрессером в старших классах, он был ее первой любовью. У них был страстный роман на протяжении двух лет, что их отцы служили в Форт-Блисс, неподалеку от Эль-Пасо. Но потом, в то лето, когда Элисон окончила школу, ее отца перевели в другое место. А чуть позже и отца Пола. Поэтому они не просто оба уезжали в колледж, они вряд ли даже смогли бы видеться на каникулах. Решив не начинать обреченные на провал отношения на расстоянии, они расстались. Элисон как-то сказала мне, что весь первый курс приходила в себя.

Но все это было сколько там, четверть века назад? Подозревать что-то, конечно, нелепо.

Но, естественно, я не мог не зайти на страницу Пола. Сначала открыл фотографии. Встречаться с ним мне не приходилось, но он, несомненно, был привлекателен: на голову выше меня, широкие плечи и подбородок кинозвезды. Один из снимков, с лаконичной подписью «Таити!», был сделан на пляже – на нем Пол демонстрировал прекрасную физическую форму и впечатляюще плоский живот. На следующих фото он то катался на лыжах в Аспене, то взбирался на горные вершины в Швейцарии. Жизнь этого человека, казалось, представляла собой сплошную череду захватывающих приключений.

Я вспомнил все наши шутки по поводу Пола Дрессера: как он, проплывая мимо нашего пирса на своей яхте, похитил бы Элисон и увез подальше от этой унылой жизни, как Пол накупил бы ей драгоценностей и машин, как Пол катал бы ее по удивительным странам.

Она ведь шутила, правда?

Ни на одной из фотографий не было ни жены, ни детей, поэтому я перешел в раздел «Личная жизнь», чтобы посмотреть, есть ли у него девушка.

Девушки не было. В соответствующей графе стояло «Одинок».

В профиле также значилось, что он живет в Александрии, штат Вирджиния. Меня немного обеспокоило, что объехавший весь земной шар Пол обосновался в городе, до которого от нас на машине рукой подать.

Но была на странице его личной информации еще одна строка, которая, как грозное предупреждение, заставила меня содрогнуться. Графа «Работа».

В качестве работодателя Пол Дрессер указал «АпотеГен Фармасьютиклз».

Хотя в голове у меня стучало, руки дрожали, а сердце билось с неистовой силой, как будто вот-вот разорвется, я без труда смог проследить ход событий – в это сложно было поверить, но, как любой ночной кошмар, это было похоже на правду.

Перед глазами так и стояла картина: Пол сидит на собрании, где обсуждается судебный иск – а о чем еще могут говорить в «АпотеГене», – и вдруг обнаруживает, что судья, ведущий самое важное в истории компании разбирательство, не кто иной, как муж его бывшей девушки.

Скорее всего, он рассказал об этом, и другие топ-менеджеры уговорили его связаться с Элисон. Кто знает, может, Полу – шикарному, сексуальному, с ямочкой на подбородке – удастся заново разжечь огонек страсти в интересах компании? Или хотя бы сблизиться с этой женщиной, чтобы хоть что-то через нее узнать.

Возможно, с этого все и началось. Уловка, чтобы подобраться ко мне и к интересующему их делу. Они увиделись с Элисон, и между ними пробежала искра. Понятное дело, когда-то они очень нравились друг другу. Первая любовь никогда до конца не угасает. Я это точно знаю: моей первой любовью была Элисон.

Я без труда мог представить, что Пол снова подпал под очарование Элисон. В определенном смысле в свои сорок четыре она была даже красивее, чем в восемнадцать, хотя бы потому, что возраст не так сильно сказался на ней, как на ее сверстницах, которым меньше повезло с генами.

Но неужели и Элисон была очарована Полом? Утверждать с уверенностью, что она окончательно его забыла, было нельзя. Он всегда оставался для нее чем-то вроде потенциальной возможности, парнем, которого она потеряла по воле обстоятельств и злого рока. И вот теперь эти влюбленные, родившиеся под несчастливой звездой, вновь оказались в поле притяжения друг друга.

Может быть, это похищение – помимо огромной выгоды для Пола в профессиональном смысле – было лишь этапом более грандиозного плана? Может быть, Элисон и Пол собирались сбежать вместе с детьми и начать новую жизнь? После того, как я вынесу вердикт и они найдут приемлемый способ от меня избавиться?

Одна мысль об этом казалась нелепой. Но одновременно, как ни странно, довольно жизненной. Не так давно мне на глаза попалась статья о какой-то церкви в Нью-Джерси, запретившей своим прихожанам заводить аккаунты в «Фейсбуке», потому что пастор устал выслушивать жалобы семейных пар, над которыми то и дело нависала угроза супружеской измены после возобновления в социальных сетях давно забытых отношений.

Я попытался успокоиться и напомнил себе, что мои догадки ничем не подкреплены. Все, чем я располагал, сводилось к сообщению в «Фейсбуке»; телефонному звонку, который за ним, вероятно, последовал (в списке исходящих вызовов телефона Элисон я его не нашел, но она могла воспользоваться нашим стационарным телефоном или специально купленным для этого сотовым); и тому обстоятельству, что Пол работал в «АпотеГен».

Час поисков в Интернете так и не прояснил ситуацию. Пол Дрессер действительно работал в «АпотеГен Фармасьютиклз». Видимо, в отделе маркетинга и продаж. Но ни на сайтах «АпотеГен» или профессиональной ассоциации, в которой он состоял, ни в «ЛинкедИн»[11] не было сведений ни о его должности, ни о той роли, которую он играл в компании.

Но все это были лишь детали. Самый главный вопрос – гремевший в ушах, как бомбардировка, грозившая перерасти в мировую войну, – заключался в том, действительно ли Элисон к этому причастна.

Еще два дня назад я сказал бы, что при относительной скудости моих сведений я все-таки знаю свою жену. Она лежала в основе моих представлений о мире. Мы прожили вместе двадцать пять лет – практически всю нашу взрослую жизнь. Мне даже трудно было вспомнить время, когда еще не существовало понятия «мы».

После Инцидента, когда пуля сразила меня во всех смыслах этого слова, один из первых выводов, к которому я пришел, заключался в том, что Элисон – это источник всего счастливого в моей жизни. И в первые студенческие годы, и во время учебы на юридическом, и пока я работал мелким клерком, и потом, когда без остатка отдавал себя работе с сенатором Франклином, она никогда не переставала меня любить.

Даже если я этого не заслуживал или не понимал за что. Я просто принял как данность, что ее любовь для меня что-то вроде скорости света: математическая константа, истинная для любого уголка моей вселенной.

И как мне теперь было восстанавливать справедливость в мире, искалеченном таким предательством?

Мне не давали покоя слова, которые я как-то услышал от одного разведенного друга. Он описал потрясение от того, что в то время, как его брак рассыпался на мелкие кусочки обвинений и ненависти, он внезапно понял, что жена ему совершенно чужая. Ему стало так сложно объяснять для себя ее поступки, руководствуясь своим прежним представлением о ней, что пришлось признать – человека, которого он когда-то знал, больше не существует.

Может, то же самое сейчас происходило и со мной?

Горькая ирония заключалась в том, что человек, с которым мне больше всего хотелось это обсудить – Элисон, – был для меня недосягаем. Я ничего не мог ей сказать, пока у меня не будет полной уверенности. А говорить откровенно, одновременно подозревая ее, было очень трудно.

Все, что мне оставалось, это наблюдать. И отчаянно молиться, чтобы все оказалось неправдой.

Глава 28

Утром на следующий день она высказала два предложения, которые сразу же возбудили мои подозрения.

Во-первых, она спросила, можно ли ей сходить в церковь. Одной.

Странным было не то, что она собралась в церковь. А то, что хотела пойти одна. Мы начали ходить в церковь, когда переехали в Глостер, во многом благодаря тому, что это было семейное мероприятие. Мы не собирались навязывать детям религию – какое решение они примут, когда повзрослеют, это их дело, – но мы хотели показать им, что такое вера. И при этом старались действовать как одно целое.

Свое желание поехать одной она объяснила тем, что появиться в церкви без Эммы было бы странно, в то время как одна она всегда может сослаться на то, что я заболел, а без меня ей тащить с собой детей не хотелось.

Кроме того, Элисон сказала, что ей нужно было о многом попросить Бога.

Затем она изложила мне вторую часть своего плана: я должен поехать на благотворительную вечеринку Блейка.

Очевидно, его секретарша прислала нам обоим по электронной почте детали мероприятия. Элисон, как я и предполагал, совершенно не хотела идти. Но решила, что я смогу немного отвлечься от постоянного стресса дома и на работе.

– Поезжай, развейся, поболтай с Блейком и постарайся ни о чем не думать, – сказала она, как будто это было возможно.

Мне все это совсем не понравилось, но я принял ее предложение главным образом потому, что не знал, чем мотивировать свое несогласие. Хотя на самом деле все это только подпитывало мой страх.

Действительно ли она собиралась в церковь только за духовным утешением?

Или это был очередной предлог, чтобы ускользнуть и поехать к Полу с Эммой?

Все утро я разрывался между общением с Сэмом и робкими попытками доказать или опровергнуть свои чудовищные подозрения, но так ни к чему и не пришел.

В какой-то момент, готовя сыну завтрак, я бросил взгляд на экран маленького телевизора, который стоял у нас на кухне. По каналу CNN шло интервью с Энди Уипплом – самым главным начальником моего свояка, – посвященное его благотворительной деятельности. По словам Марка, его босс в своей сфере стал чем-то вроде знаменитости после того, как предвидел катастрофическое падение финансовых рынков в 2008 году, вовремя вывел все свои средства и вложил их в безопасные активы. И если другие потерпели убытки, то крупнейший фонд «Уиппл Элаенс» принес сказочную прибыль в двадцать восемь процентов, сделав из него живую легенду.

Для гения финансовой вселенной выглядел он так себе. Небольшого роста, полноват, с редеющими, коротко подстриженными волосами и на один подбородок больше, чем нужно.

Интервьюер воздавал ему хвалу за то, что недавно он пожертвовал двадцать пять миллионов долларов молодежному клубу в одном из нью-йоркских гетто. Я смотрел, как рот Уиппла произносит какие-то слова, но не прислушивался. Я был занят размышлениями о его деньгах. Будь у меня двадцать пять «лимонов», смог бы я выпутаться из этой истории? Помогли бы эти деньги вернуть Эмму домой?

На смену этим мечтам пришли другие: интересно, смог бы Марк свести меня с Уипплом, чтобы тот предоставил мне кредит, который я потом с радостью выплачивал бы всю свою оставшуюся жизнь, если бы смог с его помощью вернуть Эмму?

Или двадцать пять миллионов ничего бы не решили и Уиппл со всем своим финансовым ресурсом был бы столь же беспомощен, как я с правовым? Может, на свете действительно есть вещи, которые нельзя купить, даже обладая деньгами или властью?

Когда Элисон вернулась из церкви, мы успели лишь переброситься парой слов о Сэме – что он ел, чем мы с ним занимались и все ли с ним в порядке – до того, как я пошел собираться на вечеринку.

Она называлась «Воскресенье с сенатором: дружеская встреча с Блейком Франклином» и проходила в яхт-клубе Ньюпорт-Ньюс. Блейк хоть и был теперь демократом, но занимался благотворительностью как истинный республиканец.

По приезде мне вручили бейдж с надписью «Судья Сэмпсон». Понятно, что это было лишь данью уважения со стороны персонала, но если бы я носил с собой в кармане замазку, то исправил бы первое слово. Я не возражаю против «судьи» в зале заседаний, но вне суда предпочитаю, чтоб меня звали Скотт.

Судя по составу гостей, встреча была еще более «дружеской», чем я предполагал, а значит, и обошлась им гораздо дороже. Штука баксов за билет? А может, пять? Лучше было не знать. В команде сенатора я, корпея над политическим курсом и стратегией, отгораживался от низменных финансовых подробностей его избирательных кампаний.

Пройдя в бальный зал клуба, я застал сенатора за серьезной беседой с парой потенциальных доноров.

Блейк ростом был чуть выше шести футов. Грудь у него выступала вперед, большую голову венчала великолепная копна волнистых густых волос, сейчас уже совсем седых. Эта крупная голова и мужественные черты лица создавали впечатление яркой, сильной личности и отлично смотрелись на экране телевизора.

Блейк обладал неисчерпаемым запасом энергии, что сослужило ему хорошую службу. Он был из рабочей семьи, его отец трудился на судоверфи Ньюпорт-Ньюс, а мать вела хозяйство. К концу обучения в колледже он завел несколько богатых друзей и, уговорив их вложиться в стартовый капитал, открыл собственную строительную компанию. Во время бума 1980-х годов, когда военные строили базу Хэмптон-Роудс, он сколотил небольшое состояние, а потом продал бизнес – до того, как закончилась холодная война и пузырь лопнул.

В политику он подался, потому что хотел, чтобы люди, которые «сделали себя сами», могли появиться и в следующем после него поколении. Эта линия вызывала симпатии как республиканцев, так и демократов.

Я смотрел, как Блейк любезничает с небольшой группой гостей постарше, которые напомнили мне китайский фарфор – хрупкий и дорогой. Работая с ним, я считал непринужденность, с которой он вел светскую беседу, результатом если не притворства, то, по крайней мере, усилия над собой. Я думал, что это необходимая часть его работы, ведь он знал – в основе политики, как и многого другого в жизни, лежит искусство выстраивать отношения с людьми. А раз так, то на это стоило потратить силы и время.

Но оказалось, что он далеко не так расчетлив. На самом деле ему нравилось пожимать руки, рассказывать истории, поддерживать отношения со старыми друзьями и налаживать контакты с новыми. Его энтузиазм был совершенно искренним.

Через минуту ко мне уже шел официант с высокими бокалами для шампанского на подносе. Он посмотрел выжидающе, как будто мне при виде него полагалось обрадоваться. И в этот самый момент я осознал, какую огромную ошибку совершил, приехав сюда. Шампанское? Как, черт возьми, можно пить шампанское, когда над Эммой нависла угроза? Когда Элисон, возможно, плетет интриги за моей спиной? Когда мне хочется только заползти в какую-нибудь нору и умереть?

От одной этой мысли меня замутило. Больше всего мне хотелось схватить поднос и швырнуть его на пол.

Официант улыбался. Мне тоже полагалось улыбаться. Как и всем вокруг. Но я просто не мог.

Нужно было уходить. Немедленно.

– Нет, спасибо, – сказал я и повернулся к выходу.

В этот момент с другой стороны подошел Блейк, застав меня врасплох. Он подхватил с подноса бокал и сунул его мне в руку, положив ладонь на спину.

– Рад тебя видеть, очень рад, – сказал он, – спасибо, что пришел.

Где-то рядом щелкнула вспышка фотоаппарата.

– Как ведет себя моя крестница? Хорошо?

Он убрал руку. Чувствуя, что нас по-прежнему караулит фотограф, я выдавил из себя улыбку и ответил:

– Как всегда.

Раздалось еще несколько щелчков. Блейк не обратил на них никакого внимания, а меня охватило беспокойство.

– Вот и замечательно, – сказал он и, снова ко мне наклонившись, добавил: – мне нужно делать дело, но ты никуда не уходи, позже наверстаем упущенное, договорились? Можно вместе поужинать.

С этими словами Блейк ушел. Я посмотрел на бокал у себя в руке и, следуя какому-то необъяснимому импульсу, залпом его выпил, почувствовав, как обожгло пищевод. Я никогда не любил шампанское, но сделал знак официанту, чтобы взять еще один бокал.

Элисон, наверное, была права. Может, мне и правда стоило выбросить все из головы и хоть немного передохнуть? Я всю неделю ломал комедию в суде, мог и с Блейком притвориться, что все нормально.

Мне не удавалось заставить себя завести с кем-нибудь разговор, и я прикончил второй бокал, а за ним и третий. Когда объявили, что сенатор собирается обратиться к гостям, у меня уже шумело в голове. Я тяжело опустился на стул в тот самый момент, когда Блейк приступил к укороченной версии своей традиционной речи про светлое будущее Америки, которую я слышал уже много раз, пусть и с новыми деталями. Подобные речи на его избирателей действовали безотказно: подразумевалось, что потратить на обед в яхт-клубе пару тысяч означало способствовать процветанию.

Потом Блейк коснулся нынешней предвыборной кампании и рассказал, как важно бороться за каждого избирателя. На прошлых выборах в Сенат голоса жителей Вирджинии оказались на стороне демократов, но лишь с самым незначительным перевесом. По результатам опросов Блейк отставал от конкурента, о чем, конечно, упоминать не стал.

Под конец сенатор выразил признательность хозяевам клуба и некоторым его членам, которые помогли организовать вечеринку. Я почти не слушал, пока вдруг не прозвучало мое имя.

– …который долгие годы был членом моей команды и без преувеличения лучшим политтехнологом в Вашингтоне. Трудно сказать, сколько раз мне его стараниями удавалось выглядеть гораздо умнее, чем на самом деле, – с вежливым смешком сказал Блейк. – А теперь он служит родине в качестве федерального судьи здесь, в Восточном округе Вирджинии. Некоторые из вас наверняка видели на этой неделе его имя в «Уолл стрит джорнал» и «Нью-Йорк таймс» в связи с крупным делом «АпотеГен», так что сейчас он у нас знаменитость. Судья Сэмпсон, вы не могли бы поприветствовать собравшихся?

Не понимая до конца своей роли в его шоу – собачка я или пони? – и чувствуя неловкость, я поднял руку.

– Спасибо. Теперь мы видели его в лицо, и те, кто потерял на этой неделе деньги на акциях «АпотеГен», знают, на кого надавать, чтобы их вернуть.

Эти слова он произнес с широкой улыбкой на лице, и публика, как будто по суфлерской подсказке, дружно разразилась хохотом. Я тоже засмеялся, эдакий славный парень. Но в душе у меня вскипело негодование.

Блейк не имел права подобным образом привлекать ко мне внимание. И уж тем более намекать, что я могу лоббировать чьи-то интересы или менять свое решение, побеседовав с кем-нибудь за коктейлем. Это казалось чудовищным намеком на мою нечистоплотность.

Конечно, такая чувствительность с моей стороны, наверное, объяснялась тем, что моя репутация и без того уже была под угрозой, но я ушел, как только представилась такая возможность.

Пусть ужинает с кем-нибудь другим.

Глава 29

Сжимая в руке клочок бумаги, старший брат повернул ручку двери, за которой была комната, где держали девочку.

Звякнула пружина, замок открылся, и он вошел внутрь. Увидел ее он не сразу, только когда ее голова высунулась из-за кровати.

– Что ты там делаешь? – спросил он.

Девочка встала.

– Ничего, – быстро сказала она.

Он подошел к ней и посмотрел сверху вниз. Дети ужасные лжецы. Она явно что-то задумала, но он не мог понять что.

– Покажи руки, – сказал он.

Она протянула ладони, показывая, что в них ничего нет. Глаза старшего брата превратились в две узкие щелочки. Он по-прежнему ей не верил.

Ему опять захотелось приковать ее к кровати или как-то по-другому ограничить ее в передвижениях – в этом случае им не пришлось бы волноваться по поводу того, что она делает и чего не делает.

Но мешала та женщина, кем бы она ни была, и ее приказы.

Неважно. У него есть задача, которую нужно выполнить. Схватив девочку за руку, он повел ее в ванную. От яркого света она зажмурилась. Старший брат протянул ей листок бумаги и сказал:

– Держи.

– Зачем?

– Держи, и все.

– А что это? – спросила она.

– Не задавай вопросов.

Старший брат вытащил из кармана телефон и ткнул в него несколько раз, включая камеру. Потом поднял на девочку глаза.

– Нет, не так, – сказал он, переворачивая бумажку, чтобы слова были обращены в его сторону, – вот так.

Девочка сделала, как он сказал, и опустила голову, чтобы посмотреть, что написано на листке.

– Нет, ты не туда смотри, а на меня.

Девочка не отреагировала на его слова.

– Хочешь, чтобы я тебя отшлепал? Если не будешь смотреть на меня, отшлепаю.

Бить детей заказчик запретил – женщина особенно на этом настаивала.

Но сейчас ее рядом не было, и старший брат мог действовать по своему усмотрению.

– Быстро! – рявкнул он.

Наконец девочка повернула к нему голову.

– Хорошо, – сказал он, – теперь смотри в камеру.

Убедившись, что камера передает унылое выражение на лице девочки, он начал делать один кадр за другим.

Глава 30

Вернувшись домой и все еще злясь на Франклина, я решил провести вечер если и не игнорируя Элисон, то, по крайней мере, избегая осмысленного контакта. Но вдруг, протиснувшись мимо нее в холле, почувствовал запах.

Запах сигарет.

Слабый намек, но разум и нос одинаково говорили мне, что ошибки быть не могло.

– Эй! – сказал я жене, которая уже собиралась вернуться на кухню, где на плите варились макароны для Сэма, а в духовке стояла курица для нас.

– Что? – спросила она, не поворачиваясь ко мне лицом, но задержавшись в дверном проеме.

Я подошел к ней вплотную, буквально навис над ней и втянул ноздрями как можно больше воздуха.

– В чем дело? – сказала она, отступая на два шага назад.

– Ты что, курила? – спросил я.

– Нет, – ответила она, впрочем не очень убедительно.

– Тогда почему я, проходя мимо тебя, учуял запах табачного дыма?

Она понюхала свою одежду, сначала одно плечо, потом другое, и сказала:

– Не знаю. Сегодня мы с Сэмом ходили в магазин. У двери кто-то курил. Может…

Я снова подошел ближе. Теперь мы стояли на кухне, где запахи еды перекрывали все, что мне удалось уловить в холле.

– Дай мне понюхать твою руку, – сказал я.

Элисон всегда держала сигарету в правой руке.

– Что?

– Протяни руку, я хочу понюхать.

– Нет, – сказала она, пряча правую ладонь в левой.

– Если ты не курила, я ничего не почувствую.

– Скотт, это просто смешно.

– То есть ты не хочешь признаваться и продолжаешь отрицать, что курила.

– Да, я…

– Потому что сказала, что бросила перед тем, как забеременеть, да?

– Прекрати, – сказала Элисон, – ты странно себя ведешь. С чего мы вообще должны это обсуждать?

– Потому что я чувствую запах.

– Ты что, директор школы?

– Ну что тебе стоит признаться? Ты взрослый человек и можешь позволить себе курить, если хочется. Почему ты это скрываешь?

– Я не… Это просто глупо, – сказала она, демонстративно отвернулась и занялась готовкой.

– Я чувствую запах, – в последний раз сказал я.

Она ничего не ответила. Ну и пусть. Играть дальше в эту игру было бессмысленно. Ее реакция уже много мне сказала. Отрицание. Попытка уклониться от ответа.

Я понимал, что, наверное, ничего страшного в этом нет. Если в этот ужасный период нашей жизни жена не хочет отказываться от относительно безвредной привычки курить по сигарете в день – чтобы ослабить напряжение и на несколько мгновений забыть о происходящем, – это ее право.

Но почему она мне врет?

Это был один из тех вопросов, от которых у меня, когда я ложился в постель, шла кругом голова. Я хотел лечь пораньше, чтобы хорошо выспаться и отдохнуть перед досудебной встречей, которая была назначена на следующее утро.

Но не тут-то было. У меня перед глазами стояла пачка сигарет в ящике ее рабочего стола и она сама, выдыхающая струю дыма в специально отведенном для курильщиков месте.

В деле охраны правопорядка существует так называемая «теория разбитых окон»: если полиция закрывает глаза на мелкие правонарушения – например, на вандалов, бьющих стекла, – в обществе возникает ощущение беззакония, допускающее куда более страшные преступления.

Если бы я уличил ее тогда, давно, может быть, и не случилось бы истории с Полом Дрессером?

Или Пол Дрессер, решив вернуться в жизнь Элисон, выступил в роли некоей неотвратимой силы? Может быть, я всегда был для нее просто утешительным призом? Я прокручивал в голове разговоры, в которых упоминалось его имя. Даже если она всегда просто шутила, он занимал ее мысли слишком сильно для парня, с которым она не виделась со школьных времен.

Спустя пару часов, что я провел, ворочаясь в постели и терзаясь этими мыслями, мои мучения стали невыносимы. Я пошел в ванную и отыскал снотворное, которое мне прописали после Инцидента. Раньше, если не давала спать боль в груди и в подмышке, одной таблетки было достаточно. Срок годности у них, конечно, давным-давно истек.

Плевать. Я выпил сразу три.

И поэтому даже не заметил, как провалился в сон. И не почувствовал, как немного позже рядом легла Элисон.

Но я точно помню, что меня разбудило: грохот выстрела, звук, который ни с чем не перепутаешь.

Не успело эхо затихнуть в лесу, как я уже был на ногах.

– Что это? – спросила Элисон, резко сев на кровати.

Я уже бежал к двери нашей спальни – я плохо соображал, но был исполнен решимости.

– Не смей ходить на улицу, – визгливо кричала мне Элисон, – ради всего свя…

– Побудь с Сэмом, он, наверное, испугался.

Не дожидаясь ответа, я скатился вниз по лестнице, включил снаружи свет, а затем, и не подумав, что от опасности меня защищали только пижамные брюки и футболка, распахнул дверь, надеясь хотя бы мельком увидеть стрелявшего, пока он не скрылся.

Но тот, даже не собираясь бежать, стоял на крыльце. Я застыл как вкопанный. Однажды я уже оказался под дулом ружья, и этого мне хватило с лихвой.

Но стрелок смотрел не на меня. Ствол его винтовки по-прежнему был направлен на лужайку перед домом, палец все еще лежал на крючке. На голове у него был прибор ночного видения с откинутыми наверх крышками стекол. Он был с ног до головы облачен в пятнистый камуфляж, лицо, насколько мне было видно, покрывал толстый слой черной краски.

Наконец, несмотря на камуфляж и прибор ночного видения, я узнал моего свояка Джейсона. Ночной дозор Карен был на посту.

– Джейсон, какого…

В этот момент где-то рядом с крыльцом раздался стон. Я остановился на верхней ступеньке. На небольшом клочке земли, поросшем травой и усыпанном сосновой хвоей, футах в восьмидесяти от дома лежал человек. Молодой, щуплый. Он держался за ногу и изрыгал все известные ему ругательства.

– Злоумышленник может быть вооружен, – сказал Джейсон, обращаясь ко мне, – стой на месте, пока я не определю уровень угрозы.

Глядя на парня, который корчился на лужайке, время от время начиная колотить по земле ладонью, я почувствовал под мышкой резкую боль. Мне никогда не забыть первого ощущения от пронзившей меня пули. Чудовищная боль.

Она парализует. Забудьте все, что вам доводилось видеть в кино, когда подстреленный герой встает и продолжает бой. В реальной жизни ты можешь думать только о пылающей агонии разрываемой плоти, о том, что готов на все, чтобы это прекратить, и что такие мучения могут закончиться только смертью. В этот момент и в голову не приходит, что можно нанести ответный удар.

– Будет надо, я залеплю ему пулю прямо в лоб, – громко заявил Джейсон.

– Вы че, парни, – выговорил парень в коротком промежутке между вспышками ругани, – клянусь, у меня ни оружия, ничего. Клянусь!

Из его груди со свистом вырывался воздух. Держа на прицеле его голову, Джейсон подошел к нему и приказал:

– Покажи руки, сопляк. Я сказал, руки, быстро!

Парень отнял от раны дрожащие руки и поднял в воздух.

– Выше, – приказал Джейсон, потом подошел к нему и с силой ударил в бок – теперь ничем не прикрытый – своим черным тяжелым, наверняка кованым ботинком.

Тот взвизгнул, скрючился и, чтобы защититься, подтянул здоровую ногу. Раненая была выпрямлена. Он скулил:

– Пожалуйста, прошу вас. О боже, как больно.

Джейсон уже не целился в голову, а поднял приклад к груди, будто собираясь ударить. Может, в ногу. А может, и в голову.

– Джейсон, остановись, сейчас же! – сказал я. – С него хватит.

Я побежал к ним, вскрикнув, когда наступил босой ногой на сосновую шишку, и перешел на шаг только после того, как Джейсон опустил оружие. Он сунул руку под жилет – это что, и правда бронежилет? – и я подумал, уж не собрался ли он достать пистолет и добить мальчика. Но это оказался всего лишь фонарик, который Джейсон включил и направил на свою жертву.

Парню было лет двадцать, а то и меньше. На подбородке – трехдневная щетина. Майка без рукавов открывала взору многочисленные татуировки, в том числе одну довольно большую, изображавшую, кажется, Русалочку, только без двух раковин на груди. Землистая кожа была покрыта прыщами. В зале заседаний я немало видел подсевших на метамфетамин, и мальчик выглядел как один из них. По виду он никак не походил на матерого злодея, способного организовать похищение детей.

Парень сощурился и немного отвел в сторону взгляд – Джейсон светил ему прямо в глаза.

– Что ты здесь делал, пацан? – резко спросил свояк.

Я положил ему на плечо руку и сказал:

– Дай мне с ним поговорить, Джейсон.

А потом – без особой охоты, но чувствуя, что это его немного успокоит, – добавил:

– Спасибо тебе, теперь я уже сам разберусь.

Я встал на колени рядом с молодым человеком. Его джинсы пропитались кровью. Пуля попала в бедро, оставив на удивление аккуратную дырочку. Под джинсами не было видно раны, и я не мог сказать, сколько он потерял крови.

– Молодой человек, как вас зовут? – спросил я.

– Бобби, – быстро ответил он, – Бобби Роу, сэр.

– Ладно, Бобби Роу. А теперь скажите мне: что вы делали на территории моего дома?

– Какой-то мужик дал мне пятьсот баксов, чтобы я оставил у вас на крыльце конверт. Это все, клянусь, сэр.

Конверт. Должно быть, от похитителей.

– Где конверт?

– Не знаю. Наверное, уронил, когда этот… – здесь он наградил моего свояка нелестным эпитетом, – …меня подстрелил.

Услышав, как его назвал мальчик, Джейсон вскинулся и подался вперед, как будто собираясь опять его пнуть.

– Успокойся, – сказал я ему, – дай мне хотя бы взглянуть на конверт.

Пара минут тщательных поисков ни к чему не привели. Яркий свет фонаря Джейсона сводил на нет мою способность видеть в темноте, и если в траве что-то и лежало, разглядеть я ничего не мог.

– Ну хорошо, забудем пока о конверте, – сказал я. – Ты говорил, какой-то мужик дал тебе пятьсот баксов. Что за мужик?

– Я не знаю. Он точно не местный. Говорит вроде как русский или откуда-то оттуда. И с бородой.

Акцент. Борода. По описанию один из «дядей с колючими лицами», о которых говорил Сэм.

Бобби снова застонал и схватился за ногу.

– Как думаешь, может, вызвать «скорую»? – спросил Джейсон.

Я уже готов был начать перечислять причины, по которым этого нельзя было делать – врачи «скорой» должны будут позвонить шерифу, а врачи реанимации обязаны поставить правоохранительные органы в известность об огнестрельном ранении, – но тут подал голос Бобби:

– Нет, сэр, пожалуйста, не надо. Меня освободили условно, если полиция узнает, меня снова отправят за решетку. Мне грозит пять лет. Я не хочу туда возвращаться. Со мной все будет в порядке.

Он зажмурился и вновь схватился за рану.

– Как думаешь, – спросил я Джейсона, – мы сможем остановить кровотечение? Я не хочу, чтобы паренек умер на лужайке перед моим домом.

– Это была не разрывная пуля, – сказал Джейсон, – а обычная.

– И что это значит?

– Что она, скорее всего, прошла навылет.

Эти слова Джейсон произнес легко, как человек, в которого ни разу в жизни не стреляли. Как будто пуля навылет – это совсем не больно.

Я посмотрел на Бобби – его грудь тяжело вздымалась.

– Джейсон, ты не мог бы сходить в нашу прачечную? Там над стиральной машиной есть старые простыни, должны быть чистые. Порви их на полоски и принеси сюда. Если Элисон спросит, просто скажи ей быть с Сэмом.

Джейсон, который был только рад выполнять приказы, побежал в дом.

– Вот и хорошо, – сказал я, а потом, скорее чтобы успокоить себя самого, добавил: – все обойдется, Бобби.

Он кивнул и закрыл глаза. Фонарь Джейсон унес с собой, и теперь единственным источником света была лампа на крыльце. Ко мне медленно возвращалась способность видеть в темноте, но конверт я разглядеть по-прежнему не мог. Придется дождаться, пока рассветет.

– А теперь давай еще раз, – сказал я, – начнем сначала: некий бородатый человек, говорящий с акцентом, попросил тебя оставить у меня на крыльце конверт.

– Ага, я такой выхожу из «Уолмарта», а он подкатил и говорит: «Эй, парень, не хочешь заработать штуку баксов?»

– Штуку? Ты же говорил, пятьсот.

– Пятьсот, чтобы положить конверт, и еще пятьсот, если принесу кормушку для птиц. Сказал, – в этот момент Бобби стиснул зубы и вновь схватился за ногу, – сказал, что у вас на крыльце их много висит.

Это объясняло, куда делись две другие кормушки, – их украли предыдущие почтальоны. Бобби Роу, очевидно, делал это впервые. Похитители явно знали, что можно найти у нас на крыльце, и если гонец возвращался с кормушкой, это служило подтверждением, что посылка доставлена.

– Значит, ты должен был снять кормушку для птиц и еще раз встретиться с этим парнем… Где? В «Уолмарте»?

– Ага, – ответил Бобби, – он сказал, что будет меня ждать.

Размечтался. Стал бы я на месте похитителя болтаться у всех на виду на парковке «Уолмарта» в ожидании двадцатилетнего наркомана с кормушкой, чтобы отдать ему пятьсот баксов?

Нет, конечно. Я бы как можно скорее смылся с этой стоянки, зная, что за домом наблюдает другой член команды, который убедится, что конверт доставлен.

– Если хочешь, можешь туда вернуться, – сказал я, – но уверяю тебя, что проку от этого не будет никакого. Того парня давно и след простыл.

В этот момент вернулся Джейсон с простынями в руках.

– Так, поехали, – сказал я. – Подними ему ногу.

Бобби застонал.

– Заткнись, – прикрикнул на него Джейсон, – похищение детей – грязный бизнес, приятель. И тебе бы…

– Похищение детей? – пискнул Бобби. – Так вот чем вы здесь занимаетесь?

– Нет. Ты не… Это не твое дело.

Я был зол на Джейсона – ему бы следовало помолчать. Его пустопорожний треп мог навредить Эмме.

Я смерил Джейсона недобрым взглядом и сказал:

– Прикуси язык.

Вскоре мы как следует перевязали рану – настолько туго, что на втором слое простыней было видно лишь маленькое пятнышко крови. Мы с Джейсоном отвезли парня к его машине и отпустили с миром.

Я освободил Джейсона от дальнейшего дежурства и вернулся в дом. Элисон спала в кровати Сэма. Они оба свернулись калачиком. Мальчик был в безопасности в объятиях своей матери-медведицы.

Когда я видел Элисон такой, мне казалось немыслимым, что она может быть виновна. Пусть она курит, пусть тайком видится с Полом Дрессером – этого просто не может быть.

Вернувшись в спальню, я лег прямо на покрывало и закрыл глаза. Я думал, что, когда пройдет прилив адреналина, снотворное вновь возьмет свое.

Но я был слишком возбужден, поэтому вскоре сдался, спустился на кухню, сварил кофе и сел дожидаться рассвета. А чтобы зрачки максимально расширились, выключил весь свет, и внутри, и снаружи.

Выпив полторы чашки, я начал замечать, что мрак за окнами из густо-черного стал скорее грязно-серым. Наступал рассвет. Я не торопясь допил вторую чашку и вышел на улицу.

Чтобы найти конверт, потребовалось совсем немного времени. На лужайке, примерно в двадцати футах от того места, где Бобби Роу истекал кровью, лежал тонкий желто-коричневый конверт, за доставку которого ему заплатили.

На нем не было никаких надписей – никаких печатных букв, как на предыдущем конверте. На ощупь он оказался твердым, как будто внутри лежал кусочек картона.

Я отнес его на кухню, включил свет и разорвал. Внутри действительно оказалась картонка, служившая подложкой для листа фотобумаги. Я достал его из конверта.

На фотографии была Эмма. Волос у нее не было, вместо них на голове осталась лишь короткая белокурая щетина. От этого она казалась маленькой, непохожей на себя, как будто растерянной. Она сутулилась, на лице застыло печальное выражение. В маленькой, почти кукольной ручонке она сжимала лист бумаги, на котором был напечатан текст: «Досудебная встреча? Поторопись, папочка. От этого зависит моя жизнь».

Я обессиленно навалился грудью на кухонную стойку. Все чувства Эммы отражались в ее глазах. Для меня невыносимо было смотреть на ее испуганное, растерянное, измученное лицо. Я уткнулся носом в сгиб руки и заплакал. И только несколько минут спустя заставил себя посмотреть на снимок вновь, чтобы попытаться найти какие-то зацепки относительно ее местоположения или личности похитителей.

Я ничего не нашел. Ее сфотографировали на фоне бежевой гипсокартонной стены в доме, который одинаково мог располагаться в соседнем городе или где-нибудь в Южном полушарии.

Я опять вгляделся в безрадостное лицо дочери. Читать она научилась еще в детском саду, поэтому я даже не сомневался, что она смогла прочесть надпись на бумажке.

Как сознание шестилетнего ребенка восприняло угрозу смерти, я не знал. Но ее взгляд в камеру и тоскливо опущенные уголки губ свидетельствовали о том, что она прекрасно понимала смысл сообщения.

Рано или поздно каждый из нас понимает, что жизнь – это дар, а не неотъемлемое право и что заканчивается она всегда одинаково. Но обычно это откровение приходит человеку не в первом классе.

Я хотел потянуться к фотографии и обнять ее. Я хотел выть от того, насколько она жестокая. Я хотел заверить свою дочь, что папа найдет способ ее защитить. Я хотел вырвать шипы этого мира, чтобы они больше не могли ее ранить. Я хотел сделать то, что должен уметь каждый отец: все исправить.

Поторопись, папочка. Я, конечно, мог все ускорить, но какой в этом прок похитителям Эммы? Обычно при рассмотрении патентных споров спешка играет на руку истцам. Поэтому им так нравилось наше «турбоправосудие».

Но если это дело рук Роланда Хеманса или кого-то другого, кто защищал интересы Пальграффа, зачем ему понадобилось это дополнительное преимущество? Ведь в их руках уже есть главный козырь – карманный судья.

Или похитители просто не хотят затягивать процесс, понимая, что с каждым днем рискуют все больше? Эмма могла сбежать. Их могли обнаружить.

Да, шансы на то, что в один прекрасный день что-то пойдет не так, были невелики, но с каждым днем увеличивались. Вот почему они желали покончить со всем как можно скорее. Наши интересы совпадали только в этом.

Мне гораздо сильнее, чем им, хотелось, чтобы этот кошмар закончился.

Глава 31

Тем утром, механически принимая душ, одеваясь и собираясь на работу, я едва понимал, что делаю.

Перед этим Элисон потребовала у меня подробного отчета о событиях ночи. А потом я показал ей фотографию. Как и я, жена пришла в ярость, потом разрыдалась, и мне хотелось верить, что ее потрясение выглядело таким безыскусным и естественным, что она просто не могла его симулировать. Никакая актриса не могла бы так сжимать кулаки и трястись всем телом.

Или я все-таки уговаривал себя и по-прежнему был жертвой манипуляций? Если Элисон знала, что я найду эту фотографию, потому что сама и велела ее прислать, то что мешало ей попрактиковаться, чтобы изобразить нужную реакцию?

За все то время, что я ехал к зданию суда, я так и не пришел к однозначному выводу.

Поднявшись в офис, я обнаружил там только Джоан Смит. Она хлопотала по хозяйству, поливая из лейки цветы.

После того, что я увидел в «Кенсингтон Мьюс» в субботу утром, миссис Смит предстала предо мной совсем в ином свете. Неужели эта женщина – в юбке до середины икры, самых практичных в мире туфлях без каблуков и кардигане и джемпере одного оттенка – на самом деле была предметом страсти Роланда Хеманса? Или она привлекала его только тем, что с ее помощью можно было подобраться к судье, который будет принимать решение по самому крупному в его жизни делу? И не она ли, намеренно или нет, предоставила ему информацию обо мне, которая оказалась полезной похитителям?

– Доброе утро, мистер Сэмпсон, – сказала миссис Смит, вытряхивая из лейки последние капли на верхушку фикуса, – в сегодняшней утренней газете есть ваш снимок.

– Да? – удивился я.

– Если хотите взглянуть, она у меня на столе.

Я подошел ближе и увидел на внутреннем развороте «Дейли пресс», в рубрике местных новостей, нашу с Блейком фотографию. Естественный снимок: мы с сенатором беседуем, он меня слегка приобнял. Я даже держал в руке бокал шампанского, что меня покоробило. Из-за него вся сцена дышала принадлежностью к закрытому элитарному клубу. Общаться с политиками – это одно, панибратствовать – совсем другое.

Под заголовком «Сенатор Франклин устраивает благотворительную вечеринку в Ньюпорт-Ньюс» было опубликовано еще два снимка. Текста не было, только подписи.

– Спасибо, – сказал я, несколько мгновений подождал, чтобы изобразить небрежность, и спросил: – Как провели выходные, миссис Смит?

– Спасибо, хорошо, – ответила она, покончив с растениями и усаживаясь за стол, – пастор читал Евангелие от Матфея.

Я подождал. Продолжения не последовало.

– Принимали гостей? Или, может, сами куда-нибудь ездили? – спросил я.

Она подняла на меня глаза – я вышел за рамки реплик, которыми мы обменивались каждое утро понедельника.

– В воскресенье меня пригласила на ужин сестра, – сказала она.

– Да? Как все прошло?

– Просто замечательно.

И опять ничего.

– Вы ведь живете в «Кенсингтон Мьюс», не так ли?

– Верно.

В ее взгляде уже читалось неподдельное удивление. Я продолжал, будто ничего не замечая:

– Похоже, там есть чем заняться, чтобы не скучать, – заметил я осторожно.

– Надо полагать.

Она не собиралась мне ничего рассказывать. Если эта женщина действительно состояла в связи с Роландом Хемансом, но ничего о ней не рассказывала, то ей прекрасно было известно, что это как минимум является нарушением профессиональной этики. Нужно было немного поднажать, чтобы посмотреть, не появится ли в ее глазах какой-нибудь проблеск, если я задам правильный вопрос.

– Миссис Смит, возможно, вам знаком адвокат по имени Роланд Хеманс?

– Нет, – без колебаний ответила она, – не знаком.

– В деле Пальграффа он представляет интересы истца.

– Понятно, – сказала она.

И опять ничего. Никакого проблеска. От миссис Смит мне ничего было не добиться.

– Ладно, за работу, – произнес я.

– Да, – ответила она.

Закрывая за собой дверь, я услышал, что она уже напевает себе под нос первую строчку очередного церковного гимна.

Минут двадцать спустя, направляясь на кухню за чашкой кофе, я увидел, что Джереми Фриланд тоже приехал и уже сидит в своем кабинете.

Я остановился и негромко постучал в дверной косяк. Отправив ему в пятницу – то есть в субботу в 8.37 – письмо с отказом взять самоотвод, я хотел убедиться, что Джереми отнесся к моему решению с пониманием. Я не смог бы пережить такое громкое дело, если бы настроил против себя собственного секретаря.

– Привет, – обратился к нему я, – не уделите мне минутку?

– Да, конечно, – ответил он.

Его щеки были немного розовее обычного – наверное, перед работой устроил себе длительную пробежку. Я вошел и мягко прикрыл за собой дверь.

– Извините, что побеспокоил, – сказал я.

– Нисколько не побеспокоили, мистер Сэмпсон, – ответил он, – я и сам как раз собирался к вам зайти.

Я взял один из стоявших у его стола стульев и мельком посмотрел на монитор системы видеонаблюдения – от них трудно бывает отвести взгляд, даже если они ничего не показывают.

– Насчет моего письма, я отправил его вам в субботу утром, – начал я, кашлянув.

– Нет, давайте сначала я, – он прервал меня жестом, – знаете, я думал об этом деле весь вечер пятницы и утро субботы и еще до того, как получил от вас ответ, понял, что сморозил глупость. Даже собирался написать вам, чтобы вы не брали мои слова в голову, но в этот момент увидел письмо.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Думаю, что порой… я чувствую себя как эти ребята, – он показал на Тергуда и Маршалла, бессмысленно наворачивавших круги у него за спиной, – иногда мне кажется, что мы сидим в аквариуме. Торчим в своем маленьком офисе, отгородившись от внешнего мира, и выносим решения, не зная, что о них думают другие. У нас же в суде нет книги отзывов и предложений. А потом появляется такое вот «дело Скаврона», все начинают шушукаться у нас за спиной, и мы вдруг узнаем, что они все-таки думают. Простите, что я вам об этом говорю, но вы и без меня знаете, что это правда. И тут ко всему прочему добавляется дело Пальграффа, которое действительно обещает стать очень громким, и аквариум становится невыносимо тесным. Я думаю… просто, наверное, это на меня так подействовало.

– Хорошо, – сказал я. – Понимаю.

Я не солгал. Почти. Если честно, его рассуждения не были лишены смысла, только вот у меня совсем не осталось сил над ними размышлять.

Сейчас нужно было сосредоточиться на досудебной встрече в рамках Статьи 16B. Как правило, во время подобного рода встреч судье достаточно было отметиться в зале заседаний и предоставить помощникам обговаривать детали. Но после вчерашнего конверта я понимал, что от меня требуется активное участие.

– Сегодня состоится досудебная встреча по Статье 16B, мы готовы? – спросил я.

– Думаю, да. Джин Энн подготовила совещательную комнату 214 на втором этаже, хотя я не уверен, что там хватит стульев.

– Почему?

– А вы видели список допущенных к слушаниям адвокатов? Я даже не стал его распечатывать – на бумагу пришлось бы извести целый тропический лес.

Я совсем не удивился. Такие ответчики, как «АпотеГен», располагающие практически неограниченным финансовым ресурсом, швыряли адвокатов в публику целыми горстями, как сладости на праздничном шествии. С полным на то основанием. Чем больше адвокатов, тем лучше они подготовят дело. А хорошо подготовленные дела, как правило, приносят победу. Деньги играют роль во всех сферах жизни. Только в судебных делах эта роль обычно еще значительнее.

– Нет, еще не смотрел. Каково соотношение сторон?

– Так… Со стороны истца Роланд Хеманс с двумя партнерами, со стороны ответчика Вернон Уильярдс, штатный юрисконсульт «АпотеГен», но первое место в перечне занимает некий Клэренс Уорт, старший партнер нью-йоркской компании «Лесли, Дженнингс и Роули».

Насколько мне было известно, «Лесли, Дженнингс и Роули» занимала в списке крупнейших юридических компаний Америки то ли шестое, то ли даже пятое место.

– Кто еще? – спросил я.

– Так… Клэренс Уорт – только часть команды «ЛДР», которая представлена сразу шестью юристами. Кроме них, трех представителей прислала «Грэхем, Фэллон и Фарли» из округа Колумбия. Полагаю, они будут выступать от имени Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Потом «МакДауэлл-Уотерс», занимающаяся патентами, думаю, это еще четыре человека. Плюс для круглого счета двое из «Эджертон, Элперт и Сопко».

«Эджертон, Элперт и Сопко» была местной адвокатской конторой с офисом в Норфолке. Их роль будет сводиться к тому, чтобы побольше улыбаться и добиваться мелких уступок от моих подчиненных. Их наняли в силу необходимости – «АпотеГен» требовались практикующие в Федеральном суде Вирджинии юристы – и в надежде на то, что у них, как и у истца, есть небольшое преимущество в виде игры на своем поле.

В общем и целом защиту представляли четырнадцать адвокатов, не считая штатного юрисконсульта «АпотеГен». Учитывая их расценки, каждый час этой мощной правовой поддержки будет обходиться примерно в десять тысяч долларов. Роланду Хемансу с двумя его партнерами предстояла серьезная борьба.

Еще одна причина, по которой Хеманс мог попытаться обеспечить удачный исход дела несколько иным способом.

– Да уж, будет аншлаг, – сказал я. – И что вы и Джин Энн собираетесь со всем этим делать?

– Может, запрем их в комнате и скажем, что не выпустим, пока не договорятся?

Джереми, конечно, шутил, хотя я знал судей, которые и правда действовали похожим образом. Но в данном случае это было невозможно.

– Лучше не надо, – сказал я. – И что они намерены предъявить суду?

– Хеманс собирается допросить всех на свете – семнадцать ученых, в том числе и директора научного департамента «АпотеГен», вице-президента по финансам и президента Барнаби Робертса. Кроме того, он запросил кучу официальных документов и других бумаг. Я уверен, что Уорт попытается все это проредить, но мне кажется, что нам в конечном итоге придется удовлетворить большую часть требований Хеманса.

– Хорошо. Какой график вы с Джинн Энн собираетесь предложить?

– На изучение материалов дела мы планируем отвести шесть месяцев, но Уорт, скорее всего, попросит больше. Так что, видимо, восемь. Плюс еще два месяца на «приговор Маркмена».

Десять месяцев без Эммы. Для меня это было немыслимо.

Тем не менее я ответил:

– Я понял. Хорошо. Теперь, думаю, можно начинать.

– Вы к нам присоединитесь?

– Да, – сказал я, – загляну на пару минут, чтобы поздороваться.

А потом поставлю всех на уши.

Глава 32

Я негромко постучал в дверь комнаты 214 через час после того, как началось заседание, надеясь, что адвокаты уже увязли в спорах. Дверь открыла Джин Энн, и я задержался на мгновение на пороге, чтобы мельком осмотреть комнату, прежде чем собравшиеся увидят, что пришел судья. Посередине стоял длинный стол, с каждой стороны которого располагалось по восемь стульев. Первой на встречу наверняка явились представители ответчика – они выбрали места спиной к окну, руководствуясь принципом популярной психологии: тот, у кого за спиной открытое пространство, производит более внушительное впечатление, чем тот, кого прижали к стене.

Все восемь стульев представителей защиты были заняты, за ними стояло еще восемь-девять человек. У меня не было ни малейшего желания представлять себе сложные переговоры, в ходе которых принималось решение, кто должен сидеть, а кто стоять.

На стороне истца сидели Роланд Хеманс с двумя партнерами и сам Денни Пальграфф. Я бы сказал, что по сравнению с командой противника они выглядели жалко, если бы не мощная фигура Хеманса, который усилил впечатление, расположившись как можно свободнее и заняв пространство шириной в три стула сразу. «Нью-Йорк таймс» окрестила этот процесс «делом Давида против Голиафа». Может, так оно и было, но Хеманс выступал эдаким внушительным Давидом.

Когда я переступил порог, любые разговоры тут же прекратились. Все встали, всем своим видом выражая радость по поводу моего прихода. Это неотъемлемая часть моей работы: люди постоянно перед тобой лебезят.

Знакомство сопровождалось чрезмерно широкими улыбками и деланым смехом. Что касается Хеманса, то он ссутулился и вытянул руку во всю длину, чтобы не нависнуть надо мной. Он понимал, какое впечатление на многих производят его габариты и цвет кожи, и не хотел пугать маленького белого судью.

Защитников вел в бой Клэренс Уорт из конторы «Лесли, Дженнингс и Роули». Стройный белый мужчина, ростом чуть выше шести футов, породистый и ухоженный.

За ним шел Вернон Уильярдс, штатный юрисконсульт «АпотеГен». Остальные имена слились для меня в одно сплошное пятно – после того, как я убедился, что среди них не было Пола Дрессера. Я понимал, что некоторым из них совсем не обязательно было сегодня здесь присутствовать. Они приехали в Норфолк из Нью-Йорка, Вашингтона или откуда-то еще главным образом ради трехсекундного рукопожатия со мной.

Это было глупо. Но в их представлении таковы были правила игры. К тому же все расходы оплачивал «АпотеГен». Обойдя таким образом стол, я протянул руку последнему из собравшихся – видному седовласому джентльмену, лицо которого мне доводилось видеть и раньше.

– Рад познакомиться, Ваша Честь, меня зовут Барнаби Робертс.

Эти слова президент «АпотеГен» произнес с изысканным оксфордско-кембриджским акцентом, и первый слог, «Бар», прозвучал как звучное широкое «Ба-а». Тот факт, что глава корпорации бросил все свои дела и явился на рутинную встречу, чтобы обсудить график судебных процедур, дал мне понять, насколько важным для «АпотеГен» является это дело.

Единственным, кто не стремился снискать мое расположение, был Пальграфф. Пожимая мне руку, он выпятил грудь и задрал вверх нос, всем своим видом давая понять, что в интеллектуальном плане я ему не ровня. Был ли у меня в тринадцать лет первый патент? Стал ли я кандидатом наук в двадцать один? Нет. Поэтому пока рядом находился недостижимый гений Денни Пальграффа, остальным оставалось соперничать за второе по умственному развитию место.

– Садитесь, пожалуйста, садитесь, – сказал я, и все, кому достались стулья, ими воспользовались. Я остался стоять и произнес: – Надеюсь, мистер Фриланд проявил о вас заботу?

Джереми расцвел, адвокаты заулыбались.

– Вот и отлично. Ну, как продвигается дискуссия? Наметился прогресс? – спросил я в соответствии с тем, что полагается говорить судье на подобной встрече.

За мой вопрос тут же зацепился альфа-самец Хеманс:

– Ваша Честь, я не раз предоставил ответчику возможность урегулировать конфликт, но мои предложения не вызвали интереса.

– Ваша Честь, – сказал Уорт голосом, в котором уже слышалось раздражение, – истец претендует либо на половину доходов от продажи «Превалии» на все время действия патента, либо на единовременную выплату в размере пятидесяти миллиардов долларов. Я не понимаю, как можно говорить об урегулировании конфликта, когда выдвигаются такие неразумные требования.

– Неразумные? – пророкотал Хеманс. – Вы хотите присвоить себе патент моего клиента и при этом…

– Благодарю вас, мистер Хеманс, – сказал я, и адвокат тут же умолк. – Судя по всему, мнения касательно досудебного урегулирования спора разделились. А как обстоит дело с материалами для суда?

Стороны начали обмен колкими репликами, и я сделал вид, что внимательно их слушаю. Суть спора сводилась к тому, что в глазах Уорта семнадцати ученых было многовато, хватило бы и десятерых. Кроме того, он возражал против передачи Хемансу целого ряда документов, в том числе переписки по электронной почте, утверждая, что они являются коммерческой тайной компании «АпотеГен».

Я дал им выговориться и задал вопрос о графике судебных процедур, что спровоцировало новый виток бесполезных препирательств.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал я, делая вид, что их перебранка вывела меня из терпения, хотя в определенном смысле так оно и было, – насколько я понимаю, стороны не достигли взаимопонимания ни по одному из вопросов.

Я обвел их взглядом, будто стайку драчливых школьников, и сказал:

– Дамы и господа, я прекрасно осознаю всю важность этого дела и понимаю, насколько высоки ставки. Все ваши взаимные претензии можно было бы передать на рассмотрение судье-магистрату, но я лучше сохраню вам время и деньги и расскажу, как сам себе это представляю.

Когда я продолжил после небольшой паузы, многие в комнате подались вперед.

– Во-первых, что касается материалов для суда: я согласен с мистером Уортом, что опрашивать семнадцать ученых – это чересчур. И поэтому намерен сократить их количество до десяти. Вы, мистер Хеманс, можете выбрать тех, кто представляется вам наиболее важными свидетелями.

Уорт позволил себе мимолетный победоносный взгляд, но я тут же остудил его пыл:

– Однако я считаю требования мистера Хеманса предоставить заявленные документы, в том числе переписку по электронной почте, вполне обоснованными. Мы будем хранить их в недоступном, надежном месте, и «АпотеГен» не придется беспокоиться, что сведения о его деятельности просочатся к конкурентам. У меня нет никаких сомнений в щепетильности мистера Хеманса. Что же до мистера Пальграффа, то мы предложим ему подписать максимально жесткое соглашение о неразглашении. Такое решение кажется вам справедливым?

Ни одна из сторон не осмелилась выразить свое несогласие. Судьи обязаны своей дурной славой таким решениям в духе Соломона, предложившего разрубить ребенка пополам. Но это было еще не все.

– Теперь что касается графика судебных процедур. Как каждый из вас наверняка знает, в пятницу я вынес постановление о предварительном судебном запрете. С учетом публичных заявлений мистера Робертса о необходимости поскорее вывести «Превалию» на рынок, невзирая на судебный спор вокруг патента, у меня попросту не было выбора.

Робертс покраснел. Я продолжал:

– С другой стороны, меня тревожит тот факт, что выпуск лекарства, способного предотвратить миллионы преждевременных смертей, будет отложен. В принятии решений подобного рода закон призывает судей руководствоваться принципами общественного блага, а в нашем случае значение для широкой публики налицо. Поэтому я не желаю, чтобы этот судебный спор стоял на пути столь важного препарата дольше, чем это необходимо. С учетом этого на предоставление суду всех необходимых материалов вам отводится две недели, начиная с завтрашнего дня. А в ближайшую по окончании этого срока пятницу мы вынесем «приговор Маркмена».

Я только что сбросил бомбу на строго регламентированный мир гражданского судопроизводства. У одного из представителей «Грэхем, Фэллон и Фарли» в прямом смысле слова отвисла челюсть. Еще один, кажется из «МакДауэлл-Уотерс», издал такой звук, будто получил удар кулаком под дых.

Первым пришел в себя прожженный судебный адвокат Уорт.

– Но… но… Ваша Честь… – сбивчиво начал он, – при всем уважении, вы говорите о том, чтобы меньше чем за три недели проделать годовой объем работы.

– Совершенно верно, мистер Уорт, – невозмутимо ответил я, – поэтому советую вам приступить немедленно.

– Но я не представляю себе, как…

– Да хватит сопли жевать! – воскликнул Барнаби Робертс, вскакивая на ноги и указывая на меня пальцем. – Это возмутительно. Меньше трех недель, чтобы подготовить такое запутанное дело? Дикость какая-то. Вы этого не сделаете!

Уорт принялся осторожно уговаривать своего клиента:

– Мистер Робертс, все в порядке. Вы не могли бы…

– Нет, ничего не в порядке. Это… это недопустимо! Существуют же правила. Мы подадим апелляцию. Незамедлительно.

– Мистер Робертс, вы не можете оспорить это решение, – процедил сквозь зубы Уорт.

– Это просто смешно! – сказал Робертс, вновь тыча в меня пальцем. – Кем вы себя возомнили? Это не суд, а какой-то фарс!

– Помолчите, Барнаби! – заорал Уорт и повернулся ко мне. – Ваша Честь, я ужасно сожалею о несдержанности моего клиента. Суд, конечно, прав, и мы, естественно, уложимся в намеченный вами график, при том, однако, условии, что мистер Хеманс готов сотрудничать.

– Мистер Хеманс все сделает как надо, – сказал великан-адвокат, не считая нужным стереть с лица самодовольную ухмылку.

– Вот и замечательно, – сказал я, – на этом у меня все.

Похитителям нужно было поскорее? Они получили поскорее. Мягко говоря.

Пока я шел к двери, в комнате царила тишина. Как только я закрыл ее за собой, поднялся крик.

Глава 33

На весь остаток рабочего дня я погрузился в бумажную работу, которую в избытке генерирует федеральная судебная система и которая в моем случае стала прекрасным предлогом не вступать ни с кем в разговоры.

А вечером вернулся на эмоциональное минное поле, в которое превратился наш дом. Немного поговорил с Элисон и поинтересовался, как они с Сэмом провели день. Жена, вероятно, решила, что я таким образом оцениваю ее моральное состояние – как у нее дела? а у Сэма? чем они занимались? Но как только она вышла, я перепроверил все детали, задав те же вопросы Сэму. По крайней мере, сегодня их истории совпали.

После безмолвного, напряженного ужина – по соседству с пустым стулом, смотреть на который было невыносимо, – я уснул перед телевизором. Меня настолько вымотали несколько последних ночей, когда я либо не спал совсем, либо вынужден был просыпаться, что я даже не дождался, когда Сэм ляжет в постель.

В какой-то момент я проснулся и перешел в комнату для гостей. Когда на следующее утро я собирался на работу, этот факт мы с Элисон обсуждать не стали.

По пути в офис я предвкушал ничем не примечательный день, но моя надежда рухнула, как только вдали показалось серое здание Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана.

У главного входа выстроилась вереница фургонов новостных телеканалов. Я увидел логотипы местных отделений «Эй-би-си», «Эс-би-эс», «Эн-би-си» и «Фокс». На тротуаре налаживали оборудование операторы. Да, на обычное утро это было не похоже.

Я свернул на стоянку для судей – угол здания скрыл от меня шумную толпу. Потом вышел из машины и поторопился войти внутрь, полный дурных предчувствий, хотя еще не зная, есть ли для этого причины.

– Что здесь происходит? – спросил я Бена Гарднера, минуя пост охраны.

– Пресс-конференция, – ответил он.

– По чьей инициативе?

– Нашего глубокоуважаемого конгрессмена мистера Джейкобса.

Мое тело инстинктивно напряглось. Гарднер ворчал, что их никто не предупредил и что персонал не готов.

– Уже известно, о чем пойдет речь? – спросил я как можно равнодушнее.

– А кто его знает? Может, он просто хочет привлечь внимание к своей персоне. Я только слышал, что начало в девять. Надеюсь, в девять ноль две все уже закончится.

Я выдавил из себя улыбку, которая, наверное, была больше похожа на гримасу, и быстро поднялся наверх. У нас был небольшой телевизор на офисной кухне. Переключив несколько каналов, я остановился на «Си-би-эс» – там как раз шел утренний выпуск новостей.

Было без четверти девять. Ведущая с неестественным рыжим цветом волос рассказывала об антициклоне. Я вытащил телефон и набрал в «Гугле»: «Судья Скотт Сэмпсон конгрессмен Майкл Джейкобс». Но поиск тоже ничего не дал.

В конце часа картинка на экране сменилась прямой трансляцией у здания суда. Вскоре появилась лысая яйцевидная голова Майкла Джейкобса. Он мрачно взирал с импровизированной трибуны, уставленной микрофонами с логотипами ведущих телекомпаний. Короткие рукава рубашки-поло открывали предплечья, покрытые татуировками со времен его службы в морской пехоте. Наверное, консультанты рекомендовали ему при каждом удобном случае выставлять татуировки напоказ, помня, что среди избирателей округа много военных.

– Доброе утро. – начал он резко, голосом сержанта на учениях. – Спасибо, что пришли. В прошлый четверг в здании этого суда правосудию было нанесено оскорбление. Преступника, который всю свою жизнь торговал наркотиками и готовился провести в тюрьме не меньше пятнадцати лет, выпустили на свободу. Это не просто торговец наркотиками. Он представляет собой угрозу для общества, его неуважение к закону стало причиной гибели славного молодого человека по имени Дилан Берд.

На экране появилось лицо Дилана. У меня скрутило желудок, когда я вспомнил слова его отца: «Мне очень не хватает моего мальчика… У меня без конца болит душа. Вы хоть представляете, Ваша Честь, что это такое?»

С другой стороны, я испытывал отвращение к Джейкобсу и его жадным до крови пиарщикам. Они наверняка заблаговременно разослали фотографию всем местным каналам, взяв с них обещание не показывать ее до пресс-конференции. Это был политический спектакль, срежессированный, чтобы показать широкой публике, как ее верный слуга, отстаивая справедливость, сражается за права избирателя против неуправляемого небожителя, федерального судьи. Целью было умножить заложенный в нем трагический потенциал перед лицом электората, которому через каких-то семь недель предстояло решить, сохранит ли сенатор Джейкобс свою работу.

Я легко распознал все эти уловки, потому что неоднократно наблюдал за ними, находясь по другую сторону баррикады.

– Судью, вынесшего этот приговор, зовут Скотт Сэмпсон, – продолжал Джейкобс, в то время как лицо Дилана на экране сменилось моей официальной фотографией. – Налогоплательщики отдают ему свои деньги, чтобы он отправлял в тюрьму таких, как Рэйшон Скаврон. Вместо этого судья Сэмпсон отпустил его и дальше творить беззакония на улицах, где стоят наши дома, в школах, где учатся наши дети, подвергая опасности самих уязвимых из граждан нашей страны.

На экране вновь появилось здание суда, хотя теперь под более широким углом, и я увидел, что стратегическую позицию за правым плечом Джейкобса занимает оскорбленный отец Томас Берд.

Сенатор сделал широкий жест.

– Я не могу сказать вам, почему судья Сэмпсон так поступил. Это лучше спросить у него самого, поставить под вопрос решение, в результате которого высокопоставленный член известного наркокартеля остается безнаказанным. Думаю, каждый из нас знает, как отправляется правосудие в Мексике. Я не могу допустить, чтобы в Соединенным Штатах Америки воцарилось мексиканское правосудие.

Я сжал кулаки. Джейкобсу удалось сделать намек на то, что я беру взятки, ограничившись общими замечаниями и избежав прямых обвинений. А Рэйшон Скаврон, маргинал и ничтожество, его стараниями превратился во второе пришествие Пабло Эскобара.

Под конец своей обвинительной речи Джейкобс представил собравшимся Томаса Берда. Отец жертвы повторил, в несколько сглаженной форме, свое выступление в зале суда, в котором – на мой взгляд – с еще меньшей охотой признавал вину сына, зато делал акцент на оскорблении, нанесенном ему моим приговором. Но если он от этого и вызывал меньше сочувствия, то лишь отчасти. Его мука оставалась искренней.

Где-то на середине пресс-конференции, видимо узнав о происходящем, мне позвонила Элисон. Я выключил на телефоне звук и перенаправил ее звонок на голосовую почту.

Берд не смог завершить свою речь из-за подступивших слез, но успел все-таки произнести около пяти удачных, эмоционально заряженных фраз, которые сегодня весь день будут воспроизводить разные новостные каналы. Джейкобс очень вовремя протянул ему платок – еще одна мастерски разыгранная мизансцена, которую тут же заглотили операторы, – и дружески похлопал по спине.

Вновь заняв место на трибуне, Джейкобс приступил к пышному финалу.

– В офисе Федеральной прокуратуры меня заверили, что сделают все возможное в рамках закона, чтобы отменить это вопиющее решение и засадить наркодилера обратно за решетку, где ему и место, – сказал он, – но мы не можем допустить, чтобы судья, вынесший вердикт, оставался на своем посту. Я попытался обратиться с жалобой в официальные инстанции, однако главный судья округа ответил, что данный приговор судья Сэмпсон выносил (цитирую): «руководствуясь соображениями совести», и что давать делу дальнейший ход он не намерен.

В этом месте Джейкобс поднял бровь – херня какая-то, да? – и какую бы благодарность я ни испытывал по отношению к Джебу Байерсу за то, что он встал на мою защиту, ее в одночасье смыла волна ненависти к конгрессмену.

– Теперь у меня нет другого выбора, кроме как публично потребовать отставки судьи Сэмпсона. Если он без промедлений не уйдет добровольно со своего поста, я обращусь к своему другу и коллеге Нилу Кизи, главе Комитета Конгресса по юридическим вопросам, с требованием возбудить процедуру принудительного отстранения его от должности.

После этого заявления он сделал небольшую паузу и закончил:

– Теперь мы с мистером Бердом готовы ответить на все ваши вопросы.

Я выключил телевизор, отказываясь дальше терпеть шоу Майкла Джейкобса. В определенном смысле ничего из того, что он сказал – или мог предпринять против меня в ближайшее время, – меня не обеспокоило. Только чтобы начать расследование, которое могло бы привести к импичменту, может уйти несколько месяцев.

Более насущная проблема заключалась в том, что теперь орды репортеров начнут совать нос в мои дела, пытаясь выяснить, почему судья Скотт Сэмпсон принял такое странное решение. Да, докопавшись до правды, они могли бы сохранить мне работу.

Но вынесли бы смертный приговор моей дочери.

Первый звонок с просьбой дать комментарий поступил в приемную к миссис Смит двадцать минут спустя. Я сказал, что ничего говорить не буду. Вскоре звонки и письма хлынули бурным потоком.

Пресс-конференция, видимо, закончилась. В окно было видно, что несколько бригад телевизионщиков переместились ближе к парковке для судей. Я прекрасно знал, что им хочется снять: выражение ужаса и сознание своей вины на моем лице, когда я буду выходить под градом провокационных вопросов, как будто их и в самом деле интересовало мое мнение об этой истории.

Доставлять им такую радость у меня желания не было. Я мог дожидаться, пока они разъедутся, прячась в здании суда целый день и еще полночи, если потребуется.

От чего я не мог уклониться, так это от звонка Джеба Байерса, который последовал вскоре после пресс-конференции. Едва успев отметить, что сердце застучало быстрее, я тут же услышал в трубке голос главного окружного судьи.

Не тратя времени на приветствие, он начал так:

– Думаю, вы в курсе спектакля, который только что закончился у вас перед зданием суда?

– К несчастью, да.

– Я бы, конечно, хотел сказать, что удивлен, но это не так. В понедельник, во время разговора с Кизи, я сказал, что хотя ваш приговор и не совсем обычный, ничего предосудительного, на мой взгляд, в нем нет. Кизи недвусмысленно дал мне понять, что Джейкобс, по его убеждению, от своего не отступится.

– Могу себе представить, – сказал я и добавил: – Спасибо за доверие, Джеб. Я очень вам благодарен.

– Не стоит. Признаюсь – я не уверен, что до конца понял ваше решение. Но я буду до самой смерти защищать ваше право его принять. И не допущу, чтобы на моих судей обрушивались с угрозами, тем более если они исходят от какого-то второсортного законодателя, который просто пытается слепить какую-нибудь скандальную историю для вечерних новостей.

– Аминь.

– Но должен вас предупредить, – сказал он и после зловещей паузы продолжил: – я думаю, журналисты начнут задавать непростые вопросы.

Мог бы и не подливать масла в огонь, я и без него это знал.

– Даже не сомневаюсь, – сказал я.

– В связи с этим, я думаю, стоит выступить с заявлением. Все это теперь переместится в общественно-политическую плоскость, и если оставлять претензии такого рода без ответа, то это не лучшим образом отразится на судебной системе. Я не люблю, когда нас обвиняют в том, что мы прячемся за своими мантиями.

Я покачал головой, хотя Джеб и не мог этого видеть.

– При всем моем уважении, Джеб, я не думаю, что это хорошая идея. Работая с сенатором Франклином, я нередко имел дело со средствами массовой информации. Журналисты как паразиты: чем больше их кормишь, тем больше и ненасытнее они становятся. Поэтому отбить у них интерес можно только одним способом – посадив на голодный паек.

– Я понимаю, чем вы руководствуетесь, и в любой другой ситуации с вами бы согласился. Но думаю, что на этот раз им надо дать отпор. Когда-то давно отец учил меня, что задира признает только одно – силу. Мне кажется, вам нужно выпустить заявление и рассказать о Ките Блуме.

Я на всех парах несся в пропасть. Заявление о Ките Блуме привлечет к себе повышенный интерес и в конце концов не выдержит проверки на прочность. Я уже видел, как толпа предприимчивых репортеров носится по школам, пытаясь взять интервью у несуществующего футбольного тренера. И сколько времени им понадобится, чтобы понять, что они гоняются за плодом моего воображения?

Нет, Байерс должен был отказаться от этой пиар-стратегии, и достичь этого, к несчастью, я мог только одним способом: солгав еще раз и удвоив ставки в уже проигранной игре.

– Видите ли, Джеб, я не могу поступить так… с Китом. У него своя жизнь, карьера, семья, соседи – им совсем не обязательно знать о его прошлом, разве что он сам захочет о нем рассказать.

Поскольку Байерс не ответил сразу, я добавил:

– Это не его битва, а моя. И с моей стороны было бы нечестно его в это втягивать.

– Вы с ним общаетесь?

– Нет, мы не виделись уже много лет.

– Может, вам связаться с ним и рассказать о своих намерениях? – предложил Байерс. – Добейтесь его согласия использовать эту историю. Готов поспорить, он постоянно говорит о грехах своей молодости со своими подопечными. Скорее всего, он будет горд тем, что его дело вдохновило вас, и захочет, чтобы по тому же пути пошли и другие.

– Я не… не знаю, Джеб, – я буквально выдавливал из себя слова. – Это очень похоже на грубое вмешательство в личную жизнь. Насколько я знаю Кита, он посчитает, что обязан мне помочь взамен на услугу, которую я тогда ему оказал. Но это все равно будет неправильно.

– Один мой друг работает корреспондентом «Таймс Диспетч». Хороший и порядочный человек. А что, если я шепну ему на ушко имя Кита Блума и попрошу заняться этим делом?

Я умолк, пытаясь справиться с нарастающим приступом паники. Репортер из «Таймс Диспетч» был не панацеей от моих бед, а воплощением самых худших страхов.

Поскольку Байерс ждал ответа, я сказал:

– Это то же самое, что устраивать слушание дела по телевизору или на страницах газет. Лично я бы не стал ничего предпринимать. Если Конгресс инициирует расследование и назначит специального прокурора, так тому и быть. Они все равно ничего не найдут. У меня нет офшорных счетов на миллионы долларов.

Вновь повисла тишина. Мне уже показалось, что я выиграл, как Байерс нанес новый удар:

– Вы уверены, что можете слушать другие дела, пока эта история не закончится?

В качестве главного судьи округа Байерс возглавлял местный Судейский совет, который вполне мог выдать предписание изъять у меня из производства все дела. Конечно, для этого потребовались бы голоса всех членов совета, а не одного Байерса, но его влияние было огромно.

А как только «дело Пальграффа» передадут другому судье…

Я приложил все усилия, чтобы мой голос не выдал, как бешено у меня колотится сердце.

– Я понимаю, о чем вы говорите, но, боюсь, такой шаг будет воспринят как признание вины, и тогда моему обидчику ничто не помешает добиться своего. Даю вам слово, что это дело никак не повлияет на принимаемые мной решения.

Немного подумав над моими словами, он сказал:

– Ну хорошо. Давайте посмотрим, как события будут развиваться дальше.

– Согласен, на мой взгляд, это хороший план.

– И будем на связи, – добавил он.

– Договорились. Спасибо вам за все, Джеб.

Я положил трубку и закрыл руками лицо.

Глава 34

В истории о том, как конгрессмен на «Харлей-Дэвидсоне» попытался отправить в отставку пережившего покушение федерального судью, было достаточно смачных подробностей, чтобы каждый захотел отхватить себе кусочек.

Все утро я в ужасе наблюдал за тем, как цитаты из речи Джейкобса и реплики Берда со скоростью сплетни разносились по Интернету и кабельным каналам. Друзья по колледжу, юрфаку, знакомые по Сенату – многих из них я не видел уже много лет – присылали мне сообщения и электронные письма, либо выражая моральную поддержку, либо спрашивая, что отвечать на вопросы журналистов. Дважды звонил сенатор Франклин.

Все звонки я перенаправлял на голосовую почту. Даже от Элисон. От Элисон в первую очередь.

Но избегать ее без конца все же было нельзя, поэтому после пятой или шестой попытки с ее стороны я наконец снял трубку и сказал:

– Привет.

– Господи, ну почему ты не отвечал? – пронзительным голосом произнесла она.

– Потому что был занят, – ответил я, может быть чуть резче, чем следовало.

– Я так понимаю, ты видел это… это…

– Пресс-конференцию?

– Да. Если ее, конечно, так можно назвать. Неужели этот козел действительно может так делать? Просто взять и обвинить тебя в… в…

– В коррупции? Видимо, может. Если подумать, я ведь и правда необъективен, просто причина не та, что он думает.

– Но неужели он действительно… я хочу сказать… он может добиться твоей отставки?

– Слушай, ты позаботься о Сэме, а с работой я сам разберусь.

В трубке послышался далекий звонок стационарного телефона.

– Наверняка очередной репортер, – сказала жена, – они звонят каждую минуту. Я думала, нашего номера нет в справочнике.

– Журналисты узнают координаты по своим каналам.

– И даже адрес? Они что, скоро явятся к нам домой?

– Не думаю. Дальше нашего абонентского почтового ящика им не продвинуться.

После Инцидента и назначения меня судьей я, с помощью приятеля из Департамента национальной безопасности, принял меры, чтобы наш адрес не появился в базах общего доступа, и теперь молился, чтобы это сработало. Я не знал, что подумают похитители, когда увидят у нас на подъездной дорожке вереницу фургонов новостных телеканалов.

– А что мне делать, если кто-нибудь из них все-таки появится? – спросила она.

– Скажи, что они посягнули на частную собственность, и пошли их куда подальше.

– А ты… ты не можешь сейчас приехать домой? Рядом с тобой я бы чувствовала себя лучше.

– Я сейчас не могу отсюда выйти, – сказал я, бросив взгляд в окно, – к тому же есть опасность, что кто-нибудь из журналистов проследит за мной и выяснит, где мы живем. Может, тебе лучше поехать к маме? Или к Карен? Собери сумку. Переночуй у них. Может, даже останься на несколько ночей.

Это оградило бы жену и Сэма от репортеров. И дало бы мне возможность с ней не разговаривать. К тому же она не сможет сбегать на свидания к Полу Дрессеру, правда? Я представить себе не мог, чтобы Джина или Карен знали и поддерживали ее в этом.

– Ну да, думаю, мы… Привет, сынок… – сказала Элисон потеплевшим вдруг голосом. – Я как раз разговариваю с папой.

Очевидно, в комнату вошел Сэм. Я слышал, как он что-то говорит, но слов разобрать не мог. Услышал только ответ Элисон:

– Нет, малыш, у мамы все хорошо.

Он опять произнес что-то неразборчивое.

– Ах ты, мой славный, хороший мальчик. Давай ты спустись и посмотри еще одну программу. Как только мы с папой закончим разговаривать, я сделаю тебе корн-дог.

Элисон подождала, вероятно, пока Сэм не вышел, и прошептала:

– Он сказал, что я грустная, и спросил, все ли у меня в порядке.

– Наш мальчик любит свою маму, – сказал я и буквально оцепенел от этой мысли. Кто бы ни был причиной этого ужаса и как бы плохо ему самому ни было, Сэм все равно старался поддерживать свою мать.

– Скотт, – тихо продолжала Элисон, – я здесь просто схожу с ума. А если кому-нибудь из журналистов станет известно о… о том, почему ты вынес такой приговор?

– Не станет. Если это кому-то и известно, то только похитителям, но я не думаю, что они станут устраивать пресс-конференции.

– А если кто-нибудь пойдет в школу и выяснит, что мы больше не водим туда детей? Или если одну из моих сестер прижмут к стене с микрофоном в руках и она решит тебя защитить?

– О господи. Вели им молчать. Они в обязательном порядке должны…

– Да знаю я, знаю. Я хочу сказать… что угодно может пойти не так. Просто… все выходит из-под контроля.

А ты только сейчас это заметила? – хотелось закричать мне. Но едкий комментарий был бы совершенно бесполезен. Вместо этого я решил сказать ей горькую правду:

– Послушай, я понимаю, что моя роль – успокаивать тебя и утешать, но ничего хорошего я сейчас сказать не могу. Ты совершенно права. Ситуация вышла из-под контроля. Причем давно. Мы ничего не…

Я уже хотел было сказать «Мы ничего не можем сделать», но меня вдруг осенила мысль: может, она паникует, потому что ситуация вышла из-под ее контроля? Может, она начала бояться разоблачения только теперь, потому что они с Полом Дрессером чего-то не предусмотрели? Я воспользовался другим местоимением, чтобы закончить фразу:

– Я ничего не могу сделать.

– Да, я… Я знаю. Хорошо. Думаю… Думаю, мы с Сэмом поедем к маме. Останемся там на ночь. Может, на две.

– Хорошая мысль, – сказал я, – созвонимся позже.

– Договорились. Я тебя люблю.

Я набрал в легкие побольше воздуха, напомнил себе, что доказательств о причастности Элисон к похищению у меня нет, только смутная гипотеза, и произнес:

– Я тебя тоже.

Команды телевизионщиков постепенно разъехались. Некоторые продержались только до обеда, другие ждали до вечера, в надежде, что я выйду по окончании рабочего дня. Последняя сдалась только после захода солнца.

Я просидел в кабинете еще час, а потом торопливо вышел, готовясь встретить натиск криков и осветительных ламп.

Но ничего такого не произошло. По дороге домой я позвонил Элисон. Она предложила мне тоже ехать к ее матери, но я отказался, сказав, что хочу создать в глазах похитителей видимость нормальной жизни.

Я поговорил пару минут с Сэмом – дольше удерживать его внимание мне не удалось – и весь остаток дороги, а потом и вечер, провел один в состоянии уныния и подавленности.

На следующее утро я намеренно проехал мимо парковки для судей, чтобы посмотреть, не караулят ли меня там репортеры, но никого не увидел. Это вселило надежду на то, что моя история уже не представляет такого интереса.

Войдя в офис, я сказал Джоан Смит, что мне надо прочесть несколько документов, и попросил не беспокоить, разве что в случае крайней необходимости. Потом лег в кабинете на диван, вытащил телефон и сказал себе, что немного успокоюсь, если посмотрю фотографии Эммы.

Вскоре я уже молча рыдал. Мозг не купился на уловку, которую ему пытались подсунуть. Да, девочка на снимках улыбалась, лучилась от счастья, ей ничего не угрожало. Но в реальной жизни она была напугана, одинока, над ней нависла смертельная опасность.

А я ничего не мог с этим поделать, и это было мукой.

И хотя я продолжал изводить себя видениями Элисон и Пола Дрессера на пляже в Сен-Тропе, здравый смысл подсказывал, что главным подозреваемым все-таки остается Роланд Хеманс.

В конце концов «АпотеГен» все равно выведет «Превалию» на рынок – и Пол Дрессер и дальше будет работать в компании, независимо от того, придется ей платить Денни Пальграффу или нет. Конечно, выиграв дело, они заработают больше, но даже проиграв, получат хоть какую-то прибыль, и их акции будут по-прежнему чего-то стоить.

У Хеманса и Пальграффа была совсем другая ситуация. Для них вопрос стоял иначе: либо все, либо ничего.

Я никак не мог представить себе Пальграффа в роли злодея, особенно сейчас, когда с ним познакомился. Он был настолько высокомерен, что наверняка верил: он победит, потому что прав. Более того, он хотел, чтобы суд непременно состоялся. Признание обществом его гения и заслуг в изобретении ингибитора PCSK9, способного изменить статистику сердечно-сосудистых заболеваний по всему миру, для него было не менее важно, чем деньги.

Хемансу на это было наплевать. Он понимал, что противостоит армаде адвокатов, которую ему не одолеть – если только не заставить судью плясать под его дуду, обеспечив себя деньгами до конца жизни.

Слежка за Хемансом, на которую я отважился пару дней назад, могла закончиться провалом. Теперь он знал меня в лицо. После вчерашней журналистской атаки меня знала половина Хэмптон-Роудс. Поэтому мне лучше было сидеть тихо. К тому же, как справедливо заметила Элисон, у меня нет подготовки, я не частный детектив.

Но что тогда – и как это мне раньше не пришло в голову? – мешает мне его нанять?

Глава 35

Его звали Герберт Трифт. Из компании «Трифт и партнеры».

Я выбрал его в справочнике «Желтые страницы» не потому, что согласно объявлению у него за плечами двадцать пять лет работы в офисе шерифа округа Глостер и умеренные расценки, а потому, что самым крупным шрифтом из всех слов, которыми себя описывал, он выделил «конфиденциальность».

Ближайшим свободным для приема временем у него был полдень четверга. Офис его располагался в десяти минутах от здания суда, на Нортгемптон-бульвар, в ветхом доме в колониальном стиле, которых на этой улице было несколько – с той разницей, что остальные, кажется, принадлежали отдельным семьям.

Поднимаясь на крыльцо дома, я подумал, что, скорее всего, второй этаж этого дома жилой. Это был не только офис фирмы «Герберт Трифт и партнеры», но и жилье самого Герберта Трифта.

Когда мне открыли дверь через домофон, из комнаты в задней части дома донесся мужской голос:

– Я здесь, проходите.

Следуя его указаниям, я двинулся дальше и вскоре уже пожимал руку худощавому седеющему мужчине в очках. На вид ему было за пятьдесят, а судя по исходившему от одежды запаху, он до сих пор не смирился с запретом курить в помещениях.

– Герберт Трифт, – сказал он высоким приятным голосом.

– Здравствуйте, – сказал я, – Картер Росс.

Этот псевдоним был позаимствован из одной хорошей книги.

– Садитесь. Чем могу быть полезен, мистер Росс?

– Во-первых, на самом деле мое имя не Картер Росс. Вас это не смущает?

Если бы смущало, я бы покинул его офис и отправился на поиски другого частного детектива еще до того, как он успел бы докурить следующую сигарету. Но он остался невозмутим.

– Нисколько. Вы не первый клиент, кто на первом этапе назвался чужим именем. Потом, увидев, как серьезно я отношусь к сохранению тайны, большинство из них проникались ко мне доверием и предоставляли свое настоящее имя. До тех пор, пока вы платите за работу авансом, можете пользоваться любыми псевдонимами.

Он говорил быстро, уверенно и со знанием дела. У меня возникло чувство, что он как раз тот, кто мне нужен.

– Аванс – не проблема, – сказал я.

– Итак, чем могу быть вам полезен, мистер Как-Вам-Угодно?

– Мне нужно установить слежку за адвокатом Роландом Хемансом. Знаете такого?

Он покачал головой.

– Мне доводилось работать с многими юристами. Но с этим ни разу.

Это было понятно. Специалисты по патентному праву не интересуют частных детективов.

– У вас есть его фотография? – спросил Трифт.

– Ее можно найти в «Гугле». Страница Хеманса есть в еженедельнике «Вирджиния Лойерс уикли», с фотографией.

Он застучал по клавиатуре.

– И зачем вам нужно за ним следить?

– Я могу не отвечать на ваш вопрос?

– Конечно, – с готовностью ответил он. – Просто порой это помогает понять, что мы ищем. Например, если вам кажется, что он спит с вашей женой, или…

– Измена здесь ни при чем. Точнее, я знаю, что мистер Хеманс изменяет своей жене, но точно не с моей. И его сексуальная жизнь меня мало заботит.

– Хорошо. Значит, вы хотите… – в этот момент у него на экране, видимо, появилась статья, потому что он осекся. – Ни хрена себе. Здоровенный детина, да?

– Плюс-минус шесть футов восемь дюймов, – сказал я.

– Если я упущу такого верзилу, это будет непростительно, – с улыбкой сказал Трифт.

Я не ответил на его шутку.

– Ну ладно, какую слежку вы хотели бы мне поручить? – спросил он.

– Вы можете установить круглосуточное наблюдение?

– Конечно. Если вы действительно этого хотите. Но скажу вам прямо, это будет напрасная трата денег, потому что люди в большинстве своем…

– Деньги меня не волнуют, – заверил его я, – меня больше беспокоит, сможете ли вы следить за ним незаметно.

– Мне за это и платят.

– Я серьезно. Я не могу объяснить почему, но чрезвычайно важно, чтобы Хеманс вас не заметил. Он не должен знать, что за ним наблюдают.

– Понимаю.

– И вы могли бы следить двадцать четыре часа в сутки?

– Да, сэр. Я не женат, и дома меня никто не ждет. По большей части я буду заниматься этим сам, ночью иногда буду привлекать ребят, но не более того.

– Ребят? Те самые партнеры из «Герберт Трифт и партнеры»?

– Совершенно верно. У меня их немного, но я им доверяю. Каждый знает свое дело.

Он откинулся в кресле и закинул ногу на ногу, положив на колено лодыжку. На ногах у него были потрепанные лоферы. Эти туфли прошли немало дорог.

– Каковы ваши правила? – спросил я.

– Вы платите вперед за определенный объем работы. С этого момента процессом руководите вы, вы устанавливаете правила. Я попрошу только подписать стандартный договор, в котором прописано, что деньги не возвращаются и что вы согласны с условиями оказания услуг.

– Без проблем. А потом?

– Если вы ищете что-то конкретное – определенную модель поведения или какого-то человека, с которым поддерживает связь объект, – я звоню вам, как только вижу доказательства этому. Если такой задачи нет, я составляю отчет, отмечая в нем, куда объект ходил, что делал и с кем виделся. И, конечно, прилагаю фотографии. Естественно, есть определенные ограничения. Когда объект у себя дома или в офисе, я могу увидеть только то, что позволит мой телеобъектив.

– Помимо прочего, я попрошу вас следить за его машиной. Если он будет часто ездить в одно и то же место, – «Например, туда, где держат Эмму», – подумал я, – вы сможете мне об этом сообщить?

– Конечно, это обычная практика.

– Отлично. Когда можете начать?

– Прямо сейчас, если захотите.

Хороший ответ.

– Сколько я вам должен?

– Мой тариф – семьдесят пять долларов в час плюс расходы. Если вам действительно нужно круглосуточное наблюдение, то это тысяча восемьсот в день.

Он, похоже, ждал от меня возражений или даже отказа, но я лишь сказал:

– Отлично. Итак, сейчас четверг, двенадцать часов, – я сделал паузу и посмотрел на часы, – тринадцать минут. Насколько я понимаю, отсчет времени начался в тот момент, когда я переступил порог вашего офиса. Мы можем встретиться в то же время в понедельник?

Таким образом, у меня будут сведения о том, чем Роланд Хеманс занят по будням и по выходным. Я полагал, что этого будет достаточно, чтобы вывести его на чистую воду.

– Согласен.

– Это четыре дня круглосуточного наблюдения, которые обойдутся мне в…

Я умолк, подсчитывая в уме, но он сделал это быстрее:

– Семь тысяч двести долларов.

– Правильно. Семь тысяч двести. Я могу заплатить наличными?

Он улыбнулся.

– Поскольку вы не назвали своего имени, боюсь, мне самому пришлось бы просить вас об этом.

– Хорошо, – ответил я. – Я сейчас съезжу в банк и через полчаса вернусь.

В действительности мне понадобилось даже меньше времени. Отделение моего банка находилось буквально в пяти минутах. На текущем счету у нас лежало пятнадцать тысяч долларов, поэтому уже через двадцать минут я получил семьдесят две новеньких, хрустящих стодолларовых банкноты в пачке, удивившись, насколько тонкой она оказалась.

Герберт Трифт протянул мне договор объемом в одну страницу, который «Картер Росс» подписал, не читая.

Я протянул ему деньги. Вполне возможно, что я только что выбросил их на ветер, но все равно это меня немного приободрило. Мне казалось, что я делаю для Эммы хоть что-то. И так она становилась ближе.

Это стоило любых денег, которые я мог достать.

Когда я уже подъезжал к центру Норфолка, то и дело застревая в вялом потоке машин офисных работников во время обеденного перерыва, у меня зазвонил телефон.

Это была Элисон. За это время мы говорили с ней дважды – вечером во вторник, когда я позвонил сказать, что буду ночевать дома, и в среду днем, когда она сообщила мне, что останется у матери. Оба разговора длились совсем недолго.

– Алло, – сказал я.

– Привет. Ты один? Есть минута?

Она как будто была на улице рядом с дорогой и говорила громко, перекрикивая, как мне показалось, шум проезжающих мимо машин.

– Да, у меня только что закончился обед, – сказал я.

Формально так оно и было.

– Мы с Сэмом только что вернулись домой. В щели входной двери торчала визитка полицейского.

– Полицейского? – переспросил я.

– Детектива из офиса шерифа округа Глостер. На визитке надпись: «Перезвоните мне, пожалуйста».

– О боже, – только и смог сказать я, не придумав ничего умнее.

– Что происходит?

– Понятия не имею, – ответил я.

Это было правдой. Может, конгрессмен Джейкобс убедил власти взять меня под стражу? Или это из-за свояка, который подстрелил мальчика у нас на участке? А может, это связано с Эммой? Догадаться, кто первым до нас добрался, было невозможно.

– Ты не мог бы ему позвонить? – спросила Элисон. – Это твоя территория.

– Конечно, – сказал я.

Я съехал на обочину, чтобы записать координаты сержанта Харольда Карри-младшего, детектива из офиса шерифа Глостера, которые мне продиктовала Элисон. Под конец разговора она сказала, что едет обратно к матери.

Она не стала говорить вслух того, о чем мы оба подумали. Похитители выразились предельно ясно: ничего не предпринимать. Ничего не говорить.

И мы оба знали, что наш дом находится под наблюдением.

Что они подумали, когда сержант Харольд Карри-младший засунул в дверную щель свою визитку? Даже если машина была без опознавательных знаков, а детектив не в полицейской форме, они могли увидеть его и догадаться. Копа видно издалека.

Я набрал номер и после двух звонков услышал резкий голос:

– Сержант Карри.

– Здравствуйте, сержант Карри. Это судья Скотт Сэмпсон. Вы оставили у меня в двери свою визитку.

Слово «судья» я произнес без колебаний. Надо было использовать все преимущества, какие у меня были.

– А, здравствуйте, судья, – сказал он. – Спасибо, что перезвонили.

– Пожалуйста. Чем могу быть полезен?

– Вы сейчас дома? Я не мог бы заехать к вам минут через десять-пятнадцать?

– Нет, я на работе. Жена передала, что вы оставили визитку и просили перезвонить.

– Понятно. А вечером у вас будет время со мной встретиться?

– А что случилось?

– Скорее всего, ничего. Просто рутинная проверка по одному делу.

– По какому?

– Давайте я лучше приеду и все вам расскажу, – сказал он, – мы все решим в два счета. Вы найдете для меня после работы десять минут?

– У нас на вечер другие планы.

– Тогда, может, завтра с утра? Моя смена начинается в шесть, и я мог бы заехать до того, как вы уедете на работу.

– Не стоит, – сказал я, – послушайте, в чем дело?

На том конце провода повисла пауза.

– Боюсь, что мне придется обыскать ваш дом, мистер Сэмпсон.

– С какой стати?

Я услышал вздох.

– Я… я не могу вам этого сказать, сэр.

– Тогда я не позволю вам проводить у меня обыск.

– Послушайте, мистер Сэмпсон, мне очень жаль. Правда. Но будет куда лучше, если вы окажете мне в этом деле содействие.

– Даже не надейтесь.

Он опять умолк на несколько секунд.

– При необходимости я могу получить ордер.

Даже человек моего положения бессилен перед ордером. Все, что нужно офису шерифа, это резонный мотив, который можно определить как обоснованное предположение в совершении преступления. С точки зрения права это очень низкая планка. У Сэма есть все основания полагать, что в этом году к нам в дымоход залетит Санта-Клаус. Вот и помощники шерифа порой так же доверчивы.

– В таком случае нам больше не о чем говорить, – сказал я и нажал кнопку отбоя.

Вновь выехав на дорогу, я позвонил миссис Смит и сказал, что плохо себя чувствую и поэтому после обеда не вернусь.

В том, что Карри получит ордер, можно было не сомневаться. Теперь для меня важнее всего было приехать домой прежде, чем он это сделает. Мне нужно было передать сообщение похитителям.

Всю дорогу до дома я превышал допустимую скорость, придумывая, какой судебной надобностью объяснить спешку, если меня остановят. Приехав на ферму, я тут же направился в кладовку, где у нас хранились материалы для всяких поделок, и нашел то, что могло послужить моим целям: несколько больших листов картона и толстый черный маркер: мне нужно было, чтобы надпись увидели издалека.

Маркером я написал на одном листе: «МЫ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛИ», на другом: «ОНИ ПОЛУЧИЛИ ОРДЕР, У НАС НЕ БЫЛО ВЫБОРА».

Возможно, это было впустую. Но я хотел как можно яснее дать понять, что не мы были инициаторами встречи с сержантом Карри. Сделав еще три копии, я с помощью скотча развесил картон на всех четырех стенах нашей фермы.

Покончив с этой задачей, я вышел на лужайку перед домом посмотреть, не осталось ли там улик, которые нужно убрать.

С той ночи, когда Бобби Роу истекал кровью на моей траве, прошло три дня, и теперь нигде не осталось ни следа, позволяющего предположить, что здесь что-то произошло: ни пятен, ни примятой сосновой хвои. Убедившись в этом, я занял пост на крыльце и с тяжелым сердцем стал ждать полицейских.

Мне не давали покоя мысли об Эмме. И о ее пальчиках.

Глава 36

Старший брат заметил, что что-то изменилось, когда шел в туалет. Теперь он с хмурым видом смотрел на пиксели, все еще сомневаясь, что правильно истолковал их значение.

На фасаде дома красовались два больших прямоугольных куска картона. Остальные камеры показывали, что другие стены украшены точно таким же образом.

Это было первым значимым событием с понедельника, когда подстрелили парня, которому он поручил отнести конверт. Это как раз было ожидаемо: они видели часовых, которые уже вторую ночь патрулировали дом.

Не ожидали они вот этого.

– Эй, иди сюда! – крикнул он сидевшему на кухне брату.

Младший появился в проеме двери, обуреваемый жаждой деятельности.

– Что?

– Взгляни, – сказал старший, – можешь прочитать, что там написано?

Младший сел за стол и щелкнул иконку с изображением лупы. Вскоре камера дала увеличенное изображение куска картона.

Младший прочитал по-английски:

– «Мы ничего не сказали. Они получили ордер. У нас не было выбора».

И спросил на родном языке:

– И что это значит?

– Не знаю. Должно быть, что-то случилось. Отмотай изображение назад.

– С какой камеры?

– Со всех трех.

Кадры на экране замелькали в обратном порядке.

– Стоп, – скомандовал старший, когда в поле зрения показался внедорожник «Линкольн».

Братья увидели, как женщина припарковала машину и поднялась по ступеням крыльца с двумя сумками на плече. За ней шел мальчик, которого они еще недавно держали у себя. Подойдя к двери, хозяйка дома вытащила из щели небольшой клочок бумаги. Потом опять села в автомобиль и уехала.

– Отмотай еще, – сказал старший, – я хочу посмотреть, кто оставил ей эту записку.

Младший прокручивал запись, пока на мониторе не появилась еще одна машина.

– Так, давай отсюда, – приказал старший, – выведи мне изображение со средней камеры.

У автомобиля на экране было две выхлопных трубы. Полицейская машина. Из нее вышел мужчина, афроамериканец с бритой наголо головой, в блейзере и свободного покроя брюках. Значка видно не было, но братья не в первый раз сталкивались с детективом полиции.

Он подошел к двери и позвонил. Ему никто не ответил. Тогда он неторопливо обошел дом, заглядывая в окна. Потом вернулся на крыльцо, вытащил из кармана визитку, что-то на ней написал и сунул в щель.

– Что ты думаешь? – спросил старший.

– Не знаю. Может, позвоним?

– Придется, – ответил брат, доставая спутниковый телефон.

Закончив описание увиденного, он услышал жесткий ответ:

– Полагаю, это не нельзя оставлять без ответа.

– Что мы должны сделать?

– Сами что-нибудь придумайте.

– А как быть с женщиной? Которая запрещает причинять детям вред?

– Не ваша забота, с ней я разберусь сам, – произнес голос. – А вы лучше займитесь делом.

Глава 37

Через час, решив, что этого времени достаточно, чтобы мое послание дошло до адресата, я убрал картонные щиты. Мне не хотелось, чтобы у детектива возникли вопросы.

Еще через час, где-то в половине пятого, на подъездной дорожке послышалось тихое урчание автомобильного двигателя.

На самом деле машин оказалось две: полицейский автомобиль, за рулем которого сидел помощник шерифа не старше двадцати трех лет на вид – упитанный и с лицом будто у младенца, – и гражданский «Форд Таурус», вероятно, того самого сержанта Карри, афроамериканца с бритой головой.

Пока они парковались, я спустился с крыльца, чтобы с ними поздороваться. Я не собирался таким образом демонстрировать дружелюбие. Мне хотелось, чтобы они как можно быстрее убрались из моего дома.

– У вас есть ордер? – спросил я, как только Карри вышел из машины.

Он нагнулся, взял с переднего пассажирского места конверт и протянул его мне.

В ордере на обыск должны быть четко обозначены объект поиска и территория, на которой он производится. В противном случае ловкие адвокаты защиты весьма искусно убедят судью, например меня, что доказательства, добытые с помощью неправильно оформленного ордера, нельзя принимать во внимание. От необоснованных обысков и задержаний граждан защищает Четвертая поправка, которая насчитывает всего пятьдесят четыре слова, так что при желании ее можно распечатать на салфетке. Но судебные дела, которые она за собой повлекла, не поместятся даже в авианосец.

Это был умело составленный ордер. Он давал детективу право обыскать «основное место проживания, а также примыкающие или не примыкающие к нему другие здания, жилые помещения и постройки, как постоянные, так и временные» на принадлежавшей мне земле. При обозначении размеров был указан не адрес, а номер участка и жилого блока.

Но поразило меня не это, а предмет поиска.

– Свидетельства похищения людей? – спросил я. – Вы думаете, что я кого-то похитил?

– Судья Сэмпсон, давайте побыстрее с этим покончим, – устало ответил Карри.

– Приступайте, – сказал я, зная, что у меня нет выбора.

Они поднялись за мной на крыльцо, я открыл им дверь. Первым вошел Карри, розовощекий помощник шерифа последовал за ним.

Я не отходил от них ни на шаг. Карри бегло осмотрел первый этаж, спустился в подвал, провел там не больше минуты, после чего поднялся наверх и по очереди заглянул в каждую комнату.

– Чердак в доме есть? – спросил он.

Я показал ему цепь, с помощью которой можно было опустить подъемную лестницу, и сказал:

– Там.

Он поднялся по лестнице – ровно настолько, чтобы просунуть в люк голову, – и тут же спустился обратно.

– Все в порядке, – сказал он, – простите за беспокойство, судья Сэмпсон.

Я был совершенно сбит с толку.

– Вы можете сказать мне, что произошло?

– Вам знаком молодой человек по имени Дэвид Монтгомери? – спросил Карри. – Дэвид Дж. Монтгомери?

– Нет.

– Вы бы наверняка его запомнили. У него на руке татуировка, он ею очень гордится. Как бы это сказать… русалка топлесс.

Я приложил максимум усилий для того, чтобы по моим глазам нельзя было ничего прочитать. Дэвид Монтгомери – это Бобби Роу. Парень назвался чужим именем.

– Я никогда не слышал о человеке по имени Дэвид Дж. Монтгомери, – сказал я, не погрешив против истины.

– Так я и думал, – сказал Карри, – Дэвид наш постоянный клиент. На нем целый букет обвинений, от которых он отчаянно стремится избавиться. Насколько я понял, в начале недели он явился к своему инспектору по условному освобождению и рассказал невероятную историю о двух живущих по этому адресу мужиках, которые якобы кого-то похитили. Наверное, вбил себе в голову, что прокурор ему за это что-нибудь скинет. Скорее всего, просто был под кайфом.

Я вспомнил Бобби Роу, который начал пищать, что мы похитители, когда Джейсон проболтался.

– Наркотики – настоящий бич местного сообщества, – сказал я, вкладывая в голос судейские нотки.

– Инспектор был обязан нам сообщить. И хотя шансы на то, что Дэвид Монтгомери сказал правду, был один на миллион, нам все равно полагалось проверить. Думаю, никому и в голову не пришло, что… Словом, как я вам и говорил, рутинная проверка. Еще раз прошу прощения за беспокойство, судья Сэмпсон.

– Ничего страшного, – сказал я, хотя это и не соответствовало действительности.

Я проводил их до двери, надеясь – молясь, – что те, кто держал у себя Эмму, ничего не видели.

Когда они уехали, на меня нахлынули воспоминания о происшествии, случившемся с Сэмом буквально через пару месяцев после его первого дня рождения, когда он только начал ходить. Это был безумный период, когда он носился по дому, не обращая внимания на опасности, подстерегавшие его на каждом углу. За ним одним уже было трудно угнаться, а вдвоем с сестрой они превращали нашу жизнь в ад.

Как-то близнецы забрели в родительскую спальню в нашем таунхаусе в Северной Вирджинии. Я, вероятно, не так внимательно следил за ними, как следовало бы. Сначала они мирно играли у двери. И вдруг Эмма закрыла дверь, когда Сэм держал на косяке руку. Он запаниковал, дернулся и содрал с указательного пальца ноготь.

В глубине души я знал, что взрослый должен сохранять спокойствие, собраться, держаться бодро и действовать быстро. Если бы это был мой палец, то я, конечно, просто бы выругался, перевязал его и жил бы дальше.

Но при виде хлынувшей потоком крови моего сына тело у меня будто оцепенело от ужаса. Мне даже пришлось позвонить соседке, чтобы она пришла и обработала рану. В тот момент мне открылось то, к чему рано или поздно приходят все родители: несчастье, случившееся с твоим ребенком, воспринимается куда болезненнее, чем твое собственное.

Сейчас я вспомнил об этом, глядя на то, как сжимаю собственную ладонь в кулак, разжимаю и снова сжимаю.

Пока еще окончательно не сошел с ума от тревоги, я решил позвонить Элисон и сообщить, что можно возвращаться домой. Поскольку ее мобильный не отвечал, я набрал номер домашнего телефона Джины.

Трубку сняла не она, а Карен.

– Дом Пауэллов, – официальным тоном ответила она.

– Привет, Карен, это Скотт. Чем занимаетесь?

– Мы привезли детей, чтобы они после школы поиграли с Сэмом.

– Там все хорошо себя ведут?

– Они разгромили кухню, и мы выгнали их во двор, пока они не перевернули весь дом.

– Одним словом, идеальный день в гостях у бабушки, – сказал я. – Элисон далеко?

– Она уснула, – как будто извиняясь, произнесла Карен, – она была очень уставшей, когда приехала, и мы скомандовали «отбой!».

Отбой. Как в казарме. Когда-то давно Элисон сказала мне, что не родилась в семье Пауэлл – а была завербована.

– Если хочешь, я могу ее разбудить, – вызвалась помочь Карен.

– Ни в коем случае. Просто скажи ей, что я звонил, что у меня все хорошо и что они с Сэмом могут спокойно ехать домой.

Я услышал, что Карен отняла от уха трубку и кому-то сказала: «Это Скотт». Наверное, в ответ на вопрос Джины.

– А что там с визиткой, которую оставили утром? – вновь обратилась она ко мне.

– Ничего. Всего лишь… скажи Элисон, что это по поводу благотворительной акции Ордена полицейского братства[12], что коп приезжал в гражданском и беспокоиться не о чем.

– Хотя бы доля правды в этом есть? – спросила она.

– Честно говоря, нет. Но я не хочу, чтобы она начала волноваться еще сильнее.

– Джейсон рассказал мне о той ночи, – сказала она. – Это как-то связано?

– Ну да, отчасти. Копы обыскали дом. Они уже уехали, но…

– Но теперь ты боишься, что сегодня ночью будет еще одна посылка, – закончила за меня Карен.

– Да, и если в ней будет что-то совсем страшное, то похитителям, наверное, придется доставить ее самим, не прибегая к услугам курьера. Может, ты могла бы прислать еще людей?

– Спасибо за информацию, я все сделаю.

– Может, они и не…

– А может, и да, – перебила она меня, – не волнуйся, я этим займусь.

Глава 38

Дневной сон не помог Элисон: когда ближе к вечеру они с Сэмом вернулись домой, у нее под глазами по-прежнему синели круги.

Последний раз мы с ней виделись во вторник утром. Она выглядела усталой. Куда более усталой, чем я себе представлял. Когда она вошла в кухню, где я готовил салат, я заметил еще одну вещь – ее блузка казалась намного свободней, хотя и была собрана на талии теснее обычного. Элисон похудела. Да, еда в последнее время явно не была для нас в приоритете.

Насколько я знаю, с тех пор как Сэм вернулся, она ни разу не колола дров. Моя неутомимая жена растратила всю свою энергию.

Элисон подошла и прильнула ко мне. Никогда еще кожа до такой степени не обтягивала ее кости. Тот факт, что я физически мог ощутить ее усталость – Элисон без преувеличения таяла на глазах, – был для меня еще одним доказательством, что к похищению Эммы она не имела ни малейшего отношения. Собственный организм ведь не обманешь, верно?

– Привет, – сказал я, – как мама?

– Неплохо. Переживает за нас, конечно, а так все хорошо.

– А что Сэм?

– Тоже ничего. С бабушкой и кузенами он чувствует себя лучше. Здесь все ему напоминает об отсутствии Эммы, а там он хоть может отвлечься. Кузены хорошо с этим справляются. А когда мы остаемся втроем, бабушка постоянно занимает его какими-нибудь играми.

– Вот и хорошо. Ты выспалась?

Элисон отстранилась от меня и зевнула.

– У меня такое ощущение, что я только больше устала.

Я посмотрел на морковку, которую резал в салат, и вдруг почувствовал, что у меня больше нет сил поднять нож. Помня о необходимости снабдить жену хоть каким-нибудь количеством калорий, я спросил:

– Может, закажем что-нибудь в китайском ресторане? Я что-то не в настроении готовить.

– Я тоже, – обессиленно сказала она.

– Тогда я поеду, позвоню им по пути, – сказал я, выходя из кухни.

– Не надо, я сама к ним съезжу. А ты лучше побудь с Сэмом, ему тебя очень не хватает.

«Мне его тоже», – подумал я, а вслух сказал:

– Почему бы и нет.

Элисон вскоре уехала. После того как я избавился от следов моей незамысловатой готовки, я прошел в гостиную к Сэму, который устанавливал сложную систему эстакад для своих машинок из коллекции «Хот Уилз»[13].

– Привет, малыш, – сказал я, – а ну-ка обними своего старика.

Он послушно прижался ко мне. Как же приятно было вновь обнимать его, хоть это объятие и длилось совсем недолго – буквально через несколько мгновений Сэм уже вырывался из рук.

– Будешь играть в гонки? – спросил он.

– Конечно, буду.

– Ладно. Я только трассу закончу.

Сэм взялся выстраивать особенно сложный участок, сосредоточенно соединяя вместе оранжевые пластиковые детали. Какое-то время я просто смотрел на него, зачарованный уверенностью его движений.

Потом, зная, что у меня еще есть время побыть с ним наедине, пока Элисон не вернулась, я по привычке стал подробно расспрашивать сына о том, чем он сегодня занимался.

– Как прошел день, малыш? – был мой первый вопрос.

– Класс, – ответил он.

Это не обязательно соответствовало действительности. У Сэма была привычка отвечать односложно всегда, когда можно было этим ограничиться.

– Чем вы с мамой занимались?

– Ходили в «Чик-фил-Эй»[14], – сказал сын, не отрываясь от работы.

– Который рядом с «Уолмартом»?

– Ага.

– А потом сразу поехали к бабушке?

– Ага.

– И как там было?

– Класс.

– Что ты делал?

– Мы с бабушкой играли в «Уно». Потом пришли кузены и мы пошли играть во двор.

– Тетя Карен мне об этом рассказала, – сказал я. – Вы молодцы, что дали маме немного поспать.

Все так же не отрывая взгляда от гоночной трассы, Сэм произнес:

– Только мама не спала.

– Правда? – спросил я, и в голове опять прозвучали теперь уже знакомые звоночки. – Что же в таком случае делала мама, когда вы играли во дворе?

– Она уехала.

Опять.

Я пытался сделать вид, что это ерунда, что его слова совсем меня не насторожили и не воскресили к жизни все сомнения в отношении жены (от которых, как мне казалось еще несколько минут назад, не осталось и следа).

– Куда?

– Не знаю, – ответил Сэм, добавляя к трассе последние детали, – ну что, пап, будешь играть?

– С удовольствием. Но погоди минутку, мама что, тебя к бабушке не отвозила?

– Почему? Она привезла меня, но тут же уехала опять.

– Куда?

– Не знаю.

– И долго ее не было? – спросил я.

– Не знаю. Недолго.

– Сколько? Час?

– Наверно.

– Или два?

– Ага, наверно. Я не знаю.

Я кивнул, не зная, о чем его еще спросить. Днем жена опять куда-то исчезла. А потом, имея возможность мне об этом рассказать, предпочла лгать и дальше, утверждая, что уснула в доме матери.

Снаружи хлопнула дверца машины. Элисон вернулась домой, пора было завязывать с расспросами. Хотя я и так не знал, что еще спросить.

– Ну что, пап, играть-то будем? – настойчиво спросил сын.

– Конечно, малыш.

– Тогда выбирай машинку. Я возьму красную, она самая быстрая.

Входная дверь распахнулась, возвещая о возвращении Элисон. Когда я уже взялся за желтый автомобильчик, чтобы пустить его по трассе, меня вдруг осенила новая мысль: а ведь Карен ее прикрывала. Причем с ведома Джины.

Получается, что Элисон не только опять улизнула – зачем? чтобы повидаться с Полом? или, может быть, с Эммой? – но и сделала это при попустительстве членов ее семьи.

Еду из китайского ресторана я ел, совершенно не ощущая вкуса. Элисон сидела напротив, но я на нее даже не смотрел.

Она несколько раз пыталась заговорить, но шум в моей голове заглушал все ее слова. Потом наконец отказалась от дальнейших попыток и сосредоточила внимание на еде, вяло ковыряя в тарелке. Тишину за обеденным столом лишь изредка нарушал случайный скрип вилки.

Мне никак не удавалось разрешить в голове противоречие между Элисон, которую я видел перед собой – и чувствовал на ощупь, – и Элисон, которая существовала, когда меня не было рядом. Та Элисон была сомнительной личностью – постоянно куда-то исчезала и возникала ниоткуда.

Я мог наблюдать за ней только глазами шестилетнего мальчика, который даже толком не понимал, что именно он видит.

Из-за этого я внутренне от нее отстранился – больше, чем когда-либо. Воспылала ли она вновь страстью к Полу, была ли причастна к исчезновению Эммы, играла ли в этом какую-то роль ее семья – все это в конечном итоге было лишь моим догадками. Но догадки эти оказывали на меня вполне реальное, не иллюзорное влияние – мои подозрения, равно как и безмолвие, которое они за собой повлекли, разрушали наш брак. В то время как мы должны были друг друга поддерживать, наша семья разваливалась на глазах.

Мне надо было бы попытаться с ней обо всем поговорить, пусть даже не обвиняя напрямую во лжи, но моя голова взрывалась от одной мысли о той ужасной правде, которая могла раскрыться.

Аспирин, который я глотал горстями, ничуть мне не помогал.

Когда мы уложили Сэма спать, я прилег на кровать с номером «Нэшнл джеографик», надеясь, что фотографии далеких мест меня немного отвлекут. Элисон, ничего не подозревая, ушла в ванную, чтобы не торопясь принять душ.

Потом она долго сушила волосы. Она всегда любила это занятие: сидя на полу с развевающимися волосами, слушать мерный, успокаивающий шум фена. Для нее это было чем-то вроде медитации.

Когда Элисон вернулась, на ней не было ничего, кроме полотенца. Она подошла к кровати, положила мне на бедро руку и сказала:

– Привет.

Я поднял от журнала глаза, но не сказал ни слова.

– Может, нам… – начала она, и ее рука скользнула по моему боку.

– Э-э-э… – только и смог выдавить я из себя.

Сказать, что о сексе я тогда и думать не мог, означало не сказать ничего.

– Просто я… Я тебя хочу, прямо сейчас, – тихо сказала она. – Мне тебя страшно не хватает. Мы… я хочу сказать… Скотт, мы с тобой почти не разговариваем. Нет-нет, я все понимаю, правда. Слова… порой бывают просто невыносимы. Но мне очень хочется почувствовать нашу связь. Хотя бы на мгновение.

За двадцать пять лет совместной жизни я ни разу не отказал Элисон. С чего бы это? Я любил заниматься с ней любовью, любил каждый дюйм ее тела и был твердо убежден, что если два человека вместе разговаривают, смеются и занимаются сексом, никакой развод им не грозит. Поскольку первых двух составляющих мы лишились, оказавшись в весьма опасном положении, может, тогда не отказываться хотя бы от третьей?

Но это было совершенно невозможно. Из-за ее лжи. Из-за мысли, что секс может оказаться очередной дымовой завесой, уловкой, призванной меня отвлечь. Из-за маячивших за окном Джейсона, Карен или Дженни. Из-за полицейского из округа Глостер, который заходил в эту комнату всего несколько часов назад. Из-за Пола Дрессера, пляшущего в моих кошмарах. И из-за Эммы, которая, возможно, в этот самый момент терпит самую страшную в своей жизни муку.

– Прости, – сказал я. – Я просто не думаю, что я…

Элисон на мгновение отвела в сторону взгляд, а когда вновь посмотрела на меня, в глазах у нее стояли слезы.

– Можно я… Можно я просто полежу здесь чуть-чуть?

Не в состоянии отказать, я отодвинулся от края кровати. Она легла рядом и свернулась калачиком.

– Прижми меня к себе, – попросила Элисон еще тише, чем раньше.

Я обнял ее и почувствовал, что она вся дрожит. Жена беззвучно рыдала. Я, может, тоже с ней немного поплакал бы.

Если бы был уверен, что ее слезы искренние.

Глава 39

Убедившись, что Элисон уснула, я укрыл ее одеялом и тихонько слез с кровати. Потом перебрался в комнату для гостей и лег, даже не сняв покрывала, потому что пачкать простыни без всякой надежды на сон не было никакого смысла. После чего выключил свет и стал ждать, в любую секунду готовый услышать на улице шум выстрела.

Примерно через час с ночного столика до моего слуха донесся шум несколько иного рода. У меня зажужжал телефон. Я потянулся за ним и разблокировал.

Меня ждало текстовое сообщение. От Элисон. Точнее, мне надо бы сказать «Элисон», потому что настоящая Элисон спала в соседней комнате.

Сообщение гласило: «БОЛЬШЕ НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ». К нему прилагался видеофайл.

Я нажал на кнопку и двадцать мучительных секунд ждал, пока файл загрузится. Сердце бешено стучало в груди.

Наконец включилась запись. Экран был совершенно черный, будто объектив чем-то закрыли.

Зато я слышал звук: пронзительные, хотя и приглушенные всхлипы, похожие на вой раненого животного.

Потом кто-то резко прибавил громкость, и в этом вое я явственно разобрал человеческие нотки. А потом вдруг понял, что это не животное, а Эмма. Ей было больно. Очень больно.

Я поднес телефон к глазам, но смотреть по-прежнему было не на что. Только душераздирающий крик моей изнемогающей от боли дочери.

От боли и, возможно, шока. Невыносимо слышать, как ребенок кричит от боли. Тем более если это твой собственный ребенок.

По телу прокатилась волна адреналина. Я едва держал в руке телефон. У меня перехватило дыхание. Я почувствовал приближение нового приступа паники и неимоверным усилием воли его подавил.

– Господи, помоги ей, – тихо простонал я, – Господи.

Вопль Эммы на мгновение стих, сменившись хныканьем, которое я слышал в самом начале записи. Что с ней происходит? И кто делает с ней все эти вещи?

Пошел следующий круг. Крик моей дочери нарастал, будто в ожидании чего-то ужасного. Я услышал, как она перед кем-то взмолилась: «Нет, нет, нет, нет…»

Потом завизжала вновь – так резко, что динамик телефона в какой-то момент захрипел от перегрузки.

И вдруг на экране появилось видео. Но лучше бы он оставался черным.

Это был крупный план Эммы. Она лежала на грязном линолеуме на полу, кажется, ванной, связанная по рукам и ногам. Ее лодыжки и запястья я видеть не мог, они находились где-то за пределами экрана. Но было понятно, что ее крепко связали, потому что ее маленькое тельце выгнулось назад в форме буквы С. Девочка была с головы до ног мокрая. Из одежды на ней остались лишь трусики. Она дрожала и дергалась.

Лицо Эммы было залито кровью. На полу тоже виднелись красные пятна. Где-то на ее голове или лице была кровоточащая рана, но крови вокруг было так много, что сказать, где ее источник, я не мог.

Кровь текла и изо рта, будто Эмма немного прикусила язык. Но самое худшее было не это. Страшнее всего казались глаза: широко раскрытые и наполненные ужасом. От одного взгляда на них мне самому захотелось кричать.

Потом все закончилось.

В общей сложности, если верить счетчику в нижней части экрана, вся запись длилась тридцать восемь секунд.

Когда она закончилась, я почувствовал себя постаревшим на сто лет.

Следующие несколько часов прошли в тумане отчаяния. Я не мог даже сделать вид, что в это время мои мысли следовали хоть какой-то логике. Смотреть файл во второй раз я не стал, уверенный, что в голове разойдется последний контакт с реальностью. Но отдельные фрагменты видео то и дело всплывали перед глазами.

Ближе к двум часам ночи я прошел в свой кабинет и открыл ноутбук. Потом, не зная, как избавиться от страшных образов в голове, стал просматривать наши семейные фото: вот Эмма оделась диснеевской принцессой на Хеллоуин (а кем же еще?); вот Эмма у нас на пляже, с ног до головы вымазанная речной грязью; вот Эмма помогает матери печь маффины; вот Эмма стоит в пасхальном платьице, собираясь в церковь, и строит перед объективом смешные рожицы; вот Эмма на фоне Капитолия во время нашей последней поездки в Вашингтон.

Наконец я включил видео, снятое прошлой зимой. На записи у Эммы под курткой было столько одежды, что она даже не могла опустить руки и те смешно торчали в разные стороны. Глубоко на глаза была надвинута вязаная шапочка в виде мордочки котенка. Эмма лежала на спине на траве, едва припорошенной тонким слоем первого снега.

– Чем это ты занимаешься, Эм? – услышал я собственный голос.

В ответ она стала размахивать руками и ногами, утрамбовывая снег.

– Я ангел, папа! Я ангел! – запела она высоким, чистым, невинным голосом.

– Ты мой ангелочек, – сказал я.

Услышав мой ответ, она остановилась.

– В самом деле, пап?

– Эмма Грейс Сэмпсон, вы всегда будете для меня ангелочком, – заверил я ее, и она вновь радостно замахала руками и ногами с блаженной улыбкой на лице.

Глотая слезы, я просмотрел запись опять, а потом и в третий раз, после чего вернулся в гостиную в надежде, что эти картины счастья затмят в голове тягостные мысли. Но уловка не сработала. Я видел Эмму на полу ванной, и эти мысли атаковали мою голову, будто вражеская армия. Вместе с ними пришло новое состояние, в котором присутствовала целая гамма незнакомых мне эмоций. Отчаяние сменилось чувством совершеннейшего бессилия, потом нахлынула ярость, на смену которой пришла тоска, уступившая место сначала ненависти, а потом и тревоге. Затем вновь вернулась ярость и… Честно говоря, я не уверен, что на свете есть слово, способное описать то, что чувствует отец, когда смотрит на мучения своего ребенка, но не может положить этому конец.

Я лежал в темноте и смотрел, как на чернильно-черном беззвездном небе за окном занимается серо-голубой рассвет. Вскоре оранжевая полоска над горизонтом возвестила о том, что пора вставать и делать вид, что какая-то часть моей души все еще не объята пожаром.

Глава 40

Утром Элисон, видимо, решила оставить меня в покое, позволив мне пренебречь завтраком перед работой, зато выпить лишнюю чашку кофе.

Ночью я никак не мог решить для себя вопрос о том, исключает ли эта жуткая видеозапись причастность Элисон к тому, что происходило с Эммой. Подозревать, что Элисон разрешила бы пытать собственную дочь, казалось немыслимым.

В то же время я был вынужден признать, что запись могла оказаться умелым монтажом. Мне показалось, что похитители пропустили через тело дочери несколько электрических разрядов, но ни автомобильного аккумулятора, ни другого устройства, которым им для этого пришлось бы воспользоваться, нигде видно не было. Возможно, что все виденное и слышанное мной было подделкой, смонтированной в каком-нибудь видеоредакторе. Я молился, чтобы так оно и было, но при этом, лишенный возможности знать наверняка, не мог сдвинуться с места в своих рассуждениях относительно возможного двуличия своей жены.

В любом случае я решил, что ничего не скажу ей о той записи. Достаточно и того, что один из нас ее посмотрел.

Потом я уехал и некоторое время спустя, постояв немного в пробке у Хэмптон-Роудс Бридж-Таннел, вошел в офис – чуть позже обычного.

Миссис Смит восседала за столом с привычным чопорным видом. Я вспомнил Герберта Трифта с его телеобъективом, который, возможно, уже запечатлел ее в момент тайного свидания с Роландом Хемансом.

– Доброе утро, миссис Смит, – сказал я.

– Доброе утро, мистер Сэмпсон. Как вы себя чувствуете?

Неужели она поняла, что я всю ночь не спал? Разве это так заметно? И вдруг я вспомнил: я же вчера позвонил ей и сказался больным.

– Уже лучше, спасибо, – ответил я, прекрасно сознавая, что по моему виду этого не скажешь, – Как прошел вчерашний день?

– Отлично. Ближе к вечеру все вошло в привычную колею. Журналисты звонили всего пару раз.

– По-видимому, до них наконец дошло, что «без комментариев» и в самом деле означает, что никаких комментариев не будет.

– Один из них, впрочем, пытался поговорить с вами сегодня утром, – сказала она, – Он вам уже несколько раз звонил. Некий Стив Полайти из страх-и-риск. com.

– Ему тоже скажите, что я комментариев не даю.

– Я сказала. Просто хочу, чтобы вы знали.

– Спасибо, – сказал я.

И в этот момент мисс Смит произнесла фразу, которая в одночасье меня разбудила.

– По делу Пальграффа подали новое ходатайство.

– Да? – спросил я, хотя мне хотелось воскликнуть: «Ну что еще?»

– Я распечатала его и положила вам на стол.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил ее я.

Я медленно двинулся к двери в свой кабинет, но как только она захлопнулась за мной, опрометью бросился через всю комнату к столу, к заветному листу бумаги. Прочитав слова «Ходатайство об отводе судьи», я чуть было не подавился собственной слюной.

Роланд Хеманс хотел, чтобы меня отстранили от дела.

В основе его жалобы лежал конфликт интересов – «АпотеГен Фармасьютиклз» выступала в роли главного спонсора сенатора Франклина. А Франклин, как утверждал Хеманс в одном из многочисленных параграфов ходатайства, был не только моим «бывшим работодателем и соратником», но и «крестным отцом ребенка мистера Сэмпсона».

Как Роланду Хемансу удалось об этом узнать? Сведения такого рода на дороге не валяются, да и в прессе после Несчастного Случая об этом ничего не сообщалось. Этот факт не упоминался даже в ходе слушаний по утверждению меня на должность судьи, где подобная информация обычно всплывает на поверхность.

Я стал читать дальше. Если верить Хемансу, «АпотеГен» потратил на предвыборную кампанию Блейка Франклина 2 миллиона 100 тысяч долларов, как прямо, в виде финансовых вложений в Комитет по переизбранию Блейка Франклина, так и косвенно, через деятельность ассоциации «Вперед, здоровая Америка» – комитета политических действий[15], контролируемого президентом «АпотеГен» Барнаби Робертсом.

Кроме того, Барнаби Робертс потратил на кампанию Блейка Франклина «более 150 тысяч долларов личных средств, приближаясь к максимально оговоренной законом сумме».

Переведенные на более простой язык, эти заявления говорили только об одном: «АпотеГен» подкупил сенатора Блейка Франклина, а значит, косвенно, подкупил и меня.

В качестве одного из доказательств приводилась отсканированная газетная фотография, сделанная на благотворительной вечеринке, та самая, на которой я держу в руке нелепый бокал с шампанским. Сенатор на ней меня приобнял, и в глазах всего мира я, вероятно, выглядел его прихвостнем.

Но мне в глаза больше бросился другой вещдок – фотография Блейка и Барнаби Робертса за дружеским обедом. Еще любопытнее была надпись, которой ее снабдили журналисты «Ассошиэйтед пресс». Снимок был сделан в пятницу, три недели назад.

На тот момент Пальграфф уже подал иск и дело определили на рассмотрение мне, хотя сам я этого еще не знал. Над ним работали Джереми Фриланд и другие члены моей команды. Оно не могло не обратить на себя внимания Робертса. Интересно, знал ли Робертс тогда о моих отношениях с Блейком?

Обсуждали они это дело? Обещал ему Блейк ненавязчиво (а может, и настойчиво) лоббировать исход в пользу «АпотеГен»? Кто бы что ни говорил о роли денег в политических процессах, недооценивать их силу нельзя. И я знал, что за два с лишним миллиона долларов можно купить очень и очень многих.

Они, значит, вместе обедали, преломили хлеб. А через полторы недели у меня похитили детей.

Представить Блейка в роли похитителя я не мог. Он любил моих детей, был крестным отцом Эммы и ни за что на свете сознательно не причинил бы ей вреда.

Но, может, он сообщил Барнаби Робертсу какие-то детали о моей семье – где мы живем, в какую школу ходят дети, какой у нас распорядок дня? Иными словами, можно ли сказать, что мой наставник меня предал?

От этой мысли я непроизвольно стиснул зубы. К ней добавлялась и мысль о том, что Роланд Хеманс не имел к похищению Эммы никакого отношения – если бы судья был у него в кармане, он не стал бы добиваться его отвода.

Аналогичным образом из числа подозреваемых можно было исключить и самого Пальграффа. Хеманс никогда не подал бы подобного ходатайства без ведома и согласия своего клиента.

Но если это не Хеманс и не Пальграфф, значит, это кто-то из «АпотеГен». Барнаби Робертс, например. Или Пол Дрессер.

Проблема заключалась лишь в том – и это возрождало в душе привычное ощущение беспомощности, – что я понятия не имел, что со всем этим делать.

Ключевой парадокс ходатайства об отводе сводится к тому, что поначалу его нужно подавать тому самому судье, которого как раз и предполагается отстранить от дела, – судье, теоретически уже ознакомившемуся с материалами дела и решившему выступить по нему в роли арбитра. Поэтому во избежание последующих обвинений в некорректности он порой обращается к кому-то из своих коллег с просьбой принять решение по этому вопросу.

Зная это, я спросил себя: если бы ходатайство касалось другого судьи и вопрос о том, удовлетворять его или нет, попросили бы решить меня, как бы я поступил?

На это у меня готов был однозначный ответ. Разумеется, я бы удовлетворил ходатайство.

Но в данной ситуации такой вариант меня не устраивал.

Мне, конечно, полагалось дать ответ. Его ждали многие юристы, упомянутые в документе, – полагаю, запыхавшись, в отчаянной надежде сбавить головокружительный темп, в котором они работали, чтобы уложиться в определенный мной срок предоставления суду всех необходимых материалов.

Я снял трубку и набрал номер Джереми, а когда он ответил, я спросил:

– Вы не могли бы ко мне зайти?

Две минуты спустя он уже сидел передо мной. Спрашивать, читал ли он ходатайство, не было нужды – он и без того уже нервно кусал губу.

– Нам надо сегодня дать ответ на прошение об отводе, – сказал я.

– Совершенно верно. Пора бы уже спихнуть это дело кому-то другому.

– Нет, – твердо заявил я, – мы не станем удовлетворять ходатайство.

И тогда Джереми Фриланд – верный и преданный референт, за четыре года нашей совместной работы ни разу не усомнившийся в моем решении, – сказал:

– Как так, мистер Сэмпсон?

– Вот так, Джереми.

– Мистер Сэмпсон, при всем моем уважении, я не думаю, что у вас есть выбор. Вы просто обязаны отказаться от дела Пальграффа. Это единственно возможный вариант развития событий. С учетом обвинений конгрессмена Джейкобса, разбираться с «АпотеГен» было бы слишком. Подумайте, что судья Байерс…

– А что судья Байерс?

Джереми перестал кусать губу.

– Послушайте, – мягко сказал он, – поговаривают… в общем, я слышал, что судья Байерс предложил вам добровольно отказаться от слушания дел до вынесения окончательного решения по поводу вашего импичмента. Вы прекрасно знаете, что он вполне может вас к этому принудить. Судейский совет примет его сторону. Сейчас для вас самое время проявить благоразумие. А что делает благоразумный судья, получая ходатайство об отводе, как не отходит в сторону. Я совсем не хочу сказать, что все написанное Хемансом правда, а лишь призываю вас подумать, как это выглядит со стороны.

Я сидел и смотрел на Джереми, на его прекрасно скроенный костюм и идеально завязанный галстук, возмущаясь – а может, просто злясь – его безразличием и беззаботностью. Для него это был всего лишь вопрос теории, еще одно лаконичное, бесстрастное решение, единственным последствием которого станут новые сплетни коллег.

За это я его ненавидел. Он даже на сотую долю процента не понимал, какой трагедией это может закончиться.

– Мистер Сэмпсон, пожалуйста, – продолжал он, – неужели вы не можете отложить принятие решения до понедельника, чтобы все обдумать в выходные? Или обратиться к коллегам за советом?

– С чего это? – взорвался я. – Потому что на прошлой неделе вы просили меня взять самоотвод, а я отказался? Потому что вас по-прежнему что-то в этой ситуации раздражает? Объясните мне!

Джереми застыл с раскрытым ртом.

– Джереми, что бы вы, Роланд Хеманс или кто-то другой ни думал, у меня нет никаких причин отказываться от этого дела. Да, «АпотеГен» дал моему бывшему боссу какие-то деньги. Ну и что? Это никак не влияет на мою способность выносить справедливые решения. И если надо будет, я с удовольствием объясню свою позицию судье Байерсу. Поэтому я прошу вас составить отказ в удовлетворении ходатайства. Сделаете? Или нет?

– Мистер Сэмпсон, я лишь…

– Тогда пошел вон из моего кабинета!

Он был настолько ошеломлен, что даже не двинулся с места.

– Вон! – рявкнул я. – У меня работы по горло.

Не проронив ни звука, Джереми встал со стула, вышел и тихонько закрыл за собой дверь.

Глава 41

Я чувствовал, как мое лицо наливается краской от злобы. Не отдавая до конца отчета в своих действиях, я вытащил телефон, зашел в «избранные контакты» и ткнул номер Блейка Франклина.

– А, Ваша Честь, здорово. Я как раз собирался тебе сегодня звонить – узнать, как ты ладишь со своей новой подружкой, конгрессменом Джейкобсом.

– Он здесь ни при чем, – резко бросил я, – у меня перед глазами жалоба истца по делу «АпотеГен». В ней говорится, что в последние несколько лет Барнаби Робертс и «АпотеГен» являются главным спонсором твоей предвыборной кампании. Это правда?

– Не знаю, наверное, правда, – ответил он.

– Наверное или точно?

– Ну хорошо, точно. А почему это тебя удивляет? Меня поддерживает не только «АпотеГен», но и остальные крупные фармацевтические компании. Я же член комитета «Защита». Ты же знаешь, что «З» – это «Здравоохранение», правда? Ты что, никогда не видел списка моих спонсоров?

– Это не входило в круг моих обязанностей.

– Хорошо, я признаю, что получал от «АпотеГен» деньги.

– Несколько миллионов долларов? – спросил я.

– Не уверен, что настолько много, но это все, сынок, официально задокументировано. Если хочешь, можешь взглянуть. А почему тебя это вдруг так интересует?

– Блейк, ради всего святого, «АпотеГен» ответчик по самому громкому процессу, который мне когда-либо доводилось вести. Почему ты не сказал, что эта компания – один из твоих главных спонсоров, если вообще не самый главный?

Он немного помолчал и спросил:

– Не хочу показаться тебе совсем тупым, но почему это вообще тебя волнует?

– Почему? Разве ты не понимаешь, что со стороны это воспринимается как небольшой, скажем так, конфликт интересов?

– Но ведь ты больше на меня не работаешь. Вот уже четыре… нет, даже пять лет. Сколько еще тебе нужно ждать, чтобы закон разрешил тебе не иметь к моим делам никакого отношения?

– Дело не в этом, Блейк. На должность судьи меня предложил ты. Я хожу на твои благотворительные вечеринки. Ты крестный отец Эммы. Мы с тобой друзья. Об этом все знают. Ты достаточно долго прожил в Вашингтоне и не хуже меня понимаешь, что мнимый конфликт ничем не лучше настоящего.

– Ба, сынок, да ты говоришь прямо как «Вашингтон пост».

– Прекрати, Блейк. Ты звонил мне и интересовался этим делом. Связался со мной, как только я вынес решение о предварительном судебном запрете, и пытался что-нибудь разузнать. Скажи только: ты потом сразу перезвонил Барнаби Робертсу или все же пару минут подождал, пока выветрится?

– Что это ты вбил себе в голову? Знаешь, мне не нравится…

– Я ничего никуда не вбивал. Мне известно точно: Барнаби Робертс давно купил тебя с потрохами, а теперь ты выполняешь его поручения.

– Стоп, погоди секунду. Тут ты перегибаешь палку. Да, я беру деньги у Барнаби Робертса и у «АпотеГен», потому что обязан это делать. Политика в том и состоит, и не мне тебе это объяснять. Но если бы я хоть на мгновение заподозрил, что за деньгами тянутся веревочки, за которые меня будут дергать, то тут же предложил бы засунуть их себе в задницу. И тебе это хорошо известно. Неужели ты, проработав со мной столько лет, думал, что меня так легко купить?

– Я больше не могу с уверенностью сказать, на кого я тогда работал.

– В таком случае я облегчу тебе задачу: меня не покупал ни он, ни кто-либо другой, и я возмущен, что…

– Три недели назад ты обедал с Барнаби Робертсом, так?

Блейк на мгновение умолк. Я слышал его едва различимое дыхание.

Потом, намного тише, чем до этого, он сказал:

– Да. Три недели назад, или месяц назад, что-то в этом роде. Но… Откуда ты об этом узнал?

– Вас вдвоем снял репортер из «Ассошиэйтед пресс». Фотография была приложена к ходатайству истца о моем отводе.

На том конце провода вновь повисла тишина.

– На прошлой неделе я спрашивал тебя о нем, но ты ответил, что почти его не знаешь.

– Так оно и есть. Боже правый, Скотт, мы же с ним обедали, а не сексом занимались.

– А дело вы обсуждали? – спросил я.

Он промолчал.

– А обо мне говорили? – продолжал я.

Ответ и на этот раз последовал не сразу.

– О чем мы говорили, не твоего ума дело. Но я все равно тебе скажу. Ни о судебном разбирательстве, ни о тебе речи не было. Мы обсуждали некоторые вопросы регулирования, и это был вполне публичный разговор, о котором я не побоялся бы рассказать ни корреспонденту «Вашингтон пост», ни нашей чертовой Федеральной избирательной комиссии. Ты, Ваша Честь, может, об этом и не слышал, но Первая поправка гарантирует гражданам право обращаться к правительству с ходатайствами.

– Однако у некоторых этого права больше, чем у других, – возразил я.

– Ага, подумать только. Ну что, мы закончили с этим? У меня есть дела поважнее, чем слушать, как ты меня обвиняешь в… черт тебя знает, в чем ты там меня обвиняешь.

– Да, пожалуй, закончили.

– Вот и замечательно, – сказал Блейк и повесил трубку.

Глава 42

К концу дня – который сам по себе был концом адски длинной недели – мой гнев сменился обычной усталостью.

Выходя из здания суда, я получил голосовое сообщение от Элисон. Она сказала, что Карен пригласила нас на ужин и поэтому Элисон будет ждать меня там.

– Если не хочешь, можешь не приезжать, – в заключение сказала она. – Тогда увидимся уже дома.

В ее голосе звучала нежность. Я почувствовал, что она осторожничает, стараясь ничем меня не обидеть. Принять ее предложение было очень соблазнительно, хотя бы для того, чтобы на миг прекратить считать в уме: какую роль играла во всем этом семья Элисон, покрывая ее? Был ли в том взгляде Карен или в другом жесте Марка некий тайный смысл?

В конце концов я решил, что обязан поговорить с Карен и остальными участниками наших ночных дежурств. Какие бы параноидальные мысли меня ни преследовали, какое бы недоверие я ни питал к семье Элисон, они – хотя бы в целях собственной безопасности – должны были знать, что прошлой ночью я все-таки получил посылку, не материальную, а виртуальную. Уровень угрозы при этом не снизился, а, наоборот, только вырос.

К тому же мне очень не хватало Сэма.

Поэтому я направился к дому Лоу, которые жили в квартале, застроенном практически одинаковыми домами на участках в четверть акра каждый. Их дом всегда казался мне чересчур просторным. Куда ни бросишь взгляд, повсюду пустые квадратные метры, застеленные ковролином. Около года назад у них сломалась система обогрева, и деталь, которую нужно было заменить, оказалась чудовищно огромной, и у них не хватило на нее денег. Им пришлось занять у нас с Элисон.

С другой стороны, в том, чтобы иметь в семье хотя бы один такой большой дом, были свои преимущества: в нем каждый мог найти место поваляться в свое удовольствие. Во время каникул или затяжных праздников это было просто спасением для всей семьи.

Дети резвились на лужайке перед домом, бегая сломя голову во всех направлениях. Мне удалось поймать Сэма и удержать его на месте на мгновение, которого хватило на одно потное объятие, перед тем как он выскользнул и помчался дальше.

Подойдя к двери, я даже не стал звонить, а просто вошел и, двигаясь на запах карамелизированного лука, направился на кухню, где четыре женщины семьи Пауэлл – Джина, Карен, Дженнифер и Элисон – готовили что-то аппетитное, подпоясавшись фартуками.

– Привет, – тепло сказала Элисон, увидев меня.

Она подошла и поцеловала меня.

– Ты выглядишь совсем измотанным, – добавила она, поглаживая меня по голове.

– Чувствую себя тоже неважно.

– Может, перед ужином немного вздремнешь?

– Нет, от этого будет только хуже.

– Ну хорошо, – сказала она, – мы с ребятами заключили соглашение: мы готовим, вы моете посуду, так что они пошли выпить на террасу. Если хочешь, возьми пива и ступай к ним.

– Давай, – сказал я, но в этот момент заметил пустую бутылку из-под вина, которая тут же навела меня на мысль.

В углу прачечной в доме Лоу стояла полка для вина из «Икеи» во всю стену.

– По правде говоря, я бы лучше выпил вина, – сказал я. – Карен, ты не поможешь мне выбрать?

– Бери любую бутылку, – ответила она.

– Но я не хочу что-нибудь слишком дорогое, – запротестовал я, – ты же знаешь, я не ценитель вина, зачем зря переводить добро.

В этот момент Карен подняла глаза, и я со значением посмотрел на нее, давая понять, что мне нужно с ней поговорить.

– Ладно, подожди, – сказала она, вытерла о полотенце руки и пошла за мной в прачечную.

Там я тихонько рассказал ей о видео. Она спросила, можно ли его ей посмотреть. Я попытался ее отговорить, но она настояла.

Я загрузил файл и протянул ей телефон. Потом вышел из прачечной и закрыл за собой дверь. Повторного просмотра я бы просто не выдержал.

Закончив, Карен подошла к двери и открыла ее. Лицо ее покрывала смертельная бледность.

– Я же говорил, не надо его смотреть, – сказал я.

Она встряхивала головой и шипела что-то сквозь плотно сжатые зубы.

– Вот твари, – прошипела она, – если я когда-нибудь до них доберусь…

Ее взгляд блуждал где-то далеко, все мысли сосредоточились на мести.

Потом Карен вновь обратилась ко мне:

– Послушай, я понимаю, что мое мнение тебя не интересует, тем более что я во всем обещала слушаться тебя. Но не думаешь ли ты, что пришло время связаться с ФБР?

– Ты рехнулась? Ни в коем случае! Что это даст?

– А тебе не кажется, что там смогут определить, где была сделана эта запись, и поймать этих скотов? Ведь такое видео – это тебе не коротенькая эсэмэска. Чтобы отправить его тебе, пришлось передать приличный объем данных. Я уверена, ФБР сможет отследить IP-адреса, данные с сотовых вышек…

– Нет, – твердо ответил я, – они слишком осторожны. И, поверь мне на слово, тщательно заметают за собой следы. Сейчас ничего не стоит использовать подставной IP-адрес, так постоянно делают с детской порнографией. Что касается нас, то… мы просто не имеем права так рисковать. Чтобы сделать это видео, им хватило визита полицейских к нам в дом, хотя я дал им понять, что мы здесь ни при чем. И мне даже думать страшно, на что они пойдут, если узнают, что мы обратились в ФБР. За нашим домом ведется наблюдение, это очевидно. Вполне возможно, на работе тоже за мной следят. Я просто… одним словом – нет.

– Ладно. Я просто хотела сказать, что на твоем месте…

– Ты не знаешь, что такое быть на моем месте. Мы с Элисон уже давно все решили, – сказал я, апеллируя к авторитету сестры, который в глазах Карен был очень высок. – Я тебе все это рассказываю только потому, что ты, на мой взгляд, должна быть в курсе, учитывая твои… ночные занятия. Но при этом прошу уважать наше мнение. Договорились?

Я умоляюще взглянул на нее. Она поднесла к голове руку и откинула непослушную белокурую прядку. В точности как Элисон.

Потом лицо Карен немного смягчилось. Кожа у нее под глазами была мешковатой и дряблой. Я настолько зациклился на собственной усталости, что не обращал внимания на то, насколько вымотались другие. Проводить каждую третью ночь – а может, и чаще – перед моим домом с винтовкой в руке для Карен было утомительно.

– Ну хорошо, – наконец сказала она, – но запомни, что я с тобой не согласна. Но будь по-твоему.

Она схватила с полки первую попавшуюся бутылку, и мы вернулись к остальным.

Вскоре я вышел на крыльцо и присоединился к остальным мужьям, которые сидели на террасе и пили пиво с видом на лес, примыкавший к дому с тыльной стороны. Марк закинул ноги на перила. Джейсон сидел, немного ссутулившись. Видимо, тоже устал.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал я.

– Привет, – ответил Марк, кивнув своей рыжей головой.

– Без обид, старина, но выглядишь ты неважно, – произнес Джейсон.

– Какие уж тут обиды, я и сам знаю.

Я тихонько задвинул за собой дверь, налил бокал вина, и мы завели разговор. Было видно, что перед этим они что-то обсуждали, но теперь ради меня сменили тему, стараясь не говорить ни о чем серьезном. В итоге Джейсон стал разглагольствовать о том, из каких игроков он собрал бы идеальную футбольную команду. И остановился только после того, как дверь на террасу вновь отъехала в сторону. На пороге возникла Элисон, все еще в переднике.

С горящими глазами она бросилась ко мне. Следом за ней тут же прибежала Дженни, но удержать сестру ей не удалось. Через мгновение за ее спиной выросли Джина и Карен. Они тоже попытались остановить Элисон, но не успели.

Она ткнула в меня пальцем и заорала:

– Ах ты сукин сын!

С этими словами женщина, которую я любил и которая половину своей жизни спала рядом со мной, набросилась на меня и стала колотить. Не зная, что делать, я поднял руки и закрыл лицо, приняв оборонительную позу.

– Так ты поэтому не захотел вчера вечером заняться со мной сексом? – вопила она, молотя руками. – Потому что устал трахать свою девку, да?

Ладони Элисон сжались в кулаки, которые она не замедлила обрушить на мои плечи и спину. Наконец – секунды через три – Джине и Дженни удалось ее от меня оттащить.

– Что за бред ты несешь? – кое-как удалось выговорить мне.

Глаза Элисон по-прежнему светились безумием. Мать и сестра не давали ей вновь ринуться на меня, но она не оставляла попыток вырваться. Если бы не они, жена бы вновь обрушилась на меня всем своим стодвенадцатифунтовым телом.

– Скажи ему, Дженни, – велела она, – повтори то, что рассказала мне.

Все повернулись к Дженни, которая, со своей стороны, выглядела растерянной.

– Я только сказала, что видела Джастину в торговом центре и… и что на ней была очень красивая куртка.

– Красивая кожаная куртка, – поправила ее Элисон, будто это коренным образом меняло дело. – Значит, вот на что ты тратишь деньги, Скотт, да? На кожаные куртки? На ее новую квартиру? На то, чтобы она делала тебе минет?

Все взоры были обращены на меня.

– Элисон, милая, я понятия не имею, о чем ты…

– Жалкий врун! Думаешь, я совсем дура? Я тебе поверила, надеясь, что ты все объяснишь, но теперь понимаю, куда ты потратил эти деньги.

– Какие еще де…

– Сегодня я снимала в банкомате деньги, умник. Думал, я не проверю остаток средств на счету? Думал, не увижу, что ты снял семь тысяч двести долларов наличными? Нет, серьезно, почему ты даже не попытался как-то скрыть, что тратишь на свою шалаву деньги? Не мог потихоньку залезть в фонд для наших детей или еще что поизящнее придумать?

– Элисон…

– Боже мой, и куда я только раньше смотрела? Она же несколько лет жила у тебя под боком, пока я не пришла и не разрушила вашу идиллию. Но ты так и не перестал с ней встречаться, да? Нет-нет, ты…

– Можешь ты, наконец, заткнуться и выслушать меня?! – заревел я. – У меня нет любовницы. Я нанял частного детектива, понятно?

По крайней мере, эта новость заставила Элисон замолчать. Ее кулаки застыли в воздухе, будто собираясь осыпать меня градом новых ударов, но вырываться из рук матери и сестры она перестала.

– Помнишь, как в субботу я следил за Роландом Хемансом, адвокатом истца? Ты тогда сказала, что я идиот, и была права. Поэтому я поручил это дело частному детективу. Его зовут Герберт Трифт из «Герберт Трифт и партнеры». Он есть в справочнике «Желтые страницы». Если хочешь, можешь ему позвонить. Скажи, что тебя зовут миссис Картер Росс, я так ему представился.

Элисон охнула и опустила руки.

Все стояли, не говоря ни слова, глядя, как охватившая ее буря эмоций постепенно стихает.

– Все в порядке, – сказала она матери, и та отпустила ее и дала подойти ко мне.

– Прости, – сказала жена, положив мне на плечо руку, – прости, пожалуйста.

– Ничего, – ответил я.

Она меня обняла и сказала:

– Я просто не могу… Больше не могу.

Я очень хорошо понимал, что она имела в виду.

Вечером, когда мы вернулись домой, мой организм наконец отказался функционировать. Я почти не помню, как провалился в глубокий, без сновидений сон. А утром никак не мог заставить себя встать. Я несколько раз пытался, но каждый раз снова отключался.

В итоге мне удалось подняться только в десятом часу. На кухне меня ждал холодный французский тост с беконом. Элисон оставила записку, объяснив, что они с Сэмом пошли прогуляться по лесу.

Самое время позвонить Герберту Трифту. Тратить его время – и наши деньги – на слежку за Роландом Хемансом больше не было смысла.

– Алло, – услышал я после третьего звонка.

– Здравствуйте, это Картер Росс.

– Приветствую вас, господин Росс.

– Ну как там наше дело?

– Отлично. В данный момент я нахожусь в одном жилом комплексе.

– Случаем, не в «Кенсингтон Мьюз»? – спросил я.

– Угадали.

Хемансу и Джоан Смит надо отдать должное: они, по крайней мере, последовательны.

– Как вы проехали на частную парковку?

– Господин Росс, помилуйте, я зарабатываю этим на жизнь.

Мне вспомнились черные стоптанные туфли Трифта.

– Ну да, пожалуй, – сказал я, – вот что, я, конечно, рад, что вам удалось пробраться на эту стоянку у дома, но все же хотел попросить вас прекратить наблюдение.

– Конечно. Могу я поинтересоваться почему?

– Просто я… совершил ошибку.

– Как скажете.

– Насколько я понимаю, вы работали на меня без малого сорок восемь часов. Это три тысячи шестьсот долларов. Я могу в понедельник подъехать к вам в офис и забрать оставшуюся сумму?

– Прошу прощения, господин Росс, но вы, вероятно, забыли, что подписанный вами контракт не предусматривает возврат средств.

Я действительно забыл.

– Да? – сказал я. – Ну что же, хорошо.

– Хотите, чтобы я подготовил для вас отчет?

– Думаю, да, – ответил я.

Раз я за это заплатил, то должен получить хоть что-то взамен.

– Как мне его вам прислать?

– Я заведу на Gmail новый почтовый ящик и пришлю вам оттуда сообщение. Вам надо будет только на него ответить.

– Отлично, – сказал он. – Еще раз прошу прощения за то, что по договору средства не возвращаются. Правила есть правила.

– Ничего, я же подписал контракт.

По правде говоря, не я, а Картер Росс, но сейчас был не самый подходящий момент для того, чтобы вдаваться в тонкости.

– Если вы захотите пару дней понаблюдать за кем-то еще, я с радостью для вас это сделаю.

Я не знал, говорит он искренне или это пустые слова. Но, не успев задуматься, ухватился за его предложение. Скорее всего, эта мысль пришла мне в голову, еще когда я увидел ходатайство Роланда Хеманса о моем отводе, но сейчас она предстала передо мной во всей ясности: Герберт Трифт следил совсем не за тем, за кем нужно.

И теперь пришло время пустить его по следу, который мог оказаться верным.

– Вообще-то, было бы здорово. Вы не шутите?

– Вы же заплатили, господин Росс.

– Отлично. За этим человеком вам не придется наблюдать двадцать четыре часа в сутки. Десяти вполне хватит. Скажем, с восьми утра до шести вечера. Если вы не против, приступайте в понедельник.

– Конечно.

– Я пришлю вам фотографию и адрес, – добавил я. – Объект зовут Элисон Сэмпсон.

Глава 43

Методично уничтожая новых и новых врагов, младший брат добрался наконец до 42-го уровня. Старший куда-то уехал, и младший даже не удосужился спросить куда.

В пепельнице дымилась сигарета. Он поднес ее ко рту и собирался затянуться, но в этот момент раздался оглушительный вой.

Он так поспешно вскочил, что даже опрокинул стул. Это явно была сирена сигнализации. Но почему она сработала?

С того места, где он стоял, было хорошо видно и главный вход, и боковой. И тот и другой были закрыты. Потом его внимание привлекла дверь комнаты, где держали девочку. Когда его мозг наконец обработал и сложил вместе все эти детали, он понял, что узница попыталась бежать.

Распахнув дверь, он увидел, что она стоит, прижавшись к стене и дрожа от страха. Прикроватная тумбочка была придвинута к окну, открытому примерно на фут. Услышав рев сигнализации, девочка, вероятно, спрыгнула с тумбочки вниз.

– Эй! – рявкнул он. – Чем это ты тут занимаешься?

Узница вся сжалась и забилась в угол.

– Не делай этого, – сказал он.

Младший брат внимательно присмотрелся к окну. Раньше ему казалось, что пазы намертво закрашены, но, присмотревшись повнимательнее, он увидел, что краска по краям окна выскоблена. Скорее всего, нашла какую-то железку и соскоблила краску.

Теперь надо было искать фанеру и гвозди, чтобы не дать ей вылезти в окно. Эта работа точно не позволит ему добраться до 43-го уровня.

– Ты плохая девочка, – сказал он, – и я покажу тебе, что бывает с такими, как ты.

Младший брат схватил Эмму за руку, вынул изо рта сигарету и ткнул ее зажженный конец девочке в локтевой сгиб.

Глава 44

Памятуя о своем недавнем маневре, я до самого понедельника избегал смотреть Элисон в глаза.

Одна часть моего естества против этого бунтовала. Ну скажите: кто нанимает частного детектива следить за своей женой? Неужели я до этого дошел?

Но другая часть, занимающая куда больше места, пребывала в полном убеждении, что я поступил правильно. По крайней мере, уже в самое ближайшее время у меня будет представление о том, что происходит.

Элисон, казалось, хваталась за любую возможность наладить со мной контакт, но я от него по-прежнему уклонялся, вместо этого сосредоточив все внимание на Сэме. Он, похоже, в какой-то степени привык к отсутствию Эммы. Придумал игры, в которые можно было играть одному, и гораздо меньше хандрил.

Несмотря на это, я замечал у него «сердитый лоб» гораздо чаще, чем раньше. Были и другие признаки того, что он все время возвращался мыслями к ней. Порой он разговаривал с медведицей Эммой так, будто та была его сестрой. А иногда делал – или подчеркнуто не делал – то, что понравилось бы Эмме.

Вот, например, в воскресенье утром. Я принялся печь блины и спросил Сэма, не хочет ли он, чтобы я испек ему блин в форме буквы С.

А он сказал:

– А может, пап, ты парочку в форме буквы Э сделаешь?

Я начал печь буквы Э, а в горле стоял ком.

Если не считать этих маленьких происшествий, два последующих дня мы как-то пережили. Не успел я оглянуться, как утром в понедельник уже стоял лицом к лицу с Джоан Смит. Мы поприветствовали друг друга как обычно – несмотря на то, что теперь я был совершенно уверен, что все это чистой воды фарс.

– Как прошли выходные, миссис Смит? – спросил я, переступая порог.

– Спасибо, хорошо. Пастор дочитал до конца Евангелие от Матфея.

– Звучит просто прекрасно, – с улыбкой сказал я.

Потом вошел к себе в кабинет, чтобы взглянуть на улики, которые в один прекрасный день – когда дело «АпотеГен» перестанет привлекать к себе столько внимания – приведут к ее увольнению. В субботу я завел на Gmail аккаунт на имя Картера Росса и послал Герберту Трифту сообщение. Теперь меня ждал от него ответ:

«Г-н Росс, он же г-н Сэмпсон,

Во вложенном файле содержится мой отчет о наблюдении за предыдущим объектом. В дальнейшем я буду считать этот вопрос закрытым, если вы не измените свое решение.

Я провел предварительное наблюдение за домом нового объекта. Точнее сказать, за вашим домом. В следующий раз, желая скрыть от частного детектива свое настоящее имя, не приезжайте к нему в офис на собственной машине.

Теперь, поскольку я знаю, что объектом наблюдения является ваша жена, надеюсь, вы позволите мне вести наблюдение с вашего участка. Поскольку ваш дом стоит в стороне от дороги, мне так будет легче следить за ее перемещениями.

Спасибо, что позволили мне и дальше оказывать вам услуги.

Искренне ваш,

Герберт Трифт,

лицензированный частный детектив,

Компания “Герберт Трифт и партнеры”»

Я сел за стол, пару минут барабанил пальцами по его поверхности и пришел к выводу, что даже если Герберт Трифт теперь знает, кто я такой, это не так страшно – по крайней мере, до тех пор, пока он сохраняет конфиденциальность, как гласит его рекламное объявление. Потом быстро напечатал ответное послание, разрешив ему заходить на наш участок так часто, как это потребуется, но не привлекая внимания жены. После чего занялся прикрепленным к письму PDF-файлом.

Документ начинался с доклада о перемещениях Роланда Хеманса, который фигурировал в нем только как «объект». Каждый пункт начинался с точного времени, и вполне ожидаемо весь отчет представлялся довольно однообразным.

09.17 – Объект прибыл в офис по адресу Уэст-Брэмблтон, 214.

12.33 – Объект вышел из офиса по адресу Уэст-Брэмблтон, 214 и направился пешком в ресторан «Сабвей».

12.41 – Объект вышел из ресторана «Сабвей» и вернулся в офис по адресу Уэст-Брэмблтон, 214.

Вскоре это описание мне смертельно наскучило, и я перешел сразу к фотографиям. На них Роланд Хеманс садился и выходил из машины, входил в дом или офис или покидал их.

В пятницу он ездил только в отель «Мариотт» в центре Норфолка, где «Лесли, Дженнингс и Роули» поселили своих свидетелей – адвокаты называли отель «штабом». Это было необычным шагом с их стороны – пригласить сюда ученых для дачи показаний, – ведь обычно адвокаты сами ездили к свидетелям. Однако это был единственный способ всех опросить, учитывая предельно сжатые сроки, на которых я настоял.

Ни одна из этих фотографий не заинтересовала меня, пока я не добрался до кадров, сделанных в субботу утром: Хеманс вышел из дома, остановился у цветочного магазина, въехал на территорию «Кенсингтон Мьюз».

Все то же самое, что и в прошлую субботу. Я кликнул следующую фотографию: на ней Хеманс парковался. Затем увидел его выходящим из машины с букетом цветов.

Герберт Трифт находился к нему ближе, чем я, и к тому же выбрал угол съемки получше, каким-то образом пробравшись на территорию жилого комплекса. В итоге я получил превосходную возможность разглядеть то, что произошло потом. На серии фотографий Роланд Хеманс сначала шел по наружному проходу, потом стоял и ждал у двери. На следующей фотографии ему открыли дверь.

Это была не Джоан Смит.

А Джереми Фриланд.

Следующее фото детектив, видимо, оставил на сладкое (вполне буквально): на нем Роланд Хеманс обнимал Джереми. Чтобы развеять последние сомнения, на последней фотографии, снятой, когда за адвокатом уже закрылась дверь, их губы слились в поцелуе.

На этом снимке репортаж заканчивался. Я вернулся к документу и проверил хронометраж. В «Кенсингтон Мьюз» Хеманс вошел в 08.12. Последнюю запись Трифт оставил в 09.17: «По звонку клиента наблюдение за объектом прекращено».

Но, если честно, я и так узнал больше, чем достаточно. Роланд Хеманс действительно состоял в интимной связи с одним из членов моей команды. Правда, не с тем, на кого я подумал вначале.

Я просидел минут пять, глядя на фотографию и удивляясь, как же неверно я все понял. Я ошибся насчет Хеманса потому, что следовал стереотипу «маскулинный – значит, гетеросексуальный». С другой стороны, я ведь не знал, что Джереми тоже живет в «Кенсингтон Мьюз». Точно не жил, когда только начинал работать со мной. По-видимому, Джереми переехал туда, наслушавшись рассказов миссис Смит о том, какое это прекрасное место.

Когда я просмотрел фотографии еще раз, многое стало приобретать смысл. Во-первых, эпизод, когда Джереми попросил меня взять самоотвод. Он знал, что не сможет принимать участие в процессе, если будет спать с адвокатом истца, но и не мог признаться мне, что у них с Роландом Хемансом роман. По всей видимости, и Хеманс – женатый мужчина, отец двоих детей и адвокат года по версии Вирджинской ассоциации юристов-афроамериканцев – скрывал свою сексуальную ориентацию и не мог допустить, чтобы правда выплыла наружу.

В лице Джереми он обрел осторожного и спокойного любовника, который был только рад ограничиться субботними свиданиями. Их отношения, скорее всего, длились уже довольно долго. Как давно мой референт познакомился с Хемансом? Скорее всего, во время очередных слушаний в Апелляционном суде и уж в любом случае до того, как перешел работать ко мне. Стало быть, не меньше четырех лет. Хотя сам он, кажется, называл другую цифру – то ли шесть, то ли восемь.

К сегодняшнему дню их роман, должно быть, перерос… чуть ли не в брак.

Я опять вспомнил, как Джереми проскользнул ко мне в кабинет в тот день, когда попросил меня взять самоотвод. А потом все время сидел, закусив губу. Увидев в графике слушаний дело Пальграффа, он с самого начала решил сделать все возможное, чтобы мы от него отказались, но полагал, что в его распоряжении будет больше времени.

Затем процесс привлек внимание широкой общественности, и пытаться провернуть все втихую уже было нельзя. И когда ему не удалось убедить меня добровольно отказаться от дела, они с Хемансом разработали новый план, состряпав ходатайство о моем отводе. Большую часть информации Хемансу предоставил Джереми. Вот откуда адвокат узнал, что сенатор Франклин – крестный отец Эммы.

Подав ходатайство, они решили, что я откажусь от дела и им больше не придется ни о чем беспокоиться. Хеманс выиграет громкий процесс, а не с треском его проиграет, что обязательно бы случилось, узнай кто-либо об их отношениях с Джереми. Кроме того, им больше не надо будет бояться, что Джереми уволят, если они станут открыто жить вместе.

План был безупречен. Единственная проблема была в том, что они имели дело с судьей, ни за что не желавшим прекращать вести этот процесс.

Теперь передо мной стоял вопрос о том, что делать с этим ворохом новой информации: с фактами, которые невозможно было забыть, и фотографиями, которые не стереть из зрительной памяти. Если бы я руководствовался любым из когда-либо написанных профессиональных этических кодексов, то мне бы стоило вызвать Джереми к себе в кабинет и тут же его уволить.

Но в данный момент важнее всего была совсем не этика. Важнее всего была Эмма.

Даже если бы Джереми смирился с увольнением и безропотно ушел, это все равно привлекло бы внимание и конгрессмена Джейкобса, и Джеба Байерса, и прессы. Этого мне хотелось в самую последнюю очередь. И уж тем более нельзя было допустить, чтобы причины увольнения Джереми стали известны широкой публике. После этого меня тоже отстранили бы от дела.

Поэтому я принял решение – займусь всем этим после «приговора Маркмена». А пока, поскольку дело надо обязательно довести до конца, следует отбить у Джереми и Роланда Хеманса охоту изобретать новые изощренные способы добиться моего отвода.

На мониторе моего компьютера все еще была открыта последняя страница PDF-файла Герберта Трифта, содержавшая две самые убийственные фотографии. Я вывел ее на печать и набрал добавочный Джереми.

Через минуту он уже был у меня в кабинете. Не говоря ни слова, я взял из лотка принтера верхний листок и бросил его через стол.

– Взгляните, пожалуйста.

Лицо Джереми, обычно такое симметричное, на мгновение болезненно исказилось. Однако он довольно быстро взял себя в руки. Джереми скрывал это шесть, может, даже восемь лет и, видимо, знал, что рано или поздно об их отношениях узнают.

– Откуда это у вас? – спокойно спросил он. – Вы сами сделали эти снимки?

– Нет.

– А кто?

– Вам знать необязательно, – сказал я.

– Но как вам…

– Послушайте, вам надо знать только одно: вашим схемам пришел конец. Никаких попыток отстранить меня от этого дела больше не будет. И бойфренду своему передайте то же самое.

Он склонил голову, разглядывая фотографии, и сказал:

– Хорошо.

– Можете идти, – ответил я.

Но он остался. Только поднял голову и посмотрел мне в глаза.

– Почему вы меня не увольняете? – спросил он.

Вопрос застал меня врасплох, и я чуть было не ответил на него откровенно. Но все же сдержался и только сказал:

– Идите.

Глава 45

В нашей прошлой жизни, которая теперь казалась далекой, как ледниковый период, вечер понедельника означал бы подготовку к еженедельному раунду Танцев и Шляп.

Особенное очарование эта игра приобретала благодаря ее незамысловатым условиям. У нас была целая корзина головных уборов. Перед тем как включить музыку, мы с детьми выбирали себе один из них, а то и несколько, если у нас было настроение подурачиться. Когда начиналась песня, каждый танцевал так, как ему подсказывало сочетание музыки и шляпы. Когда музыка заканчивалась, можно было выбрать новую шляпу.

Придумав эту игру несколько лет назад, мы, насколько я помню, не пропустили ни одного такого вечера. Но сейчас, вот уже второй понедельник подряд, никто из нас и не подумал прикоснуться к корзине. Точно так же нам с Сэмом даже в голову не пришло устроить День Плавания с Папой. По молчаливому согласию все семейные ритуалы было решено отложить до возвращения Эммы.

Поэтому тот вечер ничем не отличался от всех предыдущих в последние дни. Мы с Элисон игнорировали друг друга, притворяясь, что у нас много дел, а Сэм смотрел телевизор намного дольше, чем ему разрешалось раньше. Потом, решив, что его лицо впитало уже достаточно телевизионного излучения, мы провели немного времени все вместе.

После того как мы сыграли партию в «Морской бой», Элисон отправилась наверх укладывать Сэма спать, а я пошел на кухню мыть посуду. Вдруг до меня донеслось жалобное хныканье.

Это плакал Сэм. В эпоху до похищения я, вероятно, не стал бы мешать Элисон самой разобраться с бедой сына, в чем бы она ни заключалась. Но не сейчас. Я бросил щетку для посуды и опрометью бросился на второй этаж.

– Что случилось? – вбегая в комнату Сэма, спросил я, вероятно, чуть громче, чем следовало.

Сэм стоял посреди комнаты с мокрой после ванны головой и горько всхлипывал. Его пижама во многих местах прилипла к телу, еще не успевшему высохнуть.

– Медведица Эмма пропала, – мягко ответила Элисон.

Сэм-медведь и медведица Эмма так часто вместе играли и путешествовали, что нам, как правило, не меньше двух раз в неделю приходилось объявлять одного из них, а то и обоих сразу, в розыск. Это было обычным делом и вовсе не означало катастрофу.

Но на этот раз все было по-другому. Совсем по-другому.

– Так, спокойно, без паники, – бодро заявил я, – где ты в последний раз ее видел?

Чередуя слова со всхлипами и горестными стонами, Сэм ответил:

– Я… Я… н-не… знаю.

– Ну же, малыш, подумай. Где ты в последний раз с ней играл?

Сын поник еще больше.

– Он не знает, Скотт, – сказала Элисон. – Оставь его в покое.

– Я просто хочу помочь, – ответил я, почти теряя терпение.

– Ты делаешь только хуже. Ты как будто допрашиваешь свидетеля.

Я поднял руки в свое оправдание.

– Я же ведь просто спросил, есть ли у него хоть малейшее представление о том, где нам искать эту злосчастную медведицу. Никакой это не до…

Сэм зарыдал еще громче. Это не было одним из тех обдуманных приступов истерики, к которым время от времени прибегают дети. Это был настоящий ядерный взрыв. Прижимая к бокам руки, он страшно кривил рот, как тыква на Хеллоуин.

– Хх… Хоч-чу ме… медведицу Эмму, – всхлипывал он.

– Я сказала ему, что сейчас уже поздно и медведицу Эмму мы отыщем завтра.

Сэм ответил на это оглушительным тоскливым воем. Он все это время так стойко – может, даже слишком – все держал в себе. Дело было не только в медведице. Хотя и в ней, конечно, тоже. Иногда в отношениях с детьми можно добиться очень многого, сосредоточившись на решении какой-нибудь простой проблемы.

– Если он хочет медведицу, – сказал я, – давай ее найдем.

– Завтра.

Сэм заголосил пуще прежнего. По коре моего головного мозга будто кто-то прошелся железными граблями.

– Нет! – сказал я, пытаясь, хотя и безуспешно, умерить тон. – Мы. Найдем. Медведицу. Сейчас.

– Скотт, это не…

– Ты будешь мне помогать или нет? – спросил я, уже заглядывая под кровать.

Затем я проверил, нет ли медведицы за комодом (еще одно место, где она обожала прятаться), перетряхнул постель (она имела обыкновение запутываться в одеяле) и порылся в куче мягких игрушек (где медведица Эмма однажды затаилась у всех под носом).

Элисон смотрела на меня в изумлении. Сэм будто прирос к полу и надрывался с двойной силой.

– Успокойся, малыш, – сказал я, вставая перед ним на колени и обнимая за худенькие плечи, – помоги мне. Вспомни, где ты в последний раз видел медведицу Эмму?

Мальчик еще пару раз судорожно вздохнул и ответил:

– Может… может… в гостиной.

Я выбежал из комнаты и, перепрыгивая через ступеньки, скатился по лестнице. Гостиная была завалена конструкторами «Линкольн Логз» и «Лего» и игрушечными машинками «Хот Уилз». Раньше мы требовали, чтобы дети, перед тем как взять в руки новую игрушку, убирали старую на место. Но в последнее время перестали слишком строго следить за соблюдением этого правила.

Бегло осмотрев все привычные места, я заглянул под мебель: поднял журнальный столик, отодвинул диван и кресло. Потом занялся диванными подушками и расшвырял их во все стороны.

После этого мне на глаза попалась корзина со шляпами. Все складывается: Сэм так хотел, чтобы у нас был День Танцев и Шляп, что устроил воображаемый раунд с медведицей Эммой. Я наверняка найду ее под феской или внутри зимней шапки.

Я по одному вытащил из корзины все головные уборы, швыряя их на пол, и вскоре добрался до дна. Медведицы не было.

В углу стояли цветочные горшки. Может, она спряталась в этих маленьких джунглях? Я раздвигал их на фут или больше друг от друга, но медведицу Эмму так и не нашел. Зато оставил следы грязно-коричневой воды на деревянном полу.

После этого я принялся за тумбочку для телевизора. В хаосе, образованном удлинителями, разветвителями, приставкой для приема кабельного сигнала, акустической системой и беспроводным роутером, существовало великое множество укромных местечек и щелей. Поскольку плюшевый медвежонок мог забиться в любую из них, я был полон решимости проверить их все.

Возможность неудачи я не рассматривал. Медведица была где-то здесь. Не могла же она просто испариться.

Двигая мебель и заглядывая в каждый уголок, я вспотел, но мне до этого не было никакого дела. Следующим пунктом в моем списке стал большой шкаф, в котором у нас хранились настольные игры. Ну да, Сэм открыл его, чтобы взять «Морской бой», и случайно оставил в нем медведицу Эмму.

Потянув за ручку дверцы, я невольно вызвал целую лавину из падающих коробок с играми. «Трабл». «Сорри». «Кэнди Лэнд». «Шутз энд Лэдерз». «Монополия». Некоторые коробки падали набок и раскрывались. Пол был усеян песочными часами, кубиками, пластмассовыми фишками и игровыми карточками. Но мне опять же было плевать. Меня волновала лишь медведица Эмма.

Но в шкафу ее не было. В нижних ящиках тоже. Я тщательно каждый из них осмотрел, убедившись, что от моего пристального внимания не ускользнуло ни одного квадратного дюйма.

После этого мой взгляд упал на противоположную стену, где у нас стояли книжные полки. Иногда Сэм любил забрасывать свою медведицу туда. Вполне возможно, она приземлилась на какую-нибудь стопку книг, а потом за нее закатилась.

Я методично, начиная сверху слева, а затем двигаясь вправо и вниз, стал вытаскивать ряд за рядом стопки книг и швырять их на пол. И каждый раз, приступая к новой стопке, говорил себе: она здесь. Эмма пряталась здесь. Стоит мне вытащить следующую пачку, и она улыбнется мне своей плюшевой улыбкой. Я представлял, какую испытаю радость, когда добьюсь успеха и вручу медведицу измученному сыну, чьи слезы тут же высохнут, уступив место благодарной улыбке.

Я уже перелопатил таким образом не одну сотню томов, как вдруг услышал голос Элисон, которая стояла в дверном проеме.

– Остановись, Скотт, – мягко сказала она. – Сэм уже двадцать минут как спит. Я почесала ему спинку, он рухнул в кровать и тут же уснул. Он просто устал. Давай поищем медведицу Эмму завтра.

Я не отступился, как будто не замечал ее присутствия. Начатое надо было довести до конца.

– Этот плюшевый медвежонок – не твоя дочь, – продолжала она, – и найти ее – совсем не то же самое, что найти Эмму.

На пол полетел еще один ряд книг.

– Скотт, посмотри вокруг. Просто остановись и посмотри.

Она мягко взяла меня за руку, не давая обрушить вниз следующую стопку. Это вывело меня из транса, в котором я, по-видимому, до этого находился. Я пережил один из тех редких моментов, когда удается покинуть собственное тело и повнимательнее присмотреться к человеку, который в нем обитает.

Что я увидел? Мужчину средних лет – сгорбившегося, лысеющего, отчаявшегося. Он вспотел. Рубашка вылезла из брюк. В комнате вокруг него царил разгром, будто после нашествия грабителей. Жена смотрела на него с испугом: ее муж был на грани безумия.

Я тяжело опустился на пол и прислонился спиной к опустевшим книжным полкам. По обе стороны высились горы книг. Элисон присела рядом и похлопала меня по плечу.

– Все хорошо, Скотт, – сказала она, – все хорошо.

– Прости, – ответил я.

– Ничего страшного, – вновь отозвалась она.

Мне показалось, что Элисон захотела прижаться ко мне, но мешали разбросанные книги. Тогда она просто погладила меня по бедру.

И тут я слетел с катушек. Я обнаружил, что тело колотится от безудержных рыданий. К горлу подкатила тошнота. Плечи затряслись. Я не сдерживал слез, а если бы даже и захотел, то все равно бы не смог. Весь день я изображал из себя нормального человека, а теперь просто сломался.

Элисон отодвинула кучу книг, встала рядом на колени, обняла и стала успокаивать меня. Женщина, за которой без ее ведома целый день следил частный детектив – нанятый мной, – теперь баюкала меня с той же нежностью, с которой только что успокаивала нашего сына. Когда я наконец немного пришел в себя и обрел контроль над своим телом, она притянула мою голову к своей груди и дала выплакаться себе в рубашку.

Ее мальчикам выпал трудный вечер.

Медведицу Эмму мы нашли на следующий день – она сидела на стульчике Эммы за кухонным столом.

Там, где ее накануне оставил Сэм.

Глава 46

В среду с утра – которое наступило для него ближе к полудню – младший брат по обыкновению занялся просмотром записей, сделанных ночью камерами видеонаблюдения.

Вечер вторника ничем не отличался от всех остальных. Время от времени на экране мелькали те, кому выпала очередь охранять дом – мужчина или одна из женщин, – но в остальном все было спокойно. Как и прошлой ночью. Да что там говорить, как и в любую ночь на этой неделе.

Он решил убедиться, что все камеры дают максимально широкий обзор – им предстояло запечатлеть очередной ничем не примечательный день. Однако в этот самый момент на экране появилось кое-что интересное.

На краю леса за домом судьи прятался человек. Поскольку он был далеко и казался на экране совсем маленьким, младшему брату удалось разглядеть немногое: лишь то, что у него седые волосы и что он неподвижно стоит за стволом дерева. Вероятно, он прятался и хотел, чтобы его не было видно из дома. В руке незнакомец держал зажженную сигарету.

– Эй, – позвал он, – иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.

Тут же появился старший.

– Взгляни на третью камеру, – сказал ему младший.

Брат склонился над монитором.

– Кто это?

– Не знаю. Первый раз вижу.

– И что он здесь делает?

– Видимо, наблюдает за домом?

– Ты можешь вывести его крупнее?

– Он на самом краю кадра, если я сделаю изображение крупнее, он в него просто не войдет, – ответил младший. – Думаешь, он из полиции? Или, может, из ФБР?

– Он один, – покачал головой старший, – будь он из ФБР, с ним был бы напарник.

– Мы только думаем, что он один, и других, вполне возможно, просто не видим.

Братья наблюдали за мужчиной, а тот, в свою очередь, наблюдал за домом. Ни один из троих не двигался с места.

– Может, позвонить? – спросил младший.

– Нет. У нас пока слишком мало информации. Может, сходишь туда, разберешься?

Младшего не надо было просить дважды. Он был рад, что появилось хотя какое-то занятие.

Глава 47

После случая с медведицей Эммой я решил позвонить Герберту Трифту только утром в среду, израсходовав на ожидание весь имеющийся запас терпения. С утра до вечера вторника, как только у меня появлялась свободная минутка, все мои мысли были только об одном: что сейчас делает Элисон? Какие сюрпризы запечатлел для меня частный детектив своим фотоаппаратом? Может, в этот самый момент они с Полом Дрессером обсуждают дальнейшие планы? Может, это последний день, который мы проживем вместе в качестве мужа и жены?

Когда я утром набирал номер Трифта, у меня немного тряслись руки. И не перестали, когда звонок был перенаправлен на голосовую почту. Я оставил ему сообщение. А затем позвонил ему в офис и оставил еще одно сообщение на автоответчике.

Я положил телефон на стол, чтобы не пропустить звонок, и вяло попытался заняться работой. На следующий день у нас было назначено итоговое заседание по делу о торговле наркотиками – сродни тому, по которому проходил Скаврон, но не обратившему на себя внимания похитителей. Те уже своего добились.

Ближе к полудню, когда я только-только закончил разговаривать с инспектором по надзору за условно освобожденными, который подготовил досудебный рапорт, в дверь кабинета постучал Джереми.

В таком маленьком офисе, как наш, – к тому же вместе работая над делом – полностью избегать друг друга было невозможно. Но в течение двух дней после ссоры по поводу фотографий Хеманса мы с ним ни разу толком не говорили, лишь обменивались деловыми письмами по электронной почте да кивали друг другу, проходя по коридору.

Насколько я понимал, он пришел, чтобы разрядить атмосферу и снизить градус напряжения. Дальше так продолжаться не могло.

– Входите, Джереми, – сказал я.

Но когда он переступил порог, оказалось, что ни о каком примирении речь не идет. Джереми быстро пересек комнату и подошел к моему столу.

– Только что разговаривал по громкой связи с целой армией адвокатов, – сказал он, – утром Денни Пальграфф не явился для дачи показаний.

Голова у меня сама собой склонилась набок.

– Как это не явился? Он же истец.

– Я не знаю, что вам сказать. На девять часов его пригласили в «Мэриотт». Но он не пришел. Они звонили. Безрезультатно. Кто-то поехал в отель, где он остановился. Там Денни тоже не было. Одним словом, свалил в самоволку.

– Но… почему?

– Откуда мне знать? – развел руками Джереми. – Может, у него несварение желудка.

Я посмотрел на часы на экране компьютера. Они показывали 12.08. Я представил себе конференц-зал, битком набитый адвокатами, которые, задыхаясь от духоты, спорят о том, что делать, и решают позвонить ко мне в офис, если до полудня Пальграфф не даст о себе знать, – пусть судья Сэмпсон разбирается с ним сам.

Срок предоставления суду всех документов – назначенный мной, но ничем не обоснованный – истекал в следующий вторник, то есть меньше чем через неделю. Мне было прекрасно известно, что плотный график обеих сторон не допускает никаких задержек. Без Денни Пальграффа они не смогут предоставить суду все необходимые документы.

Я выругался.

– Они все еще на проводе, – сказал Джереми, – я пообещал им поговорить с вами. Что им передать?

– Скажите искать дальше. Может, он просто испугался и прячется сейчас в какой-нибудь кофейне. А если не найдут, я хочу, чтобы ровно в пять часов Роланд Хеманс и Клэренс Уорт сидели в у меня вот тут.

Я показал на два кресла перед моим столом.

– Будет сделано, – сказал Джереми.

В тот день я раз сто смотрел на часы, висевшие на противоположной стене кабинета. Меня тревожил пропавший истец – и мысль о последствиях для дела, которыми пропажа могла обернуться. А частный детектив, не отвечавший на звонки, только обострял тревогу.

Даже фотографии Эммы на моем телефоне, которые я опять принялся просматривать, не успокоили разгоряченный мозг. Потому что на многих из них неизбежно присутствовала Элисон. В голове билась мысль: неужели она замышляла что-то уже тогда, когда были сделаны эти снимки? И может ли объектив фотоаппарата передать коварство, сокрытое в человеческом сердце?

С уверенностью на этот вопрос мог ответить только Герберт Трифт. Я уговаривал себя, что он был так занят слежкой за моей женой, что даже не проверял на телефоне сообщения. Проблема была лишь в том, что наблюдение за объектом подразумевает наличие огромного количества свободного времени, когда человек, за неимением лучшего, без конца проверяет свой телефон. Снова и снова. Просто так, от скуки.

В тот день я звонил ему не раз и не два. Как в офис, так и на мобильный. И не добился ответа.

Может, он обнаружил что-нибудь действительно страшное? Может, он просто не мог сказать мне, что Элисон причастна к похищению собственной дочери? А может, не перезванивает потому, что подозревает ее, но перед тем, как выдвигать обвинения, хочет собрать доказательства? Неопределенность пожирала последние остатки моего рассудка.

Без чего-то пять в коридоре послышались шаги адвокатов. Трифт так и не позвонил. Удивление в моей душе сменилось злостью: как он мог держать меня в подвешенном состоянии? Неужели ему непонятно, что у человека, решившего установить слежку за собственной женой, каждую минуту умирает частица души?

Ценой неимоверных усилий я выбросил детектива из головы и сосредоточился на решении текущих проблем. В приемной миссис Смит предлагала гостям воду и кофе, хотя я подозревал, что они не отказались бы от чего-нибудь покрепче.

Их было трое: приглашенные мной Хеманс и Уорт, а также Вернон Уильярдс, юрист-консультант «АпотеГен», которого я вовсе не звал.

По моей просьбе они с Джереми прошли в кабинет, и мы – с мрачными выражениями на лицах – пожали друг другу руки. Поскольку сидеть впятером за моим столом было неудобно, я попросил всех пересесть за другой стол, стоявший у окна.

– Ну хорошо, перейдем к делу, – сказал я. – Кто-нибудь из вас может мне объяснить, что сегодня произошло?

Уорт сцепил свои тонкие пальцы, кивнул адвокату противной стороны и сказал:

– Ваш клиент, вам и слово.

Хеманс выпрямился в кресле. Даже сидя он был на полголовы выше всех остальных за столом.

– Я буду краток, Ваша Честь, – произнес он глубоким, звучным голосом. – Мой клиент должен был сегодня в девять часов явиться для дачи показаний и не явился.

– Что-нибудь подсказывало вам, что он не придет? – спросил я. – Он нервничал?

– Ваша Честь, мне не пристало обсуждать эмоциональное состояние клиента в присутствии…

– Не говорите ерунды, господин Хеманс, – сказал я, – мы сейчас не в суде и говорим не под протокол. Просто ответьте на мой вопрос.

Он как будто сдулся. Я был уверен, что за пределами зала судебных заседаний никто не осмеливался перечить Роланду Хемансу. Но в известняковых стенах Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана верзилой ростом в шесть футов восемь дюймов был не он, а я.

– Да, мне действительно показалось, что он немного нервничал, – сказал Хеманс, – что меня совсем не удивляет. Он же ученый, а не юрист. Раньше Пальграфф никогда не давал показаний и не участвовал в судебном процессе, тем более в таком, где защиту представляют – сколько вас там? – пятьдесят два адвоката.

– Не так много, – чопорно ответил Уорт.

– Вы меня поняли, Ваша Честь. Пальграфф действительно выглядел немного взвинченным. К тому же он парень со странностями. Но если честно, мне совсем не показалось, что он что-то такое планировал.

Я раздраженно вздохнул. Порой судьи нарочито демонстрируют свое нетерпение, чтобы заставить быстрее крутиться колесики судебной системы, как будто запрограммированной на медлительность, но в моем случае досада была совершенно искренней.

– Ну хорошо, он не явился для дачи показаний и не отвечает на телефонные звонки, – сказал я. – Вы кого-нибудь за ним посылали?

– Да, одна из моих коллег поехала в отель, где он остановился, – «Мотель 6» на автостраде. Наш бюджет не предусматривает размещение истца и его представителей в «Мариотт», Ваша Честь. Я подумал, что он проспал или что-то случилось с машиной. Но в мотеле не было ни самого Пальграффа, ни его машины.

– Той самой, что ездит на растительном масле? – спросил я.

– Совершенно верно.

– И что было дальше?

– Когда коллега сообщила, что не смогла найти Пальграффа, я поставил об этом в известность господина Уорта, и он любезно предоставил услуги своих сотрудников, чтобы помочь нам в поисках.

– Будучи представителем юридической системы, я посчитал это своим долгом, – вставил Уорт, явно любуясь собой и радуясь возможности набрать в моих глазах несколько очков. – В целом Пальграффа по городу искало около двадцати человек. Плюс полдюжины сотрудников адвокатской конторы господина Хеманса. Мы были совершенно уверены, что истец… что нам удастся его найти. Но теперь полагаем, что в городе и окрестностях его уже нет.

Ну да, двадцать с лишним человек без труда обнаружили бы в Норфолке толстого, бородатого ученого в очках «а-ля Джон Леннон» и его заправленный маслом фургон.

Я повернулся к Хемансу.

– Ну, а что на это скажете вы? У вас по-прежнему нет ни малейшего представления о том, куда пропал ваш клиент?

– Совершенно верно, господин судья, – ответил Хеманс, сутулясь еще больше.

В течение нескольких мгновений я вместе с остальными переваривал этот ответ, изо всех сил стараясь подавить нарастающий приступ гнева. Если бы мне удалось найти Денни Пальграффа, я бы заставил его дать показания. Но сначала придушил бы.

Молчание нарушил Вернон Уильярдс.

– Ваша Честь, – сказал он, – в сложившихся обстоятельствах единственно возможный выход – это продлить срок предоставления суду всех необходимых материалов. В сущности, мой клиент хотел бы коренным образом пересмотреть весь график и…

– Господин… Уильярдс, не так ли? – перебил его я.

Он кивнул. Его бы я тоже задушил с удовольствием.

– Я не помню, чтобы вас сюда сегодня приглашал. И не помню, чтобы интересовался вашим мнением. Но поскольку вы его уже высказали, отвечу вам прямо: никаких отсрочек в этом деле не будет. Данный препарат может существенным образом продлить жизнь миллионам людей. Это понятно?

– Да, господин судья, – сказал он.

– Что касается вас, господин Хеманс, я выражусь предельно ясно. У вас ровно сорок восемь часов на то, чтобы найти исчезнувшего клиента и заставить его дать показания. В противном случае я обвиню вас в неуважении к суду. Либо вы найдете господина Пальграффа, либо проведете выходные в тюрьме. Я достаточно ясно выражаюсь?

– Но, судья, откуда мне…

– Может, обвинить вас в неуважении к суду прямо сейчас? – спросил я. – Я бы мог поручить Службе федеральных маршалов уже к вечеру приготовить вам камеру. Если вы считаете, что «Мотель 6» уступает «Мэриотт», вам надо попробовать пожить в региональной тюрьме Хэмптон-Роудс.

С моей стороны это было грубое, неприкрытое злоупотребление властью, и я ненавидел себя за то, что пришлось прибегнуть к этому способу. Но отступать тоже не собирался. Хеманс, вероятно, это понял, потому что сказал:

– Нет, господин судья, благодарю вас. Я найду своего клиента.

– Вот и хорошо, – ответил я, – теперь, я полагаю, каждому из вас есть чем заняться. Можете приступать к работе.

Троица адвокатов понуро вышла из кабинета. Джереми, за все время не проронивший ни слова, молча сидел на своем месте, пока за ними не закрылась дверь.

– В чем дело? – наконец спросил его я.

Я едва мог заставить себя на него посмотреть, хотя сам он не сводил с меня глаз.

– Тот же самый вопрос могу задать я.

– Необходимость уложиться в установленный график и как можно быстрее покончить с этим вопросом продиктована интересами общества.

– Ага, – ответил он, – я знаю.

Чтобы не чувствовать на себе его пристальный взгляд, я встал, вернулся за свой стол, тяжело опустился на стул и сделал вид, что читаю что-то на экране компьютера. Приступ ярости прошел, и теперь я чувствовал легкую дрожь.

Наконец Джереми тоже встал и подошел ко мне.

– Мистер Сэмпсон, что происходит? – спросил он. – Я серьезно. Это… Вас будто подменили. Сегодня среда. Почему вы не едете в бассейн плавать с детьми?

Я притворился, будто разглядываю на телефоне фотографию Эммы, сделанную летом на нашем маленьком пляже. На ней был новый купальник, которому она не могла нарадоваться, позируя в нем с видом королевы красоты. Помню, как в тот момент я подумал: И где только маленькие девочки учатся вот так вот стоять? Может, наблюдая за взрослыми женщинами? Или перенимая у диснеевских принцесс? А может, этим пропитан воздух, которым они дышат?

– Послушайте, мистер Сэмпсон, может, я могу чем-то помочь?

– Выйдите, пожалуйста, – пробормотал я.

Потом встал, прошел в туалет и оставался там до тех пор, пока он не ушел.

Глава 48

У меня не было причин оставаться в офисе и дальше, но я все равно просидел за столом еще с полчаса, делая вид, что готовлюсь к завтрашнему заседанию.

Хотя потом все же признал, что просто тяну время только потому, что нужно было ехать в офис, он же дом, Трифта и выяснять, почему он не отвечает на мои звонки. Я не мог провести еще одну ночь, гадая, что ему удалось узнать.

Поскольку Элисон с минуты на минуту ждала моего возвращения, а меня все не было, я набрал номер нашего домашнего телефона.

– Алло?

– Привет, это я.

– Привет, – ответила она.

Ее голос прозвучал напряженно. На заднем плане пробивались голоса мультяшных персонажей.

– Я сегодня задержусь. У нас здесь возникла проблема.

– И когда ты сможешь ее решить? – спросила жена.

– Не знаю.

– Дело в том, что… Словом, я хотела бы, чтобы ты приехал домой.

– Что-то случилось?

– Подожди, – ответила она.

Голоса на заднем плане сначала сделались тише, а потом умолкли.

– Сегодня утром я слышала выстрелы, – едва слышно произнесла она, – мне показалось, совсем рядом с домом. Точно на нашем участке. Я боюсь отпускать Сэма на улицу. Выходить самой мне тоже страшно.

– Скорее всего, это просто охотники.

– Стреляли дважды, – продолжала она, не обращая внимания на мое предположение, – с интервалом секунд в пять.

– Один, чтобы свалить зверя, второй, чтобы добить.

– У нас везде развешаны таблички «Охота запрещена».

Предложить ей обратиться с жалобой в лесную охрану я, конечно, не мог.

– Послушай, я не знаю, что тебе на это сказать. Я вернусь домой, как только смогу. Мне просто нужно разобраться с одним делом. Извини.

Чтобы выразить к этому свое отношение, она просто повесила трубку.

На часах было без двадцати семь. Наблюдение за Элисон Герберт Трифт прекратил в шесть. И если сразу поехал домой, то без четверти будет на месте.

Я собрал вещи, и вскоре мой «Бьюик» уже катил по предвечерним улицам к дому Трифта. Десять минут спустя съехал с Нортгемптон-бульвар и остановился на небольшой парковке для клиентов у его старого, облезлого дома. Я поднялся по ступенькам и трижды позвонил в звонок – без ответа.

Ну и где же он? Зачем ему от меня бегать? Я громко выругался и решил обойти дом. Если Герберт Трифт здесь, я его найду во что бы то ни стало.

В конце подъездной дорожки виднелся старый гараж. Я заглянул внутрь через треснутое оконное стекло. Там стоял старый пикап.

Так дома детектив или нет? Он вообще установил наблюдение за моей женой или нет? Я снова выругался.

С тыльной стороны дома был еще один вход, к двери которого вело несколько ступенек. Я поднялся по ним, громко топая, и постучал. Изнутри доносились какие-то голоса. Либо телевизор, либо радио. Я постучал громче и крикнул:

– Мистер Трифт?

И встал на площадке, уперев кулаки в бока.

Но ответа так и не дождался.

Я со всей силы стал колотить ладонью по двери.

– Господин Трифт, – заорал я, – это ни в какие ворота не лезет, я заплатил вам наличными!

Из соседней двери на мгновение высунулась голова седовласой женщины. Она смерила меня подозрительным взглядом.

– Не лезьте не в свое дело! – рявкнул я, и она тут же укрылась в глубине своего дома.

Безуспешно постучав еще раз и выкрикнув его имя, я, кипя от злости, вернулся к машине, открыл кейс и вытащил блокнот из линованной бумаги. Я вырвал из него листок и поспешно написал: «Господин Трифт – ПОЗВОНИТЕ МНЕ». Потом трижды подчеркнул, приписал свое имя и телефон.

После чего подошел к двери черного хода, сунул записку в дверную щель прямо над ручкой, где ее нельзя было не заметить, и поехал домой, охваченный справедливым гневом.

Глава 49

Когда старший брат увидел во дворе огни фар, на улице уже давно стемнело.

Они не мигнули два раза – братья условились давать таким образом сигнал, что все чисто. Но это точно был их минивэн, а за рулем сидел младший брат. Со стороны к тому же все выглядело как обычно.

Старший отключил систему безопасности, встал у двери и с нетерпением стал ждать, когда младший войдет в дом.

– Где тебя носило? – спросил он. – Ты целый день где-то пропадал.

В руках у младшего брата был большой контейнер «Тапперуэр», на губах застыла легкая ухмылка.

– Ты обещал позвонить, – сказал старший. – Я волновался.

– Да что со мной будет, – ответил младший.

Ухмылка стала немного шире.

– Почему от тебя пахнет виски?

– Я заехал в бар.

– Что? Ты совсем сбрендил?

– Мне до смерти надоело торчать в четырех стенах. Ты вечно куда-то уезжаешь, а меня оставляешь здесь.

– За эту работу нам хорошо платят, – стал выговаривать ему старший. – И этого тебе должно быть достаточно.

– Я просто устроил себе небольшой праздник.

– Глупо было так рисковать. А если бы тебя узнали?

– Ты думаешь, что кто-то из этих гопников просматривает сайты Интерпола в поисках беглецов? – засмеялся младший.

Старший брат недовольно скривился.

– Выкладывай, что там у тебя произошло? Ты узнал, что за тип прятался за деревьями?

– Его больше нечего бояться.

– Что это значит?

Младший протянул ему «Тапперуэр». Старший открыл крышку, тут же ее захлопнул, сунул контейнер обратно в руки младшему и сказал:

– Господи.

Младший еще раз улыбнулся и поставил контейнер в холодильник.

Глава 50

К тому моменту, как наступила пятница, не произошло двух вещей.

Во-первых, мне не позвонил Герберт Трифт, хотя я отправил ему еще несколько сообщений с просьбой со мной связаться, а во-вторых, Роланд Хеманс не нашел Денни Пальграффа.

В отношении последнего я должен был исполнить собственную угрозу и посадить адвоката на выходные в тюрьму. Но когда Джереми попросил меня дать его возлюбленному еще немного времени, я уступил. С практической точки зрения Хемансу было бы чрезвычайно сложно найти исчезнувшего клиента, сидя за пятнадцатифутовым забором из колючей проволоки.

Что же касается Герберта Трифта, то он, скорее всего, решил устроить себе отпуск. Может, оно и к лучшему. Всю неделю я по-прежнему потихоньку расспрашивал сына, но никаких разночтений в их с Элисон описаниях повседневных дел больше не обнаружил – она никуда не отлучалась, не оставляла его теткам и нигде не «засыпала». Регулярное наблюдение за ее аккаунтом в «Фейсбуке» тоже не дало мне никакой важной информации.

Последним делом, которое мне в ту пятницу нужно было рассмотреть в суде, были слушания по отмене назначенной меры воздействия в два часа дня. Это означало, что некий преступник, освобожденный условно под надзор, совершил нечто – и скорее всего, таких «нечто» было несколько, – чего делать не следовало, и теперь прокурор настаивал на том, чтобы вернуть его обратно в тюрьму. Я бы назвал эту процедуру нормальной, но, конечно, ничего из того, что может стоить человеку свободы, назвать нормальным нельзя.

Подсудимый был белый, лысый и потрепанный на вид, и, насколько я мог судить, насмотревшись на таких людей в зале суда, твердолобый. Его защищал частный адвокат в скверном костюме, которого я видел впервые.

Прокуратуру опять представлял Уилл Хаббард. Когда суд призывали к порядку – как правило, в этот момент представители обвинения поднимаются с мест и внимательно слушают, в полном соответствии с торжественностью момента, – он стоял, опустив голову, будто стараясь не встретиться со мной взглядом. Не хотел бы я знать, что он сказал Джебу Байерсу по поводу моего приговора Рэйшауну Скаврону.

Постаравшись, насколько это было возможно, сократить вступительное слово, я перешел к рассмотрению дела и предоставил слово Хаббарду, который по-прежнему избегал смотреть мне в глаза.

– Благодарю вас, Ваша Честь, – сказал он и стал перечислять выдвинутые против подсудимого обвинения, в частности заявив, что тот отказался от проведения третьей экспертизы на наличие в крови наркотиков (первые две он с треском провалил) и неоднократно был замечен в связях с людьми, от которых ему было велено держаться подальше. Иными словами, встал на путь, ведущий обратно в тюрьму.

Чтобы доказать это, он пригласил на свидетельскую трибуну инспектора, которому был поручен надзор за подсудимым. Ее показания носили чисто формальный характер, она повторяла их – а я слушал – уже не одну сотню раз. Ее манера поправлять волосы напомнила мне Элисон, и я поймал себя на мысли, что почему-то думаю о саше.

За последнюю неделю во всех ванных нашего дома появились вазы, наполненные высушенными цветами и другими пахучими штучками. Поначалу это меня озадачило: Элисон никогда не была большой любительницей таких вещей.

Но в четверг, вскоре после обеда, я направился в ванную на первом этаже и за благоуханием сирени, корицы и еще бог знает чего уловил другой запах, куда более неприятный.

Рвота. Ее желудок не выдерживал постоянной тревоги, и все съеденное почти сразу выплескивалось наружу. Осмотрев комнату, я также нашел флакон освежителя воздуха – еще одну вещицу, которой раньше никогда не было в нашем доме.

Кроме того, одного взгляда на Элисон было достаточно, чтобы понять, какой тяжелый урон наносит происходящее ее организму. Она еще больше похудела. Глаза ввалились. Девичьи манеры, до этого определявшие каждое ее движение, сменились какой-то скрипучей неуверенностью. Как будто она в одночасье постарела.

Такое же ведь не подделаешь, правда? И подобная реакция на стресс никогда не наступит, если ты знаешь, что твоя дочь жива и здорова, что ее кормят три раза в день и держат подальше от арахиса и опасных типов с ножами.

Не успел я додумать эту мысль до конца, как адвокат подсудимого издал возглас, тут же вернувший меня в зал суда.

– Я протестую, – завопил он, – ваша ремарка не имеет никакого отношения к рассматриваемому нами вопросу.

– Но она демонстрирует нам, что вашему клиенту свойственно рискованное поведение, – парировал Хаббард.

– Правам моего подзащитного нанесен неслыханный ущерб, Ваша Честь. Данный вопрос выходит далеко за рамки слушаний по вопросу об отмене назначенной меры воздействия. И выйдя из зала суда, вы не сможете загнать джинна обратно в бутылку. Я могу привести в пример как минимум три подобных прецедента: дело Беннета, дело Брауна и «Соединенные Штаты против Феллера».

Я молча уставился на них, явно застигнутый врасплох. Потом бросил взгляд на стенографистку, чтобы она, увидев мою растерянность, зачитала показания, вызвавшие эту перепалку. Но она лишь смотрела на меня, ожидая, что я что-нибудь скажу.

Потому что все всегда ждут, что скажет судья.

Я чувствовал, как пылают уши. Секретарь вытянула шею, чтобы посмотреть, почему я не отвечаю. Охранник неловко переступил с ноги на ногу.

Первым заговорил Хаббард.

– Ваша Честь, вы понятия не имеете, о чем мы только что говорили, не так ли? – спросил он.

И поднял к груди руки, выражая охватившее его раздражение. Столь демонстративный жест не позволил бы себе ни один юрист, однако Хаббард, с учетом нашей недавней истории, считал, что имеет на него право.

Тот факт, что он действительно был прав, не имел отношения к делу. Мне нужно было взять ситуацию под контроль, по возможности сохранив лицо или хотя бы то, что от него осталось.

– Господин Хаббард, – сказал я, стараясь придать голосу уверенность, – ваше поведение неприемлемо. Я требую, чтобы вы проявляли к суду должное уважение. Это понятно?

Он презрительно улыбнулся, но все же выдавил из себя:

– Да, Ваша Честь.

– Вот и хорошо, – ответил я, – возражение принимается, давайте продолжать заседание.

В ответ на это Хаббард злобно скривил рот. Да, он сдержался и не сказал ничего, что могло бы усугубить ситуацию, но, вероятно, уже начал обдумывать текст жалобы Джебу Байерсу. «Поведение судьи Байерса не приличествует его положению и позорит Восточный окружной суд Вирджинии…»

Он не знал, что сам на себя я злился вдвое больше, чем он. Ведь каким бы обыденным ни было для меня это дело, в жизни подсудимого ему было суждено сыграть судьбоносную роль. Преступник или нет, но он заслуживал лучшего. Как и вся система, которую я под присягой поклялся достойно представлять.

Это напомнило мне слова одного коллеги, которые он произнес вскоре после моего назначения: у судей не может быть неудачных дней. Что бы мы ни говорили, что бы ни делали в зале суда, все имеет значение.

Вынося приговор и отправляя подсудимого обратно в тюрьму, чего он, конечно, заслуживал, я все еще злился на себя и никак не мог справиться с чувством стыда. А вернувшись в кабинет, буквально сорвал с себя мантию и рухнул в кресло.

На углу стола, где миссис Смит обычно складывала документы, требующие моего внимания, лежала свежая кипа бумаг. Первым шел пакет с эмблемой службы доставки «ФедЭкс», пухлый, как будто внутри лежало что-то объемное. В глаза бросилась надпись на конверте: «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО И ЛИЧНО В РУКИ».

Я нахмурился и взял его в руки. И в этот момент увидел имя отправителя.

Рэйшон Скаврон.

Ниже шли адрес и номер телефона, наверняка липовые. Я был совершенно уверен, что любые попытки проследить путь данной корреспонденции – а также снять с нее отпечатки или извлечь иную полезную информацию – ровным счетом ни к чему не приведут. В подобного рода вещах похитители уже не раз демонстрировали свою осторожность.

Пытаясь удержаться от уже хорошо мне знакомого чувства паники, я сорвал с верхней части конверта полиэтиленовый клапан.

А в следующее мгновение почувствовал, как желудок ухнул куда-то вниз.

На дне конверта в пластиковом пакете для сэндвичей с застежкой «зиплок», словно морковная палочка на завтрак, лежал человеческий палец.

Глава 51

Принадлежал он явно не Эмме, а взрослому человеку, скорее всего, мужчине.

Но какое бы облегчение я ни испытывал от этого весь остаток дня – спрятав палец на дне мусорного контейнера рядом со зданием суда, – мою душу все равно переполнял неописуемый ужас. В голове крутились тысячи сценариев того, как этот палец был отрезан от человеческого тела и попал в пластиковый контейнер на дне пакета «ФедЭкс», но все они были один страшнее другого.

Вернувшись домой, я сослался на неудачный день, головную боль, несварение желудка и нашел еще целую кучу причин, чтобы ни с кем не общаться. О том, чтобы рассказать о случившемся Элисон, не могло быть и речи. Ее и так постоянно выворачивало наизнанку, и лишний стресс был ей вовсе не нужен.

Пытаясь уснуть – или, иначе говоря, возвращаясь к своим грустным размышлениям, – я эгоистично пытался ответить на вопрос «Почему это случилось со мной?». В этой жизни я все делал правильно. По крайней мере, я пытался. Упорно работал. Соблюдал правила дорожного движения. Никогда не изменял жене. Старался быть хорошим отцом. Чем я тогда заслужил отрезанные пальцы в конверте?

Когда наступило утро, я был так рад, что ночь наконец закончилась, что вскочил с постели и приготовил Сэму завтрак, чтобы Элисон могла еще немного поспать.

После того как я навел порядок на кухне, Сэм предложил пойти погулять в лесу. Эта идея показалась мне замечательной. С того самого понедельника, когда Сэм закатил истерику, я все больше замечал, как он тоскует по Эмме, даже если он старался этого не показывать. Чем больше мы будем его чем-то занимать, тем лучше он будет себя чувствовать.

Когда мы вышли из дома, снаружи нас ждало прохладное и ясное утро. Траву покрывала серебристая роса. Осень в нашей части Вирджинии наступает медленно и поздно. Похоже было, что и в этом году нам ее не миновать.

Я позволил Сэму выбирать дорогу, если, конечно, это можно было назвать дорогой, и теперь шел позади него на некотором расстоянии, чтобы ветки, через которые он продирался, не хлестали меня в лицо.

Монолог Сэма то и дело прерывался восторженными восклицаниями, и мне нравилось, что он делится со мной своими открытиями. Эдакий очаровательный экзистенциальный кризис, при котором все, что он видел, становилось реальным только после того, как это увижу я. Как следствие, я слышал непрекращающийся поток восклицаний: «Пап, посмотри, какой паук!.. Пап, погляди, три дерева растут из одного корня!.. Пап, смотри, следы оленя!»

Мы все дальше углублялись в лес, и я шел и просто наслаждался его болтовней, думая о том, как, наверное, радостно жить в мире, где все сопровождается восклицательными знаками.

На содержание его возгласов я не обращал особого внимания до тех пор, пока не услышал:

– Пап, гляди, сколько стервятников!

Я действительно увидел семь или восемь американских грифов – с лысой головой и кривым, загнутым книзу клювом, – нависших над какой-то мертвечиной.

– Ого, – сказал я, просто потому, что именно это сын хотел от меня услышать.

Сэм остановился. Я подошел к нему и положил руку на плечо, словно пытаясь показать, что он в безопасности. До птиц было еще футов двести. Они наслаждались обильным завтраком, которого хватило бы на всех.

Я предположил, что это олень, потому как в наших краях не было других крупных зверей, способных привлечь такую стаю. Но что они клюют, сразу понять было невозможно. По крайней мере, поначалу.

Затем одна из птиц отлетела в сторону.

И я увидел пару стоптанных кожаных мокасин.

Мне понадобилось не больше четверти секунды, чтобы встать перед Сэмом и загородить ему обзор.

– Ну ладно, малыш, – сказал я, подхватывая его на руки и направляясь в противоположную сторону, – пора возвращаться домой.

Полагая, что это игра и я всего лишь хочу немного подурачиться, Сэм захихикал и стал вырываться.

– Ну па-ап!

– Мама вот-вот встанет. А поскольку записки мы ей не оставили, она будет волноваться.

– Из-за Эммы?

– Что ты имеешь в виду, «из-за Эммы»? – спросил я, хотя прекрасно понимал, что он хотел сказать.

– Со времен Эммы, – сказал он, говоря о сестре, будто об историческом событии, – мама всегда нервничает, когда меня нет рядом.

– Да, дружок, из-за Эммы.

Обратный путь был долог. Я пробирался через подлесок, а пятьдесят фунтов Сэма тянули меня вниз дополнительным грузом. Выбравшись из леса, я посадил его на плечи и оставшееся до дома расстояние преодолел размашистым шагом.

– Хочешь опять поиграть в гонки? – спросил я, опуская его на пол в гостиной.

Элисон была на кухне. Все еще в пижаме, она варила кофе, двигаясь неуклюже, будто до конца еще не проснувшись.

– Побудь с Сэмом и не выпускай его на улицу, – сказал я, все еще не в состоянии отдышаться.

– У нас все в порядке?

– Нет, у нас не все в порядке. Просто побудь с ним дома.

– Что происходит?

– Элисон, – в отчаянии сказал я, потом приблизился к ней и перешел на шепот, – у нас в лесу труп. Помнишь, ты вчера слышала два выстрела? Это стреляли в человека. И теперь он мертв.

– О господи, – простонала Элисон, поднося ко рту руки.

Я отошел к двери, собираясь выйти, но жена схватила меня за рубашку.

– Погоди, погоди… Это… Кто этот человек? Ты его знаешь?

– Понятия не имею, – солгал я.

– О господи, – повторила она, – думаешь, это дело рук похитителей?

– Никому другому это просто не нужно. Бедолага, вероятнее всего, случайно с ними столкнулся, и они…

Я изобразил жестом выстрел.

– И что ты собираешься делать?

– А ты как думаешь? Закопаю тело.

– Но…

– Что? Хочешь позвонить шерифу? Сюда приедут полицейские, судмедэксперты, окружной следователь. Одним словом, маленький пикник для представителей правоохранительных органов. Ты этого хочешь?

Жена ничего не ответила.

– Просто побудь с Сэмом дома. Я через час-два вернусь.

Элисон отпустила мою рубашку. Я вышел через черный ход, направился в гараж и взял лопату. Затем вернулся по собственным следам в лес и нашел место, где продолжали пировать грифы. Оказавшись чуть ближе, я побежал, крича и размахивая лопатой, пока они не улетели.

Я подошел к телу Герберта Трифта, которое теперь было полностью на виду. Птицы не успели сильно изуродовать тело. Основные повреждения ему нанесли люди, а не грифы.

Пуля снесла приличную часть верхней половины черепа. В груди зияла сквозная дыра. Это и были два выстрела, которые в четверг слышала Элисон.

Но этим дело не ограничилось. Труп был искалечен: на руке не хватало пальцев, что объясняло доставленную накануне в мой офис посылку. Чтобы затруднить идентификацию останков, убийца пошел на чудовищный шаг и вырвал жертве все зубы.

Все это превращало тело в кровавое месиво. Будучи судьей, я видел немало фотографий с мест преступлений и полагал, что научился с этим справляться. Но я был не прав. Я упал на колено, меня вырвало. Потом еще раз. Меня рвало, пока в желудке ничего не осталось.

С точки зрения закона я, конечно, не был повинен в его гибели. На спусковой крючок нажимал другой человек. Но как быть с совестью?

Я послал Герберта Трифта на смерть. И даже не объяснил, какой опасности он подвергался. В итоге он столкнулся с вооруженными убийцами совершенно безоружный, с одним фотоаппаратом в руках.

– Простите меня, – несколько раз произнес я, пытаясь взять себя в руки. – Мне очень, очень жаль.

Кому я обращал эти слова? Герберту Трифту? Деревьям?

Может быть, Богу? Кого-то из богов я явно сильно разозлил.

На ноги меня подняла та же самая сила, которая помогала все это пережить: Эмма. Если кто-то другой найдет тело и сообщит об этом властям, моя дочь за это жестоко поплатится.

Я отыскал лопату, в том же месте, где ее бросил, и стал копать футах в десяти от тела – достаточно далеко, чтобы на него не смотреть, но достаточно близко, чтобы без лишних усилий подтащить его к яме, когда она будет готова.

Медленно выгребая землю из ямы, я копал могилу Трифту, постепенно складывая в голове фрагменты истории, которая его к ней привела.

Все началось с того, что я разрешил ему следить за нашим домом. Проблема заключалась в том, что за ним наблюдали и другие люди, правда, без моего на то разрешения. Я о них знал, но почему-то не подумал, когда поручал Герберту следить за моей женой.

Перед мысленным взором возникла картина: вот, притаившись в лесу, Герберт наблюдает за нашим домом, используя в качестве бинокля телеобъектив своего фотоаппарата. Вот он с изумлением видит, что одновременно с ним за домом следит и один из похитителей, хотя их вполне могло быть двое и даже трое. Вот он поворачивается и бежит. Злодей стреляет ему в спину. Этого, скорее всего, с лихвой хватило бы, чтобы его убить, но похититель на всякий случай делает контрольный выстрел в голову.

Потом оттаскивает труп сюда, в самую гущу леса, отделяющего дом от дороги. После чего поспешно уродует мертвое тело, на тот случай, если на него кто-нибудь случайно наткнется. Хотя, видимо, весь его расчет строился на том, что лесное зверье доберется до трупа раньше.

Я копал, пока мои изнеженные судейские ладони не покрылись волдырями, а на теле не выступил обильный пот. А потом, когда мне показалось, что яма уже достаточно глубока, использовал лопату в качестве рычага: я подкатил тело к выкопанной яме, уложил его лицом вниз и засыпал землей.

После чего забросал могилу сухими листьями, уничтожив последние следы пребывания здесь Герберта Трифта.

Перед уходом я помолился. Во спасение его души. А заодно, как настоящий эгоист, и во спасение своей.

Глава 52

Все выходные мы с Элисон по очереди играли с Сэмом, сменяя друг друга каждые несколько часов, потому что дольше изображать безмятежность было невозможно.

Что же до остального, над нами как будто сгустился мрак, еще усугубив гнетущую атмосферу, и без того царившую в доме. Где-то рядом притаилась смерть.

Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором тут же вставало изуродованное тело Герберта Трифта. Меня преследовал его запах. Вернувшись домой, я принял душ, а когда через пару часов почувствовал, что так до конца и не избавился от тяжелого духа, вымылся еще раз. Но это не помогло: как будто несколько молекул его нутра навсегда поселились в носу, отказываясь уходить.

На Элисон эти события подействовали еще сильнее. Она не видела файла с пытками и ничего не знала о пальце. Для нее смерть в лесу стала первым ярким доказательством того, насколько жестокими могут быть эти люди. Еще глубже погрузившись в апатию, она тихо бродила по дому, поскрипывая дверьми. Жизненная сила и энергия, бурлившие в ней раньше, теперь куда-то исчезли. Она больше не колола дрова и не носилась по дому в поисках очередной проблемы, которую надо было решить. Вверяя моим заботам Сэма, она, убедившись, что сын ее больше не видит, уходила, с трудом переставляя ноги.

В ночь с субботы на воскресенье мне, как и следовало ожидать, приснился жуткий кошмар, словно из готического романа. Сжимая в руке лопату, я бежал по нашему лесу, зная, что где-то в зарослях прячут Эмму. Лес хоть и был наш, но выглядел иначе – более зловещий, более чужой. В первой части сна я продирался через кустарник и колючие заросли, спотыкаясь о невообразимо толстые корни. Они появлялись буквально ниоткуда, только чтобы помешать мне найти дочь. Я то понимал, в каком участке леса нахожусь, то терял всякие ориентиры.

Во второй части я нашел Эмму, но ее, как оказалось, погребли заживо. Из-под земли до меня доносились ее крики. Но как только я начал копать, лопата сломалась. Потом вдруг она починилась, но только чтобы тут же сломаться опять. Опустив глаза, я вдруг понял, что держу не лопату, а пожарный шланг.

Наконец я стал бешено разгребать землю руками, но она вдруг окаменела – лесная подстилка спеклась в твердую, непроницаемую корку. Крики Эммы становились все слабее, и я понимал, что не успею ее спасти.

В этот момент меня разбудила Элисон – я не только кричал, но и пытался расцарапать кровать.

Кошмар был настолько яркий, что преследовал меня почти весь день. Вечером он все еще терзал мою душу – по ощущениям, где-то в районе груди, – пока у меня не зазвонил телефон.

Номер я не узнал. Код сотового оператора 917, значит, откуда-то из Нью-Йорка. На него можно было бы и не отвечать, но Сэм куда-то убежал, а я не исключал, что это мог быть кто-то из похитителей.

Поэтому я поднес трубку к уху и неуверенно сказал:

– Алло.

– Судья Сэмпсон?

– Да.

– Здравствуйте, это Стив Полайти, автор страх-и-риск. com.

Я был настолько ошеломлен, что даже не нашел, что сказать.

– Наш портал служит интересам финансового сообщества.

– Мне известно, кто вы, – резко бросил я, вновь обретя дар речи, – вы без конца названиваете ко мне в офис. Откуда у вас этот номер?

– У меня свои источники, – произнес он таким тоном, будто для него это был сущий пустяк, будто он звонил федеральному судье каждый божий день.

Это в какой-то степени проливало свет на характер означенного источника: он существовал в действительности. По правде говоря, номер моего мобильного нельзя назвать государственной тайной – его можно найти где угодно, от алфавитного списка родителей в школе, где учились мои дети, до координат служащих суда, которые есть в базах данных аварийных служб. Как бы там ни было, Стив Полайти взял его не из головы. Он явно располагал некоторыми сведениями о моей жизни.

– Послушайте, я знаю, что официально вы не имеете права давать комментарии, – сказал он, – поэтому ничего записывать не буду. Мне просто нужно задать вам пару вопросов.

– Это исключено. Мой статус не позволяет вести с вами какие бы то ни было разговоры. Я вынужден с вами попрощаться.

– Вы этого не сделаете: мне известна ваша тайна.

Все тело будто свело судорогой. Именно этого я боялся с того самого дня, когда Майкл Джейкобс громогласно вещал со своей трибуны: что какой-нибудь журналист докопается до правды и растрезвонит всему миру о том, что Эмму похитили.

Но подумав еще немного, пришел к выводу, что если об этом кто-то и пронюхает, то уж точно не Полайти. Он жил в Нью-Йорке и спекулировал сплетнями в финансовых кругах. Сенсация такого рода ему не по зубам. Наверное, он попросту блефует.

– И что… и что же это за тайна? – заикаясь, спросил я.

– По сведениям моего источника, данное дело можно считать решенным и вы уже знаете, какой вынесете вердикт.

О боже.

– Это неслыханно, – ответил я, – откуда вам это известно?

– Я не могу сказать.

– И как я должен опровергать ту или иную информацию, если вы отказываетесь назвать источник?

– Значит, вы отрицаете тот факт, что решение уже принято?

– Я не… я не намерен это обсуждать.

– Разумеется, – ответил он. – Но скажите мне одну вещь. Адвокат истца обратился с ходатайством о вашем отводе. Чем он его обосновал? Я следил очень внимательно за этим делом и пришел к выводу, что о таком судье, как вы, Пальграфф может только мечтать. Почему же тогда Роланд Хеманс хочет, чтобы тяжбу рассматривал другой судья?

У меня вырвался смешок, хотя происходящее отнюдь не казалось мне смешным. Да он просто водит меня за нос. А я позволяю себя водить.

– Нет уж, я не буду вам ничего говорить, – сказал я.

– А придется. Хотя бы потому, что мне об этом деле известно то, чего вы еще не знаете.

Поскольку с одной стороны это был вызов, а с другой приманка, я не сдержался. Он насадил на этот крючок большого, жирного, сочного червя, которого я не преминул заглотить.

– В самом деле? И что же?

– Вы еще не слышали, что Денни Пальграфф ведет переговоры о продаже своего патента другой фармацевтической компании?

Нет, не слышал. В данный момент я даже не знал, где Денни Пальграфф находится. Так вот почему он исчез? Он вел переговоры с другой компанией?

– Да-да, – продолжал Полайти, – по данным моего источника, «АпотеГен» в целом и Барнаби Робертс в частности его так достали, что он собирается продать патент либо «Мерк», либо «Пфайзер» и устроить своеобразный аукцион, отдав предпочтение тому, кто больше заплатит. «АпотеГен» в этом случае наверняка останется не у дел.

– И эти сведения вам предоставил источник, да?

– А вы считаете это неправдой?

– Без комментариев, – ответил я, хотя на самом деле мне хотелось сказать «Без понятия».

– Так вот, я собираюсь опубликовать эту информацию сразу же после нашего разговора.

– Примите мои поздравления, – сказал я.

– Теперь ваша очередь. Что там все-таки с Хемансом? Почему он так хочет от вас избавиться?

– Вынужден с вами попрощаться, – произнес я в ответ.

– Я знаю вашу тайну, – опять повторил он.

– Ничего вы не знаете, – возразил я.

По всей видимости, так оно и было. Если бы он действительно что-то знал, то давно бы все выложил.

Но я все равно сохранил в телефоне номер Стива Полайти. Истина заключалась в том, что он действительно знал об этом деле что-то, чего не знал я. А это в какой-то момент могло оказаться полезным.

Не обладая обширными познаниями в сфере инвестиций, оценить масштаб событий, о которых мне рассказал Полайти, я смог только в понедельник утром. По дороге на работу я слушал WHRV, местную студию Национального общественного радио. Вдруг я услышал, как ведущий анонсирует передачу, посвященную «АпотеГен».

«Далее в нашей программе: что происходит, когда фармацевтический гигант ставит все на сенсационный успех одного препарата, а потом рискует уступить его конкуренту? Мы обсудим негативную реакцию на появившиеся сегодня утром слухи касательно компании “АпотеГен Фармасьютикалз”».

«Это худший вариант развития событий, который только можно себе представить, – добавил другой голос, – и никакой надежды на то, что ситуация выправится, у нас нет».

Я выключил радио. Мне не хотелось слушать, как плохи дела у «АпотеГен». Меня ждали более насущные проблемы, начиная с Денни Пальграффа, ситуация с которым оставалась неясной.

Поднявшись в офис, я зашел к Джереми, но его еще не было. Мне не оставалось ничего другого, кроме как попросить миссис Смит вызвать его, как только он приедет. Не зная, чем заняться в ожидании его прихода, я прошел к себе в кабинет и зашел на страх-и-риск. com, чтобы из первых рук получить сведения, спровоцировавшие это финансовое побоище.

Материал оказался кратким и едким. Ключевую роль в нем играл «эксклюзивный источник», который «с самого начала предоставлял по данному делу исключительно правдивые сведения».

В конце было несколько позднейших обновлений.

Первое из них гласило, что в 7.45 Стив Полайти выступит на телеканале «Фокс бизнес». К ней прилагалась ссылка на канал автора на «Ютубе». Я был готов увидеть на экране агрессивного юнца, только что окончившего колледж и готового ходить по головам, но вместо него на меня с монитора смотрел среднего возраста мужчина с круглой, наголо бритой головой, чем-то напоминающий постаревшего Чарли Брауна[16].

Второе известие заключалось в том, что страх-и-риск. com устроил на MSNBC[17] настоящую сенсацию.

Следовал кадр из новостной программы телеканала, бегущая строка гласила: «По данным информационного ресурса страх-и-риск. com, “АпотеГен” может потерять право на производство революционного статина нового поколения».

Наконец, была и третья новость, размещенная буквально несколько минут назад.

«Хотя Уолл-стрит пока не уверен в достоверности сведений касательно “Мерк” или “Пфайзер”, ценные бумаги “АпотеГен” уже ухнули вниз на 14,37 доллара за акцию в ходе чрезвычайно напряженных торгов! Те, кто ведет счет, понимают, что это на 27,84 доллара, или на тридцать процентов, меньше максимума, зафиксированного в течение года. Ближе к вечеру нас могут ожидать “судороги дохлого кота”[18]. Но если вы не планируете хранить ценные бумаги “АпотеГен” до следующего столетия, мой вам совет, ребята: бегите стремглав к своему финансовому брокеру или продавайте онлайн! Когда эти слухи подтвердятся, будет только хуже!»

Под статьей оставили комментарии 935 человек. Это было поразительно, потому что на каждого из них приходилось по тысяче тех, кто прочел материал, но не оставил комментария. Для одного-единственного поста аудитория просто огромная.

Я мог представить, что сейчас происходит в штаб-квартире «АпотеГен», где на Барнаби Робертса обрушился настоящий шквал претензий со стороны армии акционеров, готовых в любой момент поднять восстание. Позвонил ли он уже Полу Дрессеру, чтобы убедиться, что ситуация по-прежнему под контролем?

Если Денни Пальграфф воплотит свою угрозу в жизнь, Робертс ни за что не останется на своем посту. Можно было поделиться курицей, несущей золотые яйца: совет директоров его бы еще простил. Но допустить, чтобы Пальграфф продал курицу на соседнюю ферму? Такое ему с рук уже не сойдет.

Но только в том случае, если патент будет принадлежать Пальграффу и он получит право его продать. Это означало, что победителю в деле «Пальграфф против АпотеГен» достанется все.

А вот что это означало для Эммы, я понятия не имел. Отделить важную информацию от фонового шума порой бывает очень трудно.

Единственным, на чем я мог сконцентрироваться, было намеченное на пятницу «слушание Маркмена». Насколько я понимал, в этот день мне пришлют новые инструкции и я буду вынужден их выполнить. Только после этого они вернут нам Эмму.

При этой мысли я позволил себе на мгновение нарисовать в воображении сладостную картину: вот она бежит мне навстречу и кричит: «Папа, папа, папа»; вот Элисон возвращается к нормальной жизни, снова по-настоящему улыбается, прижимает дочь к себе и покрывает ее поцелуями; я больше не подозреваю жену в том, что она решила всех нас погубить; Сэм получает обратно свою сестру и незаменимого друга, и наша семья в полном составе вновь ездит на пикники, устраивает День Танцев и Шляп, обретает былые радости Дня Плавания с Папой.

Этого с лихвой хватило, чтобы когда Джереми Фриланд постучал в дверь, у меня в глазах стояли слезы. Я вытер их, взял себя в руки и сказал:

– Войдите.

Переступив порог, он попытался придать лицу выражение холодного безразличия, будто совсем на меня не обижался.

– Вы хотели меня видеть? – бесцветным голосом спросил он.

– Да. Хеманс нашел Пальграффа?

– В субботу они наконец поговорили. Завтра Денни явится для дачи показаний.

– Вот как? Ну что же, хорошо.

Джереми ничего не ответил.

– Известно, почему он решил удариться в бега? – спросил я. – Он действительно вел переговоры с «Пфайзер» или с кем-то там еще?

– Не знаю.

Я посмотрел на Джереми, требуя дальнейших объяснений.

– Вы что, не спрашивали?

– Спрашивал, – ответил он. – Роланд сказал, что чем меньше я знаю, тем лучше.

– Он, наверное, прав.

– Ну да, – сказал Джереми, – мне в последнее время все так говорят.

С этими словами он повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

Глава 53

Крик заставил младшего брата очнуться от утреннего оцепенения.

Донесся он из комнаты девочки.

Старший брат уехал в магазин, поэтому младшему предстояло разбираться со всем самому. Он встал с кресла и подошел к двери. Крик больше не повторялся. Младший брат собирался уже было махнуть рукой и уйти, но в этот момент девочка завизжала снова.

– Что такое? – спросил он.

– Там паук! – взвизгнула она.

– Ну так убей его.

– Я не-е-е-е-е могу! Он такой страшный.

– Возьми кусок туалетной бумаги.

– Я не могу до него дотянуться. Он сидит слишком высоко.

Младший брат закатил глаза. Он быстро обдумал варианты развития событий и пришел к выводу, что потратить тридцать секунд на убийство паука будет легче, чем слушать вопли девчонки еще несколько часов подряд.

Он повернул ручку двери. Пружина замка привычно щелкнула.

Когда он вошел в комнату, девочка отпрянула и съежилась – это была постоянная реакция с тех пор, как он прижег ей руку сигаретой. Стоило сделать это раньше – от страха она становилась более управляемой.

Младший брат прикрыл за собой дверь. Запереть он ее, разумеется, не мог. Иначе он бы запер сам себя.

– Где? – спросил он.

– Там, – ответила девочка, показывая на ванную, – над унитазом.

Он вошел в ванную, увидел в углу обрывок паутины, отмотал немного туалетной бумаги, встал на крышку унитаза и потянулся к ней.

В этот момент до его слуха донесся скрип ручки замка. Младший брат спрыгнул вниз и ринулся в комнату, в которой уже никого не было.

– Эй, – закричал он, – а ну вернись!

Он выбежал в коридор. Девочки нигде не было видно. Младший брат выругался. Система сигнализации была включена, но звука он не слышал. Значит, девочка все еще в доме. Вот только где?

– А ну вернись! – заревел он. – Вернись, говорю, или у тебя будут большие проблемы!

Глава 54

В тот день мне предстояло заниматься не требующей умственного напряжения работой по передаче документов в следующую бюрократическую инстанцию. Я постарался уйти в нее с головой. Но в результате лишь уставился в окно на силуэты зданий на фоне неба в поисках ответов, которые все не находились.

Дело Пальграффа в моей голове превратилось в сплошную кашу. Перед этим я пришел к выводу, что со стороны истца никто не был причастен к похищению Эммы.

Но если это дело рук ответчика, то почему бы им попросту не приказать мне отклонить иск и на этом покончить? Вы бы допустили дальнейшее падение акций «АпотеГен», если бы были Барнаби Робертсом и имели в запасе Пола Дрессера, делающего всю грязную работу?

К тому же я уже отчаялся бороться с постоянной мукой, вызванной долгим отсутствием Эммы, и беспрестанным страхом, что в любой момент с ней может случиться беда, и это лишало меня последних сил.

Поэтому нельзя сказать, чтобы стук в дверь во второй половине дня оторвал меня от дел. Это был не привычный стук Джереми Фриланда или Джоан Смит. Не успел я ответить, как тяжелая створка немного приоткрылась и в нее просунулась знакомая белокурая голова.

– Привет, малыш! – весело воскликнул я.

Дождавшись приглашения войти, Сэм закричал: «Папа!», пробежал застеленное ковром пространство, отделявшее дверь от стола, и бросился в мои объятия, будто не видел меня целую вечность. В несовершенном восприятии времени шестилетним мальчиком тоже есть свои преимущества.

Прижимая его к себе, я на короткий миг – пока он не высвободился – был очень счастлив.

– Рад тебя видеть, малыш, – сказал я, потрепав его по голове.

Вслед за ним в кабинет вошла и Элисон, закрыв за собой дверь.

– Привет, – сказал я, увидев ее.

– Мы проезжали мимо, возвращаясь из зоопарка. – объяснила она. – Но перед тем, как ехать домой, подумали, что можно побегать по лестнице.

В здании суда была старая лестница с мраморными ступенями и литыми алюминиевыми перилами. По причинам, понятным только шестилетним мальчикам, Сэм обожал по ней носиться.

– Пап, ну разреши. Ну пап.

– Почему бы и нет, – ответил я, желая хоть немного отвлечься, – пошли.

– По правде говоря, я хотела попросить мистера Фриланда поиграть с Сэмом, – сказала Элисон, сопровождая свои слова взглядом, которым матери так красноречиво умеют смотреть поверх голов своих отпрысков, – как думаешь, он не откажется?

– Да, пап, попроси его! Было бы классно.

Джереми в тот момент наверняка не был настроен оказывать мне какие бы то ни было услуги. К тому же он обязательно заметит, что у нас с Элисон остался только один ребенок. Ладно, выкручусь.

– Ну конечно, малыш, пойдем его попросим, – сказал я.

Сэм схватил меня за руку и потащил к кабинету Джереми.

– Здравствуйте, мистер Фриланд! – закричал он, завидев Джереми.

– Привет, Сэм, – ответил Джереми, удивившись, как я и предполагал.

– Эмма у бабушки, занимается всякими девчачьими делами, – объяснил я, предупреждая вопрос Джереми, – а вот Сэм решил побегать по нашей лестнице, причем обязательно с мистером Фриландом. Вы не против?

Лицо малыша сияло, будто маяк. Джереми в ответ тоже широко улыбнулся. Он не собирался переносить свою обиду и недовольство мной на Сэма.

– Ну конечно, пойдем.

Я посмотрел на Джереми и, выдавив из себя улыбку, произнес:

– Спасибо, мистер Фриланд.

Он меня проигнорировал.

– А можно я сначала покормлю рыбок? – спросил Сэм.

– Можно, только чуть-чуть.

– Еще раз спасибо, мистер Фриланд, – сказал я.

Мои слова вновь остались без ответа. Переступая порог, я услышал, как Сэм заворковал:

– Пррривет, Тергуд, Террр-Гууууд.

Когда я вернулся в свой кабинет, Элисон сидела на краешке стоявшего перед моим столом кресла.

– Что случилось? – спросил я, возвращаясь на свое рабочее место.

– Я сегодня была в лаборатории.

– В… лаборатории, – сказал я, совершенно не понимая, что она имеет в виду.

– Лаборатория в Уильямсбурге. Отпечатки пальцев.

– Ах да, вспомнил.

– Насчет коробок, пакетов и конвертов, которые оставляли у нас на крыльце, ты был совершенно прав. Никаких отпечатков на них не оказалось.

– Жаль, – сказал я.

– Но им удалось найти кое-что интересное на связке ключей.

– На связке ключей?

– Да, от «Хонды». Помнишь, я отвезла ее вместе с тостером, чтобы они могли снять отпечатки Джастины?

– Да, помню.

– Ну так вот, с тостером все было просто. А вот на большом латунном брелоке они нашли две пары отпечатков. Одни из них совпали с теми, что на тостере, – они были, соответственно, Джастины. А другая пара не принадлежит ни мне, ни тебе.

– А кому тогда?

– В том-то все и дело. На связке ключей их, скорее всего, оставил тот, кто сидел за рулем «Хонды». Иными словами, человек, похитивший наших детей. Проблема лишь в том, что это частная лаборатория, у которой нет доступа к базам данных правоохранительных органов.

– Да, конечно, – сказал я.

– Зато такой доступ есть у Службы федеральных маршалов, – сказала она, вытащила из сумочки связку ключей в пластиковом пакете и положила мне на стол, – у тебя там куча знакомых. Кто-то из них наверняка сможет втихаря оказать тебе подобную услугу, правда?

Судья во мне в любой ситуации начинает выдвигать контраргументы.

– Как ты понимаешь, в этих базах насчитывается не более ста миллионов файлов. Иными словами, в них хранятся сведения только о каждом третьем американце.

– Но данные на преступников там все же есть, – возразила Элисон, – а еще на федеральных чиновников и граждан вроде меня, кого собственный отец заставил сдать отпечатки в базу.

Я на несколько мгновений задумался, пытаясь найти в этом плане изъян. А потом, покрутив его в голове и так, и эдак, решил, что риск по сравнению с потенциальной выгодой не такой уж большой.

Вполне возможно, что из этого ничего не получится. Но и страшного ничего не случится, если я буду соблюдать осторожность.

– Ну хорошо, – сказал я, взял со стола связку ключей и сунул в карман брюк, отчего он сразу же вздулся, – я покажу ее экспертам.

Когда Сэм устал носиться по лестнице, я проводил их с Элисон к машине, которую жена припарковала на ближайшей улице – специальной служебной парковки для судейских жен не предусматривалось.

В офис я решил вернуться через служебный вход, где в одиночку дежурил Бен Гарднер.

На что я, собственно, и надеялся.

– Как ваши ребята сыграли с Ол’ Мисс[19]? – спросил я, когда он встал.

– Разнесли в пух и прах, – ответил он, – нападение у нас было просто высший класс.

В своем желании поменьше нам досаждать Бен настроил металлодетектор так, чтобы он не пищал даже в том случае, если бы кто-то решил протащить в здание целую груду металлолома.

На увесистую связку ключей в моем кармане аппарат не отреагировал. Миновав без лишнего шума арку, я остановился и повернулся к Бену, который к этому моменту уже вновь плюхнулся на стул, полагая, что я, как обычно, сразу же поднимусь к себе в кабинет.

– Послушайте, Бен, вы можете уделить мне минутку?

– Конечно, господин судья, – сказал он, вновь поднимаясь на ноги, – чем могу быть полезен?

Бен, седовласый мужчина среднего роста, имел обыкновение всегда всем улыбаться. Синий блейзер сотрудника службы безопасности суда не мог до конца скрыть его выдающийся живот, круглый, как шарик мороженного. Он чем-то напоминал мне владельца магазина стройматериалов для всей семьи – парня, который всем сердцем стремится помочь вам найти трубу подходящего диаметра.

– Я хотел попросить вас об одной услуге. Довольно нешуточной. К тому же вы очень меня обяжете, если не будете распространяться об этой просьбе.

– Да-да, слушаю, – сказал он.

– Насколько мне известно, вы, сотрудники службы безопасности, часто имеете дело со Службой федеральных маршалов, так?

– Ну да.

– Скажите, федеральные маршалы имеют доступ к базам отпечатков пальцев ФБР?

– А как же.

Я вытащил из кармана пластиковый пакет.

– Мне хотелось бы прогнать через них отпечатки с этой связки. Частично они принадлежат одной молодой женщине по имени Джастина Кемаль. Она турчанка, живет здесь по студенческой визе, поэтому ее, насколько я понимаю, в базе нет. Но меня интересует не она, а другой человек, который тоже пользовался ключами. Я хочу узнать, будут ли тут какие-либо совпадения.

– Ну хорошо. А это… для суда или…

– Нет-нет, не для суда. Это лично для меня. Мы отдавали связку в частную лабораторию, но у них доступа к базам ФБР, конечно же, нет. Мы думаем… в общем, мы с Элисон считаем, что у нас кое-кто ворует. Но перед тем, как предпринимать какие-то действия, хотелось бы во всем убедиться.

В целом это было правдой.

Он улыбнулся.

– Стало быть, вы не хотите увольнять уборщицу, опасаясь, что она ни при чем?

– Вроде того. Я бы мог обратиться к первому заместителю маршала, но поскольку дело не бог весть какое, мне не хотелось бы поднимать лишнего шума. А вы бы нам очень помогли.

– Понятно.

– И раз я уже взялся искушать судьбу, то сделать это хотелось бы… скажем так, еще вчера.

– Что, супруга покоя не дает?

– Вы же знаете, как это бывает, – сказал я, и лицо мое расплылось в улыбке измученного мужа.

– Считайте, что мы договорились. Я постараюсь, чтобы было готово к концу недели.

– Было бы просто здорово. Спасибо вам.

– Ролл Тайд, – сказал он.

– Ролл Тайд[20], – отозвался я.

Глава 55

Они перевернули вверх дном весь дом. Старший брат тоже присоединился к поискам – сначала, конечно, отчитав младшего за глупость, – но тоже не добился успеха и не нашел крохотной щели, в которую могла забиться маленькая девочка.

Братья осмотрели каждый уголок, где можно было бы спрятаться, – сначала заглядывая наугад, а потом систематически обыскивая дом. Шкафы. Спальни. Ванные. Даже систему вентиляции, хотя они не могли себе представить, как она могла бы туда забраться. Потом проделали все это еще раз, однако их усилия опять не увенчались успехом.

Через какое-то время младшему надоела ругань старшего, и он стал огрызаться в ответ. Это не помогло в поисках.

На улице уже давно стемнело, но они все еще искали. Наконец старший сказал: хватит. Рано или поздно девочка проголодается, захочет пить и сама вылезет из своей норы.

Пока же им надо было позаботиться, чтобы она не убежала из дома. У обоих входов братья положили надувные матрасы. Старший лег спать у главного входа, забаррикадировав дверь, младший – у бокового. Они, не раздеваясь, заснули.

А когда оба уже громко храпели, раздался пронзительный вой сирены.

Младший брат вскочил и начал ошалело крутить головой, пока его взгляд не упал на единственный в комнате движущийся объект: верхняя половина тела девочки мелькнула в окне над кухонной мойкой и пропала.

– Эй! – заорал он.

И подбежал к окну – совершенно глупый порыв, если учесть, что ему, в отличие от девочки, не удалось бы в него проскользнуть. Потом он ринулся к боковой двери, распахнул ее и включил наружное освещение – как раз вовремя, чтобы увидеть мельком силуэт беглянки, исчезнувшей в лесу.

Глава 56

Некоторые фразы удивительным образом прилипают к нам, будто навечно поселяясь в черепной коробке.

Поначалу мы не находим этому логического объяснения. А потом начинаем задумываться, нет ли каких-нибудь глубинных причин, почему некий набор слов неотступно нас преследует.

В моей голове на протяжении очередной долгой, бессонной ночи без конца крутился вопрос, который на днях мне задал Бен Гарднер, протянув со своим алабамским акцентом: «Что, супруга покоя не дает?»

Может, так оно и есть?

Кто сказал, что вся эта история с ключами – это не бессмысленное задание, которое она для меня придумала, чтобы отвлечь мое внимание? Может, это еще одно ухищрение в духе О. Джей Симпсона, как те знаменитые окровавленные перчатки? Может, это все Пол шепчет ей на ухо, что осталось чуть-чуть, что надо только найти мне какое-нибудь дело?

На следующее утро, когда эти мысли по-прежнему не давали мне покоя, Элисон произнесла за завтраком слова, влетевшие в мой слуховой канал под каким-то странным углом. Я спросил ее, чем они сегодня собираются заняться с Сэмом.

– На этот раз тетя Карен спешит на помощь, – ответила она. – Ее друзья, те самые, у которых своя ферма органических продуктов, пригласили нас к себе. У них там повсюду свиньи, козы, куры и тюки сена. Сэм от этой поездки будет в восторге.

Я, разумеется, выдал ожидаемый ответ – что это, мол, отличная идея. Но в то же время отметил, что последнее время она прибегала точно к таким же ухищрениям, чтобы отделаться от Сэма. Переключала его внимание на музей, или игру, или ферму, как сейчас. И неизменно использовала для прикрытия тетю Дженни, тетю Карен или бабушку.

Может, она собирается снова навестить Эмму? А может, повидаться с Полом?

Речь о том, чтобы нанять еще одного частного детектива, даже не шла. Я еще был в своем уме. Даже если не давать ему приближаться к дому и всегда следить, нет ли кого на хвосте… Нет. Я и так никогда не прощу себе Герберта Трифта, а если трагедия коснется кого-то еще, будет еще хуже.

Но, может быть, я и сам мог бы проследить за Элисон. Хотя бы один раз.

Тогда мне все станет известно.

Пока я завтракал, завязывал галстук и собирался, в моей голове уже зрел план. С работы вполне можно было слинять, по крайней мере с утра, когда Элисон как раз и собиралась отвезти Сэма на ферму. Юристам, работающим по делу Пальграффа, я не понадоблюсь. Других дел, требующих моего безотлагательного присутствия в суде, тоже не было, так что я мог себе это позволить.

Я поцеловал Элисон и Сэма на прощанье, будто не собираясь делать ничего особенного. Но выезжая из дома, я набрал номер миссис Смит и оставил ей голосовое сообщение, объяснив, что должен утром отлучиться по судебной надобности.

Тут мне вспомнились слова, которые когда-то написал мне в электронном письме Герберт Трифт: «В следующий раз, желая скрыть от частного детектива свое настоящее имя, никогда не приезжайте к нему в офис на собственной машине».

Решив, что мой огромный «Бьюик Энклейв» будет слишком бросаться в глаза, я направился к расположенному в миле от нас дешевому пункту проката автомобилей.

Через пятнадцать минут я, заполнив все бумаги и расплатившись кредиткой, уже сидел в подержанном, совершенно неприметном «Шевроле», мысленно благодаря Герберта Трифта за урок.

Потом заехал на парковку у торгового центра, расположенного к юго-западу от пересечения нашей дороги с автострадой 17, и стал ждать, когда появится Элисон.

Без четверти десять я подумал, что упустил Элисон с Сэмом, которые, вероятно, проехали на экоферму в тот самый момент, когда я оформлял документы в пункте проката. Я решил уже было вернуть машину, отложив задуманное до следующего раза, но в этот момент увидел вдалеке на повороте автомобиль. Мне потребовалось какое-то время, чтобы его рассмотреть; однако, разглядев решетку радиатора, я понял, что передо мной «Линкольн MKX» Элисон.

Она затормозила у перекрестка – в этот момент как раз загорелся красный свет – в каких-то двадцати футах от того места, где припарковался я. Но глаза ее смотрели только вперед. Как только она проехала мимо парковки, я завел двигатель и двинулся за ней.

Она свернула на автостраду 17, направляясь на север. Я следовал за ней, но потом, оказавшись в плотном потоке машин, немного отстал. Когда магазин «Уолмарт», больница Уолтера Рида и прилегающие к ним здания остались позади, торговых заведений стало меньше, а расстояния между светофорами – больше.

Вскоре мы оказались не территории округа Мидлсекс, нашего соседа на севере, где почти не было крупных городов. Я подумал о том, сколько времени займет эта поездка.

Как оказалось, немного. Прячась за разделявшим нас грузовиком, я увидел, что Элисон включила поворотник. Она поворачивала направо.

Здесь следовать за ней по пятам было намного рискованнее. Я постарался еще немного отстать. Пару миль мы ехали мимо ферм и лесов, а дальше шла развилка, на которой жена свернула влево. Вскоре она неизбежно упрется в кромку воды – большинству ответвлений к востоку от автострады 17 преграждали путь речки, впадавшие в Чесапикский залив.

Вскоре Элисон поехала медленнее. Отстав от нее где-то на четыреста ярдов, я, соответственно, тоже сбавил скорость.

Ее машина свернула влево на посыпанную гравием дорожку. Я же поехал прямо и вскоре увидел табличку с надписью «Экоферма Свит Эрт», за которой тянулась узкая грунтовка.

Вдали виднелись какие-то парники, курятник, сарай, где-то рядом блеяли козы. Это, без сомнения, была ферма.

Проехав еще пару сотен ярдов, я развернулся, покатил обратно и остановился на обочине в месте, откуда хорошо просматривался въезд на ферму.

И замер в ожидании, полагая, что ответы на мучившие меня вопросы даст время. Если Элисон проведет здесь два, три или четыре часа, значит, никакого подвоха нет – просто мать с сыном приехали посмотреть ферму, ничего особенного.

Если же нет, то Элисон явно что-то затеяла. Все было просто.

Время я засек по маленьким цифровым часам «Шевроле». На них было 10.04 утра.

Глава 57

Младший брат был вне себя.

Он точно видел место, где девочка скрылась в лесу. Потом побежал за ней, уверенный, что сразу же догонит ее на своих длинных ногах.

Где-то через минуту старший отключил сигнализацию, а затем прикрикнул на младшего, чтобы тот вел себя тихо.

На улице было темно. Чтобы отыскать девочку, им следовало полагаться не на глаза, а на уши.

Младший брат действительно услышал шорох, донесшийся… непонятно откуда. Сказать конкретно было очень трудно. Кто бы это ни был, он был больше енота и чересчур неловкий для лесного зверя. Это могла быть только девочка.

Он навострил уши. Стало тихо. Она, должно быть, где-то затаилась.

Было около трех часов ночи.

Вот так, прислушиваясь к малейшему звуку, братья простояли до рассвета, уверенные, что она где-то рядом и, стоит ей пошевелиться, они тут же ее услышат. Сначала они предлагали ей самые разные приманки – от шоколада до мороженого и кукол. Потом перешли к угрозам.

После восхода солнца они приступили к более организованным поискам. Братья прикинули, какое расстояние девочка могла преодолеть за минуту, потом удвоили его и тем самым определили квадрат поиска. А когда опять ничего не нашли, увеличили его еще вдвое.

Однако девочка исчезла бесследно. Будто под землю провалилась.

Несколько часов спустя они опять сошлись в центре квадрата.

– Так мы ничего не добьемся, – сказал старший брат, – надо что-то придумать. Стой здесь и никуда не уходи. Она где-то совсем рядом.

– А ты куда?

– Кое-куда съезжу. Нам нужна специальная техника.

– А почему ты, а не я?

Старший брат бросил на него убийственный взгляд и ушел.

Младший некоторое время топтался на месте. Он пожалел, что не захватил с собой айпад с играми, который помог бы убить время. Может, попозже незаметно сбегать в дом и взять его? Ничего страшного не случится.

Глава 58

«Линкольн» показался на подъездной дорожке ровно через двенадцать минут. Элисон притормозила, посмотрела влево, дала по газам, и шины ее автомобиля яростно вгрызлись в гравий.

По всей видимости, она куда-то торопилась.

Жена пробыла на ферме ровно столько, сколько понадобилось, чтобы отдать Сэма Карен. И тут же помчалась обратно. Разве после этого у меня могли еще оставаться сомнения?

– Ох, Элисон, – простонал я.

Я двинулся за ней, и вскоре мы уже опять выехали на автостраду 17. Предательство жены я ощущал всем своим естеством, в моих жилах будто кто-то без конца разматывал моток колючей проволоки.

Как Элисон могла так поступить с Эммой? С Сэмом? Со мной? В голове уже зрели мысли о судебном процессе, который обязательно за этим последует. Похищение человека. Причем двойное. Если сторона обвинения займет агрессивную позицию, это будет пожизненное заключение.

Но разве этого я желал матери моих детей? Разве хотел навсегда заточить ее в бесчеловечную клетку, чтобы Сэм с Эммой пережили все важные события в своей жизни – от выпадения первого зуба до рождения собственных детей – без женщины, произведшей их на свет?

В голове всплыло непрошеное воспоминание. Тогда мне было лет тридцать. Я подхватил особенно заразный вирус гриппа, который тогда ходил по всему Вашингтону.

Но, несмотря на это, продолжал работать из дома. Готовил для Блейка законопроект, по моему убеждению призванный решить ряд жизненно важных задач. И в таком виде – накачанный под завязку «Ацетаминофеном», «Ибупрофеном» и ощущением собственной значимости – без конца отвечал на телефонные звонки, строчил электронные письма и все время бегал в туалет.

Вернувшись домой, Элисон застала меня именно в таком пикантном положении. Не говоря ни слова, она взяла у меня из рук телефон и забрала ноутбук, который я примостил на коленях. А потом сказала:

– Скотт, ты имеешь полное право немного поболеть. За стопроцентную посещаемость американский сенат наград не дает.

С тех пор эта награда стала для нас чем-то вроде дежурной шутки. Когда Элисон забеременела, я повторял ее каждый раз, когда мы шли на прием к гинекологу или делали УЗИ. Сходив к врачу в последний раз, жена преподнесла мне заключенный в рамку сертификат за регулярные походы с ней к врачу.

– Единственный случай, когда это действительно имеет значение, – сказала она.

Это была та Элисон. Она всегда держала ситуацию под контролем, знала, что фундаментом всего является семья, и не строила планы побега с бывшим бойфрендом.

И куда та Элисон подевалась теперь? Что навело ее на мысль, что после таких дел ей удастся выйти сухой из воды?

Картина казалась столь нереальной, я так усиленно пытался вложить в нее хоть какой-то смысл, что чуть было не пропустил момент, когда машина Элисон сбавила ход. Мы вновь ехали по самой развитой части округа Глостер.

Жена встала в крайний левый ряд, чтобы свернуть к комплексу белых, приземистых зданий больницы Уолтера Рида. Сзади него тоже виднелось несколько строений, в которых разместились административные и вспомогательные службы.

Вместо того чтобы сразу въехать в ворота больницы, жена свернула направо. Судя по указателям, в той стороне располагались парковка для сотрудников, приемный покой и еще какие-то отделения, названия которых мелькали настолько быстро, что я даже не успевал их прочесть.

Проехав несколько сот футов, Элисон свернула налево. Дорога спускалась вниз, но потом, миновав небольшой пруд, вновь поднималась вверх. Слева высилось здание с вывеской «Амбулаторное отделение».

Может, они прячут здесь Эмму под видом пациентки? Уму непостижимо! Я так решительно настроился поймать жену с поличным, так плотно сосредоточился на альтернативной реальности, которую сам же и придумал, и проявил такую близорукость, что просто отказывался допускать иную возможность.

Но все резко изменилось, когда Элисон объехала «Амбулаторное отделение» и свернула направо к следующему зданию.

Вывеска на нем гласила: «Онкологический центр».

Глава 59

Младший брат так и не пошел за своим айпадом. Каким бы соблазнительным это ни казалось, в случае успешного завершения дела им была обещана награда в сто тысяч долларов. Владычество над миром могло и подождать.

Он стоял внутри квадрата поисков, то делая несколько шагов в ту или иную сторону, на тот случай, если они что-нибудь пропустили, то замирая на месте в надежде на то, что это выманит девочку из норы.

Через два часа он услышал, что по подъездной дорожке едет минивэн. Из него вышел старший брат и вопросительно посмотрел на младшего, но тот только покачал головой.

– Стой здесь, – приказал старший.

В ответ на это младший изобразил непристойный жест.

Старший на мгновение исчез в доме и тут же вышел с ноутбуком и каким-то футляром. Потом вытащил из машины большую коробку и принялся собирать аппарат, то и дело сверяясь с инструкцией. Это было что-то вроде маленького вертолета.

Дрон. Младший улыбнулся. Здорово придумано.

Старший взялся за другую коробку, поменьше. Из множества слов на ней выделялось крупным шрифтом одно: ТЕПЛОВИЗОР.

Вскоре вся эта техника уже парила в нескольких сотнях футов у них над головой. Старший брат некоторое время всматривался в экран ноутбука, затем поставил его на землю и направился в сторону младшего. Пройдя футов двадцать, он остановился у дерева, вырванного из земли и привалившегося к другому под углом примерно в двадцать градусов, внимательно присмотрелся к корню и перевел взгляд на оставшееся после него в земле небольшое углубление. Младший брат проходил мимо него самое меньшее раз тридцать, но ему и в голову не приходило, что туда может пролезть человек.

Старший брат занес ногу, с силой пнул ком земли, нагнулся и пошарил рукой под деревом.

– Есть! – победоносно завопил он.

В награду за его усилия раздался пронзительный крик объятого ужасом существа.

Глава 60

Элисон поставила машину на стоянке во втором от входа ряду. Вышла из машины, не обратив внимания на прокатный «Шевроле», который въехал на стоянку следом за ней, и направилась прямо к зданию.

Припарковавшись через ряд от нее, я увидел, что она исчезла за дверью главного входа, и, мгновение поколебавшись, двинулся за ней. Если некоторое время назад я еще смог бы откинуться на спинку кресла и смотреть, как будут развиваться события, то теперь я был уверен: в нашей семье больше не должно быть никаких секретов.

Войдя в здание, я увидел, что Элисон стоит у стойки регистратуры, повернувшись ко мне спиной, и пишет на планшете с зажимом свое имя.

В точности как другие пациенты, больные раком.

Она отложила планшет в тот самый момент, когда за мной закрылась дверь. И хотя взгляд жены был сосредоточен на чем-то другом, боковым зрением она увидела, что к ней направляется до боли знакомый силуэт. Элисон повернулась ко мне и удивленно распахнула глаза.

– Скотт? – выпалила она.

И тут же сгорбилась, опустив плечи – те самые, которые я так любил.

– Привет, – тихо произнес я.

Нас разделяло каких-то пять футов. И я, и она пытались угадать, что сейчас думает другой, и смотрели друг на друга чуточку иначе, чем раньше. Лицо Элисон выдавало напряженное волнение. Она не принадлежала к тому типу женщин, которые любят прилюдно устраивать сцены.

– Может, присядем? – спросил я.

– Да-да, конечно.

Мы прошли в просторную, залитую солнечным светом комнату ожидания, где я увидел женщину в парике, которая сидела и лениво листала «Нэшнл джеографик». Рядом с ней что-то высматривал в своем телефоне костлявый мужчина. Вид у него был такой, будто он только что выдержал двадцать раундов в поединке с Флойдом Мейвезером[21] и при этом знал, что это еще не конец.

Я таращил на них глаза немного дольше, чем следовало. Где-то внутри каждого из этих людей затаились очаги дефектных клеток, пытающихся вытеснить из них жизнь. А современная медицина намеревалась сделать все возможное, чтобы эти клетки убить, прибегая к средствам, которые будущие поколения наверняка назовут варварскими, – вырезая скальпелем, подвергая радиоактивному облучению, пытаясь вытравить ядом.

Такова реальность онкологических заболеваний. Это не просто диагноз. В некотором смысле, пусть даже немного извращенном, это образ жизни. Человек не борется с раком. Это рак борется с человеком.

Вот с чем столкнулась Элисон. Вдобавок ко всему остальному.

У моей жены рак. Я не мог проанализировать последствия. Если Элисон узнала о болезни некоторое время назад, то для меня это все еще была новость. Я вновь подумал о том, как мог ничего не замечать – что она похудела, что ее без конца рвало, что она так плохо выглядит, – списывая все эти симптомы на стресс, вызванный похищением Эммы.

Да еще эти ее неожиданные отлучки, которые мой параноидальный мозг превратил в поездки к дочери, встречи с похитителями и свидания с бывшим бойфрендом. На самом деле она просто скрывала от меня приемы у врача.

Элисон выбрала два стула в самом углу, как можно дальше от других пациентов, и мы сели, почти соприкоснувшись коленями.

– Ну вот… – сказал я.

– Ну вот, – ответила она.

– Ты давно узнала? – спросил я.

– Я обнаружила опухоль, когда принимала душ на следующий день после возвращения Сэма.

– О господи.

– Вот так вот.

– Где?

Элисон показала на правую грудь.

– Она была твердой на ощупь и какой-то странной формы. Ровно то, на что доктора всегда советуют обращать внимание. Зная, что пренебрегать такими вещами нельзя, я в тот же день поехала к врачу.

Я вспомнил лихорадочное самозабвение, с которым Элисон в то утро пятницы позвонила в школу и на работу, нашла лабораторию в Уильямсбурге, пока я спал. Тогда же она связалась с врачом. Я даже видел его номер в списке звонков, но не придал этому значения.

– Я надеялась, что это киста, забившаяся пора или что-нибудь в этом роде, – продолжала Элисон, – но доктор в то же утро нашел в своем плотном графике для меня место и прямо в кабинете сделал маммографию. Так я узнала, что у меня опухоль.

– Ох, Элисон, – как можно нежнее сказал я, – ну почему ты мне ничего не сказала?

– Я собиралась… в тот же вечер… но… не знаю. По дороге домой мне в голову пришла мысль, что я страшная эгоистка. И мне захотелось, чтобы хотя бы один из нас полностью сосредоточился на Эмме, а не отвлекался на… на что бы то ни было. Надеюсь, ты догадываешься, как отчаянно мне хотелось тебе обо всем рассказать. Безумно хотелось. Хотя бы чтобы поплакать у тебя на плече. Но я чувствовала, что не могу.

– Понятно, – только и мог сказать я.

Это действительно было понятно. Я не только понимал Элисон, но и сам, вероятнее всего, на ее месте поступил бы точно так же.

Она вымученно улыбнулась и сказала:

– Спасибо.

– А сестрам ты обо всем рассказала, да? – спросил я, хотя заранее знал ответ.

Они покрывали ее в тот день, когда она якобы уснула, а потом еще полдюжины раз.

– Да. У меня просто не было другого выхода. Не могла же я привезти Сэма прямо сюда, чтобы он потом забросал меня вопросами. Маму последние события, конечно, подкосили, но вот Карен просто тянула лямку и, как всегда, оказалась на высоте. Помогла мне разобраться со страховкой и решить кучу других вопросов, а еще брала на себя Сэма каждый раз, когда я ездила к врачу.

– Значит, он не…

– Упаси бог. Нашему мальчику и без того досталось, чтобы еще думать о больной матери. Первый раз я пришла на прием к онкологу… дай подумать… в четверг, только не в прошлый, а в позапрошлый. Ее зовут Лори Ликхольм, она мне очень понравилась. Осмотрела меня, взяла на анализ кровь и назначила пункционную биопсию. Ее мне сделали в минувшую среду.

Иными словами, в тот день, когда я кипятился по поводу исчезновения Денни Пальграффа, Элисон в грудь вонзали огромную, толстую иглу.

– И что же? – это был вопрос, который я все время хотел задать, но боялся ответа. – Результаты анализов готовы?

Элисон мрачно кивнула.

– Моя болезнь называется «протоковая карцинома молочной железы». Если хочешь, можешь посмотреть в «Гугле». Доктор Ликхольм сказала, что это самая распространенная форма рака груди.

– Она… поддается лечению?

– Да, конечно. Именно поэтому я сегодня сюда и приехала. Доктор Ликхольм хочет провести компьютерную томографию, чтобы получить более отчетливое представление о том, что происходит. Потом мы с ней обсудим дальнейшие шаги.

– Но доктор хотя бы в общих чертах сказала, к чему тебе надо готовиться? К операции, химиотерапии, лучевой терапии? Может, к чему-то еще? Или она считает, что для столь радикальных методов еще не пришло время?

– Пока не знаю, – сказала Элисон, – доктор Ликхольм сказала, что поскольку мне еще не так много лет и я пребываю в хорошей физической форме, не считая, конечно, болезни, вариантов лечения может быть довольно много. Но на все остальные мои вопросы она отвечала только одно: «Давайте сначала посмотрим, что покажет компьютерная томография».

– Понятно. Но теперь, что бы ни случилось, ты будешь держать меня в курсе, договорились? И чтобы больше никаких секретов, хорошо?

Она похлопала меня по руке и подтвердила:

– Больше никаких секретов.

– Даже в таких мелочах, как сигареты.

Элисон опустила глаза.

– Не знаю, насколько это важно, но я действительно бросила, когда забеременела, – сказала она. – Продержалась еще пару лет, но потом вновь стала время от времени покуривать на работе и… теперь, насколько я понимаю, за это приходится расплачиваться.

Элисон горько вздохнула.

– Прости, – сказал я, – я даже не думал обвинять тебя в том, что…

– Перестань. Я просто рада, что ты теперь рядом. Кстати, откуда ты обо всем узнал? Мама в конце концов проговорилась? Она как-то грозилась.

– Нет, – ответил я.

На ее лице застыло вопросительное выражение.

– Только не злись, – сказал я, стараясь набраться смелости и рассказать, в каких страшных, чудовищных поступках ее подозревал.

– На что? – спросила жена.

– Я следил за тобой от самого дома. Взял напрокат машину, чтобы ты меня не увидела, проехал сначала до экофермы, а потом и сюда.

– Но почему?

Что-либо скрывать теперь не было смысла.

– По правде говоря, я думал, что ты можешь быть причастной к тому, что случилось с Эммой.

– Что? – сказала она так резко, что дама в парике повернулась и посмотрела на нас.

Если бы мы не сидели в больнице, Элисон наверняка заорала бы. Но здесь тут же успокоилась и только злобно зашипела:

– Как это «могу быть причастной»? Что ты хочешь этим сказать? Скотт, неужели ты, пусть на крохотную долю секунды, мог меня в чем-то подобном заподозрить?

– Ну… сначала мисс Пэм сказала, что в день похищения именно ты забрала детей из школы…

– Это была не я, она…

– Да знаю я, знаю. Просто рассказываю тебе, с чего все началось. Затем ты повезла Сэма в зоопарк и, поручив его сестрам, уехала – на этот день, я так понимаю, тебе назначили маммографию. Решила, что Сэм, слишком увлекшись акулами, не заметит, что ты куда-то исчезла. Но он заметил. А когда я тебя об этом спросил, ты скрыла от меня правду. И потом еще несколько раз мне лгала.

Она вновь опустила голову, кивнула и сказала:

– В итоге ты стал меня подозревать.

– Ну да… Послушай, я совсем не горжусь тем, что сделал. И пошел на это только потому, что был немного не в себе, понимаешь? Потом вошел в твой аккаунт на «Фейсбуке». Знаю, этого не надо было делать, потому что таким образом я вторгся в твое личное пространство, но мне казалось, что я… имею на это право, что ли. Просто потому, что ты мне лгала. И вдруг увидел сообщение Пола Дрессера, в котором он говорил, что хочет поделиться с тобой какими-то новостями, и просил перезвонить.

Элисон вызывающе вскинула голову.

– Он просто хотел сказать мне о смерти нашей любимой учительницы английского… Погоди-ка, а какое отношение ко всему этому может иметь Пол?

– Он работает в «Апотеген».

– Да? В самом деле?

– И тогда я подумал, что он, узнав о том, что дело буду слушать я, уговорил тебя устроить это похищение.

– И что потом? Ты решил, что мы с ним вместе сбежим?

Элисон искренне расхохоталась. Мне казалось, что в последний раз я слышал, чтобы она так смеялась, лет сто назад.

– Господи, милый, – сказала она, – Пол – он просто Питер Пен. Мальчишка, который никогда не повзрослеет. Вся его жизнь – сплошное потакание собственным прихотям. Он без конца ездит в эти свои сказочные путешествия, но… одним словом, я всегда лишь дурачилась, когда говорила, что когда-нибудь уеду с ним.

– Но это не отменяет того факта, что он работает в «АпотеГен».

– Ну да, работает, он торговый представитель. Обхаживает акушеров-гинекологов. Его главная задача – убеждать врачей женского пола назначать своим пациенткам продукты «АпотеГен». И в этом, я полагаю, ему равных нет. Но… Ах, Скотт. Как же мне жаль, что все так получилось.

Элисон поднесла руку ко рту и засмеялась, будто ей было за меня неловко.

– Ну да. Потом был вторник, когда ты поехала на прием к доктору Ликхольм. Я позвонил твоей матери домой, но трубку взяла Карен. Она сказала мне, что ты прилегла поспать. То же самое повторила и ты, когда вернулась домой. Но когда я потом спросил об этом Сэма, он сообщил, что ты куда-то уезжала.

– Смотри-ка. А он не такой рассеянный, как кажется, – сказала она.

– Да. Сегодня утром, когда ты сказала, что собираешься отвезти его на ту ферму, я подумал, что для тебя это просто очередной повод улизнуть и заняться своими делами, и поехал за тобой.

– А в итоге нашел меня здесь, – сказала она с улыбкой – деланой, но мужественной.

– И нашел тебя здесь, – повторил я, – прости, что…

Элисон покачала головой.

– Не надо мне было от тебя все скрывать. А надеяться, что у меня это получится, и подавно. По правде говоря, я постоянно жила надеждой, что тебе все станет известно. И теперь рада, что это наконец произошло.

– Я тоже, – сказал я.

Я почувствовал прикосновение ее рук, таких теплых, гибких и живых. Мне хотелось оставить все как есть, остановить мгновение, когда болезнь еще не зашла слишком далеко, когда все было плохо, но не до такой степени, как могло быть. Эти бунтующие клетки засели в ее теле и вероломно плодились. Одна из них вполне могла вырваться на волю и колонизировать другую часть тела. И что мы тогда будем делать?

В голове роилось слишком много вопросов. Но мне не хотелось быть одним из тех, кто зацикливается на медицинской стороне вопроса – врачах, страховках, вариантах лечения – и забывает о главном. А главное заключалось в том, что моя жена боролась за свою жизнь.

И могла в этой борьбе не победить.

– Но Эли… ты же ведь… – в волнении промямлил я, отчаянно желая, чтобы она меня успокоила, хотя и понимал, что ей сейчас не до меня. – С тобой все будет в порядке, правда?

– Не знаю, – честно призналась она.

Я мысленно задержался на ее словах, но совсем ненадолго. Задумываться о возможных вариантах развития событий – в довершение остальных забот – для меня было слишком.

– Знаешь, меня не покидает ощущение, что я уже столько пропустил, – сказал я, – что мне сделать, чтобы тебе помочь?

– Позаботься лучше об Эмме. Обо мне будешь беспокоиться после пятницы.

– Нет, – ответил я, – отныне я больше не смогу о тебе не беспокоиться. Слишком поздно. Я лишь… Послушай, обещаю тебе, что я и дальше буду предпринимать все мыслимые и немыслимые шаги для освобождения Эммы. Но почему мне одновременно не сделать что-то и для тебя, чтобы тебе стало легче?

– Ох, Скотт… – с глубоким вздохом сказала она.

– Что?

– Мы прожили с тобой вместе столько лет, а ты так ничего и не понял.

Теперь вопросительное выражение возникло уже на моем лице.

– Помнишь тот день, когда мы с тобой познакомились?

– Конечно.

– Нет-нет, я не имею в виду ту красивую сказку, которую ты потом всем рассказывал: мол, увидел меня у студенческого центра с нимбом вокруг головы и распевающими рядом ангелами. Я говорю о том, что было вечером. Ты спросил, что я собираюсь делать вечером, я ответила, что иду на вечеринку.

– На что я сказал, что приглашен на ту же самую вечеринку. Но я соврал.

– Я знаю. Я и тогда знала. Но все равно пришла, а ты и правда там был. Потом подруга рассказала мне, что ты торчал там уже часа полтора.

Я улыбнулся, вспоминая тот вечер.

– Ты сдержал слово, – продолжала жена. – А потом еще и еще. Ни одно твое обещание не осталось невыполненным. На тебя можно было положиться. Парни, с которыми я встречалась раньше, были совсем не такие. И Пол Дрессер, и другие. Возможно, это звучит не очень романтично – влюбиться в тебя только потому, что ты показался мне надежным, – но в моей жизни из-за отца никогда не было ничего постоянного. Я неизменно жила с ощущением, что стоит хоть немного привязаться к какому-нибудь месту или человеку, как Уэйда Пауэлла тут же переведут и нам придется уехать. Мне не на что было опереться. Когда появился ты, я почувствовала себя как за каменной стеной. Ты спрашиваешь, что можешь для меня сделать? Просто оставайся собой и продолжай быть мне опорой. Ты рядом, и мне, как всегда, этого вполне достаточно.

Элисон вновь сжала мою ладонь. Вот так, взявшись за руки, мы с ней сидели, пока не подошла медсестра. У них было все готово для томографии.

– Я пошла, – сказала Элисон, выпустила мою руку и встала. – Ну что, до вечера?

– Нет-нет. Мне лучше побыть здесь. Я и так многое упустил. Из-за тебя мне теперь не достанется награда за стопроцентную посещаемость.

Она склонилась ко мне, поцеловала и сказала:

– Я скоро.

– Я буду ждать, – заверил ее я, – прямо здесь.

Глава 61

На следующий день я проснулся с чувством, которое можно было назвать эмоциональным похмельем. Моя хрупкая система восприятия под высоким напряжением окружающего мира подверглась слишком большим перегрузкам. Даже краски за окном поблекли наутро после того, как я узнал, что моя жена больна.

Я должен был бы испытывать некоторое облегчение от того, что Элисон ничего не замышляла за моей спиной, что Пол Дрессер не собирался у меня ее отнять, что каким бы скверным ни было создавшееся положение, мы все равно были вместе. Но подобные утешительные мысли свела на нет острая боль, вскоре пришедшая им на смену.

Самым серьезным кризисом, угрожавшим здоровью кого-нибудь из членов нашей семья, до сих пор было мое ранение. Да, было много шума, крови и переживаний, но в конечном счете речь шла всего лишь о физике. О простом законе ньютоновской физики, который в данном случае сводился к тому, что пуля, обладавшая некоторым импульсом, ударила меня в грудь, передала свою кинетическую энергию плоти, нанесла значительный ущерб скелетно-мышечному аппарату и вылетела с другой стороны. Не успел я осознать, что ранен, как весь вред организму уже был нанесен. Выздоровление, аналогичным образом, тоже носило чисто механический характер. Тайны из моего состояния никто не делал, и как бы больно мне ни было, мысль о том, что худшее уже позади, приносила некоторое утешение.

Здесь же все было гораздо страшнее. Рак похож на пулю, которая убивает вас долгие месяцы и годы. И момент, когда пуля попадает в человека, это только начало. И никто понятия не имеет, насколько серьезной окажется рана.

Более того, для ответов на самые животрепещущие вопросы используется непостижимая терминология квантовой физики. Давать какие-либо гарантии не представляется возможным. В отношении конечного результата можно лишь строить прогнозы, варьирующиеся в самых широких пределах, от весьма терпимого до совершенно немыслимого. Хотел бы я увидеть человека, которому приносит утешение изучение статистики онкологических больных в пяти- или десятилетней перспективе.

Если в то утро мне что-то и помешало окончательно расклеиться, так это строгий наказ Элисон, напомнившей о моем обещании делать все возможное для освобождения Эммы.

До слушаний по «приговору Маркмена» оставалось два дня. Моя команда с головой ушла в подготовку к ним, поэтому, приехав в тот день в обычное время, я обнаружил, что все уже на местах.

Я начал просматривать ходатайства, чтобы присоединиться к процессу. Ближе к полудню позвонила миссис Смит. Я подумал, что у стороны ответчика снова вопрос по поводу фотографий, или видео, или еще какая-нибудь незначительная проблема.

Но вместо этого она сказала:

– Мистер Сэмпсон, у меня на проводе конгрессмен Нил Кизи. Будете с ним говорить?

Нил Кизи. Я почувствовал, что от звука этого имени у меня подскочило давление. После пресс-конференции Майкла Джейкобса прошло две недели, и я – отчаявшийся человек становится наивным – уже было решил, что дело спустили на тормозах.

– Разумеется, – ответил я, – соедините меня с ним.

Проработав много лет в команде Блейка, я ни разу не имел дела с Кизи, но о репутации его был осведомлен хорошо. Компетентный, решительный, дотошный в деталях технократ, он цитировал наизусть доклады Комитета Конгресса по бюджету и считался чуть ли не самым педантичным из 435 американских законодателей. В одной из статей в «Вашингтон пост» его, помнится, называли занудой, которому глубоко наплевать на общественное мнение – он коллекционировал игрушечные модели поездов и был столь ярым фанатом сериала «Стар Трек», что выучил клингонский. Но те, кто не считался с его мнением, считая неудачником или посредственностью, могли за это здорово поплатиться.

Я затаил дыхание в ожидании, пока нас соединят, и медленно выпустил из легких воздух. В следующее мгновение я услышал резкий голос Кизи:

– Доброе утро, судья Сэмпсон.

– Доброе утро, конгрессмен Кизи. Чем могу быть вам полезен?

– Я знаю, мы с вами люди занятые, поэтому давайте сразу к делу: ко мне по-прежнему поступают запросы касательно вашего приговора по делу «Соединенные Штаты против Скаврона», и мне хотелось бы разобраться с ними до пятницы. Насколько мне известно, на этот день у вас намечено важное судебное заседание.

– Совершенно верно, – сказал я.

– Учитывая строго ограниченные временные рамки, мне показалось более уместным связаться непосредственно с вами. Уверен, что вы меня поймете.

– Разумеется, – ответил я как можно небрежнее, хотя у меня на лбу выступила испарина.

– Отлично. Как вам известно, мой коллега, конгрессмен Джейкобс, во всеуслышание подверг сомнению ваше решение по делу мистера Скаврона. Я признаю, что в значительной степени его энтузиазм был обусловлен не столько юридической стороной вопроса, сколько вниманием со стороны телеканала «Фокс ньюс», которого он так усиленно добивался, поэтому перед тем, как выносить данный вопрос на рассмотрение Юридического комитета, я позвонил мистеру Байерсу, главному судье округа, чтобы понять, почему он решил не давать этому делу ход. И он поведал мне о некоем молодом человеке по имени Кит Блум.

Поскольку он ожидал от меня какой-то реакции, я сказал:

– Да.

– В глазах судьи Байерса эта история, очевидно, выглядит убедительной, но мне захотелось прояснить некоторые подробности, которых он, вполне естественно, сообщить мне не смог. Поэтому я попросил одного из моих помощников разузнать о деле Блума побольше. И знаете, что он обнаружил?

– Нет, – ответил я, чувствуя, что попал в ловушку и она вот-вот захлопнется.

– Ровным счетом ничего. Судебная система округа Колумбия никогда не сталкивалась с Китом Блумом. В тот период, когда вы работали в команде сенатора Франклина, человек с таким именем не упоминался ни в заявлениях, ни в приговорах – вообще нигде. Зная, что дело официально не было закрыто, поскольку вы сказали судье Байерсу, что мистер Блум уже не считался несовершеннолетним, мой помощник предпринял еще одну попытку и обратился в Федеральную прокуратуру по округу Колумбия. Но и там сведений о Ките Блуме не оказалось.

– Вот как? – сказал я, как будто удивленный его словами.

Все это время моя рука лежала на столе. Когда я ее убрал, на поверхности остался влажный отпечаток в виде моей ладони.

– В итоге я решил позвонить вам. У вас есть номер телефона или адрес электронной почты мистера Блума?

– Э-э-э… нет. Мы… мы с ним больше не общаемся. Кажется, я говорил об этом судье Байерсу.

– Я понимаю. Но вы наверняка можете сообщить о нем дополнительные сведения. К примеру, в какое время он поступил в колледж? Или, может быть, название школы, в которой он работает тренером? Имена кого-то из родственников, которые знают, где его можно найти? Уверяю вас, что эти сведения не станут достоянием широкой публики. Я не ищу повода привлечь к себе внимание телевизионщиков. Мне лишь хочется убедиться, что мистер Блум существует на самом деле, и проверить факты его биографии, о которых шла речь в вашем разговоре с судьей Байерсом.

Я сидел, сжимая телефонную трубку, и лихорадочно пытался придумать что-нибудь, что не принесло бы мне еще больших неприятностей. Но не мог. Любую ложь, которая сейчас придет мне в голову, можно будет без труда опровергнуть. Кизи с его хваткой всерьез занялся этим делом. К тому же в голове царила пустота, не позволявшая придумать что-нибудь стоящее.

– Вы молчите, поскольку Кита Блума не существует, не так ли? – спросил Кизи.

Я ничего не ответил. Если сказать ему правду, меня наверняка отстранят от дела Пальграффа и уже сегодня отдадут его другому судье. Таким образом, передо мной стоял выбор между дочерью и работой, хотя в действительности назвать это выбором было нельзя.

Повисла пауза, которую я не мог заполнить. В сложившейся ситуации слова лишь усугубят мое положение.

– Судья Сэмпсон, насколько я понимаю, у меня есть два варианта, – в конце концов сказал он, – либо вы пишете заявление об отставке и спокойно уходите, либо я инициирую в отношении вас процедуру принудительного отстранения от должности.

– Я… Могу я пару дней подумать? Дайте мне время до понедельника.

– Сожалею, судья, но в подобных обстоятельствах я не могу позволить вам заниматься делом «АпотеГен». Я не могу рисковать доверием общества к федеральной судебной системе. Если решите подать в отставку, что я вам настоятельно рекомендую, сделать это надо будет до слушаний по делу «АпотеГен».

– Я не могу на это пойти.

– Ну что же, в таком случае ставлю вас в известность, что я сейчас же свяжусь с судьей Байерсом и передам ему содержимое нашего с вами разговора. Я попрошу его в срочном порядке созвать Судейский совет округа. Решение по этому вопросу принимать, конечно, будет он, но лично я посоветую ему сделать все возможное, чтобы вы немедленно были лишены права проводить судебные разбирательства.

– Пожалуйста, не делайте этого, – попросил я тихой, жалобной скороговоркой.

– Прошу прощения?

– Не делайте этого. Пожалуйста. Не дайте судье Байерсу отстранить меня от должности.

– Я вас не понимаю.

– У меня нет возможности вам все объяснить, конгрессмен, но мне нужно продолжать вести дела. Для меня это… чрезвычайной важно.

Мой голос дрогнул. Я уверен, что в ушах Кизи он прозвучал точно так же, как и в моих: жалко.

Но жалости я, очевидно, не заслуживал.

– Извините, судья Сэмпсон, – наконец ответил он, – но вы не оставляете мне выбора.

Я положил трубку. Говорить было уже не о чем. С этого момента все, что бы я ни сказал, будет неизбежно оборачиваться против меня.

Чтобы представить дальнейшее развитие событий, особенной силы воображения не требовалось. Нил Кизи сообщит Джебу Байерсу, что я ему солгал и, если говорить прямо, выставил его дураком. И главный судья, по вполне понятным причинам придя в бешенство, будет действовать быстро.

Судейский совет Четвертого округа на паритетных началах состоял из судей окружных и апелляционных судов. Чтобы устроить с ними селекторное совещание, понадобится как минимум пару часов. Но Байерс вполне сможет сделать это не позднее вечера четверга.

Одно было ясно: стены клетки сдавливали меня со всех сторон. Если ничего не предпринимать, меня отстранят от дела «АпотеГен», что приведет к катастрофе. Однако скажи я Байерсу или Кизи правду, судьба Эммы оказалась бы в руках агентов ФБР, которые понятия не имеют, с чего начинать поиски, – и будет чудом, если им удастся найти ее до того, как похитителям станет известно о моей отставке.

Ситуация выглядела безнадежной. Выхода не было.

Мне хотелось бежать: забыть, что я судья, вынужденный слушать громкие дела; муж, у которого заболела раком жена; и отец, который не знает, где его дочь.

Я так и сделал бы. Если бы чувствовал, что у меня есть выбор. Но правда была в том, что, несмотря на слова Кизи, выбора мне никто не предоставил. Как только ты стал родителем, права бежать у тебя больше нет.

Поэтому я продолжал сидеть, неподвижно глядя, как секундная стрелка часов на противоположной стене кабинета наворачивает круги по циферблату. До тех пор, пока не пришел в себя и не вспомнил, что каждое мгновение все больше приближает мою семью к трагедии. С этим надо было что-то делать.

Я еще не составил никакого плана и даже не знал, что скажу, но мои пальцы уже начали набирать номер единственного человека, который располагал достаточной властью, финансовым ресурсом и связями, чтобы вытащить меня из беды.

Блейк Франклин, вполне возможно, мне не ответит – в прошлый раз я обвинил его в том, что он продался Барнаби Робертсу, – однако других вариантов у меня не было.

Но после четвертого гудка, когда я уже было решил, что мой звонок будет перенаправлен на голосовую почту, раздался голос Блейка.

– Алло, – сказал он, кажется немного запыхавшись.

– Здравствуй, Блейк. Это Скотт.

– Я понял. Не клади трубку.

Я не положил. Хотя он прижал трубку к груди, через микрофон до моего слуха доносились какие-то странные звуки – кто-то пронзительно скулил, может быть, человек, а может, животное.

Потом звуки – кто бы их ни издавал – стихли.

– Извини, – сказал Блейк, – я сейчас в этом гребаном приюте для животных. Руководитель моей кампании думает, что здесь можно снять хорошие кадры. Я сказал ему, что, если подхвачу блох, будет искать себе новую работу. Ладно, что там у тебя? Звонишь спросить, не целуюсь ли я с Барнаби Робертсом на заднем сиденье? Могу тебя заверить – он не в моем вкусе.

– Нет. Да, кстати, я хочу извиниться, что…

– Не бери в голову. Ты наговорил лишнего, у тебя стресс из-за крупного дела и этого болвана Джейкобса. У меня тоже стресс, избирательная кампания. Ты высказал несколько справедливых предположений, а я, вместо того чтобы выдохнуть и разрядить обстановку, только набычился. И раз теперь адвокат истца от тебя отстал, то это просто много шума из ничего. Забудем об этом.

Классический компромисс Блейка Франклина: если ты забудешь, то и я забуду. Обдуманная уступка, которых в столице нашей родины наблюдается все меньше и меньше. Я был просто счастлив ее принять.

– С удовольствием, – сказал я, – и спасибо за…

– Перестань. Нам надо бы как-нибудь встретиться да поболтать. Но сейчас… Тут некоторые щеночки просто сгорают от желания сфотографироваться с сенатором Соединенных Штатов Америки.

– Если честно, то я совсем по другому вопросу. Это действительно очень и очень серьезно.

– Да? Что стряслось?

Я как можно лаконичнее передал ему содержание разговора с Нилом Кизи, не забыв под конец подчеркнуть неотложный характер ситуации.

– Черт бы тебя побрал, сынок, – произнес он, когда я закончил, – сначала ты разворошил пчелиный улей, а потом еще дал пинка медведю, который пришел поесть меда.

– Да, это примерно так и выглядит.

– Но скажи мне одну вещь. Если твой футболист здесь ни при чем, то какого хрена ты выпустил на волю этого Скаврона?

Я сдержанно вздохнул.

– Блейк, это может показаться странным, но я не могу тебе сказать.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу. Но ты должен знать: ситуация чрезвычайная и очень опасная.

– Насколько опасная?

– Вопрос жизни и смерти.

На том конце провода было слышно лишь его дыхание.

– И когда я говорю «вопрос жизни и смерти», это не преувеличение. Дело касается моей семьи. Больше я действительно не имею права говорить. Просто поверь мне на слово.

Хотя мы говорили по телефону, я явственно представлял себе, как выглядел Блейк, обдумывая мои слова. Скорее всего, он сейчас провел рукой по своим седым волосам – обычно он так делал, обдумывая что-нибудь, – и смотрел вдаль.

– Ну хорошо, – наконец сказал он. – И чего конкретно ты от меня хочешь?

– Поговори с Нилом Кизи, – сказал я, – ты ведь его знаешь?

– Немного. Мы познакомились в тот день, когда тебя утверждали на должность судьи, – какая ирония, правда?

– Насколько я понимаю, он инициатор разбирательства. Тебе нужно лишь немного его задержать. Чтобы у меня была хотя бы неделя. Потом я тебе все объясню. И ему тоже. И тогда, думаю… Нет, мне больше нельзя ничего говорить. Одним словом, тогда всем все станет ясно.

– Я посмотрю, что можно сделать, – сказал он и загадочно добавил: – я твой должник, и это должно сравнять счет.

Глава 62

Я знал, что теперь должен предоставить Блейку разобраться с этим делом и продемонстрировать чудеса своей подковерной магии, но остаток среды и весь четверг меня захлестывал адреналин каждый раз, когда раздавался звонок телефона.

Учитывая, что телефон звонил постоянно, я провел два дня в непрерывной тревоге. Окружающий мир – презрев мою личную драму – несся на всех парах к судебному заседанию, на котором будет вынесен «приговор Маркмена». В номере за четверг «Уолл стрит джорнал» заранее назвала его «слушанием десятилетия для фармацевтической промышленности и слушанием века для “АпотеГен”». В статье также шла речь о «затруднениях, бросающих тень на процесс»: судья, назначенный на это дело, «недавно вынес противоречивый приговор».

Стив Полайти разместил на своем ресурсе страх-и-риск. com новый пост, вновь ссылаясь на свой хваленый «источник», который снова намекал на мою готовность вынести решение в пользу истца. Это означало, что источник хоть и располагал обо мне достаточными сведениями, чтобы дать Полайти мой номер телефона, но по большей части черпал информацию в мире своих фантазий.

Обновление сообщало, что акции «АпотеГен» потеряли в цене еще два доллара семьдесят четыре цента, по сравнению с годовым максимумом подешевев на тридцать долларов и упав до уровня кризиса 2008 года.

Тем временем не только моя команда, но, казалось, весь персонал готовил здание Федерального суда имени Уолтера Э. Хофмана к натиску зрителей. Секретари оборудовали еще один зал, где многочисленные зрители смогут наблюдать за происходящим по внутреннему телевидению. Сотрудники охраны потратили полчаса, чтобы еще раз согласовать с нами правила проверки посетителей.

Пошли разговоры о том, что заседание лучше провести в более просторном помещении на первом этаже, но я категорически отказался. Независимо от того, что будет происходить на заседании, я хотел, чтобы это происходило в знакомой мне обстановке. Кроме этого, мне пришлось настоять, чтобы на рассмотрение вопроса отвели только день. Сделать все как можно быстрее было важно как никогда.

Хеманс, похоже, не возражал. А вот команда ответчика не скрывала своего недовольства. Кроме Клэренса Уорта еще тринадцать юристов – из «Лесли, Дженнингс и Роули» и трех других юридических фирм – считали своим долгом оправдать выплаченные им гонорары. Чтобы продемонстрировать свое искусство передо мной и, что важнее, перед их клиентом, им требовалось гораздо больше времени. Мне пришлось долго торговаться, и я чувствовал, что их терпение на исходе.

Человек, обычно занимающийся этими вопросами, Джереми, не пошевелил пальцем. Он попросту закрылся у себя в кабинете, создавая немалые неудобства остальным членам моей команды, которые либо не понимали, что происходит, либо были слишком тактичны, чтобы лезть не в свое дело, и просто скидывали все это на меня.

В такой обстановке прошли два напряженных, лихорадочных дня. Неизменный источник энергии, чтобы с этим справиться, у меня был один: я понимал, что если моими стараниями вся эта махина будет по-прежнему двигаться вперед – и Блейк не допустит, чтобы мне помешали – это еще немного приблизит меня к Эмме.

Я могу точно сказать, в какой момент меня окончательно покинули силы. В четверг вечером. Я читал Сэму сказку на ночь, только для вида, чтобы он поскорее заснул, а в итоге начал клевать носом сам.

А примерно два часа спустя в страхе проснулся от сотрясшего дом раската грома. На полуостров Миддл обрушилась во всей своей грохочущей тревожности буря, из тех, что случаются ранней осенью.

Я обнаружил, что лежу в кровати Сэма. В комнате по-прежнему горел свет, а в уголке рта у меня скопилась слюна.

Сэм спал, отодвинувшись к стене и, кажется, не увидев ничего особенного в том, что отец отрубился в его кровати. Я осторожно встал и посмотрел на него.

Не зря говорят, что смотреть на спящего ребенка для родителей величайшее счастье. Я задержался, наслаждаясь его безмятежностью и пытаясь позаимствовать хоть немного для себя.

Сэм был в своей любимой пижаме с изображением Капитана Америки. Мы купили ее, когда ему было два с половиной года, и теперь она была ему настолько мала, что чуть не лопалась по швам. Сын лежал, раскинув в стороны руки и открыв рот. В его лице до сих пор проглядывало что-то младенческое. Да, теперь он повзрослел, а черты его с каждым всплеском роста становились все резче и рельефнее. Я почти мог представить, каким он станет мужчиной, но в его теле, в его лице мне по-прежнему виделся младенец.

Интересно, он это перерастет? Или любой родитель, сколько бы лет ни было его ребенку, может разглядеть в нем черты того крошечного новорожденного, которым он когда-то был?

Я вспомнил, как мы с Элисон, когда только привезли близнецов домой, без конца бегали в детскую, чтобы посмотреть на них спящих. По большей части это была паранойя новоиспеченных родителей: мы хотели убедиться, что они еще дышат. Но все-таки в немалой степени это был восторг, вызванный тем непостижимым чудом, которое мы с ней сотворили.

Я не переставал удивляться тому, каким оно стало, это маленькое существо, чье сердечко, бившееся в унисон с сердцем сестры, я впервые услышал, когда им было по восемь недель. Теперь оно было способно производить весьма сложные операции – надеть на себя слишком маленькую пижаму, например, – и это было поразительно.

Глядя на Сэма, я, конечно, думал об Эмме. Где она прямо сейчас? Может, тоже спит и во сне пускает слюни? Раскинула руки, закинула их за голову? Я ощутил такую тоску от того, что ее нет рядом, что внутри у меня все сжалось. Мне хотелось увидеть и ее детское личико; вспомнить, каким она была младенцем; восхититься девочкой, которой она стала, и представить, какая из нее вырастет женщина, – я молился, чтобы у нее все-таки был шанс вырасти.

Где-то рядом полыхнула молния, и сразу за ней прогрохотал раскат грома. Вернувшись к реальности, я подошел к стене и выключил свет, чтобы Сэм, если его вдруг разбудит гроза, не увидел перед собой странную картину в виде плачущего над его кроватью отца. Затем вновь подошел к нему, натянул одеяло и тихо поцеловал в лоб. Когда я вышел из комнаты, он даже не пошевелился.

В доме было темно. Я решил, что Элисон спит. Теперь, когда ей больше не нужно было прикидываться здоровой, она, нуждаясь в отдыхе, ложилась рано.

За окном ревела буря. На боковую стену дома обрушивались потоки дождя. Деревья плясали в непредсказуемом ритме ветра. Где-то неподалеку шторму подвывала лесная стая одичавших собак, как будто им могло это помочь.

Я тихонько вошел в нашу спальню и увидел на широком подоконнике силуэт, наблюдавший представление, которое устроили за окном молнии.

– Привет, – сказала Элисон.

– Привет.

– Как Сэм?

– Нормально.

– Он что, попросил тебя лечь с ним?

– Нет, я просто отрубился, когда читал ему на ночь сказку.

Раздался смешок.

– Не против, если я посижу с тобой?

Она подвинулась вперед, освободив немного места, чтобы я устроился за ее спиной. Потом села у меня между ног, и я обхватил ее руками.

– С учетом всего, что ему довелось пережить, Сэм держится молодцом, – сказала она, – если не считать приступов его… не знаю, как это назвать… меланхолии, что ли… я вижу, что тогда он думает об Эмме, скучает по ней. Но в остальном он у нас просто боец.

– Как думаешь, это природная стрессоустойчивость или дети просто не понимают, что происходит?

– Скорее всего, и то и другое, – ответила она.

Элисон собралась что-то добавить, но в этот момент очередной сполох молнии прорезал мрак, на короткое мгновение осветив наш двор, пляж и реку за ним.

Когда затих раскат грома, Элисон спросила:

– Ну что, готов к завтрашнему дню?

– Насколько это возможно, – ответил я.

– Я не про суд. Я имею в виду…

– …как все пройдет с Эммой, знаю, – закончил я за нее.

Элисон уже не в первый раз заводила разговор о том, каким образом нам вернут заложницу. Мы с ней давно пришли к выводу, что в случае с Сэмом все прошло относительно просто. Они отдали нам сына, потому что у них оставалась наша дочь и они по-прежнему могли требовать от меня чего угодно.

Теперь все было иначе. Совсем иначе. Огласив вердикт, я им больше буду не нужен. Эмма тоже. Она станет балластом, свидетелем, который может дать показания, если их когда-нибудь поймают. Это означало, что мне нельзя будет выносить приговор до тех пор, пока я не увижу дочь живой и здоровой. Этот вопрос мы с женой обсуждали не раз, и я подумал, что она решила опять к нему вернуться.

Но вместо этого Элисон сказала:

– Понимаешь, у нас будет всего одна попытка.

– Понимаю.

Она повернулась ко мне и посмотрела взглядом, для описания которого я не могу найти слов. Такой убийственно серьезной я ее в своей жизни еще не видел.

– Эти люди не отдадут нам ее просто так. Нам придется отнять у них Эмму. Мы должны быть готовы на что угодно, лишь бы ее вернуть.

Я ничего не ответил, а только уставился в окно, где сентябрьская гроза обрушивала свою ярость на поверхность реки Йорк, взбивая ее в белую пену.

– На что угодно, – в последний раз повторила Элисон.

В ту ночь я проспал беспокойным сном всего пару часов. Ближе к четырем меня разбудил мочевой пузырь. А когда я вернулся из туалета, сердце уже стучало так, будто в груди до сих пор бушевала гроза.

Еще пятнадцать минут я пытался убедить себя, что могу снова уснуть, а потом сдался и спустился вниз, чтобы сварить себе кофе.

Пока солнце неумолимо подкрадывалось к горизонту на востоке, я уселся на террасе позади дома. Я думал о разговоре с Элисон, о том, как она смотрела на меня этим жестким взглядом. Я, конечно, и без того знал, что нам нужно было делать. Но было неясно, каким образом это осуществить.

Не знаю, как в других судах, но у нас в Восточном окружном суде в Вирджинии процедура вынесения приговора – по крайней мере, по таким громким делам, как это, – не сильно изменилась со времен Уолтера Э. Хофмана. Судья подписывает печатную копию судебного решения, вручает ее секретарю, а тот передает документ ответственному клерку.

После этого вновь вступает в свои права двадцать первый век: клерк сканирует документ, вносит его в электронную базу данных, отправляет копии представителям сторон по электронной почте, журналисты скачивают PDF и так далее.

Но первый шаг – самый важный – по-прежнему делался по старинке. И чтобы его совершить, я должен был написать свое имя ручкой на бумаге. Это была единственная реальная власть, которой я обладал в рамках федеральной судебной системы. Я должен был оттягивать этот момент до последнего.

Это было самое простое. Дальше начинались сложности. Похитители вряд ли захотят приближаться к охраняемому полицией и битком набитому маршалами зданию суда. Те, кто удерживал у себя Эмму, наверняка будут настаивать на том, чтобы передача состоялась на нейтральной для них территории.

В то же время документ должен быть подписан в суде, то есть на моей территории.

Эта дилемма мучила меня уже не первую неделю. Не помогла ни еще одна порция кофе, ни еще один новый рассвет. В конце концов я сдался, вернулся в дом и стал готовиться к предстоящему дню. Быстро просмотрел электронную почту, только чтобы убедиться, что Джеб Байерс не прислал письмо с сообщением, что я отстранен от дела. Но пока мне ничего не угрожало.

Поцеловав Элисон и Сэма, я сел в «Бьюик», выехал на нашу длинную подъездную дорожку и поехал в суд.

Я не очень-то верю в знаки. Я не слышу пророчеств в песне, которая играет по радио. Я не вижу в радуге ничего, кроме капель воды на солнце. Я не умею читать по кофейной гуще.

Но последним, что я увидел, выезжая на шоссе, была стая кружащих в небе стервятников – наверное, тех самых, что пировали над телом Герберта Трифта.

Глава 63

После побега маленькой девочки младший брат растерял последние остатки своего авторитета, и теперь всем заправлял старший. Последнее задание не стало исключением. Старший проявил настойчивость, сказав, что в первый раз младший плохо справился.

Что ему после этого оставалось делать? Только взять после завтрака в руки лопату и выйти из дома.

На нем были брюки, рубашка с длинным рукавом, перчатки и шляпа. Когда все закончится, они отправятся на какой-нибудь песчаный, залитый солнцем пляж, в местечко с дешевой выпивкой и еще более дешевыми женщинами. Он не собирался всю первую неделю в раю чесаться от ожогов ядовитого плюща.

Воздух был чистый, разразившаяся минувшей ночью гроза как будто перезагрузила картину мира. Он сделал глубокий вдох. Ясную синеву неба высоко над головой расчерчивали лишь тонкие, дымчатые следы самолетов.

Младший брат отыскал приметную сосну на опушке, вошел в лес и затем, не обращая внимания на брызги, летевшие с мокрых кустов, взял курс на восток, прямо на поднимающееся над горизонтом солнце.

Отсчитав ровно сто шагов, он наткнулся на два положенных им же самим крест-накрест полена и двинулся дальше.

А проделав еще сто, увидел второй ориентир – два молодых деревца, которые он накануне вырвал с корнем и уложил в нужном направлении.

Цели своего похода младший брат достиг, когда за спиной осталось ровно триста шагов. Он ошибся всего на несколько футов – совсем неплохо, если учесть, как далеко он углубился в лес.

Схватив обеими руками лопату, он спрыгнул в вырытую вчера яму и взялся за работу. Накануне он трудился до тех пор, пока не добрался до грунтовых вод – в этом болотистом краю они залегали довольно близко от поверхности. Но старший приказал копать дальше.

Младший методично трудился, отбрасывая в сторону одну лопату мокрой земли за другой. Теперь яма была достаточно глубокой, и корни деревьев, изводившие его вчера, уже не мешали.

Он рыл до тех пор, пока вода не дошла до колен. Ну все, хватит. Младший брат выбрался из ямы, бросил последний взгляд на проделанную работу и пошел домой, мечтая принять душ.

Если старший хочет, чтобы могила для девочки была еще глубже, пусть копает сам.

Глава 64

В то утро у служебного входа работали два сотрудника службы безопасности суда – верзила, которого я почти не знал, поскольку его обычно ставили дежурить в одном из судебных залов, и Бен Гарднер.

Сначала я поприветствовал здоровяка, потом кивнул Бену Гарднеру.

– Доброе утро, судья, – ответил он.

Я прошел через вечно безмолвный металлодетектор, забрал кейс с ленты интроскопа и, как обычно, направился к лифту.

Но в этот момент услышал голос Бена:

– Если не возражаете, судья, я провожу вас до кабинета.

– Конечно, – в некотором замешательстве ответил я.

– На четвертом этаже уже собралась целая толпа, и я хочу убедиться, что все в порядке.

Мы подошли к лифту. Как только за нами закрылась дверь, охранник прочистил горло.

– Я понимаю, вам предстоит непростой день, – сказал он, – но думаю, что уже сегодня, буквально через пару часов, я получу ответ по поводу отпечатков пальцев, о которых мы говорили.

– Отлично.

– Мой человек обещал сделать все этим утром. Если он найдет совпадение, то ближе к обеду я смогу назвать вам имя.

– Вы мне очень помогли, правда. Я очень признателен.

– Пустяки, – сказал он.

Лифт остановился на четвертом этаже. Я подумал, что слова Бена о толпе были предлогом, чтобы поговорить со мной наедине.

Но, как оказалось, он не преувеличивал. Еще в лифте до меня донесся гул.

А когда двери открылись, мне показалось, что я оказался на многолюдной вечеринке, гости которой еще не знали о том, что прибыл виновник торжества. Отзвуки сотни говоривших одновременно голосов ударялись о мозаичный пол и рикошетили к потолку.

Это было очень странно. На четвертом этаже обычно тихо как в мавзолее и вдвое скучнее. Теперь же вокруг стояли женщины в шелковых блузках и мужчины в строгих костюмах, прислонившись к стене или сбившись в тесные кучки посреди коридора. Поскольку телефоны и другие гаджеты у них отобрали, им не оставалось ничего другого, кроме как разговаривать друг с другом.

Некоторые были одеты скромнее, а говорили громче всех. Видимо, журналисты.

– Я пойду впереди, – сказал Бен, перекрикивая шум.

Мы двинулись через толпу, Бен прокладывал путь. Большинство собравшихся не обратили на меня никакого внимания. Даже используя в качестве тарана сотрудника службы безопасности, я все равно оставался для них очередным человеком в строгом костюме. Но судя по тому, как несколько человек повернули в мою сторону головы, когда я проходил мимо, по крайней мере некоторые из них меня все же узнали.

Кто они, все эти люди? Среди них, понятное дело, много репортеров. Но вот остальные выглядели как…

Инвестиционные банкиры.

Ну конечно, куда же без них.

Каждый новый поворот в деле «АпотеГен» оказывал соответствующее влияние на биржевой рынок, и сегодня в зал суда явились аналитики и сотрудники хедж-фондов, работа которых заключалась в прогнозировании дальнейшего поведения активов. Если им покажется, что ценные бумаги компании пойдут вверх, их надо срочно покупать, пока этого еще не случилось, если же рухнут вниз, закрывать короткие позиции.

В своих предположениях они руководствовались информацией, которую им удавалось собрать. Так уж получилось, что мой зал судебных заседаний стал лучшим источником сведений о ближайших перспективах «АпотеГен». Стоит мне неодобрительно нахмуриться в ответ на какие-то слова истца, как акции фармацевтического гиганта тут же подрастут на пятьдесят центов. Стоит отклонить возражение защиты, упадут. Не на пятьдесят центов, так на двадцать. Может, на доллар сорок. Либо еще как-нибудь.

Суть заключалась в том, что тем утром, в последнюю пятницу сентября, в зале, где Его Честь судья Скотт Сэмпсон намеревался провести заседание, делались большие деньги. Коридор четвертого этажа будто превратился в преддверие казино, где вот-вот должна была начаться крупная игра на удачу.

Но никто из собравшихся не знал, что крупье – шулер.

Ближе к девяти толпа стала еще гуще. Ни от Джеба Байерса, ни от Судейского совета по-прежнему ничего не было слышно, хотя выбить почву у меня из-под ног могли в любой момент.

За полчаса до начала я попросил распорядителей суда открыть двери не только зала заседаний, но и второго помещения, оборудованного специально для тех, кто не поместится в первом, чтобы присутствующие смогли рассесться по местам.

А через десять минут приступил к традиционному ритуалу, который совершал перед каждым заседанием: причесался и облачился в мантию. Потом проверил телефон на наличие новых инструкций – их не было – и сунул его в карман.

Несмотря на изнеможение, в последнее время ставшее моим неизменным спутником, я ощутил прилив энергии. Может быть, сегодня все это наконец закончится.

Движимый этой мыслью, я вышел из кабинета. Джереми – который обычно встречал меня у двери, чтобы в последний раз бегло оглядеть с головы до ног и сказать несколько напутственных слов, – нигде видно не было.

– Джин Энн сообщила, что все на месте, – сказала миссис Смит.

– Хорошо, – ответил я, – давайте начинать.

Сотрудник службы безопасности суда, как не одну сотню раз до этого, повел меня по коридору.

Потом открыл дверь, и ощущение обыденности происходящего меня тут же покинуло. Зал заседаний, в другое время полупустой, сегодня был битком набит зрителями. Как только я переступил порог, их дыхание обрушилось на меня, как ударная волна.

– Всем встать! – крикнула секретарь суда.

И поняв, что слова ее прозвучали недостаточно громко, повторила их еще раз.

Я тем временем оглядел зал. Сторона защиты аннексировала всю левую половину, где располагались места для присяжных, чтобы всем ее многочисленным представителям было где сесть. Справа от меня стоял Роланд Хеманс с двумя партнерами из «Крэнстон и Хеманс», а рядом – бородатый Денни Пальграфф.

Из-за перегородки, с шести рядов скамеек для зрителей, на меня смотрело море лиц. Среди них был и Энди Уиппл, гений хедж-фондов и работодатель моего свояка, интервью с которым я видел по телевизору. Он сидел в глубине зала сбоку.

В третьем ряду маячила лысая голова Стива Полайти, придававшая ему сходство с Чарли Брауном, а в первом, прикрываясь легионом адвокатов, сидел Барнаби Робертс с седыми волосами, подстриженными как у британского школьника.

Среди зрителей присутствовал и человек, увидеть которого я не ожидал: Блейк Франклин. Его могучая грудь выпирала из пиджака в заднем ряду. Мои глаза, вероятно, на минуту на нем задержались – он улыбнулся мне.

А потом подмигнул. Не знаю, как это следовало интерпретировать: «покажи там всем?» Или: «я сделал то, о чем ты меня просил»? Как бы то ни было, я был ему благодарен. За поддержку и за то, что пришел.

Когда секретарь закончила вступление, попросив Бога защитить наш достопочтенный суд, я сел на место. Остальные последовали моему примеру, заставив деревянные скамьи заскрипеть под их совокупным весом.

Первым делом я огласил для протокола всем известную информацию. Из-за внешних атрибутов – мантии, большого стола и самого высокого во всем зале места – всем кажется, будто судьи настолько выше мелких человеческих проблем, что не могут нервничать.

Еще как могут. Особенно когда на них смотрит такая толпа народа, а в кармане, как бомба замедленного действия, лежит телефон. Мне казалось, что всем было заметно мое волнение. Хотя перед этим я отрепетировал свою речь, она все равно прозвучала скомканно и нерешительно.

Но несмотря на это, мне все же удалось продраться через необходимые в таких случаях формулировки и попросить выступить представителей каждой стороны, выделив им для этого не больше двадцати минут.

Первым слово получил адвокат истца. Зал замер в ожидании – настолько осязаемом, что его, казалось, можно было потрогать рукой.

Слушание века наконец началось.

Глава 65

Роланд Хеманс встал во весь свой рост, нависая над залом. Чтобы удерживать его в поле зрения, присутствовавшим в первом ряду пришлось высоко задрать головы.

С непроницаемым лицом он прошел к трибуне, служившей водоразделом между противоборствующими сторонами, открыл кожаную папку, вытащил из нее несколько листов бумаги и посмотрел на меня.

– Доброе утро, Ваша Честь, – сказал он своим глубоким, бездонным голосом.

– Здравствуйте, мистер Хеманс.

Не отрывая глаз от своих записей, он принялся перечислять ключевые факты по данному делу. Когда-то давно Денни Пальграфф, работая в одиночку в своей домашней лаборатории, занялся изучением никому тогда не известного протеина PCSK9. Полагая, что он может влиять на развитие диабета, и зная, насколько разрушительным для организма бывает это заболевание, он синтезировал ингибитор. А потом сделал то, что в подобных обстоятельствах сделал бы любой здравомыслящий ученый, – оформил патент, чтобы защитить свои законные права на это изобретение. Хеманс указал, когда была подана заявка, и перечислил шаги, в результате которых она была одобрена. Эта часть его речи была скучной и сухой, как будто он скачал ее прямо с сайта Ведомства по патентам и товарным знакам.

Хеманс перешел к собственным аргументам, сведя их к простой мысли: Пальграфф является законным владельцем патента на ингибитор PCSK9; «АпотеГен» пытается вывести его на рынок и тем самым нарушает право Пальграффа распоряжаться своим изобретением.

Я думал, что он вот-вот начнет нагнетать обстановку: напомнит мне, что закон в равной мере защищает и одиноких ниспровергателей истин, и фармацевтических гигантов, сошлется на Томаса Эдисона или Джорджа Вестингауза, попытается так или иначе произвести впечатление на аудиторию. Да, это были лишь предварительные слушания, однако у него были все основания бросить на него все силы.

Вместо этого он лишь поблагодарил меня и сел, потратив меньше половины отведенного ему времени.

Зал пришел в движение. Аргументы Хеманса были очевидны. Но меня, как и всех остальных, поразило, как он их преподнес: начиная процесс всей своей жизни, механически произносил сухие фразы. Может, он просто был настолько уверен в своей позиции, что не счел нужным прибегать к украшательству? Возможно. Порой – особенно если дело слушал уставший от повседневных разбирательств судья, которого нелегко было впечатлить, – сдержанное начало представлялось весьма разумной стратегией.

– Благодарю вас, мистер Хеманс, – сказал я. – Теперь ваша очередь, мистер Уорт.

Ведущий юридический консультант ответчика встал и направился к трибуне, которую только что освободил Хеманс. Он двигался размеренным шагом, заложив за спину руки и никуда не торопясь.

Никаких записей у него не было.

– Ваша Честь, – начал он, – предположим, я заявляю, что обладаю патентом на велосипед, зарегистрированным в Ведомстве по патентам и товарным знакам США, а изобретение в этом документе описывается как машина с четырьмя колесами, двигателем и круглыми ножами для стрижки травы. Действительно ли я владею патентом на велосипед? Нет, Ваша Честь. В этом случае у меня патент на газонокосилку.

Вполне возможно, что это сравнение слишком упрощает рассматриваемое нами дело. Как известно, наука является сферой куда более сложной. Она, к примеру, изучает цепочки аминокислот и пептидные связи, которые мы не можем ни интуитивно понять, ни увидеть невооруженным глазом. Для дилетантов, таких как вы или я, это сущая ерунда. Казалось, бы, что меняет пара лишних атомов углерода в огромной молекуле? Но для ученого, всю свою жизнь изучающего мир на уровне микрокосма, это то же, что спросить: на два колеса больше, на два меньше, какая разница?.

Как я уже сказал, я буду вынужден углубиться в медицинские детали. Надеюсь, Ваша Честь, вы еще помните кое-что из школьного курса химии. Мне, признаться, пришлось немного освежить его в памяти. Сейчас нам изложит подробности один из величайших умов в этой области, но главное, помнить: это дело само по себе предельно просто – в этом зале перед нами сидит человек, заявляющий, что изобрел велосипед, хотя на самом деле у него патент на газонокосилку.

В тот момент я увидел, что Энди Уиппл повернулся к двери и активно жестикулирует, видимо давая инструкции человеку, который через несколько мгновений бросится к телефону и передаст его приказ по цепочке.

– Я понимаю, вы, Ваша Честь, скорее всего, сейчас думаете, что так не бывает. – продолжал Уорт. – Предоставив слово истцу, вы услышите от него, что он очень умен. Отрицать этого я не буду, Денни Пальграфф действительно чрезвычайно одарен. Но даже гениальные люди не застрахованы от ошибок. Денни Пальграфф полагал, что работает с протеином PCSK9. Если вы усадите его за детектор лжи и спросите, действительно ли он изобрел ингибитор PCSK9, он ответит утвердительно и машина подтвердит, что это правда. Но на самом деле он заблуждается. Протеин, о котором идет речь, очень похож на PCSK9, но на деле им все же не является. Сравнивать их – все равно что смотреть на близнецов с немного разными прическами. Да, у них много общего, да, отличить одного от другого почти невозможно. Но это не мешает им быть разными людьми.

Когда Уорт принялся детально описывать, как «АпотеГен» стал законным изобретателем подлинного ингибитора PCSK9, я бросил взгляд на сидевших за столом представителей истца в попытке понять, имеет ли вступительная речь Уорта – который скрупулезно выхолащивал самую суть претензий противоположной стороны – под собой реальную основу.

Денни Пальграфф с непроницаемым лицом глядел прямо перед собой. А вот поза его защитника оказалась куда более красноречивой.

Мастодонт Роланд Хеманс все больше съеживался на своем стуле.

Конечно, это была всего лишь вступительная речь, и я видел множество процессов, когда заявленный в самом начале успех одной из сторон впоследствии ничем не подкреплялся. Нужно было еще доказать, что все сказанное – правда. Ни один судья не вынесет решения, опираясь исключительно на красноречивую вводную речь адвоката.

Однако, когда мы перешли к показаниям свидетелей и Хеманс призвал Пальграффа занять место на трибуне, всем стало ясно, что истец нуждается в срочной реабилитации.

Для начала Хеманс задал своему клиенту несколько вопросов попроще, попросив вкратце пересказать биографию и научные достижения. Пальграфф был только рад поведать как о ранних, так и о нынешних проявлениях своего бесспорного гения. Потом Хеманс перенес фокус на открытие ингибитора PCSK9, и Пальграфф подробно рассказал, как он к нему пришел.

Он, как и ожидалось, время от времени впадал в чрезмерный педантизм, но в остальном говорил убедительно и гладко. Когда он закончил, невидимая стрелка на чаше юридических весов качнулась в обратную сторону и вновь застыла ближе к середине.

Тогда к трибуне, желая задать Пальграффу несколько собственных вопросов, направился Уорт с карандашом и листком бумаги в руках.

– Ваша Честь, я могу обратиться к свидетелю? – спросил он.

– Разумеется.

Небрежной походкой подойдя к Пальграффу, адвокат положил перед ним карандаш и бумагу.

– Мистер Пальграфф, вы не могли бы изобразить нам протеин, на который оформлен ваш патент?

Хеманс вскочил на ноги.

– Протестую, Ваша Честь! Это же просто театральный эффект. Мой клиент ученый, а не художник.

– Ваша Честь, – возразил Уорт, – художественное исполнение здесь ни при чем. Если мистер Пальграфф не в состоянии даже изобразить первоначальную версию протеина, над которым работал, разве может он с уверенностью сказать, что конкретно открыл? В этом заключается сама суть судебного разбирательства, ради которого мы все сюда сегодня явились. С позволения мистера Пальграффа, я захватил с собой копию его патента. И он волен с ней свериться, чтобы нарисовать точнее.

Я согласно кивнул.

– Протест отклонен, мистер Хеманс. Мне прекрасно известно, что мистер Пальграфф пришел сюда не для демонстрации своих художественных способностей. Я понимаю, что эскиз он будет делать от руки, суд готов сделать на это скидку. И я, мистер Уорт, не потерплю, если вы проявите в этом деле чрезмерную разборчивость.

– Конечно, Ваша Честь, – ответил он.

Хеманс сел на место, даже не пытаясь скрыть своего негодования.

– Мистер Пальграфф, вам нужно свериться с патентом или заглянуть в какие-нибудь записи? – спросил я.

– Нет, – фыркнул он.

– Тогда попрошу вас выполнить просьбу мистера Уорта.

Пальграфф бросил на меня еще один раздраженный взгляд, затем склонил над бумагой блестевший от пота лоб и взялся за работу. Уорт кивнул одной из своих помощниц, молодой женщине в строгом костюме, которая начала собирать подставку с внушительных размеров демонстрационной доской.

Прошло несколько минут. Слышался скрип скамеек: зрители меняли позы, скрещивали ноги или снова вытягивали. Мне приходилось бороться с желанием скосить взгляд и посмотреть, что же там рисует Пальграфф.

Закончив, он протянул бумагу Уорту. Но адвокат защиты даже не сдвинулся с места.

– Мистер Пальграфф, вы не могли бы передать ваш рисунок судье, чтобы он на него взглянул?

Истец повернулся в мою сторону и протянул бумагу. Сотрудник службы безопасности подошел к нему, взял рисунок и передал мне.

Я принялся ее изучать, хотя даже не знал, с какой стороны подступиться. С таким же успехом можно было смотреть на игру в «виселицу». Рисунок представлял собой хитроумное переплетение букв, соединенных между собой одинарными или двойными линиями. Насмотревшись, я отдал его обратно охраннику, а тот передал рисунок Пальграффу.

– Замечательно, благодарю вас, – сказал Уорт и снова кивнул своей ассистентке, которая развернула большую диаграмму с подписью PCSK9 и прикрепила ее к демонстрационной доске.

– Ваша Честь, наши ученые сейчас пояснят, что перед вами то, что мы понимаем под протеином PCSK9, – сказал Уорт. – Это подтвердят также независимые эксперты. На прошлой неделе к вам в офис доставили копию этого изображения с пометкой «вещественное доказательство защиты № 58».

– Да, благодарю вас, – ответил я.

– А теперь, мистер Пальграфф, я хотел бы обратить ваше внимание на одну из частей этой диаграммы. В частности, вот на эту группу элементов, – сказал Уорт, со знанием дела направив луч лазерной указки в левый угол плаката.

Ученый фыркнул.

– Мистер Пальграфф, скажите, пожалуйста, вот в этом месте на вашем рисунке есть атом углерода? – спросил Уорт.

Луч лазера уперся в одну из совершенно неприметных на вид букв C. Пальграфф прищурил глаза и вгляделся в плакат. В зале стало так тихо, что я слышал тяжелое дыхание собравшихся.

Пальграфф поерзал в кресле. Скрипнуло кожаное сиденье. В зале не было ни одной пары глаз, которые бы не были на него устремлены. Настал момент истины.

– Мистер Пальграфф, есть ли в этом месте на вашем рисунке атом углерода? – настаивал Уорт.

Кадык на шее Пальграффа резко дернулся вверх и опустился вниз. Ученый облизал губы.

– Нет, – хрипло ответил он.

Как только прозвучало это слово, Уиппл бешено замахал кому-то руками. Несколько зрителей в костюмах, не позаботившихся заранее о гонце, ринулись через головы других зрителей к двустворчатой двери в глубине зала. Это как будто дало толчок остальным, и к выходу устремилось еще несколько человек.

В зале как будто лопались электрические лампочки, и одной из них предстояло разлететься вдребезги прямо у меня над головой. Пальграфф совершил роковую ошибку. Он настолько уверовал в собственный гений и до такой степени презирал других, что работать с ним бок о бок было невыносимо. И поскольку он работал один, никто не мог указать ему на этот элементарный промах.

Он бездумно рвался вперед, как математик, решивший во что бы то ни стало довести до конца мудреное доказательство, но не заметивший в самом начале ошибки в простом уравнении, которая сводила на нет дальнейшие усилия.

Я внезапно понял, почему он так неожиданно исчез на прошлой неделе. Готовясь к даче показаний, он, вероятно, наткнулся на доказательство номер пятьдесят восемь. А когда понял свою ошибку, ударился в бега, вместо того чтобы в открытую ее признать.

Он наверняка просил Хеманса от всего отказаться. Но адвокат убедил клиента этого не делать сразу по двум причинам: во-первых, я пригрозил упрятать его в тюрьму, а во-вторых, оставался шанс, пусть и крошечный, что «АпотеГен» все же бросит им кость в виде пары миллионов долларов, чтобы отвязаться. На моей памяти не раз бывало, что затянувшиеся переговоры о досудебном урегулировании завершались буквально на пороге суда. Вот чем объяснялась унылая вступительная речь Хеманса. В момент выступления он уже знал, что проиграет. Несмотря на это, смысл приходить сегодня на заседание все же был – случаи досудебного урегулирования спора во время обеденного перерыва тоже не такая уж редкость. К тому же во время дачи свидетелями показаний ситуация каким-то образом могла повернуться в пользу истца, заставив Барнаби Робертса потерять самообладание и предложить решить все полюбовно. Но даже эта надежда теперь растаяла как дым.

Зрители, казалось, это тоже понимали. Исход из зала суда напоминал паническое бегство. Поскольку опровергнуть этот аргумент не представлялось возможным, дело можно было считать решенным.

Финансовое сообщество услышало достаточно, чтобы прийти к выводу: Денни Пальграффу надрали задницу.

Глава 66

Когда Уорт закончил перекрестный допрос Пальграффа, превратив зал заседаний в юридическую скотобойню, все было кончено.

Я еще больше запутался – у кого из них моя дочь?. Хемансу с Пальграффом победа не светила, и у них были все основания добиваться ее другими способами. Но они перестали быть подозреваемыми, еще когда подали ходатайство о моем отводе.

У «АпотеГен» и его адвокатов было еще меньше причин похищать детей. Зачем идти на такой рискованный шаг, если выиграешь в любом случае?

В 11.40, когда Пальграфф наконец получил разрешение покинуть трибуну, я объявил перерыв на обед. Всем, кто наблюдал за процессом, это должно было казаться актом милосердия.

Но у меня был свой мотив – Бен Гарднер и анализ отпечатков пальцев.

Я добрался до своего кабинета, снял мантию и направился к двери офиса в тот момент, когда ее открывал Блейк Франклин.

– Привет, тебя-то мне и надо, – сказал он своим тягучим голосом, как всегда жизнерадостно, – есть минутка?

У меня, конечно, не было, но поскольку Блейк, похоже, был единственной причиной, по которой меня до сих пор не выставили из зала суда, я сказал:

– Да, конечно, проходи.

Как только он вошел и закрыл дверь, я сказал:

– Думаю, я должен выразить тебе свою глубочайшую признательность.

– Вот уж не знаю.

– Садись, куда тебе удобно.

– Нет-нет, я ненадолго, у тебя и без меня дел по горло.

Блейк стоял посреди кабинета. Вид у него был непривычно растерянный. В нагрудном кармане его пиджака дребезжал телефон.

– Извини, сейчас я заткну ему глотку, – сказал он, – ребятам внизу я сказал, что не могу его отдать из соображений национальной безопасности.

Он вытащил гаджет, потыкал в него, пока он не умолк, и положил обратно в карман.

– Ну так что? – спросил я. – Что ты сделал, чтобы убедить Кизи? Рассказывай.

– Знаешь, я не уверен, что должен… Словом… Если честно, то я вообще не знаю, стоит ли тебе об этом рассказывать. Но ты же станешь наводить справки, а я не хочу, чтобы ты на меня злился, когда узнаешь.

– В чем дело, Блейк?

– Сначала я пытался прибегнуть к старому испытанному способу. Накопать что-нибудь на Кизи, немного надавить, да чего там, ты и сам знаешь. Если взрослый мужик играет в поезда, логично предположить, что у него в шкафу есть скелет, а то и два. Ну или маленький вьетнамец. Или что-то еще. Но он оказался кристально чист. Поэтому я предложил ему сделку, от которой он просто не смог отказаться.

– Что за сделка?

– Он отзывает всех собак и оставляет тебя в покое, взамен я гарантирую ему, что место в Сенате в ноябре достанется его партии.

– Но как тебе… – начал я, и тут меня осенило, хотя я не мог в это поверить. – Погоди, Блейк, какое место в Сенате? Неужели твое?

– В понедельник я объявлю, что хорошо потрудился на благо граждан Вирджинии и не собираюсь больше переизбираться на новый срок.

При любых других обстоятельствах Блейк мог сказать такое только в шутку. Это было в его духе – как минимум трижды в неделю предсказывать закат своей политической карьеры.

Но на этот раз он не шутил.

– Нет, Блейк, ты не можешь…

– Почему? Очень даже могу. Ты же сказал, что дело касается семьи, что это вопрос жизни и смерти.

– Да, но я не…

– Нет, все кончено, – сказал он. – Я хорошо поработал, сынок. Отпахать три срока в двух разных партиях – это не карьера, это гребаное чудо! На самом деле таких ребят, как я, которые просто делают свое дело и не считают, что если у республиканцев небо голубое, то демократы должны назвать его зеленым, почти не осталось. Мы как динозавры. Пришло время вымирать.

– Нет, Блейк, остановись. Это же безумие. Мне не нужно, чтобы Кизи отстал от меня навсегда. Я просил тебя его попридержать. В понедельник позвони ему и скажи, что передумал. К тому времени я сам буду готов дать бой. Ты не… Я хочу сказать, что… конечно, я тебе очень благодарен, но ты не можешь вот так бросаться за меня на амбразуру. Ты не настолько у меня в долгу.

– Вот тут ты ошибаешься.

Он вытянул палец и слегка ткнул им в то место на моей груди, где благодаря сумасшедшему, которому пришла в голову мысль лоббировать таким образом своего сенатора, навсегда остался шрам.

– Нет-нет, подожди, так ты из-за этого? Блейк, я не закрыл тебя своим телом. Я, как и все остальные, хотел ее избежать. Это просто нелепая, глупая случайность. Ты не можешь из-за этого считать меня своим должником. Но если даже и так, ты устроил мне эту работу. Так что мы давным-давно квиты.

Сенатор покачал головой.

– Я понимаю, сейчас не самый подходящий момент… – сказал он. – Но он разве будет когда-нибудь подходящим? Одним словом, я… Я давно хотел тебе все рассказать. Еще когда это случилось. Но даже сейчас не до конца… не до конца уверен, что поступаю правильно.

Мне было так непривычно видеть, как неизменно красноречивый сенатор Франклин заикается, путается в словах и всем своим видом выражает нерешительность, я был так удивлен, что даже не пытался ничего вставить.

– Та пуля, – наконец сказал он, – была не случайной. Она с самого начала предназначалась тебе.

– Что ты такое говоришь?

– Помнишь, как активно мы продвигали тот оружейный законопроект, пытаясь привлечь всех на свою сторону?

– Конечно.

– Ну так вот, я знал, что наш билль зарубят еще до того, как мы представим его на рассмотрение. Мне недвусмысленно дали понять, что люди, которые ему противостоят, готовы на все, чтобы он не прошел, поэтому он в принципе не может быть одобрен парламентом. Но я… я оказался настолько упрям, что все равно его обнародовал. Решил, что как только мир увидит, какой он логичный, как умело ты все сделал… одним словом, мне показалось, что он получит такую широкую общественную поддержку, что его просто не смогут не принять…

– Блейк, это не возлагает на тебя вину за…

– Мне позвонили, – продолжал он, не обращая внимания на мои слова, – за день до нашей пресс-конференции. С телефона-автомата. Не знаю, откуда тот парень узнал мой номер, но выражался он предельно ясно. Сказал, что на Капитолийском холме каждая собака знает, кто готовил этот законопроект, и если я представлю его на рассмотрение, то он… то он…

Блейк судорожно сглотнул и с шумом выдохнул воздух.

– …он тебя застрелит. Он так и сказал. «Только попробуй устроить пресс-конференцию, и твой юный друг Скотт Сэмпсон получит пулю в сердце». Я подумал, что все это ерунда, и хотел показать, что он меня не испугал. Стоит кому-то заподозрить, что тобой можно помыкать, и… Это было просто высокомерие. Больше ничего. Глупое, банальное высокомерие. Мне казалось, никто не посмеет выступить против великого и ужасного Блейка Франклина или члена его команды. Я мог бы попросить тебя не ходить на ту пресс-конференцию или, по крайней мере, надеть бронежилет. Мог выставить охрану из полицейских. Мог сделать много чего другого. Но так ничего и не сделал. Просто несся на всех парах – полный вперед! – думая исключительно о себе и о своей идиотской репутации. А когда этот чокнутый выполнил свою угрозу, я… мне стало стыдно от того, что я наделал, что допустил. До такой степени, что даже никому об этом не рассказал. Ни тебе. Ни ФБР. Очень уж переживал, что обо мне подумают.

– Блейк, все равно, нельзя обвинять себя в том, чего…

– Послушай, дай мне закончить, черт бы тебя побрал, – сказал он, и на его лице промелькнула улыбка. – Я знаю, ты теперь судья и привык всех перебивать, но я еще какое-то время побуду сенатором, а нам можно устраивать обструкцию, так что помолчи. Я просто хочу сказать, что ты всегда был мне как сын. И тогда, и сейчас. В тот раз я не сделал самого простого, чтобы тебя защитить. Поэтому должен сделать сейчас, пусть это будет и не очень просто. И даже не потому, что считаю себя твоим должником, а потому, что так будет правильно. Все, больше не желаю ничего об этом слышать. А теперь иди сюда.

С этими словами он притянул меня к себе и крепко обнял.

Слова Блейка каким-то образом изменили всю мою жизнь, хотя в тот момент я еще не понимал, как именно. Мне требовалось время, чтобы понять, что я почувствовал, и решить, как это меняло наши с ним отношения.

Пока же его готовность оставить кресло в высшем законодательном органе в стране, со всеми скрытыми в нем ловушками, внушало лишь благоговейный трепет и уважение. К тому же она давала моей дочери шанс на жизнь, которого в противном случае у нее могло бы и не быть. И я лишь надеялся, что в один прекрасный день смогу рассказать ей, что ее крестный отец стал ей ангелом-хранителем.

– Блейк, я даже не знаю, что сказать… – начал я.

– Так и не говори ничего. Я не для того тебе рассказал, чтобы ты изливал на меня свои чувства. Мне просто хотелось расставить точки над «i». Ладно, я тут путаюсь под ногами у судьи, хватит ему слушать блеяние какого-то старика. Я пойду.

С этими словами он хлопнул меня по плечу. Не успел я собраться с мыслями, чтобы еще раз попробовать его отговорить, как он уже повернулся и вышел из кабинета.

Добрую минуту я стоял и пытался представить себе будущее, в котором Блейк Франклин больше не будет моим сенатором.

Потом вернулся обратно в настоящее. Полюбоваться Блейком, уже не законодателем, а простым гражданином, я еще успею. Теперь пришла пора узнать про отпечатки пальцев.

Коридор почти опустел, и только у лифта стояла кучка людей, которым нужно было вниз. Не желая, чтобы на меня пялились незнакомые люди – и надеясь застать Бена Гарднера одного, – я решил спуститься по лестнице.

Преодолев четыре пролета, я вытащил из кармана телефон, просто чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Мне казалось, похитители должны были уже объявиться. Сколько раз они написали мне во время заседания по делу Скаврона? По сравнению с этим тишина вселяла тревогу. Да, каждое их послание было ужасно, но молчание казалось мне мучительнее.

Спустившись на первый этаж, я открыл дверь и увидел Бена Гарднера. Часы показывали пять минут первого – все как раз пошли обедать. Вокруг не было ни души.

Завидев меня, охранник встал.

– Приветствую, судья, у меня для вас кое-что есть, – сказал он, возвращая мне латунную связку ключей, все так же запечатанную в пластиковый пакет.

После чего вытащил из кармана сложенный листок бумаги, протянул в мою сторону, но отдал не сразу.

– Скажите супруге, что пальчики побывали в ИНП. Новейшая техника, лучшее, что только есть в ФБР. Расшифровывается как что-то там нового поколения. Точность девяносто девять и девяносто девять сотых процента. У них в базе данные и на преступников, и на обычных людей, больше ста миллионов человек. Вы были правы – там были отпечатки, которые идентифицировать не удалось. Зато другие удалось.

И он протянул мне бумагу.

– Спасибо вам, Бен, я чрезвычайно вам благодарен, – сказал я, забирая у него листок.

– Без проблем. Супруге привет.

Стараясь не выдать нетерпения, я жизнерадостно ему улыбнулся и пошел дальше. Но оказавшись на парковке, тут же развернул бумагу.

Потом посмотрел по сторонам, будто кто-то еще, кроме меня, мог знать, насколько важно то, что я держал в руке. Но улица в этот предобеденный час была пустынна. Единственным зрителем можно было считать одинокую чайку.

Бумагу сложили пополам. Я кивнул своим мыслям, развернул ее и сразу опустил глаза вниз страницы – на имя.

И сразу же мир вокруг меня закружился в бешеном вихре. Я даже прислонился к одной из стоявших на парковке машин, чтобы не упасть.

Нас уже так замучили историями о человеческом коварстве, что мы едва ли ни ждем ему подтверждения. Добрейшая вдова отправляет на тот свет троих своих мужей. Сосед, в котором все души не чают, на поверку оказывается педофилом. А пастор Джим проматывает пожертвования прихожан.

Мы привыкли удивляться таким историям, но все-таки допускаем, что они случаются – потому что они не о тех, кто составляет круг самых близких нам людей. Мы наблюдаем их вблизи не один десяток лет; они неоднократно подтверждали свою добродетельность хорошими поступками; мотивы их поступков не подлежали сомнению, потому что на каком-то клеточном уровне всегда были нам понятны.

А потом нам попадает в руки это. Свидетельство вероломства, настолько меня ошеломившее, что я какое-то время не мог оторваться от «Субару», с помощью которого удерживал вертикальное положение.

Это был человек, который первым взял Сэма и Эмму на руки, когда они появились на свет, который ни разу не пропустил их дня рождения, которого в завещании мы назначили опекуном близнецов на случай нашей с Элисон преждевременной смерти.

Я еще раз прочел написанное на листке бумаги, все еще не осмеливаясь поверить своим глазам.

Внизу аккуратными печатными буквами стояло имя: Карен Лоу.

Глава 67

Я кое-как дотащился до машины и тяжело опустился на водительское сиденье.

Карен. Сестра Элисон. Моя свояченица и тетя моих детей.

Что это, недоразумение или…

Или Карен действительно подняла руку на нашу семью?

Вполне возможно, отпечатки ее пальцев на ключах объяснялись совершенно безобидными причинами. Может, она недавно брала «Хонду», но я об этом ничего не знал. Может, ездила куда-нибудь с Элисон и случайно взяла связку в руки. Или ей зачем-то понадобилось воспользоваться именно этой машиной.

Небезобидные причины даже не пришлось изобретать. Карен знала, что ключи от «Хонды» всегда висят на крючке справа от входной двери в коттедж. Скорее всего, знала и то, что он никогда не закрывается. В среду после обеда взять машину втихую не составляло никакого труда: мы с Элисон были на работе, а Джастина на занятиях. Поэтому она вполне могла ее позаимствовать, не поставив нас в известность.

Я мысленно вернулся к записи со школьной камеры видеонаблюдения. На ней была стройная белокурая женщина с торчащим из бейсболки «хвостом». Когда я увидел запись впервые, я был уверен, что ее можно принять за Элисон.

Но точно так же ею могла быть и Карен. У них одинаковые пропорции тела, одинаковый цвет волос и кожи. В подростковом возрасте их порой принимали за близнецов. И даже сейчас отличить одну от другой можно было, только посмотрев им в лицо. Сзади или сбоку – с такого ракурса ее видели мисс Пэм и дети, когда выбежали из двери школы, спутать их не составляло никакого труда.

А в машине дети и вовсе уставились в экран с мультиками. Могли они что-нибудь заметить? Скорее всего, нет, по крайней мере Сэм не заметил.

Оставался, конечно, вопрос «зачем?». Что могло заставить Карен похитить племянника и племянницу? Какую пользу она могла из этого извлечь?

Или все-таки есть какое-нибудь невинное объяснение?

Я терялся в догадках. Может, Элисон что-то знает? Я немедленно позвонил ей.

– Эмма с тобой? – спросила Элисон.

– Нет. Пока нет. Извини. У нас сейчас перерыв на обед.

– Ох… – упавшим голосом произнесла она. – Как идет заседание?

– Все хорошо. Послушай, мне нужно задать тебе один очень важный вопрос. Могло случиться так, что за несколько дней до похищения детей Карен ездила на нашей «Хонде»?

– Карен? С чего бы ей ездить на «Хонде»?

– Просто ответь на мой вопрос. Она брала машину? Может, сама куда-то на ней ездила, может, вместе с тобой?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что сегодня мне сообщили результаты проверки отпечатков. Они принадлежат ей.

Элисон сделала такой резкий вдох, что раздался свист. И тут же выдохнула:

– О боже. О боже. Нет. Нет, нет и нет. Этого не может быть.

Мне тут же стало больно за мою чудесную жену. У нее похитили дочь, она боролась с раком, а теперь на ее несчастную голову свалились еще и подозрения в том, что родная сестра совершила такой ужасный поступок. Она задышала так часто, что я испугался, как бы она не задохнулась.

– Но Карен… она не могла… – продолжала Элисон. – просто не могла, и все. Зачем ей это? Этого просто не… Это ведь наша Карен. Карен! Видел бы ты ее лицо, когда я рассказала ей об опухоли. Ее тут же охватила жажда деятельности. Мой рак для нее стал чем-то вроде работы по совместительству. Ты уверен? Ошибки быть не может? Я понимаю, наши отпечатки попали в базу стараниями отца, но…

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Но, может, все же…

– Да, есть какой-то ничтожный шанс, что совпадение не подтвердится. Но это означает, что на девяносто девять и девяносто девять сотых процента это правда. Отпечатки сверяли в ФБР, с помощью новейшего оборудования.

– О боже, – вновь простонала она.

– Послушай, Элисон… давай немного порассуждаем. Есть какое-нибудь простое объяснение тому, как она могла оставить свои отпечатки на той связке?

Но жена уже начала связывать концы с концами.

– Значит, это она была на той записи с камеры видеонаблюдения, да? – спросила Элисон. – Ее затылок?

– Вполне возможно.

– Я еду.

– Куда?

– К Карен. Мне надо самой ее обо всем расспросить.

– Я тоже подъеду, – сказал я.

– Давай. Я сейчас у мамы. Сэм пока останется здесь. До дома Карен мне отсюда пять минут.

– Без меня не ходи.

До улицы, где жили Лоу, от суда было четверть часа езды. Когда я подъехал к их кварталу, то увидел, что Элисон уже сидит в машине на въезде.

Я выпрыгнул из «Бьюика» и подбежал к ней. Лицо жены, так похудевшее в последние несколько недель, осунулось еще больше.

– С тобой все в порядке? – это был удивительно идиотский вопрос.

Она закрыла глаза, склонила голову и слегка ею покачала.

– Давай лучше побыстрее со всем этим разберемся.

– Хорошо, – сказал я. – Что ты предлагаешь?

– Просто покажем ей результаты проверки и посмотрим, скажет ли она правду.

– Думаешь, Карен честно признается, что похитила наших детей?

– Просто поговорим с ней напрямик, – продолжала Элисон. – Зачем Карен так поступать с нами? Со своими собственными племянниками? Бессмыслица какая-то.

– Знаю, – сказал я и вдруг заметил металлический отблеск цилиндрического предмета, прикрытого фуфайкой, на пассажирском сиденье.

– Ты взяла пистолет? – спросил я.

– Да, что-то на меня нашло, когда выходила из дома. Просто захотелось, чтобы он был под рукой.

Я прекрасно знал, какие чувства охватили Элисон.

– Понятно. Кстати, а что сказал врач?

– Сейчас я даже думать об этом не могу. Пойдем быстрее.

Я хлопнул ладонью по дверце ее машины, сел в свою и поехал за ней. Преодолев четыреста ярдов до дома Лоу, мы припарковались на обочине и направились к двери.

Обычно мы заходили к ним, как к себе домой, но на этот раз Элисон решила нажать кнопку звонка. Дверь открыла Карен. На ней был спортивный костюм. Увидев нас, она удивилась.

– Привет, ребята… – сказала она. – Что-то случилось?

– Нам надо поговорить, – сухо проговорила Элисон и, не дожидаясь ответа, направилась прямо в гостиную.

– Все хорошо? – спросила Карен, следуя за ней.

Элисон села, мы с Карен последовали ее примеру.

– Я должна задать тебе один вопрос, – сказала жена. – Это касается нашего минивэна, «Хонды». Того самого, на котором Джастина обычно забирала из школы детей.

– Да, и что? – спросила Карен.

– Ты ездила на нем в последнее время?

Ни один мускул не дрогнул на лице Карен.

– Нет. Зачем мне?

– Подумай как следует. Ты уверена, что не брала его и никуда не ездила?

На этот раз Карен закусила губу и задумалась.

– Да нет… я, по крайней мере, такого не помню. Я, кажется, вообще в вашей «Хонде» никогда не ездила, с вами в том числе.

А вот это уже была ложь. И произнесла она ее без малейшей запинки, приоткрыв грань своего характера, которую я раньше не замечал. До этого я знал Карен такой, какой ее знали все: да, она была жесткой, да, любила командовать, но самое главное, я всегда видел в ней прямолинейную дочь полковника, которая была неспособна на такое злодейство. Видимо, у нее были качества, о которых я и не подозревал.

Элисон бросила на меня быстрый взгляд.

– Скотт, ключи с тобой?

– Да.

– Будь так добр, покажи их Карен.

Я вытащил связку, которая оттопыривала мне карман, и положил на журнальный столик перед собой.

– Это ключи от нашей «Хонды», – сказала Элисон. – Ты можешь объяснить, откуда на них взялись твои отпечатки пальцев?

Карен посмотрела на Элисон, перевела взгляд на меня, потом снова на Элисон.

И вдруг залилась слезами.

Сначала она лишь путано бормотала. Она плакала, всхлипывала и одновременно с этим пыталась говорить.

Потом произнесла первую фразу, которую я сумел разобрать:

– Они меня заставили.

– Стоп, подожди, – перебил ее я, – кто тебя заставил?

– Эти люди…

– Какие люди?

– Не знаю. Я никогда их раньше не видела и, надеюсь, никогда больше не увижу. Их было двое. Оба бородатые, говорили с акцентом и… Боже мой, настоящие звери. Им даже было наплевать, что я теперь буду знать их в лицо. Они приехали к нам домой и велели… – Карен на мгновение умолкла, набрала в грудь побольше воздуха и продолжила: – …забрать для них Сэма и Эмму. Сказали, чтобы я взяла вашу машину и поехала на ними в школу. Мне показалось, что они следили за вами и смогли многое узнать. В частности, что на минивэне чаще всего ездит Джастина и что по средам у нее занятия. Им было известно, кто, куда и когда в этот день поедет. Они все мне рассказали, а потом подробно объяснили, что надо делать. Я должна была с ними встретиться и передать детей. У меня не было выбора. Я…

– Как это не было выбора? – прорычала Элисон. – Господи, да что это вообще значит – «не было выбора»?

Она сжала кулаки. Мне показалось, что я впервые в жизни вижу такую ярость на ее лице.

Если сначала Карен обращалась скорее ко мне, то теперь повернулась к сестре, вытерла слезы со щек и, всхлипывая, ответила:

– Они пригрозили убить мою лучшую подругу, если я этого не сделаю.

– Какую еще подругу? – спросила Элисон.

– Какую-какую! – закричала Карен. – Тебя! Они сказали, что убьют тебя. Изнасилуют, будут пытать и обрекут тебя на долгую, мучительную смерть. Показали мне кучу твоих фотографий – на работе, дома, в магазине. Сказали, что следят за каждым твоим шагом и могут в любой момент схватить. А потом стали описывать, что с тобой сделают… ничего хуже я в своей жизни не слышала.

– Лучше бы ты дала им меня убить, – произнесла Элисон.

– Ты с ума сошла? Эли, это тебе не умозрительный психологический эксперимент, когда человеку предлагают столкнуть кого-нибудь с моста, чтобы в Китае не умерло пять человек. Здесь… здесь все было по-настоящему. Они были готовы тебя убить. Но пообещали, что, если я помогу им, дети не пострадают. Так что это даже психологическим экспериментом назвать нельзя, потому что на одной чаше весов была угроза навсегда тебя потерять, а на другой дети – да, им пришлось бы немного понервничать, но с ними все было бы в порядке. Эти люди сказали, что продержат их у себя какое-то время, а потом, добившись своего, отпустят.

– Что им надо, они не сказали? – спросил я.

Карен покачала головой.

– Я решила, что это шантаж. Я сказала им, что денег у вас нет и они напрасно потеряют время. И недавно поняла, что им нужен определенный вердикт по какому-то твоему делу.

– Расскажи мне больше об этих людях, – попросил я.

Мне казалось, что Карен всего лишь добавит к своему описанию пару деталей, которые в действительности вряд ли нам помогут, но вместо этого она буквально сбросила на нас бомбу.

– Я могу их показать, – сказала она.

Элисон вскочила со стула и бросилась к сестре, но Карен продолжала:

– Я сняла их на телефон. Качество не очень хорошее. Мне пришлось действовать осторожно, чтобы они ничего не заметили. Звука тоже почти нет. Похоже, я прикрыла пальцем микрофон. Но что-то можно разглядеть. Подождите, я сейчас принесу телефон.

Карен встала и вышла из комнаты. Элисон посмотрела мне в глаза и отвела взгляд.

– Лучше бы она дала им меня убить, – повторила она.

Мне нечего было ответить. Элисон невидящим взглядом уставилась на журнальный столик.

Вскоре вернулась Карен, встала перед нами на колени и повторила:

– Запись не очень хорошая.

Карен нажала кнопку воспроизведения. Мы с Элисон склонились над крохотным экраном айфона одной из старых моделей.

Сначала мы увидели крышу нашей «Хонды Одиссей». Затем подбородок, ноздри и козырек бейсболки Карен – как будто она делала селфи с необычного ракурса. Потом телефон повернули и максимально приблизили треснувшую обивку на изношенном кожаном сиденье нашего минивэна. Звук, как она и предупреждала, практически отсутствовал – лишь какой-то скрежет и хлюпанье.

Очевидно, сначала Карен держала телефон где-то внизу, может на коленях, может сбоку. Но потом немного осмелела. Картинка сместилась в сторону окна со стороны пассажирского сиденья, и мы увидели тонкую полоску травы вдоль росших на обочине дороги молодых сосенок.

– Сейчас вы одного из них увидите.

На экране действительно мелькнул мужчина. Темные густые волосы. Черная нестриженая борода. Белый.

– Стоп, останови, – сказал я.

– Потерпи, – ответила Карен, – чуть позже будет кадр получше.

В окне показалась макушка белокурой головки. Меня как будто ударили под дых – я понял, что это был мой сын.

– Это Сэм, – сказала Карен, – они забирали детей по одному. Первым его.

– Они принуждали их силой или… – спросила Элисон.

– Это же дети, Эли. Они всегда делают то, что им велят.

– Но близнецы хоть спросили у тебя разрешения?

– Эти люди велели мне ничего не говорить. Ни слова. Все время. Они ставили на то, что все, включая детей, будут уверены, что их забрала ты. Подожди, сейчас одного из них можно будет разглядеть получше.

В нужный момент, когда в окне показался один из похитителей, Карен нажала на паузу. Мы по очереди склонились над телефоном, чтобы его рассмотреть. Хорошо виден был лишь силуэт, но он немного повернулся в сторону машины, дав тем самым возможность составить о нем хоть какое-то представление. Я бы сказал, что ему лет тридцать пять – хотя определить это было трудно из-за густой бороды. На лице более-менее явственно можно было увидеть только большой крючковатый нос и глаза цвета крепкого кофе – темно-карие, почти черные, как у акулы, со зрачками, которые почти сливались с радужной оболочкой.

– Я про себя называла его Алекси, просто чтобы хоть как-то назвать, – произнесла Карен, – при мне они друг к другу по имени не обращались.

Когда мы насмотрелись на застывший кадр, она включила запись дальше.

– Эммы здесь не видно, хотя они забрали ее примерно в этот момент, – прокомментировала Карен. – После чего второй, которого я назвала Борисом, подошел, чтобы закрыть дверцу минивэна. Здесь его видно лучше всего.

Она снова нажала на паузу, но на этот раз промахнулась и потом пару раз подряд отмотала назад, пока не нашла нужный кадр. После чего опять передала телефон нам.

Борис очень напоминал Алекси, но при этом был немного ниже и массивнее. Еще более орлиный нос, но те же самые черные глаза. Мне показалось, что они братья.

Карен включила запись дальше. Вскоре Борис ушел, и она стала снимать немного увереннее, приподняла телефон над приборной доской и запечатлела верхнюю часть белого, без окон фургона, который нам описывал Сэм.

В этот момент восстановился звук, но толку от него все равно было мало. Слышно было лишь частое дыхание Карен и приглушенный звук двигателя по ту сторону ветрового стекла. Фургон снялся с места и уехал, и она подняла телефон еще выше, благодаря чему мы увидели его полностью, от крыши до колес, хотя к тому моменту он уже скрывался вдали.

– Я пыталась разглядеть номер при замедленном воспроизведении, но он на записи слишком смазанный, – сказала Карен.

– Они наверняка украдены, если не минивэн, так номера, – предположила Элисон.

Вскоре после этого запись подошла к концу – она длилась каких-то пару минут. Мы посмотрели ее еще раз. Большую часть месяца я провел, представляя себе этот момент – как моих детей увозят прочь бородатые преступники. Эта сцена на записи выглядела, с одной стороны, обыденной – дети просто выходят из минивэна, а с другой, гораздо более зловещей из-за выражения черных глаз этих людей.

– Ты говорила, у них акцент, – произнес я, – какой конкретно, не можешь сказать?

– Мне показалось… я, конечно, могу ошибаться, но как будто турецкий. По крайней мере, говорили они как Джастина.

Элисон резко повернула голову в мою сторону. Неужели интуиция, как всегда, ее не подвела? Может, Джастина и правда пыталась меня соблазнить? И если так, то в тот день, когда Дженни увидела девушку в кожаной куртке, может быть, она следила за Дженни?

В то мгновение я впервые понял, какую ошибку мы совершили, позволив Джастине уехать. Ее надо было держать поблизости, наблюдать за ней. Но мы отпустили ее на все четыре стороны – предоставив возможность избежать вопросов, которые возникли бы, если бы она попросту исчезла, – и, видимо, сделали то, к чему она как раз и стремилась.

– У меня было достаточно времени обо всем подумать, – продолжала Карен, – и я пришла к выводу, что они каким-то образом связаны с Джастиной. Они, похоже, знали то же, что и она, – где взять ключи и когда «Хонда» должна быть у школы.

– Но почему ты нам ничего не сказала? – спросила Элисон. – Через два дня после случившегося мы были здесь, в этом самом доме, места себе не находили…

– Потому что они мне запретили. Я никому ничего не сказала. Даже Марку. Похитители сказали, что вернут детей целыми и невредимыми только в том случае, если я выполню все их инструкции. И ни в чем не признаюсь. Это были первые их слова, и они повторили их, уезжая: «Ничего не говори. Ничего не говори».

Глава 68

Как только стало ясно, что Карен больше не может рассказать ничего нового – и что Элисон собирается заставить ее повторить рассказ раза три-четыре, – я сунул связку ключей обратно в карман и сказал, что уезжаю.

Нужно было возобновлять заседание. Перерыв в работе был объявлен до часа дня. Если судья явится на четверть часа позже, ничего страшного не будет, но задерживаться дольше я не хотел.

По дороге я прокручивал в голове запись и обдумывал рассказ Карен. В определенном смысле ее исповедь – как и возможная связь Джастины с преступниками – никак не меняла положения, в котором мы оказались. То, что Эмму держат у себя какие-то негодяи, то, что у них бороды и акцент, мы знали и без нее. Карен лишь добавила несколько деталей, например что акцент был, скорее всего, турецкий.

К тому же мы получили еще одно доказательство того, что похитители хорошо подготовились и действуют организованно и эффективно. Достаточно было посмотреть, как они двигаются: каждое действие выверено, ничего лишнего.

А еще эти черные глаза. Люди с такими глазами вполне могли выстрелить Герберту Трифту сначала в спину, а потом в голову, изуродовать труп и прислать мне по почте палец. Люди с такими глазами могли сделать все самое страшное, что было доступно моему воображению, и гораздо страшнее.

Я поставил себя на место Карен и представил, как эти сволочи с акульими глазами входят ко мне в дом и приказывают похитить племянника с племянницей, в противном случае угрожая убить сестру. Как бы я поступил в подобной ситуации?

Вполне возможно, точно так же, как она. Скорее всего, сказал бы родителям. Нет, наверняка бы сказал. Самым эгоистичным образом решил бы как можно быстрее избавиться от груза этой тайны.

Иными словами, Карен просто сделала то же, что и я – или другой здравомыслящий человек, – будь у меня только два варианта: один ужасный, второй еще хуже. Игнорировать их требования не представлялось возможным. Такие люди, отдавая приказы, требуют абсолютного подчинения.

Но больше всего в преступниках на записи меня поразило другое. Они не испытывали никаких эмоций по поводу того, что делали. Они могли вытаскивать из той машины все, что угодно, – груз кирпичей, партию украденных компьютеров, двух маленьких детей. Они не видели разницы. Они были профессионалами и просто делали свою работу.

В связи с этим вновь возникал вопрос, на который и сейчас, после трех недель страшных испытаний, у меня не было ответа: на кого они работают?

Не знаю почему, но я сомневался, что это Джастина. Да, с помощью нее можно было к нам подобраться. Не исключено, что она знала братьев, еще когда жила в Турции. Но за этим обязательно должен стоять и кто-то еще. Ее родители? Я их никогда не видел. Она рассказывала, что ее отец преподает в университете? Или это всего лишь легенда? Могли они на самом деле быть как-то причастны к организованной преступности?

Но потом мне вспомнился голос, который я услышал в первый вечер, когда он сказал, что дети у него, и потребовал следовать его инструкциям. Его намеренно приглушили, но даже сквозь фильтры было слышно, что это не турок. Со мной говорил американец.

Именно он отдавал распоряжения Алекси, Борису, Джастине и всем остальным. И мы до сих пор понятия не имели ни кто он, ни чего хочет добиться, пытаясь повлиять на исход дела.

В 13.08 я припарковался на стоянке за зданием суда. Бена Гарднера у служебного входа не было, поэтому я, проходя через рамку металлодетектора, кивнул другому охраннику. Потом направился к лифту (совершенно пустому) и поднялся на четвертый этаж (тоже пустой). По всей видимости, те, кого еще интересовал исход этого дела, собрались в двух залах суда и ждали меня.

Я размашистым шагом направился в свой кабинет, но в приемной меня окликнула миссис Смит.

– Мистер Сэмпсон!

– Здравствуйте, миссис Смит, – бросил я на ходу.

Но вынужден был остановиться, когда она сказала:

– Прошу прощения за беспокойство, но тут для вас кое-что принесли. Мне показалось, это важно.

Она встала и протянула мне коричневый конверт. Я прищурился, пытаясь понять, от кого он, и увидел до боли знакомые печатные буквы:

СУДЬЕ СКОТТУ СЭМПСОНУ

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО, ЛИЧНО В РУКИ.

ОТКРЫТЬ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО.

– Спасибо, – выдавил из себя я.

Конверт был закрыт, но не запечатан, клапан удерживала лишь металлическая скрепка. Сняв ее, я вытащил тонкую пачку бумаг, к которой прилагалась короткая записка:

В ПОНЕДЕЛЬНИК С УТРА ПЕРВЫМ ДЕЛОМ ОТПРАВИШЬ ЭТО В СЕКРЕТАРИАТ СУДА. КАК ТОЛЬКО ДОКУМЕНТ ПРОЙДЕТ РЕГИСТРАЦИЮ, ТВОЯ ДОЧЬ БУДЕТ ДОСТАВЛЕНА ЦЕЛОЙ И НЕВРЕДИМОЙ В БЕЗОПАСНОЕ МЕСТО. ПОДРОБНОСТИ СООБЩИМ ПОЗЖЕ.

Я приподнял приклеенную к первой странице записку и посмотрел на документ. Это был написанный за меня вердикт. Бегло пробежав документ глазами, я обнаружил, что он грамотно составлен: его явно готовил человек с юридическим образованием и знакомый с материалами дела. Сначала были перечислены установленные фактические обстоятельства, потом следовало решение в пользу «АпотеГен».

Вот оно что. Значит, это все-таки было затеяно ради победы «АпотеГен». Но что-то не сходилось. Если за этим с самого начала стоял Барнаби Робертс или другой представитель «АпотеГен», зачем было принуждать меня выносить предварительный судебный запрет? Адвокатам было куда легче подать ходатайство об отклонении иска, чтобы я под давлением его удовлетворил. Кошмар закончился бы через несколько дней, акционеры «АпотеГен» не потерпели бы миллиардных убытков, а его президент избежал бы геморроя продолжительностью чуть ли не в месяц.

Я заглянул на последнюю страницу. Там не хватало только моей подписи.

– Когда принесли конверт? – спросил я.

– Кто-то подсунул его под дверь во время обеденного перерыва, – ответила миссис Смит.

– Вот как?

Я слегка улыбнулся – в первый раз за месяц по-настоящему, искренне. Это был невероятный сдвиг.

Я чувствовал себя так, будто пытался догнать лидера марафонской гонки на двадцать пять миль, но все время отставал от него буквально на несколько шагов. А потом парень, за которым я гнался, вдруг наступил на шнурки своих кроссовок и зарылся носом в асфальт.

Наконец похитители совершили свой первый промах.

Две камеры видеонаблюдения, установленные у входа в мой офис, были замаскированы под светильники по обе стороны от двери, и до настоящего момента я задавался вопросом, так уж ли эффективен этот камуфляж.

Но теперь я мог со всей ответственностью заявить, что свое дело он сделал. Ведь кто бы ни подсунул под дверь этот конверт, он либо не заметил их, либо упустил из виду возможность, что там могут скрываться камеры.

Изображение с объективов передавалось на компьютер моего референта. Запись хранилась на жестком диске какое-то время, а потом стиралась. Может, через неделю, может, через месяц, но уж точно не раньше, чем через час.

Чтобы увидеть, кто принес конверт, мне оставалось лишь попросить Джереми запустить нужную программу. Из всего персонала он единственный умел ею пользоваться. В принципе, я бы мог справиться и сам, но, к сожалению, не знал пароля.

Стало быть, без него не обойтись. Но в последние две недели в отношении меня он демонстрировал только холодность, если не враждебность. Трудно было его винить.

В приемную вошел сотрудник службы безопасности, полагая, что я вот-вот надену мантию и продолжу спектакль. Но я сказал ему:

– Можете дать мне буквально пять минут?

– Конечно, судья Сэмпсон, – ответил он.

Я сунул вердикт обратно в конверт, сделал восемь шагов, отделяющих меня от владений Джереми, и постучал в дверной косяк. В ответ он посмотрел на меня взглядом, значение которого невозможно было разгадать.

Задачу можно было решить двумя способами: попросить его помочь или отдать приказ. Но если честно, еще одного конфликта я бы просто не вынес. Пришло время заключить мир. Мне хотелось, чтобы Джереми не помогал мне из-под палки, а вновь стал моим союзником.

– Привет, – сказал я, – мне нужна ваша помощь в одном деле. Я знаю, что не имею права к вам обращаться, учитывая, как обошелся с вами, но у меня попросту нет другого выхода. Можно войти?

– Это ваш офис, судья Сэмпсон, – лаконично бросил он.

Я переступил порог, закрыл за собой дверь и сел.

– Во-первых, я должен извиниться за те фотографии, – сказал я, – у меня не было никакого права вторгаться в вашу личную жизнь. Во-вторых, мне придется объяснить, почему в последние три недели я так странно себя вел. Но вы должны поклясться, что сохраните все в тайне и ни словом не обмолвитесь о том, что я сейчас скажу. Согласны?

– Конечно, судья Сэмпсон, – ответил он, – даю вам слово.

Я вкратце рассказал ему о случившемся. Он несколько раз ахнул, а потом то и дело мрачно кивал головой. На моих глазах его рациональный ум заполнял пробелы в событиях последнего месяца и все, что выбивалось из общей картины, вставало на места.

– Рад, что вы наконец мне обо всем рассказали, – сказал он, когда я закончил, – я чувствовал, что у вас какая-то беда, десять раз собирался написать заявление об уходе, но… не сделал этого, уверенный, что с вами происходит что-то действительно страшное.

– Спасибо, что остались. Сэм с Эммой тоже будут вам благодарны.

– Всегда пожалуйста. Но давайте оставим взаимные реверансы до лучших времен. Вы сказали, что нуждаетесь в помощи. Что нужно делать?

Через несколько мгновений, после того как он немного постучал пальцами по клавиатуре, мы уже смотрели на разделенный пополам экран, изучая в двух ракурсах коридор у входа в кабинет. По моей просьбе мы стали просматривать запись в ускоренном темпе с 11 часов 40 минут, когда был объявлен перерыв.

Поскольку мой офис располагался за залом заседаний – не в главном коридоре, где все толпились, а в одном из боковых, – сначала ничего заслуживающего внимания не было. Камеры сняли меня, когда я вышел и поехал к Карен, миссис Смит, Джин Энн и других сотрудников суда, выходивших на обед. Вот мимо прошла еще одна женщина – секретарь другого судьи, – но у моей двери не задержалась.

Потом, в 12 часов 32 минуты, в конце коридора появилась одинокая фигура. Поскольку скорость воспроизведения была в восемь раз выше нормальной, все произошло слишком быстро, чтобы с первого раза рассмотреть детали.

Но то, что мы увидели, не оставляло никаких сомнений: человек в костюме подошел к моей двери, нагнулся, просунул под нее коричневый прямоугольник и скрылся.

– Конверт! – закричал Джереми. – Это тот, кто нам нужен.

– Отмотай назад, – сказал я, – давай посмотрим еще раз.

– Сейчас, секунду.

Он щелкал мышкой до тех пор, пока человек вновь не появился в конце коридора, и опять включил воспроизведение.

Я все понял, как только запись пошла с нормальной скоростью. Понял, но никак не мог поверить. У человека, который просунул под мою дверь конверт, были огненно-рыжие волосы.

– Сукин сын, – сказал я.

– Что? – переспросил Джереми.

– Это мой свояк, Марк Лоу.

Не сказав больше ни слова, я выбежал из кабинета Джереми. В следующий момент камеры у входа запечатлели, как я распахнул дверь и помчался по коридору. Мне почему-то показалось, что Марк все еще здесь – хотя зачем ему болтаться на месте преступления? – и я посчитал своим долгом это проверить. Но он уже ушел. Я заглянул через небольшое окно в зал заседаний. Там его тоже не было. Я увидел лишь шесть рядов скамеек, заполненных зрителями, которые уже начинали терять терпение, и несколько взвинченных адвокатов в переднем ряду.

Часы показывали 13.19. Задерживаться дольше было нельзя. Скорее всего, Марк подсунул мне под дверь конверт и сбежал. За это время он мог успеть доехать до границы штата.

Тем не менее судебное заседание надо было довести до конца. Хотя оно уже превратилось в фарс, обе стороны должны были оставаться в зале до тех пор, пока я не вынесу вердикт, написанный Марком.

Вердикт, написанный Марком. Марк вынес вердикт? Даже у меня в голове фраза звучала нелепо. Свояк был не из тех, кто принимает решения. Ему больше пристало их выполнять. Во время шумных семейных посиделок его почти не было слышно. Он не мог постоять за себя ни на работе, ни дома, ни где-либо еще. Бледный рыжий подкаблучник.

Неужели Джастина и турецкие братья выполняли его приказы? Вообразить что-то подобное было очень трудно, а времени искать правдоподобное объяснение у меня не было. Но я знал, что Марка необходимо найти. Я покружил по коридорам и вернулся в свой кабинет.

– Еще буквально минутку! – крикнул я миссис Смит, охраннику и всем, кто меня ждал.

Потом влетел в кабинет, схватил мантию и напялил ее на себя. Вместо того чтобы привычно взглянуть на себя в зеркало, я достал телефон и набрал сообщение Элисон:

Не знаю, что происходит, но к делу причастен Марк. Пора возобновлять заседание. Через час объявлю перерыв. Жди меня у входа в здание суда.

Перед тем как отправить, я задумался, нужны ли следующие два слова. Я сделал глубокий вдох, но пальцы уже сами приняли решение и отстучали:

Возьми пистолет.

Глава 69

Когда припозднившийся судья, извиняясь за опоздание, вновь занял свое место, процесс, скрипя колесами, двинулся дальше.

Роланд Хеманс делал то, что от него требовалось, а Клэренс Уорт обрушивался на него за малейшую провинность, возражал, если он на наносекунду отступал от регламента, докапывался до сути каждого вопроса, лишая противника возможности заработать хоть одно выигрышное очко.

Мысли мои блуждали. Поначалу я все пытался понять, какой дьявол вселился в моего свояка. Одно дело подвергнуть опасности племянника и племянницу, которые даже не были ему кровной родней, – если допустить, что люди могут руководствоваться дарвиновскими инстинктами, – и совсем другое – рисковать жизнью собственной жены, пуская в свою семью Алекси и Бориса, двух безжалостных зверей без стыда и совести. Каким надо быть человеком, чтобы бросить мать четверых – четверых! – своих детей в самую гущу урагана, поднятого этими двумя полулюдьми?

Взгляд мой тоже блуждал по залу заседания. Энди Уиппл сидел в заднем ряду. Внезапно мне пришло в голову, что Марк, вероятно, был тем самым человеком, которому Уиппл утром махал руками. Наверняка. И если бы я сейчас прижал Марка к стене, это послужило бы ему алиби: да, он здесь, но просто выполняет поручения босса.

Я то и дело украдкой поглядывал на Уиппла, чтобы заметить, если он начнет жестикулировать, – это означало бы, что Марк снова занял свой пост. Но прославленный гений хедж-фондов сидел неподвижно.

Барнаби Робертс вернулся на место за скамьей своих юристов. Усидеть спокойно ему не удавалось. Каждый раз, когда Уорт придирался к Хемансу – что случалось часто, – Робертс начинал ерзать, как гиперактивный школьник. Блейк Франклин по-прежнему сидел в зале, безмолвно выражая мне свою поддержку.

Но из всех присутствующих больше всех меня заинтриговал Стив Полайти. Верный корреспондент портала страх-и-риск. com сидел в каком-то оцепенении, склонив голову набок. Его блокнот, в котором он должен был бы бешено строчить, покоился на бедре, даже не открытый. Ручки я тоже не заметил.

Я бы сказал, что он выглядит как проигравший. С самого начала он пророчил «АпотеГен» поражение. Он спекулировал своими прогнозами на национальном телевидении. Клики сотен тех, кто оставлял комментарии на его посты, и тысяч, кто их просто читал, принесли сказочный доход его сайту.

И что теперь? Теперь каждый, у кого был доступ в Интернет, прекрасно понимал, что это была ошибка масштаба «Дьюи выиграл у Трумэна». Бедный Том. Джерри опять оставил его ни с чем.

От его репутации остались одни лохмотья, сайт превратился в посмешище, а финансовое благополучие было под угрозой. Популярность блога – вещь довольно условная. Как только миллионы читателей лишат его своего доверия, он перестанет приносить прибыль.

А все потому, что источник журналиста – великий безымянный источник – оставил его в дураках. Может, это был Марк? Да, он действительно мог дать Полайти номер моего мобильного телефона. Но способен ли был свояк использовать родство со мной ради публикации сведений на страх-и-риск. com? Неужели Стив Полайти стал еще одной жертвой притворства Марка Лоу?

В этот момент я вдруг понял, как это узнать.

– Благодарю вас, – объявил я, когда Хеманс закончил представлять суду материалы, а Уорт – рвать его на куски, – я объявляю перерыв на пятнадцать минут, после которого мы заслушаем сторону ответчика.

Я посмотрел прямо на Стива Полайти.

– Почему бы вам всем не выйти на улицу, погреться на солнышке? День сегодня просто замечательный. К тому же каждому из вас не терпится проверить на телефоне новые сообщения. В особенности журналистам.

Чтобы понять, что я обращаюсь непосредственно к нему, Полайти, сидевшему с безразличным видом, понадобилось некоторое время. Я не сводил с блогера глаз до тех пор, пока не увидел, что до него дошло. Он выпрямился и слегка мне кивнул.

Когда я поднялся со своего места, секретарь провозгласил:

– Всем встать.

Оказавшись в безопасности за дверью своего кабинета, я вытащил телефон и отправил Полайти сообщение:

Срочно зайдите ко мне в кабинет. У меня есть предложение.

Зная, что на разговор с ним у меня не больше пятнадцати минут, я вышел из офиса, даже не снимая мантию. До любопытных взглядов, которые многие бросали на меня, пока я шел по людному коридору, а потом спускался на первый этаж, мне не было никакого дела.

У служебного входа опять дежурил Бен Гарднер.

– Ну, как идет заседание? – спросил он.

– Объявил перерыв на пятнадцать минут. Хочу глотнуть немного свежего воздуха.

– Да, уж чего-чего, а свежего воздуха сегодня достаточно, – ответил он и махнул рукой на дверь.

Я притворно ему улыбнулся, вышел на улицу и позвонил Элисон.

– Где ты? – спросил я, когда она ответила на звонок. – Я у служебного входа.

– Поверни направо.

Я просканировал взглядом девяносто градусов пространства перед собой и увидел ее – она стояла на углу возле парковки для сотрудников суда. Мы двинулись навстречу друг другу и встретились на полпути.

– Что означает твое сообщение? Здесь замешан Марк? Ты уверен?

Я рассказал ей о записи с камеры видеонаблюдения и конверте, который он подсунул мне под дверь.

– Боже праведный! – воскликнула Элисон, когда я закончил рассказ. – Я ведь только что его видела.

– Серьезно? Где?

– У главного входа, он разговаривал по телефону. Я хотела к нему подойти, но не стала этого делать, не зная, что ты имел в виду.

– Он еще там?

– Я видела его машину на платной стоянке перед судом, где можно стоять не дольше часа. Он закончил говорить, оплатил парковку и пошел к зданию суда.

– Значит, он сейчас внутри?

– Видимо, да, – ответила Элисон. – И что мы будем делать? Если он, конечно, и правда имеет к этому отношение?

– Именно поэтому я и попросил тебя взять пистолет. Он у тебя с собой?

– Да, – ответила она и приподняла сумочку, имея в виду, что он внутри, – но зачем он, если мы все равно не сможем пронести его внутрь?

– Я думаю, сможем. Ты можешь его разобрать? У металлодетекторов на входе слабый сигнал. Если одну половину возьму я, а вторую ты, получится пронести.

Мне с трудом верилось, что эти слова произношу я. Всегда такой щепетильный судья хладнокровно обсуждает план уголовного преступления. Если нас поймают, это как минимум год тюрьмы. Может, и больше, учитывая, что я вряд ли смогу сослаться на незнание закона. Но я был не в том положении, чтобы задумываться о последствиях.

Как и Элисон.

– Ты все еще возишь в машине набор отверток? – спросила она.

– Конечно.

– Неси.

Она устроилась на переднем сиденье «Бьюика», а я вытащил из багажника инструменты. Работая быстро и со знанием дела – покойный отец мог бы ею гордиться, – Элисон быстро разобрала оружие на запчасти, ствол засунула в карман, пружину и пустой магазин положила в сумку, рассудив, что сами по себе они не будут выглядеть подозрительно на экране интроскопа. Мне достались рукоятка, по большей части пластиковая, и пули. И то и другое на мониторе сканера наверняка могло вызвать вопросы, поэтому я, приподняв мантию, распихал их по карманам брюк.

– Ну вот, – сказал я, – попытка не пытка.

К служебному входу мы подошли под ручку, как и подобает уважаемому федеральному судье и его супруге, которые возвращаются с прогулки. Я открыл дверь, придержал ее перед Элисон и наклеил на лицо ослепительную улыбку.

– Здравствуйте, Бен, – сказал я, – думаю, вы помните Элисон.

– Рад вас видеть, миссис Сэмпсон, – сказал он.

Мы не планировали этого заранее, но Элисон идеально разыграла свою роль. Она поцеловала охранника в щеку и сказала:

– Мистер Гарднер, хочу поблагодарить вас за оказанную нам услугу. Вы нам очень, очень помогли.

Пока Бен что-то смущенно бормотал, Элисон поставила сумочку на ленту сканера и без единого звука прошла через рамку металлодетектора. Не думаю, что Бен даже мельком взглянул на призрак ее сумки на мониторе, так занят он был тем, чтобы ей лучезарно улыбаться.

Пришла моя очередь. Подойдя к металлодетектору, я затаил дыхание, испытывая к нему благодарность за то, что он не может выдать по крайней мере это, и сделал вид, что для меня это рутинная проверка. Все-таки я был судья, и забот у меня было выше крыши.

Но машина на это не купилась.

Раздался громкий писк.

Бен вскинул голову. Лицо у него сморщилось. В последний раз этот звук он слышал года три назад.

Хорошо, что сейчас он уже не смотрел в сторону Элисон – она в ужасе застыла. Наша затея грозила обернуться провалом.

Бен уже взял в руки желтый жезл – ручной металлодетектор, которым сканируют тело маршалы. Ему оставалось лишь поднести его к моему карману, попросить показать его содержимое, и катастрофа неизбежна. В камере региональной тюрьмы Западного Тайдуотера у меня не будет возможности вынести приговор по делу «АпотеГен».

Оказавшись по ту сторону рамки, я остановился и старательно изобразил недоумение. Это было самое эффектное театральное выступление в моей жизни.

Я выразительно закатил глаза, поднял край мантии не с той стороны, где лежали пули и рукоятка пистолета, и вытащил из кармана латунную связку ключей, все еще в пластиковом пакете.

– Надо же, – сказал я, – совсем о них забыл.

Я взял пакет за застежку молнии и, робко улыбаясь, помотал у Бена перед глазами этим большим куском металла.

Он еще раз провел жезлом по моему карману. Потом улыбнулся, махнул нам, будто веля убираться с глаз долой, и сказал:

– Идите уже.

Поднявшись в кабинет, я увидел, что в приемной меня дожидается Стив Полайти.

– Здравствуйте, судья Сэмпсон, – произнес он, когда я вошел.

Он протянул правую руку, и я ее крепко пожал.

– Рад знакомству, мистер Полайти.

Он выглядел почти таким же уставшим, как и я.

– Он сказал, что вы назначили ему встречу, – сказала миссис Смит с таким видом, будто ни на йоту в это не верила.

– Спасибо, миссис Смит, я действительно просил мистера Полайти зайти.

Потом обратился к журналисту и добавил:

– Не пройдете ко мне в кабинет? Я буду буквально через минуту.

Он принял это предложение, не проронив ни слова. Я подтолкнул Элисон к кабинету секретаря и постучал в приоткрытую дверь.

– Это опять я, Джереми.

– А, Элисон, добрый день, – сказал он с таким видом, будто ждал ее.

– Послушайте, она не могла бы несколько минут побыть одна у вас в кабинете? – спросил я. – Вам не надо никуда прогуляться?

– Я как раз собирался сделать пару дел.

– Спасибо. И еще одно. Я понимаю, Джереми, что вы и без того мне очень помогли, но не могли бы вы оставить ей свой мобильный? Элисон в любой момент может мне срочно понадобиться.

Протащить в здание суда пистолет мы смогли, а ее сотовый – нет. Абсурд.

– Конечно, – сказал референт, вытащил из кармана гаджет и положил его на стол.

Потом встал и добавил:

– Не кормите Тергуда в мое отсутствие, как бы он вас об этом ни просил. Он начинает надувать щеки, стоит ему увидеть девушку.

– Поняла, – ответила Элисон.

Едва Джереми вышел из кабинета, Элисон поставила сумочку на стол. Я закрыл дверь, вытащил из кармана рукоятку с патронами и положил перед ней.

– Спасибо, – сказала она.

Я коротко поцеловал ее в щеку и, оставив ее собирать пистолет, вернулся к себе в кабинет. Полайти сидел в кресле перед моим столом.

– Спасибо, что пришли, – произнес я.

– Я подумал, что должно же сегодня произойти хоть что-то хорошее. День выдался просто ужасный.

– Почему это? – спросил я, изображая неведение.

– Вы хоть видели мой блог?

В ответ я открыл у себя на экране сайт страх-и-риск. com.

Полайти, к чести его будь сказано, откровенно и без обиняков проинформировал своих читателей о ходе слушаний. Размещенный им после утреннего заседания пост отражал чрезвычайно однобокий характер разбирательства, свидетелями которого стали присутствовашие в зале заседаний зрители. В то же время он предупредил читателей, что процесс еще не завершен и что судьи нередко принимают весьма неожиданные решения, основываясь на хитросплетениях закона.

Но на Уолл-стрит уже ставили на победу «АпотеГен». Паническое бегство аналитиков из зала суда оказало на рынок куда большее влияние, чем голос одного-единственного блогера, какой бы ни была его читательская аудитория. В обновлении сообщалось, что акции «АпотеГен» взлетели в цене на девять долларов семьдесят четыре цента при чрезвычайно высоких объемах торгов. Брокерам явно не терпелось взяться за дело.

Под постом оставили комментарии 1270 человек.

Первые два гласили: «Полайти, ты полное чмо!!!!! Я же по миру пойду!!!!!» и «Лучьше на работу не суйся, сунешся на свой страх и риск рожу разабью».

И далее в том же духе. Чувствуя себя в безопасности за клавиатурами компьютеров, читатели портала изливали яд на блогера, которому сами же недавно пели осанну.

– Однако, – сказал я.

– Меня до сих пор не уволили только потому, что это мой сайт, – ответил он, – хотя, если честно, я подумываю о том, чтобы себя самого уволить.

– Да, неудачный выдался день.

– Спасибо за поддержку. Вы написали, что у вас есть предложение? Давайте уже, выкладывайте, а то получается, что вы просто стоите сейчас между мной и моим лучшим другом, баром ближайшего отеля.

Я откинулся в кресле и скрестил под мантией ноги.

– Стало быть, этот источник… Он… она… одним словом, вас одурачили, да?

– Вы позвали меня, чтобы поиздеваться? Спасибо, но мне достаточно того, что обо мне пишут в Интернете, – сказал он и попытался встать.

– Погодите, не торопитесь, – сказал я. – Выдохните и выслушайте меня. Я хотел сказать, что если этот источник выставил вас в дураках, почему бы не ответить ему тем же?

– Как? – спросил Полайти, садясь на место.

– Назовите мне его.

Он наклонился вперед, положил локти на подлокотники кресла и подпер ладонью подбородок. Было видно, что он обдумывает мое предложение, что почти готов согласиться.

Я решил его еще немного умаслить:

– Вы получите от меня эксклюзивную информацию о принятом решении. Вы узнаете вердикт еще до того, как я отправлю документы в секретариат.

Мы оба прекрасно знали, что получить копию вердикта раньше остальных для него было немыслимой удачей. Одним-единственным постом он мог восстановить репутацию в глазах читателей. Он несколько раз кивнул головой в ответ на какие-то свои мысли, потом замер и спросил:

– Постойте, насколько я понимаю, вы обещаете сообщить мне о вынесенном решении раньше других. Но это будет потом, в то время как свой источник я должен назвать прямо сейчас, так?

– Так.

– Не пойдет. Я уже по горло сыт всяким жульничеством и не буду вам ничего говорить, пока не узнаю, какой вы вынесли вердикт.

Теперь обдумать предложение предстояло мне. Если он опубликует информацию о решении до того, как нам отдадут Эмму, это может спугнуть Алекси и Бориса. Или, что еще хуже, подумают, что вердикт уже зарегистрирован, и решат избавиться от своего живого козыря.

– Я могу показать документ прямо сейчас, – сказал я, – но опубликовать вердикт вы сможете только когда я буду готов. В противном случае для меня это обернется катастрофой, масштабы которой я даже не могу описать.

Если я приоткрою перед ним завесу тайны, ничего страшного не случится. Как бы то ни было, его репутация настолько подорвана, что ему поверят только в том случае, если он разместит в своем блоге отсканированную копию документа.

– Вы его уже написали, да? А ведь мой источник был прав: вы заранее знали, каким будет приговор.

– Не знал. Я… Нет, пока не могу вам больше ничего сказать.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– Это все слишком сложно, – сказал я, – я все объясню, когда передам решение в секретариат. А пока хочу, чтобы вы поняли – размещать эти сведения раньше времени нельзя. Вы даже представить себе не можете, какой ущерб мне этим нанесете. А если все-таки решите опубликовать, я вынесу прямо противоположный вердикт. Просто чтобы досадить вам. Это погубит вас раз и навсегда.

– И тогда и вам, и мне точно придет конец, – задумчиво проговорил он, – мне нравится.

– Значит, договорились?

– Договорились. Но вы должны прислать мне копию по крайней мере на час раньше и до закрытия биржи. Иначе я ничего не выиграю.

– Хорошо, – согласился я.

Я протянул ему через стол ладонь, и мы пожали друг другу руки.

Потом я вытащил из ящика стола документ, который подсунул под дверь Марк, передал его Полайти. Он сразу же склонился над ним, листая страницы и бегло просматривая текст, я видел только макушку его лысой головы.

– Значит, вы решили вынести решение в пользу «АпотеГен», – сказал он. – Не скрою, что теперь я окончательно сбит с толку.

– Почему?

– Как вам сказать… Для начала, похоже, я должен назвать вам имя моего источника. Это Марк Лоу. Он сказал, что вы с ним свояки. Показывал семейные фотографии и все такое прочее. Но сейчас я уже в этом сомневаюсь.

– Нет, это правда.

– Тогда объясните мне такую вещь, – сказал Полайти. – По его словам, вы сами придумали всю эту схему, чтобы заработать на принадлежащем вам пакете акций «АпотеГен», сыграв на понижение. И поручили все сделать ему, чтобы у Комиссии по ценным бумагам не возникло к вам вопросов. Он даже показал мне контракт на продажу ста тысяч акций, подписанный вами, когда они стоили еще по девяносто с лишним долларов. Но если все так, почему вы вынесли вердикт в пользу «АпотеГен»? Вам же только на руку, если акции упадут еще ниже? Разве что… Каков хитрец! Вы уже закрыли свои короткие позиции, да? Если так, то теперь это все уже неважно.

– Прошу прощения, – сказал я, – но я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Ну ведь при коротких продажах, когда биржевые активы снижаются, держатель контракта зарабатывает неплохие деньги. Каждый раз, когда ценные бумаги «АпотеГен» теряли в цене десять долларов, продажа пакета из ста тысяч акций приносила миллион. Значит, вы сначала запустили весь этот механизм, а потом, скажем, вчера перед закрытием торгов, завершили сделку, в итоге положив в карман чуть больше трех миллионов, так?

– Я знаю, что такое короткая продажа и как это работает, – заверил его я. – Когда я говорю, что «не имею понятия», это значит, что у нас с Марком нет никакой тайной схемы. Даю вам честное слово. Может, у него и есть контракт на короткую продажу, подписанный моим именем, но я не имею к этому никакого отношения. И что бы он вам обо мне ни говорил, это все ложь.

– Я уже ничему не удивляюсь, – ответил Полайти. – Мне уже ясно, что во всем остальном этот парень мне тоже врал.

Журналист покачал головой, будто поражаясь собственной легковерности, и спросил:

– Ну так что, мы договорились?

Я согласно кивнул головой.

– Договорились.

Глава 70

После перерыва, вместо пятнадцати минут растянувшегося больше чем на двадцать пять, пора было возвращаться в зал заседаний.

Обдумывать новую информацию не было времени. Я вспомнил, когда за последние несколько недель виделся с Марком. Он сидел на веранде – сначала у нас дома, а потом у него – и спокойно трепался о всякой ерунде. По сути, этот человек одной рукой похлопывал меня по плечу, а другой вырывал у меня сердце из груди. Для этого требовалось хладнокровие, которого я в нем не подозревал.

Но отчасти происходящее имело смысл. Марк Лоу – которого жена без конца пилила за безденежье, слабохарактерность и бардак в доме – придумал, как заработать пару миллионов долларов. И эти деньги для него были гораздо важнее моих детей. Чтобы воплотить план в жизнь, ему нужны были необходимые сведения и рабочая сила – Джастина и турки.

Это означало, что в первую очередь я должен его найти.

Дождавшись, когда Полайти уйдет, я приоткрыл дверь офиса и быстро выглянул в коридор. Если Марк по-прежнему выполняет распоряжения Уиппла, его надо искать неподалеку от входа в зал заседаний.

Но там свояка не оказалось. Если бы не Элисон, видевшая его совсем недавно, я бы предположил, что он уже сбежал и считает сейчас свои денежки. Нет, Марк где-то рядом. Я как можно тише прошел по коридору – может быть, он сидит где-нибудь в углу?

Но нет. Коридор был пуст.

Я вернулся в офис, подошел к закрытой двери кабинета Джереми, тихонько постучал и сказал:

– Это я.

Войдя, я увидел, что Элисон сидит за столом, а на столе лежит почти собранный пистолет.

– Я почти закончила, – сказала она, не отрываясь от работы, – его пришлось собирать дважды: после первого раза мне не понравилось, как работает затвор.

– Марка все равно нигде нет, – сказал я.

– Что ты собираешься делать?

– Я полагаю, продолжить заседание.

– Может, лучше его побыстрее найти? Ты же судья! Люди могут и подождать.

– Да, но он уже мог выйти из здания. Я не хочу гоняться за ним по улицам. Если нам не удастся его поймать, придется еще раз проносить сюда пистолет. К тому же за стенами суда он тоже может быть вооружен, в то время как здесь мы можем быть уверены, что огнестрельного оружия, кроме нас, больше ни у кого нет.

– Неплохой аргумент. И что ты предлагаешь?

– Рано или поздно он все равно сюда придет, – сказал я. – Его вызовет босс. И тогда ты, пригрозив пистолетом, заставишь его идти в мой кабинет. Там он окажется в ловушке, без оружия и мобильного телефона, чтобы связаться с сообщниками. Нигде больше он не будет настолько уязвим.

Элисон поставила на место последнюю деталь, повернулась, прицелилась в окно и дважды нажала на курок. Послышался сухой, резкий звук.

– Отлично, – сказала Элисон, – я готова.

– Хорошо. Просто сиди тихо и держи телефон Джереми под рукой.

Когда я вышел из кабинета, меня окинула любопытным взглядом миссис Смит. Мне совсем не хотелось сейчас строить догадки по поводу того, что она думает о моих странных визитерах или действиях. Я для вида посмотрел на часы, хотя даже не заметил, сколько на них времени.

– Мне в голову пришла мысль, – обратился я к ней. – Сегодня пятница, неделя выдалась долгой, я до вечера буду вести заседание, поэтому вы мне вряд ли понадобитесь. Если хотите, можете уйти сегодня пораньше.

– Спасибо, мистер Сэмпсон, но мне еще нужно поработать над…

– Джоан, – произнес я, и она осеклась, – прошу вас, идите домой. Остальным тоже передайте, что они могут быть свободны. Я буду вам за это очень признателен.

Она на мгновение задумалась и сказала:

– Конечно, Скотт.

Когда секретарь вновь призвала зал к порядку, я с облегчением увидел, что Стив Полайти никуда не ушел – это означало, что он не собирается раньше времени публиковать сенсационную новость, которую знал он один. Блейк Франклин тоже сидел на месте, по-видимому отменив до конца дня все предвыборные мероприятия.

Хотя Клэренсу Уорту было грех жаловаться на ход разбирательства, на его лице все равно читалось раздражение – сначала я полтора часа обедал, а потом объявил получасовой перерыв.

Я извинился за опоздание, пробормотав что-то про безотлагательные дела, и дал ему слово.

Первым свидетелем ответчика был ученый с аккуратной прической. До этого мне казалось, что Уорт будет выстраивать защиту медленно, будто симфонию: она начинается одиноким гобоем, к нему присоединяются новые и новые инструменты, и все движется к громогласному крещендо.

Но нет. Сразу стало понятно, что Уорт начнет с фортиссимо. Он представил публике убийственного свидетеля, того самого, кто первым установил грубейшую ошибку Денни Пальграффа. Когда ученый начал подробно объяснять, насколько несостоятельной выглядит жалоба истца, Барнаби Робертс едва мог усидеть на месте. Уорт вновь вытащил свою лазерную указку. Вещественное доказательство защиты номер пятьдесят восемь, диаграмму подлинного протеина PCSK9, так и не убрали с подставки. Главный адвокат защиты, по-видимому, надеялся, что теперь он будет приходить ко мне во снах.

В течение всего последующего часа Уорт методично вытягивал из ученого объяснения, постепенно наслаивая друг на друга уровни понимания. Потом свидетель, что называется, взял самую высокую ноту, точно указав, где Пальграфф допустил оплошность и как столь блестящий ученый мог не заметить ошибки. Для тех, кто внимательно следил за ходом его мысли, это была захватывающая кульминация – момент, когда все становилось ясно.

С ним совпал другой, которого я так ждал. Когда ученый начал подводить итог, Энди Уиппл повернулся и изобразил руками какой-то замысловатый жест.

Я с трудом сдержался, чтобы не подскочить на месте. Я был уверен, что эти сигналы адресованы Марку.

Почти не скрываясь, я опустил глаза на колени, где лежал телефон, и отправил на номер Джереми сообщение: Марк здесь.

Потом поднял голову и сделал вид, что внимательно слежу за ходом процесса. Мне не оставалось ничего другого, кроме как довериться судьбе и надеяться, что Элисон получит мое послание, сделает все, о чем мы договаривались, и наш план сработает.

Уорт закончил допрос свидетеля. Когда начал задавать вопросы Хеманс, я замер, ожидая, что вот-вот раздастся выстрел или крик. Или Элисон удалось все сделать тихо?

Она, конечно, обладала существенным стратегическим преимуществом, к которому прилагались девятимиллиметровые пули, а Марку было хорошо известно, что ни одна из дочерей Уэйда Пауэлла с оружием в руках шутить не будет.

Но я уже один раз ошибся насчет Марка. Может быть, он приготовил какой-нибудь новый сюрприз?

Взгляд упал на телефон. С тех пор как я послал СМС, прошло четыре минуты. Элисон молчала.

Свидетель вновь принялся объяснять, в чем состояла ошибка Денни Пальграффа, еще подробнее, чем в первый раз. Хеманс был достаточно опытен, чтобы понимать, что только усугубляет положение, так долго не отпуская его с трибуны. Каждое слово вгоняло еще один гвоздь в крышку гроба его подзащитного.

Я опять опустил глаза на телефон. Семь минут. И по-прежнему ничего.

Хеманс вскоре закончил свой допрос. Свидетель был слишком компетентен, чтобы дать ему выбить себя из колеи.

Уорт вызвал еще одного свидетеля защиты, тоже ученого. Она подошла к трибуне так же уверенно, как и ее предшественник, открыв новую главу в деле уничтожения Денни Пальграффа, и поклялась говорить правду и только правду.

И тут я почувствовал, как завибрировал телефон на бедре. Я опустил глаза и прочитал:

Он у меня в руках. В твоем кабинете.

Едва только женщина произнесла «да поможет мне Бог» и Уорт попросил ее назвать для протокола имя, фамилию и род занятий, как я его прервал:

– Если позволите, перед тем как приступать к допросу этой свидетельницы, я возьму небольшой перерыв.

На мгновение на лице Уорта можно было ясно прочитать «да вы издеваетесь», но он тут же взял себя в руки и ответил:

– Разумеется, Ваша Честь.

– Пятнадцать минут, – сказал я.

Эти слова адвокат наверняка воспринял с явным неодобрением. Сказать это с уверенностью я не мог. Все злобные взгляды, которыми он хотел меня наградить, ему пришлось бросать мне в спину.

Глава 71

Сцена, которую я застал у себя в кабинете, была бы уместнее в гангстерском фильме, а не в реальной жизни.

Посреди кабинета, в одном из кресел, которые обычно стояли напротив моего стола, сидел человек. Я хорошо его знал, потому что последние двадцать лет сидел с ним за одним столом каждое Рождество и День благодарения. Но таким я видел его впервые.

Запястья Марка Лоу были привязаны к подлокотникам кресла шнурками ботинок, кажется, его собственных. Ноги были стянуты полосами, оторванными от белой рубашки – тоже его, потому что теперь на нем была только футболка. Под левым глазом красовалась ссадина. По щеке стекала вниз багрово-красная струйка. Кровь шла и изо рта.

Прямо перед ним, полыхая ненавистью, стояла женщина. Я понимал, что это Элисон, хотя на самом деле это была ее копия на другом, незнакомом мне языке. Этот новый язык был примитивен и полон ярости, каждое слово полыхало огнем.

Ее руки в блузке без рукавов казались жилистыми и тонкими. Меня опять поразило, до какой степени она похудела. В правой руке она держала пистолет, и на ее предплечье топорщились бугром лишенные жировой прослойки мышцы. Лицо ее тоже покраснело, но не от крови, а от напряжения и гнева – клокочущего глубоко в груди чувства ненависти.

Джереми Фриланд тоже был здесь – стоял у Марка за спиной с каменным лицом.

Я подумал, что Элисон, наверное, заставила Марка подняться ко мне в кабинет под дулом пистолета и держала его под прицелом, пока Джереми, который единственный из всей моей команды остался в офисе, связывал ему руки и ноги.

И вдруг это новое воплощение Элисон, женщины, которая когда-то на моих глазах кормила грудью двух маленьких детей одновременно, резко ударила мужа своей сестры пистолетом по лицу.

Уточню для ясности: я не испытывал к нему и крохотной доли симпатии. Напротив, у меня и самого руки чесались.

– Ну что тут? – спросил я.

– Он утверждает, что не знает, где Эмма, – ответила Элисон.

– Не знаю, клянусь вам, не знаю, – заныл Марк.

Он съежился и вздрагивал, как пес, которого слишком часто били. Этот Марк был мне хорошо знаком. Мягкий. Покорный. Полное ничтожество. И я по-прежнему не видел его в роли человека, который мог вывернуть наизнанку всю нашу жизнь.

Разница заключалась лишь в одном – теперь я понимал, что он играет роль, и не собирался покупаться на его уловки. Если бы он действительно был невиновен, то наверняка стал бы орать и звать на помощь, зная, что в здании суда целый легион охранников и федеральных маршалов, которые тут же бросятся ему на выручку. Но он молчал, зная, что органы правопорядка никогда не встанут на сторону похитителя детей.

Я подошел к нему, схватил за горло и сказал:

– Нам все известно. Я видел на записи камер, как ты подсунул мне под дверь конверт. Я знаю, что ты нанял двух турок, которые угрозами заставили Карен увезти детей и затем их похитили. Я знаю, что ты был тайным источником Стива Полайти и показал ему подписанный мной контракт на продажу ста тысяч акций «АпотеГен». Все кончено. Либо ты говоришь, где Эмма, либо клянусь – жить тебе осталось не больше часа.

Надавив сильнее, я увидел, как его кровь капает на темную ткань моей мантии. Он издал булькающий звук и дернулся назад в попытке вырваться, но я держал его крепко. А когда увидел, что нужный результат достигнут, отпустил.

Марк закашлялся, пытаясь прочистить трахею.

– Говорю же вам, я не знаю, – задыхаясь, прохрипел он.

На этот раз я поднял обе руки, схватил его за шею и сдавил что было сил. Он брыкался и мотал головой, но, привязанный к стулу, сделать ничего не смог.

Когда я его отпустил, он судорожно втянул в себя воздух и сказал:

– Хватит. Это не я.

Элисон, стоявшая рядом со мной, отвела назад руку с пистолетом, готовясь еще раз обрушить его Марку на голову. Он выпалил:

– Это Энди.

Элисон замерла.

– Энди? – переспросила она. – Энди Уиппл?

– Это все Энди. Энди и Карен, понимаете? Он узнал, что этот судебный процесс будешь вести ты. Думаю, ему об этом сообщил источник в «АпотеГен». У Энди везде есть свои осведомители. А как еще, по-вашему, он зарабатывает на рынке такие деньги?

Узнав об этом деле, Энди вспомнил, что мы с тобой родственники, подошел ко мне и сказал, что если я откажусь в этом участвовать, он меня не просто уволит, но даст мне такие рекомендации, что ни один работодатель в сфере инвестиций больше не возьмет меня на работу. Потом выложил мне все про эти контракты на короткую продажу. Те сто тысяч акций были лишь вершиной айсберга, откатом нам с Карен за сотрудничество. Энди заработал на этом гораздо больше. Насколько мне известно, в конечном счете он закрыл короткие позиции по десяти миллионам акций «АпотеГен». Идея заключалась в том, чтобы искусственно сбить цены, подешевке реализовать все эти контракты, потом прикупить десять миллионов акций и снова оседлать волну.

Иными словами, Уиппл делал деньги на любых колебаниях курса. Если у него было десять миллионов акций «АпотеГен», то снижение их стоимости на тридцать долларов принесло ему порядка трехсот миллионов. Но потом цена этих активов взлетела опять до девяноста – и даже выше, – а это еще триста миллионов. А то и больше. В итоге «Уиппл Элайанс» в этом году побьет очередной рекорд по прибылям, а его прославленный топ-менеджер получит баснословное вознаграждение.

– Очень увлекательно, – сказал я, – доказать чем-нибудь можешь?

– Какие тебе еще нужны доказательства? – ответил Марк. – Подумай сам, под тем контрактом на короткую продажу ста тысяч стоит моя подпись. Ну разве кому-то вроде меня дали бы кредит на покупку такого актива? Думаешь, я могу запросто зайти в банк и сказать: «Привет, ребята, посмотрите, какой я классный, у меня пять тысяч на текущем счету и дом вверх дном за четыреста тысяч, но вы все же дайте мне взаймы на контракт, который, если что-то пойдет не так, обойдется мне в несколько миллионов». Моим финансовым поручителем по этому займу был Энди.

Я сжал кулаки.

– Значит, Энди, если я правильно понял, узнал, что я буду слушать дело «АпотеГен», подошел к тебе и сказал: «Помоги мне похитить его детей, и я помогу тебе разбогатеть». Так?

– И да, и нет. Энди полагал, что сможет подкупить тебя, предложив пакет акций. Просто потому, что мир, в котором он живет, устроен именно так. Он думает, что за деньги можно купить всех и вся. Но я сказал ему, что ты на это не пойдешь и что я помогать ему не буду – лучше пусть увольняет. Это Карен потом замахала руками и сказала: «Что ты? Стоит тебе потерять работу, мы лишимся всего. Ты о детях подумал?» Она решила, что Энди так меня очернит, что я никогда не смогу найти работу с зарплатой даже в половину нынешней. Она подсчитала, что у нас, скорее всего, отнимут дом и объявят банкротами. Зная, что взятку ты не возьмешь, она придумала схему с похищением детей.

– Врешь! – рявкнула Элисон. – Карен никогда бы на это не пошла.

– Как же плохо ты знаешь собственную сестру, – Марк повернулся к Элисон и поднял на нее глаза, забыв о ссадине на лице, которая по-прежнему сочилась кровью. – Неужели ты не понимаешь, что она страшно на тебя злится? Да, мы всегда смеемся, когда она заводит разговор о той твоей поездке в Англию, но задумайся. С тобой же все всегда носились как с писаной торбой. Да, у Дженни было много друзей, зато у тебя все остальное – внешность, хорошие оценки, карьера. Думаешь, старшей сестре легко жить в тени младшей? Ирония в том, что в какой-то момент она, кажется, успокоилась. Но потом вы переехали сюда и с тех пор постоянно напоминаете ей о том, к чему она всю жизнь стремилась, но чего так и не добилась.

– Глупость какая-то, – сказала Элисон.

– Да ладно тебе, как будто ты не понимаешь. Мы живем на участке площадью в четверть акра, вам принадлежит огромная территория у реки. Она замужем за компьютерным задротом, ты – за федеральным судьей. Она сидит дома, ты самореализуешься на любимой работе. Одним словом, у тебя есть все, что хотела бы иметь она. Ты знаешь, что это правда. В конце концов Карен решила, что в управлении по социальным выплатам ей не светит зарплата с пятью нолями. Она прекрасно понимала, какое будущее нам уготовано, – сводить концы с концами, как все, и молиться, чтобы не сломалась машина, потому что на новую нет денег. И потом… Вы хоть знаете, как унизительно ей было брать у вас деньги на этот насос?

Он сплюнул на ковер сгусток крови вперемешку с мокротой.

– Сначала Карен просто сказала: «Мы обязаны это сделать, у нас нет выбора». Но потом ей пришлась по душе мысль отложить на черный день шесть миллионов долларов. Это был шанс, которого она ждала всю жизнь. Карен без конца рассуждала, как мы скажем всем, что я получил повышение и начальство наконец признало мои заслуги, планировала купить нам с ней по новой машине, хотела поменять мебель. Я не мог ее отговорить. Дошло до того, что все подробности Энди обсуждал непосредственно с ней. Я говорил, что они оба психи, но Карен было не остановить, и ей казалось, что, располагая средствами Энди, мы легко это провернем. Я не знаю, о каких турках ты говоришь. Нанятые Энди парни – македонцы.

Я вспомнил, как все это время вела себя Карен. Сначала, после первого совещания в семейном кругу, настоятельно предлагала «что-нибудь сделать». Потому что в этом случае первой знала бы, если бы мы действительно решили что-то предпринять. Узнав, что утром в первую после похищения субботу я поехал проверить свои подозрения – об этом она услышала от Элисон, когда позвонила ей извиниться за свою болтовню в зоопарке, – она сразу же заставила похитителей написать мне и вернуть меня домой. Скорей всего, просто не хотела, чтобы я занимался самостоятельным расследованием.

Потом установила у нашего дома ночные дежурства, получив прекрасную возможность наблюдать за нами если не постоянно, то хотя бы каждую третью ночь и таким образом быть в курсе всех предпринимаемых нами шагов – либо отсутствия таковых. К тому же, если бы что-нибудь обнаружилось, у нее было бы оправдание: она, видите ли, нас защищала.

В довершение всего, когда я показал ей запись с пытками Эммы, Карен настаивала на необходимости обратиться в ФБР, прекрасно зная, что мы с Элисон категорически не хотели привлекать к этому делу правоохранительные органы. Но если бы мне в голову все же пришло втайне от Элисон обратиться к властям, она узнала бы об этом первой.

Потом я подумал о видео, на котором она передавала похитителям Сэма и Эмму. Блестящий ход, подтверждающий рассказанную ею историю. Но на ней не было ровным счетом ничего, что противоречило бы версии Марка, никаких доказательств того, что она действительно сделала это по принуждению. По сути, запись свидетельствовала только о том, что она была за рулем минивэна, а это она вполне могла делать добровольно.

Теперь понятно, почему на записи не было звука. Борис и Алекси могли говорить ей: Отлично, Карен, спасибо, увидимся позже.

Я вполне допускал, что Карен, хитрая Карен, в случае, если бы все пошло не по плану, могла избежать уголовного преследования, надев маску беззащитной домохозяйки и подкрепив историю о страшных похитителях видеозаписью. Специально для нас она добавила к картине штрих, якобы угадав, что Борис и Алекси турки, зная, что это будет подпитывать наши подозрения насчет Джастины.

Хотя, конечно, она была совершенно ни при чем. Джастина не имела к этому никакого отношения.

Элисон молчала. Но я и без слов знал, что она верит в рассказ Марка. Или, по крайней мере, допускает, что это может быть правдой. За нее говорил язык тела.

– Элисон, – сказал я, – думаю, нам надо поговорить с Энди Уипплом.

– Согласна, – ответила она, – но кто нам его сюда приведет?

– Блейк, – коротко ответил я.

Глава 72

Карьеру Блейк Франклин построил, опираясь на свое очарование, красноречие и умение убеждать других.

И если кто-то и мог заманить Уиппла в мой кабинет так, чтобы тот не догадался, что его куда-то заманивают, то только он, сенатор от штата Вирджиния.

В конце концов, именно Блейк обучил меня простейшему приему, который не раз служил мне верой и правдой и во время работы в Сенате, и на посту федерального судьи, и даже в магазине «Фуд Лайон». Сводился этот прием к следующему: если хочешь от кого-то чего-то добиться, сыграй на его самолюбии.

Блейку это удавалось лучше других. Кроме того, он мог подойти к Уипплу, не возбуждая подозрений. По закону гравитации влиятельных людей притягивает друг к другу. И я благодарил судьбу за то, что в отличие от остальных зрителей, которые не могли сослаться на соображения национальной безопасности, мобильный у сенатора по-прежнему был с собой.

Он ответил после второго звонка. Судя по голосам на заднем плане, Блейк стоял в переполненном коридоре.

– Слушай, – сказал он, – ты собираешься возвращаться или нет? Я, конечно, не жалуюсь, за входной билет не платил, но нам здесь уже до смерти надоели твои антракты.

– Собираюсь. Но сначала хочу попросить об услуге.

– Да пожалуйста, а что случилось?

– Ты знаешь Энди Уиппла?

– Конечно, мы с ним как раз только что говорили. По-моему, он убежден, что, донимая меня своими разговорами, сможет уничтожить то немногое, что еще осталось от закона Додда – Франка[22].

– Нужно, чтобы он срочно пришел ко мне в кабинет. Скажи ему, что я его ярый поклонник, что недавно видел его по телевизору и что мне очень хотелось бы пообщаться с ним вживую.

– Хоть что-нибудь из этого соответствует действительности?

– Ни в малейшей степени. Но если это будет исходить от тебя, он поверит. Это связано с моей семьей, с тем самым вопросом жизни и смерти, поэтому, прошу тебя, будь убедителен.

Мгновение подумав, Блейк ответил:

– Хорошо, сделаю все, что смогу.

– Спасибо.

Я нажал кнопку отбоя и положил телефон обратно в карман.

– Джереми, вы не встанете у двери, чтобы встретить Уиппла? – спросил я.

– Будет сделано, – ответил тот и исчез в приемной.

В кабинете остались только Элисон, Марк и я. Свояк сидел, понурив голову. Дыхание все еще давалось ему с трудом. Элисон смотрела на него в упор, будто пытаясь изрешетить взглядом.

– Ты действительно не знаешь, где Эмма? – спросила она.

– Клянусь! И Карен не знает. Этих зловещих негодяев, македонцев, нанял Энди. Насколько я понял, за ними охотится Интерпол и бог знает кто еще. Понятия не имею, где он их откопал. Мне известно лишь, что он платит им за услуги по пять тысяч долларов в день, поэтому они, должно быть, большие специалисты в… в делах такого рода.

Элисон обрушила на него целый поток ругательств и оскорблений, завершив его такими словами:

– Как ты мог? Как ты посмел отдать Эмму в руки этим людям? Она же твоя племянница, она любит тебя, она доверяет тебе. Неужели это для тебя ничего не значит?

Марк тяжело вздохнул.

– Послушай, я понимаю, это не оправдывает того, что мы натворили, но поверь мне, Эмма в полной безопасности. Македонцам дали категоричный приказ не причинять детям вреда. Они получили деньги на еду для близнецов, у них были четкие инструкции: не связывать их, не бить и не…

– Они пытали Эмму на видео! – заорал я, но потом вспомнил, где нахожусь, и заставил себя говорить тише. – Через нее, кажется, пропустили разряд тока. Ты это называешь не причинять детям вреда?

Элисон больше не желала ничего слушать. Ее рука взлетела в воздух, и она обрушила на лицо Марка удар пистолетом, оставив на его щеке еще один кровавый рубец.

Он вскрикнул. Элисон приставила ему ко лбу ствол. Ее рот растянулся в зверином оскале, обнажив зубы. Указательный палец, который она до этого из предосторожности держала на рукоятке, лег на предохранитель.

– Мы этого не хотели, – быстро заговорил Марк, глядя не столько на Элисон, сколько на пистолет, – это была ошибка. И мы строжайшим образом наказали им больше так не делать. Поймите главное – с Эммой все будет в порядке. Они бы никогда не посмели что-нибудь отрезать или… сделать что-нибудь в этом роде. Уговор был такой: увидев, что вердикт опубликован, они тут же отпустят девочку у торгового центра «Патрик Генри», скажут ей обратиться к первому же полицейскому или охраннику. И все закончится хорошо.

Элисон сильнее навалилась на пистолет, еще больше вдавив его Марку в лоб. Он инстинктивно отпрянул в сторону, но это привело лишь к тому, что ствол теперь упирался ему в голову за ухом. Глаза Элисон превратились в две узкие щелочки по обе стороны сморщенного носа и налились ядом. Она сдвинула рычажок предохранителя и положила палец на курок. Еще одно движение, и половина черепа Марка окажется у меня на ковре.

– Какой же ты идиот! – прошипела она. – Думаешь, эти македонцы отпустят Эмму просто так, по доброте душевной? Увидев вердикт, они тут же ее убьют. И тогда я лично позабочусь, чтобы вместе с ней в могилу лег и…

– Не делай этого, Элисон! – воскликнул я.

Я подскочил к ней, схватил за руку и силой опустил ее вниз, чтобы пистолет смотрел в пол.

– Пусти меня! – закричала она, пытаясь вырвать оружие.

– Остановись, Элисон. Это нам не поможет. Если Блейк сделает все как надо, Уиппл с минуты на минуту будет здесь. И мы не можем допустить, чтобы Марк сидел с раскроенным черепом. Его здесь вообще быть не должно. Если Уиппл увидит его до того, как войдет, то наверняка попытается бежать. Но только он знает, где прячут Эмму. Пойми, мы не можем гоняться за ним по залу суда с пистолетом.

Элисон перестала брыкаться, но ее тело все еще было напряжено, как взведенная пружина. Я по-прежнему сжимал ее запястье.

– Соберись, – сказал я, – у нас нет времени. Мне очень нужна твоя помощь. Марка нужно где-то спрятать. Пожалуйста.

Элисон несколько раз глубоко вдохнула. До нее постепенно доходило, что из всех окруживших нас демонов Марк далеко не самый страшный. Наконец я почувствовал, что ее рука немного ослабила напряжение.

– Хорошо, – сказала она.

– Открой дверь туалета. Запрем его там.

Я зашел Марку за спину, взял кресло за спинку и потащил его к туалету. Спрятав его там, я сказал:

– Сиди тихо, понял? Иначе клянусь, что в следующий раз я позволю ей тебя пристрелить.

А потом, перед тем как запереть дверь и оставить его сидеть в полной темноте, не удержался и сказал:

– Ничего не говори.

Глава 73

Буквально через пару минут раздался негромкий стук в дверь. Ошибки быть не могло, так мог стучать только Джереми Фриланд.

– Мистер Сэмпсон, к вам пришел мистер Уиппл.

Наступил решающий момент. Мы шли над пропастью по острию бритвы. Существовало великое множество вариантов самого страшного развития событий, каждый из которых закончился бы смертью Эммы. Что было равносильно нашей смерти.

Стоило мне хоть на мгновение об этом задуматься – о том, как мало нас отделяло от катастрофы, – и меня сковал бы страх и тело отказалось бы отзываться на команды. Но мы двигались вперед, руководствуясь инстинктом, не позволяя себе размышлять о последствиях.

Элисон встала слева от двери и вжалась в стену, чтобы Уиппл не мог ее увидеть, когда войдет.

Потом подняла вверх большой палец, я открыл дверь и тут же увидел перед собой оба подбородка Энди.

– Здравствуйте, здравствуйте, – заговорил я, – входите, пожалуйста.

Я отошел в сторону, давая ему пройти. Джереми едва заметно подталкивал его в спину, и он переступил порог и сделал несколько шагов.

– Когда сенатор Франклин сказал, что вы хотите обсудить со мной вопрос финансового характера, – начал он, – я, признаться, немного…

Элисон захлопнула за ним дверь, подняла пистолет и рявкнула:

– Заткнись!

– Что… что это значит? – спросил он, кажется искренне удивившись.

В его словах даже прозвучали нотки возмущения, потому что никто обычно не наставляет оружие на повелителей финансовой вселенной.

– Ты прекрасно знаешь, что это значит, – продолжала Элисон. – Где моя дочь?

– Ваша дочь? Прошу прощения, но я не очень понимаю…

– Прекратите, – сказал я, – Марк Лоу нам все рассказал.

– Марк Лоу? – переспросил он, как будто имя моего свояка было каким-нибудь экзотическим блюдом в меню и он боялся неправильно произнести название. – А кто это?

Я подошел к туалету, открыл дверь и сказал:

– Вот он.

Уиппл вгляделся в темноту.

– Прекратите, Энди, – хриплым голосом произнес Марк, – они знают о манипуляциях на фондовом рынке, о коротких продажах и о македонцах. Я рассказал им все.

Голова Уиппла склонилась в сторону, градуса на три, не больше. В остальном он сохранял бесстрастность, от которой бросало в дрожь.

В зале суда я видел достаточно социопатов, которым настолько было незнакомо сочувствие, что мне не раз приходилось задумываться, действительно ли они принадлежат к тому же биологическому виду, что и другие люди. Они напоминали собой новые дома, в которых установили всю проводку, но в самый последний момент электрик забыл включить ток, превращающий нас в людей, и здание стоит темное, непригодное для жилья.

Но даже они в ходе судебного разбирательства демонстрировали хоть какие-то эмоции. Пусть это было всего лишь сожаление, что их поймали, страх перед наказанием, которое я собирался им определить, или недовольство тем обстоятельством, что они никому не нравятся, – многим социопатам, в силу их чудовищного нарциссизма, пережить это трудно – я видел, что они так или иначе испытывают чувства.

Но не в этом случае. Узнав, что один из заговорщиков его сдал, что мы знаем о страшном преступлении, организатором которого он выступал, что его прогнившая сущность не внушает нам ничего, кроме ненависти и отвращения, Энди Уиппл в ответ только чуть повернул голову.

– Если хотите, можете меня пристрелить, – ровным голосом произнес он, – но знайте, какой бы вред вы мне ни причинили, ваша дочь понесет за это наказание в двойном размере. Убив меня, вы убьете и ее. Это я вам гарантирую. Если я перестану выходить на связь, наши македонские джентльмены без колебаний перережут ей горло.

Ноздри Элисон трепетали. Ее палец лежал на курке, но я знал, что она не станет стрелять. Уиппл не блефовал. Ему не просто так удалось сколотить огромное состояние. Конечно, этому способствовала его бесчеловечность, но также и умение предвосхищать непредвиденные ситуации и вносить коррективы.

– Я предлагаю вам предельно простую сделку, – произнес Уиппл, – если честно, ту же самую, что и раньше: ваша дочь в обмен на вердикт. Ну, что скажете?

По лицу Элисон катились слезы. Пистолет в ее руке закачался из стороны в сторону. Она разразилась потоком оскорблений и под конец выкрикнула: «…чудовище! Эмма тебе не товар, чтобы ею торговать!»

– Эмма вполне себе товар, – сказал Уиппл. – И если вы ненадолго это признаете, будет только лучше. Вам станет ясно, что это лучшее решение. Вы получите обратно дочь, вернетесь к обычной жизни. Для вас это выигрышный вариант. А я заработаю немного денег. Этот вариант выигрышный и для меня.

– Скорее украдете, – отозвался из туалета Марк, – каждый раз, когда вы реализуете контракт на короткую продажу, кто-то теряет миллионы долларов. Вы аферист.

– А ты теперь безработный, – ответил ему Уиппл, – хотя я не думаю, что это тебя так уж огорчит. Позволь напомнить тебе, Марк, что на нашем деле ты заработал шесть миллионов долларов. Три миллиона на короткой продаже и еще столько же, когда акции «АпотеГен» откатились до первоначального уровня. Видите? Я же сказал – все в выигрыше.

С этими словами Уиппл повернулся ко мне и добавил:

– Кстати, не советую вам обращаться в полицию, когда все закончится. Я предусмотрел подобную возможность и оформил, так сказать, страховой полис, реализовав еще один контракт на продажу ста тысяч акций «АпотеГен». Выписан он на имя Скотта Сэмпсона. А у банка есть действующая на постоянной основе инструкция переводить средства с вашего счета в «Уиппл Элайанс» в один из банков на Карибских островах.

– Но у меня нет счета в «Уипл Элайнс», – возразил я.

– Как это нет? Есть. Вы открыли его в самом начале этой истории. Если бы все прошло гладко, я просто снял бы эти деньги в любой удобный мне момент. Все коды у меня. Но в критической ситуации они могут стать рычагом, чтобы противник проявил сговорчивость. На тот случай, если вам не нравится пряник, у меня припасен и кнут: я всегда могу заявить властям, что вы были со мной в сговоре и знали о моих планах. Надо полагать, что вам придется хуже, чем мне, – с вас как минимум спросят за злоупотребление служебным положением.

– Вы не сможете доказать этого в суде.

– Смогу, еще как! – засмеялся Уиппл. – Вы даже представить себе не можете, насколько увязли, судья Сэмпсон. У Карен Лоу есть ключи от вашего дома. Она смогла раздобыть ваш паспорт, номер социальной страховки – словом, все, что требовалось. Что же до подписей, то уверяю вас, их невозможно отличить от вашей. Я нашел в Нью-Йорке лучшего фальсификатора, и он проделал изумительную работу. А что тут удивляться – образцов у него было достаточно. Вы хоть представляете, сколько чеков подписали в последние несколько лет своим племянникам и племянницам на дни рождения?

Вы, конечно же, полагаете, что это ваше «я судья, меня подставили, я ни в чем не виноват» подействует на прокурора. Но это ваше слово против документов, а документов у меня столько, что хватит на десять таких тяжб. Я могу отправить их в Судейский совет хоть сейчас, если захочу.

Вполне возможно, он импровизировал. Но я почему-то был уверен, что это правда.

Подобного рода методы вполне соответствовали самой сути хедж-фонда и его названию. Идея подобных структур сводится к тому, чтобы зарабатывать деньги даже на падении рынков – с помощью коротких продаж, деривативов и других финансовых инструментов, которые должны были приносить доход вне зависимости от ситуации на рынке. Они все созданы для страхования рисков.

Что, собственно, Энди Уиппл и сделал.

– Ну что, – спросил он, – по рукам или нет? Стоит вам сказать «да», и уже через час вы обнимете дочь.

– Хорошо, – сказал я. – По рукам.

У меня просто не было выбора.

Глава 74

Братья думали, что все будет предельно просто: ответить на звонок, убить девочку, бросить ее в могилу, закопать и свалить.

Конечным пунктом их назначения была Венесуэла. Там они могли скрываться бесконечно, там было полно пляжей и рома, зато не было договора с США об экстрадиции преступников.

У них все было готово, поэтому когда зазвонил телефон и старший брат снял трубку, младший потянулся к сумке, где у него лежал охотничий нож. Горло девочке он перережет у края могилы, чтобы не пришлось потом убирать.

– Да, – ответил старший.

– План меняется, – донесся по громкой связи голос Энди Уиппла. – Ручка есть?

– Есть, – ответил старший.

– Отлично. Привезите девочку по этому адресу.

Уиппл продиктовал название улицы в округе Глостер, номер дома и имя.

– Хорошо. Когда?

– Сейчас.

– Что потом?

– Вы ее отпустите.

Старший брат немного помолчал и сказал:

– Мы не так договаривались.

– Знаю. Но я сказал, планы меняются.

– Мы здесь еще не убрали. Я не хочу оставлять за собой следы.

– Плачу еще сто тысяч сверху, – сказал Уиппл.

Старший брат посмотрел на младшего, но тот только пожал плечами.

– Двести тысяч, – ответил он. – Девочка много раз видела наши лица и может нас опознать. Мы не предполагали, что будет такой риск, вы должны его компенсировать.

– Без проблем, – ответил Уиппл с такой легкостью, что старший брат тут же пожалел, что не запросил пятьсот, – но вы должны выехать сию же минуту.

– Выезжаем.

Старший положил трубку.

– Выходит, я зря копал? – спросил младший.

– Там будет видно. Может быть, и нет.

Глава 75

Ребенок в обмен на вердикт.

Этого Энди Уиппл добивался с самого начала. И хотя мне претило, что он добьется своего, получить Эмму обратно целой и невредимой было гораздо важнее. Уипплу придется терпеть приставленный к его уху пистолет, пока она не окажется в безопасности.

У него была своя страховка, у нас своя – в виде «смит-и-вессона».

Обмен решили провести у нас на ферме. Перед тем как мы выехали к нам домой, чтобы все подготовить, Уиппл позвонил македонцам. Мы условились, что он будет сидеть в «Бьюике» до тех пор, пока похитители не привезут Эмму. И уйти сможет только после того, как ее отпустят.

А потом, в понедельник, когда адвокаты закончат представлять свидетелей по делу «Пальграфф против АпотеГен», я отправлю в канцелярию написанное за меня решение. Подтверждением того, что я буду сотрудничать, Уипплу служили убийственные документы, которые он мог пустить в ход, если я отступлю от плана.

То обстоятельство, что его вердикт представлялся совершенно справедливым, мне помогло – меня не мучили угрызения совести, и я был готов принять его условия.

Не желая тащить через весь суд избитого человека, привлекая к нему лишнее внимание, мы оставили Марка у меня в кабинете. Джереми согласился его караулить. Кроме того, он должен был попросить Джин Энн распустить заседание, сославшись на то, что судья серьезно заболел.

В итоге в машине нас было трое. Я сел за руль, Элисон с Уипплом – на заднее сиденье. У меня было ощущение, что я – личный водитель дьявола.

Время от времени я бросал на него взгляды в зеркало заднего вида. Он вел себя совершенно спокойно. Никогда я еще не испытывал к человеку такой ненависти. Мне было мерзко уже оттого, что этот человек – точнее, не человек, а нелюдь – прикасается к обивке моего автомобиля. В какой-то момент я услышал, что он вздохнул. Когда я подумал, что дышу с ним одним воздухом, изнутри поднялось отвращение. Только безумная любовь к дочери помешала мне выплеснуть на него свой гнев одним из многочисленных способов, о которых я размышлял, пока мы ехали по автостраде.

Не подозревая о моей ненависти – или, скорее, не принимая ее во внимание, – Уиппл просто глядел в окно. Я не понимал, как он мог смотреть на себя в зеркало, когда брился по утрам.

Какое-то удовлетворение мне приносила лишь мысль о том, что он, считая себя победителем, на самом деле был проигравшим. Да, у него были деньги и то, что на них можно купить, но еще неудовлетворенность, которую неизбежно влечет за собой подобный образ жизни. Он считал, что, наращивая свое состояние, обретает счастье. Но этот так называемый финансовый гений забывал об одном из простейших принципов экономики – о законе убывающей доходности, который все это время работал против него. Каждый заработанный или украденный им доллар делал его чуть менее счастливым. И, продолжая в том же духе, он в конце концов придет к нулю.

Чего он и заслуживал.

По крайней мере, это суровое испытание открыло мне глаза на то, что действительно имеет значение. Простые радости семейной жизни. Любовь чудесной женщины. Счастливые дети. И хорошее здоровье. Хорошее здоровье особенно.

Я и раньше никогда не принимал это как данность, а теперь знал, что буду ценить до конца своих дней. Никогда еще Блинный День и День Плавания с Папой не казались мне прекраснее.

Череда светофоров на автостраде 17 округа Глостер казалась бесконечной. Если Уиппл наберется смелости, чтобы дать тягу, то остановка на светофоре предоставит ему прекрасный шанс. Но он, похоже, испытывал удовлетворение, уверенный, что у него все под контролем.

Наконец, после долгой напряженной поездки, я свернул на нашу тихую подъездную дорогу. Когда мы пересекли границу нашего участка, стервятников над лесом я не заметил.

«Бьюик» сбавил ход, когда асфальтовое покрытие осталось позади и под колесами зашуршала мягкая грунтовка, семьсот ярдов которой, как мне казалось раньше, ограждали нас от внешнего мира. Впредь я не допущу такой ошибки. Мне оставалось только надеяться, что когда-нибудь мы сможем жить без ощущения нависшей над нашим домом угрозы. Я обдумывал эту приятную мысль всю дорогу через лес до нашего дома. Тем мучительнее было возвращаться с небес на землю, когда мы приехали.

В конце подъездной дорожки нас ждали четыре машины: неприметный «Форд Краун Таурус», седан с эмблемой судмедэкспертов штата и два автомобиля из офиса шерифа.

Уиппл на заднем сиденье тут же ожил.

– Что, черт возьми, происходит? Что это? Вы что…

– Заткнись, – прошипел я, – мне об этом известно не больше, чем тебе. Только их сейчас не хватало.

– Тогда что они здесь делают?

– Не знаю.

Элисон выругалась.

– Сидите тихо, – велел я. – Я сам разберусь. Их появление ничего не меняет. Они сейчас уедут.

Я преодолел половину расстояния, отделявшего лужайку от того места, где стояли полицейские автомобили, и остановился на обочине. Ехать дальше я не осмелился – они могли увидеть, что Элисон держит Уиппла на мушке. Потом заглушил двигатель, вышел и последние пятьдесят ярдов прошел пешком.

Я говорил правду – я действительно понятия не имел, что здесь делают полицейские. А присутствию судмедэкспертов и вовсе не находил никакого объяснения.

Ярдов через двадцать пять я увидел бритую голову Харольда Карри-младшего, который вышел из нашего дома и остановился на крыльце. За ним появился крупный помощник с младенческим лицом, а потом и еще один.

Карри спустился с крыльца на лужайку и поздоровался со мной.

– Надеюсь, у вас есть ордер, – сказал я.

– Есть.

– Покажите.

Он вытащил из кармана пиджака два сложенных втрое листка бумаги и протянул мне. Я прочитал его: документ был оформлен по всем правилам и предоставлял полицейским право обыскать мой дом, равно как и остальные помещения, которые они сочтут нужным. В точности как в прошлый раз.

Но сейчас было кое-что еще.

– Орудие преступления?… Убийство Герберта Трифта? – сказал я. – Ребята, вы что, в самом деле думаете, что я убил Герберта Трифта?

– Понимаете, он был один из нас, – ответил Карри. – В отставке, конечно, но тем не менее. У него в департаменте осталось много друзей, которые сейчас очень расстроены.

– Ну а я-то здесь при чем? Вы совершаете страшную ошибку.

– Неужели? – возразил Карри. – Тогда скажите мне, судья Сэмпсон, вы были клиентом Герберта Трифта?

Я знал, что должен держать рот на замке. На скамье подсудимых регулярно сидели люди, которые попадали под арест, а потом и за решетку за свои собственные слова, когда пытались выпутаться. Все это было мне хорошо известно.

Но в тот момент мне просто хотелось, чтобы полицейские убрались восвояси. В результате я пополнил список идиотов, уверенных, что достаточно сказать что-нибудь в свое оправдание – и все будет хорошо.

– Да, он работал на меня.

– Вел частное расследование?

– Да.

Карри вытащил из нагрудного кармана небольшой блокнот.

– И в чем же оно заключалось?

– На то оно и частное, что никого это не касается, – ответил я.

– Ладно, когда в последний раз вы с ним виделись?

Я напряг память.

– Вероятно… в четверг. Да, в четверг две недели назад. Точнее, две недели и один день.

– Где?

– У него в офисе. Он назначил мне встречу. У него наверняка есть ежедневник, думаю, вы без труда можете проверить.

– Больше вы с ним не встречались?

– Нет, – ответил я, стараясь отогнать воспоминания о мертвом теле, от которых мне теперь не избавиться до конца жизни.

– Может быть, разговаривали по телефону?

– Да, несколько раз. Обсуждали работу, которую он для меня делал.

– Когда состоялся ваш последний разговор?

– Я точно не… Думаю, в понедельник. Нет, постойте, в субботу. Да, в первую субботу после того, как я его нанял. То есть тоже примерно две недели назад. Думаю, вы можете проверить его телефон и во всем убедиться.

Все эти сведения Карри заносил в свой блокнот. Помощник с детским лицом тоже ловил каждое мое слово.

Детектив небрежно задал следующий вопрос:

– В его офис вы после этого заезжали?

Меня охватила внезапная слабость. Записка. Они нашли записку, которую я засунул ему в дверь.

– Да, я… Он не выходил со мной на связь, поэтому я поехал к нему в офис, – отрицать это не было смысла, – и оставил ему записку.

– Где конкретно?

– На… В двери черного хода. Сунул в щель над ручкой.

– В двери черного хода. То есть у входа в его личную квартиру.

Когда он сделал ударение на словосочетании «личная квартира», я без труда представил себе, как детектив-сержант Харольд Карри дает показания в зале суда: Все свидетельствовало о том, что это был личный мотив.

– Совершенно верно.

– Что говорилось в записке?

– Я только… Я просил его мне позвонить.

– Он вас чем-то разозлил?

– Нет. Я был… немного расстроен, что не могу с ним связаться.

– Расстроены?

– Да.

– Но не злились?

– Злиться?.. Нет, это сильно сказано.

– Вы стучали в его дверь?

– Да, конечно, думаю, стучал.

– Долго?

– Не знаю… Наверное, несколько раз. А какое это имеет значение?

– Ругались при этом?

О господи. Они, должно быть, поговорили с соседкой, на которую я тогда рявкнул.

Теперь она тоже даст показания. Он орал, бушевал и ругался как сапожник. Я так испугалась, что спряталась в доме.

– Не помню, – сказал я.

– За услуги мистеру Трифту заплатили наличными?

– Э-э-э… да.

– Он сделал свою работу?

– Нет. Именно поэтому я и хотел с ним поговорить.

– То, что вы заплатили, но ничего не получили взамен, вас разозлило?

– Нет, как я уже говорил, только расстроило.

– После этого вы с мистером Трифтом разговаривали?

– Нет.

– Но звонили ему?

– Наверное. Сообщения оставлял наверняка. Это тоже можно проверить.

– Не буду от вас скрывать – уже проверили. У нас сложилось впечатление, что начиная с субботы вы перестали оставлять сообщения. И звонить тоже. Если раньше вы так хотели с ним поговорить, почему вдруг прекратили всякие попытки выйти с ним на связь?

Я почувствовал, что лицо помимо моей воли залилось краской. Такие детали просто обожают присяжные заседатели – они доказывают, что подсудимый лжец, и накрепко привязывают его к преступлению. Улика, конечно, косвенная – а в отсутствие тела прямых быть не может, – но сама по себе очень мощная.

– Я сдался и решил, что он не собирается перезванивать, – неубедительно сказал я.

– А домой к нему вы больше не приходили?

– Вы имеете в виду офис?

– Это одно и то же.

– Нет, – ответил я, – не приходил.

– Потому что больше не надеялись с ним поговорить?

– Да, наверное.

Карри записал еще несколько слов. Он никуда не торопился, и я его за это ненавидел. Мне нужно было, чтобы он уехал. Пока он сосредоточенно строчил в своем блокноте, я рискнул бросить взгляд на «Бьюик». Уиппл, казалось, сидел на том же самом месте. Элисон тоже. Я был уверен, что она по-прежнему держит его на мушке, но старается не поднимать пистолет высоко, чтобы его никто не заметил.

И в этот момент Карри, дождавшись, когда я собственноручно построю себе виселицу добровольным признанием, предложил заодно и затянуть петлю.

– Итак, – сказал он, – вы можете объяснить, каким образом труп Герберта Трифта оказался на принадлежащем вам участке?

От этих слов у меня внутри все перевернулось. Только что Карри при мне выстроил дело: я нанял Герберта Трифта, разозлился, что он не выполнил обещанную работу, оставил ему несколько сообщений, потом стал его разыскивать, явился домой, оставил записку. А в субботу вдруг отказался от всех попыток с ним связаться – потому что к этому моменту уже убил его и закопал у себя в лесу. Людей сажали за убийство и с меньшим набором доказательств.

Теперь мне стало ясно, зачем приехали судмедэксперты, – они собирали улики с того, что осталось от Герберта Трифта.

– Его вырыла стая бродячих собак, – сказал Карри, качая головой. – Представляете, какая-то дама едет мимо на машине и видит, что дворняга тащит в пасти человеческую руку.

Карри перестал писать и попытался встретиться со мной взглядом. А я старательно отводил глаза.

Эта маленькая драма до такой степени меня поглотила, что я не сразу услышал шум двигателя со стороны дороги. Наконец мое внимание привлек быстро движущийся объект.

Из леса вырвался белый минивэн, тот самый, что нам описывал Сэм, тот самый, который мы видели на записи Карен.

Приехали македонцы.

Глава 76

Все, что произошло потом, заняло не больше минуты, а то и вовсе тридцать секунд.

Я все так хорошо запомнил и могу теперь рассказать в мельчайших подробностях только потому, что потом прокручивал эту картину в голове не одну тысячу раз.

Македонцы проехали, не снижая скорости, еще ярдов десять. Именно столько им понадобилось, чтобы решить, что полиция устроила им засаду.

Водитель ударил по тормозам. Минивэн съехал с подъездной дорожки на присыпанную сосновой хвоей траву, служившую нам двором. Когда машина, которая до этого ехала на пятидесяти милях в час, резко остановилась, в воздух взвился столб пыли.

И простояв так меньше секунды, она тут же дала задний ход.

Македонцы – пара уголовников в розыске с похищенным ребенком в грузовом отсеке – решили сбежать, чтобы не объясняться с офисом шерифа округа Глостер.

В этот момент распахнулась дверца «Бьюика», и из него выскочила Элисон. Она буквально бросилась с места в карьер – ни разу в жизни не видел, чтобы моя жена так быстро бегала. Она кинулась в погоню за минивэном. В ее руке блеснул «смит-и-вессон».

Она быстро приближалась. Сначала их разделяло тридцать ярдов. Потом двадцать. Но, к несчастью, водитель включил заднюю передачу, и минивэн набирал ход. Вскоре Элисон уже не могла тягаться с ним в скорости.

Догнать его было невозможно. Македонцы собирались сбежать вместе с Эммой. Не было сценария, при котором они решили бы оставить ее в живых. Теперь свобода была им гораздо дороже, чем эфемерная договоренность с Энди Уипплом. Они избавятся от Эммы и забьются в ту же мрачную дыру, из которой недавно вылезли.

Элисон, конечно, думала о том же. Она подняла пистолет и на бегу начала стрелять.

Она целилась вниз, по колесам, видимо опасаясь стрелять по кузову, где сидела Эмма.

Перед капотом минивэна взвилось несколько столбиков пыли – первые выстрелы прошли мимо. Я видел в тире, как стреляет Элисон. Даже в отсутствие тренировок она без труда могла попасть в колесо с расстояния в сто футов. Сейчас она либо не могла хорошо прицелиться на ходу, либо перестраховывалась. Я думаю, последнее.

Снова послышались хлопки выстрелов. На этот раз с пассажирского сиденья минивэна.

Один из македонцев открыл огонь в ответ.

В окно высунулся ствол AР-15, штурмовой винтовки убойной силы с длинным магазином на тридцать патронов. Это была полуавтоматическая винтовка, но выстрелы следовали один за другим – он явно не беспокоился, что закончатся пули. Ствол с пугающей частотой озарялся вспышками.

Это был неравный бой. Оружие македонца было мощнее, и патронов у него было больше. К тому же его окружало несколько тонн стали и стекла, в то время как Элисон не могла спрятаться даже в зарослях травы.

Услышав звуки выстрелов, я отреагировал не сразу. На свист пуль мое тело отреагировало немедленным желанием спрятаться – особенно сильным, учитывая мой предыдущий опыт. Но потом этот импульс заглушило желание защитить свою жену. Я побежал к ней, крича:

– Стой, Элисон! Не делай этого! Нет!

Убежать далеко мне никто не дал. Двое полицейских не могли позволить штатскому – даже подозреваемому в убийстве их бывшего коллеги – бежать под перекрестный огонь. Харольд Карри схватил меня сзади за пиджак, задержав ровно настолько, чтобы дать мясистому сержанту с детским лицом схватить меня обеими руками.

Как будто не замечая опасности, Элисон остановилась, приняла классическую позу, изготовившись к стрельбе – ноги слегка расставлены, плечи прямые, руки вытянуты вперед, – и дважды нажала на курок.

Левая передняя шина минивэна разлетелась в клочья. Она навела ствол на новую цель, произвела еще три выстрела, и правая передняя шина повисла ошметками резины.

Я знал, что в магазин «смит-и-вессона» входит пятнадцать патронов. Когда она начала стрелять, он был полон, то есть сейчас, по моим подсчетам, у Элисон осталось семь пуль.

Минивэн теперь ехал на ободьях. Пробитые шины не только были бесполезны, но и служили помехой. Тяжело осев на переднюю ось, машина, колеса которой потеряли всякое сцепление с дорогой, едва ползла.

Остановившись, Элисон получила возможность хорошо прицелиться. И одновременно превратилась в легкую мишень.

Из моей груди опять вырвался крик. Подозреваю, что кричал все это время, хотя мои слова не имели ни смысла, ни эффекта. В какой-то момент Харольд Карри сорвал с плеча помощника шерифа рацию и теперь бешено кричал кому-то прислать к нашему дому все свободные наряды.

Помощь была близко. Элисон нужно было продержаться самую малость.

Сосредоточив усилия на заднем колесе с пассажирской стороны, она со второго выстрела разнесла его в клочья. Минивэн накренился вправо и почти остановился.

В этот момент сидевший за рулем македонец попытался сбежать. И совершил огромную ошибку. Как только он оказался на некотором расстоянии от машины – по глупости потеряв возможность прикрываться моей дочерью, – Элисон уложила его двумя выстрелами в спину. Он взмахнул руками и уткнулся носом в землю.

Второй македонец – он был не так глуп или просто AР-15 придал ему смелости – продолжал яростно палить. Я молился, чтобы и он тоже выскочил из машины. Или чтобы у него закончились патроны.

И чудо почти произошло. Элисон побежала.

Она бросилась к опушке леса, чтобы как можно быстрее оказаться в безопасности под деревьями. У нее могло получиться. Я хрипло вскрикнул от радости. У нее все получится. Элисон знала, что выиграла это сражение, и теперь работу пусть доделывают ребята шерифа. Пусть этот македонец только попробует в одиночку бодаться с его вооруженными помощниками. Ему придется либо сдаться, либо умереть в бою.

До успешного завершения главного в жизни Элисон рывка оставалось несколько секунд. Деревья высились от нее футах в тридцати. Это было убежище, храм. Толстые стволы обещали защиту, в которой она так отчаянно нуждалась.

И вдруг, к моему ужасу, она упала.

По тому, как нелепо она распласталась на земле, я понял, что пуля попала в ногу. Она попыталась было встать, но нижняя часть тела не могла справиться с задачей.

Когда македонец вновь открыл огонь, Элисон покатилась по земле. Там, где она лежала пару наносекунд назад, взрывались холмики сосновой хвои.

Потом она села, вытянув вперед раненую ногу, и подняла пистолет. Выстрел был на удивление точным. Но теперь она оказалась на виду, беззащитная перед пулями.

Я не могу сказать, что произошло сначала, а что потом. Фактически все случилось одновременно.

Одну из трех оставшихся у нее пуль Элисон пустила прямо в лоб македонцу. Его голова дико дернулась назад. На окно минивэна брызнула кровавая жижа. Одновременно он наконец поразил свою цель. Грудь Элисон распороли две пули. Она взмахнула руками и упала навзничь.

Я не знаю, сам я вырвался из рук копов или они меня отпустили. Я бросился к лежавшей бесформенной массой Элисон. Я неистово звал на помощь, размахивал руками и отчаянно передвигал ногами. Бежал и кричал. Кричал и бежал. Но все равно будто прирос к земле. Как в кошмаре, когда за тобой гонится что-то ужасное, а ты еле переставляешь ноги и мышцы настолько ослабли, что чем быстрее стараешься бежать, тем сложнее двигаться.

Подбежав к Элисон, я упал рядом с ней на колени, готовый вкачать жизнь в ее сердце или кислород в легкие.

Но в этом уже не было смысла.

Пули ударили в нее с сокрушительной силой, оставив в груди два рваных, величиной со сливу, отверстия. Рана была страшной.

Грудь у Элисон замерла, расширенные зрачки застыли. В ее неподвижности было что-то абсолютное. Еще мгновение назад она была живой, энергичной женщиной, контролирующей все свои моторные функции на всех уровнях. А потом будто кто-то нажал на выключатель.

Элисон больше не было.

Я пытался убедить себя, что она умерла быстро, без боли и страданий. Может, я просто хотел, чтобы это было так.

В попытке обмануть самого себя я решил, что она умерла с полным осознанием одержанной ею победы: оба македонца были мертвы; Энди Уиппл, укрывшийся на полу моего «Бьюика», как только вокруг засвистели пули, не сопротивляясь, дал себя арестовать; но самое главное, уже через три минуты после того, как все закончилось, я уже прижимал к себе Эмму.

Возможно, она поняла все это, когда ее сознание в последний раз вспыхнуло и угасло. А может, и нет.

Я могу сказать только, что знаю правду. Элисон умерла, чтобы жила наша дочь.

Глава 77

В следующие минуты, часы и дни произошло так много событий, что я вряд ли cмогу изложить их в хронологическом порядке.

С помощью мобильных телефонов макендоцев полиция смогла установить местонахождение ранчо, где прятали Эмму, – оно стояло в глухом лесу в Мэтьюсе, округе к северу от Глостера, так далеко от любого города, что там даже не было светофоров.

В доме они нашли множество доказательств того, что Эмму двадцать три дня держали там силой. В холодильнике лежал пищевой контейнер «Тапперуэр» с оставшимися пальцами Герберта Трифта и его зубами, что сняло с меня всякие подозрения в убийстве.

Что же касается Энди Уиппла, то для него путешествие по системе уголовного правосудия только начиналось. Он прибег к целому ряду изощренных уловок, чтобы ввести в заблуждение Комиссию по ценным бумагам и биржам, Управление ФБР по борьбе с мошенничеством в финансовой сфере и Генеральную прокуратуру. Но при этом не учел, что офис шерифа округа Глостер, как и полиция штата Вирджиния, в первую очередь принимают во внимание не финансовые махинации, а обвинения в убийстве.

В Вирджинии заказное убийство карается смертной казнью. Как и серийное убийство, которое закон определяет как лишение жизни двух человек с интервалом меньше чем в три года. То же самое относится и к убийству, совершенному в составе преступной группы. По заказу Энди Уиппла македонцы убили Герберта Трифта и Элисон Сэмпсон, а также вступили в сговор и в целях шантажа похитили моих детей.

За это Уипплу можно было трижды ввести смертельную инъекцию.

Государственный обвинитель спросил меня, хочу ли я, чтобы он добивался вынесения смертного приговора. Но возмездие меня мало интересовало. Оно не помогло бы воскресить мою жену, вернуть Герберту Трифту его счастливую жизнь или возместить эмоциональный ущерб, нанесенный Эмме и Сэму.

Как бы там ни было, Уипплу до конца дней своих не суждено было больше выйти на свободу. Показаний Карен и Марка с лихвой хватило, чтобы упечь его в тюрьму. Несмотря на их активное сотрудничество с властями в этом деле, им тоже предстояло провести за решеткой пару десятков лет. Если в этом отношении меня что-то и печалило, то только судьба их детей. Хорошо хоть, что тетя Дженни согласилась взять их к себе.

Тем временем я объяснил судье Джебу Байерсу странный приговор по делу Скаврона. Он отнесся к этому с сочувствием, отменил мое решение и выписал новый ордер на арест наркодилера. Мы пришли к выводу, что мне надо немного отдохнуть, но потом, когда я буду готов, вернуться к работе.

Угомонить Нила Кизи оказалось гораздо труднее. Впрочем, он получил скальп, за которым так охотился: Блейк Франклин выполнил данное ему обещание и снял свою кандидатуру с выборов. Я чувствовал себя чудовищно виноватым перед ним, но Блейк, благослови его Бог, заверил меня, что был только рад перевернуть эту страницу своей жизни и что я лишь оказал ему услугу.

Дело «Пальграфф против АпотеГен» завершилось без особого шума. Потерпевший сокрушительное поражение Роланд Хеманс, не желая тратить свое и чужое время, отозвал иск. Узнав об этом, я сразу же проинформировал Стива Полайти, выждал час и только после этого поставил в известность канцелярию суда. Обещание есть обещание.

По правде говоря, все эти события происходили на периферии моей жизни. Ее средоточием стали Эмма и Сэм, которые теперь, когда у них остался только отец, нуждались во мне больше, чем когда-либо.

Ту ночь и две следующие мы втроем спали в одной постели в доме их бабушки. Они только-только начали оплакивать свою мать, не зная, что траур по ней продлится до конца их жизни. И я должен был стать им опорой, буем, за который можно ухватиться. Поступи я иначе, Элисон наверняка нашла бы способ спуститься с небес и дать мне увесистого пинка.

В те выходные я не вернулся на ферму. В глубине души я уже тогда, наверное, знал, что не вернусь туда никогда. В воскресенье Дженни и Джина мужественно решили наведаться туда и вывезти несколько дорогих сердцу вещей, сильнее всего напоминавших нам об Элисон. Все остальные вещи я решил раздать и начать жизнь заново. Поближе к Джине, Дженни и кузенам моих близняшек.

Но только не в пригороде. Я знал, что на этот счет всегда думала Элисон.

Я не мог оправиться от шока и пытался привести в порядок мысли и воспоминания о событиях последнего времени и тысячу раз прокручивал в голове поступок Элисон – необдуманный, героический и беззаветный.

В первые несколько дней он казался мне бессмысленным. Да, всем было ясно, что если бы Элисон не вмешалась, македонцы наверняка сбежали бы. Но почему она вела себя так неосторожно? Почему так не ценила свою собственную жизнь?

А потом, в понедельник, в 8.43, зазвонил ее телефон. Я постоянно носил его с собой, убеждая себя, что делаю это из чисто практических соображений: люди должны были знать, что ее больше нет. Думаю, любой психолог-любитель мог бы догадаться, что дело не только в этом.

Как бы там ни было, когда раздался звонок с незнакомого номера, я просто ответил:

– Алло.

– Э-э-э… здравствуйте. – произнес женский голос. Она явно не ожидала, что ответит мужчина. – Это Лори Ликхольм. Я могу поговорить с Элисон?

– Это ее муж, Скотт, – сказал я. – Сожалею, но Элисон в пятницу погибла.

На том конце провода повисло молчание, вскоре сменившееся фразой:

– Примите мои соболезнования. Могу я узнать, что случилось?

Я вкратце ей все рассказал. Лори Ликхольм слушала меня не перебивая. Ответив на ее вопрос, я задал свой:

– Прошу прощения, мне, вероятно, полагается знать ваше имя, но на меня столько всего навалилось, и я не могу вспомнить, кто вы.

– Я онколог Элисон.

– Ах да, – сказал я.

Она вновь немного помолчала и сказала:

– Это, конечно, не мое дело, поэтому если не хотите, можете не отвечать на мой вопрос. Но я все же должна вам его задать: Элисон не рассказывала вам о разговоре, который состоялся у нас в пятницу?

– Нет.

На том конце вновь повисла пауза. Наконец Лори сказала:

– Я знаю, Элисон очень хотела бороться в одиночку и предпочитала никому не рассказывать. Но теперь просто не вижу смысла от вас это скрывать. В то утро ваша жена пришла ко мне на консультацию. Я сказала, что анализ крови выявил повышенный уровень ферментов печени. Печень, как показала компьютерная томография, значительно увеличена. Рак успел перекинуться с груди на печень.

– Правда? – произнес я.

– Сегодня мы собирались окончательно определиться с планом лечения. Она попросила отложить решение до понедельника, чтобы в выходные обо всем подумать. Я повторю вам то, что сказала тогда ей. Первичный рак печени, когда опухоль сразу зарождается там, это серьезное заболевание, но его можно лечить. А вот вторичный рак печени, когда опухоль перекидывается с какого-то другого органа, лечению не подлежит.

– Лечению не подлежит. Звучит как смертный приговор.

– Так оно и есть.

– И она об этом знала?

– Наверняка.

– Сколько времени ей оставалось?

– Предсказать подобные вещи всегда очень трудно. И это, конечно, зависело бы от выбранного лечения. Но не очень много. Три месяца. Четыре. Шесть. Буду с вами откровенной – болезнь зашла уже довольно далеко. И сколько бы ей ни оставалось, с каждым днем ей становилось бы все хуже и хуже. Об этом я ей тоже сказала. Поэтому то, что с ней случилось… я, конечно, не назову это благословением, но… странным образом ее постиг куда более милосердный и безболезненный конец, чем тот, что ждал ее, сложись обстоятельства иначе.

– Понимаю, – сказал я.

Я действительно понял.

Похороны состоялись через три дня, в безжалостно безмятежный осенний день, который мне так хотелось бы провести вместе с Элисон. По дороге в церковь я стал рассказывать ей, какая чудесная стоит погода, уже тогда чувствуя, что еще очень долго буду с ней вот так разговаривать.

Церковь была переполнена; буквально переполнена – многим пришлось даже остаться на улице. Коллеги Элисон; родители с детьми из школы, где она работала; наши друзья и соседи; все те, чьей жизни она так или иначе коснулась, – все пришли отдать ей последнюю дань уважения.

Перед этим я попросил не приносить цветы, а лучше сделать небольшой взнос в школьный благотворительный фонд, который открыли, назвав в ее честь. Но некоторые все равно пришли с букетами в руках, которые теперь высились на несколько футов по обе стороны от Элисон, наполняя храм своим ароматом.

Гроб был открыт. Не по моей просьбе. Да и Элисон этого вряд ли хотела бы. Но Джина, проявив настойчивость, сказала, что хочет в последний раз увидеть дочь. Я не считал себя вправе отказывать матери в этом желании.

Увидев Элисон лежащей в гробу, я поначалу как будто растерялся. Она казалась такой спокойной, такой безмятежной. Пули попали в грудь, а не в лицо или в голову. Мне по-прежнему было трудно представить себе, что вечером она не вернется домой со мной и я не смогу обнять ее перед сном.

В похоронном бюро Элисон нанесли совсем легкий макияж и одели в платье, которая она купила несколько лет назад, чтобы отпраздновать пятнадцатилетнюю годовщину нашей свадьбы, и очень любила. Она была просто красавицей.

Мы спели несколько ее любимых церковных гимнов. Пастор спрашивал меня перед похоронами, захочу ли я что-нибудь сказать, но я ответил, что не в состоянии буду даже закончить первую фразу. Вместо меня прощальную речь произнесла Дженни, мужественно вытерпев до конца. Пастор прочел проповедь. Думаю, что и он, и она говорили хорошо, хотя с уверенностью утверждать не могу. Сосредоточиться на словах мне было не под силу.

Мыслями я находился далеко, на втором курсе колледжа, вновь переживая момент, когда впервые ее увидел. То самое «ого! кто это?», с которого все началось. Я видел перед собой ее плечи и волосы, которые полыхали золотом в лучах закатного солнца.

Я спросил себя: если бы в тот момент я знал, как все обернется… что мы проживем вместе двадцать пять лет… что она родит мне двух прекрасных детей… и что все закончится страшной болью… Подошел бы я к этой невероятной женщине, стоявшей перед студенческим центром?

Конечно, подошел бы. Я сожалел только об одном – что не могу пережить еще раз каждую секунду нашей жизни вместе.

К концу панихиды мне все же как-то удалось сосредоточиться на происходящем. Пастор объяснял, как будет проходить процедура похорон. После мы должны были спеть последний гимн, а за ним следовала молитва по усопшей.

Но сначала, как он сказал, нужно сделать кое-что, не предусмотренное ритуалом. Об этом, по его словам, попросили дети Элисон.

Я понятия не имел, о чем он говорит. Сэм и Эмма стояли по обе стороны от меня, я обнимал их за плечи. Я опустил глаза, чтобы посмотреть на них, но они уже высвободились из моих рук и со сдержанностью, которая Элисон наверняка бы понравилась, пошли к алтарю.

Пастор склонился над кафедрой и вытащил два небольших предмета, которые я поначалу даже не узнал – вероятно, потому, что в глазах стояли слезы. Но затем присмотрелся.

Он сжимал в руках две плюшевые игрушки. Сэма-медведя и медведицу Эмму.

Пастор вышел из-за кафедры и пошел навстречу детям. Первым, конечно, подошел Сэм. Пастор протянул ему медведицу Эмму. А Эмме, остановившейся чуть позади, вручил Сэма-медведя.

Дети подошли к гробу, в котором лежала их мать. Потом встали бок о бок на стул, который поставили специально для них. Сэм потянулся и похлопал Элисон по плечу. Эмма взяла ее за руку.

В церкви воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь приглушенными всхлипами. Потом чистый, звонкий, высокий голосок Эммы произнес:

– Я буду скучать, мама.

– Я люблю тебя, мама, – вслед за ней сказал Сэм.

В церкви было около трехсот человек, и я уверен, что в тот момент разрывалось триста средец.

Потом Эмма с Сэмом по очереди положили по обе стороны от матери своих плюшевых друзей. Элисон всегда была для них мамой-медведицей, которая любила их и оберегала, чего бы ей это ни стоило.

А теперь они, маленькие, шестилетние, рассудили, что должны сделать то же самое для нее.

Потом дети спустились вниз. Собравшиеся запели последний гимн. А когда пастор закрыл крышку гроба, я беззвучно попрощался.

Благодарности

Как отец, своими глазами видевший рождение обоих своих детей, я, конечно, не хочу сравнивать писательство с рождением ребенка.

Но клянусь, что создание этой книги было настолько мучительным, насколько мужчина представляет себе роды. И хочу выразить признательность всем литературным докторам, медсестрам и акушеркам, которые помогли мне выпустить в свет этого визжащего, ревущего младенца.

Элис Мартелл, моя Джедай Ниндзя Сводня, стала поистине незаменимой советчицей на последнем этапе пути романа к публикации. Могу только представить себе, на что еще она была бы способна, если бы и правда могла достать «левый» телефон.

Джессика Ренхайм и Бен Севьер всячески опекали мою работу, болели за нее и вели меня к победе. Я счастлив, что мне довелось с ними работать, как и с остальной командой издательства «Даттон». Это относится и к гуру маркетинга Кэрри Суэтоник, знатоку рекламы Аманде Уокер, литературному редактору Эйлин Четти, художнику-иллюстратору Кристоферу Лину и многим другим, кто трудится в доме 375 по Гудзон-стрит. Я чрезвычайно горжусь, что могу назвать себя их автором.

На разных стадиях работы над романом со мной делились своими знаниями блестящие профессионалы в области медицины и права. В первую очередь это два человека, чьи имена я не могу называть, которые, не жалея своего драгоценного времени и опыта, рассказали мне, что такое быть судьей. Без них достоверный Скотт Сэмпсон у меня никогда бы не получился.

Кроме того, Шевон Скэрэфайл и Грег Паркс выступили в роли моих дежурных адвокатов. Артур Херманн с юридического факультета Университета Питсбурга просветил меня в вопросе о неправомерных действиях судьи и их последствиях. А доктор Лори Ликхольм и доктор Рэнди Ферренс всегда давали ценные советы в области медицины.

И если в книге порой и наблюдаются незначительные несоответствия между поступками моих героев и тем, как дела обстоят в реальном мире, то только потому, что я время от времени пренебрегал их бесценными рекомендациями.

Команда ресторана «Хардиз», в том числе сотрудники утренней смены – Энн, Моника, Кенни, Дина, Труди, Анджела, Вирджиния, Эшли и Джастин, – всегда были для меня источником хорошего настроения (а заодно и диетической колы) во время написания и редактирования этой книги. Мне жаль лишь, что глава нашего семейства, мисс Тереза, больше не сможет к нам присоединиться. Мне ее очень не хватает.

Что же касается моей собственной семьи, то хочу выразить признательность и заверения в любви Джоан и Аллену Блейкли, за то, что для меня они всегда были замечательными тестем и тещей, а для моих детей бабушкой и дедушкой. И, конечно же, поблагодарить Мэрилин и Боба Паркс, которые подарили мне жизнь и до сих пор помогают в ней преуспевать.

Наконец, и это самое важное, я не могу не сказать спасибо моей жене и детям за их неослабевающую любовь и понимание, за радость, которую они мне дарят, за вдохновение и поддержку. А еще за то, что изо дня в день я могу утверждать, что они – лучшее, что у меня есть.

Я невероятно счастливый человек. Благодаря им.

Об авторе

Брэд Паркс – единственный обладатель трех самых престижных литературных премий в категории «Лучший триллер» – Shamus, Nero и Lefty Awards. Бывший корреспондент газет The Washington Post и The Star-Ledger (Нью-Джерси), сейчас он живет в Вирджинии с женой и двумя детьми.

Примечания

1

Официальное ежеквартальное издание Конгресса США, содержащее информацию о деятельности Палаты представителей и Сената (здесь и далее – прим. пер.).

2

Крэк – наркотическое вещество, получаемое путем выпаривания кокаина, смешанного с содой, для дальнейшего употребления в виде курения.

3

Монтессори – система обучения и воспитания, предоставляющая ребенку свободу выбора и направленная на развитие его естественных наклонностей.

4

The Home Depot – американская торговая сеть, крупнейшая на планете по продаже стройматериалов и инструментов.

5

Тергуд Маршалл (1908–1993) – член Верховного суда, назначенный на эту должность президентом Джонсоном в 1967 году. Активный участник движения за гражданские права.

6

В рамках этой программы старшеклассникам, продемонстрировавшим высокий уровень знаний, назначается стипендия для оплаты обучения в высших учебных заведениях.

7

Американская компания, предоставляющая онлайн-доступ к многоотраслевым базам данных.

8

Так называется прилегающая к Норфолку часть региональной автострады 168.

9

О. Джей Симпсон – американский актер и профессиональный спортсмен. В 1995 году обвинялся в убийстве жены и ее любовника, но был оправдан. Этот процесс стал одним из самых громких за всю историю американского правосудия. В 2008 году был признан виновным в вооруженном ограблении и похищении людей и осужден на 18 лет тюремного заключения.

10

E-Zpass – автоматизированная система оплаты за проезд по определенным участкам американских дорог.

11

Социальная сеть для установления деловых контактов.

12

Профсоюзное объединение служащих полиции.

13

Hot Wheels – бренд американской компании Mattel, под которым продаются литые модели игрушечных автомобилей в масштабе 1:64.

14

Chick-fil-A – американская сеть ресторанов быстрого питания, специализирующаяся на сэндвичах из курицы.

15

Комитет политических действий – комитет, создаваемый политической партией, профсоюзом, общественной или профессиональной организацией с целью оказания поддержки своим кандидатам в предвыборной борьбе.

16

Чарли Браун – один из главных персонажей серии комиксов Peanuts.

17

Американский кабельный телеканал, название которого происходит из слияния двух аббревиатур: Microsoft и National Broadcasting Company.

18

Резкий рост цены финансового актива после существенного периода ее снижения. Обычно вызван коротким покрытием позиций, носит краткосрочный характер и не означает изменения тенденции с понижения на повышение курса.

19

Университет Миссисипи.

20

Речевка футбольной команды Алабама Кримсон Тайд.

21

Настоящее имя Флойд Синклер (род. в 1977 году) – легендарный американский боксер-профессионал, за свою карьеру, завершившуюся в 2015 году, не потерпевший ни одного поражения.

22

Закон о реформировании Уолл-стрит и защите потребителей Додда – Франка – законодательный акт США, принятый 21 июля 2010 года в целях снижения рисков американской финансовой системы. Считается наиболее масштабным изменением в финансовом регулировании страны со времен Великой депрессии.

Content

Брэд Паркс
Ничего не говори

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Благодарности

Об авторе

Примечания