Устинов Роман Валерьевич

Индия наизнанку

Роман УСТИНОВ

Индия наизнанку

Книга, которую вы держите в руках, являет собой не плод фантазии королей беллетристики, а описывает события, произошедшие с реально существующим человеком — автором. Каждое событие, каждый персонаж и каждый диалог в этой книге — достоверны и имели место быть в Индии и Непале в 2011 году. Автор, со свойственным ему сарказмом, порой граничащим с циничностью, повествует о суровой индийской реальности, о грязных мегаполисах и трущобах, о переполненных поездах, о коррупции, раздолбайстве и гостеприимстве людей, встреченных на пути. Сквозь призму слога автора можно познакомиться и с ныне почившим аватаром Саи Бабой, и с тибетскими беженцами, и с буддийскими святынями. Произведение также повествует о том, как автор работал рикшей в Индии и школьным учителем в непальской деревне, о том, как он находил общий язык со святыми, йогами, монахами, путешествовал по Гималаям и трущобам. Индия и Непал — без прикрас, без Болливуда и не с обложки рекламных проспектов, а такие, какие они есть на самом деле и какими их увидел автор. С рикшами, бродягами, сжигаемыми трупами на берегу священной реки Ганги и красотой гималайских гор. Кто-то найдет для себя практическую информацию о транспорте и ночлеге в этих странах, а кого-то книга, наоборот, отпугнет от потенциальной поездки: события описаны очень красочно и реалистично. Издание крайне рекомендуется отправляющимся в Индию впервые, дабы разрушить некоторые иллюзии и нарисовать реальную картину того, что может шокировать неподготовленного.

Автор фотографий на обложке и по тексту — Роман Устинов.

За помощь в создании книги автор выражает благодарности следующим людям:

Деминой Ольге, за создание обложки и художественную поддержку;

Чернореченскому Алексею, за редактуру и критику.

Предисловие

Ежегодно в Индию направляют свои стопы тысячи людей: путешественников, паломников, созидателей, политиков, студентов или просто бездельников, которым негде убить время.

Первая часть этой книги — про Индию — страну загадочную и непонятную, раздолбайскую и непредсказуемую; страну настолько необычную и многогранную, что кто-то называет Индию не страной, а целым миром со своим калейдоскопом религий, народов, языков, сословий и традиций. Кого-то эта страна шокирует с первой минуты, для кого-то становится горячо любимой на всю жизнь. Но факт остается фактом: равнодушной Индия не оставляет никого. Не оставила она равнодушной и меня.

Возможно, кто-то почувствует Индию так же, как автор сей книги. Для кого-то — она совсем другая. Кого-то книга и вовсе отпугнет от потенциальной поездки в эту страну.

Вторая часть — о приключениях автора в радужном и гостеприимном Непале.

Обе части этого путешествия, занявшего у автора в общей сложности почти всю первую половину 2011 года, — целиком в этой книге.

Я постарался изложить все то, что увидел, запомнил, прочувствовал, впитал.

А увидел я лишь малую часть этого необычного мира под названием Индия. В еще меньшей, наверное, степени я смог разгадать индийцев — его обитателей. Однако книга получилась такой, какой есть: где-то смешной, где-то жестокой, где-то нудной за счет перечисления оттенков проявления бомжацкого образа жизни обитателей этой страны, а где-то — косной, так как передать красоту непальских гор на бумаге трудно даже профессиональному писателю. Я не пытался просеивать факты ни через фильтры политкорректности, ни через призму космополитизма. Все, что мне посчастливилось увидеть — бомжей, трущобы, красоту и нищету — запечатлено в этой книге: слово в слово, факт за фактом. Какими передо мной предстали жители — индусы и непальцы — такими они и изображены в этом травелоге: хитрыми или доброжелательными, безразличными или открытыми. Еще не умерший на момент моего визита Саи Баба, вокзалы и поезда, Тадж-Махал и шри-ланкийкие монахи. Мое месячное преподавание в деревенской школе в Непале, растаманы Гоа, сжигаемые трупы на священной реке Ганга, пешие походы по Гималаям на заоблачные высоты, веселый город Катманду — обо всем прочтет интересующийся читатель.

— Что ты, автор, — возразит какой-нибудь пытливый читатель, изучая индийские реалии по моей книге. — Индия это высокоразвитая держава! Почему у тебя сплошь бомжи да рикши?

Что ж, возражать не буду. Например, среди выпускников самого известного университета Индии, входящего в тройку ведущих мировых технических университетов, Индийского Технологического Института, есть тысячи работников калифорнийской Силиконовой долины, сотрудники консалтинговой компании McKinsey, банковского холдинга Citigroup. Некоторые из них занимаются исследованиями в НАСА, руководят авиакомпанией United Airlines и так далее. Да, это есть. Но, увы, все это скрыто от глаз путешественника.

В мириадах бичей, слоняющихся по индийским мегаполисам, не так-то просто было выискать высокоразвитых представителей. Да и не искал я их, перемещаясь, питаясь, живя, преимущественно, с пролетариатом — простыми индусами и непальцами.

Экс-президент Индии Абдула Калам в своей книге «Ignited Minds: Unleashing the Power Within India» пишет, что в 2020 году страна преодолеет бедность с помощью образования, станет интеллектуальной супердержавой, мировым экспортером талантов и мозгом глобализации. Что ж, обязательно съезжу в Индию после 2020 года.

А пока… Пока Индия — такая, какая она есть. Такая, какую ее увидел я. Такая, какой она запечатлена в этой книге.

Махараджи и слоны, заклинатели змей и болливудские красавицы, соседство буддийской и индуистской культур — все это тоже присутствует в Индии. И найти это не так уж сложно: нужно только постараться.

Автор заранее приносит извинения, если он, описывая увиденное, кого-то обидел. Но любой травелог — это набор субъективных впечатлений. И сделать так, чтобы понравилось всем, в первую очередь, тем, о ком пишешь, — очень непростая задача.

Кому адресована эта книга?

Предназначена она, в первую очередь, моим друзьям и знакомым, которые часто спрашивают: «А как оно там, в Индии? Расскажи…»

Чтобы в тридевятый раз не объяснять «как оно» — я и написал эту книгу.

Часть 1. Индия

Вместо вступления, или первый день в Дели

Первый день в Дели произвел непонятное впечатление. Вроде ничего не видел, а, кажется, видел все. Я не был ни в одном музее, не воспользовался ни одним городским транспортом (кроме автобуса из аэропорта), не купил ни одной вещи (за исключением пищи). Зато я посетил вокзал, где люди лежат вповалку друг на друге, разводят костры прямо на платформе, готовят еду, едят, гадят — и все в одном месте.

Основное ощущение: бомжатник. Утром я шел пешком от вокзала Нового Дели к вокзалу Дели Старого через основные трущобы. Даже посещенные мною в прошлом не особо стерильные мегаполисы (и не самые чистые их районы), такие как, Каир, Гавана, Тегеран, не заставляют встряхнуться ТАК сильно, как индийская столица.

Чего я тут только не видел: дети, одетые в лохмотья, взрослые, больше похожие на бомжей, завернутые в тряпки и дешевые грязные кофты, калеки со сгнившими и искривленными руками, сожженными головами, с отрубленными ногами, протянувшие свои культи в проход. Седые беззубые сгорбленные бабки, с характерными святыми точками на лбу, босые бородатые мужики в грязных серых чалмах, тоже, по-видимому, святые, собаки, которых горожане от скуки наряжают в тряпки, подобные своим собственным одеждам, а бомжи четвероногие потом валяются в лужах. И все это — в огромнейшем количестве. Непонятно кто из всей этой кучи бомж «официальный», т. е. занимающийся попрошайничеством, а кто — бомж «визуальный», простой горожанин, бесцельно проводящий время в созерцании окружающей обстановки. Бомжи тут — почти все. Основная одежда горожан, перемещающихся на четвереньках — тряпье, перемещающихся на двух ногах — бичевские шерстяные кофты и такие же бичевские вязаные шапки, усугубляющие их бомжеватый вид.

Жизнь преимущественно происходит прямо на улицах: делийцы бреют друг друга, моются в канавах, гадят в них же, плюют, блюют, купают собак, топят кошек, сваливают туда волосы, сливают остатки недоеденной пищи, сморкаются и т. д.

Стихийно возникающие то тут, то там сортиры заставляют активно смотреть под ноги и прыгать через всякие нечистоты. Очень веселое изобретение, увиденное мною на улице, — городские «сортиры»: это когда человек поворачивается не просто к стенке, чтобы справить нужду, а к стенке с козырьком и дыркой, что больше похоже не на сортир, а на автобусную остановку, но не с лавкой, а с тремя-четырьмя ржавыми разбитыми писсуарами или просто отверстиями; никаких дверей, конечно же, нет. Они не только не закрываются, но и не соединены с канализацией, поэтому все нечистоты сливаются под ноги спешащим в полуметре от «сортира» остальным горожанам. Но никто не заставляет искать этот сортир специально и не запрещает опорожняться, где попало.

Одно радует: в городе работает электричество. Когда я в первый раз въехал в Душанбе, по спине слегка побежал холодок, поскольку тогда там не работал свет, поэтому даже такой относительно чистый и уютный город, как таджикская столица, показался мне слегка жутковатым. Электричество есть, и доказательство тому — свисающие повсюду провода, на которые жители сваливают свои отходы. Часто можно видеть, что конец провода, держащийся многомиллионной паутиной на столбе, вторым своим концом имеет огромный застывший водопад грязи, врастающий в асфальт, и непонятно уже, где кончается пыльный электрический провод, а где начинаются тряпье, битые пластмассовые ведра, шины и прочий сор.

Машину под окнами лучше не парковать, потому что если она будет находиться на одном месте несколько дней, то ее обязательно чем-нибудь обольют, а сверху накидают грязи, так, что грязь прилипнет к помоям и машина превратится в мобильное помойное корыто.

Невольно хочется сравнивать Дели с другим похожим городом — Каиром. В свое время Каир произвел на меня шокирующее впечатление своей бомжовностью и трущобностью. Немудрено: через час после приезда я направился в город мусорщиков, один из каирских районов. А тут никакого города мусорщиков искать не нужно: Дели и так сам по себе город-мусор, город-свалка, город-бомжатня.

Часто можно заметить идущего: идет, идет, увидел фантик, тряпку, коробку, поднял, примерил на себе: понравилось, закинул в мешок и идет дальше, не понравилось, плюнул, бросил вещь в еще сильнейшую грязь, растоптал, а там глядишь другой такой же через несколько минут подберет ее, оценит полезность и, может, оставит себе.

В Каире есть улицы, проспекты, мечети, трущобы, и даже туристические кварталы, куда не стыдно поселить иностранцев, пусть и за деньги. В Дели я пока что видел только одно: трущобы, трущобы и еще раз трущобы. Иностранцы (приезжающие сюда, между прочим, в немалых количествах), живут там же, где и местные: в тех же самых бомж-домах, с кафелем, на который опасно наступать босиком, со стенами, на которых толстым слоем лежит пыль и плевки.

Каирские граждане гадят, где попало, но свою территорию: ларек, магазин, парикмахерскую, загаживают не спеша и иногда даже убирают, выметая хлам на улицу. Делийцам же ничто не мешает плевать на зеркала в своих же парикмахерских, жечь тряпки у крыльца своих магазинов, так, что копоть залетает внутрь помещения, сливать помои у порога своего жилища, а потом садиться рядом и радоваться жизни.

А сор, порожденный делийцем, уже естественным путем, за счет хаоса, коров, собак и детей разносится по городу: красота!

Дорожное движение, кстати, помягче, чем в Каире: уворачиваться от рикш и людей чуть проще, чем в столице Египта. Визг клаксонов, крик базарных торгашей тоже заметен чуть слабее. Но чуть сильнее заметна загаженность города не только антисанитарным мусором (в Каире больше гниющих куч, больше слякоти и насекомых), но и мусором бытовым: коробками, стеклом, тряпками и вчерашней едой. Продажа уличной еды, с зашкаливающим уровнем антисанитарии, а также обилие дымящихся точек общепита, равносильны по своему масштабу в обеих столицах. Вонь сортирная в Каире заметна, когда сворачиваешь с основных дорог в подворотни, в Дели же даже главные улицы обладают специфичным ароматом: спасибо уличным сортирам и коровам. Священные животные, гадящие тут и там, гадящие даже, наверное, на спящих людей, — тема отдельная.

Все-таки египтяне — это мусульмане, и ковыряться в дерьме им неинтересно (город мусорщиков, кстати, расположен в христианской части Каира). Индусы же — непонятно, кто они: индуисты или просто бичи без вероисповедания — не брезгуют подбирать всякую дрянь прямо из-под ног. Каирские бомжи однообразные по виду, одетые одинаково, в равной степени загрязненную одежду, бомжи же делийские — разноцветные бродяги, носящие одежду красочную, одежду разной степени грязности или же не пользующиеся ею вовсе.

Если ко всему этому прибавить слоняющихся по городу и роющихся в помойках немногочисленных обезьян, не слоняющихся, а стоящих на месте коров, то создается впечатление, что скоро нагрянет если не апокалипсис, то, по крайней мере, добрая часть горожан просто захлебнется в собственном дерьме. Ну а Дели прочно занимает в моем субъективном рейтинге место самого бомжовного города.

Еще одно наблюдение: если жителю Каира нечего делать, то он либо подпирает стенку, либо сидит и курит кальян, взирая на окружающую толкотню.

Поэтому движение — пусть хаотичное, пусть неподконтрольное — создается только за счет тех, кто чем-то занят: бежит, спешит, торгует, едет, сорит, плюет. В Дели же если человеку делать нечего, то он все равно чем-нибудь занят: бьет собаку, пристает к проходящим туристам, роется в помойке, стирает белье в сточной канаве, разукрашивает себя и друзей красками, кричит, жжет костер — неважно, только бы добавить происходящему хаосу еще большего веса. Но самое основное занятие делийцев: ковыряться в мусоре и спать где попало и когда попало. Спят и днем, и утром, и вечером, спят прямо на дороге, как настоящие бомжи, завернутые в тряпки; пару раз я чуть не споткнулся о лежащего человека. В Тегеране уличное спанье гораздо цивилизованнее; к выбору места собирающийся отойти ко сну подходит основательно: в теньке стелется покрывало, достается подушка, одеяло, часто снимаются тапочки. В Дели — где упал, там и уснул, можно спать прямо рядом с только что отложенной кучей, что тоже нормально.

Поэтому наблюдательному путешественнику можно заметить, что хаос каирский имеет слабые зачатки векторности, в нем можно постараться вычленить течение, подстроиться под него — и вот тебя уже несет толпа в нужном направлении. В Дели же, чтобы слиться, сжиться, с стремительно-бомжовным уровнем жизни, выход один: завернуться в тряпки и, заняв горизонтальное положение, уснуть рядом с нечистотами.

Но пусть у читателя не сложится впечатление, что тут, в Дели — страшно. Нет, здесь абсолютно не страшно, даже в какой-то степени мило: все эти разноцветные разновекторные бомжи создают не уныние, а скорее недоразумение и вызывают улыбку. Сделаем скидку для них на то, что вряд ли кто-то из них бывал за пределами своего счастливого мегаполиса и видел что-то другое, кроме свалок, куч, коров и виляющих туда-сюда рикш.

Так что это не истерика, не крик души, а просто первое субъективное впечатление, я ощущаю себя абсолютно комфортно и смиряюсь с происходящим.

Спасибо тебе, Дели!

Также не стоит думать, что я получаю какой-то особый кайф от происходящего: я принимаю город таким, какой он есть, и — дай бог, в ближайший месяц — мне посчастливится посетить райские уголки, песчаные пальмовые пляжи, красивейшие храмы и горы этой огромной и чудесной страны, вернее, целого мира под названием Индия.

Пишу я эти строки из гостиницы, гостиницы, не более чистой, чем все остальное в этом городе: со стенами, залитыми помоями, кафелем, узора на котором не разглядеть от грязи, и пятнистой, прожженной окурками, простыней. Для того, чтобы полностью погрузиться в среду, лучшего варианта не сыскать. К счастью, тягой к бомжеванию я не страдаю: заменив простыню на собственные спальник и матрас, я создал почти идеальные условия для трехдневного знакомства с Дели. Когда передо мной встал выбор: заселяться в номер с душем или без оного, я решил, что разницы, где именно будет течь эта ржавая жижа, называемая водой: на этаже или в номере — никакой нет, поэтому остановился на более дешевом варианте. Сейчас самая насущная проблема — помыться. Глядишь, завтра вода станет почище.

Женщин в гостинице нет, хотя в книге записи посетителей я с удивлением заметил фамилию съехавшей на прошлой неделе одинокой москвички. Бесстрашная женщина!

Окон в номере, слава богу, тоже нет — поменьше слышен шум улицы и в окно не лезет копоть от горящего у входа костра: работники гостиницы готовят себе ужин.

Интернета тут тоже, разумеется, нет. Когда доберусь до сети, эмоции поутихнут, но пусть этот текст будет хоть каким-то назиданием приезжающим в Дели впервые.

Р. Устинов, 23 января 2011

Глава 1. Дели

Немного придя в себя от увиденного, я направился изучать окрестности. Жить мне довелось в странноватом месте с не менее странным названием Пахаргандж, неподалеку от центрального железнодорожного вокзала Нью-Дели. Главной артерией этого райончика являлась улица Main Bazar, состоявшая из сплошных рынков и бездомных коров.

Как ни странно, вся эта загаженная территория содержала в себе немало гостиниц, хостелов и других мест обитания иностранных туристов. Индусам не было стыдно за то, что туристический центр столицы представляет собой огромный рынок-свалку. Они прекрасно себя чувствовали в бесконечном потоке городской суеты и, кажется, совсем не заботились о том, какой облик имеет их главный город в глазах иностранцев. При выходе из гостиницы туриста мгновенно оглушали звуки, запахи и движения не очень стерильного города. Главный санитарный врач России Г. Онищенко, думается мне, умер бы от мгновенного инфаркта, окажись он в центре Пахарганджа. Но факт остается фактом: индусы, закаленные своей неперевариваемой острой едой, застрахованы от всяких птичьих и прочих свиных гриппов.

Перед своей поездкой в удивительную страну Индию я не сильно озабочивался доскональным изучением местностей — куда и когда я поеду. Однако прямо накануне вылета мне довелось выступать в некоем московском йога-клубе.

Рассказывал я московским йогам о своем недавнем путешествии по Турции, Ирану, Туркмении и нескольким среднеазиатским республикам. Я в то время так и не понял, зачем йогам слушать про мусульманские страны, однако, после лекции впитал себя пары сжигаемых индусских палочек и информацию о различных интересных и не очень местах Индии. Товарищи йоги и попросили меня попередавать приветов различным их друзьям в разных местах Индостана и снабдили полезной информацией.

Маршрут рисовался практически в самолете, на основании электронного путеводителя и пары-тройки исписанных по окончании моей лекции листков, поэтому в Дели я прилетел почти неподготовленным.

Ближе к обеду первого делийского дня я разыскал своего ленинградского — на тот момент просто знакомого, а, в дальнейшем, хорошего друга — Федора, который был частым гостем в Индии и прилетел сюда накануне в сопровождении товарищей с пересадкой в Ашхабаде. Увы, Ашхабад ребята не посетили, так как летели транзитом и не имели туркменской визы: пределы аэропорта они не покидали. Я рассказал им про самый красивый город в мире Ашхабад, Федор же меня морально готовил к Индии.

— Самое главное, — рассказывал он, — не отравиться. Хотя в Индии, с непривычки, травятся все. Отравишься и ты. Тут есть разные типы кухонь, — объяснял Федор. — Есть обычные индусские, где стоимость блюда не превышает десяти рупий, но качество еды сомнительное. Есть и специальные, для иностранцев, где в блюда кладут меньше специй, а порой даже встречается мясо (индусы же по своей сущности — вегетарианцы).

В подобную забегаловку для иностранцев на крыше какого-то здания взобрались и мы с петербуржцами.

Отобедав и распрощавшись с русскими ребятами, я отправился изучать город повнимательней и в одиночестве.

Приближался главный праздник — День Республики (26 января), когда на главной площади (там, где стоят известные Ворота Индии), проходит грандиозный военный парад, как на Красной Площади в День Победы. До парада оставалось всего три дня, и я занялся поисками путей попадания на него. Нужен был пропуск или пригласительный билет. Познакомившись с местными студентами, я озадачил их своим желанием попасть на парад, и они пообещали мне помочь. Слоняясь по зданиям различных министерств, мы с важным видом изучали внутренности этих строений, почти всегда умудряясь убеждать охрану, что «нам надо по делу». Пару раз нас обыскивали при входе, не слишком тщательно, по-индийски. Но бюрократия и пофигизм индусов не были похожи на российские: никто нас ниоткуда не выгонял, поэтому я спокойно прогуливался со студентами по коридорам министерств, сам уже поверив в то, что «у нас важное дело». Однако, несколько часов безуспешного шатания по зданиям государственных учреждений, раскиданным вокруг Президентского дворца, результатов не дали. Пропуск на парад я так и не получил. Я все-таки понял, что бюрократия и пофигизм в Индии похожи на российские: до меня не было никому дела.

Неподалеку от Парламента Индии, располагались какие-то будки, в которых сидели служащие жуликоватого вида, якобы могущие мне помочь раздобыть пропуск на парад.

Студенты кивнули на них:

— Могут помочь, они занимаются пропусками.

— Все предварительные пропуска уже выданы. Приходи 26-го, с утра, — сказали они. — Может быть, поможем.

Не тратя больше времени, я распрощался со студентами и пошел прочь от Президентского дворца: вечерело, и нужно было питаться. На улицах и в зданиях располагалось немало точек общепита, среди которых был даже вегетарианский Макдоналдс.

К счастью (или к сожалению), к моменту своего первого визита в Дели мой организм еще ни разу не сталкивался с невозможностью переваривать потребляемую пищу и я всюду довольствовался местной кухней, без проблем ее усваивая. Поэтому гастрономический удар, обрушившийся на мой организм в ближайшие пару суток, оказался более чем неожиданным, несмотря на все предупреждения Федора и других матерых индиеведов.

По своей обычной привычке я решил отведать чего-нибудь уличного, простого. Увидев вереницу столичных жителей (нет, не бомжей, но вида бомжеватого), стоявших в очереди к какой-то длинной коптильне, отдаленно напоминавшей полевую кухню, я пристроился в хвосте. Очередь двигалась быстро, и через несколько минут в моих руках оказалась тарелка, изготовленная из листьев, в которой повар-индус грязными руками размешал два ингредиента: слипшийся рис и в таком же количестве обжигающе острую консистенцию типа соуса. Индусы с аппетитом заталкивали в себя эту острую кашу руками. Я последовал их примеру, однако, запихнув внутрь себя часть этого обеда и усомнившись в его съедобности, остаток отдал бомжу, околачивавшемуся поблизости.

Я правда не знаю, чем именно траванулся: была ли виной эта острая каша или же проблема была в других, в не менее несъедобных компонентах, которые я дегустировал на улицах и базарах Дели. Факт остается фактом: последующие пару дней я провел в нетранспортабельном и лихорадочном состоянии. Вспоминая предостережения Федора, я чувствовал приближающийся конец.

«Мда, вот так, оказывается, кончаются дни невеликих путешественников», — думалось мне, пока я лежал бревном в своей гостинице и смотрел, как по потолку расползаются зеленые круги.

Подробно описывать последствия резкого снижения иммунитета и своих мобильных качеств я не стану. Но, увы, активность моя понизилась, и на протяжении пары суток все мое перемещение ограничилось походами от туалета до кровати и обратно. Находясь в горизонтальном положении, я смотрел на застывший и не работающий, наверное, с момента постройки гостиницы вентилятор, на расползающиеся по потолку круги и видения, близкие к галлюцинациям. Есть не мог, пить не мог, голова была тяжелой и постоянно кружилась, даже, кажется, в те недолгие минуты, когда я проваливался в сон.

Смотритель гостиницы — мужик с усами — не предлагал своей помощи и хлопал меня по плечу:

— Адаптируешься.

Я начинал верить, что адаптируюсь, старался не жаловаться и мужественно блевал.

Через пару дней, проверив на себе бесполезность всех российских лекарств, я догадался приобрести в аптеке местные пилюли. Здоровье пошло на поправку, и ближе к ночи второго дня я решил прогуляться по городу, подышать воздухом. Индусы знают, как травить и — соответственно — как лечить жертв своих отрав, поэтому местные лекарства оказались более пригодными, чем заморские, отечественные.

Пройдя боевое крещение, я сделал несколько полезных для себя выводов. С тех пор я старался меньше экспериментировать с индийской едой. Я начал учиться самостоятельно готовить простую, неострую вегетарианскую пищу.

Я вышел на улицу обновленным: покрещенным, выблевавшим все, что мог, навстречу жутким делийским пейзажам и новым приключениям.

Стоит немножко уйти в сторону от красочного повествования о колорите города Дели и его обитателях и рассказать читателю о местах культурного значения: музеях, заповедниках и достопримечательностях. Не все же шарахаться по помойкам…

Не буду сильно углубляться в историю развития города Дели, отмечу лишь, что на территории современного города находилось несколько крепостей-фортов, принадлежавших различным индийским кланам. По мере развития агломерации, четкая граница между зонами влияния этих фортов-кланов стиралась, и два, три и более фортов (по-индийски — «кила») входили в состав одного большого населенного пункта. Если Москва, например, почти равномерно разрасталась в разные стороны от Кремля, поступательно приобретая радиально-кольцевой облик, то историческое развитие Дели осуществлялось по несколько иному маршруту. Город рос, заглатывая, как черная дыра, все эти форты-килы внутрь себя, и, вопреки (или благодаря) раздолбайству и невоинственности индусов, форты эти от времени почти не пострадали, постепенно превращаясь в туристические объекты и обрастая торговцами сувенирами, помойками и попрошайками. За время пребывания в Дели мне удалось посетить несколько таких фортов, среди которых была самый большой и старый — Пурана Кила.

Эти самые Килы, являя собой обычные средневековые крепости, обладали несомненным минусом: платным входом. В Индии же, как и в прочих не сильно развитых государствах (в России, например), стоимость входа для иностранцев значительно превышала стоимость для местных.

Несмотря на то, что в сотнях туристических мест, будь то самаркандский Регистан или Египетский музей, мне удавалось просачиваться по цене для местных (благо я в равной степени похож и на узбека, и на кубинца, и на таджика и даже на араба), с индусами такой метод мог не пройти. Зоркий хитрый билетер бдительно отфильтровывает неместных от местных, заставляя платить «белых мистеров» (к которым, теоретически, я и относился) за вход в десятикратном размере. Тем более, я только приехал в Индию из январской Москвы и был бледен и незагорел, как настоящий нерезидент. Будучи уверенным, что индусы, особенно осуществляющие различные поборы, — народ корыстный, я провел эксперимент: сунул в руку билетеру бумажку, превышающую стоимость входного билета для местных, но в разы ниже стоимости билета для иностранцев.

— Мне без билета, — подмигнул я.

Механизм, тысячекратно опробованный в российских пригородных электричках, сработал и тут: индийские билетеры — они как контролеры в подмосковных электричках, корыстны и меркантильны. Бумажка незаметно провалилась в карман индуса, а я столь же незаметно просочился в Пурана Килу — форт красного камня, построенный афганским правителем Шером Шахом аж полтысячелетия назад. Механизм попадания в платные места по неофициальному курсу был разработан: индусы — люди не из бескорыстных.

Другие форты в городе мною осмотрены не были, как не были осмотрены и сотни других, несомненно, интересных делийских музеев: таких, как мусульманские мавзолеи, индуистские крематории для сжигания умерших индусов, музеи ковров, коров и Индиры Ганди. Немножко пожалел лишь о том, что не посетил Международный музей туалетов (или Sulabh International Museum of Toilets — именно под таким именем он значился в большинстве путеводителей). Но музей этот располагался на окраине города, вблизи аэропорта, и я, вспомнив свой нелегкий путь от аэропорта до центра, через дымящиеся свалки, примыкающие к мегаполису, решил не тратить времени на поездку в сей музей, расценив, что Дели сам по себе уже является музеем-туалетом под открытым небом. В музее же остались не осмотренные мной сортиры чуть ли не самого Тутанхамона и других очень известных и очень древних персонажей.

В городе-герое Дели, несомненно, существовал музей почитаемого индусами Джавахарлала Неру. Он располагался под одной крышей с музеем индийской космонавтики и планетарием.

К моменту визита в Индию познания мои о Джавахарлале были достаточно поверхностными, но, тем не менее, фамилия его была мне очень знакома: институтские занятия я часто прогуливал на фонтанах, расположенных на площади имени товарища Неру, неподалеку от родных пенатов — Московского Государственного Университета. Неру уважали все наши институтские товарищи: он, в отличие от постоянно патрулирующих площадь милиционеров, не препятствовал распитию алкогольных напитков, а, мирно сложив ручки на груди, взирал на студентов-бездельников. Еще бы: московский Джавахарлал был бронзовым.

Вникнув в детали экспозиции выставки: как Неру проводил реформы, помогал бедным, защищал беззащитных, спасал обездоленных — я еще больше зауважал первого индийского премьер-министра.

Музей был бесплатен: бескорыстность товарища Неру по наследству передалась его потомкам, открывшим и содержавшим этот музей на благо всего человечества.

«They call me the Prime Minister of India, but it would be more appropriate if I were called the first servant of India[1]» — значилось на стенке.

Постепенно я, проникшись идеями индийского реформатора и борца за независимость, спустился в подземный этаж, в планетарий. Этот музей — порождение капитализма — был уже корыстным и платным. Экспонаты и надписи рассказывали о значительном вкладе индусов в мировую астронавтику, о первых индийских космонавтах. На витринах были старательно разложены тюбики с космической едой и личные предметы астронавтов, стояли скафандры и прочие внеземные объекты.

«Надо же, — думалось мне. — Как эти стаи бичей умудрились построить космические корабли и отправиться в космос?»

Вскоре все прояснил смотритель: становлению индийской космонавтики помогал Советский Союз, а самый первый из космонавтов-индусов, оказывается, летал в космос с нашими советскими товарищами и впоследствии получил медаль Героя СССР и орден Ленина из рук самого Брежнева.

Белок и стрелок индийцы в космос тоже не запускали: к первому самостоятельному полету индийцев дорожка в космос была проторена, и все необходимые эксперименты к тому времени были давно проведены советскими испытателями и на советских же гагариных.

Выйдя на воздух, я опять попал в оживленную толчею и базар. Позади был космос и Неру; впереди — толпы цыган (индусов) и совсем не космические запахи. Я старался ловить и запоминать образы этого многомиллионного мегаполиса: нескоро еще сюда вернусь. (Несмотря на завтрашний военный парад, я решил двигаться на юг.) Напротив ж.д. вокзала Нью-Дели Вот бегут какие-то женщины в разноцветных нарядах с босыми детьми: они явно куда-то спешат.

Бомжеватого вида старик в грязной шапке Адидас полусидит-полулежит на обочине, забаррикадированный тряпками. Нет, не сидит — живет! Да, он тут живет. Он не просит милостыню, он просто существует на этом пятачке. Смотришь — куча: это его еда; рядом — другая; это — не еда…

Вот идет калека в желтом шерстяном пледе и с костылями. Он только проснулся и тоже куда-то спешит, подрезая машины, рикши и уворачиваясь от коров.

Продавец несет на голове сплетенную из бамбуковых листьев корзину; в ней — лепешки. Он кричит: «Лепешки! Лепешки!». Лепешки падают, продавец их торопливо собирает, выковыривая из грязи, спеша собрать свой товар до того, как его заметят одичавшие мартышки, встает и продолжает, как ни в чем не бывало, шагать по улице и рекламировать свой товар.

А вот — под грудой наваленных коробок, рядом с костром, посвященным какому-то божеству (вроде бы тут сидит заплеванный и грязный Ганеша [2]) торчит железный почтовый ящик. Брось сюда открытку — и — глядишь, через пару месяцев — она всплывет где-нибудь на севере Москвы. И не будет ее получатель знать, что каких-то пару месяцев назад эта открытка засыпала рядом с заплеванным Ганешей.

Отправителю нужно только понять, что это почтовый ящик, а не мусорка.

Я впитывал Дели, его образы, его людей. Совсем непонятно, как во всей этой суматохе умудрялись выжить представители фауны и редкой флоры. Мартышки — не в счет, они — полноценные горожане, такие же грязные, пыльные и бездомные. Но вот откуда в некоторых парках встречались настоящие белки, которых можно было кормить с руки, — было и правда непонятно. Вдоль магистралей иногда встречались редкие кусты, огороженные низким заборчиком с табличкой «Green Delhi [3]». Увы, программа по озеленению Дели провалилась: дерево умирало, не успев родиться.

Приближалась ночь. Город засыпал: успокаивались рикши, умолкали продавцы, замедлялось и без того размеренное движение челюстей коров, все большее количество городских бродяг принимало горизонтальное положение. Я брел домой. Не спал только вокзал, где люди начинали разводить костры (холодно: январь), готовить пищу и с шумом отгонять от своих импровизированных кухонь бродячих собак. По пути домой я справился о завтрашних электричках на Агру.

Переночевав, наутро 26 января, аккурат в День Республики, я покидал Дели.

На парад я не попал. Электричка уносила меня на юг.

Глава 2. Индийские поезда

Меня ждало очередное испытание.

Я решил протестировать железнодорожный транспорт Индии на предмет пригодности. Будучи наслышанным о корыстности индийских водителей, о трудностях индийского автостопа, да и особо не будучи стесненным в финансовых средствах, я отказался от услуг попутного транспорта и покорял индийские города и достопримечательности с помощью поездов.

Общеизвестно, что сеть индийских железных дорог — одна из самых плотных и разветвленных в мире. Сотни и тысячи локомотивов, электричек и дальнемагистральных составов, битком набитых индусами всех мастей и каст, круглосуточно спешат в Дели и из Дели, из Мумбая и в Мумбаи, а также в и из десятков других индийских городов-миллионников. Англичане оставили индусам колоссальное железнодорожное наследие, которое индусы благополучно разваливают и загаживают. Но помимо общеизвестной масштабности ж.д. транспорта в Индии общеизвестна и всеобщая перенаселенность индийских поездов: как следствие перенаселенности самой Индии.

Путешествующих в индийских поездах поджидают определенные трудности, о которых я знал и которые мне предстояло ощутить на себе. О них — ниже.

Итак, трудность первая. Ограниченность пространства. Население поезда, представляющее, в большинстве своем, не очень стерильных индусов из низших каст, по мере движения состава, размножается, уплотняется, затрудняя доступ внутрь поезда свежему воздуху и контролерам, и лишь вездесущие торговцы, наступая на ноги пассажирам, катят свои тележки через толпу любой плотности и рекламируя свой товар. На верхних и нижних полках индусы, как курицы на насесте, плотной кучей, обнимая свои сумки, сидят, часто не двигаясь, чтобы не потерять свое место. На станциях движение, крики становятся заметней, в слиппер (плацкартном) классе иногда начинается дележ места, внутрь вагона, как и в российских поездах, помимо поездных торговцев, залезают еще и торговцы вокзальные.

Большим плюсом в поездах является отсутствие стекол на окнах: сквозняк проветривает вагон и дышать бывает не так трудно. Возможно, если бы аналогичную толпу засунуть в поезд, скажем, Воркута-Москва, хорошо отапливаемый, то на конечную станцию пришлось бы выгрузить несколько задохнувшихся трупов.

Вместо стекол на окнах приварены решетки, чтобы внутрь не запрыгивали обезьяны. Сквозь эти решетки индусы благополучно выкидывают любой сор — будь то коробка из-под еды или ненужные носки. Благодаря этому обочины вдоль железнодорожных магистралей при подъездах к крупным городам представляют собой сплошные бесконечно тянущиеся свалки.

Трудность вторая. Частое отсутствие билетов на поезда. Кассы на вокзалах делятся не только как в России — на пригородные и дальнего сообщения, но и на два других типа: по записи (где люди выкупают билеты по специальному листу ожидания) и в порядке обычной очереди. Помимо этого, конечно, присутствуют отдельные кассы для пригородных и дальних поездов, для иностранцев и местных, в общем, запутаться с непривычки можно быстро. Индусы более-менее стойко выстаивая в вокзальных очередях, достаточно шустро запрыгивают в вагоны: не успел влезть — не уехал.

Вагоны в индийских поездах, делятся на несколько классов: general,или стандартный (бомж-класс), обычный (супер-бомж класс, он же ordinary, обычно стоит как половина от generala), слиппер (вожделенное место для иностранных бродяг по соотношению цена/качество: за небольшие деньги, порядка 10–15 долларов можно проехать около тысячи километров в лежачем положении). Далее: люкс (обычно вентилируемый, похожий на российское купе, но без закрывающихся дверей, а с достаточно приличными шторами в качестве разделителей прохода и спального отсека) и супер-люкс (стоит примерно как российское купе, но по классу ближе к СВ: с дверями, кормежкой и другими благами в пути, для состоятельных индусов). В последние два класса обычно не суются всяческие торгаши (за исключением аккредитованных поездных), они охраняются проводниками и отделены железными закрывающимися межвагонными дверями от остального состава (таким образом, поезд насквозь пройти нельзя).

Почти в любом поезде, вне зависимости от дальности пути, присутствуют обычные (general) вагоны, поэтому, скажем, состав, тащащийся от Дели до Мумбаи больше суток по жаре, содержит в себе с десяток вагонов без мест, в котором едет фарш из индусов. В таком вагоне можно проехать сутки и не прилечь и — если сильно не повезет — даже и не присесть. Дальновидные путешественники заказывают билеты на поезд сильно заранее, через интернет, предпочитая слиппер — спальный вагон: дешево и сердито. Никакого белья и титана с кипятком в таких вагонах, конечно, нет, но можно, хотя бы, ехать, спя. В совсем дорогие (люкс и супер-люкс) лезет лишь часть иностранных бекпекеров и какие-нибудь командировочные иностранцы; первые все же предпочитают ехать в слипперах, отмахиваясь от торгашей, мух, терпя лишения и жару, чтобы впоследствии рассказать своим друзьям где-нибудь в Европе, как они отведали настоящей Индии. Я не был исключением: терпел жару, мух и индусов, чаще — в отличие от более удачливых иностранцев — в general/ordinary классе, поскольку билетов в слиппер обычно для меня не находилось.

На некоторых вокзалах есть специальные кассы для иностранцев, где продают билеты по специальной туристической квоте — в слиппер и люкс, однако, и эти билеты есть не всегда, и выбивать их тоже нужно уметь.

Нет билетов в нормальный (слиппер и выше) класс — не беда: в ординари (супер-бомж) и дженерал (просто бомж) билеты всегда есть: никакого лимита по билетам тут нет; есть только лимит вагонов — обычно на весь поезд (если он дальний) таких вагонов не больше трети. Этим-то и пользуется большинство населения. Говорят, что помимо ординари есть специальный непроверяемый контролерами класс, что-то типа «для нищих», вот в него-то не имеющие билета индусы забиваются просто слоями, ложась друг на друга вперемешку со своим скарбом, образуя равномерную кашу из людей и сумок.

Есть еще багажные вагоны, куда редко пускают или пускают за взятку (там обычно сидит охранник). Таких взяточников научился находить и я и пару раз катался в багажных вагонах — без торгашей, но зато с сумками, с той же жарой и мухами.

Помимо вагонов, кстати, есть еще тамбуры, туалеты, которые тоже заполоняются безбилетными индусами, а в отдаленных провинциях можно заметить и путешествующих на крышах пассажиров.

Туалеты в индийских поездах, в особенности те, что в классах пониже — это отдельный репортаж и отдельное явление, на котором останавливаться мы не будем, чтобы окончательно не травмировать психику читателя. Отметим лишь только, что даже в самые печальные девяностые на самых гадких и забитых направлениях, российские плацкарты по сравнению с поездами индийскими могли бы послужить эталоном красоты и стерильности.

На этом по поводу классификации поездов и мест, где можно ехать, пожалуй, все.

Теперь трудность третья. Условия. Как следствие перенаселенности, индийские железные дороги не справляются с огромным потоком желающих уехать в каком-нибудь направлении, поэтому поезда, скажем так, бывают перенаселены. Даже я, человек не особо прихотливый, порой сокрушался по поводу того, что приходилось спать в сидячем состоянии, закинув ноги на вентилятор и положив рюкзак на соседнего индуса.

Долгие перегоны в индусских душегубках без места не располагают к длинным беседам за бутылкой водки, как где-нибудь по пути между Красноярском и Иркутском; хотя мне и доводилось общаться в поездах даже с индусом, когда-то учившимся в Краснодаре. Все же мой друг Демин умудрился распивать водку с индусами в поезде — вот уж поистине ищущий да обрящет. Большинство же пассажиров занято вовсе не общением друг с другом, а поеданием несъедобной пищи, изредка — игрой в мобильники, а чаще — раздобыванием себе места получше или молчаливым созерцанием заоконных пейзажей, если таковое место уже добыто.

Более того, не всегда пассажиры имеют один общий язык: ведь Индия — государство многонациональное и многоязыковое, в стране официальными считаются аж 22 различных языка; поэтому счастье в общении обретет лишь тот, кто знает английский или же хинди. Все остальные языки Индии: телугу, бенгальский, панджаби или же урду — хоть и являются официальными и родными для некоторых жителей этой многонациональной страны — вовсе не служат в качестве инструмента межэтнического общения. Аналогично, например, можно представить себе ситуацию, когда латыш и узбек ехали бы в середине 70-х годов откуда-нибудь из Баку в Тбилиси и не знали бы русского — они так же не смогли бы пообщаться: вроде страна одна, а общего языка и нету.

К счастью, электричка до Агры шла всего четыре часа: как от Москвы до Тулы.

За четыре часа не успели пострадать ни я, ни мое имущество. В моей Индии были еще впереди долгие ночные перегоны в поездах без посадочного места, одно — и даже двухсуточные поездки на верхних полках по соседству с полудюжиной индусов и другие не менее веселые и густо населенные людьми и событиями железнодорожные приключения. Все было впереди. А сейчас я прибыл в город-герой Агру.

Глава 3. Агра. Рикша

Агра — город, воспетый во многих путеводителях, месторасположение всемирно известной мусульманской крепости Тадж-Махал. Мое прибытие в Агру ознаменовалось жарой, новыми порциями бичей возле вокзалов, коровами и атакующими меня со всех сторон рикшами. Я только недавно прилетел в Индию и загореть лицом не успел, поэтому пока что сливаться с толпой у меня не получалось: рикши быстро вычисляли во мне нерезидента и набрасывались с предложением прокатиться на их транспорте.

«Ничего нового по сравнению с Дели» — подумал я и, отбиваясь от рикш, вскочил в автобус, едущий в так называемый «исторический центр города».

Вереница бомжацких трущоб протянулась от вокзала почти что до Тадж-Махала. Агра, как и многие населенные пункты в этой стране, оказалась городом-миллионером низкоэтажной застройки, причем вокзал располагался не совсем в центре города. Это означало, что большую часть пятнадцатиминутной дороги от вокзала до центра из окна автобуса приезжающим туристам приходилось любоваться картонными домами, завешанными тряпками, жующими целлофан коровами, грязными, ползающими по дороге детьми и прочими прелестями пущенной на самотек «демократии», помноженной на индуизм и раздолбайство.

Центр Агры — венец исламского творения — огороженный многометровым забором белоснежный мусульманский замок-крепость Тадж-Махал. После непродолжительных торгов с администратором какой-то помоечной гостиницы мне удалось выбить долларов за пять комнату с видом на кусок этого восьмого чуда света — Тадж-Махала.

По сравнению с Дели я прогрессировал: в гостинице было даже окно. По крыше метались мартышки. Смеркалось. Я выдвинулся на прогулку.

Горожане занимались привычной для них деятельностью. Молодежь от скуки играла в крикет. Попрошайки попрошайничали. По одной из улиц тащился караван верблюдов, обгоняемый бесконечными рикшами и мотоциклистами. Корова, распотрошив мусорку с надписью «Clean Agra — Green Agra[4]», тщательно пережевывала содержимое. Переваренное содержимое других коров, превращенное в лепешки, было навалено предприимчивыми индусами в аккуратные стопки на телегу, в телегу был впряжен осел, рядом — мужик с весами, торгующий ценным товаром: коровий навоз с непереваренным сеном используется горожанами не только в качестве удобрения, но и в качестве дешевого и энергоемкого топлива. В город приехал грузовик, из которого одни индусы выгружали огромных не то псов, не то волков в клетках. Другие индусы наблюдали за процессом. Я наблюдал за всеми индусами и за псами.

Дышалось все же в Агре чуть легче, чем в Дели: не то погода, не то слабый ветер с вонючей реки, не то уменьшенное (правда, не осязаемое физически) количество горожан делали свое дело: Агра казалась городом, чуть более пригодным для жизни, чем центр Дели. А на противоположной стороне реки даже виднелся захудалый парк с пальмами и другими зелеными деревьями.

Тут я встретил двух московских студенток. По редкому стечению обстоятельств, оказалось, что мы происходим из одного университета — Московского государственного.

— Меня носило по каирским трущобам, бразильским и венесуэльским фавелам, — делилась москвичка Таня. — Но такие города-помойки, как в Индии, мне встречаются впервые. Неужели тут везде так?

— Не удивлюсь, что так и есть. Хотя на самом деле не знаю, — ответил я. — Я сам, как и вы, кроме Дели и Агры, нигде не был. Пока что особой красоты я не заметил.

— Мы хотим скорей сбежать на юг, в Гоа, — делились со мной своими переживаниями отчаянные студентки. — Возможно, там нам удастся обрести счастье. Сейчас же, в этих гадюшниках, счастья мы не ощущаем.

Как ни странно, никаких признаков счастья не ощущал и я. Единственным счастьем было то, что я выжил после отравления. Организм почти полностью восстановился — и я вновь был готов ставить над ним эксперименты. Поэтому мы вместе отправились исследовать гастрономическую составляющую города Агры.

Тадж-Махал уже был закрыт по причине позднего часа.

Девчонки жили на другом конце города. Окончив наш совместный ужин, после ожесточенных торгов с налетевшими на нас рикшами, мне удалось, взяв клятву настоящего индуса с одного из извозчиков доставить их в целости и невредимости и — главное — за оговоренную сумму, и ни рупии больше, до места назначения. Я же отправился ночевать в свою гостиницу.

Утром меня разбудили не угомонявшиеся за целую ночь ни на минуту мартышки, бесновавшиеся на крыше. На окнах по счастью были решетки — как в поездах.

Тадж-Махал продолжал находиться в закрытом, но охраняемом состоянии: пятница, мусульманский выходной. Я обошел это внушительное строение по периметру. С севера от крепости протекала вонючая речка. Над рекой в поисках проплывающей пищи летали вороны и какие-то другие птицы с белыми ногами, похоже, тоже падальщики. На берегу околачивались индусы и предлагали туристам покататься на утлых суденышках и поглазеть на рассвет или закат на фоне Тадж- Махала. Затея была сомнительной: риск перевернуться и оказаться внутри нестерильного водоема был велик.

Каждые из ворот в заветный Тадж-Махал охранялись бдительной охраной: еще бы — самый дорогой туристический объект страны; вход для иностранцев составлял неоправданно высокую величину — двадцать пять долларов. Индусы же платили не в десять, не в двадцать, а почти в сорок раз меньше туристов: менее доллара. Абсолютно плоский и гладкий забор высотой в несколько метров также лишал потенциальных зайцев возможности перемахнуть через него. Совсем неприступная крепость! Несмотря на весь лоск и мраморность Тадж-Махала, впечатления у меня данный объект вызвал не сказать чтобы сильные: иранские мечети, например, где-нибудь в Ширазе или Мешхеде — куда более помпезные, впечатляющие и — главное — действующие. Многотысячные толпы паломников со всех концов мусульманского Ирана, мощные прожекторы, освещающие золотые минареты мечетей, кричащие в рупоры муэдзины — все это заставляет путешественника трепетать перед энергией святых вибраций иранских городов-мечетей.

А тут — памятник мертвой эпохе, лениво шатающиеся под палящим солнцем туристы с объективами фотоаппаратов один больше другого, билетеры, кассиры, таблички и искусственные газоны. Конечно — это не стоит забывать — действующая мечеть Харам самого святого иранского города Мешхеда и Тадж-Махал — достопримечательности совершенно разного статуса.

В иранский Мешхед, как в Мекку, едут помолиться, очиститься, в Тадж-Махал же — послушать экскурсовода, заплатить двадцать пять долларов и понажимать на кнопки фотоаппарата. Дорогущий вход делал соотношение цена/качество мраморного Тадж-Махала весьма и весьма непривлекательным для граждан, умеющих считать деньги. Однако стоит отметить, что внутри, за крепостными стенами, как нигде в Индии, царит чистота и порядок. Еще бы, за двадцать пять долларов с носа можно поддерживать стерильность клочка земли даже в перманентно загаживаемом индийском мегаполисе, особенно если отгородить этот клочок от источников грязи — коров и индусов — десятиметровым забором.

С подобными размышлениями я отправился к другой достопримечательности, в Агра Форт — еще более неприступную крепость, на противоположный конец города, обратно в район вокзала.

Недалеко от этого музея красовался памятник мужику в бусах, ковырявшемуся в носу.

«Каковы ценности — таковы и памятники» — сделал я вывод.

Осмотрев Агра Форт за взятку, которую я дал некоему «гиду», вившемуся возле кассы и помогавшему не только в экскурсиях, но и в проникновении на территорию туристам, не желавшим платить необоснованно высокую цену для иностранцев, я вернулся на шумную площадь ко входу в музей. В туристических местах за нужную сумму найдутся и дырки в заборах, и наркотики, и проститутки. Последние два пункта меню меня не интересовали вовсе, поэтому я ограничился осмотром неприступного Агра Форта и окрестными видами, открывавшимися с его стен.

Возле входа в этот музей вились, помимо гидов, всяческие попрошайки, торгаши, самопровозглашенные экскурсоводы и, конечно же, рикши, мечтавшие подвезти вас в любую точку города.

Как и в большинстве городов и штатов современной Индии, в Агре были запрещены обычные, пешеходные рикши, когда в телегу впрягается человек. Слишком уж трудным и унизительным считалось данное занятие. Поэтому рикши тут, в Агре, водились только велосипедные. Если не ошибаюсь, то к началу XXI века унизительные пешие рикши — как в фильмах про Индиану Джонса — остались только в некоторых, самых бедных и наименее туристических штатах Индии — типа Бенгалии. Но что поделать — конкуренция, нищета и необходимость кормить родных — заставят и не таким заниматься.

В мои планы не входило пользоваться таким видом транспорта — вовсе не из-за цены, а из-за недопустимости мысли об эксплуатации человека человеком; стоило же это сомнительное удовольствие копейки.

Но один рикша все же ухватился за меня основательно, предлагая довезти куда-нибудь. Я же принципиально не хотел использовать рабскую силу.

— Давай, хотя бы через мост провезу.

— Ладно, — сдался я. Только через мост. — Сколько денег?

— Заплатишь, сколько захочешь, — схитрил рикша. Я знал, что «сколько захочешь» не получится, но спорить не стал. Можно было выручить бедного рикшу и парой долларов. Я чувствовал себя зажиточным барином, бароном Апельсином из сказки про Чиполлино, чьи слуги тащат его огромный живот.

Мы проделали путь чуть больше километра: рикша и его старый велосипед безбожно хрипели и скрипели.

— Сколько лет ты этим занимаешься? — поинтересовался я, когда мы остановились.

— С шестнадцати лет, то есть уже больше сорока, — на вид ему было как раз под шестьдесят.

Рикша не врал.

Я оторопел. Сорок лет крутить педали, от зари до зари, чтобы заработать в лучшем случае десяток долларов в день.

— А что делать? — ответил он. — Ничего другого я не умею, да и не мог ничему научиться. Во времена моей молодости возможностей было еще меньше, чем сейчас.

Я приехал из деревни сюда, в город, чтобы хоть что-то заработать. Я — рикша из низшей касты, поэтому на многое рассчитывать мне не приходится. Да и велосипед не мой. В любое время у меня могут его отобрать, — подытожил он.

Дело в том, что совсем бедные рикши, которые и на велосипед-то не могут заработать, вынуждены брать его в аренду, платя мзду специальным прокатчикам велорикш. Ночуют часто велорикши прямо в своем транспорте, так как ехать каждый вечер из миллионного города к себе домой в пригород — экономически невыгодно.

Питаются на улицах, вынуждены платить поборы государственным или криминальным структурам, и даже не всегда умудряются окупать свою деятельность. Вот такая изнурительная работа.

Мне стало жаль бедного старого рикшу, и в мою плавящуюся от жары голову пришла беспрецедентная идея.

— Слушай, а давай мы поменяемся местами: я буду крутить педали, а ты говорить, куда нужно ехать. Я буду рикшей. А ты посидишь, отдохнешь.

Это не было прихотью. У меня было желание почувствовать себя в шкуре индуса из низшей касты, попробовать выдержать хотя бы несколько часов этой адской и бесполезной в двадцать первом веке работы. Эксперимент ради эксперимента, а не ради развлечения.

Когда по телевизору показывают телевизионных «путешественников», облачающихся в папуасские наряды, варящих в костре «настоящих», «аутентичных» тараканов посреди саванны или обжигающих горшки где-нибудь в сирийской гончарной мастерской, — и пытающихся приобщиться к «культуре» и профессиям этих самых народов, с которыми они снимаются в обнимку, — все это выглядит или неправдоподобно, или комично. Десять минут работы на камеру — с подстраховкой опытных профессионалов (варильщиков тараканов, обжигальщиков горшков) — и материал для телезрителей готов. Я относил себя к другому — нет, не более высокому, но определенно другому — классу путешественников.

И хотя мой уровень путешественнической продвинутости далек от совершенства, я решил проверить, смогу ли я хотя бы на несколько часов заняться изнуряющим трудом рикши под жарким индийским солнцем, посреди шума и гама перенаселенных проспектов, на ржавом и кривом велосипеде.

Рикша взглянул на меня как на дурака, как Карлсон, которому Малыш сказал, что не в тортах счастье.

— Не бойся, денег я тебе все равно дам, — предвосхищая его вопрос, заявил я.

— Что ж, давай, — после недолгих колебаний согласился мой новый знакомый.

Эксплуатируемым теперь стал я. Рикша водрузился на сиденье, немного нервничая, что я могу сломать его бесценное транспортное средство, стал показывать, куда ехать, немного страхуя меня от беспорядочного уличного трафика: здесь лучше срезать, а тут — объехать, чтобы не попасть в пробку.

Даже без пассажира управление этой подыхающей махиной отнимало массу килоджоулей моей энергии: педали крутились с трудом, по причине несмазанности, руль постоянно норовил уйти в сторону, равновесие еле удерживалось. Тормозная система была далека от идеала: чтобы остановиться, нужно было так сильно жать на ручные тормоза, что уходило столько энергии, будто тормозил ты не колодками, а зубами. Инертный велосипед трогался с трудом, останавливался с еще большими усилиями. Довершали картину невыносимая жара и сумасшедший трафик. Нас постоянно кто-то подрезал и гудел, а я вертел головой по сторонам, потел и скрипел — не меньше велосипеда.

Мы остановились передохнуть. С момента старта прошло минут десять-пятнадцать, не больше. За это время мы успели преодолеть километра полтора. Рикша впервые улыбнулся. Он, похоже, понял, что я неплохой парень, хоть и кажусь идиотом.

— Давай меняться обратно, — предложил он.

Я, весь потный и пыльный, отказался.

— Ничего, я уже приноровился крутить твои ржавые педали, — упрямо ответил я. — Едем сюда, — я ткнул на карте в какую-то деревушку рядом с городом — километров восемь от нашей точки. В путеводителе было сказано что-то интересное про это место, но мне было, признаться, все равно.

— Это же очень далеко, давай лучше я буду крутить.

Я продолжал упрямиться.

Было решено довести эксперимент до конца — на карте уже был нарисован остаток моего сегодняшнего маршрута. Его я планировал завершить в седле рикши. До заката было еще далеко. Однако я уже ощутимо выдохся. Но продолжал крутить педали. И это — с тощим и хлипким пассажиром, бывшим рикшей с сорокалетним стажем, который на короткий срок превратился в эксплуататора белого человека из Москвы. А что будет, если тащить какую-нибудь толстую британскую тетку с мужем, взрощенных на гамбургерах и прочей нездоровой пище? Я не стал задавать этого вопроса своему новому знакомому. Я продолжал, несмотря на нытье в ногах, крутить примитивный педальный механизм.

При подъезде к деревне меня ждало следующее испытание. К задней части нашего колесного транспорта прицепились малолетние дети, сразу штуки три.

Особо сильно нас это не замедлило, да и усилия я продолжал прилагать все те же: просто скорость стала еще ниже. Основная трудность заключалась как раз в том, чтобы разогнаться и затем выдерживать монотонность движения, бесполезность однообразного кручения несмазанных педалей. Моральная же составляющая процесса меня не пугала: я понимал, что эксперимент временный. Если бы меня заставили заниматься подобной работой сорок лет, то, наверное, я бы психологически сломался.

Покинув черту города, я ощутил улучшение своего рикшевого положения — значительно снизился трафик. Никто не гудел и не подрезал. Мы тащились по ровной дороге. Жара же никуда не делась.

Детям было весело катиться на белом человеке.

Товарищ рикша попытался было шикнуть на них.

«Пожалуй, — размышлял я, рвя педали в гору — это тоже одна из трудностей, подстерегающих велорикшу — халявщики-дети», — и попросил своего пассажира не разгонять их: до нашей точки оставалось меньше километра.

Мы доползли до деревни, название которой уже стерлось из моей памяти.

Зачем мы туда поехали — я тоже не помню. Настолько, видимо, велика была степень концентрации моего духа и тела на процессе кручения педалей, что остальные задачи и ощущения отошли на второй план и со временем все, что я увидел, услышал, прочувствовал — стерлось из захламленного моего сознания. Я просто полдня работал педалями. В памяти остался лишь скрип, щемящие икры ног и одуряющая жара.

Запомнился еще и общественный сортир, зачем-то отстроенный посреди деревни. Такой же, как и в Дели, — без дверей, козырьков: просто три стенки, покрытые битым кафелем и загаженные от длительного использования, людьми внутри и коровами снаружи. Эти коровы прогуливались вокруг, более толстые, чем их городские коллеги, поскольку вокруг в изобилии произрастала трава, кусты и деревья.

Больше я, увы, ничего не запомнил из этой деревни.

Мы вернулись в город. Скорость наша была близка к нулю. Я решил подкрепиться и заодно накормить своего друга-рикшу. Для этой цели мы купили треугольники из слоенного теста, начиненные острым горохом. В разных частях Азии эту пищу называют по-разному: эч-почмак, самоса. Индийские подавались теплыми, острыми, маслянистыми и в тарелочке из листьев — самой экологичной одноразовой посуде.

— Все, с меня на сегодня хватит, — сказал я рикше.

— Давай я довезу тебя до дома, — предложил он.

Сопротивляться я не стал: ноги отваливались. За полдня мы накрутили от силы двадцать километров.

— Сколько в среднем ты проезжаешь за день? — решил сравнить я наши показатели.

— Бывает, что и под сотню километров, — наверное, соврал рикша.

Я лишь удивленно развел руками.

— И так — сорок лет?

— И так — сорок лет, — подтвердил он.

Мы еще пообщались о жизни. Но крутить педали я больше не хотел, хоть и, наверное, мог. Вечерело. Мы подъехали к моему дому.

Я ему вручил сколько-то денег. Он слегка скривился.

«Мало, — подумал я. — Не буду жадничать».

И сунул ему еще немного денег. Рикша почти удовлетворился.

— А оставь мне отзыв в этой книжке, — попросил он.

— Не проблема, — я взял в руки его блокнот и стал листать. Несколько десятков благодарных отзывов от различных туристов — преимущественно европейцев — на пожелтевших от старости страницах. Рикша берег этот блокнот. Рикша жил этими отзывами. Жил в своем маленьком мире, мире пробок, жары, постоянного кручения педалей и редких отзывов в блокноте.

Я понял рикшу. Он понял меня.

— Ты счастлив? — спросил я.

— Абсолютно, — без тени лукавства ответил он и покрутил свои педали прочь.

«Большинство людей счастливы настолько, насколько они считают себя счастливыми» — вспомнил я Авраама Линкольна.

И рухнул спать.

Наутро мое знакомство с Агрой и Тадж-Махалом заканчивалось: я сбегал из очередной индийской помойки дальше, на юг.

Знал бы Император Шах Джахан, построивший дворец Тадж-Махал, какими жуткими антисанитарными окрестностями обросло его творение за время эксплуатации индусами — перевернулся бы в гробу. Но Шаха Джахана уже нет на свете, как, возможно, нет на свете сегодня, спустя несколько лет после моего покидания Индии и агрского рикши с желтым блокнотом, в шлепанцах и со скрипящим велосипедом — старого рикши с сорокалетним стажем кручения педалей…

Впереди меня ждало новое испытание — целая ночь в индийском поезде.

А пока что я ждал своего поезда на вокзале, предварительно приобретя билет в самый дешевый класс: места в спальных вагонах были полностью выкуплены.

Надеясь, что удастся разрулить вопрос с ночлегом в горизонтальном положении по ходу движения, я слонялся в платном (!) зале ожидания и наблюдал за происходящим.

Сама по себе платность зала ожидания чистоты ему не прибавляла: через импровизированную кассу-столик, за которым спал билетер, просачивались собаки и состоятельные бичи (могущие заплатить целую рупию). А иностранцы могли официально пройти сюда совсем бесплатно. Отличие от бесплатного зала ожидания заключалось лишь в плотности бомжей на квадратный метр: тут их было заметно меньше. Да и платным он был лишь для того, чтобы слегка ограничить поток текущих на вокзал бездомных бичей.

За всем происходящим, помимо меня, наблюдали еще двое европейцев: венгерские парень и девушка с огромными рюкзаками, к которым я подошел знакомиться. Не сразу они признали во мне не-индуса, но, быстро найдя со мною общий язык, стали предлагать палинку — венгерскую самогонку. Видно было, что особого комфорта европейцы на этом вокзале не испытывали, хотя и держались молодцами. Быстро нашлось объяснение и огромным размерам их рюкзаков: начитавшись ужасов о негодности индийской пищи, ребята решили захватить максимум еды с собой из Венгрии. По Индии они путешествовали недолго, всего лишь неделю, к тому же это было первое их путешествие за пределы буржуазной Европы.

Представляю, каким шоком стал для них Дели, после чистых и ухоженных еврогородов.

Наконец, приехал наш поезд, в который мы быстро влезли, расталкивая остальных пассажиров. Нашлось за дополнительную плату и лежачее место для меня; поездка в Каджурахо обещала быть комфортной.

Глава 4. Каджурахо. Венгры. В заточении. Йог

Деревушка Каджурахо — по-своему уникальна и необычна. Хотя бы тем, что в деревне имеется собственный аэропорт. В аэропорт этот, не очень оживленный, прилетают рейсы из Дели, Мумбаи и нескольких других индийских городов.

Предназначены рейсы, в первую очередь, для туристов, не располагающих достаточным количеством времени или не желающих слоняться по индийским вокзалам и поездам; самолет — штука быстрая. Имеется в Каджурахо, хоть и в относительном отдалении от центра деревни, и железнодорожный вокзал, на который мы благополучно пришвартовались с моими новыми венгерскими знакомыми ранним январским утром 2011 года. Пересев на моторикшу, мы направились к центру деревни.

Тут я впервые в Индии увидел чистые улицы и относительную разреженность населения: никто не толкался, не спешил, не гудел. Утро только-только начинало вступать в свои права. Неторопливые деревенские индусы пробуждались. Индия начинала мне нравиться.

Венгры позавтракали остатками своих сублимированных и пакетированных продуктов, запивая все это дело микроскопическими дозами палинки. Я съел чего-то индийского и предложил им не терять времени и отправиться на изучение основной достопримечательности деревни — храмового комплекса Каджурахо.

Комплекс этот, являя собой логический центр деревушки, был отстроен в средние века и был одновременно посвящен джайнизму, шиваизму и вишнуизму [5]. На сегодняшний день на облагороженной территории сохранилось порядка двадцати строений разной высоты, огороженных не очень высоким забором. Особенностью этого комплекса являются непристойные барельефы, выдолбленные в стенах храмов: внутри и снаружи. Тут вам и скульптуры совокупляющихся людей, и разнообразные каменные фаллосы, и комбинации из людей и животных, занимающиеся групповыми непристойностями, и даже какие-то мифические существа — трехголовые минотавры, слившиеся в любовной оргии сразу с несколькими жрецами. Издалека строения похожи на торты, подойдешь ближе — и вот торчит какой-нибудь длинный фаллос из коня, вонзающийся в рот завязанной узлом пышногрудой женщине, а внутри храма сидит каменное божество в недвусмысленной позе. А вот — другое божество с маленькой пиписькой, зато с четырьмя ногами — всякое случается в индийских религиях… Самое интересное, что все эти статуи и статуэтки для средневековых индийских идолопоклонников служили объектами моления. На сей же день религиозных функций этот комплекс не выполняет, и, так же, как Тадж-Махал, включен в список всемирного наследия ЮНЕСКО и служит, в первую очередь, для сбора денег с туристов, круглогодично приезжающих полюбоваться красотами Каджурахо.

Вход на территорию храмового комплекса стоил не слишком дорого, но, двигаясь вдоль забора, мы нашли не очень высокий участок, который манил нас своей доступностью.

— Лезем? — молниеносно предложил я.

Венгры не стали сопротивляться. Мой опыт перелезания через всякие заборы в разных точках планеты был немалый, и я решил воспользоваться своим умением — больше не из экономии, а из спортивного интереса.

Мои новые друзья, не привыкшие к подобным процедурам, да еще и нагруженные громоздкими фотоаппаратами со штативами и объективами, замедляли процесс и увеличивали наши шансы быть замеченными. Мы уже были по ту сторону ограды, как нас освистнул охранник.

«Влипли», — не без улыбки отметил про себя я. Был бы один — никто б и не заметил, но, увы, удача была не на нашей стороне. Кто-то из работников, скорей всего, настучал охране. Венгры приуныли. Нас повели в какой-то офис: специальное управление по борьбе с перелезателями через забор, расположенное на территории комплекса. Все чинно и цивильно, правда, слегка завалено хламом: коробками, проводами; деловые индусы сидят за компьютерами и заполняют данные о нарушителях.

Нас троих усадили на лавку: меня, венгра, венгерку.

— Лазаем, значит, через забор? — прищурился худой индус, по всей видимости, самый главный. — Не платим за билеты? Подрываем экономику нашего штата?

— Мы не хотели, мы не специально… — робко начали отмазываться мы.

— Вы — злостные нарушители, вас нужно в тюрьму! Сейчас мы занесем вас в специальный реестр, вызовем полицию. А при повторном нарушении, даже если вы решите перелезть через забор в другом штате, — вас депортируют, — запугивал нас надзиратель.

Остальные индусы улыбались. Улыбался и я. Просто не мог сдерживать улыбку, анализируя всю комичность ситуации.

Я сильно сомневался в том, что существует — в Индии, стране хоть и высокотехнологичной, но сильно раздолбайской — этот самый единый реестр нарушителей.

Нервничали лишь мои венгерские друзья, и мне стало их искренне жаль.

— Это моя глупая затея, эти ребята ни при чем, — героически решил я взять на себя всю вину.

— Нет, отвечать будете все вместе, по всей строгости закона! — главный начальник был непоколебим.

Девчонку начало трясти, она стала хлюпать и реветь, парень принялся ее утешать, мысленно жалея о том, что связался со мной.

— За что ж вы девушку так доводите, какая полиция, что вы несете, у вас заборы низкие, соблазнительные, вот я и полез, они за мной, отпустите их хотя бы.

— Нет, сейчас будем протокол составлять. Давайте копии ваших паспортов.

Я по-прежнему был спокоен, даже запряг индусов мне за водой сходить.

Начинаю утешать венгров, что ничего с нами не случится. Воды принесли на подносе: мы ж белые люди все-таки, хоть и нарушители общественного порядка.

Европейцы паспорта при себе имели, и их под конвоем повели делать копии.

Я же, хоть паспорт и лежал у меня в кармане, решил потянуть время.

— Идем в гостиницу, за паспортом, — предложил я.

Мне выделили конвой, и мы отправились. Нужно было дойти до другого конца деревушки. Встречаемые нами прохожие отказывались что-либо понимать: иностранца ведут под конвоем по главной улице деревни. Хорошо, наручники не надели, хотя я б не отказался: в наручники меня никогда не заковывали. Торговцы не пристают. Только один ребенок несмышленый подлетел ко мне:

— Мистер, куда тебя ведут?

— В тюрьму, — пошутил я. — Со мной хочешь?

Ребенок убежал.

На обратном пути из гостиницы напоил конвоира соком: жарко, он не спешит, я не спешу.

Вернулись мы в управление, а на иностранцев уже состряпали протокол. Они успели написать слезливые объяснительные на английском в духе «мы во всем раскаиваемся, больше так не будем».

Я отдал копию своего паспорта.

Самый старший и злой индус грозно вопрошает:

— А где копия ВИЗЫ?

— Нету, — говорю.

— Дуй делать.

Мы подошли к ларьку, где делают копии разных документов.

— Электричества нет, — быстро поняв, что я в беде, заявил хозяин ларька, хитрый и ушлый. — Но если вам срочно — есть выход… Я запущу бензиновый генератор и мы сделаем копию. Десять рупий будет стоить данная услуга.

Стандартная цена ксерокопии почти по всей стране — одна рупия.

Корыстные все-таки существа, эти индусы.

— А я никуда и не спешу, — присел я на пыльный бордюр возле ларька. — Подождем, как электричество появится.

Мой конвоир что-то разъяснил жулику-копировальщику на хинди.

— Ладно, давай рупию, — электричество сразу нашлось безо всякого бензина.

Вернувшись в управление, я опять обнаружил венгерскую девушку плачущей.

Дело было в том, что злой индус все не уступал — грозил полицией и депортацией, а венграм не хотелось быть депортированными.

Я решил писать объяснительную не на английском, а на русском: имею право.

«Не знаю, что это за люди, зачем меня, честного гражданина, сюда привели, пугают полицией, приписывают злодеяния и т. п.»

Отдал бумажку, которую быстро захлопнули в папке и решили меня сфотографировать. Венгры к тому моменту уже были отфотографированными.

— Ну уж нет, — говорю. — Фото — только с полицией.

— Что ж, — говорит самый злой. — Будем ждать полицию.

Девчонка опять в рев.

Наконец, я уговорил наших надзирателей отпустить венгров.

— Ладно, пусть идут. — Ему уже самому надоели всхлипывания каджурахской пленницы. — А вас, — ткнул он в меня пальцем, — я попрошу остаться.

Венгры ушли, а главиндус продолжил исподлобья сверлить меня взглядом, неспешно внося что-то в свою тетрадь, вытирая с уголков своих сухих морщинистых губ скопившуюся и загустевшую белую слюну, кряхтя и не проявляя никаких эмоций, и чем-то напоминал мне мою классную руководительницу Валентину Федоровну Карпову.

— Что ты на меня смотришь, как учительница на провинившегося школьника? — подмигиваю я ему.

Все хохочут, тут и злой индус не выдержал, заулыбался.

— А как, — спрашивает, — у вас в стране наказывают учителя за проступки?

— Никак не наказывают, у нас карательные меры не применяются, только поощрительные: конфеты, чай, печенье. Не кнутом, а пряником.

— Конфет у нас нет, — смилостивился индус. Но чай мне принесли.

— Ладно, — наконец сдался начальник. — У нас в школах карательные меры — это приседания. Присядешь десять раз, мы тебя отпустим.

Пришлось приседать, причем по-индийски: держа себя за уши, левой рукой за правое ухо, правой — за левое.

— Ты свободен, — насмеявшись всласть, отпустили меня борцы с нарушителями.

— А как же полиция? — не унимался я.

— Иди, иди… — замахали руками работники управления по борьбе с перелезателями через забор. Но под присмотром конвоира, все же, отправили меня к кассе, чтобы я заплатил за билет и вошел, как белый человек, через официальный вход.

Через десять минут я присоединился к венграм: напоенный чаем и с поднявшимся настроением.

— А как тебя так быстро отпустили? В полицию быстро съездил?

— Да не было никакой полиции! Басни это все!

Венгры успокоились. Но с тех пор старались держаться от меня подальше.

На следующий день я зашел к индусам в управление, подарил им свои фотографии из разных стран. Вы ж хотели фото? Вот вам. На этом инцидент исчерпался. А венгры уехали дальше колесить по Индии, доедая остатки своих сублимированных продуктов и допивая палинку. Они на меня вроде не злились. Я же решил остаться в Каджурахо подольше. Пока что мне тут нравилось.

Вечером после отъезда венгров я забрел в какую-то деревенскую забегаловку, которая в последующие дни стала моим любимым местом приема пищи в этой деревне. Разговорившись со мной и узнав, что я из Москвы, хозяин-повар-официант заведения сообщил мне:

— Тут у нас в деревне есть один индус, который говорит по-русски.

— Зови!

Через полчаса к нам в кабак пришел настоящий русскоговорящий индус: усатый, загорелый и проглатывающий шипящие звуки. Я стал угощать его всякими немясными блюдами — индус был настоящий, вегетарианский.

— Я не кусаю мясу, — на ломанном русском объяснял индус. — Не пью алкохол и безразлисен к деньгам, зенсинам и другим материалным весям.

Иногда, когда ему становилось трудно, мы переходили на английский. Не очень многие русские туристы пользовались его услугами здесь, в Каджурахо. Поэтому русский его постепенно забывался.

— Где ты выучил язык? — задавал я ему простые вопросы.

— В Дели, — пояснял он. — Российский культурный центр в свое время давал бесплатные уроки для всех желающих.

Но приехать в Дели и хорошо обосноваться в столице среднестатистическому индусу не так-то просто, гораздо сложнее, чем приехать простому сибирскому парню в Москву. Поэтому мой индусский друг, выучив русский и не найдя работы, вернулся к себе в деревню.

— А был ли ты в России? — спросил я его.

— Увы, нет. Но хочу.

Наш разговор продолжился в философском русле. Уже было темно, но мы допоздна сидели в кабаке, и хозяин нас не прогонял.

— Я доволен жизнью, занимаюсь йогой. У меня нет цели заработать кучу денег, каковую ставят перед собой жители многих «развитых» стран.

С ним было интересно общаться, по-простому, без водки и без общих знакомых. У нас был совершенно разный менталитет и разное воспитание. Но, на удивление, были общие темы.

Я пригласил индуса-вегетарианца в Россию. И начал расспрашивать его о так популярном в Индии занятии — йоге.

— Йога — путь к счастливой жизни, — рассуждал он.

— А давай ты меня тоже научишь? — попросил я.

— Вообще, из меня плохой учитель, но помочь я тебе смогу. У меня есть приятель, который преподает йогу.

И снабдил меня координатами настоящего йога со стажем.

Распрощавшись с русскоговорящим индусом в теплых чувствах, я отправился на ночевку в гостиницу.

Утром оказалось, что помимо эротического храмового комплекса, в котором мне пришлось просидеть в заточении, смотреть в деревне Каджурахо особо нечего.

Но в деревне было хорошо, и уезжать не хотелось. А помимо прочего я ждал ежегодного танцевального фестиваля, который должен был начаться на следующий день. Ожидались танцевальные группы из разных концов страны, в том числе и болливудские актрисы и певицы.

Поэтому в исследовательских целях, и чтобы не терять времени, я взял напрокат велосипед за полдоллара и весь день прокатался по окрестностям. За несколько часов я успел забраться в какую-то глушь, где индусы жили практически первобытным строем: дома без электричества, впряженные в плуг буйволы, женщины, собирающие какие-то растения в плетеные корзины, и обалдевшие от увиденного иностранца на велосипеде босые дети. Некий услужливый крестьянин отвел меня на пастбище крокодилов, и я издалека посмотрел на пару невзрачных серых особей, нежащихся на январском солнце. Я ему подарил купюру в десять рупий, чтобы хоть как-то поддержать его бюджет. Взамен я был накормлен очередной подозрительной кашей, которая еле влезла в мой организм из-за количества специй.

Обижать человека не хотелось, и я, насколько это было возможно, затолкал в себя угощенье. К счастью, на этот раз все обошлось.

Общего языка у меня с этим крестьянином не обнаружилось, и я, подуставший от жары, вернулся под вечер в Каджурахо.

Наконец настал день фестиваля. До вечера-открытия был целый световой день, и я отправился к йогу, чьи координаты мне любезно оставил русскоговорящий индус.

Йог был настоящим: тощим, длинным, костлявым и гибким. И по совместительству хорошим малым, говорящим по-английски. Мы с ним быстро нашли общий язык и приступили к обучению. Одет был йог в серый однотонный спортивный костюм и замотан — не то для солидности, не то для защиты от холода — в белоснежный шарф-полотенце.

Сначала была теория. Йог на английском с ошибками поучал меня, для чего нужна йога вообще. Я мало чего усвоил, да и не стремился. Потом йог показал различные позы, которые умел делать сам: изображал змею, зайца, кого-то еще, садился на шпагат, завязывался узлом и творил другие необычные вещи.

Затем началось самое главное. Йог стал проверять мою гибкость и прочность.

Пытаясь связать меня узлом, посадить на шпагат и соорудить из меня змею, йог добился немногого. Я скрипел и трещал по швам. Дальнейшие издевательства над моим телом заставили меня лить слезы. Но эксперимент есть эксперимент и я хотел его довести его если не до конца, то хотя бы получить базовое понимание йоги. Я продолжал скрипеть, подвывая от боли, а йог аккуратно, но безуспешно выламывал мои конечности. Я был прочен, но не приспособлен к индийским практикам.

Мы выпили чаю вместе с йогом и его домочадцами. У меня ныли все части тела.

— Слушай, йог, — заявил я ему. — У тебя во дворе стоит мотоцикл. Давай прекратим заниматься экзекуциями, а я лучше залью бак бензином, и мы покатаемся по окрестностям? И конечности мои будут целы, и тебе напрягаться меньше.

— Конечно, давай, — без колебаний согласился йог. Ему и самому надоело уже меня насиловать.

Мы наполнили топливный бак и отправились по окрестностям, йог в шарфе за рулем, я — сзади.

На этом мои эксперименты с йогой на всю оставшуюся индийскую жизнь закончились. На своем дальнейшем пути я встречал многих йогов индийских, йогов, приехавших из Европы или России в Индию специально, чтобы позаниматься любимым делом. Встречались мне и потомственные йоги, и йоги свежевыращенные, бедные и богатые, черные и белые. Индия — конечно же, страна йогов. Но сам я больше с этим занятием связываться не стал. Наверное, потому что был не готов. Йога с нахрапа не берется: нужны многолетние сначала духовные, потом физические практики.

Покинув нашу большую и чистую деревню Каджурахо, мы быстро домчались до другой, маленькой и грязной.

Езда на мотоцикле по индийской сельской местности — гораздо более спокойное занятие, чем дурные ралли по миллионным мегаполисам. Обгоняют сельские индусы друг друга как-то глупо и лениво, еле-еле выезжая на встречную линию, слегка посигналивая остальным участникам движения. Постоянно приходится обгонять то трактор, то повозку, периодически объезжать отдыхающих коров и ямы.

В деревне, в которую мы прибыли, местные жители играли в крикет. Все мероприятия в Индии — неважно, городские или сельские — отличаются своей массовостью. Если в России, где три человека — уже масса, коллектив, где нормальным считается «раздавить на троих», то в Индии все по-другому — из-за огромного числа жителей — любое мало-мальски заметное действо происходит с участием огромного количества людей — не меньше сотни. Разгрузка машины, выгон скота, игра в крикет, — везде количество участников и зрителей настолько велико, что часто они мешают друг другу. А уж фестивалями и карнавалами Индия не уступает никому — даже карнавальной Бразилии. Чего стоит один праздник Кумбха-Мела («праздник кувшина»), обряд массового паломничества индусов к святым местам, проходящий раз в 12 лет и собирающий до нескольких миллионов участников в одном месте. Из-за такого огромного количества одновременно тусующихся индусов случаются давки и — как следствие — десятки жертв. Жертвы никто не считает — и уголовные дела по таким фактам, скорей всего, не возбуждаются: бессмысленно.

А тут был простой крикет: деревянная палка, мяч и под сотню игроков и болельщиков.

Меня сразу пригласили поиграть — индусы хотели поразвлечься, понаблюдав за иностранцем, играющим в их лапту. Это, наверное, как поить итальянцев или французов водкой где-нибудь в сибирской бане — вполне себе развлечение для местных жителей.

В детстве я несколько лет потратил на занятия бейсболом — абсолютно не популярной в России игры. Однако, взяв в руки биту для крикета, я понял, что занятия не прошли даром. Эти две игры похожи друг на друга, а лупить по крикетному мячу даже легче, чем по бейсбольному: бита в крикете — плоская и большая, как в лапте, а мяч летит с меньшей скоростью.

Похоже, индусы могли играть бесконечно. Недаром крикет — одна из самых популярных в этом регионе игр. Пакистанцы, шри-ланкийцы и индийцы, и даже бангладешцы (чей уровень жизни близок к нулю) ежегодно соревнуются в азиатских международных соревнованиях.

Несмотря на то, что все конечности ныли после экспериментов с йогой, к счастью, я был не так бесполезен для команды. Под истошные крики деревенских спортсменов я носился туда-сюда, зарабатывая очки.

Деревенским ребятам было весело и интересно наблюдать за разворачивавшимися событиями.

Для меня же самым интересным развлечением оказалось фотографирование по окончании состязания.

Наш йог дирижировал неуправляемой толпой, расставляя меня и индусов в нужном ему порядке — как школьная фотография, только учеников побольше, человек под пятьдесят.

Индусов много везде — и на фотографиях тоже.

Десятки глаз были одновременно устремлены в камеру. Наверное, у нас в России так фотографируются только на дембельский альбом. Мы справились с задачей. И, заведя мотоцикл, поехали дальше: культурная и спортивная программы только начинались.

Следующим пунктом был небольшой храм на трассе. В индийских храмах принято угощать прихожан обломками сушеного кокоса. Досталось и мне.

Но в храмах, как и в других индийских местах — очень людно. Настоящие святые или близкие к тому персонажи — бабЫ и дервиши, ступившие на путь просветления — отправляются подальше от цивилизации — в лесную глушь или в пещеры. Практически отказываясь от пищи, живя на редкие или не очень (в зависимости от популярности этого дервиша) пожертвования, они посвящают свою жизнь неспешному разведению костров, чтению молитв и медитациям. Разумеется, не употребляют мясо и алкоголь, периодически принимают у себя паломников, последователей и помощников, по мере возможности просветляя и их. После подобного отшельничества они часто возвращаются ближе к цивилизации, поселяются в каком-нибудь храме и становятся его хранителем-настоятелем, заботясь о статуэтках, продолжая медитировать и разжигать костры в честь многочисленных божеств.

У продвинутых баб имеются помощники, которые приносят им воду и дрова для костра, сам бабА должен, в основном, молиться и заниматься делами преимущественно духовными, не физическими.

По сути, бабЫ и дервиши — существа безвредные.

Есть еще и странствующие дервиши, часто босые, а иногда и совсем голые, десятилетиями слоняющиеся по Индии и живущие на подачки.

Следующей точкой на нашем мотоциклетном маршруте был оседлый бабА — бородатый дед, живущий в пещере, разводящий костры, слушающий радиоприемник и из всей одежды имеющий только набедренную повязку. Стричь волосы бабЕ запрещала не то религия, не то лень, поэтому огромная копна волос была многократно обмотана вокруг его маленькой головы.

Я одарил бабу мелкой купюрой и принял в дар обломок кокоса. Также в знак уважения бабА нарисовал мне красным мелом на лбу точку — тику, тем самым оградив ото всех возможных злых духов, потенциально могущих встретиться мне на пути.

Мой друг-йог переводил все то, что вещал бабА (сам бабА по-английски не говорил и не понимал), а я лишь согласно кивал. В общем-то, говорил бабА вполне правильные, мудрые и предсказуемые вещи, как и все святые, желал мне удачи в дороге, наставлял на путь истинный.

Я покинул бабУ, оставшись довольным знакомством. Надеюсь, бабА тоже остался довольным мной.

Дело клонилось к вечеру, и нам нужно было возвращаться в Каджурахо, на фестиваль. Но йог планировал посетить еще одно замечательное место — действующий храмовый комплекс километрах в сорока от Каджурахо. Вход в комплекс изобиловал не очень настойчивыми нищими и бродягами, а внутри индусы совершали омовения в купелях, женщины в оранжевых одеяниях ползали по мокрому кафелю, а постоянные жители храмового комплекса — бичеватые бабЫ в цветных тряпках курили какую-то дрянь вокруг костра и входили в состояние, близкое к нирване.

Вход в храм — достаточно популярное у местных и приезжих индусов заведение — украшали многочисленные свастики и колокола. Всеми оттенками радуги бликовал фасад индуистского храма и больше был похож на декорации к детскому фильму-сказке, чем на серьезное духовное учреждение.

В отличие от сурово-серьезных мусульманских и христианских храмов, индуистские производят впечатление каких-то игрушечных городков: красочные стенки, непропорциональные статуэтки, разноцветные резные козырьки, украшенные цветочками и безобидными свастиками.

Осмотрев святое место, мы развернули свой мотоцикл в обратном направлении. Было уже темно. И не по-индийски зябко. Как-никак — январь, самое холодное время года в северном полушарии.

До фестиваля оставалось сорок километров.

Похолодало действительно заметно, а я был в одной футболке.

Йог же кутался в шарфы, кофты и куртки, но ему это не помогало: он мерз как собака.

Разгоняя ночных куриц и поросят, прыгая на кочках, мы летели по ночной Индии навстречу фестивалю: судя по часам, он уже начинался. Останавливаясь через каждые 5-10 километров возле костров, спонтанно возникавших вдоль обочины, мы с йогом грелись с остальными индусами возле этих дымящихся куч, но моему йогу ничего не помогало: его трясло и знобило. Шарф был бесполезен, костры спасали лишь на время.

В конце концов мой друг прибегнул к абсолютно не йоговскому методу: в какой-то забегаловке на трассе он купил стакан паленого джина, выпил его и… мгновенно опьянел. Тут у него пропало одно полезное свойство: он перестал говорить по-английски. Зато появилась куча свойств бесполезных: он начал путать направление, вилять рулем, слепнуть от света встречных машин, останавливаться еще чаще. В меня закрались сомнения, что мы вообще доберемся куда-либо. Пару раз йог предлагал рулить мне, потому что сам засыпал на ходу.

— БабА, садись за руль, — икал он, туже затягивая свой шарф и ежась от холода.

Увы, управлять мотоциклом я на тот момент не умел, а объяснить, как устроен его агрегат, йог, к сожалению, не был способен.

Я много раз ездил автостопом с пьяными уголовниками и пьяными дальнобойщиками, пьяными браконьерами и пьяными чиновниками. Все это, разумеется, происходило, по большей части, на территории бывшего СССР. Но вот чтобы с пьяным йогом, да еще и на мотоцикле — это впервые. Хлипкий оказался йог, но мы все-таки добрались до нашей деревни и — о чудо! — попали на фестиваль.

Вход на фестиваль охранялся индусами в форме, а проходил он прямо возле эротических храмов, куда мне уже доводилось пролезать незаконными методами.

Лезть через забор я не хотел, и уже собрался было покупать билет.

Но йог был хоть и пьяным, однако, узнаваемым и уважаемым в деревне человеком. Вход на фестиваль для него по умолчанию был бесплатным.

— Этот со мной, — повис, икая, на мне йог.

На фестиваль мы прошли без билетов.

Фестивальные танцы были преимущественно классическими: никакой порнографии и модернизма. Групповые пляски и одиночные пения болливудских исполнителей и зарубежных гастролеров на протяжении недели радовали глаз и ухо зрителей. Мои же глаза слипались и не радовались: был четвертый час ночи, а позади почти целые сутки то йоги, то скаканий по кочкам на мотоцикле.

После насыщенного дня я валился с ног, поэтому всю ночь фестивалить не мог и отправился спать.

Ввиду фестивального ажиотажа и наплыва гостей со всех концов страны, по предварительной договоренности, я был выселен хозяевами гостиницы из своей комнаты. Но в качестве компенсации за страдания мне выделили место в столовой, на большой и высокой кровати (или столе?), на которую нужно было взбираться по ступенькам.

Я водрузился на кровать-стол и уснул. Была поздняя-поздняя индийская ночь.

Позади оставались веселые дни. Наступал индийский февраль и я начинал понемногу обындусиваться.

Наутро я, тепло распрощавшись с йогом, отправился дальше на юг. Похмелья у йога не было: видимо, все дело в духовной практике.

Глава 5. Санчи. Шри-Ланкийские монахи

В деревушку Санчи я влюбился сразу. На центр деревушки, заключавший в себе развалины храмов, ступ и монастырей, относящихся к раннебуддийской архитектуре, открывался отличный вид с окружающих смотровых площадок. Их я благополучно облазил в компании местных детей.

Жизнь в деревне текла своим аграрным чередом: больше всего порадовали большие навозные лепешки, которыми были усыпаны многие холмы вокруг исторического центра. Таким образом они сушились, превращаясь в строительный и отопительный материал.

В населенном пункте, помимо древних развалин, находится несколько действующих монастырей, внутри которых проживают разнообразные монахи: где шри-ланкийские, где непальские, где индийские.

Буддийская культура сильно отличается от индуистской. Для дилетанта и стороннего человека, в первую очередь, большей чистоплотностью буддистов: они не так гадят, как индусы. Такие детали, как история развития религии, населяющие ее божества, практики — это для тех, кто хоть что-то в них понимает.

Основной достопримечательностью Санчи являлась, несомненно, первая в истории ступа, датируемая аж третьим веком до нашей эры.

Ступа — святое место для буддистов, как часовня для православных.

Первоначально ступы выполняли функцию памятников над могилами правителей, примерно как курганы. В дальнейшем их функциональность стала более ощутимой: ступа превратилась в склад, хранилище всяческих реликвий.

Вход в эту древнейшую ступу и окружающую ее территорию был условно платным: ленивая будка-касса, доброжелательные охранники, закрывающие глаза на то, что многие лезут в обход. Забор был невысок, но существовали тропы с тыльной стороны ступы, которые не охранялись вовсе. Если сделать небольшой крюк, попасть внутрь можно бесплатно.

Что ж, чем менее туристично место, тем ниже забор. Вспомнить хотя бы Тадж- Махал: без альпинистского снаряжения внутрь не заберешься, а понатыканные по периметру менты не дадут пролезть зайцу: тщательно берегут от халявщиков красоты мусульманской крепости, внутренности которой сокрыты от внешнего мира двадцатипятидолларовым билетом. А деревушка Каджурахо с ее похабными барельефами: тут забор низок, и если бы не глупая затея тащить через него европейцев, то музей остался бы без моей спонсорской помощи. А тут, в деревушке Санчи, в шестистах километрах от Дели, где на всю деревню полтора иностранца, ограды не замыкаются, и при должной смекалке можно вообще никуда не лазить, а забор просто-напросто обойти.

Жить мне довелось у настоящих шри-ланкийских монахов, в монастыре.

Туалеты со свастиками, оранжевые одежды и достаточно современный взгляд на вещи обитателей монастыря — все это не могло не импонировать. За несколько лет жизни в монастыре они, правда, успели обындуситься: ели руками такую же острую пищу, что и индусы, знали хинди и английский. Накормили и меня.

Из писем на Родину.

«К вечеру я вернулся и — замучившись от этой индусской еды — решил приготовить себе ужин своими руками: буддистская общага снабжена кухней. Из меня не очень хороший кулинар, но зато я наварил кучу картошки и проглотил ее мгновенно. Я еще ни в одной стране не утруждал себя самостоятельной готовкой: всегда можно питаться в пунктах общепита — это недорого. Только по России (пока мы ехали автостопом из Москвы во Владивосток) мы путешествовали с газовой горелкой: варили гречку и другие продукты. Но в России мы часто жили автономно, в палатке, по рекам-лесам-озерам, на Алтае, например. Там горелка нужна была. А в Индии дело уперлось не в дороговизну или недоступность пищи, а в невозможность ее есть. Индусы кладут острые приправы в любую еду. Вот картошка. Вместо того чтобы ее готовить по-человечески, они смешивают картошку напополам со специями, заворачивают в тесто и жарят в масле в жутких антисанитарных условиях. Получается антисанитарная, но острая, поэтому не заразная пища. Если тебе интересно, мой рацион составляют следующие продукты. Часто: бананы, рис, яйца, лепешки, помидоры. Реже: картошка, печенье, кокосы, каша. Вот, наверное, и все. Остальное есть невозможно, или я пока не научился. Иногда я употребляю в пищу некоторые неведомые мне продукты, но пока ни один еще не понравился настолько, чтобы питаться им регулярно. Мяса тут нет. Курицы водятся только в живом виде. Коровы — в живом, но достаточно тощем. Индусы разукрашивают коровам рога — это очень смешно:) Куриц я резать умею (научился в Абхазии), но ловить чужих куриц и отрывать им головы — неправильно, поэтому буду временно вегетарианцем, пока друзья не привезут мне на Гоа колбасы и тушенки. (Интересно, пропустят ее в аэропорту?)»

Мне очень понравились стрижки монахов. Макушки лысые, ровные, одинаковые.

— Я тоже так хочу, — улыбнулся я.

— Без проблем, — ответил монах и вынул машинку.

За всю мою биографию у кого только мне не доводилось стричься: китайские модельеры, арабские парикмахеры и тульские левши старались над моей прической.

А уж сколько таджикских, узбекских и прочих среднеазиатских умельцев в московских парикмахерских придавали форму моим волосам — и не сосчитать. К шри-ланкийским мастерам я попал впервые. Выбор не велик: они лишь спросили, сбривать ли мне брови.

— Брови, пожалуй, лучше оставить, — решил я.

— Оставляем, — ответил упитанный монах и в пять минут оказал мне бесплатные парикмахерские услуги.

Так, с легкой руки буддистских монахов, я избавился от такого не нужного при путешествиях по тропическим странам атрибута как волосы. Теперь я стал лысым, как они.

Монахи снабдили меня велосипедом, и в последующие несколько дней я накручивал километры вокруг Санчи, изучая забытые богом и туристами окрестные деревни. Жизнь в деревнях казалась мне более спокойной и менее антисанитарной, чем жизнь городская.

Катаясь по окрестностям, замечаю огромное количество свастик — древнего индуистского знака, который несколько веков спустя Гитлер стал использовать в Третьем Рейхе. Эти свастики повсюду: на входах в здания и выходах из них, автобусах и грузовиках. Индусы украшают свастиками рамы своих велосипедов, ворота домов, и даже строительные кирпичи заклеймены огромными рельефными свастиками.

Некоторым свастикам находилось вполне логичное объяснение. Например, четырехконечные изображения на многокилограммовых гирях: свастатое клеймо считается гарантией качества и честности продавца. Ну а вот свастики на аптеках, или же на сортирах иногда вгоняли меня в ступор.

Здесь, в деревушке Санчи, живя у монахов, я погрузился в философские мысли и сделал вывод, что Индия — страна, не очень богатая на неожиданные приключения. Фестивали, праздники — все это есть, но ни один индус не станет просто так, безо всякого повода катать тебя по окрестностям, показывать интересные места и искать приключения на ваши пятые точки.

Здесь нет ни коммунизма, ни мусульманства. Пофигизм, безалаберность, незаинтересованность к происходящему вокруг — главные черты характера населения.

Редкий индус будет тащить тебя к себе домой, и мало кому есть дело до того, кто ты такой и есть ли у тебя проблемы.

В гости почти никто не зовет, автостопные эксперименты выливаются в деньгопрошение водителей, а о безопасности путешественника мало кто заботится (значит, и полицейским на тебя наплевать — никто не будет бесконечно опекать, охранять, заботиться о твоей безопасности, как, например, на Кубе).

Поэтому путешественник в Индии должен как нигде более писать свою биографию самостоятельно.

Ждать приключений — не лучший метод. Событиям нужно помогать случиться. Лазить через заборы, пробираться в почтовые поезда и монастыри, стучаться в двери министерств и тадж-махалов. Сам путешественник — вот главный писатель сюжета своего путешествия. Тем более что в Индии можно делать почти все…

А это — несомненный плюс: книга может выйти весьма и весьма красочной.

Что ж, будем писать свою книгу. Книгу путешествия по Индии.

Немного пофилософствовав и покатавшись на велосипеде в Санчи, я продолжил свой путь на юг, путь навстречу приключениям.

Глава 6. Бхопал. Хайдарабад

— Бхопал — самый бомжацкий город Индии, из всех, в которых нам довелось побывать, — заверял меня мой друг Демин, с которым мы встретились на побережье индийского штата Гоа месяцем позже.

— Я видел и побомжовней, — возражал я, но спорить особо не стал: действительно, редкого туриста может заинтересовать город Бхопал. — Зато люди тут хорошие. По крайней мере, один местный житель взял и просто так устроил мне экскурсию по городу на мотоцикле.

Чувствовался ислам: много мечетей, а мой бесплатный помощник оказался не индуистом, а мусульманином, которых тут почти сорок процентов. Многие говорили на урду.

Но действительно, а что здесь было, за исключением мечетей и стандартного индийского набора: рикш, бомжей и замусоренных подворотен?

Из бросающегося в глаза был только неизвестно как затесавшийся сюда ресторан «Волга», где, впрочем, не нашлось русских блюд и работники которого так и не смогли внятно объяснить, откуда взялось это исконно русское название.

Из интересных исторических фактов — только то, что этим Бхопальским княжеством более века (с 1819 года по 1926 год) правили женщины. Чистоты городу этот факт, правда, не придавал: слишком большой срок прошел с тех пор.

Подавляющее большинство населения штата — и, соответственно, его столицы — было индуистами, однако город таил в себе и мусульманские кварталы, мечети, рынки, а с ними — и доступное куриное мясо, которого мне так не хватало в путешествии по Индии (впрочем, как и любого другого мяса, ведь с мясом в немусульманской Индии большие проблемы).

Прослонявшись с полдня по городу, я без сожаления продолжил свой путь дальше, в Хайдарабад, оставляя бхопальцев жить в своей большой полуторамилионной мусорке с мечетями.

Вокзал Бхопала, пожалуй, баловал большим количеством развлечений, нежели остальная часть города. В ожидании вечно задерживающегося поезда я развлекался с огромными механическими весами, которые за одну рупию выдавали маленькую карточку с весом поставленного на них груза — успел измерить свой вес с рюкзаком и без. Со вздохом заметил, что индийская пища делала меня худее и легче.

Штаны тоже начинали спадать, однако я не отчаивался.

Наконец, прибыл и поезд.

Поездку в нем омрачили лишь появившиеся рано утром трансвеститы.

Обвешанные бубенцами, в красочных шмотках и с размалеванными лицами, они приставали к сонным пассажирам, выпрашивая у них деньги. По неизвестным мне причинам, нарушителей общественного покоя никто не прогонял, а как раз наоборот покорно поддерживали рублем, вернее, рупией. Возможно, трансвеститы у них, у индусов, сродни нашим юродивым: обижать их не принято. Хотя на очень бедных они похожи не были. Я поддерживать их не стал, лишь немного разозлившись на то, что они меня разбудили своими криками и улюлюкиваниями. Те же, обнаружив, хоть и не сразу, во мне иностранца, отвязались.

А наутро, оставленный трансвеститами, я очутился в Хайдарабаде — в семистах километрах к югу от вчерашней точки. Тут уже были настоящие тропики: пыль и визг рикш перемешивались с огромными кучами ананасов и кокосов, продаваемых прямо с тротуара.

Сразу с поезда, не пытаясь найти себе жилье (у меня уже был билет на вечер, на следующий поезд, на юг, в сторону Бангалора), я отправился изучать город, а конкретнее — центральный музей штата Андра Прадеш, столицей которого и являлся Хайдарабад.

Включив наблюдательность, я заметил, что длительное исламское господство — гораздо более длительное, нежели господство большевистское в северной и холодной России — оставило в наследство Старому Городу Хайдарабада существенное количество мусульманских кварталов, мечетей и прочих зданий.

Разные пласты истории — не только исламские — стали причиной того, что город (да, в общем, как и любой крупный город в мире, развивающийся без особого плана) выглядел пестро, резко, контрастно. Просто в Индии, в отличие от замерзающей России, события происходили не так стремительно: резни, революций с миллионами расстрелянных тут не было, Ганеши заплевывались медленней, чем проводилось раскулачивание, а продразверстка и НЭП вовсе заменялись безоблачным существованием под английским владычеством.

Но — как следствие бурной истории — сходство с Россией тут ощущалось.

Примерно так же нелепо, как брежневская застройка вперемешку с плохо отреставрированными дореволюционными церквями в какой-нибудь Туле — причудливо соседствовали явно пакистанского происхождения рабочие мастерские с прибитыми напротив Ганешами, Буддами и другими элементами индуистской и буддийской культур. Вместо двуглавых орлов и пятиконечных звезд местные крепости увенчивались исламскими полумесяцами и индуистскими свастиками. Постепенно развивающийся капитализм, с его неизменными атрибутами: рекламой, бесконтрольной торговлей и отелями разного уровня паршивости, а также вездесущие рикши, дополняли картину.

Несмышленый турист (коих тут было не сказать, чтобы много), вполне возможно, ощущая весь этот беспорядочный колорит, делал вывод о «таинственной и загадочной индийской культуре». Ум же пытливый, аналитический, разложив все происходящее по полочкам, мог, скорей всего, посочувствовать жителям перенаселенного города. И, как это ни смешно и грустно, город Хайдарабад отдаленно напоминал Москву. Но в несколько другом формате.

«В общем, как везде» — сделал вывод я и продолжил прогулку в центральный музей, предварительно заправившись кокосами, в изобилии продававшимися на улице.

Из экспонатов музея больше всего мне запомнилась настоящая египетская мумия, лежащая в отдельной комнате и обдуваемая вялым вентилятором.

— Откуда она тут взялась?

— Как она сюда доехала почти целой?

Вопросов было больше, чем ответов.

В свой последний визит в Египет — страну пирамид и мумий — я мог лицезреть тамошние мумии только в саркофагах, за стеклом. Вход в музей охранялся сторожем и стоил больших (для иностранцев) денег. Мумия как-никак, мировое историческое наследие…

А здесь же, в центральной Индии, до этой мумии — хоть и настоящей, египетской — никому не было дела. Плати десять рупий за вход в музей и смотри, сколько хочешь. Только, кажется, фотографировать было нельзя.

«Вот она — мумия, достояние мировой истории — лежит, расхристанная, с размотавшимися и подгнившими бинтами. Хочешь — трогай, хочешь — пни ее, никто тебе ничего не скажет, — думалось мне. — Настоящая Индия!»

Единственным видимым атрибутом порядка была просьба к входящим в комнату с мумией снимать обувь.

«Разуйся! — гласила надпись на входе на нескольких языках. — Тут лежит мумия!».

Входа как такового не было, так как не было и двери к мумии. Разуваться никто не спешил. Мумия мирно покоилась на деревянных нарах, под лениво крутящимся вентилятором. Вентилятор крутился настолько медленно, что даже не мог согнать мух с древней мумии. Мумия явно страдала от изобилия летающих насекомых.

Индусу-смотрителю же было на мумию плевать: он спокойно читал газету, восседая в кресле, сгоняя мух, в первую очередь, с себя и время от времени прося посетителей не забывать снимать обувь.

Подумать только! Где-то в Египте, под Каиром, все эти мумии аккуратненько засунуты в проветриваемый саркофаг, огорожены заборчиком, охраняются смотрителями и государством. Египтяне кропотливо собирают доллары с туристов, на содержание мумий, саркофагов и температурного режима. Египет — страна тоже раздолбайская и пофигистичная; но даже там, где такая же, почти индийская жара, где уровень жизни не выше индийского, мумий чтут и охраняют.

Ну а в Хайдарабаде?

Куда там!

Мы в Индии. А это значит, что мумия должна быть настоящая, индийская: грязная, покрытая мухами и никем не охраняемая.

«Действительно, зачем? Пусть так лежит», — я полюбовался мумией и пошел изучать остальные части музея.

Прочие залы были не так интересны. Обычный краеведческий музей какого-нибудь города Абакана: с черепками кувшинов под стеклом, орудиями труда древних жителей, населявших эту территорию, скупые сведения об истории буддизма и прочие средне-абаканские экспонаты. Во дворе музея, под крышей от дождя, находилась огромная древняя карета, высотой с трехэтажный дом — такой кареты я прежде не видывал. Карету окружали металлические пушки. Больше интересностей в музее не наблюдалось.

Куда более познавателен был музей, расположенный по соседству: так называемый Музей Здоровья.

Пыльноватый, почти полностью английский и по-музейному тихий, он больше был похож не на музей, а на выставку болезней. Болезни, приехавшие из разных штатов: чумная лихорадка из Бенгалии, дифтерия из Мумбаи. Ну и так далее.

Все же, клятва Гиппократа на английском языке была центральным его экспонатом.

В «Музее Здоровья» располагался, конечно, «уголок здоровья».

«Чисти зубы!»— значилось в уголке над нарисованной схемой правильности чистки зубов.

«Регулярно мойся!» — и нарисован индус, тщательно натирающий свои подмышки.

На контрасте с этим небольшим уголком остальные девяносто процентов экспозиции занимало красочное описание, какие болезни существуют, а с какими уже успели справиться в Индии.

Вот — новорожденный, у которого сгнили пальцы от какой-то неведомой чумы.

А вот тут — другой ребенок, у которого вырос лишний орган, т. к. мама неправильно питалась. Или не питалась вовсе.

Вот — рахитичный индус, еле сидящий на земле от недостатка пищи. Рядом — информационная табличка: «Как правильно питаться» — и список, необходимый для того, чтобы у вас не развился рахит: рис, специи, овощи.

Далее — как распространяются эпидемии: чихающий индус, рядом с ним — другой, а потом — длинное описание того, как передаются болезни от индуса к индусу и что нужно делать, чтобы победить эту цепную индусскую реакцию.

Цинготные зубы, заячьи губы, оспяные тела — все то, и даже более того, что можно было увидеть на многочисленных индийских вокзалах, рынках, в приютах и трущобах — объединил в себе этот музейный уголок.

«Музей Болезней», а не «Музей Здоровья» правильней было бы назвать это заведение.

Встречались и мудрые слова, достойные уст Джавахарлала Неру: «Человечество неспособно достигнуть экономического благополучия на горбах нездоровых людей».

В экспозиции были обозначены и достижения индийской медицины. «К 1958 году мы победили тропическую оспу!» — и рядом две колонки: до 1958 года — умирающие от оспы индусы; после 1958 — цифры и факты по снижению смертности от оспы. «Мы ввели обязательную вакцинацию от малярии!» — и вот, рядом с малярийными ужасами — довольные немалярийные дети.

Этот музей как нельзя лучше вписывался в суровую индийскую реальность, хотя он был весьма стар и экспозиция не обновлялась уже лет, наверное, тридцать.

Эволюция идет своим чередом, люди рождаются и умирают, а болезни, эпидемии и смерти — по-прежнему остаются актуальными для человечества и сопровождают нас на протяжении всей нашей жизни. Наука изобретает все новые и новые лекарства, побеждая старые и новые болезни, эти лекарства внедряются в жизнь общества, а кто-то свыше придумывает для нас все новые и новые испытания.

С такими мыслями я вышел на воздух, от души поблагодарив работников музея и оставив благодарственную надпись в книге для посетителей.

Финансовых пожертвований музей не принимал.

В очередной раз я убедился, что самые интересные музеи — это музеи неизвестные, малопосещаемые, забытые. Именно в них заключается весь колорит и истина, а не в Тадж-Махале и в египетских Пирамидах. Что первый, что второй туристический объект давно прекратили выполнять свою истинную задачу: просвещать посетителей; обросли торгашами, попрошайками, жуликами и малограмотными гидами и — что самое грустное — перестали культурно насыщать посетителей.

Где-то в тысяче с лишним километрах к северу отсюда, в бомжацком городе Агре туристы тратят по двадцать пять долларов, только лишь для того, чтобы понажимать на спусковой механизм фотоаппарата и запечатлеть себя на фоне белокаменной мечети и крепости, имеющей хоть и большое культурное, но малое информативно-воспитательное значение. Здесь же, в городе Хайдарабаде, в бесплатном музее, можно составить достаточно полное представление и об индийских болезнях, и о способах их излечения, и о правильном, здоровом образе жизни. Вполне себе самодостаточный музей, хоть немного и пыльный.

Посещение экспозиции доставило мне неописуемое удовольствие и мысленно вернуло ощущение того, что я все-таки пока в Индии.

Мой культурный уровень резко повысился, поэтому я позволил себе немного расслабиться и, попивая купленный на улице свежевыжатый тростниковый сок, отправился на лодке к самой большой в мире каменной статуе Будды, расположенной на искусственном острове посреди центрального хайдарабадского озера.

Да, есть тут и такие объекты. Вообще, Хайдарабад показался мне относительно культурным и цивильным городом, по сравнению с остальными индийскими.

Без шуток — статуя является самой большой в мире из всех каменных статуй Будды, когда-либо сооружавшихся на планете.

Приплыв на остров в сопровождении прочих индусов, я стал слушать скупые речи экскурсовода, по привычке мысленно вставляя свои саркастические замечания.

— Создание статуи заняло пять лет и завершилось к 1990 году.

«Пять лет строили какую-то статую» — мысленно интерпретировал я. –

«Бюрократия. Волокита. Сочинские олимпийские строители позавидовали бы».

— Однако аккурат перед моментом торжественного открытия, пока семнадцатисполовинойметровая и трехсотпятидесятитонная статуя водружалась на постамент, по неосторожности водружавших, она упала и затонула, — продолжал экскурсовод.

«Подумать только: утопили статую, святыню, Будду!» — ухмылялся я.

Утопив статую, индусы расстраиваться не стали, а плюнули на нее и забыли на целых два года.

«Еще и два года статуя лежала на дне озера. Пофигизм. Раздолбайство.»

Но индуизм — не сталинизм. И расстреливать, конечно, за утопленную статую, халатность и вредительство никого не стали. Вместо этого статуя провалялась на дне озера, откуда ее достали в 1992 году — целую и невредимую.

То, что статуя не развалилась за два года лежания в иле, индусы сочли за чудо, отмыли ее и водрузили на специальную непотопляемую платформу. С тех пор высоченный Будда радует глаз индийских и иностранных туристов.

Моя экскурсионная хайдерабадская жизнь подходила к концу. Вернувшись на берег с острова, где располагалась самая большая в мире статуя Будды-амфибии, я неспешно направился в сторону вокзала.

По пути, вычитав в путеводителе о другом месте паломничества туристов — Форте Голконда, я решил завернуть и туда. На входе сидел бдительный контролер, отфильтровывая неиндусов от индусов. Стоимость входа для последних была в двадцать раз ниже стоимости для первых. Вообще говоря, Форт этот был мусульманским и я стал убеждать контролера, что специально приехал из Пакистана, чтобы посетить этот объект исламского искусства. Но, к сожалению, торговаться с индусами трудней, чем, скажем, с арабами или узбеками.

— Нет, только индийцы могут пройти за пять рупий, — отрезал он.

Платить цену, в двадцать раз превышающую цену нормальную, мне показалось неразумным. Не жадность двигала мной, а чувство справедливости. Тем более, за день я посетил уже немало всяческих платных туристических объектов, неплохо поддержав туристическую экономику столицы штата Андра Прадеш.

«Видимо, хватит с меня на сегодня достопримечательностей» — сделал вывод я и побрел через темнеющие мусульманские кварталы в сторону вокзала.

Вместо бомжующих коров эти кварталы были заселены менее прожорливыми, но такими же тощими козами. Козы рылись в мусорках, ища себе пропитание. За исключением этого, а также арабских — вместо хинди — букв на вывесках и заборах, эти кварталы от остальных частей города, на первый взгляд, не отличались. С практической же точки зрения, тут можно было найти мясо. Пусть это мясо совсем недавно рылось в окрестных помойках, но все же это был белок, так необходимый в путешествии.

Живые куры на улицах Хайдарабада тоже продавались, и даже дешевле, чем в Ашхабаде, в котором мне довелось побывать за год до этого. В отличие от двухдолларовых ашхабадских они стоили тут всего доллар.

Насытившись курятиной и козлятиной, я полностью восстановил свои силы и добрался, наконец, до вокзала.

Дожидаясь поезда, я коротал время в привокзальном интернет-кафе.

«Не плевать!» — гласила вывеска внутри. Тем не менее, стены мне показались достаточно заплеванными. Многие индийцы постоянно жуют какую-то красную дрянь — аналог среднеазиатского нацвая — постепенно заплевывая все вокруг: туалеты, вокзалы и даже святые места.

Отгоняя от себя мысли наподобие той, что «нескоро эта страна избавится от печального звания «страны третьего мира», покамест в приличных заведениях будут предупреждать посетителей о недопустимости плевать на клавиатуру» — я поджидал свой поезд. Я уже привык к индийской реальности и порой закрывал глаза на такие мелочи, как опаздывающий на час с лишним поезд, и умудрялся наслаждаться некоторыми действительно полезными вещами: дешевизной фруктов, доступностью поездов, повсеместными интернет-кафе и надписями на английском.

«Во всем нужно искать плюсы» — размышлял я.

Ведь Индия, при всей своей шоковости для приезжающего впервые, при всей своей грязноте и нищете — страна, намного более удобная для иностранцев, нежели, например, Россия. Круглогодичное тепло, многочисленные интернет-кафе и вывески на английском, почти бесплатные столовые и пятидолларовые гостиницы — разве это не плюс при путешествиях? Виза делается гораздо проще, чем виза российская, получение которой связано с массой наших отечественных бюрократических процедур. Регистрация для иностранцев? Какая регистрация — по Индии можно месяцами слоняться не то чтобы без регистрации — да хоть без штанов — и ни один полицейский ничего не скажет. Порой отели просят копию паспорта, но это так, скорей для порядка. А безразличие ментов — разве это не плюс? Никто не станет опекать, охранять, что-то проверять и досматривать.

«Нет, Индия определенно положительная страна, даже несмотря на задержки поездов, свирепствующую малярию в восточных штатах и отсутствие питьевой воды. Вот где оно, счастье. Там, где тонут Будды, а не рушатся мосты на остров Русский, там, где музей здоровья болезней заменяет Эрмитаж, а вместо рубиновых пятиконечных звезд и Лениных с оторванными руками путешественника окружают бесконечные свастики и Ганеши с оторванными хоботами» [6]. Время моего пребывания в Индии составляло чуть более полумесяца, а я уже становился чуточку философом и чуточку индусом.

Поезд, разумеется, задерживался. Помимо табло с расписанием почти на каждом крупном индийском вокзале наличествует и табло с задержками поездов. Оно так и называется «Табло задержек». Часто такое табло не в силах уместить все задерживающиеся поезда, так как задерживаются в Индии, особенно не на начальных, а на промежуточных станциях, чуть менее чем все поезда.

К услугам пассажиров на вокзале находились огромные весы для измерения массы сумок и других грузов. Кажется, в Индии даже существуют какие-то нормы на провоз багажа по железной дороге, правда, вряд ли их кто-то соблюдает. Закидывая однорупиевые монетки в монетоприемник, я попеременно измерял вес себя, вес себя с рюкзаком, тем самым хоть как-то коротая время до прибытия опаздывающего поезда.

Наконец-то, вдоволь навзвешивавшись и наинтернетившись в заплеванном кафе, я дождался паровоза, следующего из Дели четко на юг, в Бангалор.

Глубокой ночью, погрузившись на верхнюю полку (о чудо!) настоящего плацкартного поезда с отдельным местом, я отправился в ашрам всемирно известного Саи Бабы.

Глава 7. Саи Баба

Кто такой Саи Баба? Данным вопросом задавался и я, когда отправлялся в гости к этому святому, а нашел ли я ответ на него, расскажет сия глава.

На вид — обычный кудрявый старик в оранжевом платье, напоминающий что-то среднее между Бобом Марли и Леонидом Ильичем Брежневым. По версии его последователей и учеников, Саи Баба — это нео-гуру, новый мессия не совсем понятно какой религии.

Многие считают его аватаром (воплощением божества на Земле), приписывая ему чудесные свойства, такие как воскрешение мертвых, излечение людей от неизлечимых болезней, материализация предметов. В музее Всех Религий Саи Бабы, расположенном рядом с ашрамом, представлены видео-документации его чудес, а вся атмосфера в ашраме и вокруг него пронизана идеей о том, что место это — священное, божественное, и приезжают сюда лишь избранные. Многие люди верят в то, что Сатья Саи Баба — это и Иисус, и Будда одновременно. Так это или не так — судить трудно, но наличие огромного количества последователей мохнатого кудрявого дядьки заставляет думать, что весь этот культ придуман не просто так.

Чем занимается Саи Баба? Время от времени он выходит на публику, изредка показывая чудеса, материализуя священный пепел (вихбути) из своего рукава, благословляет людей, вздымая руки вверх, сидит на своем троне и ничего не говорит.

Раньше, в годы более серьезной активности Бабы, он появлялся на публике гораздо чаще, произносил слова, самостоятельно собирал письма от прихожан, давал частные интервью. Помимо этого, он гастролировал по Индии, показывая всякие полезные (излечение больных) и бесполезные (материализацию предметов) чудеса. Сейчас [7] эра Саи Бабы (вернее, нынешнего его воплощения, так-то он еще даст о себе знать, но уже в другом обличье) подходит к концу, многие его последователи уверены, что мир находится на пороге величайших перемен, а те, кто посещает ашрам в последние годы, заявляют, что «заскакивают в вагон уходящего поезда». Поэтому-то толпы паломников не иссякают, а ажиотаж вокруг личности Бабы не утихает: каждый хочет прикоснуться к божественному.

Но все эти чудеса — не самое главное, чем занимается Саи Баба. Делает он вещи и гораздо более полезные, практичные и утилитарные для человечества: существуют его программы по обеспечению бедного населения Индии и африканских стран продовольствием, одеждой и больницами.

У Саи Бабы есть множество богатых последователей, частично спонсирующих направления его деятельности. Среди них, например, имеется американский бизнесмен Айзек Тайгретт, основатель всемирно известной сети Hard Rock Cafe. Так что, заходя в это кафе где-нибудь на московском Арбате и оставляя там деньги, помните, что через длинную цепочку вы тем самым помогаете детям, умирающим в жаркой Африке. Потому что полученными от спонсоров деньгами Баба не набивает свои карманы, как это делают нечистые на руку российские политики, а помогает бедным, что-то строит, кого-то защищает… И конца списку добрых дел Бабы не видно.

Так что лично я, пожив в его ашраме несколько дней, укоренился во мнении, что Саи Баба персонаж весьма положительный, особенно если отбросить всю религиозную мишуру, витающую вокруг него.

Помимо главного ашрама Бабы в Путтапарти, куда прибыл я и где появился на свет Баба, у него существует и несколько других баз по всей Индии: почти как дач у Сталина. Однако эта, путтапатринская, — самая известная и часто посещаемая паломниками. А учение святого давно распространилось за пределы Индии: еще в 60- х годах прошлого века Баба гастролировал по Африке (Кении, Уганде, Танзании).

Как уже было отмечено, тысячи, если не миллионы, паломников со всего мира приезжают в ашрам Саи Бабы, расположенный в городке Путтапарти на юге Индии. Среди паломников, конечно же, встречаются и наши соотечественники: не только россияне, но и выходцы из других стран бывшего СССР — ныне независимые украинцы, казахи, армяне… Все, или почти все из них верят в официальную версию божественного происхождения гуру: о том, что после укуса не то скорпиона, не то другого какого-то насекомого у Бабы возникли целительные способности, о том, что собственно Баба — это звено длинной цепочки перевоплощающихся аватаров, и что после своего «ухода» он обязательно укажет, в каком месте суждено родиться следующему такому же Бабе.

Как устроен ашрам Саи Бабы.

Вход в Ашрам стережется специальными незлыми охранниками, с металлоискателями и прочим: как в аэропорту. Бродячих торгашей, пьяниц, террористов внутрь не пропускают: предпринимательская и террористическая деятельность на территории запрещена. Также внутри запрещены алкоголь, сигареты, наркотики, мясопродукты; на входе их изымают.

Внутри ашрама довольно тесно и нет места, где можно было бы остаться наедине: этакий фестиваль-санаторий, Радуга без музыки или казарма без разводов на плацу. Внутри и снаружи зданий кипит жизнь: столовые, общаги, даршаны — все заполонено паломниками.

Кстати, о столовых. На территории имеются две штуки: европейская и индийская. Питание в индийской столовой осуществляется с помощью талонов, стоимость талона на один прием пищи составляет 6 рупий (десять евроцентов за вполне приличную порцию хоть и вегетарианской, но еды). Пища в индийской столовой не в такой сильной пропорции разбавлена специями и другими несъедобными гадостями, как по остальной Индии, поэтому особо скупые, бедные или привыкшие к индийской пище европейцы спокойно могут существовать на один доллар в день, включая проживание и питание. Проживание в общих комнатах стоит двадцать рупий, меньше полудоллара.

Столовая же для европейцев кормит паломников за наличку, по меню, однако и здесь стоимость приема пищи редко превышает 1–2 доллара. В европейской столовой существует возможность набрать на поднос нужные ингредиенты, столовая же индийская работает по принципу старорязанской археологической экспедиции: из большого ведра или котла накладывается гарнир (вареный рис или макароны) в тарелки страждущим. Главным же отличием индийской столовой ашрама от столовой в Старой Рязани является то, что в последней рис обладает запахом тушенки, в ашраме же тушенкой даже не пахнет: здесь строгий сухой и вегетарианский закон.

В европейской столовой, которая, кстати, тоже вегетарианская, питаются не только европейцы: тут можно найти и слабых желудком китайцев, латиноамериканцев и других иностранцев. Что же до столовой индийской, то харчуются здесь следующие категории граждан:

Индусы;

Иностранцы, бомжующие по Индии давно, чей желудок уже адаптировался к несъедобной индийской пище;

Некоторые особо жлобливые хохлы, чей желудок еще не адаптировался, но денег жалко.

Русские, за редким исключением, в этой столовой не едят: большинство из них приезжает сюда с больными внутренними органами, не способными переваривать индийскую пищу.

Что же касается меня, то я старался питаться и там, и там, наедаясь впрок и памятуя о том, как травил свой желудок в индийских деревнях и подозревая, что на этом мои гастрономические страдания не окончены: вся Индия впереди. Поэтому я, набив свой живот рисом и специями в индийской столовой, скорее спешил в столовую европейскую, заполняя остатки внутрижелудочного пространства абсолютно не острой и даже вкусной пищей, мысленно благодаря Саи Бабу за предоставляемые блага.

Некоторые российские путешественники, посещавшие Саи Бабу десять-пятнадцать лет назад, отмечали, что общее количество русской диаспоры (паломников из Союза) составляло несколько десятков человек. Сейчас же ситуация следующая.

Если выселить из ашрама всех индусов, то около половины из оставшихся окажутся русскими (или прочими казахами и украинцами).

Чем же заниматься долгими неделями или месяцами в ашраме? Ну, в первую очередь, конечно, молиться и разглагольствовать о божественной сущности Бабы, не забывая вспомнить о скором конце света и прочей чепухе. Впрочем, и этого делать никто не заставляет, да и вообще все существование похоже на коммунизм: от каждого по способностям (или по желанию) и каждому по потребностям.

Администрация заведения ни к каким трудовым работам не принуждает: хочешь — стриги газоны и мети полы, не хочешь — молись и медитируй. Волонтерствуют же тут преимущественно те, кто живет в ашраме годами; транзитных паломников (до двух месяцев) копать грядки и мыть посуду особо не заставляют: плати доллар для порядка и радуйся жизни.

Основные занятия русских, пребывающих в ашраме (из моих личных наблюдений):

Шарахаться по окрестным барахолкам и скупать сувенирный хлам;

Создавать очереди там, где что-то раздается бесплатно или задешево;

Медитировать;

Болеть и кашлять. Безрезультатно лечить друг друга российскими таблетками, называя это «взаимопомощью и взаимовыручкой»;

Говорить всем подряд и друг другу «сай рам», копируя поведение окружающих;

Общаться только друг с другом (несмотря на наличие представителей десятков различных национальностей в ашраме) из-за незнания никакого другого языка, кроме русского.

Некоторые русские заявляют, что «все мы здесь общаемся на одном языке — языке Саи Бабы». Но виденная мною лично картина, когда две русские женщины не могли донести до индусов на стойке регистрации приезжающих паломников, что им нужен банальный клей, заставили меня придерживаться иного мнения.

— Мне нужен клей, — недоумевала русская тетка, почему ее не понимают.

— Клээй, андерстэнд? — злясь, переключалась она на язык Саи Бабы.

— Сайрам, — отвечал, не понимая и улыбаясь, индус.

Я вмешиваться не стал: пусть общаются на языке Саи Бабы.

Все же, главными и положительными отличиями русских паломников, приезжающих к Саи Бабе, от курортников хургадинских можно назвать:

Отсутствие привычки ходить с голым брюхом;

Отсутствие привычки напиваться до скотского состояния.

Также местное русское население, в отличие от хургадинских туристов, не склонно к инициации различных ссор и дрязг, как друг с другом, так и с персоналом, стараясь поддерживать атмосферу любви и добра.

Жили мы все в одной большой казарме, с двухэтажными койками, мужчины отдельно, женщины отдельно. Люди — и персонал, и приезжие — достаточно доброжелательные и слегка чокнутые, как может показаться с первого взгляда.

Но Индия научила меня принимать окружающий мир таким, какой он есть, поэтому я с абсолютно непоколебимым лицом слушал многочисленные рассказы своих соседей по казарме о Шамбале, детях-индиго, энергетических местах и о том, кто кем был в прошлой жизни.

Забавных персонажей хватает по всему миру, но у Саи Бабы их особенно много.

Один субъект, к примеру, принял меня за инопланетянина. Такой вывод он сделал, прознав, что я путешествую по миру.

«Путешествуешь? Значит инопланетянин, собираешь информацию о нас».

За всю историю моих путешествий за кого только меня не принимали: за туркмена и кубинца, за афганца и таджика, за аргентинца и иранца. Но вот за инопланетянина — только тут, в ашраме Саи Бабы.

Каждый занимался в ашраме, чем мог, кто-то даже умудрялся зарабатывать деньги на своих способностях. В такой огромной циркуляции людей кто-то рисовал картинки святых, а кто-то их покупал. Какие-то непонятные гуру занимались предсказанием будущего для всех желающих. Я как-то раз сходил на подобный сеанс, вызвавшись безвозмездно помочь одному русскоговорящему жителю ашрама в качестве переводчика, и переводил все то, что предрекал ему гуру, с английского языка на русский.

Однако придурковатость отдельных персонажей являлась причиной их добродушия и незлобивости. Плотность улыбок на душу населения в ашраме Саи Бабы — максимальная во всей Индии, и улыбчивое мирное сосуществование различных национальностей и конфессий проходило под бесконечное, звенящее почти из каждого утюга «СайрʹАм», что одновременно означало, и «здравствуйте», и «спасибо», и «до свиданья». А также все остальные слова «международного языка Саи Бабы».

«Сайрам-сайрам» — говорили совсем не злобные охранники на входе.

«Сайрам» — улыбались тетушки на раздаче в столовой.

«Сайрам» — отвечали не знающие ни одного языка, кроме русского, наши с вами соотечественники.

После нескольких часов нахождения среди сектантски повторяющих эту мантру обитателей ашрама голова начинала немного пухнуть от этого «сайрам», ну а через несколько дней к нему можно было привыкнуть. И тоже повторять всем, кому попало, это «Сайрам».

В храме царил неприкрытый культ Саи Бабы: его кудрявые изображения 80х- 90х годов висели повсюду не только в ашраме, но и поблизости. Приезжающие на ж.д. станцию Satya Sai Prashanthi Nilayam («Обитель Великого Мира») уже начинали чувствовать мощную энергетику Саи Бабы. Рикши, предлагающие подкинуть приезжающих от вокзала до ашрама, на несколько километров, сплошь были уклеяны изображениями улыбающегося Бабы.

«Love all, Serve all» — изречения Бабы из Radio Sai Broadcast призывали слушать радио-Баба и его постулаты.

У многих кроватей, как иконы, стояли лики Бабы, увешанные четками и цветками красного цвета.

Иногда иконы Бабы перемежались с ликами индуистских святых, преимущественно с Ганешами, а также предшествующим воплощением Бабы настоящего — Саи Бабы из Ширди, похожим на нашего босоногого соотечественника, гражданина мира, Владимира Несина. Тем не менее, во всех публичных местах ашрама центральное место все же отдавалось гуру. Некоторые выходящие из столовой граждане бросались ниц возле картины Бабы, располагавшейся на выходе, в знак благодарности за пищу и за все остальное.

«Satya Sai Hair Style» — гласила надпись на парикмахерской, подталкивая потенциального клиента к мысли о том, что у него будет такая же прическа, как у Саи Бабы. «Интересно, а из моей лысины путем чудесных манипуляций удастся сделать прическу как у Саи Бабы?». Проверять я не стал.

Следуя заветам Бабы о бескорыстном служении окружающим, я старался помогать своим соотечественникам, чем мог, преимущественно, в переводе с английского языка: навещая железнодорожные кассы и экстрасенсов, я помогал своим новым друзьям в бронировании билетов и познании будущего, предсказываемого индийскими астрологами. Сам я услугами этих астрологов не пользовался. Русские же поили меня чаем и кормили рассказами о своем мировоззрении: со всеми этими энергиями, реинкарнациями, а также выдержками из «Вед» и «Упанишад».

Но все время слушать эту — с позиции здравомыслящего человека — ахинею я не мог, поэтому проводил время с пользой, расспрашивая многочисленных иностранцев, проживающих в нашем общежитии, об их странах, стараясь с каждым, по мере возможности, говорить на их родном языке. Удивительно: храм Саи Бабы сосредоточил в себе столько мудрых и полезных людей, обладающих информацией о разных странах и регионах, а мои соотечественники читали распечатки из интернета о грядущем конце света и прочей чепухе, считая это полезным времяпрепровождением.

Ну что ж, каждый приехал сюда, чтобы получить свое, и, я надеюсь, каждый это получил. А во время разговоров с колумбийцами и южно-африканцами я кстати начинал понимать, что значит «говорить на языке Саи Бабы». Каждый из них пытался донести до меня, помимо нужных и полезных для меня сведений, прочие, с их точки зрения, интересные факты о Саи Бабе, о центрах Саи Бабы в их странах и других подобных вещах.

А я, фильтруя получаемую информацию, уже мечтал о будущих путешествиях: по Колумбии, Аргентине и Африке…

И — под строгим взглядом Саи Бабы из Ширди, постоянно напоминавшего мне босоного товарища Несина [8], я целую неделю передвигался по ашраму исключительно босиком. Благо, ашрам был первым чистым местом, встретившимся мне в Индии.

Вечерами большая часть населения городка-ашрама вылезала на даршаны[9] — вечерние молельни на огромной площади с крышей, где иногда появлялся Саи Баба.

Даршаны сопровождались песнопениями, медитациями и боем в барабаны. Утром даршаны тоже устраивались, но я их обычно просыпал, да и сам Баба, в своем предсмертном состоянии, предпочитал по утрам спать и не баловать посетителей своих присутствием. В прежние же годы, однако, Баба заступал на вахту дважды в день: утром и вечером — а периодически даже устраивал аудиенции просителям, одаривал всех взглядом и прогуливался меж падших ниц, дабы зарядить гостей своей святой энергией, получая от паломников огромные мешки с письменными просьбами в конвертах.

Вручил Бабе конверт со своим желанием и я, но не лично, а через посредника; лично Баба в руки не брал ничего уже много лет.

Для того чтобы глаз Бабы радовался, для паломников было введено негласное правило — на даршаны одеваться в белый цвет. На территории ашрама даже имелся магазин, в котором продавались белоснежные одежды по скромным ценам. У меня белых одежд не было, зато, как и у Саи Бабы, была оранжевая рубашка, которую я надевал на встречи с ним.

Так мы и сидели в пятнадцатитысячном медитирующем зале: женщины — на одной половине площади (мандира); Баба — в оранжевом — посредине, на троне-коляске; и я — тоже в оранжевом — в толпе белоснежных мужиков. Не знаю, радовался ли глаз Бабы или нет, но, подозреваю, ему было глубоко наплевать — на встречи с нами приходило не какое-то мифическое божество, а старый и больной человек, сморкавшийся в платок и иногда поглядывавший рассеянным взглядом на присутствовавших.

— Баба уже не тот, — шептались многие.

— Да, не тот, — подтверждали остальные.

— Близок его конец, — делали предположение многие.

— Верно, он и сам нас готовит к своему уходу, — соглашались остальные.

Олдовые паломники, посещавшие его ашрам и двадцать, и тридцать лет назад, когда среди больших толп людей русскоговорящих не встречалось (по причине закрытости СССР), вспоминали, насколько активным был Баба тогда, насколько трава была зеленее и девушки краше. «Как и в любой тусовке» — подумалось мне.

Дни в ашраме пролетели действительно незаметно, как бы клишейно ни звучала эта фраза. Через несколько дней мне нужно было уезжать.

Провожать меня вышла почти вся русскоговорящая часть нашего общежития.

Мужики из Питера, Москвы и Харькова привязались ко мне, а я — чего уж греха таить — к ним.

— Не грустите, мужики! — хлопал я их по плечам. — Мы еще обязательно увидимся. Не в этой, так в следующей жизни!

— Сайрам! — махали они мне руками.

Обнявшись и попрощавшись с мужиками, я направился на автовокзал.

И я шел, обув все-таки кеды, опять брел с рюкзаком за плечами, заряженный энергией Саи Бабы, вперед, к новым событиям. А мужики же — обычные офисные работники из крупных российских городов, менеджеры среднего звена — обвешанные четками, в цветных индусских сарафанах, стояли и смотрели мне вслед, немного завидуя лысому и загорелому парню, чьи приключения только начинались. Простые русские мужики, у которых были жены, дети, работы и кредиты, через неделю-две ожидающие своего самолета в холодную Россию, к простым трудовым будням.

Мужики, обратную сторону жизни которых, наверное, не знали их боссы, ту сторону, где они распевали мантры, поклонялись непонятному кудрявому дядьке в инвалидной коляске и рассуждали о реинкарнациях.

«И все же, — подумал я, немного наученный Индией принимать людей такими, какие они есть, — это хорошие ребята, и то, чем они занимаются, точно не хуже альтернативного времяпрепровождения с водкой, шашлыками и пьяными драками, как это любят у нас в России. Вера в Саи Бабу и его чудеса вывела их на правильный путь, путь добра и любви, взаимопомощи и понимания. Так пусть же Саи Баба, которому они молятся, дарует им просветления, а их работодатели — большую зарплату, о которой они тоже мечтали, хоть и старались в этом друг другу не признаваться. Пусть эти мужики пройдут свой путь до конца, окончательно избавившись от ненужных привычек, дождавшись «Великих Перемен» и с полностью очищенной кармой пройдут все испытания, уготованные им Бабой. И пусть все люди на Земле, выбравшие свой путь, пройдут его до конца».

Мысленно желая удачи всему человечеству, я погрузился в автобус и отправился на юг, в город Бангалор.

Ну а Саи Баба… Саи Баба — остался в своем ашраме — месте, несомненно, хорошем и позитивном, пропитанном добротой, положительной энергией и божественными вибрациями.

Выполнил ли Баба мою просьбу, которую я передал ему в конверте? К сожалению, нет.

Так кто же такой Саи Баба? Шарлатан? Мистификатор, выплевывающий золотые побрякушки из собственного рта? Или очередной самозванец? Или добрый волшебник, высыпающий пепел из рукавов и кормящий нищих? Пусть каждый решит для себя самостоятельно. Одно ясно точно: персонаж он положительный и добрый, а ученья его полезны для человечества. Полезны также и дела Бабы: не один десяток тысяч индусов был спасен от неминуемой голодной смерти.

Творит ли Баба чудеса? Лично я — не видел: покойников при мне он не воскрешал, вещества — за исключением собственных слез из глаз и соплей из носа — не материализовывал.

Стоит ли ехать в гости к Саи Бабе? Смотря за чем. За мощной энергетикой, присутствующей в храме, за атмосферой любви и братства — стоит. За тем, чтобы посмотреть на живое божество, на ту паранойю, которая порождается культом Саи Бабы среди его почитателей, обожателей и последователей — стоит. За тем, чтобы пожить в почти коммунистическом социуме (где абсолютно реально существовать на доллар в день среди других таких же счастливчиков, и ничего при это не делать) — стоит. Любители тусоваться среди больших скоплений русскоговорящего населения за границей тоже найдут здесь свое счастье.

Говорят, залетных людей тут не бывает. И если вы оказались у Саи Бабы, значит, он позвал вас сюда и значит вы — приближенный, избранный и т. п. Что ж, стоит прислушаться к внутреннему голосу (а вдруг Баба зовет и тебя, читатель!), а также к опасениям многих паломников насчет приближающегося конца нынешнего воплощения Саи Бабы, и отправляться в путь[10].Но я также хочу предостеречь читателей: отправляться в Индию только чтобы посетить ашрам Саи Бабы — это значит получить однобокое впечатление об этой стране. Но если, конечно, ты, читатель, нацелен исключительно на «просветление», тогда, наверное, стоит обойти стороной делийские помойки и отправляться прямиком к Саи Бабе.

Лирическое отступление.

Некоторые мои друзья замечали за мной странные свойства оставлять за собой след из несчастий и катастроф. Что это значит? Я уехал из Абхазии в 2008 году, за пару дней до войны в соседней Южной Осетии. В нетуристическом городе Ямболе, что в Болгарии, через пару недель после того, как я отплясывал на местной дискотеке по случаю покупки болгарской квартиры, разбился туристический автобус. Мое посещение Каира в начале 2010 года не принесло счастья этому городу: через несколько месяцев начались перевороты и бомбежка на площади Тахрир. Ураган на Алтае не догнал нас, едущих на восток: буквально неделя, как мы отправились в Хакасию — и Алтай накрыло ураганом. Взрыв на Саяно-Шушенской ГЭС произошел сразу (считаные дни), как мы свернули палатки и поехали оттуда в Китай в году две тысяче девятом. Теракты в Ферганской долине состоялись аккурат после моего первого приезда в Узбекистан… И лишь Фидель Кастро — живее всех живых, живее Саи Бабы и всех остальных деятелей! Я давно перестал искать какую-то мистику во всем происходящем. Но нехорошие случаи не оставили меня и тут.

Увы, как это ни прискорбно звучит, умер и Саи Баба, не выдержав моего визита. Более полувека творив чудеса и добрые дела, он вдруг взял и внезапно скончался, буквально через пару-тройку недель после моего отъезда, хотя сам предсказывал, что отправится в мир иной лишь в 2022 году.

Но — чудо — никто его не оплакивал; все твердо были уверены: Саи Баба, как и завещал, обязательно воскреснет, верней, реинкарнируется. Ну, раз Баба сказал, что реинкарнируется, значит, точно реинкарнируется. [11]

***

Где-то в интернете гуляет фильм про Саи Бабу. Сущность фильма — альтернатива тому, чему учат последователи Бабы по всему свету. «Секретный Свами» — так называется эта картина. Фильм был снят недоброжелателями Саи Бабы и рассказывает не о том, как Баба воскрешал людей и излечивал неизлечимых больных, а о том, как совращал малолетних американцев в тайных комнатах своей резиденции.

— Саи Баба расстегнул ширинку и недвусмысленным жестом предложил мне… — рассказывает худой кудрявый американец, рядом с которым, на камеру всхлипывает его бедная американская жена. — Дело это происходило в тысяча девятьсот восемьдесят каком-то году…

Затем — разные нарезки из жизни Бабы с очерняющими Бабу комментариями.

Потом идут показания сына, с точностью до деталей копирующими рассказ отца:

— Саи Баба расстегнул ширинку… И было это в две тысячи каком-то году.

Жена продолжает всхлипывать:

— О горе, мне, горе. Я так верила Саи Бабе, а все что ему было нужно — это мой сын…

— Какого, интересно, черта этот американец отправил через двадцать лет после собственных несчастий родного сына к педерасту-Бабе? Явно ненормальный, — сделал вывод я.

Цель фильма угадать нетрудно: выставить любимого многими индусами и неиндусами Саи Бабу педерастом-педофилом с как минимум двадцатилетним стажем.

Есть и другой фильм — «Нисколько не секретный Свами», снятый, как тоже не трудно догадаться, в качестве опровержения первому. Смотреть я его не стал.

Правда или нет то, о чем рассказывают нам американцы — судить не нам. Но все же, по субъективным ощущениям, Саи Баба хороший был малый. И то, что у него такое колоссальное количество последователей по всему миру — говорит о многом. Но также нужно знать, что у любого популярного человека, наряду с последователями, всегда найдутся и недоброжелатели. Саи Баба был суперпопулярным человеком. Как Майкл Джексон, как Юрий Гагарин, как Джавахарлал Неру или Че Гевара.

Светлая память и царствие небесное Саи Бабе! Надеюсь, я неповинен в его смерти.

Глава 8. Бангалор. Ченнай

На вокзале Бангалора мужик в оранжевой рясе размахивал специальными курительными смесями, припевая и прикрикивая. Видимо, изгонял духов из вокзальных служителей и контор. Этот мужик — работник кассы, устроил перерыв прямо посреди рабочего дня, когда к нему в окошко стояли десятки желающих купить билет. Он пел какие-то мантры, звенел колокольчиком и окуривал статую, восседавшую возле кассового аппарата. Люди терпеливо ждали.

«Ничего себе, силиконовая долина», — улыбнулся про себя я.

Бангалор по праву считается самым технологичным городом Индии, столица штата Карнатака — местная, так сказать, силиконовая долина. Многие индийцы, особенно разбирающиеся в компьютерах и программировании, мечтают устроиться работать сюда. Целый район города занимают офисы ведущих мировых ИТ- корпораций: Google, Microsoft и прочих.

Вся остальная житейская бангалорская суета не сильно отличалась от прочих индийских городов, хоть и выглядел город, несомненно, почище Дели и Агры.

Словно подчеркивая индийскость города, совсем недавно имевший еще сносный вид мужской сортир открытого типа на центральном вокзале принял на себя обрушившийся столб, который разнес часть стены и половину писсуаров. Индусов это не смущало: сортир, как и полагается, равномерно загаживался. Поднимать трубу и тем более восстанавливать стену никто не собирался.

Не собирался никто, похоже, достраивать и метрополитен, строительство которого началось в конце прошлого века: ржавая доска «Bangalore Metro Project» сурово глядела на продолжавших кружиться на рикшах и вряд ли испытывавших необходимость в метрополитене бангалорцев[12].

Менты от центрально-индийских, впрочем, отличались разительно: белоснежные рубашки, незаплеванные кепки и нагрудные значки, начищенные бляхи на ремнях — все это в лучшую сторону отличало их от делийских голодранцев с бамбуковыми палками в качестве основного оружия. Однако, как и менты в других индийских штатах, неудобств и препятствий путешественникам они не чинили: в отделение не забирали, документы не проверяли.

Множество надписей на языке каннада — первом официальном языке штата Карнатака — соседствовали с английским. Популярного хинди почти не было видно.

Язык каннада является родным для почти 40 миллионов человек — и этим самым обгоняет даже украинский, а ведь Карнатака — это всего лишь не самый большой кусок Индии. Двигаясь к югу от столицы, я все чаще и чаще замечал индусов, общавшихся друг с другом на английском, а не на хинди. Объяснение было простое: столичная мясорубка и рассадник хинди как-никак вынуждала подучить язык приезжающих туда в огромном количестве индусов, в других же точках можно было применять и другие (в первую очередь, достаточно упрощенный и обындусенный английский). Примерно как на окраине Советского Союза, в Средней Азии, например, узбеки и туркмены спокойно могли общаться друг с другом на своих языках, на том же узбекском, не осложняя себе коммуникацию русским.

Чтобы лучше познакомиться с этим новым для меня языком, я направился в городской планетарий, послушать представление на местном диалекте. Вообще говоря, сеансы в планетарии проходили как на английском, так и на каннада, но английского сеанса нужно было ждать несколько часов. Трижды подтвердив смотрителю-билетеру, что мне нужен сеанс именно на каннада, а не на английском, я заполучил-таки билет и пробрался в темный зал планетария, вместе с большой группой орущих школьников. Кое-как утихомирив их, смотритель запустил фильм: звезды, планеты, галактики… Все как везде, и лишь диктор на непонятном языке был моим единственным проводником в тайны Вселенной, изложенной с индийской точки зрения. Впрочем, от общемировой она не отличалась, и никакого налета индуистской религии не наблюдалось: все-таки, астрономия — наука светская и естественная, и никаких фантазий про то, что мир стоит на слонах и черепахах, в планетарии не показывали. Школьники были в восторге. Территория вокруг планетария представляла собой некий экспериментальный городок для детей, любящих и интересующихся физикой. Гравитационные качели, солнечные батареи, маятники и многие другие приборы позволяли детям, развлекаясь, постигать физическую науку — и все это бесплатно.

Недаром Бангалор считался городом инновационным и — не побоимся этого слова — нанотехнологичным городом всей Индии.

Развлекся и я, обнаружив аппарат, который измерял вес человека на разных планетах (включая Луну и Плутон) и выдавал ему на большой бумаге данную информацию сомнительной полезности.

Еще раз отметив про себя, что теряю вес, я расстраиваться не стал: ведь мой вес на Марсе составлял величину даже большую той, которую я весил в Москве.

Москва, кстати, для меня начинала приобретать характер какой-то полумифический.

Если бы не частые письма на родину, я бы окончательно забыл, что где-то там, на пятьдесят шестой параллели, идет снег, бывают пробки и людям нужно надевать кучу одежд перед выходом на улицу. Я наслаждался кокосами, индусами и своим марсианским весом.

На глаза мне опять, как и в Бхопале, попался ресторан «Волга». Заходить я не стал, предположив, что и этот фальшивый.

Бангалор все-таки изобиловал всякими продвинутыми местами: например, имелся национальный институт по изучению туберкулеза.

Или даже совсем не вписывавшееся в индийские реалии некое «Библейское сообщество», занимавшее целых два здания. Проводились выставки свадебных платьев, киносъемки и действовал парк аттракционов. Это лишь то, что встретилось мне за время моего недолгого пребывания тут. Помимо прочего, дважды в год в Бангалоре устраивается авиасалон, наподобие того, что проводится у нас в подмосковном Жуковском. Надписи везде были двуязычными.

Встречались и исторические места. Например, Бангалорский дворец XIX века — красивая, ухоженная (насколько это возможно в Индии) копия английского Виндзорского замка. Неподалеку от него, на огромном выжженном солнцем пустыре, ожесточенный погонщик слонов отчаянно лупил своих животных, пытаясь чего-то от них добиться. Слоны нервничали, а когда я решил заснять на видео весь процесс, занервничал и погонщик. Не став больше злить животных и их злого хозяина, я поспешил удалиться.

Из забавных фактов про Бангалор можно упомянуть, что его городами побратимами являются два таких небезызвестных постсоветских города, как Харьков и Минск. Что уж там их роднит, подозреваю, не ответит мне большинство харьковчан, минчан, и — уж тем более — бангалорцев.

Вообще, я иногда задавался вопросом, как так два города становятся побратимами. Есть подозрение, что дальше совместных посиделок в кабаках официальных делегаций от обоих городов дело редко заходит. Ну, возможно, кто-то из делегатов в баню вместе ходил/проституток снимал (это если уж совсем побрататься хочется) и памятными табличками обменивался. Вот, например, у абхазской Гудауты есть побратим — российский город Кинешма. Сколько бы ни приезжал я в эту самую Гудауту, как-то побратимостью с Кинешмой там и не пахнет.

Братство в Гудауте совсем другое, кавказское, но вектор братства — явно не в сторону Кинешмы. Ни одного памятного знака в Гудауте по этому поводу тоже не видно.

Возможно, в советское время побратимство и имело какой-то осязаемый смысл[13]: скорей, для тех, кому помогал Советский Союз, а не для самого Советского Союза. Вот, например, приезжали в замбийскую столицу Лусаку ее советские побратимы из Душанбе[14] — и строили-строили дороги, школы, больницы… Сейчас же, думаю, речь не заходит дальше демагогических выступлений политиков и прочих делегатов.

Ну да ладно, вернемся к Индии.

В Бангалоре уже смеркалось, и я поспешил на вокзал, пребывая в некотором удовлетворении от города. Бангалор, как я уже неоднократно упоминал, был городом продвинутым и технологичным. Как доказательство тому — на отправлявшихся с бангалорского вокзала поездах, на каждой двери висел распечатанный список пассажиров — невиданный для Индии сервис! Нашел среди индийских фамилий и свою — ведь я был счастливым обладателем полноценного плацкартного места с индивидуальной койкой, на которой за ночь я благополучно добрался до Ченная.

***

Ченнай — бывший Мадрас — старый колониальный город, воспетый в книжках о Синдбаде-мореходе. Население его лишь немногим уступало бангалорскому: четыре с половиной миллиона против пяти с небольшим. Впрочем, приезжающему сюда ненадолго это было не заметно.

Было раннее утро.

Прибывающих в этот многомиллионный город встречал относительно чистый вокзал с кучей разнообразных справочных и контор, и — что самое удивительное — на вокзале существовала специальная служба для инвалидов: поезда встречали особые служащие с инвалидными колясками и выгружали нетранспортабельных индусов из вагонов, куда-то их увозя (возможно, пересаживая на городские автобусы).

Я начал было думать: «Какая-то это совсем не индийская Индия…». Мои сомнения быстро развеялись: по мере удаления от вокзала количество спящих посреди улиц бездомных увеличивалось, просыпались коровы, открывались вонючие коптящие едальни. Это была все-таки еще Индия. Я в который раз убеждался, что индийские города-миллионеры — не самое лучшее место для существования, поэтому постарался поскорее скрыться из пробуждающего мегаполиса.

Тем более что в городе мне делать было нечего: я направлялся в Ауровиль.

Ченнай только просыпался: сонные горожане (более цивильные, чем столичные, делийские жители) слушали продавца газет в надземном метро, кто-то даже (!) мел улицу, а коровы казались чуть более сытыми, чем коровы в других индийских городах.

Перешагивая через спящих бомжей, спотыкаясь о кучи мусора, я продвигался с одного ченнайского вокзала на другой, чтобы сесть на пригородную электричку и уехать отсюда. Пока я тщетно разбирался в хитросплетении наземного железнодорожного транспорта, город окончательно пробудился и нагрелся.

Возле одной из остановок висело интересное объявление: фото обезображенного трупа с детальным описанием всех повреждений на этом трупе с просьбой ко всем гражданам его опознать. Индия — страна с относительно низким количеством убийств и прочих преступлений на душу населения, куда более спокойная и некриминогенная, нежели Россия. Однако время от времени всякие преступления случаются и тут.

«Если вы опознали данный труп, — значилось в конце объявления, — пожалуйста, позвоните по такому-то телефону».

Методы ченнайского уголовного розыска забавляли.

Я же, купив полудолларовый билет, погрузился в электропоезд класса бомжминус, отправлявшийся в славный город Пондичерри, что в паре сотен километров к югу от Ченная.

Если большинство поездов, курсирующих по Индии, не оборудовано окнами, то этот ко всему прочему не имел и дверей. К счастью, это было какое-то не очень популярное время или направление, поэтому перенаселенности поезда я не наблюдал.

Поэтому в процессе транспортировки я, предусмотрительно забросив кеды на неработающий вентилятор, спокойно наблюдал за происходящим в вагоне, сидя на верхней полке. Мимо нас проплывали бесконечные торговцы чаем и самосой (аналог узбекской самсы, в которой вместо мяса запрятан горох), музыканты с какими-то струнно-щипковыми инструментами наподобие бандуры, любопытные дети практиковали на мне свой английский (местного — телугу — я не знал).

К этому времени я был достаточно загорелым, чтобы поездные попрошайки приставали ко мне не более активно, чем к остальным обитателям поезда. Я почти обындусился и получал удовольствие от поездки, высовываясь, подобно остальным индусам в дверные проемы и подставляя лицо солнцу и ветру. Наша электричка, нагреваясь и останавливаясь около каждого столба, потратила около пяти часов для того, чтобы добраться до Пондичерри. Радовало одно: где-то в приполярной Москве было минус двадцать и шел снег; нужно было кутаться, выходя на улицу, пить чай или водку, чтобы не заболеть и не замерзнуть… Тут же это было излишним: солнца и индуизма хватало для полного счастья. Наш поезд причалил к вокзалу Пондичерри.

Контролеров в электричке не обнаружилось. Мои полдоллара ушли в доход индийских железных дорог.

Глава 9. Пондичерри. Ауровиль

Следующий город, встретившийся мне на пути — Пондичерри — в переводе с тамильского языка означал «новая деревня». В нормальном понимании деревней Пондичерри назвать было трудно: население агломерации давно перевалило за миллион.

Исторически он являлся французской колонией. Так же интересен административно-территориальный статус города — союзная территория, а не штат.

Главным отличием союзной территории от штата является то, что губернатора тут как такового и нет: управление территорией ведется напрямую из Дели. Это примерно как если бы наша Чечня управлялась не Кадыровым, а непосредственно Путиным. Всего таких территорий в Индии — семь штук, одной из которых как раз и является Пондичерри. Долгое время эти территории были иностранными колониями, и некоторое время сохраняли свой колониальный статус даже после объявления независимости Индии, а впоследствии вошли в состав Индии, но на особых правах.

Несмотря даже на то, что территория его полностью окружена штатом Тамил-Наду, Пондичерри по сей день остается независимым образованием. Хотя, при должном умении властей, маленький клочок давно уже канувшей в лету Французской Индии, запросто можно приклеить к штату Тамил-Наду, точь-в-точь, как какой-нибудь Усть-Ордынский Бурятский автономный округ был упразднен и отдан Иркутской области.

Кстати, излюбленный российскими туристами курорт Гоа тоже в свое время был подобной территорией, однако в конечном итоге добился статуса штата (хоть и самого маленького по площади).

Бывшая колониальность города, конечно, чувствовалась: французские надписи и архитектура это подтверждали. По старой привычке сюда приезжали отдыхать настоящие французы.

Все-таки, в первую очередь благодаря океану, верней Бенгальскому заливу, относительно даже чистому, в Пондичерри было не так гадко: одуряющая жара сменялась прохладным ветром с моря, индусы сорили не так сильно, а тот сор, что появлялся — уносило океаном.

История Пондичерри, в первую очередь, была связана с именем Шри Ауробиндо, а также его напарницы — старухи под кодовым названием «Мать». Они-то и основали известный на всю Индию ашрам.

Ашрам разбросан по городку: молельня в одном месте, питальня — в другом, администрация и талоны на питание — в третьем. Все это делает Шри-Ауробиндовский ашрам не таким домашним и изолированным, как Саи-Бабовский. Кроме того, духовные лидеры (Мать и Ауробиндо) давно ушли в мир иной, а поклоняться картинкам, наверное, не так интересно, как живому аватару. Библиотеки, общаги — это все тоже имеется в ашраме и доступно паломникам.

В ашраме мне удалось понаблюдать разукрашенных слонов и паломников, в большом количестве (хоть и в не таком, как у Саи Бабы). Тем не менее, ни цветные слоны, ни мирно митингующие неподалеку какие-то тамильские коммунисты (увешавшие всю улицу флагами с серпами и молотами) меня не впечатляли. Я поехал автостопом чуть на север, по направлению к Ауровилю, или «городу рассвета», как его еще называют, — другому творению Шри Ауробиндо и Матери, предварительно, конечно, насытив свой желудок в ашраме, купив специальный талон.

***

Уехав мотостопом на север от Пондичерри, в сторону Ауровиля, я вырвался из городской суеты и оказался на чистом пляже. Впервые на территории Индии мне повстречался водоем, в котором можно было купаться: не было бомжей, моющих раны, собак и помоев. Я стоял на берегу Бенгальского залива и наблюдал закат.

Помимо индусов из соседней деревни, которые жили своей простой жизнью: стирали белье и выходили в море за рыбой — пляж населяли и индийцы приезжие.

Приезжали сюда, в основном, дикарем — обитали, конечно, не в палатках, но в дешевых бунгало[15] и домиках, разбросанных по побережью.

Среди таких приезжих индусов оказались и студенты из Ченная, прибывшие сюда на выходные и подошедшие ко мне знакомиться. На тот момент я выглядел довольно странно: купленный у Саи Бабы желтый сарафан, лысая голова и усы, а также рюкзак и почти развалившиеся кеды, делали меня лицом неопределенной национальности. Что-то индийское во мне угадывалось, но до настоящего индуса мне было еще далеко.

Недаром у Саи Бабы кто-то вычислил во мне инопланетянина.

Студенты сами рады были такому повороту событий: приехав с материка в душный и смрадный Ченнай в начале семестра, они впервые выбрались за его пределы и, похоже, не жалели, общаясь с иностранцем и попивая пиво.

Поскольку пляж располагался поблизости от какой-то деревни, то основным занятием жителей, конечно же, была рыбалка. Ежедневно, с рассветом, они выходили в море, а вечером приходили домой с уловом, паркуя свои лодки на песчаном пляже.

И как же было здорово, что им не нужно было ни ездить на метро, ни кутаться в шарфы и телогрейки, чтобы выйти на улицу. Юг Индии — это почти круглогодичное лето… В Москве в это время только заканчивалась астрономическая зима, но зима настоящая, снежная уходить никуда не собиралась: по сводкам метеобюро в Москве было минус 20. Эти же индусы, жившие почти первобытным строем, изредка получая блага в виде электричества и кока-колы, радовались тому, что дарило им море и редкие путешественники. Босые дети, нехитрые вегетарианские блюда на столах, впряженные в повозки буйволы… Почти вся жизнь проходила на улице: торговля, стирка белья, крикет, какие-то непонятные мне ритуалы…

Романтика романтикой, но спать мне было где-то нужно и я, распрощавшись со студентами, посчитал, что лодка — очень неплохое для этого место, и залез внутрь, когда стемнело, укутавшись в спальный мешок.

Было тепло, лунно, звездно и пустынно. Даже море, находившееся в десятке метров от меня, не шумело, стараясь дать мне поспать.

Утром же, на самом рассвете, я был разбужен хозяевами лодки, которым — как и десятки и сотни лет назад — нужно было выходить в море, на работу.

Они слегка удивились, увидев меня спящим в лодке.

— Давайте помогу вам спустить лодку на воду, — предложил им я.

Индусы удивились еще больше, но от помощи отказываться не стали.

— Поплыли с нами, — на плохом английском они попытались пригласить меня с собой.

Я отказался, так как все-таки планировал попасть в Ауровиль, город рассвета и счастья.

Рыбаки уплыли, помахав мне на прощанье, а я продолжал наблюдать за просыпавшимся побережьем.

Какие-то птицы, вроде бы чайки, слонялись по песку в поисках пропитания.

Дети, найдя старую покрышку от автомобиля, играли с ней, ни о чем не думая.

Большая часть мужского населения, никого не стесняясь, вышла на набережную для утренних испражнений. Спустив штаны и сев лицом по направлению к морю и рассвету, они, не обращая ни на кого внимания, занимались своими утренними процедурами, наслаждаясь наступлением нового дня.

Как стая орлов, они сидели, смотрели на всходящее солнце, гадили, о чем-то друг с другом разговаривая или просто медитируя без штанов на корточках.

Кто-то при этом умудрялся чистить зубы.

Результаты их деяний через несколько секунд уносило океаном, а через пару часов на пляж выползали отдыхающие — из других индийских регионов, и даже редкие иностранцы…

«Это Индия…» — подумал я, забросил рюкзак на спину и поплелся в Ауровиль — город счастья, братства и взаимопонимания.

Так что же такое Ауровиль?

Под Ауровилем понимается некий инновационный город, расположенный в лесу, который изобрели французы почти пятьдесят лет назад. Город был призван стать местом, где не важны религии, цвет кожи и происхождение. Поскольку Индия, в виду своей раздолбайности, мягкой бюрократии, а также хорошего климата и природы, была идеальным местом для конструкции такого города, да еще на тот момент эта территория (относившаяся к Пондичерри) являлась тогдашней Французской Индией, то долго французам место искать не пришлось. Они расчистили небольшую площадку — мечтая о мирной жизни для будущих поколений, о совместных трудах на благо своего сообщества, о медитации и экологии.

«Назначение Ауровиля состоит в том, чтобы ускорить проявление на земле супраментальной Реальности» — так звучит в его кодексе.

За основу идеологии своей будущей коммуны ауровильцы взяли учение Шри Ауробиндо (в едином лице и Маркс, и Энгельс). В качестве Ленина-строителя выступила упоминавшаяся выше Мать — она-то (со своими сподвижниками- Бухариными и прочими) и начала возводить счастливое будущее.

«Осуществить внутреннее изменение человека, сделать Ауровиль творческой моделью общества, где можно было бы конструктивно исследовать материальные и духовные решения проблем, с которыми сталкивается человечество, — эти цели являются одними из главных для ауровильского эксперимента», — декларировалось Матерью.

В истории человечества известны многие попытки хороших и плохих людей построить новое общество, счастливое и справедливое. Взять хотя бы историю нашего государства и бушевавший на его территории пожар в начале прошлого века.

Но если СССР Ленина-Троцкого зиждился на идеологии Маркса и распространился на шестую часть суши, то масштабы Шри Ауробиндо были несколько скромнее. Отрадно, что при строительстве Ауровиля не погибло ни одного человека, что не скажешь о марксистском эксперименте на территории нашей страны: Революция и Гражданская война унесли миллионы жизней. Революционным катком прокатившаяся по Европе и Азии большевистская мясорубка, снесла и сожгла почти все на своем пути. Для строительства Ауровиля же потребовалось лишь договориться с индусами и очистить лес от мусора.

Если отбросить всю «супраментальную» и прочую духовную мишуру, то получилось вполне неплохо. Люди, живущие тут годами, впрочем, как и я, приехавший в гости всего на неделю, — чувствовали себя неплохо.

Вступление и выход из коммуны — добровольные, пожертвования — по мере возможностей, но гораздо больше ценятся навыки жителей: строительные, духовные, воспитательные.

И что происходит в Ауровиле на данный момент, спустя почти полвека после его основания?

Кто-то работает или учится, кто-то что-то изобретает, кто-то слегка покуривает травку… В общем, существование и вправду мирное. Все финансовые потоки, поступающие в Ауровиль распределяются специальным Фондом, действующим под управлением индийского Министерства развития человеческого капитала (есть тут и такое).

Электричество — от солнца, машин — почти нет, мусора — тоже. Почти каждый временный житель платит, хоть и достаточно высокую для Индии сумму, однако получает за это многое: жизнь в экопоселении, без машин и на здоровой пище и — почти наверняка — снабжается бесплатным велосипедом.

Логическим, географическим и духовным центром этого самого Ауровиля является огромный позолоченный шар, внутри которого проходят регулярные медитации — местных жителей и гостей. Медитации возможны строго в установленные часы и по записи. Я хоть медитатор так себе, записался на сеанс, прошел собеседование со специальным человеком и получил добро на вход (лишь на следующий день). Небольшой формальностью с налетом легкой бюрократии градоначальники Ауровиля, по всей видимости, пытаются сохранить некую таинственность вокруг золотого шара. Выглядит он и впрямь необычно, сказочно и слегка даже инопланетно.

Однако, к Матримандиру, а точней к его внутренностям и духовным сущностям, мы еще вернемся, а пока же остановимся на Ауровиле в целом.

До планировавшихся пятидесяти тысяч населения к 2000 году Ауровиль, к счастью, не дотянул. Да и не надо ему этого: вполне достаточно той пары тысяч живущих там постоянно и трудящихся на благо себя и социума. Живут люди достаточно изолированно, даже друг от друга, по причине джунглей и невысокой плотности, встречаясь на ежедневных медитациях или же культурных программах, проводимых в здании администрации Ауровиля. Как сложно назвать Ауровиль городом — так же сложно назвать администрацию администрацией. Еще бы: возле местной администрации не видно ни Ленина на постаменте, ни полицейских, проверяющих документы у приезжих.

Ну а все поселение из космоса напоминает какую-то спиралевидную улитку, нарисованную посреди джунглей. Все транспортное сообщение — преимущественно на велосипедах — осуществляется по этим спиралям. В лесу-джунглях встречаются детские сады (интернациональные), мини-фермы, пара школ. Выучить, что где находится, несмотря на небольшие размеры города, даже за неделю, достаточно трудно. Но — на радость гостей — повсюду встречаются указатели, на английском.

Внутри здания администрации постоянно крутят фильмы о Шри Ауробиндо, экспонируются какие-то выставки об истории, религиях и французах-основателях города, а рядом можно отведать пищи — конечно же, вегетарианской. Есть даже целое экологическое направление, за изучением которого лучше отправляться не в администрацию, а по конкретным адресам — на фермы, на очистные станции.

Все это, еще раз отмечу, в лесу, под круглогодичным солнцем и зарядом позитивной энергии. В администрации можно выхлопотать себе жилье, подселиться к кому-то — за деньги или за так, раздобыть какое-то благо (интернет мной не проверялся, но, например, велосипеды всегда к услугам гостей), узнать расписание медитаций, кружков и мастер-классов.

Ну а устал от джунглей, мангустов и экологичности — сел на велосипед и за полчаса добрался до океана.

Почти что рай, в общем.

Ежедневно общаясь с американцами, французами и прочими национальностями, я узнавал, чем они живут. Нравилось абсолютно всем. Еще бы: насильно сюда никого не сгоняли.

Одну немецкую девчонку, например, сюда привезли родители, она поучилась тут с полгода в школе, восхитилась Ауровилем, да и осталась, а родители вернулись в свою Германию. К десятому классу она знала уже несколько языков. Ктото занимался тут музыкой, а кто-то изобретал альтернативные источники энергии.

Нашлись тут и русские. Я встретил супружескую чету пенсионного возраста неподалеку от Матримандира. Старики занимались озеленением территории.

— Ну, расскажите, товарищи русские, в чем же такая уникальность Ауровиля?

Чем он может поразить гостя, за исключением Матримандира? — допытывал я их, когда мы уже немного познакомились.

— Э-эх, — вздыхал пожилой мужик откуда-то из Калуги. — Чтобы это понять, тебе нужно прожить тут… Понимают только избранные. — Мужик явно считал себя избранным. Жена же его вовсе молчала.

— Ну, чтобы принять решение о целесообразности проживания тут, мне нужна информация от очевидцев, — не унимался я.

Мужик лишь хмуро посмотрел на меня и стал опять бормотать что-то про избранных и тому подобные вещи, продолжая озеленять святое место. На откровения он не был настроен.

Так обычно ведут себя сектанты, но на секту весь Ауровиль был явно не похож: не было ни регулярных сборищ, за исключением медитаций и кружков, да и то вовсе не обязательных для посещения, ни больших партийных взносов от жителей- «сектантов» — все делалось на чистом энтузиазме, волонтерстве и вере в светлое будущее. Да и остальные его жители были явно подоброжелательней. Со слов того же мужика, в Ауровиле проживает несколько десятков русских. Однако же ни одного из постоянно проживающих тут русских, за исключением неразговорчивой четы, за всю следующую неделю я не повстречал.

Поскольку — по негласному кодексу жителей и гостей Ауровиля — каждый должен был внести посильную лепту в становление города — я вызвался помочь этим русским в озеленении околоматримандирной территории.

Перетаскав несколько кубометров земли из одной точки в другую, я решил закончить свою миссию. Разговорчивость моих новых русских знакомцев особо не повысилась, поэтому я поспешил распрощаться.

Это была не первая встреча с русскими в Ауровиле. Правда, встреченный мной русский был не длительно проживавшим, а таким же, как и я, гостем. Пока я первый раз брел от океана к Ауровилю, сзади меня остановился мотоцикл.

— Ду ю нид хелп? — с русским акцентом спросил меня мотоциклист.

Мы познакомились. Москвич Артем слегка удивился тому, что я тоже был москвичом.

Подбросив меня по спиральной тропе до администрации, он рассказал, что приехал сюда со своей женой на месячный отдых между работами и возвращаться в Москву не особо хотел. Москвичи, как я уже отметил, не относились к категории постоянных ауровильцев, и даже жили за его чертой.

Почему-то ребята не желали нарушать экосистему Ауровиля своим присутствием, предпочитая обитать в хижине возле океана, изредка наведываясь к Ауровилю посредством мотоцикла — на всякие тусовки, медитации и культурные вечера. Сдружившись, мы иногда ходили друг к другу в гости: я — в их большое бунгало возле океана, они — ко мне, в маленькое лесное.

Более того, оказалось, что учились мы на одном факультете МГУ, только Артем закончил его на год раньше меня; нашлись даже общие преподаватели.

Я уже привык к массе совпадений, которые поджидали меня в Индии, поэтому особо удивляться не стал.

Отсюда, из Индии, очень странным было вместе вспоминать студенческую жизнь, которая, казалось, лежит в другом измерении.

Щедро поддержав ауровильское сообщество рублем, верней, рупией, в администрации я получил направление на проживание в отдельном бунгало-курятнике, на деревянных сваях, без двери, но зато с утренней кормежкой и велосипедом. И даже снабдили меня москитной сеткой — истреблять комаров в счастливом обществе еще не научились (ни эвкалиптов, ни рыб-гамбузий сюда не завезли).

Вместе со мной в лесу, практически лишенном звуков неестественного происхождения, обитал худой дед из Британии, бывший хиппи, музыкант, художник, приехавший в Индию за тишиной. Не найдя тишины в индийских мегаполисах, несколько лет назад он открыл для себя Ауровиль — и с тех пор стал частым гостем в этом городе рассвета.

— Fucking motorbikes! — ругался он, слыша очень редких мотоциклистов, и поплотнее натягивал на уши свои огромные наушники. — I hate this noise[16]!

Мы с ним иногда проводили вечера, лежа в гамаках, рассуждая о музыке, путешествиях и обо всем.

А управляла нашим бунгальным комплексом какая-то итальянская, не очень довольная жизнью тетка, ворчавшая и на меня, и на британского деда, и на всех остальных временных жителей.

Дед, в конце концов, не выдержал редкого шума и ворчания тетки и сбежал из нашего местечка.

В одну из ночей ко мне в бунгало забралось неведомое животное, в поисках пропитания.

Поскольку двери никакой не было, а ночевал я под москитной сеткой, то животное пролезло безо всяких проблем и начало рыться в моем рюкзаке.

«Что это?» — спросонья подумал я. «Кошка?.. Собака?..».

Поначалу я даже слегка испугался, но быстро взяв себя в руки, швырнул ботинком в существо, и оно скрылось, успев вытащить и разгрызть целлофановый пакет, в который я коллекционировал монеты.

Пол был дырявый, и все монеты просыпались на улицу, в густую траву, росшую под моим курятником.

Наутро, собирая в траве монеты и рассказывая о ночном госте постоянным обитателям Ауровилля, я выяснил, что это был за зверь.

— Ха! — смеялись они, слушая мой рассказ. — Да это же мангуст!

Да-да, тот самый мангуст, который в книжке Киплинга боролся со змеями, стащил у меня мелочь в надежде ею полакомиться.

Так я познакомился с мангустом.

Были и другие знакомства, например, однажды я направился на день открытых дверей в детский сад. Откровенно говоря, дни открытых дверей в Ауровиле — почти везде и всегда, на то он и Ауровиль, город счастья и открытости.

В одном месте находятся дети и воспитатели из разных стран. Основной язык — английский, но из-за всеобщей интегрированности, дети осваивают несколько языков сразу. Очень чисто и много игрушек; в остальной Индии все гораздо беднее. В детском саду мне понравилось, дети совсем не боялись иностранцев и позволяли с собой играть и разговаривать и с удовольствием лезли фотографироваться.

Также в один из дней состоялось мое знакомство с Матримандиром — главной достопримечательностью, духовным и медитативным центром поселения.

Как я уже упоминал, в Матримандире — огромном золотом шаре — проводились периодические медитации. Заблаговременно записавшиеся обязаны были в полной тишине, ровным строем в белых носочках (разуваться — обязательно) пройти по хитросплетению лестниц под самый купол шара и, затихнув на пятнадцать минут, предаться медитативным вибрациям.

Даже я, прожженный скептик и реалист, ощутил некие такие вибрации — если не внутри себя, то снаружи: энергетика шара колоссальная.

По вечерам на приматримандирной площади, небольшой арене, похожей на поле для гладиаторских боев, с трибунами и акустическими колонками, проходили лекции Матери. Как будто с того света (а на самом деле — из колонок) вещала она на английском о сущности бытия, произносила глубокие мысли об Ауровиле и жизни вообще.

«Абсолютно необходимы не только сердечные, но и дружеские взаимоотношения с жителями соседних деревень. Первым шагом в осуществлении Ауровиля должно быть установление истинного братства между людьми, и любой недостаток в этом отношении является серьезной ошибкой, способной поставить под сомнение всю проводимую работу».

«В Ауровиле запрещены наркотики. Тот, кто их принимает, поступает бесчестно. Идеальный ауровилец, стремящийся к тому, чтобы воспринимать Божественное Сознание, не употребляет ни табака, ни алкоголя, ни наркотиков» — так говорили колонки голосом Матери.

Происходили и различные другие события в моей ауровильской жизни: ежевечерние походы в гости к жителям, которые рассказывали — и с удовольствием показывали, чем они занимаются. Понаблюдать за тем, как ауровильцы «конструктивно исследовали материальные и духовные решения проблем, с которыми сталкивается человечество», мне, кажется, не удалось, но проникнуться атмосферой поселения и его идеями у меня получилось.

Я тут пробыл с неделю и сделал вывод, что город вполне пригоден для жизни, встречи старости или воспитания детей.

И твердо пообещал себе вернуться сюда рано или поздно.

Примерно на этом этапе моего путешествия дала о себе знать моя троюродная сестра из Киева, неожиданно появившаяся в Гоккарне — деревушке на юго-западном побережье Индии, неподалеку от всемирно известного растаманско-хипповского курорта Гоа. Договорившись о встрече, я начал искать пути перебирания на противоположную сторону южной Индии, ибо так называемый йога-тур, в рамках которого моя сестра очутилась в Индии, подходил к концу, а встретиться и посмотреть на своего обындусившегося родственника она очень хотела.

Я уже упоминал в начале этой книги, что накануне своей поездки в эту интересную страну мне довелось выступать в каком-то московском йога-клубе, где русские йоги надавали мне адреса и теплые слова пожеланий своим индийским друзьям.

В Ауровиле мне нужно было разыскать какого-то дядьку по имени Сельвано, матерого гуру, дабы передать приветы и записку от россиянина Эдуарда. Некоторое время ушло у меня на поиски этого гуру. Сельвано был уважаемым человеком и почетным ауровильцем.

К сожалению, мне сообщили, что гуру умер, оставив светлую память о себе в сердцах жителей и гостей эко-поселения.

«Эдуард, — написал ему в Москву. — Твой друг умер».

Ничто не вечно. Даже в Индии. Даже в Ауровиле.[17]

***

Отдельно стоит рассказать про мое попадание с юго-восточной Индии в Индию юго-западную, с Бенгальского залива к Индийскому океану.

Как всегда, на вокзале ощущалась острая нехватка билетов в нужном мне направлении. Основная часть поездов тащилась на север: в Бенгалию, в Дели и Раджастан. Существовал лишь один почтовый поезд сообщением Ченнай-Мумбаи, проходивший мимо нужной мне Гоккарны. Взяв кое-как билет в вагон без места, я с ужасом представил, что почти сутки мне предстоит ползти в скотовозке, наглухо забитой людьми и тюками. Но делать было нечего: нужно было как-то перемещаться в Гоа-Гоккарну, где меня уже ждала троюродная сестра и со дня на день должны были прилететь друзья из Москвы. В поезде я не стал особо надеяться на слабую вероятность выжить в бомж-вагоне и просочился в вагон плацкартный, в расчете на то, что проводники выделят мне, хоть и за взятку, любое место, где можно будет лежать.

К моменту прихода проводника[18] я уже познакомился с пассажиром-индусом, который когда-то давно учился медицине в Краснодаре и даже мог связать пару слов по-русски.

Чопорный, очкастый проводник в затертом пиджаке вопросил:

— Где ваш билет, молодой человек?

Я сунул ему свой билет, обычный, в бомж-вагон.

— Да-а, надо бы вам другой билет…

— Надо, — вздохнул я и протянул ему мятую сторупиевую купюру, которая тут же исчезла во внутреннем кармане, а индус-проводник стал что-то заполнять.

— Но в этом вагоне нет мест, я не смогу предоставить тебе тут место.

— Что же делать? — понимая, что мои сто рупий уже никто не вернет, раздосадованно вопросил я.

— Все, что я могу сделать, — это выписать условное разрешение на проезд в вагоне-плацкарте, а место ты будешь уже искать сам. Можешь к кому-нибудь подселиться, но а) нужно согласие этого человека, б) этот человек должен состоять с тобой в родстве и в) я должен это документально оформить.

Задача могла бы показаться невыполнимой, если бы это была не Индия.

Краснодарский индус решил выступить в роли моего… отца, и проводник выписал мне апгрейд[19]-бумажку в вагон-плацкарт, на его же место, взяв еще какую-то небольшую дополнительную взятку и успокоившись на этом.

За окном, верней, за решетками, уже стояла тьма, а мы так и ехали на одной койке: я, высунув за решетку ноги, обдуваемые жаркими ветрами, и мой индийский, документально подтвержденный «папаша». Даже ночью, в конце февраля, жара в южной Индии стояла невыносимая, поэтому, как всегда, спасало отсутствие окон. В конечном счете, я перебрался на пол, раскатав свой матрас и освободив койку, поскольку жара и теснота были невыносимыми. Каково приходилось пассажирам бомж-вагона, оставалось только догадываться. Когда же мой индийский «родственник» сошел под утро на каком-то полустанке, я занял свою полноценную койку, подтвержденную клочком бумаги, который более никто не проверял. К обеду следующего дня наш раскаленный от жары поезд приполз в Гоккарну.

Глава 10. Гоккарна. Гоа

Гоа… Как много в этом звуке для сердца русского слилось…

Действительно, тысячи и десятки тысяч наших соотечественников, а также соседей-казахстанцев, украинцев, европейцев и прочих приезжают на Гоа — в этот самый маленький, но, пожалуй, самый известный индийский штат. Приезжают они сюда для того, чтобы поовощевать на пляже, побаловаться легкими наркотиками, побарабанить на ударных музыкальных инструментах. Ну и в целом, что называется, «отдохнуть». Работают на Гоа единицы. Отдых здесь, прежде всего, дикий: жизнь в бамбуковом бунгало, зачастую безо всяких «все включено», концертно-развлекательных программ и экскурсий. На Гоа — другие прелести: ром, пляжные незатейливые игры в тарелку, мотоциклы. А также экскурсии в параллельные миры под воздействием разнообразных дурманящих веществ. Концерты и развлечения временные жители устраивают себе самостоятельно: бесконечные ночные костры с барабанными и струнными музыкальными инструментами, в слегка видоизмененном легкими и не очень наркотиками сознании.

Да и понятно: ведь многие русские приезжают сюда не просто на пару недель внеофисного отдыха, а на месяцы и даже годы. Некоторые — просто на зимовку, переждать холодные месяцы в своих Петербургах и Челябинсках.

Поговаривают, что некоторые старые хиппари, из европейцев и американцев, приезжавшие сюда в 60-70-хх гг., даже рвали и выбрасывали свои паспорта в океан, дабы никогда не возвращаться в свои благополучные и зажиточные, но скучные и холодные Америки и Европы. Правильно, в новой жизни эти паспорта были им совсем не нужны…

Чуть южнее Гоа находится менее известный, но не менее очаровательный курорт Гоккарна, принадлежащий уже другому штату, Карнатака — с такими же бесконечными песчаными пляжами, кучками нарко-туристов, медитирующих, овощующих, катающихся на мотороллерах и играющих на барабанах и дудках.

По мере удаления от центра Гоккарны — в ущельях-пляжах, становится все тише и безлюдней.

Самым отдаленным считается Ом-бич, где хиппи живут совсем по-дикому.

Тут — уже совсем рай: нет электричества, никто не запрещает ходить голышом и валяться в пьяно-наркотическом угаре прямо на виду у остальных жителей коммуны и редких гостей.

Северная же часть Гоккарны, ближе к его райцентру, — это небольшое скопление медитативных центров, йога-клубов и прочих подобных заведений, куда уже приезжают «организованные группы», в том числе из Москвы, Киева, Самары.

Как раз в это место приехала и моя троюродная сестра из Киева, которая занималась йогой и возжелала встречи со мной на индийском побережье. У нее и ее подруг я и обосновался на несколько ближайших дней.

Молодые украинки, в том числе и она, на занятия ходить не спешили, дрыхли до обеда и приехали сюда, в первую очередь, для того, чтобы потусоваться и отдохнуть от киевских холодов. Значительная же часть из группы йогинь — тетки далеко за сорок, целью которых было растрясти накопившийся жирок — все занятия посещали и наставления тренера внимательно выполняли. Я к йоге, как уже выяснил прежде, был приспособлен мало, поэтому, в основном, отъедался морепродуктами и с удовольствием практиковал русский язык.

Вокруг всех этих масс туристов, конечно же, околачивались всяческие торгаши, предлагатели услуг, в частности, портные, парикмахеры, чистильщики ушей, ноздрей и так далее. По счастью, я был им не сильно интересен: поскольку был похож на небогатого индуса (лысый, загорелый, с усами и в шортах в качестве единственной одежды), а вокруг паслись сотни и тысячи бледнолицых европейцев, обрабатывать которых было гораздо проще.

Лишь когда мы собирались компаниями, нас иногда атаковывали прилипалы.

Чтобы торговцы не докучали, мы рисовали на песке вокруг себя «магический круг», диаметром в несколько метров, провозглашали его «святым» и строго-настрого запрещали кому бы то ни было пересекать его. Индусы верят во всякую такую белиберду и после первого предупреждения останавливались, смотрели на линию, прекращали свои попытки отоварить нас чем-либо, разворачивались и уходили. Ну и благо территория позволяла рисовать такие большие круги: пляжи на юго-западе Индии просто огромны, тут нет толкучки, как в Ялте или Сочи, поэтому торгаши, работающие на пляжах, вынуждены проделывать десятки метров по зыбкому песку от одних компаний отдыхающих до других.

Тут, в Гоккарне, я познакомился с двумя киевскими девчонками, Аней и Юлей, йога для которых тоже не являлась основной целью, они приехали посмотреть «настоящую Индию». Долго решаясь, в какой последовательности скомпоновать свои скудные две недели отпуска: неделю в центре Индии, в окрестностях Дели, вторую — поовощевать на пляжах Гоа и Гоккарны, они все-таки решили сначала отдохнуть, загореть, поплавать в морях и набраться сил перед «настоящей Индией». Проблемы в почти полном незнании английского языка и своей блондинистой внешности они не видели и были полны решимости.

После отлета моей родственницы в Гоккарне оставаться мы не собирались, и в компании киевлянок отправились на север, в южный Гоа, в местечко Палолем.

Девчонкам пришелся кстати закаленный Индией попутчик, неплохо разбиравшийся как в транспортной системе страны (по сравнению с остальной Индией железнодорожная система Гоа была совсем несложной), так и в вопросах аренды жилья, торгования с индусами, чтения английских надписей. Я против их компании тоже ничего не имел, поскольку немного отвык от русского общения, да еще и скрашенного таким замечательным украинским прононсом.

По дороге я угощал их настоящими индийскими продуктами, редко встречаемыми в туристических местах Гоа и Гоккарны, а они меня подкармливали уже успевшими слегка подпортиться, но еще вполне съедобными украинскими полуфабрикатами.

Через несколько дней совместной жизни в Палолеме, в тени пальм и в условиях абсолютного ничегонеделания, мы переместились еще чуть северней, в городок Бенаулим.

Вечера я проводил, в основном, рассказывая истории про «настоящую» Индию, про трущобы и бомжей, про поезда и антисанитарию, вовсе не пытаясь подорвать их решимость, но стараясь хоть как-то подготовить к будущим трудностям.

Отважные девчонки оставались непоколебимыми, мечтая о Дели, Агре и Варанаси. Их короткая неделя в «ненастоящей» Индии стремительно заканчивалась.

Ранним февральским утром из Москвы в гоанский аэропорт Даболим должен был прилететь мой друг Космос, которого я и отправился встречать. К тому времени мы уже сменили южный поселок Палолем на расположенное ближе к аэропорту селение Бенуалим. Поскольку в такое раннее время в аэропорт добраться можно было только на такси, а рейсовым транспортом — очень сложно, с двумя пересадками, одна из которых в райцентре, то я решил проделать весь путь по береговой линии пешком.

Аэропорт стоял прямо на берегу, на косе, жили мы тоже на берегу, поэтому кратчайшим расстоянием оказался как раз путь вдоль кромки моря — всего около двадцати пяти километров. Никакие обрывы, частные территории и заборы этому не препятствовали: лишь бесконечный песок, насколько видно глазу. Выходить пришлось под вечер, как только спала жара, так как время я оценил лишь примерно.

Идти было трудно: босиком по песку, к счастью, к ночи остывшему. Под ноги то и дело бросались мелкие крабы, выползавшие по ночам прогуляться по песочку. Не более чем через час после выхода, когда уже окончательно стемнело, я наткнулся на соревнования по футболу: индусы прямо на пляже, в цивильно огороженной коробке играли босиком в мяч. Были судьи и болельщики — все по правилам, между собой соревновались разные деревеньки штата Гоа. Чтобы скоротать время (до прибытия друга была еще целая ночь), я устроился на трибунах и стал наблюдать за происходящим. Но время перевалило за полночь, и соревнования окончились, после выявления победителей.

Я продолжил свой путь. Было совсем не холодно — несмотря на февральскую ночь. Неудивительно: я находился в нескольких градусах к северу от экватора.

Самолеты изредка садились и покидали аэропорт, но, по ощущениям, ближе он не становился: ночью все расстояния искажаются.

Вдруг я наткнулся на спасательную будку. Время было около двух ночи, и спасатели уже собирались спать. Чтобы не тревожить их, я попытался аккуратно проскользнуть мимо, но был замеченным.

— Эй, куда идешь? — поинтересовался кто-то из спасателей на английском.

— В аэропорт, — объяснил я. — Мне нужно быть там к утру.

— В аэропорт?! — удивились они. — До него же целых 12 километров.

— Ну ничего, часа за три дойду, — ответил я, порадовавшись, что полпути уже пройдено.

— Нет, так дело не годится, мало ли что с тобой случится. Давай к нам на станцию, поспишь до утра, потом пойдешь дальше, как рассветет.

Сопротивляться я не стал и повалился спать со спасателями. Но часов в пять проснулся, так как спешил на встречу. Уже забрезжил рассвет, и аэропорт стал казаться ближе. Стараясь не будить любезно предоставивших мне ночлег спасателей, я выбрался из станции и — на этот раз незамеченным — отправился в аэропорт.

А вот и Космос: бледный москвич, привезший мне тушенки и вести с родины.

Мы быстро залезли в разваливающуюся маршрутку и отправились в райцентр Маргао — узловую точку южного Гоа, покушать, закупить товаров и немного познакомить моего друга с Индией. Космосу повезло, что прилетал он не в Дели, а в относительно цивильный и чистый штат Гоа. Однако и то, что он увидел, немного его удивило, если не сказать шокировало. Многолюдность, легкая антисанитария, острая еда и жаркая — плюс пятьдесят по сравнению с Москвой — погода — все это казалось ему необычным.

Прибыв на рынок и прорвавшись сквозь толпу торговцев, мы спустились в заведение подвального типа, которое я назвал столовой, а Космос — с непривычки, конечно, — бомжатней.

Я уже разбирался в местной еде и заказал нам роти — индийские лепешки с подливкой. Космос слегка скривился, увидев и их, и то, как их готовят.

— Космос, это блины, — подбадривал его я. — Ешь давай.

Мой желудок уже давно адаптировался к подобной пище. Бледному московскому Космосу пока еще это все не было привычно. Недоев оладушки, Космос вернул их мне, отдав предпочтение жидкостям в бутылках. Ему следовало как следует проспиртоваться, чтобы не подцепить какую-нибудь заразу.

Мы разыскали бунгало, обосновались там и стали вести размеренную жизнь: я отдыхал от Индии, Космос — от Москвы.

Мой отдых скрашивала вкуснейшая тушенка, привезенная из России. Я поглощал мясо из банки с изображением священного животного — коровы, а индусов, проходящих мимо, это никак не заботило. Отдых Космоса скрашивал огромный кусок настоящего индийского чарраса, раздобытого им в результате честных торгов с нашим новым индийским знакомым, работником одного из прибрежных кабаков.

Ради эксперимента я подкармливал индийцев, у которых мы жили, гречкой, привезенной из Москвы. Говяжью тушенку я оставил себе. И дело было даже не в том, что я опасался оскорбить религиозные чувства индийцев. Большинство жителей штата, хоть и индийцы по происхождению, но не индусы вовсе. Португальские колонизаторы превратили местное население в католиков, понастроив им церквей и объяснив, как совершать основные ритуальные действа. Нет, все было гораздо проще: вкусную тушенку я мог и сам съесть, понимая, что в ближайшие несколько месяцев полакомиться ею мне вряд ли удастся. Гречка же пришлась гоанцам по душе. Несмотря на то, что родиной гречки являются предгорья Гималаев, в современной Индии о гречневой каше никто слыхом не слыхивал.

Со дня на день к нам должен был приехать третий наш друг, попутчик по старым путешествиям, настоящий мудрец Демин, который добирался до Гоа по земле из Дели.

Судя по его последнему письму, он намеревался прибыть лишь на следующий день днем, поэтому сильно удивил нас, нарисовавшись из темноты пошатывающейся походкой, пока мы сидели возле океана и изучали звезды, Космос — под пиво, я — под шум волн. Демин прибыл со своей подругой Машей, культурно отдыхать и путешествовать по Индии.

— Как добрался? — поинтересовались мы.

К тому моменту Демина уже сбивал грузовик в Иране, когда мы ехали в сторону Афганистана в 2010 году. В тот раз он отделался переломом ноги. Сейчас, подлечив свою сломанную конечность, он направился изучать Индию.

Тут, правда, удача опять отвернулась от него: при езде на велосипеде ему не посчастливилось, и он попал под колеса мотоцикла. Все обошлось без новых переломов, поэтому мы с Космосом были рады увидеть нашего друга, вышедшего из темноты, целого и невредимого, хоть и шатающегося, но явно не от инцидентов на дороге, а от градусов внутри организма.

— Нормально, — ответил он, отхлебывая из бутылки.

У нас образовалась неплохая компания, сколотившаяся из моих старых московских друзей и новых украинских приятельниц.

Украинским приятельницам, однако, на следующий день нужно было улетать в Дели, и мы с ними горячо распрощались.

Ко всеобщему смеху, разлука оказалась недолгой, всего на один день: еще через день мы снова встретились на пляже.

Бедные девчонки, не до конца, видимо вникшие в то, что я им рассказывал про «настоящую Индию», решили все-таки прочувствовать все на собственной шкуре.

— Когда мы прилетели под вечер в Дели и взяли такси, — делились они, — то решили, что попали в ад. Костры, люди, похожие на зомби.

— Что я вам говорил, — смеялся я.

— Ни одна из гостиниц почему-то не хотела нас вписывать, а те, в которых имелись места, казались нам ужасными, — жаловались они.

— Мы решили уехать в Агру, потому что Дели, особенно ночью, нам не понравился, — продолжала другая. — И попросили отвезти водителя нас на вокзал.

Вокзал Нью-Дели, возле которого я жил полтора месяца назад, был не самым стерильным и уютным местом в городе. Молодых блондинистых украинок быстро заприметили индусы и, возможно, пытаясь помочь, обступили со всех сторон и начали тянуть свои индийские руки к бледным иностранкам. Это привело их в шок, билеты на ближайший поезд продавать отказывались, объясняя это тем, что в обычном индийском вагоне они просто сгинут, и предлагая дождаться утреннего, в котором были комфортабельные вагоны для иностранцев.

Психика девчонок не выдержала, и, решив, что самым приемлемым местом в городе является аэропорт, они отправились на такси обратно. Тут, в аэропорту, на чудо, они встретили казахов, отправлявшихся на Гоа, которые стали угощать их коньяком. Слово за слово, и казахи уломали девчонок лететь на Гоа, где чище, спокойней и есть море. Долго упрашивать себя девчонки не заставили, и купили билеты на ближайший рейс. Таким образом, их ночное приключение в Дели закончилось, несколько сот долларов было потрачено на авиационное топливо, но они, слегка шокированные от «настоящей Индии», но целые и невредимые, вернулись домой, в ставший уже родным Бенаулим.

Этот эпизод послужил девчонкам хорошим уроком, но они пообещали «вернуться еще, с мужиками и подучив английский».

Мы с Космосом долго хохотали над этой историей, а затем, распрощавшись с подругами окончательно, решили сменить обстановку и, с пересадками в столице штата — Панаджи — переместились в Арамболь, в одно из самых русских и самых овощных мест Гоа. По дороге, в автобусе, мы познакомились с какой-то китаянкой из США, которую тоже вписали к себе в бунгало: жить втроем веселее. Китаянке импонировали мое знание английского и наличие у Космоса заветного чарраса.

Гоа — это огромная концентрация необычных, чудных, заросших бородами и дредами, редко моющихся, почти что просветленных, постоянно обкуренных персонажей. Основное отличие их от подобных же, но из остальной части Индии — что они не индусы вовсе, а — в прошлой, конечно, жизни — европейцы, австралийцы, американцы. Иностранцы первой и второй волн эмиграции, осевшие тут еще с тех времен, когда на Гоа не было ни кабаков, ни бунгало, ни электричества.

— Давно сидит тут этот чудик? — поинтересовался я на пляже Арамболя у одного индуса, указывая на мужика неопределенного возраста и национальности, заросшего всем, чем только можно, и находящемся попеременно в двух состояниях: валявшимся в неподвижном горизонтальном положении или раскуривавшим какие-то дурманящие вещества.

— Ну, на моей памяти лет десять, — ответил индус, работающий в кабаке, что напротив. — Каждое утро он забивает огромный косяк, а потом откидывается назад и лежит так несколько часов под пальмой. После обеда иногда он о чем-то вещает, собирая вокруг себя таких же хиппарей, но помоложе. Вряд ли он даже помнит, из какой страны и когда он сюда приехал.

Жил где-то неподалеку, на каком-то озере, хашиш-баба — это тоже, по сути, хиппарь, но индийский, и, к тому же, уже святой и имеющий определенный авторитет в окрестностях Арамболя. Те растаманы, у которых хватало сил, ходили к нему на поклонение и за очередной порцией дурманящего вещества. Космос как-то тоже собрался к нему, но, не вполне уверенный, что доберется, да и, в общем-то, необходимости в дополнительных ощущениях не испытывавший, благо в его кармане всегда лежал увесистый кусок индийского пластилина.

— Хашиш-баба, — смеялся он, тоже постепенно превращаясь в бабу, под шум волн уничтожая косяк за косяком и угощая сидевших вокруг него новых индийских друзей и нашу китаянку.

— Друзья, сварите нам какой-нибудь еды, мы заплатим, — упрашивал я индусов, которые вроде как работали в этом кабаке поварами и барменами.

— Никакой еды! — смеялись индийские друзья Космоса. — Только хашишласси, — так они предлагали смешать миксером часть запасов гашиша моего друга с ласси — индийским кефиром, и уйти в нирвану окончательно и бесповоротно.

Во всем этом наркотическом угаре проскользнула здравая идея сменить обстановку и уехать подальше на материк, в деревушку Хампи, известную своим культом Ханумана — бога обезьян.

Огромный кусок гашиша, лежавший у Космоса в кармане, слегка уменьшился, но пока еще был способен поддерживать моего друга в прекрасном состоянии духа.

Мы отправлялись в Хампи, оставив китаянку, бунгало и индийских друзей.

Глава 11. Хампи

Путь от Гоа до поселка Хампи, который расположен в штате Карнатака, составляет около двухсот километров, меньше, чем от Москвы до Смоленска. Однако, с учетом индийских реалий, дорога не совсем тривиальна, а прямых поездов не существует. С Гоа для редких желающих существует некое подобие экскурсий в Хампи с прямой автобусной доставкой, но этот вариант был явно не для нас, закаленных индусов.

Оказавшись в Маргао — центральном пересадочном узле штата, мы нашли поезд до Хубли — городка на полпути до нашей конечно точки и даже разыскали в нем свободные места на багажной полке. Поезд, по индийским меркам, был почти пустой.

Если бы не пересадка где-то посреди ночи, путь можно было бы назвать относительно комфортным. Глубоко за полночь мы сошли на грязном вокзале Хубли, чтобы пересесть на следующий поезд, но перед этим нам нужно было как-то прокантоваться часа три.

Космос к настоящей Индии еще не успел привыкнуть, поэтому спать на вокзале не стал, даже под воздействием чарраса, да и спальника у него не было. Я же, безо всяких дополнительных стимуляторов, устроившись подальше от человеческой массы, расстелив матрас и укутавшись в спальник, предался сну.

По вокзалу — помимо коров, собак и людей — слонялись и крысы, в поисках пропитания.

Мой надежный друг Космос, мучимый бессонницей, отгонял от меня этих тварей, чтобы те не тревожили мой сон. Пользуясь случаем, хочу выразить ему отдельную благодарность за это.

Через несколько часов прикатил второй, нужный нам поезд Хубли-Хоспет.

Часть спящих индусов, распугав крыс, повскакивала, чтобы занять места поудобнее.

Вскочили и мы.

К утру мы прибыли в Хоспет, в почти что настоящую, хоть и не густо населенную, Индию, с разнесенным общественным сортиром посреди вокзальной площади, который планомерно загаживали с разных сторон — изнутри и снаружи, — не особо утруждая себя разыскиванием писсуаров, проходящие мимо индусы, просто стекавшиеся на запах заведения, усиливаемый жарой. А неподалеку от вокзала, посреди свалки, тусовались огромные волосатые боровы, пожирая вкусный мусор.

Отметившись в разнесенном сортире, внесли свою лепту в окружающий аромат и мы с Космосом, а затем, отведав местной дешевой кухни, вскочили в автобус и за полчаса проделали последний отрезок нашего пути.

Наконец, мы прибыли в Хампи.

Хампи оказался тихим и спокойным поселком — с невероятными видами на окрестные скалы и закат и расположенным на вершине самой-самой большой скалы храмом Ханумана — бога обезьян. Деревню на две части делит неширокая река, через которую индусы за определенную плату переправляют желающих.

Большинство встреченных нами людей, знающих Хампи не понаслышке, советовали поселяться с другой стороны реки, там, где нет транспорта, и царит полная гармония и дзен. Учитывая, что высокий сезон заканчивался, поскольку к середине марта воздух раскалился до сорока пяти градусов, а до сезона дождей оставалась масса времени, то нам удалось снять целое бунгало за четыре доллара в день. Прямо возле нашего бунгало росли огромные тридцатиметровые пальмы, которые уже дали плоды-кокосы, и мы наблюдали, как каждое утро молодые бесстрашные индусы, будто обезьяны, забирались на самую вершину и срезали с помощью мачете урожай.

Увесистая связка кокосов могла достигать нескольких десятков килограммов. Мы — наблюдатели, а иногда и непосредственные участники процесса — удостаивались бесплатными кокосами покрупнее, в качестве подарков от индусов.

Мирно овощуя в тени пальм и под крики мартышек, Космос набирался сил перед возвращением в Москву, в вялотекущем режиме добивая свой чаррас. Я же копил силы перед непальскими походами и предстоявшим мне совсем скоро гигантским броском на северо-восток Индии. Время в Хампи, казалось, остановилось, и огромные скалы, сотворенные природой в процессе многолетней эрозии, окруженные бесконечными банановыми плантациями, лишь усиливали это ощущение.

Иногда нам мешали беснующиеся мартышки, от жары и от вседозволенности творившие все, что им взбредало в голову. Они переворачивали канистры с водой, разбрасывали сушащееся белье, а в одну из ночей даже сорвали с петель дверь в душ.

Однако обезьяны в этих местах считались такими же священными животными, как коровы во всей остальной Индии, поэтому сделать с ними мы ничего не могли. Следил за правильным обращением с обезьянами бог Хануман, чей храм возвышался над нашей деревней.

В один из дней, перебарывая жару и лень, мы решили посетить этот храм, благо он был тут основной достопримечательностью.

Подниматься на гору нужно пару часов. Бодрый ритм, который мы взяли, несмотря на одуряющую жару, мог сократить наш путь вдвое. Вдоль нас ползли работники с большими мешками цемента на плечах: в храме шел ремонт и расширение. Будучи налегке, мы без труда обгоняли их, а затем решили помочь.

Схватив мешок с цементом я, на радость и удивление строителей, протащил этот мешок на несколько десятков метров вверх, передав следующему носильщику и тем самым внеся лепту в реконструкцию храма. Никаких технических приспособлений, в том числе лифта, в индийском строительстве зачастую не используется, все делается вручную. Я даже видел собственными глазами, что метро в Дели строят женщины, перенося на своих головах большие корзины с песком и камнями.

Сам храм, построенный, по преданию, на месте рождения Ханумана, оказался маленьким и невзрачным, но окруженным множеством паломников — групповых и одиночных. Многие и многие индийцы, вне зависимости от физического состояния и возраста, взбирались на гору, дабы отдать свое почтение богу обезьян.

Тусовались тут и редкие туристы, пришедшие, в основном, за красивыми кадрами, а не из любви к чернолицему божеству.

Наделав массу фотографий, мы спустились вниз, в долину.

Другими достопримечательностями деревни значатся абсолютно не впечатляющие развалины какого-то древнего города пятнадцатого века, неизвестно как попавшие в список мирового наследия ЮНЕСКО.

Кроме них и потрясающей природы в деревне смотреть было не на что, поэтому мы развлекали себя сами, как могли: заходили на служения в маленькие храмы, посвященные Кришне и Хануману, воровали недозрелые бананы с окрестных плантаций и самостоятельно переплывали реку к разочарованию индусов-лодочников, привыкших зарабатывать десять-двадцать рупий на каждом переправляющемся. Однажды даже помогали местным крестьянкам рубить коренья неведомых нам растений. К неописуемому восторгу местных женщин мы размахивали томагавками и выполнили им пару процентов от дневной нормы, тем самым, однако, остановив работу всех остальных крестьянок: поглазеть на русских собралось полдеревни.

Как-то раз мы зашли в неосвещаемый грязный кабак, где индус-владелец пообещал накормить нас верблюжьим мясом. Отказываться мы не стали, и после длительного ожидания нам на тарелке принесли запекшееся жесткое мясо, которое, казалось, было провернуто через мясорубку вместе с костями.

Сплевывая раздробленные кости и запивая наш обед индийским ромом «Старый монах», мы, к счастью, ничем не отравились.

Сравнить мне не с чем, поэтому сложно было сказать, настоящего ли верблюда нам принесли или нет, но так или иначе мы остались довольными.

Каждый вечер над деревней садилось оранжево-красное, огромное солнце, как из сказки Чуковского. Иногда мы забирались на окрестные скалы повыше, чтобы понаблюдать, как меняется цвет долины и горизонт пожирает горящее солнце. Эти огненно-красные закаты тоже были своеобразной достопримечательностью Хампи.

Скоро настал день прощания. Космос, улыбавшийся, как чеширский кот, все еще под воздействием чарраса, уплывал в компании разодетых индианок, певших какие-то песни, на противоположный конец реки и махал мне рукой. Следующим утром он должен был улетать в мартовскую Москву. Я брел домой в одинокое бунгало, смотреть на последний хампийский закат, не похожий ни на один другой закат в мире, и доедать последние кокосы.

Через пару дней и мне предстояло покидать уже полюбившийся нам Хампи, впереди было длинное двухдневное путешествие через всю страну, с несколькими пересадками. Индийская виза заканчивалась, и я, транзитом через Варанаси, отправлялся в Непал.

Не буду останавливаться подробно на описании процесса добирания до Варанаси, но почти шестьдесят часов, ночуя то в проходах, то в тамбурах, из последних сил стараясь получать хоть какое-то удовольствие от этой поездки, я медленно и верно приближался к Варанаси. Билетов в слиппер, о которых я не позаботился заранее, конечно не было, поэтому добираться пришлось традиционно, в бомж-вагонах, безо сна и покоя, под возню, давку и бесконечные крики торгашей.

Однажды меня, к своему удивлению, нашли в шкафу для еды работники пищевой бригады и сдали охране поезда. Это был единственный свободный отсек, который я разыскал в переполненном поезде и в который смог улечься, никому не помешав. В темноте я не до конца понял, что это шкаф для хранения продуктов, но догадывался, что за проезд в нем меня вряд ли похвалят. Меня хотели было ссадить с поезда, но я показал настоящий билет в вагон бомж-класса и меня отправили обратно.

Даже в кондиционированные вагоны класса люкс, отгороженные от остального поезда, билетов не было, и солидного вида проводники неизменно прогоняли меня прочь, когда я пытался пробраться туда на стоянках.

Едучи уже в последнем из всех поездов, который шел непосредственно в Варанаси, я договорился с хитрым работником почтового вагона перекантоваться несколько часов в его вип-отсеке, поскольку очень хотел спать, а спать было негде. За каких-то триста рупий охранник разрешил мне проникнуть внутрь, но не предупредил, что через несколько часов бригада сменится и он не в ответе за возможные последствия. Помимо меня в этом вагоне ехало еще несколько десятков человек, но места на полу, в отличие от бомж-вагона, хватало всем. Я мирно дремал, когда на каком-то крупном узле взявший с меня деньги жулик в форме скрылся и пассажиры тоже сошли. Я остался один, а через несколько минут почтовый вагон наполнился новыми охранниками и их друзьями-пролетариями, не хотевшими делить со мной место, и я вынужден был или его покинуть, или договариваться вновь.

Ругаясь и матерясь, но не осмеливаясь забираться обратно в бомж-вагон, поскольку снаружи видел, как из него вываливаются люди и тюки, я провожал уходивший у меня из-под носа, «последний» поезд и вспоминал недобрым словом индуса-охранника, любезно разрешившего мне ехать в своем вагоне, но не предупредившего о последствиях.

К счастью, я заметил обычную пригородную электричку, не очень сильно забитую людьми по причине полуденного часа и, вздохнув, взобрался в нее.

Наконец, по обилию помоек за окнами, населенных людьми — временными и постоянными, я понял, что мы приближаемся к мегаполису. Помойки горели, и дым залетал в окна, но мне было безразлично: оставались считаные часы до Варанаси, а я валился с ног от жары и усталости.

Измотанный и измученный, жарой, пересадками, бесконечным стуком колес и борьбой за место, я ввалился в Варанаси. За моими плечами был рюкзак и два с половиной самых худших за всю историю моих путешествий дня. На ближайшие несколько лет (а может быть и на всю оставшуюся жизнь) поездок в индийских поездах мне не светило.

Глава 12. Варанаси

Город Варанаси считается священным для индуистов. Сюда приезжают умирать, и каждый индус, вне зависимости от того, какую жизнь он вел и чего добился, считает за честь быть сожженным в одном из гхатов — огромных коптилен-крематориев под открытым небом, расположенных прямо на берегу священной реки Ганги. После сожжения, по традиции, прах сжигаемого должен быть развеян над священной рекой, чтобы очистить его душу от грехов. Уже на протяжении многих тысячелетий огонь гхатов не гаснет, а вновь и вновь прибывающие индусы и их трупы ожидают своей очереди возле священной реки. Специально для сжигаемых тел к реке свозятся тонны и кубометры древесины, деньги на которую собирают пока еще не умершие, но уже чующие свою близкую кончину индусы. Подумать только: бедные индусы, из самых низших слоев, задолго, может быть, за несколько лет до собственной смерти, занимаются таким, казалось бы, бессмысленным делом: сбором пожертвований на дрова, которые послужат костром для сожжения их собственного тела.

Умом Индию не понять.

Понятное дело, что весь этот бизнес оброс своими рэкетирами, бандитами, жуликами, молодыми помощниками-попрошайками, которые работают «на благое дело», помогая «бабушкам на дрова» и отчисляя себе в карман «за работу».

За всем этим зорко следит местная мафия и полиция, а также животные — собаки и козы, побирающиеся вокруг гхатов, доедая остатки цветов и людей, прошедших процедуру кремации.

Где-то мне приходилось читать, что не так давно в Индии существовала целая каста «доедателей» — людей, специализировавшихся на употреблении в пищу остатков того, что не сгорело. Другие источники утверждают, что данная каста существует и по сей день. Я лично своими глазами их не видел, но коров, коз и собак — предостаточно. Встречались мне и не до конца догоревшие конечности некоторых не очень богатых или успешных бывших индусов (денег на дрова не хватило), поэтому их обугленные куски отправлялись по Ганге «прямо так», к вящей радости плавающих неподалеку огромных сомов.

Из-за всего этого слава Варанаси распространяется не только по Индии, но и на весь мир. В немалом количестве сюда приезжают и туристы, дабы поглазеть на уникальное место, занесенное, к тому же, в список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Варанаси в целом, как и другие индийские города, выглядит печальным и обшарпанным, однако, несмотря на его ЮНЕСКОсть, облагораживать его не спешат, оставляя все, как есть и как было сотни и тысячи лет назад: умирающих калек, кучи дров, разжевывающих недогорелые конечности коз и бесконечно коптящих и смердящих крематориев под открытым небом.

Варанаси, как и следовало ожидать, встретил меня трупом. Посреди дороги распласталось бесхозное тело, которое, стараясь не обращать на него внимания, объезжали рикши, велосипеды и машины. Через какое-то время появились полицейские с дубинками, такие же, как в запущенном Дели, а не цивильные, как на юге, и оттащили тело, чтобы не мешалось. Я отправился дальше, искать себе гостиницу. После шестидесятичасовой тряски в поездах мне необходимо было где-то отмыться и отоспаться.

«Только в нашей гостинице — бесплатный wi-fi и незабываемый вид на все гхаты Варанаси! Вы увидите, как сжигаются трупы, не выходя из дома» — гласила настенная реклама на английском.

«Маркетинг на высоте и с юмором неплохо», — сделал вывод я, но решил сэкономить и снял комнату без окон. Правила, висевшие на стене в моей комнате, помимо английского, были продублированы почему-то еще и на корейском. Видимо, немало корейцев приезжает в Варанаси.

В Варанаси я провел целых три дня, отдыхая от поезда, наслаждаясь реалиями витающей вокруг смерти, похоронными процессиями и священной Гангой.

Как-то раз среди праздно шатающейся по городу публики я заметил еврея.

Настоящего, в мохнатой шляпе, плаще и с пейсами. На туриста он явно не был похож, да и был тот еврей не слишком стар, чтобы готовиться к уходу в мир иной.

— Что, тоже умирать сюда приехал? — поинтересовался я.

— Нет, — ухмыльнулся он. — У меня тут бизнес. Продаю дрова.

— Неплохой бизнес! — похвалил я.

— Не жалуюсь, — улыбнулся еврей и удалился по своим бизнес-делам.

В другой день, наблюдая издалека за процессом сожжения трупов, я привлек внимание одного парнишки, «помогавшего» бабушке насобирать на дрова. Он, конечно, прилип ко мне.

— Эй, мистер!

Ко мне нечасто привязываются всякие приставалы и прилипалы в разных странах, предпочитая принимать меня за своего: к счастью, я выгляжу не как блондинка с мешком денег. Поэтому иногда, когда интерес ко мне просыпается, я даже заинтересованно слушаю собеседника, мечтающего вытянуть с меня доллар-другой. Не всегда, правда, вынесенный мной вердикт удовлетворяет просителя.

К примеру, выучив в туристической Хургаде арабскую фразу «я жадный», я неизменно пользовался успехом у местных выпрашивателей бакшиша — в отелях, магазинах и такси.

Понятное дело, и без меня в Хургадах найдется с кого запросить бакшиш, однако когда слышишь заговорщическое шипение араба:

— Бакшишшшшш…?

И отвечаешь:

— Ана бахиль, — с удовлетворением отмечаешь, как меняется лицо просителя сначала на удрученное, а потом слышишь негромкий смех, служащий оценкой находчивости «мистера».

На «денег нет» или «не хочу, не нужно» всегда можно услышать ответ:

«Дискаунт, мистер».

А на «я жадный» и ответить-то, собственно, нечего: с жадного ничего не сдерешь, и даже жалость не победит жадность.

Но индийский парнишка оказался не из этих. Клей, с помощью которого он ко мне прилип, можно было отстирать только деньгами.

— Ты не понимаешь, как страдает эта бедная несчастная бабушка, как она хочет побыстрей умереть и насобирать побольше дров, чтобы обрести счастье в загробном мире, — твердил на хорошо выученном английском парнишка.

После нескольких попыток отвертеться, от вялых до агрессивных, я понял, что спорить бессмысленно, и всучил ему пачку белорусских рублей, цинично предложив жечь костер прямо ими, по причине низкой себестоимости лукашенковских денег.

Я был осведомлен о колоссальном бизнесе, где делаются огромные деньги на смертях больных, старых и убогих индусов, где жулики и бабушки заодно, где с каждого доллара на настоящие дрова доходит лишь рупия, а все остальное оседает в карманах помогаек и попрошаек, которые и умирать-то не собираются. Поэтому на мою совесть давить было бессмысленно.

Тогда же, стоя на берегу священной Ганги, размышляя о своем путешествии по Индии и обо всем на свете, я смотрел, как группа рыбаков на лодке с остервенением боролась с огромным сомом — поедателем трупов, попавшим к ним в сеть. Ганга мне казалась рекой ядовитой, и я удивлялся, как в нескольких десятках метров от сжигаемой человечины спокойно купались дети, ловилась рыба, пастухи отмывали свой крупный рогатый скот, а женщины стирали белье. Ядовитость Ганги рисовала страшные картины в моих глазах, и вот, будто бы у выловленного и побежденного сома мелькнул третий глаз на лбу.

Над всем этим ужасом роились стаи злых и кусающих комаров, особо активизировавшихся под вечер, когда спадала адская жара и многие туристы и индусы выплывали на реку, дабы понаблюдать за гхатами с лицевой, а не тыльной стороны и спустить священный огонь на священную реку.

Следя за рыбаками и сомом и вспоминая предостережения из путеводителя: «Пожалуй, во всех городах Индии травились иностранцы, однако умирали от отравления только в Варанаси», я старался минимизировать потребление пищи в целом и оградить себя от мясных продуктов, сведя завтраки, обеды и ужины к потреблению риса и чая.

«Very delicious fish from Gang[20]!» — гласила надпись на некоторых ресторанах, и я сразу вспоминал этого гигантского трехглазого сома, бросавшегося на своих мучителей.

Однажды даже, как-то ночью, я выплыл с одним индусом на середину реки, чтобы понаблюдать за песнопениями, ритуальными сожжениями и другими процессами, происходившими на берегу, отдав, однако, предпочтение самостоятельной работе на веслах и позволив индусу и другой паре пассажиров отдыхать. То и дело в голове крутились картины, как мы переворачиваемся и нас пожирает огромный трехглазый сом. К счастью, ничего такого с нами не произошло.

Основной опасностью оставались стаи комаров, пытавшихся высосать из тебя кровь: махание веслами приходилось совмещать с отмахиванием от кровожадных москитов.

Город Варанаси (как и попадание в него) стал заключительным аккордом, квинтэссенцией моего пребывания в Индии. Все то, что я лицезрел последние пару месяцев — все это собралось в Варанаси и по дороге к нему: нечисть, бичи, святые дервиши, калеки, грязные переполненные поезда, коровы, сжигаемые мертвецы, адская антисанитария[21]…

Как и в день встречи с Варанаси, в день прощания, дорогу мне перегородил… опять труп, труп молодого индийца. К трупам в этом городе я так привык, что просто обошел его, не дожидаясь полицейских и, как и остальные прохожие поспешил по своим делам, на автовокзал.

С большой радостью я прощался с Индией и ехал, трясясь в ночном автобусе по восточно-индийским ухабам, навстречу новым приключениям и новой стране — Непалу.

Часть 2. Непал

Стандартное непальское время на 5 часов 45 минут опережает гринвичское.

Этим непальцы хотят подчеркнуть свое отличие от Индии — там-то разница всего в 5 часов и 30 минут. Переводить часы мне было незачем, по причине отсутствия у меня этих самых часов, но мысленно я отметил, что переместился на пятнадцать минут в будущее.

Однако окружающий пейзаж возле непальской-индийской границы не сильно отличался от Индии, оставшейся у меня за плечами — ни в сторону будущего, ни в сторону прошлого: тот же каменный век, рикши, свалки и буйволы. Веком двадцать первым тут не пахло. Было раннее утро 17-го марта 2011-го года, немного прохладное, по причине высоты. В приграничной суматохе найти пограничников было не самой простой задачей. Индусы и непальцы шастали туда-сюда безо всяких документов, переправляя товары и животных из одной страны в другую. Мне же, иностранцу, обходить стороной пограничные формальности не следовало, чтобы не возникло проблем при последующем выезде из страны. Но я справился с этим нелегким заданием, поопрашивав окружающий люд, где находятся пограничники на этом огромном базаре-свалке. Это как на каком-нибудь советском рынке найти контрольные весы — они вроде бы точно есть, но где они — никто не знает. Наконец, разбуженный непальский пограничник, вытащенный мной из сарая-будки погранпоста, взяв за трехмесячную визу сто долларов, уладил все формальности, вклеив в паспорт стикер и проставив штамп.

Ночь в трясущемся автобусе от трупно-зловещего Варанаси до непальской границы, долгие поиски пограничного пункта — и я на территории Непала, самой высокогорной страны мира, места рождения Будды, Эвереста и кучи всего еще. Мое приключение пока что только приближалось к экватору.

Глава 1. Лумбини — место рождения Будды

Постепенно удаляясь от границы на медленном-медленном автобусе, я замечал, как преображается Непал: становится выше, чище, безлюдней, свежей.

Совсем неподалеку от индийской границы находится Лумбини — место, известное, прежде всего, буддистам. Именно тут, по одной из версий, родился Гаутама Будда — основатель буддизма, религии, появившейся задолго до ислама и христианства. В списке всемирного наследия ЮНЕСКО, кстати, это местечко значится под номером 666 — уж не знаю, случайное ли это совпадение. Дьявольщины же в Лумбини мной замечено не было.

В переводе с санскрита «Лумбини» значит «любимый».

Центр достаточно большой территории этого поселения занимают храм Матери Будды и дерево Бодхи — то самое, под которым Гаутама в результате медитаций просветлел и стал собственно Буддой. Десятки и сотни тысяч паломников из разных стран — Монголии, Китая, Мьянмы и прочих — стремятся попасть в это знаковое место. Праздно слоняющиеся туристы (среди которых был и я) тоже имелись, но в не очень большом количестве. В отличие от Мекки, куда немусульманам вход строго заказан, в Лумбини паломники приезжают в составе делегаций и селятся там же, внутри, на территории поселения: места хватает всем. И даже при таком, казалось бы, свободном доступе, столпотворений, как в Мекке, тут не видно: по крайней мере, в марте месяце, когда меня сюда занесло. Интуристы же должны платить какую-то не очень большую сумму, но проникать сюда им никто не запрещает.

Все приезжающие в Лумбини делятся на три группы.

Первая, самая многочисленная — буддийские паломники из разных стран.

Срок их пребывания варьируется, но всегда составляет не менее нескольких недель: для них организовывают программы, совместные медитации и поклонения буддийским святыням.

Вторая — это самостоятельные туристы или туристы-экскурсионники, пребывающие сюда на автобусах или (редко) собственных машинах в составе однодневных поездок, без ночевок и вникания в сущность места.

Третья — к которой относился и я — длительно путешествующие бродяги, не обязательно буддисты, но обладающие достаточным количеством времени, чтобы — если не просветлиться — то хотя бы попытаться понять постоянно живущих тут монахов, смотрителей, учителей, учеников, просветляющихся и представителей прочих социальных слоев. Некоторые из этих путешественников зависали совсем надолго, медитируя и приобщаясь к буддийской культуре. Например, один мужик, которого я встретил, занимался следующей практикой. Один день нужно было ходить, ходить-ходить-ходить несколько часов, отмеряя шаги, по дорожке, внутри сада. Следующий день — сидеть неподвижно, в этом же саду. День следующий — опять ходить-ходить. И так, сменяя хождение и сидение, он должен был провести несколько недель или даже месяцев. После этого он должен был вроде как просветлиться.

У меня столько времени не было, поэтому я ограничил время своего нахождения в Лумбини тремя днями.

Лица из второй и третей групп должны были платить за вход, а третьи — еще и за проживание на территории (в монастырях или редких гостиницах) и — иногда — за практики (как договоришься).

На входе в городок, возле платильника, я сразу же познакомился с группой каких-то студентов из Катманду, с ними-то мы и направились вовнутрь.

Очевидно, по причине большой территории, хоть и огороженной, дырок внутрь парка было немерено, однако я все же решил поддержать рублем непальское местечко Лумбини, в надежде, что мои только что выменянные у индийских менял непальские рупии пойдут на благое дело.

— Из какой страны прибыл к нам? — задал вопрос мужичок-смотритель в забавной сиреневой непальской пилотке.

Вовсе прикинуться местным, хоть я уже и познакомился с непальцами, не получилось бы: высокий рост (по непальским меркам — 183 см — гигант!) и большой рюкзак выдавали меня.

На стене в будке висели расценки, на английском, с разными сносками, скидками и пояснениями.

Непальцам и паломникам вход был бесплатен или почти бесплатен.

Гражданам стран SSARC[22] — индусам, афганцам, пакистанцам, шри-ланкийцам и некоторым другим — вход стоил чуть дороже, но предоставлялась большая, по сравнению с остальными, скидка.

В рамках дружбы.

«Что-то вроде местного СНГ», — решил про себя я.

Ну а совсем иностранцам — бледнолицым европейцам, русским, африканцам или американцам — вход был наиболее дорогим, порядка пяти долларов.

Быстро прокрутив в голове, что ни за шри-ланкийца, ни уж тем более за индуса я не сойду, то я назвался пакистанцем. И даже поприветствовал мужичка на урду.

— Намаскар, — ответил он на непальском, взял плату за вход и пропустил меня на территорию.

С тех пор для всех смотрителей музеев и прочих мест на территории Непала, где мне светила какая-то скидка, я был не просто иностранцем — а пакистанцем. Для правдоподобности — из Карачи. Непальцы по большей части верили и пропускали меня безо всяких документов, делая скидку почти что своему, пакистанцу, гражданину страны содружества.

Первым, кого я заметил после входа, был маленький непалец-лилипут, сидящий на стуле возле ворот, с просто-таки огромной головой, по сравнению с его телом. Если у обычного человека голова занимает примерно 1/8 часть тела, то у этого товарища голова была размером в четверть туловища, не меньше.

Лилипут стрелял у прохожих деньги, вроде как инвалид.

Он наблюдал за процессом моего проникновения на территорию и запомнил, что я пакистанец.

«Эй, пакистанец!» — махнул он рукой и поздоровался. Заново перевирать и открывать карты я не хотел, поэтому пришлось дальше играть в пакистанца. Поскольку поселился я на территории Лумбини на несколько дней, то каждый день, проходя мимо человека с большой головой, мне с небольшим стыдом приходилось вспоминать, что я пакистанец.

«Эй, пакистанец!» — не унимался он и кричал через всю улицу, радостно меня приветствуя, фальшивого пакистанца из Москвы.

Если окажетесь на территории Лумбини, то возле входа вы его обязательно заметите — маленький мужик с огромной лысой головой, как у героя комиксов, как у персонажа мультфильма «Следствие ведут Колобки».

Итак, про Лумбини.

Так называемая «Зона развития» имеет четкий план застройки, так как разрасталась, преимущественно, в двадцатом веке, после того, как непальские археологи, в конце века девятнадцатого, откопали тут первые предметы, связанные с жизнью и деяниями Гаутамы Будды.

Каждая буддийская держава считает за честь построить на территории этой зоны храм, монастырь или хотя бы ступу. Поэтому есть тут и шри-ланкийские монастыри, и монгольские, и индийские, и всякие другие. Паломники, по предварительной договоренности, селятся обычно в «своих» монастырях: монголы — в монгольских, китайцы — в китайских.

По состоянию на начало 2011 года никаких следов деятельности российских буддистов на территории Лумбини я не наблюдал.

Поэтому и определил себе отдельную комнату в каком-то из простецких кирпичных строений, безотносительно к стране происхождения. Стесняющиеся небуддисты предпочитают снимать обычные гостиницы за территорией «Зона развития». Мне же стесняться было нечего, в житии в буддистском монастыре ничего предосудительного я не видел, а тем более, поддержал монахов скромным рублем.

Проживал я с чрезвычайно маленького размера монахами в оранжевых одеяниях, приехавшими сюда из непальской глуши. Уровень комфорта меня особо не интересовал. Монахи — возрастом от 7 лет и старше — рассказывали мне о своих обычаях, распорядках и ограничениях. Например, они совсем не пользовались женщинами, а питание после полудня считалось нежелательным. Поэтому все калории для обеспечения своей не очень активной в физическом плане жизнедеятельности они получали из единственного приема пищи, сразу после утренних молитв. Как и те монахи, у которых я жил в Индии[23], они полностью сбривали с себя все волосы.

Иногда меня приглашали на богослужения.

Однако постоянно тусоваться в монастыре желанием я не горел, поэтому большую часть дня тратил на исследование окрестностей — на велосипеде или пешком.

Если про жизнь в индийских мегаполисах уместно употреблять глаголы «кипела», «бурлила», то в Лумбини она ползла настолько медленно, насколько это возможно. Паломники, медитирующие возле дерева Бодхи, увешанного тысячами праздничных буддийских флажков, монахи, зажигающие свечи возле священного места рождения Гаутамы — все это никуда не спешило, не торопилось и, казалось, не имело ни начала, ни конца.

Райские сады Лумбини, тишину в которых нарушали лишь птицы и редкие, доносившиеся из некоторых монастырей мантры «Омммммм», вгоняли в транс и нирвану посетителей. Статуэтки сытых, упитанных будд, во множестве своем разбросанных по огромной территории парка Лумбини — и вовсе казались вечными.

Почти во все монастыри, здания и строения на территории можно заходить и изучать внутренности. Буддийские строители разных национальностей, как могли, старались выразить свою любовь к божеству. Вокруг статуй и статуэток разбивались клумбы и садики, запускались фонтаны и развешивались флажки. А на входах рядом с надписью «Buddha Center» пренепременно значилось «International»: заходи любой!

В некоторых, особо гостеприимных местах могли посадить за стол вместе с монахами и накормить. Внутренности монастырей, храмов и ступ по своему убранству превосходят внешнюю красоту. Божества, статуэтки, цветы и священные барабаны с мантрами внутри и росписью снаружи просто сверкают чистотой и позолотой, и каждое буддийское сообщество этим убранством пытается выразить свою особую интерпретацию этой мировой религии. На входах в храмы положено снимать обувь, как и из уважения к святейшеству, так и для того, чтобы не нарушить чистоту и гармонию, созданную тут как будто в назидание гостям из соседней Индии.

Для меня, с содроганием вспоминавшего вчерашнюю Индию и, в частности, Варанаси, телепортация в Непал казалась почти нереальной.

Ни одна из стран, содержавших в Лумбини свой религиозный центр, не жалела ни сил, ни денег на выражение своей высшей признательности божеству.

Бизнес, в отличие, например, от Хеврона (Палестина), где находится Храм Гроба Господня, тут если и есть, то находится в зачаточном состоянии и без показухи: материальные пожертвования собираются, в основном, за обучение тем или иным наукам и практикам. Наваленных кучами икон, лампад и прочей околорелигиозной мишуры мной не наблюдалось.

За короткий трехдневный срок просветления я не достиг, и стал собирать рюкзак и выдвигаться в сторону Поккары. Распрощавшись с миниатюрными монахами, я вышел на трассу, чтобы автостопом добраться до ближайшего городка Сунаули, откуда должны были ходить автобусы по направлению к Поккаре.

До селения Сунаули меня подкинул автостопом монах, дальше нужно было думать самому. Впереди лежала сотня километров до местечка Тансен — настоящего, горного Непала. Лумбини, при всей своей красоте, лежал на абсолютной равнине, в то время как остальные девяносто процентов территории страны покрывали величественные Гималайские горы.

В Сунаули, как и во всем остальном индо-непальском мире, проходил праздник Холи. Во время праздника, случающегося ежегодно в течение нескольких дней подряд и ознаменовывающего перерождение, нужно было максимально испачкать красками себя и остальных его участников. Многомиллионный Непал и миллиардная Индия в эти дни сходила с ума, щедро одаривая безвредными красками все и всех вокруг: В автобусы и в магазины входили разукрашенные люди, разукрашенными деньгами разукрашенные покупатели приобретали товар у разукрашенных продавцов. И увозили это все на разукрашенных, конечно, машинах или повозках, запряженных разноцветными животными. Доставалось всем: и козам, и коровам, и собакам. Но особенно отрывались во время этого мероприятия, конечно, дети, к концу праздника которых могли и не узнать собственные матери, из-за разноцветных разводов на одеждах, лицах и волосах.

Удалось поучаствовать в празднике и мне.

Уворачиваясь от детей, пытавшихся облить меня краской, я не уследил за одинокой участницей праздника, ничем облить меня не пытавшейся, но успевшей положить глаз на мои китайские штаны.

Уже изрядно потрепавшиеся джинсы, все в заплатках, привлекли внимание одиноко стоявшей посреди улицы коровы, пережевывавшей асфальтную пыль вперемежку с целлофановыми пакетами: рацион непальских коров не сильно отличается от их индийских сестер, ведь и там и там животные святые, поэтому питаются святым полиэтиленом. Пока я несся мимо рогатой уничтожительницы мусора, она успела отгрызть одну из заплаток с моих штанов и даже слегка расцарапать ляжку своими зубами.

За месяцы, проведенные в Индии, я уже успел привыкнуть, что коровы — это больше мебель, чем какие-то существа. Мелькая перед их глазами, можно было абсолютно не замечать их присутствия, никакого вреда от коров не получая. Я с легкостью умел расходиться со священными животными в индийских переулках и между торговыми рядами на рынках, и так некрасиво потерпел поражение от коровы непальской, стоявшей посреди пустой площади. Ругаться было бессмысленно: корова прожевала и проглотила часть моей штанины и продолжила обедать мусором.

Опозоренный перед непальцами, я запрыгнул в автобус и покинул Сунаули.

В память об этой корове на моей ляжке остался едва заметный шрам.

Глава 2. Тансен

После деревенского Лумбини городок Тансен может показаться прямо-таки мегаполисом. Хотя ничего от мегаполиса в нем нет. Больше всего этот городок, расположенный между индийской границей и Поккарой — местом паломничества многих пеших туристов — напоминает что-то горно-европейское, наверное, итальянское: с брусчаткой, тридцатиградусными уклонами улиц и узчайшими проходами между домами: так, что и пара велосипедов разъедется с трудом, не говоря уж о тележках или машинах.

Из признаков мегаполиса я заметил только прилавки с газетами и журналами, а также интернет-кафе и переговорный пункт.

Весь индуистский — и не только — мир оплакивал Саи Бабу.

«Жизнь после Свами»; «Свами умер! Да здравствует Баба!» — гласили заголовки непальских газет. Саи-Бабовская паранойя докатилась и до Непала.

Неудивительно: смерть Путина в Белоруссии вызовет не меньший резонанс, чем смерть Саи Бабы тут, в Непале.

Еще раз мысленно почтив память Саи Бабы и абсолютно не сомневаясь, что Саи Баба находится сейчас в каком-то другом, более высшем и правильном измерении, я отправился на изучение города Тансена.

Первым делом я зашел на переговорный пункт, чтобы позвонить в Россию.

«Непал — 2 рупии/минута, Индия, Китай — 4 рупии/минута, Европа, США, Канада, Пакистан, Шри-Ланка — 6 рупий/минута, Африка — 10 рупий/минута» — говорила надпись на витрине переговорного пункта. Про остальные страны ничего сказано не было.

— Мне в Россию нужно позвонить, сколько стоит? — поинтересовался я у телеграфного работника.

— А Россия — это где? — силясь вспомнить, хмурился он. Непалец слышал про такую страну, но где она находится, к сожалению, не знал. — Какая там страна рядом?

— Ну, Китай например, — сориентировался я, желая непременно позвонить подешевле и, в общем-то, не соврав.

— Ага, ну хорошо, значит, звони за четыре рупии, — разрешил мне непалец и отправил в будку.

Увы, до России я не дозвонился даже при таком раскладе.

Но Непал мне нравился даже несмотря на свою слабую развитость в технологическом плане. Не айфонами и не инстаграммами жили эти люди, не долларами и не витринами дорогих магазинов. Это ли главное? Нетронутая природа, почти полное отсутствие дорог, медленный транспорт. Рисовые поля, суровые горы, ручной труд… А непальцы! Насколько же общительней и гостеприимней они казались после вчерашних индусов.

— Намасте! — кричали дети, сложив свои маленькие ручки на груди и приветствуя меня.

Надо же, на хинди приветствие звучит так же: «Намасте», но ни разу — ни разу! — за два месяца жизни в Индии никто и никогда ко мне так не обращался.

И только в Непале я понял истинный смысл этого волшебного «Намасте». Это и приветствие, и благословение, и зачастую неподдельная радость от встречи.

Непальцы не спешили звать к себе в гости, держа уважительную дистанцию, но почти никогда не относились ко мне с безразличием, в отличие от индийцев.

Сняв какую-то дешевую гостиницу в Тансене и забросив туда вещи, я налегке отправился в полудневный пеший поход по окрестностям Тансена, являвшим собой не что иное, как Непал в миниатюре.

Колоритные персонажи — не хуже, чем в Индии, — населяли эти места.

Причесанные школьники, неизменно в форме и галстучках. На галстуке, ремне или в специальном бейджике на груди обязательно висела карточка с эмблемой школы и данными ученика. Символом образования в Непале служит еврейская шестиконечная звезда Давида, и я шутил про себя, что сионисты добрались и до Гималаев.

Пестро разодетые женщины, выполнявшие роль носильщиц, тащили за спиной большие корзины с хворостом или своих младенцев, завернутых в цветные тряпки. А мужики, в жилетках и сиреневых пилотках, приветствовали меня уважительно: «Намаскар!». Скоро и я раздобыл себе такую же сиреневую, чтобы немного походить на местного.

Природа почти не тронута человеком, и, кажется, что забавные непальские домики, как и горы, выросли тут миллионы лет назад.

В некоторых регионах Непала, к которым относятся и окрестности Тансен, можно днями и неделями ходить возле цивилизации и не встречать машин. Вокруг тебя будут люди и пашни, мосты и домашние животные, школы и дома, но ты не встретишь ни одного транспортного средства.

В Непале мне нравилось все больше.

Прогресс и глобализация постепенно пробираются и сюда, в горные непальские деревни. Китайцы строят своим соседям редкие мосты и дороги. Мосты эти без преувеличения служат мостами между цивилизациями.

Еще каких-то полвека назад, когда мостов не было, дорога из одной долины в соседнюю могла занимать целый день. Чтобы добраться до противоположного склона ущелья, нужно было сначала спуститься на несколько сотен метров, потом — подняться. Поэтому люди не спешили ходить друг другу в гости, перенимали языки и обычаи соседей медленно и неохотно.

В Непале — так уж исторически сложилось, и рельеф местности в этом процессе занимает не последнее место — больше тридцати разных народностей, а с ними вместе и языков. Непальцы — из соседних даже долин — попросту не понимали друг друга, поскольку разные народности — шерпы, гурунги и прочие жили изолированно друг от друга и необходимости в походах в гости не испытывали. Сейчас же, когда построены мосты и проложены дороги, некоторые маршруты сокращаются с дней до часов, а то и минут, и интеграция народностей ускоряется. Медленно, но верно население изучает единый непальский язык, основанный на хинди, который, вместе с английским, преподают в государственных школах. Такую же роль, но в гораздо большем масштабе, в первой половине двадцатого века играл русский язык, распространявшийся по территории присоединяемых союзных республик. К счастью, пока что взаимная интеграция и распространение единого язык не сильно портят уникальность и аутентичность народностей Непала. Поэтому и шерпы, и гурунги, и невари пока не забывают свои корни: вяжут шерстяные изделия, носят национальные костюмы, готовят уникальные, ни на что не похожие блюда, проводят соревнования по стрельбе и устраивают свои, уникальные праздники.

Недавняя маоистская революция в Непале, завершившаяся буквально за три года до моего визита, на людей, особенно в провинции, повлияла мало: доброжелательность и незлобивость сохранились с дореволюционных, монархических времен. Вообще, революция в Непале, с первого взгляда, носила какой-то косметический характер: даже деньги, спустя три года после переворота, в стране ходили еще старые, с изображением королей. А ведь почти во всем мире, в истории всех революций, первое, что делает новая власть, — меняет дензнаки; так было в нашей стране в 1917 и в 1991.

Гуляя и размышляя, я наслаждался горами, людьми и чистотой и твердо решил в ближайшее время в Индию не возвращаться.

Поначалу у меня был план раздобыть транзитную индийскую визу в Катманду и вернуться обратно в Дели по земле, откуда улетучиться к себе домой: билет Дели- Москва уже был куплен. Однако перспектива добираться перекладными через Варанаси и прочие бомж-поселения восточной Индии по сравнению с небесно чистым Непалом казалась мне совсем не заманчивой.

После похода, вернувшись в Тансен, я купил себе билет на самолет Катманду- Дели, подгадав под стыковку Дели-Москва.

Глава 3. Поккара

Когда-то, буквально с полвека назад, Поккара, как и многие другие поселки и городки Непала, была свободным от туристов и иностранцев местом. Чуть позже, в 70-е и 80-е годы место облюбовали хиппи, приезжавшие сюда медитировать и покуривать наркотики. Ну а в наше время Поккара стала перевалочным пунктом для тысяч туристов, треккеров, отправляющихся к Аннапурне и в другие походы по окрестностям, вторым по значимости городом в стране и неплохим местом для закупки снаряжения, отдыха, релаксации на берегу кристально чистого озера Пхевал.

В Поккаре можно разыскать себе жилье за сущие копейки, отъесться мясом перед походом или после него и даже найти алкоголь. Мясо в горах, на треккингах, — непозволительно дорогая роскошь. В аптеках города продаются цыплята, по центру, вперемешку с интуристами, бродят босые бабЫ и летают дорогие мотоциклы наперегонки со старыми хлипкими моторикшами. Город контрастов, не иначе.

Поселившись за несколько долларов аж в двухместном номере с интернетом, я отправился на изучение города и закупку экипировки и продовольствия для похода вокруг Аннапурны, в который намеревался отправиться в ближайшие дни. На протяжении пары месяцев индийского бродяжничества мне не нужны были шапки, перчатки, куртки и термобелье, сейчас же вопрос с экипировкой стоял достаточно остро. Благо, в Поккаре расположены сотни магазинов с поддельными товарами за смешные деньги (непальского, конечно, производства) таких мировых туристических брендов, как Low Alpine, North Face и других.

Как я ни старался беречь свои истлевающие китайские кеды, купленные в Поднебесной почти два года назад, по заветам Несина перемещаясь босиком по Гоа и ашраму Саи Бабы, тем не менее, неумолимо приближался час покупки новой обуви.

Выбрав, на мой взгляд, хорошие, но непальские (а, значит, плохие) кроссовки, я отправил свои старые, верно служившие на протяжении нескольких месяцев кеды на помойку.

Наконец, сделав все необходимые приготовления и даже купив смешные непальские штаны с узорами взамен тех, что у меня сожрала корова, я мог потратить пару дней на прогулки по Поккаре и близлежащим поселкам.

Изучая окрестности и, скорее порядка ради, навестив несколько музеев, я все же спешил в гостиницу, делая заметки перед походом и готовясь к уходу в автономный режим на пару недель.

Холл нашей гостиницы пестрел объявлениями с предложениями поволонтерить в каком-нибудь природном парке или деревне, помочь непальцам в постижении азов английского языка, строительстве или организации чего-либо.

Вторым, после походов и треккингов по горам, родом деятельности иностранцев в Непале значится волонтерство. Десятки и сотни агентств, как в самом Непале, так и за границей предлагают работать в поселениях тибетских беженцев, преподавать в школах английский язык, служить в монастырях и природных заповедниках, не получая за это ни гроша, а иногда еще и приплатив этому агентству, за услуги по подбору места служения. Своими силами непальцы не всегда могут справиться, поэтому привлекают дармовую силы из-за границы. Чаще всего на это идут молодые ребята европейского склада ума, готовые потратить несколько месяцев своей жизни на помощь гражданам одной из самых бедных стран мира. Однако, никто не запрещает предложить свое бескорыстное служение и самостоятельно, не пользуясь услугами никаких волонтерских агентств и обратившись к адресату непосредственно.

В своей гостинице я познакомился с парнишкой чуть помоложе меня и рассказал ему, что не прочь поработать в какой-нибудь школе учителем, но связываться с агентствами не хочу.

— Слушай, если ты хочешь преподавать в школе, то у меня хорошее предложение для тебя. Я просто направлю тебя к своему знакомому, он как раз несколько лет назад открыл английскую школу в своей деревне. Тебе нужно будет только добраться до места.

— Хорошая идея, — воскликнул я. — Оставь мне координаты.

Созвонившись с Набараджем — так звали управляющего школы, куда я решил отправиться поволонтерить, и предупредив его, что готов приступить уже через пару недель, я получил приглашение заскочить на денек, по дороге к Аннапурне, в их деревню, посмотреть на место моей будущей ссылки. Поблагодарив парнишку, я засобирался в путь.

В Поккаре меня более ничего не держало, напоследок отъевшись мяса и аналога наших пельменей — непальских момо, я отправился на разваливавшемся автобусе по направлению к Бешишахару, к началу Аннапурнского трека.

Глава 4. По дороге к Аннапурне

Автобус, как обычно, скакал и трясся, даже не пытаясь объезжать ямы и кочки. Время от времени в наше разваливающееся транспортное средство подсаживались школьники, ехавшие после занятий из одной деревни в другую.

Нарядные, с рюкзачками и галстуками, девочки — с бантиками, они возвращались домой из своих школ: в Непале, так же, как и в России, не в каждой деревне имеется по школе. Автобус подбирал всех и от этого ехал еще медленней. Частые остановки, резкие повороты на серпантинах, подъемы и спуски, кочки и овраги, музыка, неустойчивость и постоянные резкие удары по тормозам делали наше перемещение медленным, опасным и интересным. Под автобусом разверзались огромные пасти непальских долин. От тряски детей укачивало, и они аккуратненько блевали в пакетики. Представляю, что бы творилось сейчас с детьми индийскими: какие там пакеты! Заблеван бы был весь салон и фасад автобуса, и никто и бровью бы не повел.

Но нет, непальские дети — не индийские: аккуратненько собрав все в пакетик, они выходили на очередной остановке после жуткой тряски и выбрасывали все в урны.

Автобус продолжал движение, подбирая крестьян с курами, клетками, котомками, кошелками. Кто-то вез с собой в семиметровом автобусе-пазике коз, а ктото — скотину и покрупнее. Почти на каждого пассажира приходился кубометр груза, который рассовывался по свободным местам салона автобуса и снаружи него. Груз сваливался в проходах, запихивался под сиденья, раскладывался по приборной панели водителя, свешивался из окон. Но поистине главным грузовым отсеком любого непальского автобуса служила крыша. На крыше вперемешку с людьми ехали козы и куры, корзины и мешки, бочки и тюки, запчасти, корма для животных и десятки других номенклатурных позиций.

Железнодорожного сообщения в Непале, к сожалению или к счастью, пока не придумали[24].

Наконец, я выгрузился в нужном мне городе, чтобы проинспектировать место, где мне предстояло работать, а, точнее, волонтерить, через несколько недель.

Стопятидесятикилометровый маршрут из Поккары до долины Ламджунг занял у нас около семи часов, почти весь световой день.

Вскорости — насколько это возможно для Непала — из деревни за мной приехал Набарадж. Набарадж примчал на мотоцикле, и таким же образом, но уже почти совсем без дорог: автомобили тут не ходили вообще — мы за полчаса добрались по рисовым полям и каким-то банановым джунглям до нужной нам деревни.

Набарадж был директором школы, в которой мне предстояло «работать», а именно преподавать английский, математику, географию и физику.

В деревню я влюбился сразу, пробыв в ней всего лишь день, полюбовавшись видами и школой. Я пообещал Набараджу и его жене, накормившей меня вкусным дал-батом, что обязательно вернусь к ним через несколько недель, после своего похода вокруг Аннапурны.

Доставив меня обратно до райцентра, Набарадж распрощался со мной, а я, выловив нужный автобус в направлении Бешишахара, отправился знакомиться с Аннапурной. На этот раз ехать мне пришлось на крыше, вместе с рюкзаком, тюками и козами, так как в салоне места не нашлось. Школьники старших классов, шумевшие и улюлюкавшие всю дорогу, запрыгивали и спрыгивали с крыши чуть ли не на ходу, и за проезд, конечно же, не платили. С меня же деньги взяли, но по общемировым меркам цены на непальский транспорт смешные: несколько часов удовольствия обошлись всего в пару долларов.

По дороге со мной случилась забавная история. За последние пару недель, с самого праздника Холи, в Непале не было дождя. Козы, с которыми я ехал на крыше, по случаю минувшего праздника, были разукрашены всеми цветами радуги. И вот — к восхищению старшеклассников, к ужасу моему и коз — пошел сильный ливень, смывший всю краску с животных. Козы блеяли и текли всеми цветами радуги, ну а я приехал к точке старта своего маршрута слегка разукрашенный, промокший и пропитанный запахом коз и красками Холи.

К Бешишахару — месту начала Пути — дождь закончился и воссияло солнце.

Аннапурна встречала меня оптимистично.

Пополнив запасы печений, орехов, шоколада и чая, я сделал свой первый шаг в двухнедельном маршруте вокруг Аннапурны — самой опасной и одной из самых красивых восьмитысячных горных вершин Непала. Впереди был первый отрезок жизни за последние несколько лет, когда я не встречал ни асфальта, ни водопроводов, ни канализаций, ни отоплений, ни машин, ни уж тем более интернета или мобильной связи. По левую руку от меня высилась Аннапурна. Весь маршрут должен был занять около двух недель и четырехсот километров, а максимальная точка, на которую предстояло забраться, зашкаливала за пять тысяч метров.

Глава 5. Треккинг вокруг Аннапурны

Ошибочно считать Непал в целом и заповедник Аннапурна в частности местом диким и первозданным. С начала 60х-70х годов, когда Непал облюбовали хиппи, изменилось многое, и туристический поток в эту красивую и дешевую страну постепенно растет. Сюда, в первую очередь, направляются так называемые «треккеры» — любители пеших прогулок по местам вдали от цивилизации. Специально для них предприимчивые непальцы сооружают необходимую инфраструктуру: некогда аутентичные непальские деревушки постепенно наполняются хоть и колоритными и необычными, деревянными и простыми, но все же гостиницами (или домами путника), на треках появляются указатели на английском, а непальцы постепенно разучивают примитивные фразы на языке мирового туризма.

Да, усилия, предпринимаемые властями: необходимость получения туристами специального разрешения для походов по Аннапурнскому заповеднику, запрет на некоторые виды хозяйственной деятельности и многое другое — не позволяют загадить непальские природные заказники слишком быстро. Поэтому природа в этих местах максимально приближена к тому, какой она была десятки и сотни лет назад.

Однако за настоящим, совсем диким Непалом, за тем, где нет ни табличек на английском, ни детей, мило выпрашивающих сладости у иностранцев, отправляться нужно совсем не сюда.

Таких, как природный заказник Аннапурна, в стране десятки, но именно он, наряду с заповедником около Эвереста, считается самым раскрученным и, к тому же, не очень дорогим.

Ну и помимо прочего, на треке вокруг Аннапурны расположен самый высокогорный в мире перевал Thorong-La высотой 5416 метров, т. е. та точка, до которой можно добраться пешком, безо всякого альпинистского снаряжения, обладая лишь нормальной физической подготовкой. Более того, точка эта не является вершиной ни горы, ни сопки, а просто одним из пунктов на пути в несколько сотен километров вокруг одной из самых красивых гор в мире. В ознаменование этого факта на самом перевале стоит памятный знак с указанием высоты, завешанный буддийскими флажками.

Помимо Аннапурнского, есть в Непале заповедники позаковыристей и подороже, наподобие долины Мустанг. Попадание туда не так сложно, как, например, в расположенные в этом же регионе Тибет или в Бутан, но представляется задачей тоже не совсем тривиальной. Правительство вводит высокие платы за вход в такие сверхкрасивые и первозданные заповедники — порядка нескольких тысяч долларов, а также лимитирует ежегодное количество туристов.

За красотами Аннапурны отправиться может каждый, заплатив (в Поккаре или Катманду) около пятидесяти долларов за специальное разрешение — пермит.

Причем государство, мотивируя иностранцев поддерживать экономику страны и создавая рабочие места для непальцев, снижает стоимость пермита для тех иностранцев, которые нанимают себе в помощь гида. Без гида, конечно, тоже никто не запрещает гулять, но пермит обойдется раза в полтора дороже. День работы гида стоит порядка пяти-семи долларов, совсем недорого, однако арендующая гида группа обязана оплачивать его кормежку и ночлег.

Помимо гида иностранцы могут арендовать непальского носильщика, который способен тащить на себе несколько десятков килограммов груза, своего и чужого. Этим часто пользуются престарелые европейцы — французы или немцы, расценивая весь поход как прогулку на заоблачных высотах с фотоаппаратом на шее и нагружая носильщиков своими излюбленными повседневными вещами: компьютерами и одеждами, вкусными продуктами и напитками. Кстати, не всем из них удается преодолеть маршрут целиком, хоть и налегке: горную болезнь никто не отменял, поэтому периодически на пути мне попадались молодые и не очень европейского вида туристы, удрученно возвращавшиеся назад, встретив горную болезнь на высоте свыше трех тысяч метров.

Использовать чужой ручной труд, гида или носильщика, не входило в мои планы, как бы ни тяжела была моя ноша, поэтому в свой двухнедельный маршрут я отправился в одиночку.

Ну а ноша моя все же была не так велика, в основном, теплые вещи. Чего нельзя было сказать о некоторых других восходителях. Цивилизация потребления заставила этих любителей треккингов набить свои рюкзаки вещами, без которых можно было вполне обойтись: компасами и измерителями высот, GPS-навигаторами и прочими электронными штуками, газовыми горелками, многослойными и ультрасовременными мембранными куртками и подстежками, модными ботинками и солнцезащитными очками.

Мои аскетичность и непритязательность, надо сказать, сыграли со мной злую шутку. На третий день похода начали рваться мои новые дешевые китайские кроссовки, которые я купил специально для этого маршрута. Портняжных мастерских по пути не встречалось, поэтому мне самому пришлось освоить эту нехитрую профессию. Кроссовки, из-за многокилометровых подъемов и спусков по камням, рвались ежедневно в новых местах, а я просиживал вечерами, латая дырки и повышая свое мастерство обувщика, под дружеские насмешки моего нового швейцарского знакомого Балтза.

Балтз, как и я, вышел на маршрут в одиночку. Мы познакомились с ним на второй день нашего общего пути и быстро пришли к выводу, что идем в одном темпе — он с рюкзаком средней величины и треккинговыми палками, я — с небольшим рюкзаком и вовсе без палок. Жизнь в предгорьях Альп послужила Балтзу неплохой подготовкой для путешествий по Непалу: он знал, как правильно акклиматизироваться, набирать высоту и собирать рюкзак для походов по тем или иным высотам. Моя же равнинная жизнь в московском районе Текстильщики подготовки мне такой не дала, поэтому я старался прислушиваться к дельным советам своего нового швейцарского друга.

Альпийская жизнь Балтза, по большей части, состояла из садоводства, и получал он какие-то астрономические (для садоводов России и прочего мира) деньги.

Тем не менее, он почему-то удивлялся, как мне удается так много путешествовать, хотя на его месячную зарплату, пожалуй, можно было бы сделать кругосветку. Швейцария — страна далеко не бедная, и экономическая пропасть между Швейцарией и Непалом просто гигантская. Балтз радовался своим любимым шоколадным батончикам «Сникерс», притащенным на высоту в несколько тысяч метров ослами и носильщиками, которые он покупал по цене, явно вдвое-втрое большей, чем в Катманду.

— Все равно это в пять раз дешевле, чем в Швейцарии, — улыбался он, поддерживая франком, вернее, рупией, непальских торговцев, изредка встречавшихся на нашем пути.

Первые несколько дней мы шли вдоль строившейся китайцами автомобильной дороги. Чтобы проложить эту дорогу, сносились части гор, прорезались тоннели: тем самым нарушалась созданная природой гармония.

Основным орудием при строительстве служил динамит. Дорогу прорубали не прямо возле нашей тропы, а в нескольких сотнях метров, по другую сторону ущелья реки Марсианди, но зачастую грохот стоял такой, что сотрясалось все ущелье. По обнародованным впоследствии данным, на строительстве дороги до Мананга погибло несколько десятков человек. В основном, среди рабочих низкого класса, то есть непальцев, а не китайцев.

Казалось бы, дорога должна принести радость и пользу местным жителям: продукты не придется таскать на себе или на ослах по нескольку дней. Но, задумавшись (а на раздумья в этом походе было очень много времени: медитативная ходьба по нескольку часов в сутки способствует), я приходил к выводу, что ничего хорошего от этой дороги не выйдет. Экосистема нарушится, да и количество туристов, несомненно, снизится, поскольку приходят сюда именно за дикостью и нетронутостью. А там, куда пришел асфальт, речи о нетронутости быть не может[25].

Но пока что, пока никакого асфальта еще не было, пока непальцы, как и сотни лет назад, тащили свои ноши на своих спинах и на спинах своих ослов, мы шли и радовались окружающим пейзажам.

Реки, горы, леса и непальские хижины радостно встречали нас, и за каждым подъемом начинался новый, еще более крутой и красивый.

«Namaste! Sweeeeeet![26]» — радостно приветствовали нас и дети, замечавшие иностранцев и подбегавшие в надежде на любой подарок. Мы иногда всучивали им какую-нибудь конфету, и дети, счастливые, убегали.

Обшарпанность домов и бедность не так бросались в глаза на фоне величественных гималайских гор: на фоне снежных шапок гор и режущей голубизны неба пейзаж выглядел праздничным, нарядным.

Здесь я своими глазами, мозгами и клетками ощущал старую поговорку о том, что лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал. За каждым поворотом, за каждым холмом нас ждали новые и новые горы, на которых не бывал ни я, ни мой швейцарский друг.

Описывать красоту Аннапурны и ее окрестностей на бумажном носителе, пожалуй, абсолютно бессмысленное занятие, поэтому просто скажу, что до этого момента такой природной красоты я просто не встречал ни в каком другом месте. И позову читателя сюда, пока еще это место не окончательно загублено человеком, охотящимся за наживой.

Погода постепенно сменилась с летней на осеннюю, пальмы куда-то пропали, заменившись хвойными лесами.

Мы продолжали подниматься выше, набирая по 600–800 метров в день, и по прямым и косвенным признакам можно было это понять. Температура падала, по ночам моего летнего спальника, в котором я жарился в индийских поездах, не хватало, приходилось просить пледы и покрывала у непальцев, у которых мы останавливались.

Ходят шутки, что высоту в Непале можно определить по стоимости чая. На высоте Катманду и Поккары (около тысячи метров над уровнем моря) стандартная цена составляла 10 рупий (4 рубля), на двух тысячах — уже 20, три тысячи — тридцать рупий, и так далее.

— Умножай цену стаканчика чая на сто — и получишь высоту над уровнем моря, — где-то слышал я такую шутку про Непал.

Выбивалась из этой прогрессии лишь цена чая на самой верхней точке нашего пути, самом высокогорном перевале в мире (!) — 5416 м — целых сто пятьдесят рупий (или два доллара)! Неудивительно: ближайшие дрова — в нескольких часах изнурительной ходьбы отсюда, и никакие ослы большую часть года справиться с этой дорогой не могут, поэтому людям приходится тащить сюда все: инвентарь, еду, чай, воду[27] — на себе.

А виной всему — частые метели и тающий снег, превращающийся под ногами в месиво.

В съестном плане спасал нас обычно дал-бат — национальное непальское блюдо из риса и гороха, которого тебе накладывали столько, сколько пожелаешь.

Повара на треках понимали, что одной порцией изможденного туриста не прокормишь, и подкладывали добавок, пока желудок не забивался.

Подкармливаясь дал-батом, на четвертые сутки мы преодолели отметку в 3000 метров и заночевали в настоящем тибетском доме: с тибетской бабушкой, святой ступой у входа, свастиками на орнаментах и большой походной печкой, сделанной из бочки и расположенной в центре огромного холла тибетского дома. К ночи температура падала до нуля, поэтому печь, несомненно, спасала и нас с Балтзем, и с полдюжины других иностранцев, очутившихся именно в этом месте именно в это время. Глубоко за полночь, когда печь остыла, а темы для разговоров закончились, мы расползлись спать по своим комнатам.

Пятый день, прошедший полностью на высоте свыше трех тысяч метров, сопровождал нас буддийскими ступами и флажками. Дома и ступы тут сплошь были сделаны из наложенных плашмя друг на друга камней. Дерево — не самый лучший материал для этих высот, поэтому используется, вместе с лепешками яков, в основном, для обогрева жилищ.

Некоторые поверхности на нашем пути: стены, камни и скалы были разрисованы серпами и молотами, следами недавно прошедшей в Непале социалистической революции. А в одном из зданий даже обнаружились огромные плакаты, как с представителями нынешней компартии Непала, так и с полным хит-парадом мировых коммунистических лидеров. В рядок, с непальскими надписями под фотографиями красовались бородатые Маркс и Энгельс, усатые Ленин и Сталин и гладко выбритый Мао. Рядом, на фотографии поменьше, примостился генсек компартии Непала, очкастый Прачанда.

Крестьяне, попадавшиеся нам на пути, казались совершенно счастливыми, и режим — коммунистический или монархический их совершенно не заботил. Многие из них зарабатывают свой хлеб изнурительным трудом, работая носильщиками — помогая иностранцам или доставляя продукты в отдаленные горные деревни, куда не могут пробраться даже ослы.

Непальская народность шерпа считается одной из самых выносливых в мире.

Облаченные лишь в шлепанцы на босу ногу и простые хлопковые одежды, они, преодолевая подъемы и спуски с пятидесяти- и шестидесятикилограммовыми самодельными рюкзаками, проходят несколько десятков километров в день по горам.

Я как-то раз попытался оторвать подобный рюкзак от земли, получилось с трудом. Не сказать, что и маленький шерпа с легкостью обращался с ним, но выносливость, благодаря которой они годами занимаются изнурительной переноской вещей по горам, поражала. Забросить такой огромный рюкзак на спину можно лишь с чьей-то помощью, а нести — закинув дополнительный ремень на лоб, чтобы перераспределить хотя бы часть нагрузки.

Облака на тех высотах, на которых мы шли, уже часто вплотную приближались к нам, и часто в буквальном смысле их можно было потрогать. Нас это приводило в восторг, шерп же, казалось, ничем удивить нельзя.

На одном из пунктов проверки пермитов (коих по всей трассе вокруг Аннапурны свыше десятка) я как-то нашел статистику по количеству туристов в разрезе стран и месяцев (за 2010 год). Самым популярным месяцем оказался октябрь — свыше пяти тысяч туристов обошло Аннапурну по периметру в октябре. Самыми непопулярными оказались декабрь и январь, и неудивительно: холодно, снежно, ветрено, не видно ни зги, пейзажами не полюбуешься. Некоторые туристы даже погибали на перевале в эти месяцы (статистика об это скромно умалчивала). Больше всего туристов наблюдалось из Франции (2664 чел.) и — забавное дело — из Израиля (2126 чел.). Но, с другой стороны, ничего удивительного в этом нет: в большинство арабских стран, разбросанных по Азии и Африке, израильтян просто-напросто не пускают, вот и ходят они по Индиям и Непалам. На некоторых домиках, сдававшихся в наем, даже висели таблички на иврите: «Шалом, православные!»

Самое маленькое количество туристов — по одной штуке — приехали в 2010 году из таких отдаленных стран как Алжир, Эквадор, Македония, Марокко, Панама и даже Гайана. Подозрительно мало, однако, пришло на прогулку вокруг Аннапурны туристов из не таких уж далеких и вполне дружественных Непалу Пакистана и Бангладеш. Но тут уж сказывался экономический потенциал туристов из этих стран.

Финансовое положение ни Пакистана, ни уж тем более Бангладеш не назовешь завидным.

Были, конечно, и страны, которые вовсе не были представлены в этом списке.

Например, какой никарагуанец или гондурасец поедет в такую даль, в Непал?

Но сомалийских (не пиратов, туристов!) оказалось целых 6 штук. Видимо, ребята были неслучайные.

Россия в этом списке болталась где-то посредине, с 228 туристами за весь 2010й год. Но при этом обгоняла соседнюю с Непалом Индию. Причем в марте, когда вокруг Аннапурны прогуливался я, русских замечено было всего 35 человек, немногим более человека за день. Вероятность встретить русских мной была невелика. Что, однако, не мешало слагать в этих местах шутки и легенды про тех или иных отличившихся наших соотечественников.

— А, русский! — знакомился со мной один бородатый лихтенштейнец, бродивший по заповеднику Аннапурны уже около месяца и исследовавший всякие непопулярные ответвления от основного маршрута. — А ты слышал, тут идет еще один русский, прилетевший в Джомсон (аэропорт с другой стороны Аннапурны) и тащащий на себе велосипед. Он идет против основного движения, то есть, по часовой стрелке, а не против, как все[28].

Но поскольку ЕХАТЬ на велосипеде в этом направлении в это время года — крайне сложная задача, то ему приходится не крутить педали, а нанимать непальцев, чтобы те, не бесплатно конечно, тащили сквозь снежную кашу его велосипед. Возможно, ты его встретишь, он идет нам навстречу, — делился со мной парень из Лихтенштейна, за месяц путешествий превратившийся в настоящего Йети.

Представить себе только, на какие необдуманные поступки шли некоторые туристы, по чисто случайному совпадению оказывавшиеся обладателями российских паспортов. Непальцы, привыкшие таскать многокилограммовые грузы на себе в любую погоду и в любые снега, будучи обутыми только в шлепанцы, конечно, справлялись и с велосипедами. Но сколько же бесполезного труда, помноженного на русские доллары, тратилось на сумасшедшие затеи наших граждан. Поистине, русские умеют удивлять, удивлять всех: непальцев, американцев, лихтенштейнцев. Видимо, не только наши соотечественники, отдыхающие в Хургадах и Антальях, привыкли поражать воображение местного и неместного населения, надолго оставляя в памяти тех, кто уже не вспомнит ни имени, ни лица этого русского: «А, это тот русский, что… (тащил сквозь метель велосипед на непальце)/(упал в бассейн, распоров себе брюхо)/(обменял туркам тещу на ящик водки), (нужное подчеркнуть)».

Я действительно встретил этого мужика из Москвы, несшего сквозь снежные лужи свой велосипед. Он сокрушался, что связался с этим велосипедом и прилетел не в тот аэропорт, но что поделать: отпуск у него был только в марте, да и тот — короткий.

Вполне возможно, что имей он чуть меньший по размерам живот и большее количество выносливости, или же выбрав другое направление или месяц, то безо всякой помощи непальцев этому мужику удалось бы справиться с маршрутом. Пока же, в сложившихся условиях, приходилось тратить деньги на носильщиков, нервы и калории. Однако упитанный москвич был рад и доволен своим походом.

Кстати, русские и индусы были самыми ушлыми туристами в этих краях.

Применяя схему «Мы у вас завтракаем и ужинаем, а за постой не платим» и обучив этой схеме своего швейцарского друга, мы сэкономили некоторое количество денег.

— Хорошо, — соглашались непальцы. — Только другим про эту схему не рассказывайте.

— По рукам.

В день удавалось укладываться в десять долларов.

Некоторые прочие русские совсем уж пускались в откровенный жлобизм.

Например, один мой не слишком щедрый попутчик из Москвы на другом треке, который мы совместно проделывали полтора месяца спустя, экономя на всем, тащил на своих хлипких плечах палатку (чтобы не платить непальцам за постой), рис (чтобы готовить самостоятельно и даже продавать непальцам какие-то остатки из этого риса), умудрялся путешествовать совершенно в ноль. Начитавшись книжек Кротова, он даже пытался сдать мне в аренду свои сандалии (и не преминул их застраховать: «Порвешь — отдашь всю стоимость!») и продавать остатки не только риса, но и привезенной из Москвы гречки непальцам.

— Подари! Выкинь! Не мучься! — увещевал его я, но нежелание тратить лишнюю копейку и уложиться не в десять, а именно в три доллара в день, настолько отчетливо пропечатывались на его страдальческом лице, искаженном скупостью, тяжеленным рюкзаком, набитым дешевым рисом, и заветами святого Кротова, что я понимал, что мои жалкие попытки образумить его — бесполезны[29].

Десять долларов в день — не такие большие для москвича и очень хорошие для непальца деньги, поэтому в крайности лично я старался не бросаться, торгуясь там, где это необходимо, и не покупая того, чего не нужно.

Однако, даже при таком раскладе, самым ушлым среди ушлых русских оказался я. Заранее зная, что непальцы преднамеренно не снабжают гостевые дома розетками, а розетки, конечно, нужны, я нашел в хозяйственном магазине в Поккаре специальный переходник с патрона на розетку. Лампочки-то в домиках имелись почти всегда, даже в самых простых и убогих. Поэтому, выкручивая лампу и вставляя туда переходник, ежедневно заряжая электронные устройства — свои и швейцарца — я подрывал экономику Аннапурнского заповедника на пару-тройку долларов, ведь за зарядку устройств непальцы хотели отдельных денег. По-хорошему, можно было бы делать на этом бизнес, но недостатка денег у меня не наблюдалось, поэтому я безвозмездно снабжал этим нехитрым приспособлением своих новых знакомых и попутчиков — зажиточных европейцев и жадных евреев. Обхитрив бедных непальцев, довольными обычно оказывались все.

Чуть ранее перевала, в Мананге, нам повстречались и другие русские, не только горе-велосипедист.

В Мананг мы прибыли к вечеру пятого дня нашего пути. Это был последний поселок на маршруте, где можно было помыться не талым снегом, а обычной водой.

Где можно было погреться у камина вечером и даже купить печений и газировки в дорогом магазине. Где можно было арендовать носильщика, лошадь или грелку (была и такая опция!) и даже совершить звонок куда-нибудь далеко и задорого.

Высота, на которой находится Мананг, составляет 3500 метров над уровнем моря.

Здесь располагается специальный центр, в котором волонтеры читают лекции о горной болезни и способах борьбы с ней.

В Мананге можно было еще повернуть назад, но никто об этом даже не хотел думать, стремясь преодолеть заветную отметку 5416 м.

Трое белгородцев, которых я встретил, были парнями крутыми, закаленными, сильными и опытными, возрастом лет около тридцати. Они уже неоднократно взбирались на Эльбрус, имели хорошую экипировку и отличную газовую горелку, на которой мы вместе готовили чай. Они рассказывали мне свои истории про альпинистские и байдарочные вылазки по России, а я им — про Индию.

Русские мужики прибежали (именно прибежали, так как темп у них был бешеный) в Мананг за четыре, а не за пять дней, как мы с Балтзем. И это еще с учетом того, что наша скорость была выше средней. Для поддержания темпа здоровые русские мужики несли в своих рюкзаках несколько бутылок водки, и по пути скупали, где это было возможно, дорогущее пиво в непальских магазинчиках.

— Вася, говорю тебе, не нужно похмеляться! — говорил один. — Тогда мы сэкономим ресурс и увеличим темп процентов на десять.

— Похмеляться можно, — возражал Вася. — Не нужно по вечерам водку пивом запивать.

— Все можно, — подытоживал старший. — Главное — не перебарщивать, — логично добавлял он.

Они допили свою водку с чаем и легли спать.

Акклиматизироваться русские в Мананге не собирались, посчитав себя достаточно акклиматизированными за счет алкоголя в организме, и на следующий день в спортивном темпе учесали штурмовать перевал.

Больше русских, помимо белгородцев и москвича-велосипедиста, на своем пути я не встречал.

Многие туристы останавливаются в Мананге не на одну, а на несколько ночей, совершая радиальные вылазки по окрестностям, взбираясь в течение дня на отметку в четыре, а то и в четыре с половиной тысячи метров.

В Мананге уже лежал снег, и без шапки и без водки становилось очень холодно. Снега я не видел с Москвы, больше двух месяцев.

Подумать только, а ведь каких-то три-четыре недели назад я жарился на пляжах Гоа, слабо представляя, зачем нужно одевать что-то помимо шорт. А тут, казалось бы, весна, но колющий ветер со снегом, особенно по ночам, прорезал тело морозными иголками.

Рядом с Манангом располагается небольшой аэропорт, куда прилетают кукурзники, доставляя туристов, у которых нет времени на двухнедельный маршрут, и они экономят первые пять и последние три дня, в ущерб акклиматизации, пешком минуя лишь пяти-с-половиной-тысячный перевал и тем самым считая маршрут вокруг Аннапурны преодоленным. Кроме туристов, в Мананг прилетает и некоторая еда, продающаяся втридорога в местном магазине.

Ко всему прочему, в Мананге начинается развилка: отдельный маршрут отклоняется к самому высокогорному в мире озеру Тиличо (около 4800 метров над уровнем моря). К сожалению, в марте дорога туда еще была полностью засыпана — добраться до него нам не удалось. В качестве акклиматизации мы с Балтзем забрались на озера пониже и поближе, около 4200 метров, но тут горная болезнь меня слегка подкосила. Становилось трудно дышать, а ноги волочились с трудом, хотя были мы налегке: все вещи остались в Мананге. Однако, правильно поднимаясь и отдыхая, через несколько часов я совсем пришел в себя и посчитал акклиматизацию условно пройденной. На седьмой день пути мы окончательно покинули Мананг.

Даже на высоте в четыре с половиной и пять тысяч метров тут, в Непале, встречались растения. На четырех тысячах это были вполне нормальных размеров елки и другие хвойные растения, а чуть выше деревья превращались в кустарники. Все эти хвойные леса на фоне заснеженных вершин Аннапурны казались какими-то нереальными.

«Удивительное дело» — думалось мне.

Чтобы не загнить ментально и физически, мы с Балтзем придумывали себе занятия: играли в города, отжимались (турников, чтобы подтягиваться, не было). Хотя физически загнить было сложно: ежедневно мы тратили тысячи килокалорий на многочасовые преодоления уклонов, с которых ссыпался гравий и булыжники, цеплялись за корни деревьев и кустарников. Отжимания были скорее для развлечений.

Заветная отметка в 5416 приближалась. Оставался последний день перед перевалом. Мы заночевали на высоте около 4800 метров, подрагивая от холода.

Наконец, стартовав рано утром восьмого дня, еще затемно, и преодолев сквозь пургу высоту в 5416 метров, отказавшись от стапятидесятирупиевого чая, мы с Балтзем стали спускаться.

Этим же вечером, вымокший до нитки, но справившийся с самым высокогорным перевалом в мире, протестировавший — не свою экипировку, как большинство моих попутчиков, а именно себя, — я спустился до отметки в 4000 метров.

Снега уже почти не было, лил дождь, а со стороны городка Муктинатх нам навстречу шли сотни паломников, в основном, непальцев. Эти ребята не собирались штурмовать перевал, а, почитая Муктинатх святым местом, пришли именно сюда, помолиться, покрутить буддийские барабаны и попеть мантры в расположенном между городком и перевалом монастыре. Барабаны, сделанные из больших банок из-под порошкового молока, были ничуть не хуже своих «настоящих» аналогов и несли в себе такую же святую сущность: паломники раскручивали их с не меньшей силой, чем обычно.

Мы заселились в какой-то транзитный гостевой дом, чтобы обсохнуть, поесть и немного восстановиться. За восьмой день пути мы набрали 500 и сбросили 1500 метров. Сколько килограммов собственного веса за эти дни мы успели скинуть — посчитать не представлялось возможным.

Справедливости ради стоит отметить, что, пока основная масса путников тусовалась в избушке, расположенной на заветной высоте, и попивала стапятидесятирупиевый чай, мы с одним французом, познакомившимся в пути, решили переплюнуть всех и взобраться на сопку, возвышавшуюся к западу от перевала. На это у нас ушел лишь час, но, удовлетворив свои амбиции, мы всползли вдвоем на высоту примерно в пять с половиной тысяч метров, оставив позади внизу своих отдыхавших попутчиков. Мои кроссовки выдержали сверхнагрузку.

На следующий день резко потеплело, а пейзажи кардинально поменялись, превратившись в марсианские. Огромные равнины, расположенные на высоте около четырех тысяч, абсолютно без растительности и подкрашенные в красно-коричневый цвет, пыльные каменистые дороги, на которых нам попадались босоногие святые паломники-бабЫ, направлявшиеся в Муктинатх.

Мы брели с чувством выполненного долга, я выбросил часть вещей как ненужные, а Балтз удивлялся, что я все-таки справился, безо всяких ветроустойчивых курток, в разваливающихся кроссовках и обычной шерстяной шапке, носках и варежках. Ботинки, стоит отметить, разрывались вконец, но я уже бросил бесполезное занятие их подшивать и штопать, поскольку по мере снижения становилось все теплей и проще: подниматься — не спускаться. Отправились в помойку и мои китайские джинсы, которые я заменил смешными непальскими штанами с узорами. Самую высокую и холодную точку маршрута я преодолевал практически налегке: все, что у меня имелось, было надето на мне.

Впереди в нашем двухнедельном путешествии было еще много всего: преодоление ледяных рек вброд, участие в фестивале урожая в одной из деревень, попавшейся нам на пути, встреча рассвета в самой красивой точке маршрута — Пун Хиле, купание в горячих источниках. Но главное было сделано: не замерзнув и не потеряв силы от горной болезни, мы преодолели самый высокогорный перевал мира.

Однажды мы даже участвовали в стрельбищах из лука в одной из деревень.

Непальцы — хорошие стрелки, и соревнования по стрельбе издревле проводятся среди них. Из нас же с Балтзем стрелки оказались так себе, но мы немало повеселили непальцев, наблюдавших за тем, как мы безуспешно пытались поразить мишени, расположенные от нас в нескольких десятках метров. Луки были настолько тяжелы и непривычны, что мы даже не достреливали.

Другим интересным событием местного масштаба оказался праздник урожая, в рамках которого было проведено шествие и представление. Мужик, облаченный в шкуру волка (непальца в нем выдавала только традиционная пилотка), пытался стащить урожай и козу (другого выряженного непальца размером поменьше) у крестьян. Храбрые крестьяне, напившиеся предварительно водкой из рисовых хлопьев, убили волка и спасли свой урожай и козу. Потом проходили традиционные стрельбища, участвовать в которых мы даже не пытались, чтобы не позориться перед сотнями крестьян, собравшихся, как и мы, посмотреть на представление. Половина мужского населения была сильно пьяна, однако праздник прошел без потасовок, а под веселый барабанный бой и довольные крики мальчишек и женщин.

На тринадцатый день с того момента, как я, разукрашенный красками, стекшей с моих парнокопытных попутчиков, покинул Бешишахар, и на двенадцатый день нашего совместного пути, Балтз оставил меня, погрузившись в какой-то платный джип для уставших туристов. Он спешил в Катманду, откуда мечтал отправиться в заветный Тибет.

Я же, для завершения чистоты эксперимента, за весь следующий день добрался пешим ходом до деревушки Найя-Пул, последней на моем пути. Тут у меня, по моей же инициативе, проверили TIMS — специальную книжечку, которую нужно было приобретать вместе с пермитом и которую якобы должны были проверять.

Сущность ее я не изучал, но двадцать долларов, тем не менее, выложил. За обе недели пути эту книжку никто не спрашивал, поэтому я, интереса ради, сам зашел в будку, где проверяли этот самый TIMS. Интересно, что и проверяльщика пришлось ждать.

Смахнув кучу конопли, сушившейся на журнале записи посетителей, он занес туда мои данные и, узнав, что я из России, заявил, что является коммунистом, любит Ленина, и продемонстрировал мне книгу «Ленин» на непальском. На книжке с Лениным конопля не сушилась: она бережно хранилась в шкафу.

Распрощавшись с коммунистом, я спустился на трассу, с которой, застопив мотоцикл, добрался до Поккары. Круговой маршрут вокруг Аннапурны был завершен, я вернулся в исходную точку, стакан чая опять стал стоить десять рупий.

***

Пару дней в Поккаре я провел в той же самой гостинице, что и до начала своей экспедиции вокруг Аннапурны, отмываясь, отогреваясь и изучая городок. Бродя по Поккаре и ее окрестностям, я заходил в такие места, в которых в первый свой визит мне побывать не удалось. Например, в пещеру, наводненную летучими мышами, или детский дом для тибетских беженцев — очень чистое и приятное место, один из работников которого рассказал мне историю тибетско-китайского конфликта и звал к себе волонтерить. Однако место моего будущего волонтерства уже было определено: я отправлялся в долину Ламджунг в уже успевшую полюбиться мне школу.

Окрестности Поккары — очень интересное место, впрочем, как и весь остальной Непал, и провести тут можно не одну неделю, отдыхая до или после изнурительных треков по Аннапурнскому заповеднику.

Глава 6. Как я преподавал в деревенской школе

Итак, заранее проинспектировав место своей будущей работы, я направился туда, уже умудренный, онепаленный, слегка просветленный и закаленный горами.

Приобретя новые кеды, такие же китайские и такие же дешевые, я покинул Поккару, на этот раз окончательно, и отправился автобусами и попутками в долину Ламджунг, где начинался сезон засухи.

В стране приближался Непальский Новый год, и по этому поводу первую пару дней после прибытия никаких занятий в школе не было: каникулы.

Набарадж встретил меня в райцентре на мотоцикле, и мы отправились на школьный стадион, где как раз проходил новогодний турнир. Мы прыгали по уже знакомым мне рисовым террасам, разбитым грунтовкам и руслам пересыхавших ручьев. На пути попадались пасущиеся буйволы, цветные тетки с зонтами, яркие и праздничные непальцы, совсем никуда не торопившиеся.

Меня как почетного гостя деревни обмазали тикой и вырядили в непальские цветочные бусы. Другим почетным гостем был какой-то немолодой американец со своей женой, спонсировавший обучение деревенских детей твердой валютой — долларами. Набарадж специально разыскивал таких иностранцев в Интернете и непальских городах, привозил их в деревню и показывал реальное положение дел.

Некоторые тронутые богачи принимали финансовое участие в обучении непальских детей — своего рода меценатство. На эти деньги покупались книги и форма (обязательная для ношения), ну а часть средств, вполне вероятно, оседала в карманах Набараджа.

Школьный стадион — небольшая пыльная площадка с двумя воротами — стала временным центром деревенских событий. Страсти разгорались нешуточные, так как играли совсем не дети, а взрослые, а на кону стояла целая коза. Набарадж вручил мне большую банку порошковой тики, чтобы я обмазывал ею победителей и призеров соревнований. Живую козу — на радость болельщикам — тоже обмазали тикой.

Победители соревнования подходили ко мне и радостно принимали от меня тику. А затем стали фотографироваться с козой — своим честно заработанным призом.

Соревнования закончились, люди разбредались по своим домам, а мы с Набараджем отправились отмечать Новый год. Отдав какие-то распоряжения жене, которая тоже подрабатывала в школе, Набарадж вновь усадил меня на свой мотоцикл, и мы покатили куда-то в лес. В лесу стоял самодельный сарайчик из булыжников, с земляным полом. Внутри него непальцы — только мужики — распивали рисовую водку из большой канистры и закусывали рисом и маленькими мясными огрызками, щедро смазанными специями. Никакого салюта, оливье и телевизора не было. Алкоголь непальцами пьется не так часто, можно даже сказать, редко, поэтому распитие его само по себе было уже праздником, безо всяких салютов. Не было и электричества, поэтому, как только стало смеркаться, мы вернулись в деревню и легли спать.

Наступал новый, 2069-й год по непальскому летоисчислению.

Следующий день тоже был, разумеется, нерабочим, и я отправился на изучение окрестностей. Поскольку вместе с Новым годом наступал сезон засухи, то народ прятался от солнца, как только мог. Женщины бродили под зонтами, пастухи вместе со своими буйволами залезали по пояс в пересыхавшие реки, дети из рек и ручьев не вылезали вовсе.

Вечером Набарадж познакомил меня с Сурендрой — исполнительным директором школы, нанятым им совсем недавно. Сурендра, двадцатилетний парнишка, приехавший из Катманду, весьма неплохо владевший английским языком и для солидности носивший шляпу и костюм, играл свою роль не очень качественно, но с полной самоотдачей. На момент моего приезда Сурендра находился в деревне от силы месяц, поэтому учителя — вполне уже взрослые непальцы — не сильно-то ему доверяли. Генерируя различные идеи по улучшению жизни учителей и учеников, пытаясь воплощать какие-то интересные, с его точки зрения, методики, он внедрял в школе новые расписания, законы и идеи. Довольных было немного: сказывался возраст и полное отсутствие опыта у Сурендры.

С собой из Катманду в долину Ламджунг Сурендра прихватил «жену» — подругу, на год младше его, и брата, которых тоже устроил работать учителями. Вся троица была достаточно дружелюбной, проводила со мной свободное время, обучая нехитрой технологии изготовления дал-бата и рассказывая о жизни в Катманду и в Непале в целом. Ребята напоминали мне комсомольцев, приехавших из столицы в годы советских пятилеток, осваивать целину, строить БАМ или обучать неграмотных крестьян. Для солидности старший из них, Сурендра, как я уже упоминал, носил однотонный костюмчик и шляпу, чтобы все понимали, кто тут столичный житель.

Весь вечер первого новогоднего дня Сурендра объяснял мне какую-то суперметодику для универсального запоминания всего на свете, рисовал что-то на доске и обещал, что это методика обязательно должна спасти мир.

Вписать же все его идеи в реалии непальской деревенской школы — было почти неосуществимой задачей: учителям постоянно задерживали зарплаты (на полгода и более), электричества в школе не было, а все классы представляли собой всего-навсего бамбуковые хижины с досками и табличками. Но улучшение этих показателей входило в задачу Набараджа, который пытался привлекать инвесторов, как мог. Ведь собственными силами деревенские жители справиться вряд ли могли: зарплата учителей (чуть больше средней по стране, но, как я уже говорил, постоянно задерживаемая) составляла на тот момент 70 долларов в месяц, а обучение (для детей) обходилось более, чем в двести долларов в год, а помимо этого нужно было еще покупать книжки и форму.

Другими стратегическими задачами Набараджа являлись закупка необходимых учебных материалов, вялотекущая стройка и распределение изредка появлявшихся денежных излишков между учителями — в счет долга по зарплате.

Школа, понятное дело, была негосударственная. До прихода к власти коммунистов, количество государственных и негосударственных школ в стране было примерно одинаковым.

Несмотря на то, что с коммунистической «революции» прошло уже несколько лет, изменения в образовательной сфере пока не начались. А если и начались, то до глухой деревни где-то в Ламджунгской долине всяко еще не добрались. Что должно статься со сферой образования в ближайшие годы при коммунистах, пока никто не знал. Но пока еще подразумевалось, что так называемое негосударственное образование даст хотя бы относительно неплохой английский язык, так как больше половины из этих частных школ считались английскими.

Набараджевское учебное заведение тоже имело «английский» уклон и называлось «Little Star English School», и неважно, что некоторые из учителей английского языка этого самого английского не знали.

Вообще, все непальские школы, наверное, по причине немногочисленности, имели не номера, как у нас в Союзе, а имена: «Little Star English School», «Bright Future English School» и так далее. Слово «English», несомненно, давало какие-то плюсы школе в глазах родителей будущих учеников.

Наконец, на следующий день, наступили учебные будни, а с ними — первая линейка и первые уроки.

Поначалу в мои обязанности входило преподавание английского языка, математики и географии в классах с первого по пятый, а в шестом — еще и физику.

Помимо этого каждый понедельник мы вместе с учителями проверяли чистоту воротников и подстриженность детских ногтей. Нарушителей, с грязными воротниками и длинными ногтями, преподаватели хоть и не сильно, но наказывали. В качестве наказаний использовались удары линейкой по заднице и приседания. Я линейкоприкладством не занимался, и дети меня любили — не только, конечно, за это.

— Мистер, мистер!!! — истошно орали они, когда я проходил мимо класса. — Давай к нам!

— У меня другой класс, другой урок, дети… — пытался оправдаться я. Мои объяснения они не понимали, особенно младшеклассники, но никогда не обижались: мистер все-таки один, а классов — много.

Все преподавание происходило на английском языке, который, увы, понимали не многие. Даже с некоторыми учителями английского языка мне приходилось общаться через переводчика — Сурендру или Набараджа.

Возможно, из-за неорганизованности и раздолбайства, возможно, по причине того, что учебный год только-только начался, а, может быть, и потому, что процессом руководил Сурендра, распределение учителей по классам происходило примерно следующим образом. Перед каждым уроком учителя без энтузиазма толпились в кабинете Сурендры, ожидая своей участи.

— Так, — тыкал Сурендра кому-то из учителей книжкой по математике для третьего класса в грудь. — Идешь преподавать математику пятому классу.

— Но книжка для третьего… — сомневался учитель.

— Ну поищи в той груде правильную книжку, — указывал Сурендра на шкаф, покосившийся в углу, и переходил к следующему учителю.

— Ты, — обращался он ко мне. — Непальский язык в четвертом.

— Но Сурендра, я же не знаю непальского, — возражал, смеясь, я.

— Ах да, ну ничего, расскажи им что-нибудь. Можешь провести две математики, например.

Я не возражал.

А первый учитель, так и не найдя нужную книжку, отправлялся вести пятому классу математику.

Мне же обычно книжки были не нужны: перед занятием я лишь вскользь пролистывал материал и строил уроки по своему усмотрению, привнося в них некоторые развлекательные элементы. Мы играли в «Поле чудес», разгадывали кроссворды и шарады, составляли слова и вместе угадывали страны и их столицы.

За пять-десять минут до урока учителя распределялись по классам, а за это время дети отдыхали. Программы, дневников и других подобных излишков в школе не наблюдалось. Перемен как таковых тоже не было предусмотрено, уроки шли сплошняком, но из-за неорганизованности процесса детям удавалось побегать, пошалить, пообливать друг друга водой из шланга, который валялся поблизости. Была лишь одна большая перемена между четвертым и пятым уроком, во время которой школьники доставали пластмассовые коробочки с рисовыми хлопьями и горохом и ели эту пищу руками. Учителей же, включая меня, кормили бесплатно, за счет школы — одно из полезных нововведений Сурендры.

Дети, при виде меня, радовались и убирали книжки с непальским языком: он не был самым интересным предметом — ни для них, ни уж, тем более, для меня. Хотя временами они сами, во время уроков какой-нибудь географии или математики, наперебой учили меня непальскому языку, чаще цифрам (если это была математика), и я иногда переставал понимать, кто тут ученик, а кто — учитель.

Сурендра, как настоящий менеджер и инноватор, а может быть просто, чтобы показать свою хозяйскую составляющую мне, гостю, иностранцу и вроде как англоговорящему человеку, периодически пытался напомнить всем о том, что раз школа английская, то и говорить нужно всем только на английском (исключение должны были составлять только уроки родного языка).

— Никакого непальского! — наигранно-сурово угрожал он. — Если я услышу, что на уроке кто-то говорит на непальском, будете приседать, все: и ученики, и учителя.

Я не видел, чтобы учителя приседали, но дети — случалось. Правда, на уровне их знания английского языка это никак не сказывалось: в классах по-прежнему стоял шум и гам на привычном для них непальском.

Однако, в каждом классе находилось по два-три ребенка, которые знали английский на достаточном уровне, чтобы, уловив мою мысль, вскочить на стол и объяснить на тараторяще-непальском все, что они смогли понять, остальным ученикам. Те довольно гудели и что-то записывали в тетради, которые я иногда проверял.

Но это чаще всего помогало с географией, но никак не с математикой или английским. Английский так не выучишь, а математику можно либо понимать, либо не понимать, — и не важно, на каком языке тебе объясняют, как умножать в столбик.

Поэтому на математике было тише всего: я старался объяснять медленно и доходчиво.

Интересно, что базовые, но бесполезные фразы на английском языке, дети знали превосходно:

«I love my school», «May I go to the toilet?», «I am fine, thanks»[30]— и другие подобные.

Их-то они и проверяли на мне.

— Mister, may I go to the toilet? — обращался ко мне вскочивший ребенок, явно в туалет не хотевший, но хотевший протестировать иностранного мистера и свое знание английских фраз.

— Давай, дуй, — отвечал я ему на английском.

— May I come in, please[31]? — орал он же полторы-две минуты спустя, переминаясь с ноги на ногу возле двери.

Пока каждому ответишь, что, мол, да, выходи давай, входи давай — помножить на двадцать человек, вот и пол-урока прошло. Больше одного ребенка одновременно выпускать было нельзя, да и без спросу разрешать им шляться тудасюда тоже было не положено.

У совсем малышей — первых и вторых классов — я вел недолго: мы лишь познакомились. Я попросил каждого выйти к доске и аккуратно вывести свое имя и возраст. На это ушел целый урок.

Через несколько дней, осознав, что они меня плохо понимают, я попросил Сурендру снять с меня первый-второй-третий классы.

Математику же было вести достаточно просто во всех классах. В четвертом дети были болтливые, контактные и любознательные. В пятом — почти сплошь девочки и пара мальчиков в очках. Девочки мало чего понимали, но постоянно пытались обольстить меня своими улыбками, списывая и слушая подсказки умных очкастых мальчиков. На это я снисходительно закрывал глаза. А в шестом было всего два ребенка (третий постоянно прогуливал, объясняя, что ему нужно работать в поле) — спокойные, умные и почти уже взрослые. Более старших классов не было, самый старший — шестой.

Школьники порой учили и меня.

— Мистер, one lakh — это сто тысяч, понимаешь?

— Да, сколько тогда будет полтора лака? — заставлял я включать мозг своих маленьких математиков.

— Сто пятьдесят тысяч!

— Вот, правильно.

Индийско-непальская математика немного отличается от традиционной. Так же, как в Древней Руси существовали числительные «тьма», «легион», тут, в индийском мире, тоже имеются свои особенности.

Мы переводили лаки в тысячи, а миллионы в кроры[32] и наоборот, чтобы адаптировать будущих математиков к интернациональной системе счисления.

Незаметно наступал урок географии.

— Так, кто тут самый смелый? — вопрошал я. — Покажите-ка мне Непал на карте!

Если думать было не обязательно, как на математике, а нужно было лишь угадывать, то смелыми оказывались все. Двадцать учеников — без малого весь класс, сорвавшись со своих мест, расталкивали друг друга локтями и, наперебой визжа, пытались найти родную страну на карте.

— Вот, вот! — попеременно тыкали они то в Колумбию, то в Намибию.

Из четвероклассников Непал, увы, не нашел никто.

Кто-то даже указал на Командорские острова (они почему-то были подписаны), решив, что это Катманду.

Неудивительно, что дети не знали географию почти совсем. Еще хуже, чем математику или английский. Большая часть из них ни разу не бывала даже в столице, да и учителя, что называется, «хромали».

Брат Сурендры как-то раз пришел ко мне с контурными картами за консультацией. За разговором мы выяснили, что он с полной уверенностью полагает, что Африка — это Индия.

— Вот же, и Шри-Ланка есть рядом, — показывал он на неподписанный Мадагаскар, притулившийся к юго-востоку от Африки.

Да куда там учителя! Непальские учебники географии для разных классов включали различные континентальные модели: где-то континентов было пять, а где-то — семь. Да и количество океанов от учебника к учебнику варьировалось: периодически всплывал упраздненный Южный океан.

«Made in Pakistan», «Made in China» — значилось на обложках. Трудно было говорить о качестве «английского» образования. Учителя же на такие мелочи внимания не обращали, какая разница, сколько океанов или континентов.

Мне приходилось — насколько это возможно — вносить коррективы в существующий материал, объясняя ученикам, а иногда и учителям, что к чему.

Уроки географии в младших классах, так же, как и у нас, в России, назывались «природоведением» и включали в себя все: зоологию, ботанику, астрономию.

Я с интересом листал книжки, предназначенные для детей. Большинство из них — на английском, поэтому изучать их было одно удовольствие.

На одном из уроков детям предлагалось запомнить, чьи экскременты какому животному принадлежат. Урок снабжался красочными иллюстрациями. Было и практическое задание: соединить стрелочками какашку и животное. К моему сожалению, все мои «старшеклассники» были уже в этом вопросе образованными: учебник с фекальными упражнениями предназначался для третьего класса. А я был бы не прочь, ради смеха, провести урок на подобную тему.

Другое задание.

«Засуньте таракана в банку. Закройте плотно крышку. Подождите сутки.

Откройте банку. Жив ли таракан или мертв? Почему?»

— Так, дети, почему таракан умер? — интересовался я.

— Потому что не кормили! — отзывались они.

— Хорошо, ну а еще чего ему не хватало?

— Воздуха!

Сообразительные. Четвероклассники были моими любимчиками.

Тогда мне было не понять, что такие маловажные, с точки зрения непальского крестьянина, вещи: океаны, континенты — вряд ли пригодятся детям в будущем.

Гораздо важнее было маршировать строем и отличать коровье дерьмо от лошадиного.

Сурендра периодически заходил к нам в класс, послушать, дать что-то свое, но моей работой он был полностью доволен: по-непальски я не разговаривал, дети со мной, соответственно, тоже, поэтому приседать никому не приходилось.

Лишь иногда директор, для пущей важности — не в моих глазах, а в глазах детей, — делал нам всем замечания за галдеж в классе.

— Почему так шумно? — приподнимал он свою директорскую шляпу.

Но я уверял его, что это часть образовательного процесса, и Сурендра — и без того спокойный малый, надвигал шляпу на глаза, как заправский мафиози, и переходил в другой класс. Галдеж из нашего, конечно же, слышался и там: стенки-то бамбуковые, а дверей никаких нет. Но Сурендре было, в общем-то, безразлично.

Каким образом школьники умудрялись при таком бардаке, царившем в школе (и которому я тоже способствовал, с попустительства Сурендры), сдавать экзамены в конце года, — я не представляю. Но, очевидно, никаких аттестационных комиссий в деревню не приезжало, выйти в большую жизнь выпускники еще не успели. Да и выпускников-то как таковых еще не было. Школа работала четвертый или пятый год. До этого в деревне была лишь одна — государственная — школа, в которую мне за время почти месячного проживания в деревне сходить так и не довелось.

Наконец, заканчивался учебный день.

Дети опять строились и пели сначала гимн Непала, на непальском, потом гимн школы — уже на английском. Мне иногда поручали почетную должность лупить в барабан, стоявший во время развода во дворе школы. После церемонии школьники нестройными рядами разбредались по деревне, работать в своих огородах и изредка вспоминать про домашнее задание.

Я был нестрогим учителем.

Так, день за днем, моя жизнь в долине Ламджунг текла своим чередом.

Утром я просыпался в своем скворечнике на крыше, мылся из ведра, если была вода, и шел в школу, если был учебный день.

Идти до школы было не близко: несмотря на то, что ее было, по большому счету, видно из дома, рисовые террасы, ручьи, пригорки, камни запутывали маршрут так, что до школы можно было добираться около получаса. После занятий я иногда играл в волейбол с подростками из деревни; площадка находилась недалеко от нашего дома. В другие дни ходил в гости — родители детей приглашали — и везде встречал добрый прием.

По мере моего вживания в деревенскую действительность и укрепления наших дружеских отношений с детьми, они все чаще и чаще приходили ко мне домой по вечерам — с просьбами помочь им с домашним заданием по математике, а заодно и пользуясь возможностью откосить от работ по хозяйству.

Девчонки протягивали мне свои тетради и просили объяснить материал заново, но слушали плохо. Получалось, что почти всю домашнюю работу я проделывал за них, оставалось совсем не много.

— Все понятно? — спрашивал я.

— Да-да-да, — галдели они, надеясь поскорей заняться чем-нибудь еще.

— Дальше сами, — захлопывал тетрадь я. — Завтра проверю.

— Хорошо, хорошо, — уверяли школьницы.

Часто я давал им на растерзание свой компьютер и фотоаппарат: эти вещи пока что были в деревне в диковинку.

На следующее утро, открывая тетради, я обнаруживал домашнюю работу ровно на том месте, на котором я останавливался — ни строчки больше: дети, как и во всем мире, были ленивыми. Мои угрозы, что никаких больше фотоаппаратов они не получат, не помогали. Этим же вечером пятиклассницы вновь приходили ко мне домой и, хлопая ресницами, разводили меня на все, что могли.

Самым поздним вечером, когда темнело, я ходил в небольшой индуистский храм, расположенный неподалеку от дома. В нем жили два пыльных заросших БабЫ.

Иногда мы вместе пили чай с приносимыми мной печеньями, но понимали друг друга плохо: непальского я не знал, а их английский оставлял желать лучшего.

Раз в неделю выпадал выходной. Пешком я отправлялся в соседний райцентр, в поисках мяса и интернета. Ни того, ни другого часто не оказывалось.

— Интернета нет, — разводил руками непалец в пилотке, работник единственного в райцентре интернет-кафе.

— Что поделать, приду на следующей неделе, — вздыхал я, покупал мороженое и отправлялся обратно в деревню — два с половиной часа пешком по палящей жаре.

Деревня была не очень богатой на события, туристы сюда не приезжали, за исключением тех, которых привозил Набарадж, специально для своего учебного заведения. Я был уже не первым волонтером-учителем в этой школе: за несколько лет ее существования я стал, кажется, восьмым или девятым. Но все иностранные учителя приезжали на разные сроки — кто-то больше, кто-то меньше, а кто-то из иностранцев даже возвращался неоднократно, полюбив маленькую непальскую деревушку и ее детей.

Иногда в школе происходило что-то необычное — вроде описанного уже новогоднего футбольного турнира или курсов военной подготовки (для малышей), ради которой отменялись текущие занятия и приглашался откуда-то специалист.

Невыплаты зарплат учителям продолжались и распространились и на троицу из Катманду, о чем они периодически жаловались мне, осуждая жадность Набараджа.

Однако, набараджевская школа не была каким-то особым исключением: похожая ситуация наблюдалась и в других, государственных, заведениях.

Сурендра же, парень хваткий и находчивый, нашел способ подзаработать. Он выцыганил у меня фотоаппарат и, собрав с учеников по 70 рупий (около доллара), затеял их массовое фотографирование, а затем напечатал в Катманду фотокарточки.

Когда об этом прознал Набарадж, отлучавшийся на несколько дней из деревни, то очень рассердился. С этих пор начались открытые разногласия между Сурендрой и Набараджем. Ко мне претензий не было, поскольку он понимал, что в финансовой части сурендриного бизнеса я замешан не был.

Зарплату мне, к счастью, тоже никто не задерживал: я работал за интерес.

И даже иногда подкидывал денег на свое питание, жадничать было некрасиво.

***

Что ж, время моего пребывания в деревне подходило к концу.

Возможно, я остался бы еще ненадолго, но засуха окончательно одолела деревню: вода в реке встала, мыться становилось все сложнее, да и мне пора было направляться в Катманду. К тому же, в деревню со дня на день должна была приехать американка Кэти, наведывавшаяся сюда уже в четвертый раз за последние несколько лет. Дети ее горячо любили и ждали. Набарадж уверял, что работы найдется всем, и предлагал остаться, но я пообещал, что дождусь Кэти, передам ей все свои дела и уеду.

«Жена» Сурендры, Соню, снабдила меня адресом своих родителей, живших в пригороде столицы, и строго-настрого поручила направиться к ним, а не снимать гостиницу. Сурендра со своими родственниками пообещал мне, что если дела пойдут так же плохо, без зарплаты и изменений, то они сами скоро покинут деревню, и мы обязательно увидимся в Катманду через несколько недель.

Наконец, настал день прощания. Последний урок был официально отменен, дети высыпали во двор, и стали нести мне собственноручно написанные простые, но трогательные картинки. Эти картинки они, тщательно скрывая от меня, рисовали карандашами во время уроков на задних партах. И вот настал день, когда они были готовы вручить их мне — на память о почти месяце жизни и работы в их деревне в непальской долине Ламджунг.

Некоторые особо полюбившие меня дети всхлипывали и лезли на руки (и на шею), да и сам я, честно признаться, был немного на минорной ноте.

Я благодарил всех и поочередно фотографировался с каждым классом.

Торжественности моменту добавляли официально выписанная мне Набараджем грамота и огромное множество сделанных из цветов бус-гирлянд, которые дети несли и вешали мне на шею.

«Что ж, я стал почти настоящим непальцем», — думал я, поправляя бусы и непальскую пилотку, наезжавшую на разукрашенный тикой лоб.

Мой последний рабочий день в деревне завершился традиционной линейкой, барабанным боем и угощениями.

В тот же день в школу приехала крупных размеров американка Кэти, и детская грусть о моем уезде мгновенно сменилась радостью встречи со старой учительницей.

Кэти, приехавшая сюда уже в четвертый раз, собиралась провести в деревне ближайшие восемь месяцев, видимо, рассчитывая найти свое счастье тут, в забытой всеми непальской деревушке.

На следующее утро Набарадж вывез меня на мотоцикле в райцентр, и мы обнялись, пообещав друг другу сделать все возможное, чтобы когда-то встретиться вновь.

А десятки примитивных детских карандашных рисунков, с простыми английскими каракулями «Bye-bye, Roman!» и по сей день лежат у меня в шкафу в Москве. Будете в гостях — попросите, и я покажу их.

Глава 7. Бандипур

В Катманду я не спешил, наслушавшись историй про его грязность, шумность и индийскость. На пути к столице было решено на несколько дней остановиться в маленькой деревушке Бандипур, хлебнуть последнего глотка настоящего, свежего, горного Непала перед задыхающимся и пыльным Катманду. Деревушка Бандипур располагается поблизости от Думре — основного транспортного узла между столицей и Поккарой. Судя по карте, до Бандипура от трассы всего несколько километров, поэтому я решил прогуляться пешком. Уклон был очень сильным, как на самых крутых подъемах кругоаннапурнского похода, плюс ко всему прочему давал о себе знать рюкзак со всеми моими пожитками: теплые вещи после похода нужно было тащить за спиной, а не на себе.

Наконец, я взобрался к Бандипуру и не пожалел. Отсюда открываются замечательные виды на Аннапурну, а в центре городка почти нет машин, за что я и люблю небольшие непальские городки.

Пробыв тут пару дней, отдохнув от детей, понаблюдав за жизнью крестьян, полюбовавшись закатами на фоне Аннапурны и прогулявшись однажды в небольшую пещеру, расположенную в паре часов ходьбы от городка, я засобирался дальше, в Катманду. Всем, кто окажется в этих краях — я крайне рекомендую очаровательный Бандипур для посещения: находится он совсем недалеко от основных магистралей, а эмоции от недолгой жизни тут вы получите незабываемые.

Автобусов в сторону столицы не наблюдалось, и я поехал старым проверенным способом — автостопом. В кабину грузовика, где уже теснилось с полдюжины таких же пассажиров, но без рюкзаков и в непальских пилотках, запихнули и меня. Непальские дальнобойщики немного халтурят, подбрасывая обычных людей и беря за это скромную мзду. Стоит это чуть ниже, чем автобусный билет, а скорость примерно одинаковая. К обеду мы притряслись в столицу. Был на исходе четвертый месяц моего путешествия, наступал май 2011 года.

Глава 8. Катманду

До моей поездки в столицу Непала некоторые путешественники пугали меня, что Катманду — очень грязный город, грязнее любого индийского. Похоже, те, кто это заявлял, просто не бывали в настоящих индийских бомжатнях.

Катманду, по сравнению с индийскими мегаполисами, казался мне просто образцом чистоты. Количество нищих и бездомных, грязи на улицах и в подворотнях уступало индийскому. И — самое главное — не было ни вокзалов, ни поездов, ни уличных писсуаров. Лишь коровы и мартышки, видимо, командированные сюда из Индии, добавляли хаоса.

Несмотря на чистоту, многие водители мотоциклов и пешеходы надевали на лицо респираторы, вероятно, опасаясь невидимой пыли. Так или иначе, мне Катманду грязным вовсе не показался.

По городу носятся моторикши и тук-туки, специальные трехколесные тарахтящие маршрутки, официальная вместимость которых составляет порядка десяти человек, но, с учетом прилипших снаружи, может достигать и двадцати. Очень много мотоциклистов и почти не видно велосипедистов, хотя и Катманду, и его долину очень удобно было бы изучать именно на велосипеде: размеры позволяют. Пункта прокатов велосипедов в большом городе я, увы, так и не нашел.

Зато Катманду — это просто рай для туриста, собирающегося в поход. В еще большем, чем в Поккаре, количестве, на центральных улицах непальской столицы расположились магазинчики, содержащие тонны и кубометры дешевого непальского трикотажа и шерстяных изделий, а также низкокачественного и дешевого турснаряжения. Здесь и рюкзаки, и альпинистские кошки, и походные ботинки, и палатки со спальниками, и газовые горелки с треккинговыми палками. Любой мировой туристический бренд, искусно подделанный непальскими левшами, можно разыскать в центре Катманду. Отличить подделку несложно, но для недолгих и несерьезных походов непальский «North Fake[33]» вполне подойдет.

Чем и пользуются интуристы, прилетающие сюда регулярно; тащить флисовые кофты и термобелье за несколько тысяч километров вовсе не обязательно.

В целом, редкие опасности поджидают приезжающего в Катманду, и все предостережения, которыми пичкали меня до моего первого визита сюда, оказались напрасными.

Настоящим бичом этой местности, однако, оказались мартышки, решившие однажды ограбить меня на бананы, но я сумел постоять за себя.

Других опасностей, кроме как-то пытавшегося подвезти меня на мотоцикле педераста, мне не встречалось. Быстро шагая по городскому тротуару, обгоняя пешеходов и уворачиваясь от торгашей, разбросавших свой товар на асфальте, я, одетый в непальскую одежду, торопился по каким-то делам. На светофоре ко мне на непальском обратился мотоциклист, уточняя дорогу, но, услышав мой ответ на английском, что я ничего не понимаю, предложил подкинуть вперед по дороге.

Открываться я не стал, поскольку торопился. Через пару светофоров его отчаянные попытки ущипнуть меня за пятую точку были восприняты мной как сигнал к бегству, и я соскочил с притормозившего мотоцикла.

Один мой знакомый из Москвы, также объездивший немало десятков стран, является прямо-таки кладезем историй про то, как до него домогались педерасты или даже простые люди, становившиеся внезапно педерастами при виде его. То его склонял к чему-то марроканский дальнобойщик, то простые иранцы, пригласившие его к себе домой в гости, то испанцы, то мексиканцы. Послушать — от пидоров всего мира ему так или иначе досталось. Рассказывает он обычно эти истории с упоением, взахлеб. И вроде, при этом, женат.

Мне, к счастью, в этой области похвастаться нечем, за исключением забавной нелепости в Катманду.

Часто у меня интересуются, случались ли со мной какие-нибудь страшные, «опасные», истории. Большинство вопрошающих уверены, что за пределами их дома/района/города все сплошь кишит убийствами, грабежами и другими опасностями.

Если так покопаться, то ничего серьезного, за исключением казахстанских ментов и российских гопников, со мной, к счастью[34], не происходило.

Получается, Непал — одна из самых спокойных стран не только за всю историю моих путешествий, но и, пожалуй, одна из самых безопасных стран мира, стала богатой на «опасности»: в начале путешествия, возле индийской границы меня искусала корова, а теперь вот нарвался на педераста-мотоциклиста.

Через несколько дней после моего приезда в городе инкогнито появился Сурендра. Сурендра и Соню были парой неофициальной и не хотели навлечь лишних подозрений и вопросов к родителям Соню, у которых я жил. Официальной версией исчезновения Соню из Катманду для друзей и родственников считалось, что она уехала учиться в какую-то отдаленную страну. Многие непальцы мечтают уехать куда-нибудь поучиться: на Мальту или в Эмираты, в Малайзию или Германию — неважно. На улицах я даже видел плакаты, приглашавшие учиться в Грузии, Украине, России и Беларуси.

Но вместо обучения в дальних странах Соню и Сурендра, по молодости лет, гастролировали по Непалу в поисках заработков и чувствовали себя почти счастливыми. Ребятам было всего по девятнадцать-двадцать лет — непозволительно низкий возраст для женитьбы непальцев, не имеющих за душой ни гроша.

С Набараджем же они распрощались из-за разногласий. Сурендра ругал его за жадность и за то, что тот задолжал ему денег, а Набарадж Сурендру — за некомпетентность в управлении школой. Так или иначе, троица — Сурендра, его брат и жена — проработали в деревне всего пару месяцев, немногим больше моего.

Теперь же мы воссоединились в столице Непала.

Сурендра уже успел устроиться в новую, мусульманскую школу где-то недалеко от центра Катманду и выбил себе бесплатное жилье и неплохое, по непальским меркам, жалование. Тут учились пакистанские и иные дети, образование шло на непальском, урду и отчасти на английском. Специфика немного отличалась от деревенской, по крайней мере, порядку казалось больше. Я был приглашен в школу в качестве почетного гостя и понаблюдал, как идет учебный процесс.

Школа была не бамбуковая, а из нормального строительного бетона, маленькие дети сидели на чистых коврах, как в мечетях, и учили буквы и слова, решали уравнения.

Сурендра звал меня поработать и сюда, но я отказался. Моя миссия учителя уже была выполнена в деревенской школе долины Ламджунг. Больше подобных экспериментов, по крайней мере, в Непале, я решил не ставить. Да и близилось время возвращения домой.

После работы или в свои выходные, несколько дней подряд ребята показывали мне достопримечательности города.

Однажды мы отправились в Пашупатинатх — священный храм, где происходили ритуальные сожжения умерших индуистов, которых немало среди непальцев.

Именно сюда ровно сорок лет назад не хотели пускать американского хиппи Ричарда[35] по причине его иностранного происхождения и длинных волос, меня же пропустили безо всяких вопросов.

Пользуясь своей почти непальской внешностью, затесавшись в группу своих друзей, я проник в пашупатинатхский «Харам» — центральный храм этого комплекса, куда вход не-индуистам был заказан. Храм был посвящен Шиве, и не-индуисты могли довольствоваться лишь созерцанием его снаружи.

Весь комплекс Пашупатинатх является не чем иным, как филиалом Варанаси в Непале. На берегу грязной речушки горели такие же, как в священном городе Индии, костры-гхаты, садху в набедренных повязках, с нечесаными, спутанными волосами, и женщины в сари, припевая, подкидывали пригоршнями травы, подношения и дрова в огонь, пожирающий остатки бывших людей. Чтобы лицезреть все это, индуистом быть не обязательно и даже, в отличие от Варанаси, никто не запрещал снимать на видео весь процесс. Однако, Непал — это не Индия, и меня, закаленного Варанаси — целым городом, пропитанным духом смерти, непальская копия впечатлила не сильно.

Однако, недаром центр Катманду занесен в список всемирного наследия ЮНЕСКО, тут есть, что посмотреть и чем удивиться. В один из дней мы отправились любоваться самой большой копией сидящего Будды. В размерах он уступал своему хайдарабадскому коллеге[36], но по красоте превосходил его.

Позолоченный, он задумчиво сидел под открытым небом в окружении своих друзей — таких же позолоченных индуистских божеств, и взирал полуприкрытыми глазами на сотни паломников, пришедших ему помолиться. Этот Будда был не так толст и лыс, как его братья из Лумбини, но меня его образ поразил больше всего. Оранжевые монахи, ритуальные флажки, красивая роспись постаментов, на которых сидели будды, и бесчисленные мартышки-гопники, околачивающиеся поблизости и отбирающие у зазевавшихся прохожих еду, делали это место почти святым.

Сам город расположен в долине, между гор, но не зажат, как, например, Ереван или Тбилиси. Долина Катманду огромная, и городу, население которого едва дотягивает до миллиона (по сравнению с индийскими мегаполисами — совсем деревня!), еще есть куда расти. Небоскребов не видно, исторический центр — не самый стерильный, конечно, но гораздо лучше индийских аналогов, и со своей уникальной атмосферой. Рикш мало, в основном более цивилизованные тук-туки, слегка коптящие и тарахтящие.

Я поселился у родителей Соню за ККАДом — катмандинской кольцевой автодорогой, но на добирание до центра уходило немного времени — около двадцати минут пешком по долине и с полчаса на транспорте. Прицепившись к тук-туку, за десять рупий можно было с ветерком пролететь несколько километров от пригородов до центра.

У меня было предостаточно времени в Катманду, и я провел тут пару недель, гуляя по городу и его окрестностям и изучая не только основные достопримечательности, но и редкие, отдаленные уголки столицы Непала. В один из дней мне удалось поприсутствовать в буддистском монастыре на окраине города, где проходят обучение монахи — от семи лет и старше. В другой раз я оказался на военных учениях, где одетые в камуфляж солдаты боролись с вымышленным врагом. Причем происходило все это не на закрытом полигоне, а прямо на большом поросшем травой футбольном поле возле какого-то училища.

Непал, при всем своем кажущемся спокойствии и миролюбии, за последние несколько лет пережил массу восстаний и революцию, поэтому новому маоистскому правительству и армии приходится, зачастую собственными силами, как-то защищаться.

В столице Непала, благо рельеф позволяет, находятся десятки смотровых площадок, с которых открываются невероятные виды как на сам город, так и на расположенные поблизости Гималайские горы. В компании Сурендры и Соню или в одиночестве я облазил почти все из них.

Так или иначе, оседлая жизнь на относительно низких высотах несравнима с походами по Гималайским горам и предгорьям. Заснеженные шапки гор, разглядываемых мною в бинокли со смотровых площадок, безудержно манили к себе.

До моего возвращения домой оставалось несколько дней, и я решил отправиться в небольшой недельный трек на озера Госайкунд — одни из самых высоких в мире и самые красивые в Непале.

На весь маршрут я запланировал около недели.

В попутчики со мной отправился один московский знакомый, который тоже внезапно оказался в Катманду и путешествовал в жутко экономном режиме[37].

На подготовку много времени тратить не пришлось; теплые вещи оставались с прошлого похода. Нужно было лишь купить новые десятидолларовые кеды: старые, пятидолларовые, пришли в негодность, как обычно, не прослужив и пары недель.

Глава 9. Треккинг на озера Госайкунд. Кукующий бабА

Озера Госайкунд по праву считаются одними из самых красивых в Непале, а горная дорога к ним — хоть и уступает по красоте и разнообразию аннапурнскому треку, но вполне годится для тех, у кого немного времени. Зато людей сюда направляется гораздо меньше, чем к заветной Аннапурне, и не наблюдается такой толкучки: в мае на треке вокруг Аннапурны яблоку негде упасть. Более того, прямо от окраины Катманду сюда можно дойти пешком.

Помимо всего прочего, озера Госайкунд и их окрестности считаются у индуистов сакральными, сюда приходят помолиться, помедитировать и прикоснуться к святым ступам. Ну а молодые столичные жители, катмандинцы, отправляются сюда, как и иностранные туристы, прогуляться и полюбоваться горами.

На второй день, когда мы разделились с попутчиком и я ушел чуть вперед, решив свернуть с основного маршрута, дорога увела меня под вечер далеко от английских надписей и понятной глупому туристу разметки, ближе к настоящим, некоммерческим домам, где на очень большом расстоянии друг от друга жили простые непальцы. Пытаясь сориентироваться по карте, я понимал, что засветло вернуться на основную тропу не получится, и решил отдаться воле случая, забирая все дальше и дальше в дикие места. Встретив крестьянина, пытавшегося специально для меня вспомнить какие-то английские слова из давно позабытой школьной программы, он как-то сумел объяснить, что живет далеко, но без разговоров проводил меня до ближайшего жилья. Самостоятельно в сумерках я даже не смог бы найти ни одной хижины.

Это когда ты находишься на возвышенности, то при хорошем зрении с высоты нескольких сотен метров вся долина, и даже отдельные домики, видны, как на ладони.

Находясь внизу, сложно заметить даже соседние строения, и ты чувствуешь себя на дне огромного колодца. Когда меня привели в небогатую хижину, обитатели которой, от мала до велика, занимались сельским хозяйством, ее жители с радостью приняли меня на ночлег, даже не пытаясь взять за это денег, как их соседи из соседней долины, лежавшей на туристической тропе.

Истинное гостеприимство любой нации проявляется вдали от туристических мест, а в Непале далеко ходить не нужно: вдали — это в соседней долине. Это же верно и для туристической Хургады и остального Египта, Антальи и прочей Турции. Примеров — хоть отбавляй.

Конечно, никто не гарантирует в таких местах комфорта уровня пяти звезд, но уставшему путнику, отшагавшему за день несколько десятков километров по горам, коим тогда являлся и я, этот фактор обычно абсолютно безразличен. Для меня даже выделили какую-то кровать.

Меня усадили за стол, верней, на пол, вокруг большого металлического блюда с рисом. Из других блюд нашего скромного ужина были только бобы и вода.

Электричества в доме тоже не было, источником света служили свечи.

В деревнях без электричества люди издревле живут по солнечным часам, вставая вместе со светилом и ложась спать, как стемнеет. Мне, уставшему, это было на руку.

Я раздарил детям имевшиеся специально для подобных случаев в моем рюкзаке подарки — значки и брелоки, после чего мгновенно отключился под редкие звуки ночных Гималаев и хорошо выспался в простой непальской хижине.

На следующее утро отец семейства отправил со мной своего сына, чтобы тот показал короткую дорогу через колючки обратно к основному треку. На прощанье я вручил хозяевам дома часть из имевшихся у меня запасов полуфабрикатов, макарон и консервов. Несмотря на то, что упаковки вздулись из-за высоты и падения давления, крестьяне были рады. Походы в Катманду — непозволительно долгая и далекая роскошь, и подобные блюда из упаковок на их столах появляются нечасто. Еще бы: до столицы нужно добираться целый световой день в быстром темпе, ногами, и альтернатив пока нет.

Времени на поход у нас было предостаточно, до самой верхней точки маршрута можно не спеша добраться за два-три дня, а спуститься, и того быстрее, за полтора. Даже с учетом моих отклонений, к середине третьего дня мы встретились в верхней точке маршрута, возле замерзших озер Госайкунд, на высоте четыре с половиной тысячи метров. Даже в мае, когда в Катманду стояла тридцатиградусная жара, а Индия напоминала преисподнюю, некоторые из этих озер были покрыты слоем льда. В арсенале у нас была целая неделя, так что я решил зависнуть на пару дней возле большого озера, сняв себе койку в одной из коммерческих хижин. Мой экономный попутчик, отказавшийся платить огромные, с его точки зрения, деньги, разбил себе палатку неподалеку.

Вместе со мной жили забавные латиноамериканцы — не то аргентинцы, не то мексиканцы, купившие себе по сходной цене огромный пакет марихуаны.

— Я не курю, — отказывался я и вспоминал своего друга Космоса, которому тут, на высоте четыре с лишним тысячи метров, в окружении мексиканцев и марихуаны, несомненно бы пришлось по душе.

— Сколько ты уже путешествуешь? — интересовались они у меня.

— С учетом Индии, пятый месяц.

— Ого, и когда домой?

— Совсем скоро, — честно говоря, домой уже немного хотелось. — На следующей неделе у меня самолет. А вы?

— Не знаем, мы приехали в Непал месяц назад и курим этот пакет. Пока не докурим, из страны мы никуда не уедем. Нам тут нравится, — смеялись они.

Работы у ребят было еще много, ведь пакет был израсходован лишь на четверть, а максимальный срок непальской туристической визы — три месяца.

Как известно, в индуистском мире — и Непал не исключение — среди святых и дервишей существует неисчислимое множество практик, ведущих к просветлению и расширению сознания. Практики эти, от потребления дурманящих наркотиков и медитаций, до отказа от тех или иных, а то и разом ото всех благ цивилизаций, должны вывести практикующего на более высокую ступень духовного развития и привести к нирване.

Кто-то из индуистских дервишей, в качестве практики, не стрижет ногти или ходит с вечно поднятой рукой, так, что рука за несколько лет иссыхает или сгнивает.

Некоторые бабЫ дают обет не садиться и жить всю жизнь стоя. Даже спят они стоя, как лошади, привязывая себя специальными веревками и растяжками к потолку.

Такие простые обеты, как обет безбрачия или неедения мяса, по сравнению с тем, что творят индуистские садху, кажутся детским лепетом.

Этих святых, находящихся на пути к просветлению, несложно встретить, если путешествовать по индуистскому миру достаточно долго.

Мои соседи-мексиканцы, никакой практикой не занимаясь и к просветлению не стремясь, курили просто так, ради острых ощущений, в то время как вокруг озер обитали и другие любители покурить, дервиши и бабы. Тем более, как я уже сказал, озера считаются святыми и притягивают к себе желающих просветлиться.

Тут, возле озера Госайкунд, я встретил одного такого святого, уже не первый год сидевшего в заточении в каменной, неотапливаемой избе с земляным полом.

Возле нечесаного, нестриженного бабы, обмазанного сажей, был разбросан священный пепел, а сам баба был завернут в шерстяной плед. Проводя основную часть своей практики в сидячем положении, он почти никуда не двигался и не выходил, почти не питаясь и изредка подходя к озеру набрать воды. Помимо этого, в его духовную практику входило ежечасное оглашение окрестностей кукующими звуками.

— Ку-ку! — доносилось из каменной хижины бабы каждый час, днем и ночью.

Поначалу я решил, что это мой попутчик, мерзнувший от холода в палатке, решил согреться подобным образом. Но наутро мне объяснили происхождение этих звуков.

На следующий день я, привлеченный кукующими вибрациями, решил навестить святого. Местные и знающие люди советовали приходить к нему с подарком, желательно с таким, который можно скурить. Ничего похожего у меня не имелось, но я прихватил пакет с печеньями для бабы.

— Хашшшишшшш? — зашипел баба, завидев меня.

— Нет, увы, это всего лишь печенье, баба! — разочаровал его я…

Баба расстроенно отвернулся.

Увы, баба не знал никакого, даже, кажется, своего родного непальского языка. На английском он мог сложить лишь несколько фраз.

Я не стал мешать духовной практике бабы, оставил ему печенья и удалился, подивившись, в каких условиях, а главное, в каком явно не-индийском холоде он живет. Что ж, эти годы в заточении на высокогорье должны были превратить бабу, посредством отказа от мирских благ и беспрерывного кукования, в настоящего гуру, и после этой сложной практики он должен был отправиться в какой-нибудь монастырь, чтобы провести там остаток своих дней.

В этот же день, к вечеру, нам довелось наблюдать другую картину. Мой замерзший в палатке попутчик перебрался в нашу хижину, и мы вместе стали свидетелями того, как внезапно, ни с того ни с сего, молодой работник нашего постоялого двора рухнул на пол. Его стала бить какая-то трясучка, он закатил глаза и не мог ничего произнести. Хорошо, что среди восходителей нашлись врачи и смогли оказать ему первую помощь, по крайней мере, вытащили язык из глотки, чтобы тот не задохнулся. Работник, упавший в обморок, по всей вероятности, поймал горную болезнь или стал жертвой эпилепсии — никто толком понять не смог. Надо же, от горной болезни не застрахован никто, даже тот, кто проводит на этих высотах долгие месяцы в году. Да и сам парень выглядел молодым — чуть старше меня — и крепким.

Размышляя о мимолетности человеческой жизни — ведь тот непалец мог запросто погибнуть, если бы никто не помог ему вовремя, мы спускались назад.

На пути вниз погода совсем поменялась и за утренним коротким солнцем, со стремительной скоростью набегали облака, пожирая все вокруг, и сразу становилось тесно, холодно, неуютно. Облака набегают снизу таким образом, что поначалу их можно наблюдать где-то внизу у себя под ногами, а через десять-пятнадцать минут они полностью тебя обволакивают, и мгновенно наступает холод.

Несмотря на малое количество солнечных лучей, мне удалось сжечь свое лицо так, что кожа стала слезать лохмотьями с моих щек, лба и носа.

Через неделю после старта, облезающий, но счастливый, я, надолго прощаясь с Гималайскими горами, вернулся в Катманду.

Глава 10. Домой

Последний поход по Гималаям приказал долго жить моим очередным кедам.

И как я ни штопал свою, уже четвертую с момента въезда в Непал, пару, для возвращения в Москву опять пришлось покупать новые. Как ни крути, а найти качественную повседневную обувь в этой стране подделок и самопального текстиля — проблематично. Суммарно, уже пятые по счету семидолларовые кеды за последние три месяца красовались на моих ногах. Каждой пары хватало всего на пару недель — таков уж рельеф местности: камни, горы, постоянные спуски и подъемы. И даже моя бесконечная поддержка местных обувных дел мастеров не помогала: новых швов хватало буквально на несколько дней носки.

Пару последних дней в Катманду я провел в походах по магазинам, закупая одежды фальшивых марок и прочие сувениры. За исключением этих забот, из дома я не выходил, залечивая свое обуглившееся на солнце лицо и помогая родителям Соню по хозяйству, за поливкой грядок и переборкой риса.

Наконец, настал день отлета.

Забастовка в городе заканчиваться не собиралась, автобусы не функционировали, и поэтому в единственный международный аэропорт Непала — Катманду, мне пришлось идти пешком, часа три. Меня провожали пустые улицы с редкими торговцами. На мое счастье, работники авиакомпаний не бастовали, да и летел я индийскими, а не непальскими авиалиниями; мой рейс даже не задержали.

Впервые за всю жизнь, за больше, чем полсотни перелетов, мой рейс не был московским — ни начальной, ни конечной точкой моего маршрута Москва не значилась: из Катманду я летел в Дели. С тех пор, как развалился Союз и «Аэрофлот» перестал быть самой мощной авиакомпанией мира, в начале девяностых, прямые рейсы из Москвы в Катманду отменили, и я летел с пересадкой.

За окном открывался, пожалуй, самый красивый вид на Эверест: девятитысячный горный массив, хоть и лежал немного ниже нашей железной птицы, летящей на высоте десять тысяч метров, выглядел сурово и гораздо внушительней хлипкого самолета. Его вершины нависали над облаками и над всем миром, показывая пассажирам, кто в этом мире хозяин. Тем временем, с разных сторон, на этот Эверест ползли люди, пытаясь его покорить, но разглядеть их было невозможно, из-за масштаба.

Тут, на высоте десяти тысяч метров, где-то между Непалом и Индией, уже запахло Россией. Какая-то русская склочная тетка, уж не знаю, как попавшая в этот самолет, пыталась на жутком английском впарить индусу-стюарду свои непальские рупии и купить самолетный корм. Ей не приходило в голову, что рейс индийский, и расплатиться в нем непальскими фантиками попросту невозможно. Она еще больше злилась и ходила по проходу, удивляясь, почему ее не понимают.

— Неаполи рупиз — окей?? — негодовала она.

Индус вполне резонно отказывался ее понимать, тем более что рупии она не демонстрировала, а лишь размахивала руками и удивлялась тупости стюарда.

Мешать я не стал. Объяснять, что Неаполь и Непал — это разные вещи, и в Неаполе не водятся рупии, было так же бесполезно, как втолковать ей, что самолет индийский, а не непальский. Язык Саи Бабы в помощь. Я отвернулся к иллюминатору и стал наслаждаться уплывающим Эверестом.

Спустя полтора часа после взлета мы приземлились в аэропорту индийской столицы — в самом обманчивом заведении в стране. Большой, красивый, с фонтанами и пальмами в кадках, нафаршированный электроникой и чистотой, он кардинально отличался от того, что творилось за окном: трущобы, помойки, нищие… Служащие индусы, почитая за честь работать в делийском аэропорту, имели вид достойный: галстуки, бейджи и чистые костюмы. В это же время европейские бич-пакеры, бродяги и путешественники, развалившись на полу в спальниках и с ноутбуками, ожидали своих рейсов в Бельгии, Голландии и Германии, возвращаясь транзитом из Непалов, Цейлонов и Бирм. Индийской визы, даже транзитной, у меня не было, поэтому половину суток мне пришлось тусоваться в аэропорту, ночуя вместе с остальными европейцами на мягком, застеленном коврами полу, и в полудреме ожидая, пока «Аэрофлот» объявит посадку на Москву.

Наконец, мы взлетели. Индусы, сидя в позах орлов, справляя свою нужду прямо на улице и задрав головы, провожали наш самолет взглядами, но летящим в нем пассажирам на этих индусов было уже все равно: люди, в большинстве своем, возвращались домой…

Москва встретила теплом, значительным количеством русской речи на улицах и обслюнявленным собаками рюкзаком, выехавшим на ленту выдачи багажа.

Наверное, собаки пытались найти наркотики в моем рюкзаке.

По сравнению с Дели Москва казалась какой-то тихой и чистой провинцией, где никто никуда не спешит, беспрерывно не сигналит, не жжет покрышки и даже не гадит на обочинах.

Я мысленно распрощался с Индией и с Непалом, надолго, но не навсегда.

Мое почти полугодичное путешествие окончилось.

Послесловие

Минуло несколько лет с моего возвращения из индийско-непальской поездки. За это время произошло множество событий, как на мировой арене, так и в жизни автора. За эти годы были объезжены новые страны и освоены интересные направления. Но поездка в Индию и Непал заняли особенное место в моей биографии.

Жизнь в Индии научила меня, при всем моем критическом и саркастическом взгляде на мир, принимать людей такими, какие они есть.

Желание, оставленное мной Саи Бабе, к счастью или сожалению, так и не исполнилось.

С некоторыми из действующих лиц этой книги время от времени удается связываться, контактировать. Саи Баба пока что не реинкарнировался. Набарадж по-прежнему содержит свою деревенскую школу, привлекая скупые иностранные инвестиции. С его слов, горячо любимая всеми толстая американка Кэти вышла замуж за непальца, а спустя какое-то время ограбила кассу со школьными деньгами и сбежала.

Сурендра со своей женой уехал в Объединенные Арабские Эмираты, за поиском счастья, и торгует шмотками в каком-то универмаге. По роду деятельности ему часто приходится общаться с русскими, и время от времени я помогаю ему постигнуть тонкости этого непростого языка.

Мой швейцарский друг Балтз все еще работает садовником в своей благополучной стране, и я даже успел погостить у него в рамках своего евротура осенью 2014 года.

С замечательным человеком Федором, предостерегавшим меня насчет пищевых отравлений в Индии, мы славно поработали на благо сочинской олимпиады в 2013–2014 годах и по-настоящему сдружились.

Мои старые и верные друзья, Космос, Демин и прочие, появлявшиеся на короткие отрезки моего Пути, живут и здравствуют в Москве, иногда совершая и свои самостоятельные поездки.

Троюродная сестра, филонившая во время своих йогических практик на Гоа, вышла замуж и размножилась.

Некоторые мужики из ашрама Саи Бабы, с которыми я вел недолгую переписку, после его ухода нашли себе новые занятия и нового гуру.

«Вот и поездки к Саи Бабе тоже были для меня поиском ответов на вопросы о смысле жизни. Не нашёл! И в новый путь, к новому! Поэтому после этого было ещё кое-что. Сейчас нахожусь в полёте, как и раньше!» — писал мне один из них спустя несколько лет.

Что случилось со множеством индусов, которые встречались на моем Пути, к сожалению, мне неведомо. Но я надеюсь и верю, что у них все хорошо. Надеюсь, что все хорошо у моего временного индийского «папаши», сошедшего во тьму ночи на индийском полустанке в штате Карнатака и которого я больше никогда не видел и не увижу. Уверен, здравствует русскогоговорящий индус в Каджурахо, «не кусаюсий мясу и зенсин». Не один раз еще вспомнили русского перелезателя через заборы добрым или злым словом надзиратели Каджурахского храмового комплекса, а каджурахский йог, по-прежнему, изо дня в день, благодаря своим духовным практикам, чувствует себя прекрасно и просыпается по утрам без похмелья.

Кукующий бабА, несомненно, просветлел и спустился с четырех тысяч метров обратно к людям и живет сейчас спокойно в каком-нибудь ашраме.

Всем остальным бабАм, тем, кто в пути или на пути к просветлению, я желаю достичь того, чего они хотят.

Пусть все будет хорошо у рикши, шкурами с которым мы поменялись на один день в Агре, и пусть все будет хорошо у всех остальных представителей индийского и непальского народов — таких разных и таких похожих одновременно.

А сколько же всего неразгаданного осталось там, за несколько тысяч километров от России, сколько тайн и приключений пока еще сохранилось — в том числе и для тебя, читатель — в этой удивительной части света.

Индия и Непал — уникальный, ни на что не похожий регион, и недаром сюда возвращаются и возвращаются вновь. Я тоже пообещал себе, может быть, лет через десять или двадцать, вернуться сюда, в Индию. И, может быть, Индия предстанет передо мной совсем в другом ракурсе, с совсем другими людьми, ведь поеду я по новым местам: северным, восточным, за новой порцией приключений и просветлений.

Я желаю всем, отправляющимся сюда, впервые или нет, храбрости, наблюдательности, свободных мест в поездах и только хороших, добрых людей по пути.

Приложение 1. Список рекомендованной литературы

Если Вы, после или до прочтения данной книги, заинтересовались Индией, и хотите продолжить знакомство с реальными, а не мифологическими аспектами жизни в этой стране, хотите взглянуть на текущее состояние дел глазами путешественников и людей ищущих, то рекомендую не заниматься штудированием «Рамаяны» и «Махабхараты», а почитать следующие произведения:

Радханатха Свами. «Путешествие домой. Автобиография американского йога»;

Грегори Дэвид Робертс. «Шантарам».

Действия в обеих книгах разворачиваются в 70-80е годы прошлого века, однако это не мешает оставаться им актуальными и по сей день: за последние сорок лет Индия не стала ни чище, ни малолюдней. А вот Непал же изменился, и меняется стремительно. Давайте сравним нынешнюю, затуристиченную Поккару с тем, что было сорок лет назад.

«…я запрыгнул в кузов грузовика, который направлялся в долину Похар — один из самых красивых маршрутов из Непала в Индию. Со всех сторон долина была окружена заснеженными вершинами гималайских гор. Местом для ночлега я выбрал скрытую от посторонних глаз пещеру на крутом утесе, высоко над рекой. В течение всей следующей недели я на каноэ доплывал до середины озера Пхевала, где медитировал с восхода и до заката. За все эти дни я не встретил там ни души — разве что случайного крестьянина или рыбака. С наступлением седьмого дня, за пару дней до истечения срока моей непальской визы, я тихо сказал горам, небу и воде: «До свидания, прекрасный Покар. Завтра мне надо уезжать». Причалив к берегу, я положил весло на дно каноэ и в предзакатных лучах солнца пешком отправился через поля. Перейдя через темное, пустынное шоссе посреди джунглей, я начал, спускаться обратно к своей пещере. Мимо, дребезжа, проехал автобус.» (Р.С., «Путешествие домой»)

Коммунистическая революция и построенная вокруг Аннапурны дорога — это лишь первые шаги Непала на большом пути глобализации. Торопитесь в Непал!

Приятного прочтения!

Приложение 2. Карты

Основные географические точки, встречающиеся в тексте.

1 Индия

2 Непал

3 Маршрут вокруг Аннапурны

Примечания

1

Они называют меня премьер-министром Индии, но куда более подходящим было бы назвать меня первым слугой Индии (англ.)

2

Божество с туловищем человека и головой слона.

3

Зеленый Дели.

4

Чистая Агра — зеленая Агра.

5

Индийские религии.

6

Автор очень любит Россию, российские города и российскую действительность. В этой главе он лишь вскользь коснулся аспектов путешествий по России и Индии с точки зрения иностранца и сделал вывод не в пользу России. Самому же автору, обладателю российского паспорта и носителю русского языка, в равной степени интересно и удобно путешествовать по обеим странам.

7

Строки эти писались, пока Баба был еще живой.

8

Владимир Петрович Несин (р. 1950) — российский путешественник родом с Сахалина, обладатель паспорта гражданина мира, посетивший свыше сотни стран, в основном, пешком и босиком, и решивший доказать миру, что реально путешествовать на российскую пенсию.

9

Даршан, даршана — термин в философии индуизма, обозначающий лицезрение, ви́дение Бога (или его проявления), объекта религиозного поклонения (например, мурти), гуру или святого (из Энциклопедии).

10

Повторюсь, строки писались до смерти Саи Бабы.

11

В довершение можно добавить, что спустя еще три года, в мае 2014, на Северном Кипре скончался (во время моего визита, конечно) другой мудрец — на этот раз суфийский — Шейх Назим, который так же, как и Саи Баба, творил чудеса, проповедовал и учил мудрости своих последователей. Их у него было не так много, как у Саи Бабы (несколько десятков тысяч, а не миллионы, как у Бабы), но, тем не менее, фигурой в мусульманском мире он был весьма и весьма значимой. Ну а автор этих строк оказался участником похорон данного героя, собственноручно роя ему могилу.

12

Справедливости ради стоит отметить, что окончание строительства первой линии бангалорского метрополитена все-таки состоялось в конце 2011 года, после моего отъезда. А к 2013 году построили и еще одну ветку. Похоже, экс-президент Индии Абдула Калам, где-то был прав (см. Предисловие).

13

Хотя, справедливости ради, отмечу, что побратимство городов — это не чисто советское изобретение.

14

Душанбе и Лусака стали побратимами в 1966 году.

15

Примитивное жилище, которое часто можно встретить в тропиках, изготавливаемое в основном из бамбука и пальмовых листьев.

16

Гребаные мотоциклы! Я ненавижу этот шум! (англ.)

17

Тем, кто заинтересовался Ауровилем, рекомендуется зайти на сайт http://www.auroville.ru/ и более подробно изучить его сущность и методы попадания туда.

18

Проводники в индийских плацкартных вагонах не закреплены за конкретным вагоном, а бродят по нескольким сразу, проверяя билеты у пассажиров и выгоняя безбилетников.

19

Upgrade — повышение уровня (англ.)

20

Очень вкусная рыба из Ганги (англ.)

21

Тем, кому интересно посмотреть на процесс воочию — ссылка: http://masterok.livejournal.com/471095.html

Тут много фотографий недожженных трупов, обгорелых конечностей, плывущих по реке и т. д. Осторожно, фото могут шокировать неподготовленную психику.

22

Ассоциация регионального сотрудничества Южной Азии со штаб квартирой в Катманду, столице Непала. К странам SSARC относятся Афганистан, Бангладеш, Бутан, Индия, Мальдивы, Непал, Пакистан, Шри-Ланка.

23

См. главу 5 «Санчи» части «Индия».

24

Справедливости ради стоит отметить, что 40 км железных дорог где-то на юго-востоке Непала существует, однако мне туда добираться не доводилось и полезность этой ж.д. ветки оценить я не смог.

25

Дорога полностью была достроена к 2013 году. Что сейчас там, насколько поменялась местность, — мне неведомо.

26

Здравствуйте! Cлаааадости! (непал., англ.)

27

Непалец-торговец чаем заверял меня, что снег, которого вокруг было предостаточно, для чая не используется, и вода приносится специально снизу. В этом я глубоко сомневался, но спорить не стал, ибо чая не пробовал.

28

Обход Аннапурны не против, а по часовой стрелке — не очень популярное занятие, таковых храбрецов менее 10 %, а с велосипедом, думаю, менее 0,1 %. Причиной тому — несколько менее удобная логистика (не всегда удается ночевать в избушках у местных), более сложный подъем на перевал с западной стороны.

29

Нисколько не умаляя заслуг Кротова для путешествующего человечества, я считаю его методы образца 90-х годов «Сварите мне моей гречки, а то так пить хочется, что переночевать негде» безнадежно устаревшими. Да и сам Кротов давно разбогател и слегка обуржуился, с кружкой по домам не стучится. Тем удивительней, что сейчас, во втором десятилетии XXI-го века, когда уж где-где, а в Москве заработать лишнюю тысячу долларов всяко можно, среди взрослых москвичей находятся люди, путешествующие по старинке, попрошайничая и жадничая.

30

«Я люблю свою школу», «Можно выйти в туалет?», «Я в порядке, спасибо».

31

Можно войти?

32

Lakh — величина, равная 100 000; crore — десять миллионов, или 100 lakhs (индийская система счисления).

33

Оригинальный бренд: «North Face», «Fake» в переводе с англ. означает «подделка».

34

По состоянию на конец 2014 года.

35

Из предисловия к книге «Путешествие американского йоги» («Приложение. Список рекомендованной литературы»).

36

Смотри главу 6 части «Индия».

37

«Особенности» бомжевания этого знакомого по Индии и Непалу я вкратце обозначил в главе 5 «Треккинг вокруг Аннапурны». Не будем называть в данной книге этого человека, немного известного в узких автостопных кругах Москвы и Подмосковья, дабы не бросать тень на его честное имя.

Content

Устинов Роман Валерьевич Индия наизнанку

Роман УСТИНОВ Индия наизнанку

Предисловие

Часть 1. Индия

Вместо вступления, или первый день в Дели

Глава 1. Дели

Глава 2. Индийские поезда

Глава 3. Агра. Рикша

Глава 4. Каджурахо. Венгры. В заточении. Йог

Глава 5. Санчи. Шри-Ланкийские монахи

Глава 6. Бхопал. Хайдарабад

Глава 7. Саи Баба

Глава 8. Бангалор. Ченнай

Глава 9. Пондичерри. Ауровиль

Глава 10. Гоккарна. Гоа

Глава 11. Хампи

Глава 12. Варанаси

Часть 2. Непал

Глава 1. Лумбини — место рождения Будды

Глава 2. Тансен

Глава 3. Поккара

Глава 4. По дороге к Аннапурне

Глава 5. Треккинг вокруг Аннапурны

Глава 6. Как я преподавал в деревенской школе

Глава 7. Бандипур

Глава 8. Катманду

Глава 9. Треккинг на озера Госайкунд. Кукующий бабА

Глава 10. Домой

Послесловие

Приложение 1. Список рекомендованной литературы

Приложение 2. Карты

Примечания

1