Чон Ючжон

Семилетняя ночь

Печатается с разрешения автора и литературных агентств KL Management, Barbara J Zitwer Agency и Prava I Prevodi International Literary Agency

This book is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korea)

При поддержке Культурного центра Посольства Республики Корея

Серия «К-триллер»

Copyright © 2011 by You-jeong Jeong

© All rights reserved.

© Погадаева А. В., Чун Ин Сун, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Основные герои

ЧХВЕ ХЁНСУ – начальник охраны на дамбе у озера Серёнхо. Бывший бейсболист, игрок команды «Файтерс»

КАН ЫНЧЖУ – жена Чхве Хёнсу

ЧХВЕ СОВОН – сын Чхве Хёнсу и Кан Ынчжу

КАН ЁНЧЖУ – младшая сестра Кан Ынчжу

АН СЫНХВАН – охранник на дамбе у озера Серёнхо, сосед по комнате Чхве Совона, его друг и старший наставник

О ЁНЧЖЭ – владелец лесопарка «Серён» и медицинского центра в городе С., зубной врач

МУН ХАЁН – жена О Ёнчжэ

О СЕРЁН – дочь О Ёнчжэ и Мун Хаён

МЁН ИНА – подруга Мун Хаён

ПАК – охранник на дамбе у озера Серёнхо, коллега Ан Сынхвана

Пролог

Я был исполнителем смертной казни своего отца.

Рассвет 9 декабря 2004 года – последний миг, когда я был на стороне отца. В то время я ничего не понимал. Не осознавал, что отца арестовали, что мать погибла и вообще, что́ случилось в ту ночь. Я просто чувствовал смутное беспокойство. То, что произошло что-то нехорошее, дошло до меня только после того, как я вместе с соседом, державшим меня за руку, вышел из загона на ферме.

Дорогу, ведущую к ферме, перекрыли две полицейские машины. Из-за вращающихся сине-красных мигалок казалось, что ольховый лес покрыт синяками и кровоточит. В лучах света роилась мошкара. Небо было ещё тёмным, стоял очень густой туман, и я дрожал от сырого утреннего воздуха. Сосед дал мне мобильник и тихо велел его сохранить. Нас посадили в полицейскую машину.

За окном царил хаос. Обвалившийся мост, затопленные дороги, разрушенные улицы. Беспорядочно припаркованные пожарные и полицейские машины, кареты «Скорой помощи». Кружащие в тёмном небе вертолёты. Деревня, которую называли Нижней от дамбы, и район, где моя семья прожила две недели, превратились в сущий ад. Что же случилось? Мне некого было спросить. Я не смел даже взглянуть на соседа, боясь услышать страшный ответ.

Машина остановилась у полицейского участка города С. Один из полицейских сразу увёл соседа в конец коридора, а я в сопровождении другого стража порядка пошёл в противоположную сторону. В маленькой комнате меня ждали два следователя.

«Тебе нужно говорить только то, что ты видел, – сказал следователь в синей рубашке. – Не нужно говорить то, что ты слышал от кого-то или выдумал сам. Понял?»

Я понял. Я также понял, что сейчас мне нельзя плакать и бояться. Если я хочу спасти соседа, встретиться с отцом и убедиться, что с матерью ничего не случилось, нужно просто спокойно рассказать обо всём, что произошло прошлой ночью. Так я оценил ситуацию. Следователи молча выслушали мой рассказ.

«Давай подведём итог сказанному. Человек, который в тот день притащил тебя к озеру, не твой отец, а сотрудник охранной фирмы», – сказал мужчина в голубой рубашке. Я ответил, что да.

«До того, как сосед пришёл спасти тебя, ты играл у озера в прятки с девочкой, которая погибла две недели назад».

«Нет, не в прятки. Мы играли в «Расцвели цветы, скорее лови».

Оба следователя молча уставились на меня. Их глаза говорили о том, что они мне не верят.

Спустя некоторое время следователь в синей рубашке вывел меня в приёмную у входа. Он сказал, что мой дядя, брат отца, ждёт меня у машины. Всё пространство от входа до парковки было заполнено журналистами. Следователь взял меня под локоть и повёл через толпу. Каждый наш шаг сопровождали вспышки фотоаппаратов. Журналисты кричали: «Подними голову. Посмотри сюда. Ты видел отца? Где ты был?»

У меня закружилась голова, и тошнота подступила к горлу, следователь ускорил шаг.

В какой-то момент мне показалось, что меня зовёт сосед, и я вырвал руку, оглядываясь назад. Я искал среди множества лиц лицо соседа; в это короткое мгновение все начали меня фотографировать, ослепляя вспышками. В их поблёскивающем море я был похож на одинокий остров.

Дядя открыл заднюю дверь машины. Я, съёжившись, сел в углу возле окна и открыл мобильник соседа. На экране появилась заставка: дорога возле дома, окутанная густым туманом; горят уличные фонари, и по дороге, обсаженной туями, идёт здоровенный мужчина с мальчиком. Мужчина держит в руках школьный ранец, рука мальчика прячется в заднем кармане мужчины. Это были мы с папой. Утром десять дней назад. Наверно, сосед сфотографировал нас с отцом.

Я закрыл мобильник и крепко сжал его в руке. Я уткнулся лицом в колени и изо всех сил старался не расплакаться.

То, что произошло прошлой ночью, люди стали называть трагедией на озере Серёнхо. Моего папу нарекли маньяком-убийцей. А меня – сыном маньяка-убийцы. Тогда мне было двенадцать лет.

Деревня с маяком

1

Чёрный фургон остановился перед моей аптекой. Мужчина в солнцезащитных очках марки «Рэй Бэн» вышел из машины со стороны водителя и направился в аптеку. Его попутчики остались в автомобиле. Было около трёх часов дня, поздний обед. И я как раз собирался поесть рамён[1]. Я только закончил уборку и сильно проголодался. Но пришлось встать и принять посетителя.

«Эй, мальчишка, я хочу кое-что спросить», – сказал Рэй Бэн, сняв очки. Его взгляд был направлен на мои коротко стриженные, как у школьника, волосы. Я положил палочки рядом со стаканчиком рамёна. Ну, давай поскорее, спрашивай.

«Какая дорога ведёт к Деревне с маяком? На дорожных указателях я не нашёл это название».

Рэй Бэн очками в руке указал на перекрёсток перед аптекой. Я посмотрел на его фургон. Он был большим и мощным. Вроде бы «шевроле».

«Так ты не знаешь, где Деревня с маяком?»

Я не был школьником, я был простым продавцом в аптеке. Хозяин аптеки был со мной на «ты» и обращался ко мне «эй, Чхве». Пусть я и не богач, но и на какой-то там «шевроле» засматриваться бы не стал. На фамильярное обращение незнакомца я тоже не обиделся. Хозяина аптеки не было, и я просто из любопытства также задал вопрос:

«А что, навигатора нет?»

«Непонятно, что ли? Спрашиваю, так как навигатор её не находит…» – По выражению его лица было видно, что он еле сдержался, чтобы не назвать меня «тупицей», заканчивая предложение.

Я тоже не стал называть его «тупицей» и сказал: «Раз навигатор не справился, что же вы в аптеке спрашиваете?»

«Шевроле» поехал прямо и исчез из виду. Я начал есть рамён. Пообедав, я вспомнил, что в навигаторе Деревня с маяком обозначена как Синсонни. Чтобы проехать туда, надо свернуть налево. Кстати, я тоже житель этой деревни.

Название нашей деревни и на карте-то не найти. Наверное, картографы посчитали нашу богом забытую деревушку недостойной быть нанесённой на карту. Мой сосед говорил, что это «клочок земли на полуострове Хвавон». Хозяин аптеки называл её «глухой деревней, где даже автобус не останавливается». А председатель молодёжной организации моей деревни обзывал это место «концом света», откуда даже за тапочками надо идти за тридевять земель. Наверно, все они правы. Деревня стоит на обрыве, добраться туда можно, только проехав больше пятнадцати километров вдоль безлюдного морского побережья. Маяк возвышается на самом краю обрыва, похожего на клюв птицы. В море перед деревней повсюду из воды выглядывают скалы, а с другой стороны деревню окружают высокие, далеко протянувшиеся каменистые горы.

Однажды я с соседом поднялся на вершину: оттуда можно было увидеть землю за морем напротив полуострова. Земля эта была очень обширная, как море, но пустынная, без единого дерева. Её приобрело правительство для создания туристического комплекса, но пока она пустовала. Я слышал, что когда-то там росло сорго, а на краю поля была маленькая деревушка. Сейчас её уже нет. Дети из той деревушки и стали называть Синсонни Деревней с маяком.

Деревня с маяком тоже пришла в упадок, и в скором времени ей суждено исчезнуть с лица земли. В ней проживает всего двенадцать человек, включая «детей» (соседа и меня). Средний возраст её обитателей составляет 69 лет. Они живут, выращивая батат. Конечно, есть море, но рыбачить некому. Когда не хватает продуктов для супа или закусок к водке, жители отправляют на ловлю рыбы «детей». И тогда мы с соседом выходим в море. Согласно метрическим записям, последний ребёнок родился в этой деревне 61 год назад. Именно этот младенец был теперь председателем молодёжной организации, владельцем единственной в деревне лодки, а также хозяином небольшой частной гостиницы, где мы с соседом арендуем комнату. Постояльцами гостиницы в основном являются дайверы, которые как-то находят путь к этому безлюдному месту. Их особенно привлекают подводные рифы. Мы с соседом, как и они, приехали сюда когда-то понырять, но остались надолго. Думаю, команда того «шевроле» тоже приехала, повинуясь зову здешних рифов. Хотел бы я ошибаться, но думаю, что так оно и есть.

Около семи часов вечера пришёл хозяин аптеки и открыл сейф, намекая тем самым, что я могу уйти с работы. Втайне от хозяина я взял упаковку тонизирующего средства и пластыри. Если кто-то скажет, что накануне святого Рождества такое поведение непростительно, то у меня есть что возразить. У моего 40-летнего соседа почти не осталось волос на макушке и начали седеть брови. С каждым днём он теряет сноровку, когда мы соревнуемся у скал. Наши соревнования состоят из трёх раундов, а правила очень простые. Сначала на лодке председателя молодёжной организации мы плывём к западной скале. Там мы бросаем якорь и брассом огибаем скалу. Второй раунд: мы ныряем с западной стороны и собираем моллюсков, асцидий и трепангов, наполняя ими металлические садки. Наконец, третий раунд: мы бросаем баскетбольный мяч в корзину, закреплённую на стволе сосны, что венчает утёс. Кто первым попадёт пять раз, тот выигрывает.

Сосед за последнее время проиграл девять раз из десяти. На прошлой неделе, во время попытки подпрыгнуть и повиснуть на корзине, у него свело шею. В этом он обвиняет меня, говоря, что какой-то «трусливый тип» зажал ему голову.

«Я пошёл», – сказал я, покидая аптеку, и сел на велосипед. Как только я проехал перекрёсток, я прибавил скорость, привстав и усиленно нажимая на педали. Я мчался очень быстро вдоль кромки обрыва, нависающего над морем. Ночь была безлунная, но было не так темно. Небо усеяли звёзды. Море отражало их свет, и казалось, оно сладко спит. Бьющиеся о стену обрыва волны, молчаливо летающие в темноте серебристые птицы, морской туман, поднимающийся от валунов на берегу, тёмные тени утесов. Очень хотелось бы добавить «лёгкий морской ветерок»… Но, к сожалению, в лицо мне бил страшный, пронизывающий ветер. Когда я приехал домой, было ощущение, что от меня остался один скелет.

У забора стояли фиолетовый грузовичок соседа и чёрный фургон «шевроле». Я припарковал между ними свой велосипед. Из-за забора был слышен голос соседа. Он говорил так, что было сразу понятно, что пускаться в разговор ему совсем не хочется. Голос звучал монотонно, будто он читал какой-то занудный текст.

«У скал очень сильное переменчивое течение. Иногда там неожиданно образуется вертикальный поток, падающий вниз. Под водой очень сложный рельеф, как лабиринт. Тем более сейчас, во время прилива и ночью, а вы ещё и выпивши…»

«Слушайте, вы, – прервал кто-то соседа. – Кто вы такой, вышли к нам полураздетым и ещё учите нас, что делать».

Но сосед все-таки закончил фразу.

«Пьяные должны не в море идти, а в постель».

Я вошёл через ворота. Посреди двора друг напротив друга стояли две команды. Команда «шевроле» в водолазных костюмах против команды, состоявшей из соседа в одной футболке и тапочках и председателя молодёжной организации. Соотношение сил четыре к двум. У соседа глаза и так были припухлыми, а сейчас ещё и полуприкрытыми. Я подумал, что он спал, пока не явились незваные гости. Председатель, который наверняка разбудил моего соседа, сгорбившись, стоял у него за спиной.

«Мне кажется, в постель должны идти не мы, а тот, кто в одной футболке и весь дрожит», – парировал на замечание моего соседа Рэй Бэн.

«Вы когда-нибудь совершали дрифт-дайв[2] ночью со скалы?»

Рэй Бэн рассмеялся. Наверно, так расхохотался бы Рональдо, если бы его спросили, умеет ли он отбивать мяч головой. Три его напарника тоже рассмеялись. Сосед, скрестив руки, опустил взгляд на землю и сказал: «Когда лидер безрассудный, обязательно быть беде».

«А когда не в своё дело суёшь нос, из него непременно пойдёт кровь», – Рэй Бэн провёл большим пальцем по носу. Его команда опять засмеялась. Один даже на ногах не удержался и сел на землю. Я подумал, что он не просто выпил, а принял какие-то наркотики. Мой сосед кусал губы и смотрел на Рэй Бэна. Я понимал, что он прикидывает в голове, каковы у них шансы в драке. По моим расчётам, арифметика здесь была простая: соотношение четыре к двум говорило за то, что команде соседа крышка.

«Молодой человек, зачем вы грубите?» – председатель молодёжной организации, уважающий моего соседа и называющий его писателем, встал на его защиту.

«Это же уважаемый писатель. Он вышел сюда не от нечего делать. Он хочет предотвратить большую беду. Он самый лучший ныряльщик в нашей деревне. Когда он говорит «невозможно», значит, невозможно. С наступлением утра я вас отвезу туда сколько угодно раз. Десять-двадцать. Но сегодня давайте не будем…»

Рэй Бэн плюнул на землю и добавил «сука» – казалось, он сейчас начнёт стрелять.

«Никак вы не поймёте. По контракту мы заказчики, мы и музыку заказываем». – При этом Рэй Бэн указательным пальцем ткнул председателю в лицо.

«Вы, старик, подчинённая сторона. Мы заплатили. Значит, вы посадите нас в лодку. Окей?»

Я вошёл, громко закрыв ворота пяткой. Чтобы отвести соседа обратно в комнату, надо как-то разрулить это противостояние. Хотя председателя, наверно, не спасёшь.

«Ой, когда ты пришел, малыш? – оглянулся председатель, а за ним сосед и команда «шевроле».

«Посмотрите-ка, кто пришёл. Это же тот самый уважаемый продавец из аптеки».

Рэй Бэн сразу узнал меня. Я сказал соседу: «Давайте отойдём, поговорим».

Рэй Бэн преградил ему путь.

«И как же наш уважаемый продавец нашёл этот дом? А сказал ведь, что не знает Деревню с маяком».

Зато я знаю, где находится наша комната. Первая дверь в этом доме, построенном в форме буквы «Г». В комнате большое окно, выходящее на дорогу, и оттуда хорошо видны маяк и море. Я повернул туда.

«Твой хозяин, наверно, ещё не знает, какой тупица, даже не знающий, где его дом, работает у него продавцом. И кстати, какие отношения между господином писателем, лучшим ныряльщиком в футболке, и тупым продавцом из аптеки? На отца и сына вы не похожи. Может быть, познакомились случайно и стали сожителями?»

Рэй Бэн издевался над нами, а его команда хихикала. Я продолжал идти, игнорируя его слова. Да, я разбил его планы относительно драки, но разбивать морду Рэй Бэну не собирался.

«Вы сами решайте, мне больше нечего сказать», – сказал сосед хозяину гостиницы.

Так он завершил стычку. Мы вместе вошли в комнату. Закрывая дверь, мы услышали улюлюканье и свист. Затем послышался крик председателя, и раздался звук заведённой машины. Я подумал, что всё-таки они решили уехать. Однако я ошибся. По крайней мере, сразу они не уехали.

Крики команды «шевроле» походили не то на смех, не то на вопли Тарзана. Зажглись фары, из машины раздались дурацкие рождественские песенки Ёнгу[3].

Я занавесил окно. Это был гол в свои ворота. Теперь-то они не сомневаются, что мы сожители. Получилось, что соперники выиграли, я подарил им одно очко. После этого они стали стучать по окну так, что дрожали стёкла. На фоне по-прежнему звучали песенки Ёнгу.

Сосед сел за стол, я снял носки, спустя пять минут команда «шевроле» отошла от нашего окна.

«Кто они такие?» – спросил я низким голосом, словно только что пробудившись ото сна. У соседа был похожий голос.

«Кто-кто? Похоже, больные на голову».

«Зачем хозяин их поселил?»

«Да у него такое положение. Выбирать особенно не приходится. За месяц первые постояльцы».

«А тебя-то он зачем позвал?»

«Чтобы я их остановил. Они же пьяные и требуют лодку».

Сосед ненадолго задумался и спросил:

«Они же наверняка не послушали бы меня? Так?»

Он был как богомол, который поднимает одну лапку, пытаясь остановить бульдозер. Я достал из сумки тонизирующее средство и протянул соседу. Он принялся громко ругать меня.

«Зачем ты крадёшь? А если у меня будут какие-нибудь побочки, ты будешь отвечать?»

«Да, конечно, побочный эффект налицо – волосы растут как грибы. Ну, если уж ты хочешь быть рассудительным святошей, я сам его выпью».

Сосед быстро выхватил пакетик. Я пошёл мыться.

Говорят, что перед грозой кошки испытывают беспокойство. Человеческий мозг ощущает нечто подобное. В предчувствии беды места себе не находишь. Я лёг спать, но никак не мог уснуть. Под звук стучащей секундной стрелки часов я начал возвращаться в прошлое. Именно в этот день семь лет назад. В те самые мгновения, когда я расстался с соседом в полицейском участке.

Маму кремировали, не устраивая похорон. Меня отдали младшему брату отца. В школу я не ходил, потому что в первый же день в новой школе я сразу понял, что больше ходить туда не смогу. Дети в классе лучше меня самого знали, кто я такой. Я был для них сыном маньяка, который свернул шею девочке и убил дубинкой её отца. Маньяка, который убил собственную жену, бросив её труп в реку. Маньяка, открывшего створы дамбы и утопившего половину жителей деревни и четырёх полицейских. А я в ту безумную ночь выжил.

Двоюродные сёстры плакали, говоря, что одноклассники к ним относятся так же. Дядя, который работал физиотерапевтом в частной клинике, был вынужден уволиться с работы. Тётя сказала, что хозяин дома потребовал, чтобы они съехали. И семья дяди, скрываясь, переехала в квартиру в городе Санбон. Мне выделили заднюю комнату с верандой. Тётя очень боялась, что соседи узнают, что я у неё живу. Двоюродные сёстры даже не хотели пользоваться со мной одним туалетом. Если мы случайно встречались в квартире, они начинали орать. В тот момент я каждый раз замирал на месте. Я бы никак не мог изменить их отношение к себе: будь даже у меня гены Казановы или привлекательная внешность. Всё, что мне оставалось, – это сидеть, закрывшись в своей комнате.

Я выходил из комнаты только тогда, когда никого не было дома или когда все спали. Если оставалось что-нибудь съестное, я ел. Если еды в доме не было, то голодал. Тогда же я ходил в туалет и мылся. Помыться было для меня своеобразным ритуалом. Во время мытья я убеждался, что я не монстр, вызывающий страх или отвращение. Две руки, две ноги, два глаза, как у всех, – и я успокаивался.

Возвращаясь в комнату, я проводил время, сидя у окна, съёжившись. При этом я либо спал, либо смотрел в окно, либо мечтал. Я скучал по соседу, и хотелось бы знать, звонил ли он мне. Хотя даже если и так, я не смог бы ответить на его звонок и потому чувствовал безысходность. Сотовый соседа дядя выбросил – разбил о стену, сказав, что, если я не хочу оказаться на улице, лучше не связываться с людьми, близкими к отцу.

Спустя три месяца дядя отправил меня к своей старшей сестре. А она через три месяца отвезла меня ко второй тёте… Куда бы меня ни отправляли, везде моё положение было одинаковым. Лишь с небольшим отличием – периодически я мог ходить в школу. Со временем происшествие на озере Серёнхо потихоньку начало забываться. Всё меньше становилось людей, которые меня узнавали. Я переставал ходить в школу либо по прошествии трёх месяцев (столько я жил в каждой семье), либо когда про меня узнавали в школе. Единственный человек, который жалел меня, была сестра моей мамы. В её доме я даже прожил на месяц дольше, чем у других. Но спустя четыре месяца тётя отправила меня к своему брату со словами: «Совон, прости меня». Я до сих пор иногда вспоминаю слёзы в её глазах и думаю: если бы не её муж, она бы и сейчас заботилась обо мне.

Её муж меня страшно ненавидел. Каждый раз, когда он возвращался домой подвыпивши, он вытаскивал меня из комнаты и бил кулаками, словно сумасшедший. Он отталкивал тетю, пытавшуюся защитить меня, и кричал, чтобы она убиралась прочь вместе со мной. До сих пор не могу забыть слова дяди, доносившиеся из комнаты за день до моего отъезда.

«Ты когда-нибудь смотрела ему прямо в глаза? Ты когда-нибудь видела, чтобы он плакал? У него глаза не меняются, даже когда его ругают или бьют. Он безучастно смотрит на тебя, и это пугает. Это не глаза ребёнка. Он ещё такое натворит! Я больше не могу с ним жить, мне страшно. Завтра же отправь его к своему брату».

Был первый день января, мела метель, прошло ровно три месяца в доме дяди. Когда я уже стоял на пороге, он протянул мне несколько купюр в тысячу вон.

«Ты ведь сам сможешь добраться до дома дяди в Санбоне?»

Я подумал, что, раз я помню адрес, то как-нибудь справлюсь. Я кивнул в ответ. Дядя извинился, что не может отвезти меня туда. В тот день он должен был переезжать, но куда, он мне не сказал. Я закинул на плечи школьный портфель, взял в руку сумку с одеждой, надел шапку и вышел. На улице дул пронизывающий ветер. Из-за снега, который прошёл ночью, дорога была скользкой. Руки мёрзли, а кончик носа ныл, будто по нему кто-то ударил. Я не хотел никого умолять, чтобы мне дали возможность жить в одном с ними доме. Да и семьи, где я захотел бы остаться навсегда, попросту не было. Я снова вспомнил соседа.

Потом я узнал, что родственники поровну разделили моё наследство и забрали его себе в качестве платы за моё содержание. Это были сбережения мамы и деньги, полученные по страховке. И за нашу новую квартиру в городе Ильсан, где наша семья и дня не прожила. Наверное, во столько обошлось их терпение, то, что они сносили меня целых три месяца. Было бы денег больше, относились бы лучше.

Я заблудился, поэтому путь до Санбона занял почти пять часов. Когда я нажал кнопку звонка, в домофоне раздался незнакомый женский голос.

«Кто там?»

Я назвал имя дяди. Женщина ответила, что таких в этом доме нет. Я подумал, может, я ошибся адресом, и проверил номер квартиры. Я даже вышел из подъезда и сверил номер корпуса дома. Адрес был верным. Просто сменился владелец квартиры. Я быстро побежал к телефонной будке у входа в микрорайон. Набрал номер и услышал сообщение, что такой номер отсутствует. То же самое было с братом мамы. Его домашний телефон и сотовый не существовали. В этот момент я осознал страшную реальность. Дядя втайне переехал, пока вновь не подошла его очередь принимать меня у себя. А мамин брат, зная обо всём этом, всё равно отправил меня к нему. У меня не было сомнений, что и маминого брата уже след простыл. Я позвонил остальным дядям и тётям, но дозвониться никому не смог.

Я не знал, что делать. Мне было страшно. Метель задувала даже в телефонную будку, а, кроме осенней куртки, на мне ничего. Джинсы были короткими, из-под брючин выглядывали голые щиколотки. Кроссовки были мне малы, поэтому я носил их с заломанным задником. Я весь день ничего не ел и был страшно голоден. У меня осталась одна монетка в сто вон. И телефонный номер, по которому я ещё не звонил, остался только один. Номер мобильника соседа, который разбил мой дядя. Видимо, звонить туда было бессмысленно. Нет телефона – некому ответить. Однако я всё-таки снял трубку: оставалась слабая надежда, что сосед купил новый мобильник, сохранив старый номер…

Раздались гудки. Через некоторое время в трубке послышалось «Алло». Говорили медленно и чётко. Это был сосед. Я сразу его узнал. Как можно было не узнать? Я ни на секунду не забывал его голос. Я не мог ничего сказать в ответ, в горле стоял ком, будто могила внутри выросла. Сосед не бросил трубку и настойчиво спрашивал: «Алло! Кто это?»

«Это я», – еле выговорил я. На этот раз по ту сторону провода затихли. Я набрался смелости и добавил: «Твой сосед по комнате!»

Час, пока я ждал грузовичка, приехавшего за мной посреди метели, показался мне целой вечностью.

Сосед жил в городе Ансан. Когда я вошёл в его студию, у меня возникло ощущение, что я вернулся в прошлое. У него было всё так же, как во времена, когда мы жили вместе в одной комнате. На столике лежали ноутбук, книга, ключи, кошелёк и зелёная пачка сигарет, стояла банка пива. Повсюду были приклеены жёлтые стикеры. Сам сосед тоже не изменился. Короткая стрижка с проседью, чуть улыбающийся рот. Всё та же привычка бросать где попало носки. Но кое-что изменилось: раньше он был писателем, а теперь писал на заказ для других.

Сосед не спросил, как я жил до сих пор. Наверно, мой вид говорил сам за себя. Он даже не спросил, что случилось с его сотовым. Сказал только, что он ждал моего звонка, надеясь, что я хотя бы разок ему позвоню. Я поспешил в туалет, мне не хотелось, чтобы он увидел моё лицо. Я не хотел, чтобы он знал, как я рад, что он до сих пор живёт один, что он не женат. И насколько я боюсь, что он через несколько дней найдёт кого-нибудь из родственников и меня к ним отправит.

К концу зимы сосед завершил все необходимые процедуры и стал моим опекуном. По бумагам меня якобы усыновил его старший брат. Я не знаю, как он этого добился. Я никогда не видел своего приёмного отца. Ни разу о нём не спрашивал, да и знать не хотел. Я только хотел быть уверенным, что сосед меня не бросит.

Я стал учиться в школе. Я старался изо всех сил. Это было единственное, что я мог делать сам. Про себя я пообещал соседу быть хорошим. Он с удовольствием помогал мне в учёбе. Конечно, была и другая сторона медали: я боялся, что он меня бросит.

Экзамены во втором семестре я сдал на отлично, заняв первое место в классе и пятое место среди всех учащихся в параллели. В день объявления результатов сосед пригласил меня в мясной ресторан. Мы чокнулись, радуясь моему успеху: я стаканом колы, он пивом. В этот момент по телевизору произнесли имя моего отца. Сказали, что его приговорили к смертной казни. Я уронил стакан.

Именно тогда я понял, что где-то в глубине души теплилась надежда, что, возможно, отец не преступник, что, возможно, он арестован по ошибке и что, если найдут настоящего преступника, я смогу встретиться с отцом. Я вспомнил, что делал, чтобы не потерять эту надежду. Не смотрел по телевизору новости, не читал газет, не заходил в Интернет. Не спрашивал ни у кого про отца. Я до сих пор толком не знал, что там произошло на самом деле. Конечно, до меня доходили кое-какие слухи. Каким образом он кого-то убил. Сколько человек погибло, какое наказание его ждёт. Это всё, что мне было известно.

Вынесение окончательного смертного приговора отняло у меня эту надежду, похожую на мираж. Посылка, которая пришла на следующий день после обеда, полностью убила во мне возможность жить, не презирая себя. В качестве адреса отправителя значился некий абонентский ящик, а внутри коричневого конверта лежал бульварный журнал «Sunday Magazine». Журнал вышел утром того же дня: одна фотография занимала целую полосу. На ней было изображение мальчика, который повернулся в сторону камеры, плотно сжав губы. Лицо не было заретушировано, поэтому нетрудно было понять, кто там изображён. Это был я, двенадцатилетний мальчик, который стоял под вспышками камер перед полицейским участком города С. На следующей странице была статья под названием «Происшествие на озере Серёнхо». Статья занимала десять страниц. В ней полностью напечатали текст приговора и историю происшествия на озере. Рассказывалось даже о детстве отца, о его двадцатилетней карьере бейсболиста и о его работе после того, как он ушёл из спорта. Эту статью можно было назвать биографией отца или докладом по психологии, так как в ней приводился подробный анализ личности, проведённый одним психиатром. Ещё там было несколько фотографий, сделанных во время следственного эксперимента: на них отец показывал, как совершил убийство. На последней странице была фотография отца после вынесения приговора. Он не закрывал своё лицо и даже голову не опустил. Его глаза не выражали никаких эмоций и смотрели прямо в камеры репортёров. Они как две капли воды были похожи на мои глаза с фотографии на первой полосе.

Я подумал, кто же прислал этот журнал? Подняв голову, я увидел, что передо мной сидит сосед.

«Это же неправда, да?»

Я пришёл в отчаяние, увидев его потухшие глаза.

«Ну, хотя бы не всё, что здесь написано, правда?»

После долгой паузы я услышал ответ соседа: «Факты – это ещё не всё».

«Ты имеешь в виду, что факты могут быть неправдой?»

Иногда молчание – это самый точный ответ. Именно то молчание, которое воцарилось между нами, было таким ответом. Я услышал голос истины в глубине сердца. Сомнений не было, всё было правдой. Я почувствовал, как слёзы навернулись у меня на глаза. И увидел слёзы в глазах соседа.

Журнал ворвался в мою жизнь, как стая саранчи. В понедельник утром, войдя в класс, я увидел, что на каждом столе лежит этот журнал. При моём появлении шумевшие до этого дети все разом затихли. Пока я шёл на своё место, не было слышно ни единого вздоха. Я положил сумку на стол, взял журнал и выбросил его в мусорную корзину в самом конце класса, затем вернулся на место, открыл сумку, достал книгу и сел. Я затылком чувствовал, что все взгляды направлены на меня. Кто-то прямо за мной начал вслух читать статью.

«Казните меня».

Все буквы в книге смешались.

«Маньяк Чхве Хёнсу отказался от адвоката. Даже когда зачитывали смертный приговор, его лицо оставалось безучастным».

Обернувшись, я увидел, кто читал статью. Это был Чунсок. Он всё время заставлял меня покупать ему булочки и обзывал меня Булочником. Когда наши взгляды встретились, он встал с журналом в руках.

«В ноябре 2004 года, когда полиция проводила следственный эксперимент, Чхве Хёнсу снова и снова хладнокровно рассказывал, как убил девочку, как бросил труп своей жены в воду. Все были просто шокированы…»

Я закрыл учебник, взял сумку и встал, направляясь к двери класса. В животе у меня летали бабочки, машущие чёрными крылышками. Мне казалось, что мои ноги совсем не касаются пола. Вихрем проносились лица детей. Чунсок продолжал читать. Было непохоже, что он прекратит чтение. Тогда я решил уйти оттуда, но только после того, как заткну ему рот.

«В то время сын Чхве Хёнсу, которому было 12 лет, прятался в загоне на ферме…»

Поравнявшись с ним, я остановился, Чунсок искоса смотрел на меня. В его глазах были перемешаны отвращение, презрение и насмешка. Я отвёл взгляд и смотрел на кончики своих ног. Чунсок был известным драчуном. И ростом выше и крупнее меня. Броситься на него было равносильно самоубийству. Тем более что никто бы меня не защитил. Единственное, что могло меня спасти, – это быстрая реакция. Ни у кого не могло быть сомнений, кто победит. Чунсока переполняла самоуверенность, а остальные не ожидали, что я нападу. Я сделал шаг и прошёл мимо. Чунсок снова вернулся к статье.

«Мальчик, который еле избежал беды…»

В этот момент я повернулся и сумкой изо всех сил ударил его. Тяжёлая сумка с книгами угодила ему прямо в лицо. С криком Чунсок упал, сшиб стул и ударился затылком о стоявший позади стол. Я не мог упустить этот шанс, молниеносно бросился на него и коленом ударил в грудь. Но это было всё, что я смог сделать. Сзади кто-то ударил меня стулом по голове. Согнувшись и теряя сознание, я видел, как Чунсок катается по полу. И всё погрузилось во тьму. Когда я очнулся, я лежал на полу, а дети были на мне.

Чунсока отвезли в больницу, а меня – в полицейский участок. Конечно, меня могли бы просто отпустить, ведь драка между детьми – дело обычное. Но всё испортили сложившиеся обстоятельства. Имя Чхве Хёнсу, которого люди стали забывать, снова всплыло в связи с приговором. А я, сын маньяка, сломал нос и ребро сыну добропорядочного гражданина. Супруга этого гражданина отказалась уладить дело миром. Полицейские не препятствовали журналистам, ломившимся в полицейский участок. Соседу не удалось ничего сделать, и меня направили в комиссию для малолетних преступников. Через четыре недели разбирательств суд приговорил меня к двум годам условно. Если учесть общественное мнение и настрой людей, можно считать, что я легко отделался. Думаю, я не попал в тюрьму для малолетних благодаря соседу, который приложил все усилия, чтобы уговорить пострадавшую сторону всё же пойти на мировую. Из-за этого он потерял своё жилье, и мы переехали в комнату в полуподвале. Сосед угостил меня тофу[4] и сказал: «Всё в порядке. Всё уже позади».

Если бы… Это было только начало. В день моего освобождения владельцу комнаты доставили журнал. На этот раз в нём была статья и про меня: рассказывалось, как я четыре недели назад совершил нападение. Владелец потребовал от нас, чтобы мы съехали. А в школе мне велели перевестись. Сосед должен был выбрать: перевести меня в другую школу или вообще позволить мне её бросить.

Так я не смог закончить среднюю школу. Я двенадцать раз переводился и в итоге перестал туда ходить. Среднюю школу я закончил заочно и поступил в старшую. За четыре семестра учёбы в ней я переводился девять раз. Вся правда обо мне открывалась всегда одинаковым способом. Журнал «Sunday Magazine» и копии статей обо мне доставлялись в школу и родительскому комитету, одноклассникам, хозяину комнаты и моим соседям.

Мы превратились в отщепенцев. В основном скитались по портовым городам. Сосед стал всерьёз обучать меня дайвингу. Море подарило мне свободу. Когда я тихо плыл в темноте под водой, в одно мгновение исчезал весь мир. Ничья рука, ничей взгляд, ничей голос не могли добраться туда и не добирались. Надёжная стена отделяла меня от остального мира.

Последняя школа, где я учился, находилась в городе Сокчо. Утром я пришёл на занятия, а на моём столе опять лежал этот журнал, и одноклассники молча смотрели на меня. В мире существует несколько вещей, к которым невозможно привыкнуть. Быть безучастным к тому, что все от тебя отворачиваются и нарочно тебя провоцируют. Не давать сдачи, когда тебя избивают. И идти в полном молчании.

Пока я выходил из аудитории, моё тело будто горело синим пламенем. Огонь был холодным и сильным. Пока я миновал двор, а потом, выйдя из ворот, добирался до магазина, где я подрабатывал, этот огонь непрерывно сжигал меня.

В магазине был только владелец, посетители приходили и уходили. На кассе лежала копия статьи из журнала «Sunday Magazine». Я попросил хозяина выдать мне зарплату за месяц. Владелец, отсчитывая деньги, попросил меня подождать. Я ждал и ждал, прошло полчаса, час… Почему-то в этот день было особенно много посетителей. Хозяин ворчал, что я не там стою и мешаю людям. Я отошёл от кассы к задней двери, оттуда к двери склада, а потом ещё дальше. Я не обижался и не краснел.

С тех пор как я оказался в свете вспышек фотоаппаратов, я больше не терялся. С тех пор как я побывал под арестом, перестал сердиться. Я не надеюсь на хорошее отношение, даже если кто-то по-доброму ко мне отнёсся. Поэтому нет ситуации, способной привести меня в замешательство. Конечно, я понимаю, что, когда ты удивлён или испуган или когда тебя оскорбляют, ты должен быть растерянным – это нормальное для человека состояние и здоровая реакция, если ты сердишься. А когда к тебе относятся по-доброму, ты должен также отвечать взаимностью – в этом суть человеческих отношений. Дети моего возраста в основном так и живут. Сосед говорит мне, что я тоже должен так жить. Обычно я отвечаю его же словами, только без слова «так».

Я тоже должен жить. И чтобы жить, я не должен сердиться, или стыдиться, или позволять кому-то заводить со мной дружбу. Всё, что я был должен, – это получить зарплату, пусть даже стоя у двери как попрошайка и прождав ради этого несколько часов. В этом моя сила, позволяющая мне выжить. Это мой секрет, чтобы не покончить с собой.

Спустя два часа хозяин рассчитал меня. Как только я получил деньги, я внезапно почувствовал, что ужасно проголодался. Я оглядел магазин и на все заработанные деньги накупил еды. Гамбургер, кимпап, хот-дог, бутерброд и упаковки с готовой едой… Я положил покупки у кассы и понял, что этого хватит на толпу бездомных, сидящих на Сеульском вокзале. Я бросил хозяину деньги.

На причале почти не было людей. Я сел в уголке и всё съел. В меня не лезло, но я запихивал еду пальцами в рот и глотал. Глазами считал, сколько чаек летает на закате, сколько лодок причаливает и отплывает, сколько кошек, которым нечего делать, как и мне. Наступила ночь. Пора было возвращаться домой. В комнату мотеля, находившегося в конце переулка.

В тот день я впервые поговорил с соседом об учёбе. Я сказал, что хочу бросить школу. Я подумал, что тогда мы переедем куда-нибудь и мир забудет обо мне. Сосед качал головой.

«Я больше так не могу. Я сдаюсь».

Сосед велел мне не сдаваться, не удаляться от мира, от жизни, от школы, от всего остального.

«Когда поступишь в университет, станет легче».

Я чуть не засмеялся. Университет? Что за иллюзии? Какой в этом смысл? Моя жизнь закончилась уже тогда, когда я вышел из загона на ферме. У меня на лбу метка под названием «первородный грех». Сосед стал из-за меня скитальцем. Более того, журнал никогда не отпустит меня. Ничто не изменится, как ни старайся. И моя жизнь не изменится. В чем смысл борьбы? У меня было только одно желание.

«Я хотел бы жить, спрятавшись ото всех, на безлюдном берегу моря».

Сосед опять покачал головой. Его глаза говорили: «Я ни за что, даже за миллион лет не смирюсь». Я упрямо смотрел на него.

«Ладно, возьми на один год академический отпуск. Потом решим, что делать со школой. Думаю, что ещё не будет поздно».

Сосед пошёл на уступку. И мне тоже пришлось уступить и согласиться на его предложение.

Мы передвигались вслед за морем. С востока на юг, с юга на запад. Сосед вёл грузовичок, а я изучал карту. Если по дороге были частные гостиницы, мы останавливались в них, если их не было, мы спали прямо в машине. Проголодавшись – ели, заскучав – уходили в море. Когда появлялись люди, мы сразу покидали это место.

Мы приехали в Деревню с маяком в начале января этого года и прожили здесь уже четыре сезона. За это время журнал не пришёл ни разу. Жаль, что мы раньше не додумались так жить. Надо было сразу бросить школу. Тогда нас бы не носило туда-сюда в фиолетовом грузовичке, словно пыль.

Теперь, мне кажется, можно и помечтать. Обыкновенные желания, которые бывают у обычных людей с самого сотворения мира. Теперь и мы могли об этом мечтать. Можно мечтать о том, чтобы жить здесь, на этом месте. Сосед будет писать, а я буду работать в аптеке. Причём долго-долго. Но мир не должен обращать на нас внимания. Поэтому я беспокоюсь из-за команды «шевроле».

Сосед перевернулся на бок. В темноте были слышны звуки волн. Настенные часы пробили десять. Команда «шевроле» не вернулась. Я закрыл глаза. В середине лба пульсировал кровеносный сосуд. Часы в моей голове стучали всё громче, их шестерёнки вращались.

Тот, кто толком не знает моря, относится к нему легкомысленно. Пренебрегающий морем может легко обжечься.

2

У двери раздался телефонный звонок. Мы одновременно встали, сосед взял трубку.

«Случилась беда. Страшная беда!» – быстро выпалил председатель молодёжной организации. Сосед произнёс только три фразы. Вы позвонили по номеру 119 и в полицию? Где вы примерно находитесь? Я сейчас приеду.

По одним этим словам я сразу догадался, что́ случилось. Я встал и включил лампу.

«Происшествие».

Сосед достал из шкафа сухой гидрокостюм и нижнее бельё под него.

«Троих нашли, но молодой человек с камерой пропал».

Я хотел спросить: «А ты-то почему едешь?» Я хотел было спрятать оборудование для дайвинга, не желая, чтобы он что-то предпринимал. «Что-то предпринять и что-то потерять – это синонимы». Потерять то, что мы приобрели и еле сохранили, потерять мечту, которую я только загадал себе.

«В ближайшей спасательной службе нет дайверов, поэтому спасательная операция может начаться, только когда прибудет морская полиция из Мокпхо. Но тогда будет уже поздно», – объяснил сосед, будто прочитав мои мысли. Я тоже надел нижнее бельё и гидрокостюм. Сосед, застёгивая молнию, посмотрел на меня. Выражение его лица говорило: «А ты зачем собираешься?»

Только год назад я начал нырять на большие глубины. Сосед был очень строгим инструктором, всегда требовал, чтобы я соблюдал основные правила, и никогда не хвалил меня. Наверное, и как о напарнике он был обо мне не самого высокого мнения. Кроме того, у меня не было опыта действий в подобных ситуациях. Несмотря на это, я подумал, что соседу будет лучше вместе со мной. Более того, я уже изучил подводные обрывы у скал. Я умоляюще смотрел на него. Сосед немного поколебался и велел захватить бади-лайн[5]. Я взял не только его, но также баллоны с кислородом и кислородные маски. Подумал, что они могут пригодиться.

Уже через минуту мы были на месте. Едва выйдя из машины, мы увидели человека, бегущего вверх, мощного, как носорог. Он быстро сел в «шевроле». Это был Рэй Бэн. Снизу ему кричал хозяин гостиницы: «Бежишь? А что прикажешь мне делать с этими?»

Мы с соседом бегом бросились вниз. Лодка была причалена к берегу, и председатель привязывал верёвку к столбику. На дне лодки лежали двое мужчин: один был без сознания, другой кричал от боли, вытягивая ногу. Было похоже, что у него кессонная болезнь. Судя по его поведению, он был ещё в шоковом состоянии, ничего не понимал и не мог идти. Сосед взвалил на спину человека без сознания и поднялся. За ним пошёл председатель, неся оборудование. Кессонного я также взвалил себе на спину. Я ещё и шагу не ступил, как стало понятно, что мне предстоит задача не из лёгких. Он ревел как бык. Размахивал руками, хватал за шею и душил «своё транспортное средство». Несколько раз я чуть было не упал с обрыва, теряя равновесие. Будь моя воля, я бы точно сбросил его в море. Или врезал бы ему ногой между ног. Председатель, задыхаясь из-за висевшего на нём тяжёлого оборудования, вкратце рассказал, что случилось.

Через пятьдесят минут после того как команда «шевроле» погрузилась под воду, Рэй Бэн неожиданно всплыл около лодки. Это было на целых двадцать минут позже запланированного. При этом он был в полуобморочном состоянии. Председатель спросил о других, но Рэй Бэн кричал, требуя плыть к маяку. Председатель сразу понял, что члены команды «шевроле» потеряли друг друга под водой и ему придётся каждого искать и спасать по одиночке. Второго пострадавшего он нашёл к северу от скалы. Третий, который был найден на южной стороне, потерял сознание сразу же, как только оказался в лодке. Человека с камерой найти не удалось. Председатель вынужден был поплыть к маяку, но не из-за Рэй Бэна. Надо было срочно доставить пострадавших на сушу. Затем он позвонил спасателям и в полицию, сперва сообщив о случившемся соседу, о котором он первым вспомнил в этой ситуации.

Когда мы добрались до маяка, спасатели и полиция ещё не приехали. Рэй Бэн один сидел в фургоне. Он включил отопление и, с головой закутавшись в плед, смотрел на нас. Глаза его были испуганными, а выражение лица озлобленным. Казалось, дотронься до него – и он укусит. И на том спасибо, что не уехал, бросив остальных.

Я положил кессонного на сиденье. Сосед уложил потерявшего сознание, надел на него кислородную маску и подошёл к Рэй Бэну.

«Что случилось?»

«Я ни в чём не виноват».

Его голос, как и выражение лица, был раздражённым. Сосед тряс его за плечи.

«Я спрашиваю, что случилось? Где это произошло?»

«Не трогай меня. У меня и голова раскалывается, и тошнит. Кажется, помру сейчас».

Рэй Бэн оттолкнул соседа. А сосед взял его за грудки и заставил посмотреть прямо себе в лицо.

«Отвечай».

«Убери руки, сволочь».

Рэй Бэн, пытаясь убрать руки соседа и тяжело дыша, прокричал:

«В середине отвесного обрыва. Страшная водяная колонна обрушилась нам на голову. Я пытался остановить падение, добавив воздуха в жилет плавучести, и хотел зацепиться за скалу, но неожиданно меня подбросило вверх. Достаточно?»

Конечно, достаточно, всё ясно. С западной стороны скалы, примерно на глубине девять метров, есть валун, где можно зацепиться. Под этим местом пролегает замысловатое ущелье, похожее на лабиринт. Если двигаться вдоль него на юг, можно увидеть утёс, гладкий со всех сторон и похожий на высотное здание. Это и есть отвесный обрыв, о котором говорил Рэй Бэн. Самое глубокое место. Там образуется течение, нисходящее вниз. На поверхности воды оно образует длинный шлейф. Поэтому его можно увидеть невооружённым глазом. Сила падения огромна, но площадь этого уходящего вглубь завихрения небольшая – примерно восемьдесят сантиметров, поэтому если плотно прижаться к стене обрыва и двигаться по горизонтали, его можно избежать. Именно об этом месте сосед предупреждал команду «шевроле». Ночью шлейф невозможно отличить от обычных волн. Если не знаешь подводный рельеф, трудно выбраться из этого течения. Тогда считай, что ты сел в лифт, стремительно падающий вниз. Если через сорок метров течение остановится, то тебя головой отбросит прямо на подводные рифы у самого дна.

Они наверняка пытались сопротивляться силе, которая тянула их вниз, и поддували в жилет воздух. Потом они потеряли контроль над своими действиями, и их выбросило наверх. Всё верно. Чтобы остановить падение, необходимо поддуть воздух в жилет, но при этом надо постоянно держать палец на кнопке, чтобы в момент выхода из течения быстро выпустить воздух. Иначе тебя просто выбросит на поверхность, как ракету. Какой же из Рэй Бэна руководитель группы, раз он этого не знал! Более того, у него даже не было звукового сигнала об опасности.

«Подожди тут до приезда скорой. Ничего не делай».

С этими словами сосед отпустил Рэй Бэна. Тот сопел носом и злобно смотрел на соседа. В фургоне с ним остался председатель. Кому-то надо было объяснить ситуацию полицейским и спасателям. К тому же нельзя было оставлять обоих пострадавших с Рэй Бэном, который был не в себе.

Сосед управлял лодкой. Я скептически отнёсся к этой спасательной операции, так как шансов найти четвёртого молодого человека живым было крайне мало. Если течение бросило его не на дно моря, а на поверхность, то в его крови слишком большое количество азота, и он в опьянённом состоянии, наверно, отдал свой регулятор какой-нибудь рыбе. Будь он спокойным и выдержанным, всё могло бы сложиться по-другому. Это единственная возможность выжить в подобной ситуации.

Мы подплыли на лодке к западной стороне скал. Море было очень спокойным, словно ничего не произошло. Дул тихий ветер, течение утихло. Пока оно спит, мы должны воспользоваться этой возможностью. Когда начнётся отлив, течение вновь рассвирепеет.

Сосед бросил якорь и спустил на воду у кормы лодки сигнальную сосиску[6]. Она служила отметкой, куда надо вернуться после дайва. Чтобы сразу же погрузиться под воду, я выпустил весь воздух из жилета, приготовил баллон с кислородом, проверил регулятор, туго затянул ремень на ластах и соединил нас с соседом при помощи бади-лайна. Мы вертикально начали погружение.

Вода было страшно холодной. Возникало такое ощущение, что под мышками образуется лёд. Я нырнул, продул уши и сел на выступ у скалы. На нём было много морских ежей. Под выступом темнел обрыв. Видимость была меньше десяти метров. Сосед знаком – опущенным вниз большим пальцем – указал спускаться туда. Я ответил знаком «окей».

Мы с помощью жилета плавучести, сопротивляясь большой скорости падения, погружались вниз. Пятнадцать метров, двадцать, двадцать пять… На тридцати двух метрах сосед подал знак остановиться. Я сменил вертикальное положение на горизонтальное. Вдоль стены скалы, поросшей водорослями, мы поплыли на юг в поисках света подводного фонарика. Прошло минуты три, пока сосед не показал вниз. Там я увидел каменистый свод, оттуда струился свет.

Когда мы, взявшись за руки, проплыли под сводом, то обнаружили уютное углубление, похожее на пещеру. В середине мерцал свет. Там на спине лежал человек, на лбу у него горел фонарик. Похоже, он был мёртв. Будь он живым, вряд ли бы покоился на дне моря в такой позе, словно спал. Сосед слегка согнул указательный и средний пальцы, показав, что надо опуститься на колени рядом с телом. Я сел. Всё оборудование на трупе было в полном порядке. На запястье висела верёвка от камеры. Широко открытые глаза смотрели прямо наверх. Сосед сложил пальцы крестом перед маской, приказывая мне не смотреть в глаза трупа. Но было уже поздно. В этот момент у меня перехватило дыхание. Дышать было трудно. Точно так же я чувствовал себя, когда смотрел в глаза убитой девочке.

Это случилось не в море, а на озере. Девочку достали из воды спасатели. У неё были длинные волосы. Её разбитые губы были чуть приоткрыты, словно кому-то улыбались. Казалось, что широко открытые глаза смотрят прямо на меня. Тогда у меня сдавило грудь, точно как сейчас. Всё расплывалось перед глазами, словно я неожиданно попал в холодное течение. Над головой плавали ночные рыбы, которые светились красным светом. Они медленно парили, как звёзды в ту ночь, которую я, играя, провёл с девочкой. Откуда-то с неба донёсся чистый светлый голос: «Распустились цветы, скорее лови».

В этот момент меня привёл в сознание звуковой сигнал. Мне в глаза смотрел сосед, я начал восстанавливать дыхание. Через некоторое время мы взяли тело с двух сторон под мышки и с разрешённой компьютером для подъёма скоростью приступили к всплытию. Всего мы находились под водой девятнадцать минут. На глубине шесть метров мы начали проводить «остановку безопасности». Через семь минут мы уже поднялись на поверхность, наполнили жилеты воздухом, а регуляторы заменили на трубки. В эту минуту свет от маяка скользнул по поверхности воды; издалека доносились сирены скорой.

3

Всего погибли два человека. Парень без сознания в итоге тоже скончался. Рэй Бэна и Кессонного отвезли в больницу города Мокпхо, где была декомпрессионная камера. Мы с соседом, поднявшие на поверхность труп, и председатель, который управлял лодкой, сели в полицейскую машину. Мы должны были дать показания.

Молодые люди из команды «шевроле» были из влиятельных семей. Отец Рэй Бэна занимал высокий пост в правительстве, отец Кессонного был генеральным директором крупной компании. Отец одного из погибших служил генералом в сухопутных войсках. Второй скончавшийся парень был отпрыском высокопоставленного чиновника из прокуратуры. Генерал и прокурор ополчились на нас и никаких наших доводов слушать не хотели. Думаю, смерть сыновей сделала их глухими и слепыми. Или они просто жаждали любой ценой найти козлов отпущения, бедолаг, у которых есть руки, – морю ведь наручники не наденешь.

Нас фактически подвергли допросу. Полиция потребовала, чтобы мы очень чётко и ясно описали произошедшее и саму спасательную операцию. Они пытались найти ошибки в наших действиях, по несколько раз требуя рассказывать всё заново, начиная ссорой в доме накануне вечером и кончая подъёмом тела со дна. При этом нас допрашивали отдельно. Что касается погибших, то их тела срочно отправили на судмедэкспертизу.

Под утро на каждого из нас повесили по статье. Соседа подозревали в насилии, так как он схватил Рэй Бэна за грудки. Они, скорее всего, решили, что синяк на теле Рэй Бэна именно из-за этого. Сосед объяснил, что такие синяки появляются, когда гидрокостюм слишком плотно прилегает к телу, но никто не желал его слушать.

Председатель молодёжной организации превратился в бессовестного старика, который убил двух подающих надежды молодых людей, предоставив им лодку ради наживы, хотя знал об опасности. Что было на самом деле и как его оскорбляли молодые люди, всё это полицейские попросту проигнорировали. На него повесили статью «причинение смерти по неосторожности».

Меньше часа понадобилось, чтобы уяснить, кто я такой. Узнать, что меня отправили в комиссию для малолетних преступников и что я двадцать один раз переводился из школы в школу, в итоге бросил учёбу, а затем скитался семь лет. И что почти уже целый год я живу в частной гостинице. Эти факты говорили сами за себя, и следователи на меня набросились, как разъярённые псы.

Примерно в полдень пришли результаты судмедэкспертизы. У погибшего с камерой была остановка сердца, что и стало причиной его смерти. Это был прощальный подарок от морского лифта. Его убила паника. Второй парень погиб из-за повреждения лёгких, прокатившись на подводной «ракете». У обоих в крови была обнаружена высокая концентрация алкоголя. С соседа сняли подозрения в насилии, потому что медицинский специалист по дайвингу высказал профессиональное мнение, совпавшее с объяснением соседа. Кессонный, состояние которого стабилизировалось, рассказал всю правду.

За четыре часа до происшествия четверо молодых людей приехали в Деревню с маяком и заселились в частную гостиницу. Поскольку близился закат, хозяин гостиницы обещал вывезти их на лодке в море на следующее утро, получив вперёд с молодых людей деньги за лодку и проживание. Но, выпив, они передумали. Рэй Бэн был для остальных лидером и провоцировал их. Дневное море можно сравнить с велосипедом, а ночное – с «Харлеем». Парни выпили, потеряли всякий страх. К тому же их манил «Харлей», им казалось, что они могут всё. Кессонный признался, что они насильно усадили в машину председателя молодёжной организации. Это было чистосердечное признание от пострадавшей стороны. Мне было любопытно, почему он признался. Может быть, из-за обиды на предательство Рэй Бэна. Я подумал, что, скорее всего, так и было, – надо же быть слепым, чтобы не увидеть, как их лидер бросил свою команду.

С нас сняли подозрения, но отпустили не сразу. Начался допрос по другому поводу. Спрашивали настоящую профессию соседа, почему он скитается с сыном маньяка Чхве Хёнсу, откуда у нас деньги на путешествие и почему мы так долго живём в частной гостинице. Я подумал, что полицейские, вероятно, под угрозой увольнения, получили приказ от отцов погибших вытрясти из нас всё что можно и посадить во что бы то ни стало. А может, они просто перегнули палку в своём усердии угодить сильным мира сего.

Двадцать пятого числа в шесть часов вечера мы вышли из кабинета следователя. У входа собралось больше десятка журналистов. Повторилось то, к чему я уже привык. Мне начали задавать разные вопросы: когда я научился дайвингу, почему бросил школу… Но больше всего меня поразил вопрос о моём отношении к смертной казни. Я повернул голову, чтобы увидеть, кто мог задать такой вопрос. И мой взгляд встретился с глазами молодого журналиста.

Смертная казнь… Лучше спросил бы, казнил ли я кого-нибудь в своей жизни. На это у меня точно был бы ответ. Я бы мог сказать, что во мне живёт исполнитель смертной казни. Моими жертвами были мой отец, иногда классный руководитель, косивший на один глаз, двоюродные сёстры, которые принимались орать, едва завидев меня; я бы ещё добавил, что моими жертвами могли стать разъярённые псы – прокурор или генерал. Так что будьте осторожны, граждане.

Сосед дважды похлопал меня по плечу.

«Пошли».

На обратном пути в грузовике надолго воцарилось молчание. Сосед был за рулём, председатель молодёжной организации спал, а я в очередной раз повесил отца.

Я помню первое повешение. Это было летом, когда я готовился к сдаче экзамена на аттестат об окончании старшей школы. В то время мы остановились в городе Кунсан; я, по обыкновению, пошёл в библиотеку и на одной из полок нашёл книгу «Теория и практика системы смертной казни». Несколько раз я проходил мимо неё и всякий раз к ней возвращался. В конце концов книга оказалась у меня в руках. Стоя у полки, я открыл первую страницу, а когда перевернул последнюю, сидел на корточках. Поставив книгу на место, я сразу же вернулся домой. В тот день мне было не до учёбы. Прежде всего хотелось забыть картинку из книги – место, где приводят в исполнение смертный приговор. Было выше тридцати градусов, жарко, но я укрылся толстым одеялом. В глазах у меня всё потемнело.

Я упал перед старым деревянным зданием. У окна росло одинокое дерево хурмы, над крышей стояло заходящее солнце. Прямо передо мной была чёрная дверь. Я протянул руку и толкнул её. Дверь открылась, я вошёл внутрь. Там не было ни освещения, ни окон, но помещение было очень светлым. Передо мной на возвышении стоял стол, покрытый чёрным покрывалом, в задней части комнаты висела белая занавеска, разделяющая помещение на две части. Было слышно, что за ней кто-то есть. Я подошёл и отдёрнул занавеску. На циновке прямо на полу сидел мужчина, чёрный мешок был надет ему на голову. Сверху свисала толстая верёвка, толстая, как рука ребёнка. На шее мужчины выступил пот. Его плечи чуть заметно подрагивали. Из-под мешка послышался выдох, похожий на хныканье. Я взял петлю, накинул мужчине на шею и отдал приказ:

«Исполняйте».

С грохотом под мужчиной обрушился пол. И человек провалился вниз. Я откинул толстое одеяло и в испуге привстал. Обернулся к окну и посмотрел в него. На потемневшем небе стояло багряное солнце. В тот момент я осознал: провалившийся мужчина был моим отцом.

«Всё закончилось, – сказал сосед. Я сперва не понял его слова и только хлопал глазами. – Забудь обо всём».

В это мгновение я вернулся из прошлого. Да, мы только что вышли из полицейского участка и едем домой. Я кивнул головой соседу. Не переживай, я всё забуду. Это может любая корова. Только одна маленькая проблема – журнал «Sunday Magazine», который умнее коровы.

Всю ночь я ворочался. Два дня подряд я почти не спал, но голова была ясная. Благодаря этому я ранним утром вышел на работу. Конечно, это был мой последний рабочий день здесь. Владелец аптеки наверняка уже в курсе, кто я, и меня рассчитает. Сначала я поднял газету, лежащую у входа в аптеку.

Происшествие под водой возле утёса в деревне Синсонни. Дайвер, спасавший людей, оказался сыном маньяка-убийцы Чхве Хёнсу.

Прошлой ночью 24-го числа в море у каменного утёса на полуострове Хвавон четыре студента, вернувшиеся домой из США на зимние каникулы, занимались дайвингом. В результате несчастного случая двое погибли и двое получили ранения. Предполагается, что причиной происшествия стало вертикальное течение с западной стороны каменного острова. Когда случилась трагедия, двое дайверов, проживавших в частной гостинице, сразу начали спасательную операцию. Один из студентов был найден мёртвым, другой скончался уже после того, как его вытащили на берег. Двоих доставили в больницу города Мокпхо. У этой подводной скалы часто образуется вертикальное течение, поэтому даже опытные дайверы избегают погружаться там ночью. Молодой человек по фамилии Чхве (18 лет), который принимал участие в спасательной операции, оказался сыном Чхве Хёнсу, ожидающего в тюрьме смертной казни за преступления на озере Серёнхо. Чхве в течение многих лет скитался и не имел постоянного места жительства. И уже год проживает в частной гостинице. Полиция сообщила, что расследует обстоятельства происшествия, на допрос вызван мужчина по фамилии Ан (39 лет), который проводил операцию по спасению вместе с Чхве.

Сев за письменный стол, я выпрямил спину и хлопал глазами, как сова. На лбу выступил холодный пот. При вдохе я ощущал боль в груди. Заголовок репортажа – это не просто сочетание букв, это нож, который окружающий мир воткнул мне под рёбра.

Я вошёл в Интернет и начал просматривать новости. Появилось очень много статей, переворачивающих всё с ног на голову. Были и такие, где уже в заголовке главным было не само происшествие, а сын Чхве Хёнсу. Я открыл первую статью. Под ней было несколько тысяч комментариев. Я не стал их читать: вряд ли меня хвалили за то, что сын маньяка совершил что-то доброе.

Когда я закрыл новости, наверху в поисковой строке появились наиболее частотные поисковые слова – на первом месте было словосочетание «Сын Чхве Хёнсу». Правда ведь, это просто удивительно. Прошло целых семь лет, но до сих пор люди обращают внимание на Чхве Хёнсу. Видимо, отряд следователей из числа пользователей Интернета уже начал наводить справки. Если так, то сейчас активно ведётся работа по сбору информации о сыне Чхве Хёнсу. Значит, повсюду в Интернете ходит моя фотография с бритой головой, когда меня перевели в комиссию для малолетних преступников. Конечно, хотелось надеяться, что я преувеличиваю.

Когда я заканчивал уборку в аптеке, пришёл хозяин. Он молча сел за письменный стол и развернул газету, которую я туда положил. Я подождал, пока он прочитает статью. Через полчаса я сел перед ним.

«Я отработаю сегодня и уйду».

Сказав это, я вздрогнул. Что же тогда делать завтра? Что бы я ни предпринимал, куда бы ни поехал, даже если этого журнала не будет, мир, так сильно меня возлюбивший, не разомкнёт своих объятий. Хозяин, положив ногу на ногу, смотрел на меня. Я не отводил взгляд и не опускал голову, так как я не был преступником.

«Необязательно, – сказал хозяин. – Пройдёт несколько дней, и всё забудется. Иди работай».

Этого я не ожидал. Может быть, он так сказал, потому что считал недостойным сразу же меня выгнать. Или же потому что всё-таки он немного ко мне привык, так как я проработал у него уже год. Я ответил: «Я благодарю за то время, что проработал у вас».

Сказать, что я не сожалел, наверное, было бы неправдой. Я просто не хотел принимать его доброту. По опыту знаю, что доброте нельзя верить. Её срок годности длится ровно до того момента, как добрый человек сам решит, что с него хватит. Очень часто люди терпели всего один день. Самый лучший способ – поблагодарить и при этом отказаться от доброты. Бывало даже, что мне давали не только зарплату, а ещё и выходное пособие. Некоторые говорили: если понадобится работа, обращайся в любое время. Всё это было мне чуждо. В четыре часа дня я закончил уборку и ушёл. Когда я вернулся домой, у забора не было грузовичка соседа. Я посмотрел через окно в комнату. Соседа там не было. Я подумал, что, может быть, он пошёл в магазин купить продукты, но тут же засомневался. Если так, то он точно прошёл бы мимо аптеки, находившейся рядом. Было также непохоже, чтобы он отправился куда-то собирать материалы для книги, поскольку его сумка висела на стене рядом с дверью в комнату. Оставляя за домом велосипед, я услышал у себя за спиной голос председателя.

«Когда ты вернулся?»

«А, вы, оказывается, дома? Было так тихо, я подумал, что вы тоже куда-то вышли».

«Да нет, я был в комнате».

Председатель протянул мне коробку. Он сказал, что её недавно доставил курьер на мотоцикле. По размеру она была чуть больше коробки из-под обуви. Там не были указаны ни адрес, ни имя отправителя. На месте, где обычно указывают получателя, стояли только адрес этого дома и моё имя.

«А куда ушёл сосед?»

«Я не знаю. Мы с ним вместе пообедали, потом я прилёг, проснулся, а его уже нет. И грузовика тоже».

Я направился в комнату и с удивлением обернулся посмотреть на хозяина дома. Почему он не требует от нас покинуть гостиницу? Постояльцев и так нет, а из-за меня, может быть, придётся вообще её закрыть.

Я открыл коробку. Там были странные для меня предметы. Записная книжка соседа, часы с функцией записи, которые он всегда брал с собой, отправляясь собирать материалы. Ещё там лежала флешка в форме монетки, которую я подарил соседу в тот день, когда получил первую зарплату в аптеке, пачка писем и папки с какими-то материалами. В самом низу лежала папка для бумаг А4. На обложке ничего не было написано. Когда я перевернул первую страничку, то увидел неожиданное название: Пролог. 27.08.2004. Озеро Серёнхо.

Я ещё толком не осознал, что это может значить, а мои глаза уже сами скользнули вниз.

Девочка стояла на автобусной остановке у школы. Прислонившись к столбу, она стучала по дороге носком кроссовки. Голова была опущена, поэтому лица не было видно. Виднелись только её белый круглый лоб и длинные волосы, развевающиеся на ветру.

Мимо девочки с шумом проехал грузовик. На секунду она исчезла из виду и появилась вновь. Затем из города подъехал серебристый микроавтобус и остановился перед девочкой. Это был автобус, забирающий детей в изостудию. Девочка опять исчезла из виду. В тяжёлом воздухе был слышен только её весёлый голос.

«Я не смогу сегодня поехать в студию. У меня вечеринка по случаю дня рождения. Это мой день рождения».

Микроавтобус развернулся и поехал в обратную сторону. Девочка перешла дорогу. Сгорбившись, она смотрела в землю и шла не торопясь. Сынхван стоял на дороге у заправки и глядел, как приближается девочка. Когда она почти перешла на другую сторону улицы, то подняла голову. Похоже, она только сейчас заметила наблюдавшего за ней человека. В её волосах спереди сверкала заколка, отражая лучи августовского солнца. Выражение лица было грустным. Большие чёрные глаза, смотревшие на Сынхвана, беспокойно подергивались. Сынхван чуть не поздоровался с ней.

Привет, девочка. С днём рождения.

Девочка повернулась и пошла в сторону главных ворот, ведущих в лесопарк «Серён». Сынхван сунул в рот сигарету и смотрел в спину идущей девочки. Он вспомнил детей, живущих в служебных квартирах, которых он пять минут назад видел в магазине на заправке. Дети зашли с подарками в Макдоналдс. Тогда он подумал, что они отмечают чей-то день рождения. Теперь стало ясно, что это не день рождения девочки.

Со стороны озера Серёнхо доносились звуки традиционных ударных инструментов. Значит, на озере начался обряд поминовения. Дети из Нижней деревни, скорее всего, побежали все туда.

Обитатели деревни Серён делились на две группы: коренные жители и те, кто занимал служебные квартиры. Когда на реке Серёнган построили дамбу, старая деревня Серён, где проживали коренные жители, была затоплена. Людей оттуда и называют коренными. На равнине ниже дамбы они построили новую деревню и теперь жили там. Получается, что коренные жители и жители Нижней деревни одни и те же люди. К живущим в служебных квартирах относились сотрудники дамбы и их семьи. Их дома находились внутри лесопарка, который располагался к востоку от дамбы. Так называемый «лес служебных квартир» – это южная часть леса. Сотрудники арендовали их у компании по управлению дамбой. На севере лесопарка – эту его часть называли «лесом особняков» – было только три дома: номер 101, 102 и 103. Вот эти три и называли особняками. Там жили сотрудники компании по управлению дамбой. Сынхван проживал в доме номер 102, а девочка – по соседству, в доме номер 101. Он выглядел как королевский дворец и имел два этажа. Там же жил владелец лесопарка, который дал своей дочке имя в честь озера.

Сынхван никогда не видел, чтобы дети коренных жителей и дети из служебных квартир играли вместе. А девочка вообще ни с кем не общалась. Она родилась в деревне Серён, которая была теперь затоплена, и была названа в честь озера Серёнхо. Но жила она на территории лесопарка и относилась к группе людей из особняков. Значит, она не совсем коренной житель, но и не совсем ребёнок из служебных квартир. Наверно, именно поэтому девочка, которой сегодня исполнилось двенадцать лет, не могла не стоять в одиночестве на автобусной остановке, когда все были чем-то заняты.

Сынхван с сигаретой в зубах посмотрел на небо. На нём висели свинцовые облака. Солнце уходило за облака, пение цикад прекратилось. Было сырое и неприятное послеобеденное время.

Я закрыл рукопись. Сынхван – имя моего соседа. А это рукопись, написанная им. Хотя он писал от третьего лица, сомнений в этом не было. Его почерк я знаю так же хорошо, как и своё лицо. И я мог предугадать, о чём пойдёт речь дальше. Эту историю несколько лет назад мне помог освежить в памяти «Sunday Magazine». Поэтому повторно читать её я не хотел. Конечно, было любопытно, почему сосед написал эту историю, сам ли он прислал эту рукопись или нет. Почерк на коробке был мне незнаком, но всё равно, кроме соседа некому было прислать мне эту посылку.

Я поехал на велосипеде к маяку, сел на краю обрыва и стал смотреть на море. Горизонт был ярко-алым и походил на полыхающее поле. 27 августа 2004 года, в пятницу после обеда, пока ещё была жива девочка… Я вернулся в тот день, на семь лет назад, будто кто-то втащил меня туда за шиворот.

Наша семья переехала на озеро Серёнхо 29-го, в воскресенье, назавтра после того самого дня. Моего отца назначили начальником службы безопасности на дамбе Серён. В доме номер 102 было только две комнаты, и там уже был жилец. Отец и мать договорились, что они будут жить в большой комнате, а я – в другой, вместе с соседом.

Сразу после переезда сосед повёл меня по тропинке. Она тянулась к заправке, где он увидел девочку по имени Серён, о чем написал в прологе. Мы отправились туда в поисках отца. Прошло уже два часа с тех пор, как он пошёл кое-что купить, но всё не возвращался. И мать отправила нас за ним. По тропинке мы быстро добрались до заправки, там мы с родителями останавливались, переезжая на озеро Серёнхо. Я был растерян и сбит с толку. Когда мы ехали сюда, то попали на дальнюю развязку, которая вела в эту местность, потом остановились на заправке, а от неё ещё очень долго добирались до озера Серёнхо. Расстояние было порядочным. Сосед, увидев моё растерянное выражение лица, показал на дорожку и сказал: «Тропинка творит чудеса».

Я чуть было не поверил ему. Потому что кроме как чудом это никак нельзя было объяснить. До заправки на машине надо ехать десять минут, не меньше, мы же за пять минут дошли до неё пешком. Для меня было ещё кое-что необычное. Сама заправка была для проезжающих мимо людей местом короткого отдыха, а для жителей деревни Серён стала сосредоточением жизни. В закусочные на заправке они обычно заходили поесть, в магазинах делали покупки, в Макдоналдсе устраивали праздники для ребятишек, а столики под зонтами на смотровой площадке привлекали местных любителей горячительных напитков – это было для них чем-то вроде забегаловки.

Сосед привёл меня на смотровую площадку на территории заправки. Там мы увидели моего отца, уже зачисленного в местные выпивохи. Перед ним стояли две пустые бутылки сочжу. Мы сели рядом с ним. Внизу под ногами простиралось озеро Серёнхо. Нижняя деревня была намного ниже озера. Я сказал соседу:

«Теперь расскажи о волшебстве».

«Что за волшебство?» – спросил отец.

«Волшебство, которое творит тропинка», – ответил я. Отец посмотрел на соседа. Тот захохотал.

«Совон, ты знаешь, что такое спираль?»

Я пальцем показал ему движение по спирали.

«Хорошо. Озеро Серёнхо появилось, когда построили дамбу на реке Серёнган. Река Серёнган текла в ущелье среди гор Серёнбон. Когда построили дамбу, естественно, территория ниже гор оказалась затопленной. Деревню, которая располагалась у подножия горы Серёнбон, переместили на самую нижнюю, не затопленную территорию. Рядом с горой Серёнбон проложили скоростную трассу, а на её обочине построили заправку. Представь, первый этаж – это озеро, второй – заправка. Скоростная трасса, словно лестница в форме спирали, соединяет первый и второй этажи. А тропинка – это приставная лестница, по ней можно сразу подняться на второй этаж».

Мы, забыв о своей обязанности отвести отца домой, сидели вместе с ним. Я пил кока-колу, отец – сочжу, а сосед – пиво. Солнце окрасилось в алый цвет, и наши тени удлинились. Над озером Серёнхо появился негустой туман. Сосед показал пальцем на горизонт, где соединялась равнина с небом, и сказал: «За этим далёким горизонтом находится море под названием Тыннянман». Он велел мне ночью, когда дует южный ветер, открывать окно и вдыхать воздух. Тогда в меня может войти запах моря. Каждую ночь я открывал окно и ждал южный ветер. Однако всякий раз мне слышался голос той девочки.

«Расцвели цветы, скорее лови».

«Малыш, что ты тут делаешь до сих пор? Уже темно».

Из-за спины донёсся голос председателя молодёжной организации. «Сосед вернулся?»

«Да нет. Он не приехал, но опять доставили что-то на мотоцикле».

На этот раз я вновь получил коробку. На ней был отмечен отправитель. «От друга». Кажется, это не сосед. Почерк был не его, но он отличался и от почерка предыдущего отправителя. К тому же мой сосед обычно не употреблял в качестве обращения слово «друг».

В коробке лежали журнал «Sunday Magazine» и одна старая кроссовка «Найк». Именно одна, тридцать восьмого размера. Внутри было написано имя, оно почти вылиняло, но можно было прочитать «Чхве Совон».

Я только один раз в жизни получал в подарок кроссовки марки «Найк». Мне их подарил папа в тот день, когда я вошёл в число призёров математической олимпиады. Имя на кроссовках написал отец. Я потерял их, когда мы жили на озере Серёнхо. Значит, это кроссовка, которую я носил в возрасте двенадцати лет.

Я закрыл коробку и отошёл. Хотелось спросить человека, который прислал мне этот журнал: кто ты? что тебе надо? Если ты хочешь мести, тогда надо мстить человеку, который сейчас ожидает смертной казни в тюрьме.

С раннего вечера я приготовил постель и лёг спать. Однако не мог заснуть. Время тянулось медленно. В голове было полно вопросов. Куда делся сосед? Чем он занят и почему до сих пор не возвращается? Почему не звонит? Кто присылает мне журнал «Sunday Magazine»? Совпадение ли то, что в один день мне прислали вещи соседа и мою обувь? Какая может быть связь между ними?

До сих пор я думал, что журнал присылает человек, являющийся родственником одного из пострадавших. Кто ещё мог так долго меня преследовать? Однако тот же человек прислал мне обувь, которую я потерял на озере. Значит, моё предположение неверно. Значит, он напрямую связан со мной и одновременно причастен к событиям на озере Серёнхо.

Я попробовал позвонить соседу на сотовый. Автоответчик ответил, что телефон отключён. Я хотел позвонить его родителям в Сеул, но не знал ни телефона, ни адреса. Более того, старший брат соседа, мой приёмный отец, четыре года назад эмигрировал в Австралию.

Я включил ноутбук и вставил в него флешку соседа: раз есть рукопись, есть и исходный текст. Тогда можно, не читая всю рукопись, сразу найти нужные отрывки. Но для этого необходим исходник. На экране появились две папки под названием «Материалы» и «Озеро Серёнхо». Когда я нажал на папку «Озеро Серёнхо», появилось более десятка вордовских документов. Я кликнул по файлу «Последний вариант». В этом документе вначале стоял такой же, как в рукописи, заголовок. Первый абзац тоже совпадал. Я нажал на кнопку поиска и ввёл слово «Найк». Появилась первая ссылка.

В прошлом мае Совон получил грамоту на математической олимпиаде. Хёнсу купил ему кроссовки «Найк», расплатившись за них картой, которую он скрывал от жены.

Но эту историю я помню. Я снова нажал на поиск. Пропустив несколько предложений с подлежащим «Хёнсу», только в конце я нашёл другое имя.

Ёнчжэ вынул из целлофанового пакета кроссовки марки «Найк».

«Вот я принёс. Думаю, что это вашего сына. По размеру точно не ваши».

Ёнчжэ… Меня будто ударило молнией. Я моментально вспомнил лицо этого мужчины. Я ввёл в строку поиска имя Ёнчжэ, пропустил несколько вхождений, которые были мне не важны, и, наконец, добрался до следующего отрывка.

После этого из щели приоткрытого окна, которое он видел, выходя из дома, ещё пару раз раздался крик девочки Серён, был слышен её отчаянный голос, который произнёс: «папа».

На доме номер 101 висела табличка с именем хозяина: «О Ёнчжэ».

Волосы встали дыбом на голове. Моя память меня не подвела. О Ёнчжэ был отцом девочки Серён. Это он присылал мне журнал «Sunday Magazine». Однако в моём предположении были логические нестыковки. О Ёнчжэ погиб семь лет назад. Весь мир знает, что его убил мой отец. Во всём моём теле было странное ощущение. Ужасная догадка каким-то наитием пришла мне в голову и окутала всё внутри, как дурная вонь.

Я пристально смотрел на имя, возникшее среди других вариантов, предложенных функцией «поиск».

Озеро Серёнхо I

Сынхван открыл в гостиной стеклянную дверь, ведущую на веранду. Из темноты хлынул запах моря, и он подумал, что дует южный ветер. Дорога перед особняками была в тумане. На стёкла веранды одна за другой падали капли дождя. В лесопарке было тихо. Ни голосов людей, ни шума машин. В тумане лишь слышалась мелодия. Песня была ему знакома.

«Fly me to the moon»[7].

Сынхван открыл сотовый и нажал номер Чхве Хёнсу. Но услышал то же, что и десять минут назад: «Абонент недоступен, оставьте сообщение…»

Чхве Хёнсу – это новый начальник службы безопасности на дамбе Серён, он должен приступить к работе в понедельник. А переезд его намечен на воскресенье. Он будет жить с Сынхваном в одной квартире. Сынхван предположил, что начальник переедет со всей семьёй, так как до переезда он позвонил и сказал, что хочет посмотреть жильё, уточнив к тому же, что приедет в восемь вечера. Вряд ли он мог забыть об этом, ведь он звонил утром того же дня. Однако уже девять, а он так и не появился. И даже не предупредил – ни звонком, ни сообщением. Более того, отключил телефон.

Сынхван закрыл дверь в гостиной и задёрнул занавески. Конечно, ему не откажешь в просьбе осмотреть квартиру и позже установленного часа. С другой стороны, времени и желания ждать его больше не было. У Сынхвана были дела. Он отправил сообщение на сотовый начальника, решив, что тот в скором времени его прочитает.

214365. Это код от входной двери.

Сынхван взял в прихожей кроссовки и прошёл в свою комнату. Окна смотрели в сторону леса. Он оставил свой мобильный на столе и разделся. Основное снаряжение надо надеть прямо здесь, чтобы не мучиться потом в темноте. Гидрокостюм, жилет плавучести, пояс… Последним он закрепил на ноге нож для погружений. В это время зазвонил телефон. Он вздрогнул. Если это начальник, то у меня проблема. Вдруг он скажет, что уже почти подъехал, и попросит подождать – тогда я никак не смогу ему отказать. Но, возможно, это и отец. Именно в девять вечера подвыпивший отец любил ему звонить и выговаривать.

«Сколько можно скитаться, как бродяга, уверяя, что напишешь какой-то роман? Бросил нормальную работу, теперь охранник на дамбе. Тебе уже тридцать четыре! Когда ты женишься, наконец? Семья с огромным трудом помогла тебе закончить университет, а ты всего лишь охранник. Если ты и правда такой талантливый, как какой-нибудь Чандлер[8], о чём толкует твой старший брат, то почему ко мне не обращаются, как к отцу знаменитого писателя?»

Телефон замолчал. Сынхван надел кроссовки, взял рюкзак с подводной камерой и остальным оборудованием и вылез на улицу через окно. Внизу он обернулся. В полуоткрытую дверь комнаты была видна гостиная, в ней горела лампа, а стеклянные окна были занавешены. По телевизору не умолкая говорил и говорил ведущий новостей. Мобильный снова зазвонил. Сынхван быстро закрыл окно, чтобы больше не слышать звонок. Надев на голову шлем с подводным фонариком, он пошёл в сторону заднего двора дома номер 101.

Через двадцать метров от двора можно было увидеть северную границу лесопарка, огороженную проволокой. Там была маленькая калитка, похожая на проход для собак, – ею пользовался старик, следивший за лесопарком. На ней не было замка, и выйти можно было, просто сдвинув щеколду. На калитке была даже лампочка. Ориентируясь на свет, её легко было найти.

Сынхван был человеком любопытным: он не мог идти, не оглядываясь по сторонам. Не сделав и десяти шагов, он краем глаза увидел окно комнаты в доме номер 101. Это была комната девочки по имени Серён, окно было наполовину открыто. Москитная сетка и занавески были слегка отодвинуты. На подоконнике дымилась спиралька от комаров. Сынхван остановился. Ему было видно всё, что происходило внутри.

На стене напротив окна висела фотография хозяйки комнаты. Собранная в пучок косичка на макушке открывала круглый лоб. Чёрные глаза, смотрящие прямо вперёд. Длинная шея. На фото Серён была похожа на маленькую балерину с картины Дега. На эту фотографию наложился образ другой Серён, той, которая всего несколько часов назад стучала ногой по земле на автобусной остановке.

Под фотографией на бюро стояли зажжённые свечи в стеклянных подсвечниках: зелёная и две красных. Рядом сидели плюшевые зверята в колпачках. Перед ними вращалось игрушечное колесо обозрения. На его верхушке – лампочка в форме луны. А перед ней фигурка девочки, которая летела, протягивая руки к луне. Колесо крутилось под музыку, которая весь вечер слышалась в тумане. На кровати лежала спящая Серён. Она распустила длинные волосы, которые обычно заплетала в косичку. Половина её лица была укрыта одеялом. Она спала, словно младенец.

В отсвете свечей Серён казалась Сынхвану совершенно нереальной. А может, причиной тому была монотонная мелодия. Девочка лежала так близко, что можно было дотронуться до неё рукой, но её образ казался каким-то размытым, будто он видел её во сне.

Сынхван поправил рюкзак и отвернулся. Но сразу уйти он не смог, с комнатой было что-то не так. Складывалось впечатление, что ребёнок в полном одиночестве праздновал свой день рождения и уснул. Если бы её отец был дома, вряд ли бы свечи горели до сих пор, да и окно было бы закрыто. Перед домом девочки должен был стоять автомобиль марки «БМВ». Но был ли автомобиль? Точно он вспомнить не мог. Память отказывалась дать четкую картинку, зато ей на помощь пришло воображение. Огоньки свечей, колеблющиеся от ветра, перебрасываются на головы плюшевых игрушек, и они сгорают в огне.

Сынхван моргнул, гоня из головы страшные мысли, и поспешно покинул это место. И правильно – соседский дядя не должен шататься под окнами красивой девочки из дома напротив. Он должен идти к озеру, протиснувшись через маленькую калитку с оборудованием на спине. Если бы кто-нибудь спросил его, что он делает поздно вечером, окутанный туманом, в гидрокостюме и с амуницией для дайвинга, он бы ответил, цитируя одного из великих писателей: «Кошка должна царапаться. Собака должна кусаться. А я должен что-то написать».

Сынхван, привлечённый условиями работы, подал заявку на должность охранника на дамбе Серён. Предоставлялось жильё в брусчатом доме. Вокруг были горы и озеро. И зарплата была неплохая, по сравнению с теми местами, где он работал раньше. Меньше, чем зарплата сотрудников железных дорог, но больше, чем у уборщика на ипподроме. В общем средняя. К тому же договор продлевался каждый год, поэтому не возникало ощущения, что ты стал утратившим свободу муравьём в некоем жёстко регламентированном сообществе. Более того, Сынхван надеялся, что, возможно, случай сведёт его с некой «капризной дамой», музой, которая превратит его в автора бестселлера и поможет заработать.

Когда Сынхван впервые поднялся на смотровую площадку у автозаправки, он подумал, что наконец-то нашел правильную работу. Это случилось в начале лета, первого июня. Было не жарко и не холодно. После обеда погода была не ясная, но и не пасмурная. На жемчужном небе стояло солнце, окружённое ореолом. Отличное время, чтобы наслаждаться видом окрестностей озера Серёнхо.

Глядя на дамбу сверху вниз, с высоты птичьего полёта, можно увидеть, что озеро Серёнхо образовалось в результате перекрытия реки, впадавшей в Южное море. С обеих сторон озера возвышались горы, тянувшиеся тонкой прямой линией. Горы со стороны заправки – это Серёнбон. На противоположной стороне – Сорёнбон. На склоне Серёнбон ольховый лес. В лесу ферма, у входа в которую была дорога, проходившая по берегу озера до самой дамбы. Своими очертаниями озеро напоминало торс женщины. Через длинную шею воды озера впадали в реку, на выпуклой груди находился причал. Подобием родинки в середине груди возвышался остров, на котором росла одинокая сосна. Местные жители называли его Хансольтын. Под грудью расположилась водонапорная башня. Длинную и пухлую нижнюю часть тела поддерживала дамба.

На вершине дамбы был мост, его называли первой государственной дорогой. Охранный пост у ворот дамбы и сами ворота находились в конце этого моста со стороны вершины горы Сорёнбон. Ниже ворот шумел речной поток, который дальше впадал в море. Он разделял равнину на две части. Деревня Серён находилась на обеих сторонах реки. На стороне, где высилась гора Сорёнбон, прямо на берегу озера были расположены здания управления дамбой и гидростанцией. На стороне горы Серёнбон был лесопарк «Серён». Чуть ниже над речным потоком проходил второй мост. Недалеко от него раскинулась Нижняя деревня. Третий мост был соединён с муниципальной дорогой, вдоль которой располагались местные учреждения и магазины. В четырёх километрах к западу находился уездный город Серён.

Территория лесопарка «Серён» начиналась на склоне горы Серёнбон и доходила до самых магазинов. Это был огромный частный кусок земли. Недалеко от первого моста находились задние ворота лесопарка. А главный вход был неподалеку от магазинов. Эти два входа соединяла дорога протяжённостью около километра, её называли «центральным проходом». Она также делила лесопарк на верхний и нижний. Лес с особняками находился сверху от дороги на склоне горы Серёнбон и был плотно засажен хвойными деревьями. Лес со служебными квартирами стоял в низине, в нижней от дороги части. Он больше походил на сад, чем на лес, так как был более ухожен и засажен небольшими деревьями. К тому же там было много камер видеонаблюдения. Весь лесопарк, включая главные ворота, задний вход, центральный проход, служебные квартиры, детскую площадку и библиотеку «Зелёный лес», был огорожен высокой оградой из колючей проволоки. Лесопарк был больше похож на владения средневекового барона. Спустя два месяца после того, как Сынхван туда переехал, он написал всего несколько гениальных строчек.

Серён была самой известной девочкой в окрестностях. В этих местах куда ни пойдёшь, повсюду услышишь её имя. Заправка Серён, начальная школа Серён, клиника Серён, полицейский участок Серён, лесопарк «Серён»…

Роман застопорился на этом месте. Воображение Сынхвана тоже остановилось. Он не мог понять, почему в этих нескольких строчках появилась Серён. Он не имел ни малейшего понятия, что́ он хотел написать про неё. В начале муза-кошка ещё мурлыкала что-то ему на ушко, но дальше было не разобрать. Изнуряющая жара пришла очень быстро. Гладь озера, словно соблазнительная актриса, сексуально приоткрывала свой рот, но Сынхван так ни разу и не смог в неё погрузиться. Не то что телом, даже кончиками пальцев. Оборудование для дайвинга до сих пор лежало без дела в стенном шкафу. Только приехав, он сразу узнал, что доступ к озеру Серёнхо закрыт. Озеро было источником питьевой воды для четырёх близлежащих городов и десяти районов. Поэтому его окружал забор из колючей проволоки. Подходить и купаться в нём было запрещено. На гору Серёнбон, которая находилась рядом с озером, тоже нельзя было ходить. Даже ферма «Серён», расположенная на горе, закрылась с началом строительства дамбы, а в загонах для скота поселились дикие звери. Строительство и снос чего-либо были запрещены. Дорога вдоль берега озера также прерывалась около входа на ферму. Озеро Серёнхо было всё равно что огромный колодец с вывеской ПОДХОДИТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ.

Сынхван любил поразмышлять об озере, сравнивая его с выгребной ямой для конского навоза. И озеро, и яма схожи тем, что в них нельзя заходить, но яму не нужно хотя бы всю ночь охранять. И в этом она лучше, чем озеро Серёнхо. Этот огромный колодец необходимо охранять посменно, и днём, и ночью. Однако служба безопасности насчитывала всего-навсего шесть сотрудников. Четверо из них жили в доме номер 103. А Сынхван и его бывший начальник – оба в 102-м. В прихожей начальник повесил доску, на которой было написано «Дом, где верят в Иисуса Христа». Он был апологетом Иисуса и без конца проповедовал. Из-за этого апологета Сынхван мучился днём и ночью. По его вине у него под глазами набухли синяки. Ещё и из-за романа, который застрял на третьей строчке, измучила бессонница. Каждый раз перед сном у Сынхвана в голове возникала навязчивая мысль, что надо что-то написать. Он вставал, включал ноутбук, но перед глазами темнело. Он даже начал бояться ночи. Из-за этих тщетных попыток заснуть у него, как у бездомного кота, появилась привычка бродить по ночам. В лесопарке можно было гулять сколько душе угодно. Лес был очень густым, людей не было, как и камер видеонаблюдения, так что совсем не надо было беспокоиться, что его жизнь у всех на виду. Бывало, конечно, что он встречал кого-то, кто не спал по ночам. Например, иногда в два часа ночи можно было увидеть старичка-лесника, который обычно в это время бродил по лесу пьяным. Или настоящего кота по имени О́ни, который по ночам заходил в комнату Серён.

Однажды Сынхван встретился с О́ни под окнами девочки. Кот, увидев его, и ухом не повёл. Он просто безразлично посмотрел на него, повернул в сторону калитки и исчез. Сынхван поспешил за ним. Миновав калитку, уже за забором он увидел дорогу и прошёл по ней вдоль озера до очистных сооружений. Это место называли «входом на озеро номер один». Здесь заканчивалась первая из трёх частей, на которые условно можно было разделить дорогу вдоль набережной. Именно там он опять увидел О́ни: тот спокойно брёл себе, то появляясь, то исчезая в тумане. Кот остановился в закрытом загоне на ферме. Там в полу была дыра, а в неё вставлен деревянный ящик, дно которого было застелено розовым пледом. Рядом стояли миски с водой и кормом. Наверняка кто-то часто приходит сюда. Сынхван предположил, что это была Серён.

С этого дня маршрут ночных прогулок Сынхвана расширился и вышел за пределы калитки. Он втайне от апологета Иисуса вылезал через окно на улицу, выходил по тропинке за забором на набережную и прогуливался до убежища О́ни. Это помогало отвлечься от скуки и однообразия жизни, это даже захватывало, словно ему удалось выловить рыбу в озере Серёнхо. Но этого улова было маловато, чтобы вернуть свою музу-кошку. Он по-прежнему не мог писать. С каждым днём головокружение усиливалось, и навязчивые мысли не покидали его. Ещё утром предыдущего дня, когда апологет-начальник уехал на новую службу на озеро Чхунчжухо, ситуация представлялась ему безвыходной.

Как только апологет уехал, у Сынхвана закончилась смена, и он сдал пост заместителю начальника Паку и охраннику Киму, которые жили в квартире номер сто три. Заступая на дежурство, они заговорили об обряде поминовения. Этот обряд ежегодно совершали 27 августа в память о затопленной деревне Серён. Жители Нижней деревни устраивали его на набережной, стоя лицом к острову с сосной. Он начинался в три и заканчивался в семь часов вечера. Обряд напоминал деревенский фестиваль.

«Стоит на него посмотреть?»

На вопрос Сынхвана Пак ответил вопросом: «Хочешь пойти?»

«Ну, если интересно, можно и сходить, тем более у меня как раз выходные».

Пак долго смотрел на мониторы камер видеонаблюдения и потом пробормотал себе под нос: «Мне не по себе от этого озера».

Сынхван тоже взглянул на экран. Отчего не по себе? В середине озера, над которым начала рассеиваться дымка тумана, точно могильный курган, вздымалась вершина горы, ушедшей под воду. В центре этого острова, имевшего форму полукруга, стояла сосна с двумя стволами. Сынхвана давно мучило любопытство, и он спросил:

«А что значит Хансольтын? Вершина горы, на которой стоит одинокая сосна? Ведь так?»

«Про это я не знаю, но слышал, что гора стояла прямо за затопленной деревней Серён», – ответил Пак, а Сынхван кивнул.

«Почему вам не по себе от этого озера?»

«Потому что на дне озера стоит как ни в чём не бывало старая деревня Серён. А к стене одного из домов до сих пор прибита дощечка с именем хозяина».

У Сынхвана в горле пересохло, и волосы на затылке встали дыбом.

«Так говорят жители Нижней деревни. Мне не кажется, что это просто чья-то глупая фантазия. Дамбу построили больше десяти лет назад, деревню тогда не снесли, а затопили. Это была вторая по величине деревня после райцентра».

«Никто ещё не проверил, стоит ли там действительно деревня?»

«Думаю, что нет. Понятия не имею, откуда они узнали. Прошлой осенью даже с телевидения приезжали: хотели проверить, правда это или нет. Но местные жители были в бешенстве. Машину телекомпании сломали и чуть не убили начальника управления дамбой, давшего разрешение на съёмку. Мы бросились защищать сотрудников дамбы».

«А почему люди так разозлились?»

«Потому что во время обряда они молятся дракону, живущему в затопленной деревне. Значит, это место для них священное. Конечно, они не могут спокойно смотреть, как кто-то чужой лезет туда со своими нечистыми намерениями. Тем более что они верят: если чужие потревожат затопленную деревню, то проснётся бог-дракон и случится беда. Когда я впервые услышал эту историю, то только посмеялся. Подумал, что им просто тревожно жить в низине, имея такую массу воды у себя над головой, вот и нервничают почём зря».

«А сейчас думаете по-другому?»

«Ты, должно быть, не видел это существо на закате?» – Пак говорил об озере Серёнхо как о живом существе.

«Как только зайдёт солнце, посмотри минуту-две на экран. Нечётко, но что-то видно. Озеро погружается в темноту, и в этот момент с острова поднимается туман, будто из труб затопленной деревни валит дым. Однажды, когда я пристально вглядывался в экран, до меня донёсся голос старухи: «Мальчик, иди ужинать».

Пак добавил, глядя в монитор: «Кажется, я несу чушь, да?»

«Нет, но…»

«Я сразу уеду отсюда, как только закончится контракт».

Сынхван вернулся домой в приподнятом настроении, он будто парил в облаках. Лёг, но не мог заснуть, не чувствуя никакой усталости. На потолке проступили очертания затопленной деревни, которую он ни разу не видел. И даже послышался голос той старухи: «Сынхван, поужинай со мной».

Сынхван всё думал, как бы попасть туда на ужин с бабушкой. Он верил, что сюда его привлекла не муза, а само озеро Серёнхо. Его ждала Атлантида. Чтобы попасть в эту деревню, вначале надо будет пробраться на причал. Для этого, конечно, понадобится ключ. С оборудованием для дайвинга через забор никак не перелезть.

В тот день утром Сынхван возвращался домой после двух ночных смен, и в кармане брюк у него лежал дубликат ключа от причала. Тайно взять ключ было невозможно, потому что вся связка передаётся следующей смене. Проще было сходить и сделать дубликат. Ночью Сынхван был один, и оставлять пост было опасно, но он на это решился.

После обеда Сынхван поднялся на смотровую площадку возле заправки. Там он набросал схему дна озера, используя карты дамбы и компас. Он начертил треугольник, который соединил остров, где росла сосна, с причалом и водонапорной башней. Затопленная деревня должна находиться перед островом. Она стояла между причалом и башней. Как он предполагал, в качестве исходного пункта идеальным был бы пирс, ведущий к причалу. Определившись с точкой погружения, он пошёл к передвижной лавке, остановившейся на обочине дороги у заправки, купил леску, флуоресцентною краску, поплавки и грузила. Когда он спускался вниз от заправки, то увидел Серён, стоявшую на автобусной остановке.

Пока Сынхван ждал наступления ночи, ему от нечего делать стало любопытно, с кем Серён отмечает свой день рождения. Размышляя над этим, он покрыл поплавки и грузила флуоресцентной краской. Затем, когда они подсохли, привязал их к леске с интервалом в пятьдесят сантиметров для измерения глубины. Во время погружения нужно всегда знать глубину, чтобы рассчитать время уменьшения давления. Электронный измеритель глубины обычно используется для морской воды, а в пресной на высотах использовать его бесполезно, так как величина абсолютного давления здесь вдвое меньше, чем на поверхности моря. Поэтому для озера Серёнхо такой ручной измеритель будет лучше любого электронного. Кроме того, он поможет ориентироваться под водой. Как только Сынхван отыщет деревню, он будет отпускать эту леску, помечая путь. Так он готовился к предстоящей ночи.

Начальник так и не объявился до того, как Сынхван закончил приготовления. Чтобы немного успокоить нервы, он выпил пиво, купленное на заправке. Опустошив две банки, он вдруг понял, что в данной ситуации пиво всё равно что яд. До девяти часов вечера он делал отжимания, чтобы вывести из тела алкоголь, такой опасный во время дайвинга. Именно в этот вечер он должен обязательно пройти через калитку к озеру, причём никто из жителей Нижней деревни и из служебных домов не должен его увидеть. Только сегодня или завтра, пока он один, он должен найти «Атлантиду» и снять её на камеру.

Выходя из калитки, Сынхван включил фонарик. Он сделал свет максимально ярким, но всё равно из-за густого тумана видимость была не очень хорошей. Туман собирался быстро, словно метель – такое можно было увидеть только на этом озере. К тому же пошёл сильный дождь. В конце дороги он вынужден был выключить фонарик, потому что у входа к озеру номер один установлена камера видеонаблюдения. Видимость была совсем плохая.

Ощупывая руками проволочную ограду со стороны озера, он шёл примерно десять минут и, наконец, добрался до причала. Там была железная дверь – единственный вход на озеро. Высота двери и ограды были примерно одинаковыми. Под дверью просматривалась щель высотой около тридцати сантиметров. Она образовалась из-за наклона причала. На дверной ручке была намотана цепь и висел железный замок. Сынхван опять включил фонарь, на этот раз на максимальную яркость: ему нужен был свет, чтобы открыть замок. Войдя в калитку, он повесил цепь и замок с обратной стороны двери, чтобы никто случайно не смог туда зайти.

Бетонная дорога протяженностью около двадцати метров вела к причалу с уклоном вниз. С обеих её сторон росли густые кусты, трава и вьющиеся растения. В конце дороги находился понтонный мост, к противоположной стороне которого был причален буксир под названием «Чосонхо». Им пользуются в компании по уборке мусора вокруг дамбы.

Сынхван поднялся на буксир, оставил свой рюкзак на полу, достал из рюкзака леску и привязал её к сваям мостка, а затем стал готовиться к погружению. Затянул ласты и вставил в рот регулятор. На часах было 21:30. Он начал вертикально погружаться в озеро. Максимально увеличив свет фонарика, он опускался и аккуратно разматывал леску. Он миновал первый уровень перепада температуры и увидел жёлтую линию на двухполосной дороге. По ней когда-то ездили автомобили, ходили люди, передвигалась сельскохозяйственная техника. Здесь подводное течение было сильным, но видимость была неплохой для пресной воды. Не то чтобы всё виднелось чётко, но можно было разглядеть, что ниже дороги сбоку пролегала длинная канава. Сынхван нетуго обмотал леску вокруг дерева, чтобы её не унесло, и продолжил погружение. Он скользил вниз по течению.

Когда вода стала очень холодной и начала болеть голова, Сынхван остановился. Ноги касались дна канавы. Вокруг было темно и тихо. Все предметы стали бесцветными. Только бетонная дорога сверкала серебристым светом, отражая лучи фонарика. В темноте ему казалось, что он видит призрак исчезнувшей деревни. Противоречивые чувства переполняли его: волнение, страх, ожидание чего-то. Вдоль дороги он поплыл в темноту.

«Добро пожаловать! Деревня Серён».

Сынхван увидел столб с приветственной надписью, а рядом с ним была автобусная остановка. За железный столб и каркас, оставшийся от стеклянной остановки, он опять завязал леску. И дальше – вокруг ствола большого дерева. Большие и маленькие рыбки резвились возле мельницы с дырявой крышей, сквозь которую проросли водоросли. На дороге лежал электрический столб. В оросительном канале валялся корпус ржавого культиватора. Сынхван привязал там леску и проплыл дальше в деревню. Каменная ограда с оторванной плиткой, стены с торчащей арматурой, сломанный дверной косяк и валяющаяся черепица. Гниющие деревья, детская коляска без колёс, колодец с оловянной крышкой. Сынхван подумал, что, когда исчезнет человечество, мир станет именно таким. Его «Атлантида» была пустынная, но при этом очень красивая. Одинокая, но завораживающая. Лишь только её увидев, он уже был ею околдован.

Он плавал, как и рыбки, между дорогой, мостом и каменной оградой. В одном месте остались стены, и он наблюдал за размеренным ужином старика и старухи. В другом – подслушивал разговоры людей, сидящих на автобусной остановке. Он узнал историю любви и молодости женщины с коляской. Все эти фрагменты один за другим он снимал на камеру. Он почувствовал, что, сложив всё это воедино, можно сочинить отличную историю. И уж в этом-то он преуспеет.

Время в подводном мире протекает неравномерно, словно водное течение – с разной скоростью. То тащится, как трёхколесный велосипед ребёнка, то несётся, как мотоцикл байкера. Время в «Атлантиде» подобно взмаху руки фокусника. Махнёт он один раз рукой – и в этот короткий миг целый час исчезнет в его рукаве.

Температура тела Сынхвана упала до опасного уровня, кожа почти ничего не чувствовала. Всё расплывалось перед глазами уже не только из-за мути, поднятой течением. И даже чёрно-белая деревня становилась цветной. Его охватило чувство эйфории. Это всё предупреждало об азотном наркозе.

Пообещав себе, что это последний снимок, Сынхван направил камеру на именную дощечку на дверном косяке. Этот дом стоял на самом высоком месте в деревне Серён. Он щёлкнул, и дощечку осветила вспышка. В её свете сама дощечка исчезла, была видна только надпись – О Ёнчжэ.

22:45, остаток воздуха – 120 баров. Сынхван в спешке покинул деревню. Он выпустил воздух из жилета и начал подъём. Времени плыть обратно по тому же пути не было. И он со скоростью девять метров в минуту сразу поднялся над деревней и посмотрел вниз. Потихоньку цветной пейзаж вновь превращался в чёрно-белый. В его памяти всплыла табличка на особняке, и он вспомнил одного мужчину и одну очень красивую девочку.

Это случилось ночью в первые выходные после того, как он переехал на озеро Серёнхо. Апологет-начальник в тот день отправился домой в Сеул. Сынхван остался в съёмном доме один. Примерно в двенадцать часов ночи, когда он уже задремал, послышался резкий крик. Сынхван открыл глаза, вокруг было тихо. Он подумал, что это был сон, и вновь закрыл глаза, но через некоторое время проснулся от тихого хныканья ребёнка. Слышалось оно слабо, но было понятно, что звук идёт откуда-то снаружи. Он достал подводный фонарь и открыл окно. В тени под ольхой, две ветки которой были скрещены, сидела девочка. Она была в одних трусах и прикрывала грудь руками. Девочка съёжилась от холода и, хныкая, повторяла: «Не смотрите, дяденька, не смотрите…»

По голосу было ясно, что девочке стыдно. Сынхван послушался её. В этой ситуации лучше сделать вид, что ничего не заметил. Но девочка потеряла сознание, и ему ничего не оставалось, как выскочить к ней через окно. Девочка выглядела так, будто повстречала в лесу разбойника. Её нос раздулся, как большой пельмень. Каждый раз, когда она выдыхала, из горла раздавался хрип. На теле были чётко видны следы от розог. Местами кожа потрескалась. Сынхван укрыл девочку пледом, взял её на руки и побежал к главным воротам, так как вспомнил, что там, рядом с магазинами, есть медицинский пункт. Выяснять, чья она дочь и кто её избил, он будет потом.

В выходные, и к тому же ночью, врача на месте не было. Позднее, сделав рентгеновский снимок, молодой врач с коротко стриженными, как у солдата, волосами сказал, что у девочки сломан нос. Затем он задал вопрос, на который у Сынхвана не было ответа:

«А что случилось?»

«Не знаю. Она сидела под окном моей комнаты и неожиданно потеряла сознание».

Полицейский, прибывший по вызову, знал девочку. Ее звали Серён, она была дочерью хозяина лесопарка. Ей было двенадцать лет. Он даже знал телефон её отца. Достал мобильный и куда-то позвонил. Через некоторое время появился мужчина в тёмно-синем пиджаке и сверкающих ботинках.

«Вы, видимо, не из дома?» – спросил полицейский.

«Я был на пути домой, когда вы мне позвонили».

Мужчина даже краем глаза не посмотрел на девочку. Он встал перед дверью, загораживая её, и уставился на Сынхвана. Чёрные зрачки его глаз были так сильно расширены, что казалось, в них нет белков.

«А кто вы такой?» – спросил мужчина.

Сынхван откашлялся.

«Я вообще-то живу в сто втором доме».

«С какого времени вы там живете? Я вас никогда не видел».

Сынхван почувствовал, что ему трудно дышать. Такое случалось, когда он был напряжён. В глазах собеседника было что-то очень неприятное. Провокация какая-то.

«Несколько дней уже живу, – медленно ответил Сынхван, восстанавливая дыхание. – Я не знал, что это ваша дочь».

«Объясните, почему именно вы привели мою дочь сюда».

«Это я сам хочу у вас спросить. Почему ваша дочь потеряла сознание под моим окном?»

Мужчина обернулся и спросил у врача:

«Нет ли следов насилия?»

Врач повторил те же слова, что он сказал Сынхвану.

«У неё сломан нос. Есть ссадины, которые, кажется, являются следами от розог…»

«Вы видите только это? Лично я вижу, что моя дочь голая лежит в медпункте, я также вижу мужчину, который говорит, что принёс её сюда среди ночи».

Сынхван потерял дар речи. Он не ожидал такого удара. Врач захлопнул папку, по лицу его было видно, что ему всё это неприятно.

«А что, ваши глаза не видят полицейского, которого мы вызвали?»

В это время полицейский смотрел на Серён. Она пришла в себя и украдкой смотрела на отца. Тот понял, что дочь проснулась.

«Что этот мужчина тебе сделал? – большим пальцем он указал на Сынхвана. – Он бил тебя? Трогал?»

Сынхван нервно сглотнул. Серён тихим голосом ответила: «Нет».

Полицейский спросил:

«Тогда где ты так поранилась?»

Серён посмотрела на полицейского, на врача, остановила свой взгляд на Сынхване и снова посмотрела на стража порядка. Было видно, что она всячески не хочет встречаться взглядом с отцом. В её больших, как у кошки, глазах блестели слёзы. Нет, это были не слёзы. Сынхван был уверен, что это был страх.

«Вы сказали, что вас зовут Ан Сынхван? Выйдите на минутку, пожалуйста», – сказал полицейский. Но Сынхван не послушался, ведь его жизнь зависела от слов девочки.

«И вы, директор О, тоже выйдите, пожалуйста».

Мужчина, которого назвали директором О, бросил взгляд в сторону дочери и не шелохнулся.

«Вы оба слышите меня? – поторопил их полицейский. Сынхван и отец девочки посмотрели друг на друга и одновременно направились к двери. – Но далеко не уходите, мы быстро закончим».

Мужчина сел на скамейку за дверью. Он облокотился на подлокотник, откинул назад голову и смотрел на Сынхвана без всякого выражения. Его чёрные-пречёрные зрачки были расширены. Плечи были очень плотными и вздутыми, будто на них выросли мускулы. Он походил на зверя, который может напасть в любой момент. Сынхван сел напротив, всячески пытаясь выглядеть хладнокровно. Он старался расслабиться и сохранять безучастное лицо, но это было трудно и совсем у него не получалось. Все мысли вылетели из головы. Его охватили гнев и страх. К тому же он чувствовал себя оскорблённым. Дыхание становилось всё прерывистее. Очень хотелось покурить, но он не хотел никуда уходить. Вдруг он пропустит что-нибудь важное? Из кабинета ничего не было слышно. Двадцать минут тянулись, словно двадцать часов. Когда дверь открылась и вышел полицейский, Сынхвану показалось, что он сейчас задохнётся.

«Девочка сказала, что она играла в лесу с котом в игру «Расцвели цветы, скорее лови» и врезалась в дерево. – Полицейский встал между мужчиной и Сынхваном. – Она хотела пойти домой, но было очень темно. Поэтому перепутала дом и оказалась под окном у соседа. Из носа шла кровь, голова закружилась, и она потеряла сознание. Мужчину, который принёс её сюда, она видела впервые. Но она очень благодарна ему. Он не бил её и до неё не дотрагивался. Эти слова девочка попросила передать отцу».

Сынхван встал. Его гнев кипятком спускался по пищеводу.

«Двенадцатилетняя девочка в такую ночь в одних трусах играла с котом? Вы что, верите этому?»

«Как же звали этого кота? Ладно, не важно. По словам вашей дочери, кот больше всего любит эту игру».

«А как она объяснила следы от розог на теле? Даже кожа на плечах потрескалась».

«Она сказала, что её поцарапал кот. Наверно, очень грубо они играли. Что бы там ни было, врач сказал, что он не может проверить, изнасилована девочка или нет. Но одно только ясно: у неё сломан нос».

На этот раз отец девочки встал.

«Значит, чтобы проверить, было ли изнасилование, надо идти к гинекологу?»

«На вашем месте я бы её вначале отвёз к лору. Её красивый носик сломан. Расследование можно вести и потом, после обращения в главный полицейский участок. Думаю, будет ещё не поздно».

Мужчина зашёл внутрь и вынес на руках девочку, закутанную в плед. Он не сказал ни слова, но, казалось, своим взглядом избивал Сынхвана. Как только он покинул медицинский пункт, полицейский взял Сынхвана за локоть.

«А вы, мистер Ан Сынхван, пройдёмте-ка в участок».

Сынхван оттолкнул его руку. Он не мог объяснить происходящее. Конечно, он ничего не смыслил в законах, но как можно задерживать человека, который привёл раненого ребёнка в медпункт, и отводить его в участок, тем более после того как ребёнок снял с него все подозрения.

«Пойдёмте со мной. Вы являетесь заявителем. Надо составить протокол».

Полицейский пошел вперёд, Сынхван последовал за ним. Он описал всё произошедшее, стараясь сохранять спокойствие.

От напряжения у него свело руку, а в голове проносилось много разных мыслей. Он пытался понять, почему все так странно себя ведут. Почему полицейский не пытается найти настоящего насильника?

Сынхван был уверен, что все, кроме него и врача, что-то скрывают. Все они знали, кто избил ребёнка. Очевидно, что отец девочки ответил на звонок не по дороге домой. Чувствовалось, что полицейский тоже это знал. Сынхван пытался восстановить всю картину.

По какой-то причине отец избивает голую Серён. Пользуясь случаем, девочка убегает, но бежать ей некуда. В лес страшно, на дорогу голой стыдно, поэтому она прячется под деревом у окна соседнего дома, а отец отправляется искать её. В этот момент сосед, который суёт нос не в своё дело, уносит девочку к себе в дом. Отец видит это. Он также видит, как сосед на руках относит девочку в медпунт. Через некоторое время раздаётся звонок от полицейского, который знает, что ребёнка регулярно бьёт отец, и догадывается, что сосед оказался в щекотливом положении. Но, несмотря на это, он прикидывается, будто ничего не знает, и ведёт дело кое-как.

Для Сынхвана истина была очень проста – отец ребёнка использовал соседа в качестве прикрытия своих действий. Но Сынхван никак не мог понять, как такое возможно в стране, где родителей сажают в тюрьму за истязания детей? Конечно, репутация отца девочки оказалась под ударом, но и защищался он уж слишком ретиво. Это всё равно что снимать паутину электропилой. Его ведь самого могли привлечь к уголовной ответственности за ложные обвинения. Зачем он так поступил? Сынхвану очень любопытно было это узнать.

Пак прояснил ситуацию. Он хорошо знал, что происходит в деревне. Отец девочки находился в процессе развода, и при этом шла «война» за ребёнка. Полицейский, обращаясь к нему, называл его «директор О» не только потому, что тот был хозяином лесопарка. В городе С у него ещё была зубная клиника, которая располагалась вместе с другими десятью клиниками в здании под вывеской «Медицинский центр». Он также был единственным сыном богатого землевладельца, влияние которого распространялось очень далеко, выходя за пределы здешних мест. Ещё он был владельцем земель на равнине Серён, которые кормили жителей Нижней деревни.

Сынхван мог понять поведение полицейского. Кто он, а кто директор О. Чужак против местного жителя. Да и степень влияния у них разная. Полицейский и без слов мог догадаться, что директор О настоятельно советует ему «не совать нос в наши семейные дела».

До конца августа главный полицейский участок даже и не начал расследование. За это время Сынхван ещё два-три раза слышал крики Серён и её отчаянный возглас «папа». Они раздавались из окна, мимо которого он проходил. Именно на том доме под номером 101 была табличка с именем О Ёнчжэ.

Зазвонил сотовый. Хёнсу посмотрел на номер, это была Ынчжу. За час уже пятый звонок. А между звонками она прислала сообщения.

Ответь на звонок.

Ты в дороге? Или уже добрался?

Ты опять в пивной и не поехал, куда я велела? Снова пьёшь?

Хёнсу пил с друзьями. Но в одном она ошибалась. Нельзя сказать, что он не поехал, куда она велела. По крайней мере, он в пути и сейчас в пивной в городе Кванчжу. Это и не Сеул, и не Серён. Значит, он в дороге. Поэтому и не отвечал на звонки. Но если ей так сказать, то она будет ругаться. Он опять посмотрел в телевизор: шёл бейсбольный матч. Команды «Тайгерс» и «Лайонс» играли в спортивном комплексе города Тэгу. «Тигры» сильно проигрывали. Камера показывала кэтчера, который стоял, держа руку на поясе. Поза говорила о том, что его команда в заднице. Только что бэттер[9] «Тигров» подарил соперникам трёхбалльный хоумран[10].

Когда-то Хёнсу тоже стоял на этом месте. Нет, точнее, очень редко стоял. Теперь его команды не существует. Он всегда был в запасном составе команды «Хансин Файтерс». Его последний матч состоялся в августе 1998-го против команды «Беарс» на стадионе «Чамсиль».

Опять раздался звонок. На этот раз это была не Ынчжу. Звонил Ким Хёнтхэ, который вместе с ним играл в одной команде.

«Ты где? – спросил раздражённый голос, как только он подошёл к телефону. – Твоя жена мне звонила. Я сказал, что тебя со мной нет. Но она потребовала, чтобы я передал тебе трубку. С ума можно сойти. Она сказала, что ты сегодня должен поехать на дамбу Серён. Ты что, не поехал?»

«Я еду».

«Тогда хотя бы позвони ей и так и скажи. Ты что, не знаешь своей жены?»

Хёнсу стало любопытно, насколько широко известен характер его жены. Он встал, прижимая телефон к уху. Собеседник уже положил трубку, но ему нужен был предлог, чтобы уйти. Два приятеля, сидевшие напротив, смотрели на него. Он пальцем показывал на трубку, давая понять, что он выйдет поговорить и вернётся.

«А вы случайно не бейсболист Чхве Хёнсу? – донёсся мужской голос из-за столика у выхода. Хёнсу хотел открыть дверь, но повернул голову и посмотрел на мужчину. Он был озадачен и одновременно удивлен, что кто-то его ещё помнит. – Я выпускник школы «Тэиль», 45-й выпуск».

Мужчина встал из-за стола. Он выглядел ровесником Хёнсу. Хёнсу положил телефон в карман куртки и пожал ему руку. Он даже дал автограф мужчине, который сказал, что хочет подарить его своему сыну. Вежливо отказавшись сесть с ним за столик, Хёнсу взял рюмку сочжу и залпом выпил её. Он хотел побыстрее покинуть это заведение, у него совсем не было желания отвечать на вопросы незнакомцев.

Как только он открыл дверь машины, опять пришло сообщение.

Ты где пьёшь?

Наряду с «Почему ты напился?» это был один из любимых вопросов Ынчжу. Хёнсу никогда не отвечал. Задавать вопрос пьянице, где и зачем он пьёт, все равно что спрашивать у мертвеца на кладбище, почему он умер. Пивные всегда работают, а поводов выпить не меньше, чем этих заведений. Но если на ответе настаивают, то можно сказать следующее: «Потому что мой друг, питчер из моего бэттери, открыл пивную».

Ким Канхён ушёл из спорта на три года позже, чем Хёнсу. Он был известным питчером, передовым игроком, которого называли атомной подлодкой команды «Файтерс», но последние два года он в основном провёл на операционном столе или в реабилитационном центре. Конечно, если бы его руку не эксплуатировали столь нещадно, она бы не вышла так быстро из строя. Когда сменился хозяин команды, Киму Канхёну пришлось уйти из спорта, потому что ни одна команда не хотела покупать «сломанную подводную лодку». Тогда он попробовал себя в разного рода бизнесе. Но каждый раз он разорялся так же быстро, как летел мяч с его подачи. Пивная была его пятой попыткой. Не было ничего необычного в том, что Хёнсу заглянул туда, хотя это и не входило в его первоначальные планы. Он хотел заехать к нему после переезда. Но шанс предоставила сама Ынчжу. Утром, когда он уходил на работу, она спросила: «Сегодня у тебя последний рабочий день здесь? Наверно, рано закончишь?»

Хёнсу, ни о чём не подозревая, спросил: «А что?»

«Я хочу, чтобы ты съездил в наш новый съёмный дом. Я сегодня не могу, должна идти на работу в школу».

Хёнсу опять спросил: «А зачем?»

Ынчжу, в свою очередь, изобразила на лице «а что зачем?» и продолжила: «Надо же посмотреть новый дом, его метраж, чтобы определить, сколько вещей брать с собой. Мы же не можем набрать кучу всего, а потом выбросить».

«Выбрасывать не надо, потому что площадь у жилья одинаковая. Такая же, как здесь».

«Нет, реальная площадь в таких домах обычно меньше, чем говорят, да и планировка отличается от обычных квартир. Тем более там же всего две комнаты».

Но дамба Серён находилась не за углом, а в пяти часах езды. Все эти доводы не стоили того, чтобы ехать так далеко. Скорее всего, у неё была какая-то задняя мысль. Поэтому Хёнсу, обуваясь, стал выяснять это окольным путем.

«Съездить туда только дом посмотреть. Верно?»

«Конечно, не только за этим, но и потолковать. Ты же сказал, что там живёт один неженатый молодой человек. Надо заранее обговорить, как пользоваться комнатами, ванной и кухней. Насчёт коммунальных услуг. Всё это надо заранее уточнить, тогда можно будет спокойно жить и не ссориться».

«Значит, ты хочешь, чтобы я сидел с ним с глазу на глаз и обсуждал: будем ли мы вместе пользоваться стиральной машиной, будем вместе за воду платить или нет? Решать с ним такие вещи? Ты этого хочешь?»

«Если можно, попроси его ещё переехать в соседний дом. Наверно, ему тоже неудобно будет с нами жить».

Хёнсу внимательно посмотрел в лицо Ынчжу и подумал: «У этой женщины врождённая наглость или, скорее, это оружие, отточенное годами?»

Хёнсу не обладал умением заставить соседа перебраться в дом рядом, да у него и намерения такого не было. Конечно, если бы он переехал сам, Хёнсу не стал бы его отговаривать. Как бы то ни было, по телефону он договорился о времени встречи. Пивная приятеля была как раз по дороге, и он решил туда заскочить. Около шести часов вечера Хёнсу добрался до города Кванчжу. По плану он должен был только подарить горшок с цветами и сразу уйти. Но там он встретился с тремя одноклассниками и засиделся.

Все его школьные друзья уже ушли из спорта и теперь просто старели. За ужином они выпивали и вспоминали былые времена. Например, говорили о том, как мечтали стать звёздами спорта. Вспоминали общежитие, в котором всегда пахло по́том. Красавчика питчера Кима Канхёна, за ним увивались толпы школьниц. Первую любовь кэтчера Чхве Хёнсу, который в полуфинале пробежал три «базы» во время хоумрана. Одна бутылка, вторая, вот уже и восемь опустошили. Из них половину выпил Хёнсу.

Когда Хёнсу подъезжал к платной дороге у восточного Кванчжу, опять зазвонил телефон. Конечно, это была Ынчжу. Похоже, она специально долго не сбрасывала звонок – ждала, пока её муж ответит. Тогда Хёнсу выключил телефон. Перед скоростной дорогой была длинная вереница машин. Он решил, что это пробка из-за пятничного вечера. Но, проехав шлагбаум, увидел, что это не так. У въезда на скоростную дорогу стояло несколько полицейских машин. Ему стало не по себе. Он подумал, что если это проверка, то его сегодня обязательно поймают. У него не было прав – девяносто три дня назад он был их лишён за вождение в нетрезвом виде.

В тот день ситуация была очень похожа на сегодняшнюю. Он пил сочжу в пивной с приятелями-бейсболистами. Они смотрели бейсбольный матч. Ынчжу звонила Киму Хёнтхэ, разыскивая его.

Когда он начал пьянеть, Ким Хёнтхэ передал ему свой мобильный. Его глаза улыбались и говорили: «Ну, ты и идиот!» Хёнсу покраснел. Ынчжу больше всего не любила, когда Хёнсу пил. Болезненно не любила. Каждый час в пивную звонила только жена Хёнсу. С некоторых пор он уже стал совсем игнорировать её звонки во время попоек. Однако, когда друг передал ему трубку, он не мог не ответить. Хёнсу взял телефон, и Ынчжу начала кричать.

«Ты где? Чем занимаешься? Опять пьёшь?»

«Нет, я просто ем и ничего не пью».

«А тогда почему не отвечаешь на мои звонки?»

«Я не слышал. Но всё равно, с какой стати названивать другу?»

«Ты не отвечаешь, вот я ему и позвонила».

Так до бесконечности мог продолжаться этот бессмысленный разговор. Хёнсу ничего не оставалось, как спешно отступить.

«Что-то случилось?»

«Совон заболел. Его рвёт, и у него температура. Он даже бредит. Говорит, что папа обещал свозить его покататься на лыжах. Требует, чтобы я его одела».

У Хёнсу сердце ушло в пятки.

«Ты не отвезла его в больницу?»

«Я только что вызвала скорую.

Хёнсу быстро встал и выбежал на улицу. Ничего не соображая, он сел за руль. Хёнсу напрочь забыл, что он выпивши, когда недалеко от больницы его поймали полицейские за вождение в нетрезвом виде. Он умолял его отпустить, объяснял, что у него заболел сын. Полицейский ответил: «Конечно, конечно. А как же иначе?» Хёнсу пришлось дуть в трубочку. Само собой аппарат запищал, ведь у него в животе вместо желудка была бочка с водкой.

Полицейский сразу открыл дверь машины, сел рядом с ним и велел ему остановиться на обочине. Хёнсу еле сдержался, чтобы не рвануть с места и не помчаться в больницу вместе с полицейским. На обочине стоял фургон, в котором дули в трубку, результат был 1, 9 промилле. Его отвезли в ближайший полицейский участок. Там тоже не поверили его словам о больном ребёнке и начали составлять протокол. В это время опять позвонила Ынчжу.

«Когда ты вернёшься? Ты хочешь довести меня до нервного срыва?» – прокричала Ынчжу, а Хёнсу очень тихо ответил: «Я в пути. Почти приехал. Что говорит врач?»

«Он говорит, что у ребёнка менингит, и сказал, чтобы мы отвезли его в больницу, где есть компьютерная томография и педиатр, а ты…»

На этот раз закричал Хёнсу: «Тогда надо ехать, а не расспрашивать обо мне».

«Почему ты злишься на меня? Сам-то ты что сделал? Я что, дура? Я уже вызвала такси, и мы едем в больницу «Тонхва». Я позвонила тебе сказать, чтобы ты ехал прямо туда».

Похоже, полицейский понял ситуацию из разговора. Он срочно закончил всю процедуру, и Хёнсу получил временные права на два дня. Затем он поймал такси.

Совон лежал на кровати в самом углу комнаты, в отделении неотложной помощи. А Ынчжу сидела рядом, держа его за руку. Совон первым увидел Хёнсу. Слабым голосом он произнёс: «Папа». А первыми словами Ынчжу были: «Не пил, значит?»

«А что вы тут сидите?» – спросил Хёнсу у Ынчжу, стоя в ногах у больного сына и глядя на него. Он очень хотел подойти к Совону, но не мог пробраться поближе. Пространство между кроватями было слишком узким для гиганта ростом 191 сантиметр и весом 110 килограммов. От его крупного тела был толк лишь на бейсбольном поле.

«Сказал едешь, а почему приехал только сейчас?» – ответила вопросом на вопрос Ынчжу.

«Я спрашиваю, почему вы тут лежите?»

«Тебя же не было, поэтому мы тут лежим. Нам сказали, что нужна пункция спинного мозга».

«Пункция? А что это?»

«Из позвоночника… – Ынчжу краем глаза посмотрела на сына и продолжила: – Сказали, что это неопасно, но требуют подписать согласие. Как я могу поверить им на слово? Как я могу подписать без тебя?»

Хёнсу очень хотелось закричать: почему ты сама не подпишешь, ты же всё делаешь, как тебе хочется. Но подавил свой крик, понимая, какой будет эффект от крика пьяницы-гиганта.

«А где врач?»

Ынчжу опустила глаза и указала на кабинет медсестёр, находившийся в центре приёмного отделения. Он, еле сдерживая гнев, пошёл к врачу. Педиатр сказал, что у мальчика менингит. Он стабилизировал его состояние при помощи стероидов, но необходимо было сделать пункцию. Пункция – это когда длинную иглу втыкают в позвоночник и берут спинную жидкость. Таким образом можно снизить внутричерепное давление и определить, бактериальный это менингит или вирусный.

«А чем они отличаются?» – спросил Хёнсу.

«Вирусный менингит можно вылечить», – ответил врач.

«А бактериальный?»

«Могут быть последствия. Например, проблемы со слухом, задержка в развитии или эпилепсия…»

Проблемы со слухом, задержка в развитии, эпилепсия… У Хёнсу потемнело в глазах, он не чувствовал под собой ног. Все слова в документе о согласии на пункцию вдруг поплыли. Он едва смог вывести своё имя. Несколько раз ручка выскальзывала из его рук.

Совона отвезли в процедурную, Ынчжу осталась ждать в коридоре, а Хёнсу последовал за ним. Медбрат снял с Совона верхнюю одежду и помог ему лечь на бок, поджав ноги. Врач смазал позвоночник дезинфицирующим средством. Совон дёргался от страха. Медбрат силой держал его. Но мальчика невозможно было успокоить, он был до смерти напуган. Когда Совона привезли в процедурную, он увидел огромную иглу, а когда врач стал обрабатывать его спину, понял, что эта страшная игла сейчас войдёт в его спину. Совон взглядом, устремлённым на отца, посылал сигнал бедствия. Врач также смотрел на Хёнсу.

«Пожалуйста, сделайте что-нибудь с ребёнком. Опасно, если он будет дёргаться во время процедуры».

Хёнсу присел на корточки рядом с лежащим на кушетке сыном. Его огромное тело оказалось зажато между стеной и кроватью. Он сразу почувствовал, что задыхается. Прежде всего из-за страха, что вот-вот он сойдёт с ума.

«Совон, что я обычно делаю, когда тебе страшно?»

Совон перестал дёргаться. А Хёнсу спросил: «Ты не помнишь?»

Совон посмотрел в глаза Хёнсу, его губы сложились в трубочку, будто насвистывая что-то.

«Да, правильно. Мы сделаем это вместе. Я буду свистеть вслух, а ты про себя. Когда мы закончим свистеть, всё страшное будет позади. Ведь так, доктор?»

Врач сделал местную анестезию и ответил: «Конечно, вы правы». Хёнсу спросил у Совона: «Какую песню?»

Совон вместо ответа выпрямил средний и указательный пальцы. Хёнсу сразу представил себе первый кадр из фильма «Мост через реку Квай», который обожал его сын. Попавшие в плен английские солдаты входили в лагерь для пленных и насвистывали «Марш полковника Боуги». Совон не понимал сюжет фильма, но эти кадры он смотрел, перематывая назад, десятки раз. От этого плёнка на видеокассете растянулась и стала похожа на длинную лапшу.

Хёнсу поставил указательный и средний пальцы обеих рук в ряд на кровать и стал насвистывать ноту соль. Это был сигнал, который знали только Хёнсу и Совон. Сигнал к началу марша.

Хёнсу засвистел. Его пальцы, как человечки, замаршировали по краю кровати. То они делали друг другу подножки, то скрещивали ножки, словно хотели писать, то трясли ногой в ритм музыке. Наконец, на лице Совона появилась слабая улыбка.

«Давайте промаршируем ещё один круг», – сказал врач, как только закончился свист. Хёнсу чуть не ударил врача в челюсть. Он что, до сих пор не закончил?

Как только процедура была завершена, Совон сразу уснул. Врач объяснил, что именно из-за падения внутричерепного давления ему стало лучше и он заснул. Хёнсу сидел рядом с Совоном и сильно дрожал. А что если с сыном что-то случится, например, возникнут проблемы со слухом или он не сможет ходить, кататься на велосипеде, играть на детской площадке, а вдруг у него будут приступы эпилепсии… Для Хёнсу это была ужасная ночь. За всю тридцатисемилетнюю жизнь у него не было ночи ужаснее этой. Когда он поднял голову, то увидел страшный взгляд Ынчжу, который катился на него, подобно реке с бурным течением. Он был наполнен отвращением, обидой, страхом и слезами. Конечно, он виноват.

Анализ показал, что у Совона был вирусный менингит. Но всё равно ребёнку надо было ещё около месяца лежать в больнице. Оставалась проблема с регуляцией внутричерепного давления. Мальчику ещё дважды делали пункцию и вливали очень много различных лекарств. Хёнсу регулярно приходил в больницу, курсируя между домом и работой. Супруги носили сыну еду и занимались текущими делами, а по ночам сидели с ним в палате. Из-за этого Хёнсу надолго отложил проблему с водительскими правами. Ему даже некогда было рассказать про это Ынчжу. Потихоньку его страх относительно вождения без прав притуплялся. Когда Совона выписали, он вообще почти забыл про это.

После болезни Совона ничего не изменилось. Ынчжу опять начала ходить на работу в школьную столовую, откуда она уволилась на время болезни сына. Хёнсу по-прежнему пил, смотрел бейсбольные матчи и откладывал дела. Привычка садиться за руль пьяным также осталась при нём. Каждый раз, выпивая, он по-прежнему не отвечал на звонки Ынчжу и только сейчас, когда полицейские остановили машину, осознал, что находится за рулём выпивши.

Хёнсу высунул голову из окна и посмотрел вперёд. Две машины одна за другой выезжали на скоростную трассу. Вскоре машины, стоявшие впереди, поехали, и видимость стала лучше. Он успокоился, потому что это была не проверка. Случилась авария. Похоже, что две легковушки и грузовик врезались друг в друга. Полицейские перекрыли одну полосу и занимались аварией. Как только ему дали знак ехать, он аккуратно, по правилам, миновал полицейского. Конечно, это длилось совсем недолго. Как только он выехал на трассу, его скорость опять стала соответствовать его состоянию – сто двадцать километров в час. Мотор сильно шумел, корпус машины дрожал, а Хёнсу всё равно не ощущал скорости. Он было расслабился, но настроение его совсем упало, когда он вспомнил о квартире, которую недавно купила Ынчжу, но которая так и не стала их домом.

Десять дней назад Ынчжу вдруг сообщила, что она хотела бы купить квартиру. Хёнсу пристально посмотрел жене в глаза. Он подумал, что, может, она заболела и не иначе как бредила. Купить квартиру площадью около ста квадратных метров в городе Ыльсан? Ынчжу рассказала, что на продажу выставлена квартира по выгодной цене. Она была дешевле себестоимости, потому что у владельца возникли проблемы с бизнесом и он торопился её продать. Эта квартира была куплена им в ипотеку, поэтому самим Ынчжу и Хёнсу не надо было оформлять её в банке. Расположение дома было удобное, школа неподалёку и хорошая инфраструктура.

По поводу месторасположения Хёнсу был согласен с Ынчжу – раз она говорит, что квартира хорошая, значит, хорошая. А вот с чем он никак не мог согласиться, так это с финансовыми условиями. Он прикидывал и так, и этак, но цифры не сходились. Если они возьмут залог за квартиру, где они сейчас живут, и снимут деньги со всех счетов, всё равно не хватит. А если надо будет брать кредит, то лучше её вообще не покупать. Придётся ещё проценты возвращать и платить налог за приобретённую недвижимость. Тогда и на еду не хватит. Он подумал: уж лучше жить в съёмной квартире не голодая, чем голодать в собственном доме.

«Именно поэтому ты такой неудачник!»

Ынчжу считала деньги совсем по-другому. Сначала она достала пять сберегательных книжек и показала их Хёнсу.

«Это ещё что?»

«Непонятно разве? Прекрасно видишь что».

Конечно, он прекрасно видел, что это деньги. Огромная сумма, которая могла решить проблему с нехваткой тридцати миллионов вон и уплатой налога. Но Ынчжу вместо объяснения начала свои обычные упрёки, как и всегда, когда Хёнсу пил.

«Я всегда была бережливой. Ты думаешь, я делала это для собственного блага? И работала столько от нечего делать? Если бы ты постарался, то мы бы наверняка уже купили квартиру».

«А что мы будем делать с ипотекой?»

«Нужно сдавать квартиру, которую мы купим».

«А где мы тогда будем жить?»

«В казённой квартире».

Жена заговорила про казённую квартиру, значит, она хочет, чтобы он перешёл на работу в отдалённом месте. Однако Хёнсу совсем не хотел уезжать из Сеула. На это была причина.

Как только он закончил карьеру в бейсболе, он устроился в компанию, где работает и сейчас. Это была солидная и уважаемая в сфере безопасности фирма, которая специализировалась на охране государственных объектов. Его взяли туда на ставку. Первая служба была на дамбе, находящейся в каком-то горном селе в провинции Чхунчхондо. Чистый воздух, красивый пейзаж, тишина и покой. Кроме того, там предоставляли бесплатную казённую квартиру. Но были и свои минусы: детский сад для Совона, магазины и вся инфраструктура находились за горами в уездном городе. Тогда Ынчжу достала свои заначки и купила мужу подержанную малолитражку. Конечно, он был ей благодарен, но, с другой стороны, она совсем не подумала о его габаритах. Каждый раз, когда он садился в машину, ему казалось, что он влезает в броневичок. Чтобы хоть мало-мальски удобно было вести машину, сиденье нужно было максимально отодвигать назад. Хёнсу хотел попросить жену купить автомобиль побольше, но передумал. Скажешь, а она будет только ругаться. Ему ничего не оставалось, как ворчать про себя. Почему вокруг меня все тесное и маленькое? Автомобиль «Дэу Матиз» в течение года неоднократно использовался в качестве скорой, так как Совон вечно чем-нибудь болел. Конъюнктивитом, корью и всеми возможными инфекционными заболеваниями. Не сосчитать, сколько раз ночью они ездили по опасной дороге через горы. Во время снегопада они даже были вынуждены рисковать собственной жизнью. А самая большая проблема службы в отдалённом месте – медицина.

«Сколько же придётся там жить?» – спросил Хёнсу. Его раздирали противоречия. К сладкому чувству, которое даёт само понятие «свой дом», примешивалось беспокойство о будущем.

«Три года. За это время мы сможем погасить часть ипотеки. После чего будем выплачивать только проценты, проживая уже в своём доме».

«Давай лучше купим квартиру поменьше. Если мы немного умерим аппетит, то сможем жить в своём доме и не страдать из-за нехватки денег. Нас же всего трое, зачем нам квартира площадью сто квадратных метров?»

«Нужна».

«Это всё равно что строить дом из тонкого льда. Почём знать, что будет с нами завтра?..»

«Я знаю, что случится с нами завтра, – улыбнулась Ынчжу. Это была улыбка всезнающего человека и победителя. – Мы заключим договор о купле-продаже».

Не было никакой возможности отговорить её. Ынчжу всегда мечтала принадлежать к среднему классу, одним из критериев которого, по её мнению, была квартира площадью в сто квадратных метров. Для Ынчжу беспокойство Хёнсу было просто глупостью. И ему ничего не оставалось, как смириться с ситуацией, заглушив в себе тревогу. Он подал заявление о переводе на работу в отдалённом месте. Заявление сразу же удовлетворили: таких добровольцев, как он, днём с огнём не сыщешь, а желающих работать в Сеуле пруд пруди. Его распределили на дамбу Серён, и 30 августа он должен был приступить к исполнению своих обязанностей. Ынчжу приобрела квартиру и в тот же день нашла квартиранта. Единственное, что раздражало её теперь, – это холостой молодой человек, который жил в одной из комнат их нового казённого жилья.

Хёнсу посмотрел на часы. 21:03. Он уже на час и три минуты опаздывал на встречу с молодым человеком, о котором говорила Ынчжу. Он достал из нагрудного кармана рубашки сотовый. Когда он включил его, то увидел четыре пропущенных звонка и одно сообщение. Два звонка были от Ынчжу, а два – от Сынхвана. В сообщении был код от замка. Он поспешно набрал номер Сынхвана, но тот не отвечал.

Хёнсу положил телефон обратно в карман, приоткрыл окно машины и выпрямился. От ветра закачался люминесцентный череп, который висел на зеркале. Череп улыбался широко открытым ртом. Это был подарок Совона на тридцать первый день рождения Хёнсу. Ему и сейчас казалось, что его сын, как и тогда, слабеньким голосом напевает «С днём рождения». Он невольно улыбнулся. Совон совсем не был похож на него, разве что тоже был левшой. Он и на Ынчжу был не похож. Совон был копией умершей матери Хёнсу. Начиная с внешности и заканчивая характером. Это его очень радовало. Улыбающийся череп был не просто игрушкой. Глядя на эту безделушку, Хёнсу испытывал гордость за сына, совсем не похожего на него.

Как только он проехал дорожный указатель «Заправочная станция Серён», появившийся неожиданно сзади белый автомобиль «БМВ» начал мигать фарами. Они находились на перевале, дорога вела вверх, а по соседней полосе ехали три огромных трейлера с арматурой. Хёнсу посмотрел в зеркало заднего вида и проворчал: «Сумасшедший, что я могу сделать?»

Белый «матиз», как собака, которая только что проснулась от долгого сна, сместился на полосу, занятую трейлерами. Медленно-медленно. Ёнчжэ посигналил и обогнал его. Раз тебе сигналят, надо сразу убираться с дороги. Если ездишь на драндулете, то изначально езжай по правой полосе. В зеркало он посмотрел на «матиз». Сквозь тёмное переднее стекло улыбался люминесцентный череп. Ёнчжэ убрал руку с клаксона и нажал на газ. «Матиз» скрылся из вида и сразу перестал его интересовать. Мыслями Ёнчжэ снова вернулся к Хаён. Развод, право на опеку, запрет приближаться к Хаён ближе чем на сто метров, компенсация… Думаешь, ты получишь, что хочешь?

Сегодня утром в суде города С прошло первое слушание, присутствовали представитель ответчика О Ёнчжэ и представитель заявителя Мун Хаён. В это время Ёнчжэ был на семинаре по ортодонтии, который проходил в одном из отелей на Кванхвамуне. Когда он пообедал и возвратился в свой номер, раздался звонок от адвоката. Он сообщил ему совершенно неожиданную новость. Получалось, что маленькая золотая рыбка съела акулу. Он ни разу в своей жизни не слышал таких слов.

«Мы проиграли».

Интересы жены отстаивал очень известный адвокат, который часто выигрывал дела в суде. Он был многословен. Наговорил на целую книгу, поведал о том, каким психом был О Ёнчжэ, как в течение двенадцати лет мучил свою жену и дочь морально и физически. Дополнительно он представил множество доказательств. Там были фотографии, запечатлевшие голое тело Хаён со следами избиения розгами и фотографии этих розог, которые были в их доме. Свидетельства Хаён и медицинские заключения о побоях и случившемся выкидыше. К ним были приложены записи, где было зафиксировано, как супруги ссорились и дрались. Свидетельства дочери. Эта мелочь пузатая столько всего припомнила! Она очень подробно рассказала, как, где и каким образом папа «исправлял» её и маму. Она также сказала со слезами, что хочет жить только с мамой.

Речь адвоката Ёнчжэ, рассказавшего о том, как часто Хаён убегала из дома, что у неё нет финансовой возможности содержать ребёнка, никак не повлияла на решение суда. Адвокат Хаён представил несколько ничтожных дипломов, которые свидетельствовали о финансовой состоятельности его подзащитной. Это были дипломы о получении специальностей кондитера и повара корейской кухни… Ёнчжэ вспомнил, что два года назад Хаён начала ездить в уездный город на кулинарные курсы. Она говорила, что это её хобби. Она отсутствовала дома всегда в одно и то же время. Вместе с дочерью уезжала и возвращалась на микроавтобусе от изостудии. Ёнчжэ не вмешивался. Он не видел в этом ничего подозрительного, и это не доставляло ему никаких неудобств, наоборот, домашняя еда стала вкуснее. Ему и в голову не приходило, что это была подготовка к бракоразводному процессу.

Адвокат, как бы в оправдание, намекнул, что Ёнчжэ, видимо, плохо знал свою жену. Адвокат сказал, что Ёнчжэ жил с этой вот женщиной, даже не догадываясь о её внутреннем мире. От этих слов у Ёнчжэ похолодело в затылке, поясницу пронзила боль. Некомпетентный адвокат хотел оправдать своё поражение, оскорбляя клиента. Ему было очень неприятно услышать «эта вот женщина». До сих пор ни один человек не позволял себе такого неуважительного отношения к его жене. И Ёнчжэ сказал адвокату, что тот волен называть так свою жену, а не его, Ёнчже, супругу. Сообщив адвокату, что отказывается от его услуг, он бросил телефон на кровать и подошёл к окну. Машины внизу чётко соблюдали правила движения, подавая друг другу сигналы. До этой минуты его мир пребывал неизменным. Всё в его жизни происходило так, как хотел он. Ещё три месяца назад всё двигалось согласно его приказам.

Хаён исчезла в конце апреля. В тот день они поехали на восточное побережье отмечать годовщину свадьбы. Они ужинали в ресторане с видом на море и пили вино. Всё было нормально. Проблемы началась по пути назад. Ёнчжэ немного перебрал, и они воспользовались услугами «трезвого водителя». Когда их машина подъехала к отелю, шофёр потребовал больше денег, чем было предусмотрено тарифом, пояснив, что цены подросли. Само собой, они поспорили. Ёнчжэ не собирался переплачивать этому вымогателю, как вдруг Хаён сделала то, что Ёнчжэ и представить себе не мог. Она достала из кошелька деньги и отдала их водителю. По выражению её лица было видно, что ей очень стыдно, и она сказала: «Извините, мой муж выпил немного лишнего».

Когда они поднялись в номер, Ёнчжэ избил её мокрым полотенцем. Затем они выписались из гостиницы и поехали на перевал Хангерён. Когда они туда добрались, Ёнчжэ отнял у Хаён кошелёк и мобильник и высадил её из машины. Он хотел, чтобы она подумала и раскаялась, а отнюдь не того, чтобы она ушла из дома и подала иск против собственного мужа.

Первые два дня он не обращал особенно внимания на её отсутствие. Он мог вернуть её в любой момент, если бы захотел. Что могла сделать ночью на перевале одинокая женщина? Наверняка позвонила родителям за их счёт. Он даже и не звонил им. Но если бы она вернулась сама и попросила прощения, он наказал бы её слегка и принял обратно.

Прошло больше недели, а от неё не было никаких вестей. Тогда он начал её искать. Он думал, что знает все места, куда бы она могла пойти. Он решил вернуть её и наказать так, чтобы она два месяца не могла никуда выходить. Однако её нигде не было. Он спрашивал всех: родственников жены, её немногочисленных друзей, тех, с кем она разговаривала по телефону в последнее время. Но все отвечали, что не видели её. Только в отеле города Сокчо обнаружилась одна ничтожная зацепка. Она звонила в отель по телефону из укрытия от непогоды, находящегося на перевале Хангерён. Сказала, что произошла авария, и попросила прислать такси. Таксист хорошо её запомнил. Ещё бы, такого пассажира не забудешь – разве что у тебя Альцгеймер. Сколько бывает людей, которые на такси едут с перевала аж до самого Сеула? Хаён заплатила за проезд чеком на сто тысяч вон. Ёнчжэ спросил таксиста, записал ли тот номер чека. Таксист сказал, что сто тысяч вон не великие деньги, чтобы записывать номер чека.

Ёнчжэ обратился в службу под названием «Supporters», которая занималась решением личных проблем клиентов. Ёнчжэ время от времени пользовался её услугами. Но в течение двух недель её сотрудники только зря переводили его деньги: никаких следов Хаён они не нашли.

В конце мая, спустя месяц после её ухода из дома, он получил известие от Хаён. Это был иск в суд. Ёнчжэ хохотал как сумасшедший. Ну, он успокоился, что Хаён жива, а потом его насмешил сам иск. Кто превратил её, дочку мастера по ремонту электротехники, в королеву, как в истории про Золушку? Кто дал ей всё, чего у неё в жизни никогда не было? И что же? За все эти благодеяния она намерена расплатиться судебным иском!

Он нанял адвоката – сначала надо было выиграть суд. После этого можно будет вернуть Хаён. Адвокат, который специализировался на таких делах, как браки по расчёту, измены, разводы, дал ему несколько рекомендацией. Во-первых, он сказал, что не следует пока «исправлять» Серён, потому что если его репутация в городе пострадает, то это навредит делу. Ёнчжэ его послушался. По крайней мере, он сделал так, чтобы об этом никто не знал за стенами его дома. И всё было бы хорошо, если бы не вмешался какой-то идиот из сто второго дома. Во-вторых, адвокат велел ему не разыскивать Хаён. В-третьих, не оказывать давления на её родственников. Ёнчжэ всё выполнил, поэтому он и представить себе не мог, что проиграет.

Ёнчжэ достал из холодильника воду и, снова усевшись в кресло, одним залпом выпил половину бутылки.

Где сейчас Хаён? Как она добыла и сохранила столько доказательств, чтобы использовать их в суде? Одно было ясно: плёнка зафиксировала всё, что происходило в течение двух последних лет. Точкой отсчёта, с которой она начала всё фиксировать, стало медицинское заключение о выкидыше. Это случилось два года назад, весной, когда произошёл инцидент с кошкой. Ёнчжэ во всех деталях, словно рассмотрел его под микроскопом, запомнил тот день.

Ёнчжэ не любил общаться с людьми, не ходил на встречи выпускников, не играл в гольф, не выпивал с приятелями. Если говорить об общественной деятельности, то он со своими коллегами из медицинского центра раз в месяц выступал в роли врача-волонтера. Например, они вместе посещали детский сад, реабилитационный центр и тюрьму для несовершеннолетних или взрослых. Если оставалось свободное время, он в подвале своего дома создавал хрупкие миниатюры из дерева. Для этого он каждый год весной срубал в лесу кипарис, в подвале распиливал его на дощечки необходимой длины, счищал кору и сушил в тени. Хорошо просохшую древесину он мелко нарезал и разделял на маленькие палочки размером с зубочистку. Это была единственная работа, выполняемая с помощью машины. Потом он доставал сосновые доски, инструменты, клей и лаки и, завершив подготовку, приступал к созданию своего особого микромира. Из палочек получались лес, ограда, домик, церковь, мост… Вместе они образовывали сказочный город, где жили принц и принцесса. Это увлечение у него началось, когда Серён исполнилось два года. Оно требовало эстетического чутья и терпения, большого количества времени и сосредоточенности. Торжественный показ своего шедевра он всегда устраивал накануне Рождества. Видя на лицах Хаён и Серён удивление, он чувствовал, что его труд вознаграждён сполна. Он был очень счастлив, пока этот шедевр стоял в гостиной под семейной фотографией. И лишь весной следующего года он уносил его в специальное помещение, похожее на склад.

Три года назад Ёнчжэ даже сделал купол, похожий на ледяное иглу. Внутри него он построил город: дома, высотные здания, улицы, парк и одну скамейку, на которой сидела семья: муж с сыном на руках и жена с миленькой дочкой. Эти фигурки он сделал сам, нарисовал им лица и раскрасил. В уличный фонарь, который освещал эту семью, он ввинтил малюсенькую лампочку. На своде купола также расположил мигающие лампочки, воспроизводившие созвездия. Без сомнения, это было самое лучшее из всех его творений, и в центре сидела идеальная семья, о которой он всегда мечтал.

Накануне показа Ёнчжэ не мог уснуть от волнения. Последние несколько лет он чувствовал, что реакция Хаён и Серён стала не такой восторженной, как прежде. Внешне их восхищение и комплименты были похожи на настоящие, но он понимал, что это не так – до такой степени он был чувствительным. Ёнчжэ представлял, как сдёрнет покрывало, и его сердце сильно билось в ожидании, что на этот раз их похвалы будут искренними. Однако во время показа никакой особой реакции от жены и дочери не последовало. Это было самым ужасным из всего, что могло произойти. Серён тихо хлопнула в ладоши, Хаён улыбнулась, скорее для приличия. А её глаза совсем не улыбались. И когда он спросил жену: «Что, не нравится?», та ответила: «Да нет, нравится». Для него это было равносильно фразе «Как это ужасно!». Утром следующего дня Ёнчжэ сразу унёс город под куполом на склад. Там он накрыл его плотной тканью и больше к нему не возвращался. Зато, поднявшись на гору Серёнбон, он обрубил с ольхи ветки, сделал из них розги и развесил по всему дому.

Зима сменилась весной. Утром первого апреля, когда солнце уже пригревало, Ёнчжэ отпер склад, потому что пора было приступать к новому шедевру. Пора было забыть о боли прошлого Рождества и приложить все усилия для создания нового мира. Насвистывая, он достал стремянку, которую приставил тут же к стене, и топор. В это мгновение откуда-то донёсся странный звук. Кто-то то ли пищал, то ли мяукал. Ёнчжэ остановился и, прислушиваясь, понял, что звуки исходят из домика с куполом.

Он взял в руку топор, тихо подошёл к домику и, протянув руку, резко сдёрнул ткань. Внутри купола сидела кошка, похожая на рысь. Она подняла вертикально хвост, выгнула дугой спину и угрожающе зашипела. За ней шевелились три котёнка. Вход в купол был сломан, на его месте зияла дыра. В нескольких местах обвалились стены, с одной стороны проломилась крыша. Город был разрушен до неузнаваемости. Семья, сидевшая до этого на скамейке, валялась под лапами кошек.

В этот момент Ёнчжэ рассвирепел как зверь. Этому не могло быть прощения. Их ни за что нельзя было простить. Не важно, человек это сделал или животное. Любой, кто посмел тронуть его собственность, должен быть наказан. Одной рукой он достал одного из котят из купола. Острые когти впились в его руку через шерстяную рубашку. Он отпустил котёнка и освободил руку. Из длинной царапины текла кровь, а кошка готовилась ко второй атаке. Она выгнула спину, обнажила зубы и зашипела.

Когда Ёнчжэ увидел кровь, ярость в нём закипела ещё сильней. Он поднял купол и откинул его себе за спину. В этот момент кошка, вскочив на задние лапы, прыгнула ему на грудь. Он махнул топором, и кошка упала. У нее была почти полностью перерублена шея. Его рубашка и лицо были испачканы кровью. За это время котята куда-то исчезли.

Ёнчжэ схватил кошку за хвост и повернулся к двери. Там стояли Хаён и Серён. Их лица были мертвенно бледными. Обе они уставились на кошку в его руках. Когда он сделал шаг в их сторону, они попятились. Глядя на них, можно было подумать, что он держит в руке труп не кошки, а человека. Мёртвое животное он бросил во дворе.

«Позови Лима».

Хаён не ответила и даже не шевельнулась. Она вместе с Серён стояла на дорожке у дома и смотрела на мужа. Он думал, что смог приучить их не смотреть на него как на сукиного сына, а сразу отвечать «да», когда он что-то велит сделать, и выполнять его приказы в считаные минуты. Вроде такие простые вещи, но Хаён и Серён всё время о них забывали. В его голове секундная стрелка отсчитывала: четыре, три, два…

Этим двум сучкам повезло. Из леса, будто телепатически услышав его приказание, появился Лим. Если бы не он, этим двум пришлось бы копать землю своими нежными ручками. Ёнчжэ вернулся на склад и, всё там перерыв, нашёл двух котят. Он похоронил их вместе с кошкой в яме, вырытой Лимом. Одного он так и не нашёл. Ему тоже очень повезло, как и этим двум особам.

Весь день дома царило гробовое молчание. Настроение его менялось стремительней, чем погода в горах. Жена и дочь никогда не помогали сохранять покой и счастье, которые были для него самыми важными ценностями. В ту ночь было ещё хуже. Они будто сговорились всё делать так, чтобы свести его с ума. Серён сразу начинала икать, как только встречалась с ним взглядом. Когда он прикасался к ней, она икала, страшно дрожала и пятилась от него назад. Перед сном Хаён окончательно довела его до нервного срыва. Она должна была ждать его в постели, а сама в это время разговаривала в его кабинете по телефону. Она произнесла: «Я попробую…», её лицо было оживлённым. Он не видел её такой уже несколько последних лет.

«Что это ты попробуешь?» – тихо спросил Ёнчжэ, стоя у двери. Он заметил, как спина Хаён напряжённо дёрнулась.

«Да ничего особенного», – ответила она, положив трубку и обернувшись к нему. Он почувствовал, как кровь приливает к его щекам. В словах жены ему слышалось: «Тебе не нужно знать». Он подумал, что настало время «исправить» её манеры. На этот раз он решил подойти к делу со всей строгостью, чтобы эта дура хорошенько усвоила, как надо разговаривать с мужем.

«Что ты сказала?»

«Я сказала: «Ничего особенного…»

Она широко раскрыла глаза. Похоже, она поняла, что последует за этими её словами. Но было уже поздно. Он подскочил к ней и кулаком ударил её в лицо. Со всего размаху, так, чтобы низом живота она стукнулась об угол стола и покатилась по полу.

«Попробуй ответить так ещё раз».

«В Ассоциации… женщин из казённых квартир меня попросили научить печь яблочный пирог…»

Он схватил Хаён за волосы и поднял её таким образом, чтобы она опять низом живота ударилась об угол стола, ведь нельзя было простить ей эту ложь. Он хотел посмотреть на её телефоне, с кем она разговаривала, но номер абонента отсутствовал.

«Кто это?»

Она крепко сжала губы. Глаза её стали пустыми. Молчанием и пустым взглядом Хаён отвечала на нежелательные вопросы. Это бесило его с самого начала их отношений. Так Хаён пыталась выскользнуть из-под его власти. Что ж, у него оставался только один способ разрешения ситуации: ударить её несколько раз кулаком, а потом отстегать розгами. Розгами по голому телу. Это не повредит её внутренние органы, но причинит ей сильную боль и унижение. Именно это часто помогало разомкнуть ей рот и заставить говорить правду, иногда даже молить о прощении. Конечно, сразу он никогда не прощает. Последний этап «исправления» – изнасилование.

В этот день он тоже подверг её всей этой процедуре. Раздел её догола и израсходовал целую охапку розог. Но произошло непредвиденное. Хаён не вымолвила ни слова. И к тому же у неё пошла кровь. Она схватилась руками за низ живота и застонала от боли. Когда Ёнчжэ закончил ее насиловать, он понял, что она не притворяется и что нужно отвезти её в больницу.

Оказалось, она была на одиннадцатой неделе беременности. Врач удивился, что Хаён не знала об этом. Она ответила, что понятия не имела, так как у неё были нерегулярные месячные. Судя по её шокированному виду, это была правда. Ёнчжэ спросил у врача, кто это – мальчик или девочка. Врач сказал, что на таком сроке определить пол невозможно.

«Уже одиннадцатая неделя. Ведь можно узнать…»

Врач встал и ответил:

«Ну, наверное, либо девочка, либо мальчик».

Хаён отвезли в операционную. Ёнчжэ сидел на скамейке за дверью. Он был так же сильно потрясен, как и она. Нет, всё-таки шок у него был, похоже, сильнее.

В его жизни не хватало только одного – сына О Ёнчжэ. Он целых девять лет очень старался. Но жена не могла не то что родить сына, а вообще забеременеть. Врачи говорили им, что у них нет проблем с зачатием, поэтому нужно просто спокойно ждать. В последнее время он почти отчаялся. Он и представить себе не мог, что услышит слова «ребёнок погиб» и что, возможно, это умрёт его сын. По коже бегали мурашки, когда он слышал, как Хаён дышала через трубку. Он ощущал нестерпимую боль, будто все его тело рубили на части. В этой боли он убедил себя, что погибший ребёнок действительно был мальчиком.

Когда Ёнчжэ привёз жену домой, он сказал ей, что сын не выжил из-за её неосторожности и безответственности, что, пока она дрыхла под наркозом, он страдал в одиночестве от страшного шока, предательства и душевной раны. По словам адвоката, первая запись на телефоне начиналась именно с этих слов.

После этого Хаён начала меняться. Она стала многословной и разговаривала с ним беспристрастно, словно диктор, объясняющий по радио текущую ситуацию и положение дел. Всё это было зафиксировано в другой записи. Кроме того, письменно она сообщила следующее:

Я сохраняла свой брак двенадцать лет, потому что очень боялась, что муж может убить меня или даже дочку, если я потребую от него развода или убегу из дома с дочерью. В конце концов, я всё-таки решилась на побег, так как осознала, что если не покончу со всем этим, то мы с дочерью точно погибнем.

Он был в полном замешательстве: выходит, он совсем не знал Хаён. Та, которую он знал, не была хладнокровной и не продумывала каждый свой шаг. Она не была также жестокой и не стала бы использовать дочь, чтобы выиграть суд. Она прекрасно знала, что будет с дочерью, если убежит одна. Вот такая женщина однажды неожиданно превратилась в непонятное существо сродни окаменелости, пролежавшей миллионы лет глубоко в земле. Как такое возможно? Между двумя этими Хаён огромная, как безбрежный океан, пропасть. Что случилось? Кто её направлял?

Конечно, не кто иной, как тесть. Он также был единственным человеком, способным получить признание внучки. Серён была неразговорчива. Так Ёнчжэ воспитал свою дочку. Он был почти уверен, что посторонним вмешательством в их семейные дела он обязан тестю. Но по совету адвоката Ёнчжэ ничего не предпринимал. Теперь же можно было себя не сдерживать. Суд закончился, адвокат уволен.

Ёнчжэ вышел из отеля и отправился в город Ёнин. В торговом центре, где продавали электронику, было немноголюдно. В ремонтной мастерской народу было и того меньше. Тесть разговаривал с кем-то по телефону. Увидев Ёнчжэ, он сразу положил трубку. На его лице появилось явное напряжение. Ёнчжэ сел на стул, положив ногу на ногу.

«Где Хаён?»

Встав с места, тесть протёр сухой тряпкой экран телевизора.

«Она со мной не связывалась».

«Я дал вам целых четыре месяца, я надеялся, что вы уговорите Хаён вернуться ко мне. Мне и в голову не приходило, что это вы направляли её действия, помогая развестись со мной».

В это время клиент с пылесосом вошёл в мастерскую. Ёнчжэ встал:

«Передайте Хаён, что я даю ей неделю. Если она за это время не вернётся, то больше не увидит дочь».

Тесть посмотрел на него без каких-либо эмоций. Ёнчжэ улыбнулся. Наверно, этот старик раньше всех узнал о решении суда и очень хочет верить в правосудие.

«Для меня решение суда не имеет никакого значения. Хаён поймёт, что я имею в виду».

Ёнчжэ выезжал на развязку, ведущую в город Серён. Он не хотел обращаться с апелляцией в высшую инстанцию. Он решил дать ещё один шанс сотрудникам «Supporters». Он прикажет им обшарить всю страну и, если понадобится, порыться даже в преисподней, чтобы найти Хаён. С её головы не должен упасть ни один волосок, никто не имеет права дотрагиваться до неё, так как она – только его собственность. Она должна вернуться на своё место и получить наказание согласно его законам. Но, конечно, первой будет наказана предательница-дочь, которая сейчас дома.

Дождь припустил сильнее. Когда Ёнчжэ приехал домой, уже лило как из ведра. Он раскрыл зонт и медленно поднялся по лестнице на крыльцо.

Когда он открыл дверь, то увидел кроссовку Серён с загнутым задником. Вторая криво лежала на пороге. Как дикий жеребёнок, она сбросила их тут и убежала в дом. Он смотрел на комок земли в прихожей и на отпечаток руки на зеркале. Под вешалкой валялись портфель и мешок со сменкой. Из темноты гостиной доносилась мелодия – от игрушечного колеса обозрения. Ёнчжэ оставил в прихожей зонт, вошёл в гостиную и включил свет. Над вешалкой висела доска для записей. Утром, уходя из дома, он приклеил на неё одиннадцать стикеров, теперь там ничего не было. Их не мог унести ветер, так как стеклянная дверь и окно у лестницы были закрыты. Занавески в гостиной были аккуратно собраны. Днём дома убиралась домработница, значит, стикеры позже сорвала Серён.

Он нашёл их за десять секунд. Они были налеплены на фотографию, висевшую в гостиной на стене за диваном. Если точнее, они были наклеены на лицо папы.

Первая записка на лбу. «Я еду в Сеул на научный семинар. Планирую вернуться завтра после обеда».

Вторая на левом веке. «Все вещи должны быть на своих местах».

На правом веке третья. «Строго соблюдать все правила».

Остальные восемь штук были приклеены между улыбающимися губами.

«Перед входом вытирать руки».

«Не трогать руками зеркало».

«Обязательно подходить к телефону раньше, чем раздадутся три звонка».

«Не играть в маму».

Обвешанное стикерами лицо на фотографии стало похоже на лицо идиота: висящие веки, вытянутый синий язык и губы, растянутые в улыбке. Он представил себе, как смеётся и радуется Серён, превратив его в посмешище. Конечно, у него тоже было чувство юмора, но сейчас он был не в настроении хвалить Серён за остроумие. Когда он подумал, что она развлекалась так каждый раз, когда он уезжал из дома, в нём закипела злость. Жена вонзила нож в спину мужа, а дочь смеётся над отцом. Они стоят друг друга.

Ёнчжэ оторвал все записки и вошёл с ними в гостиную. Повсюду были следы осмелевшей Серён, которая делала всё, что он ей запретил. На туалетном столике Хаён была рассыпана пудра и неаккуратно разложена косметика. Под стулом валялся пузырёк от лосьона. Он открыл шкаф Хаён: было видно, что там кто-то шарил. Одна вешалка была пуста. Он вынул из кармана ключи от машины и кошелёк и положил их на туалетный столик. Пиджак и галстук повесил в шкаф. Закатал рукава сорочки и пошёл в комнату Серён. Он открыл дверь: комнату было не узнать.

За порогом на полу лежали шорты Серён, скрученные восьмёркой. Тут же валялась рубашка, рукава которой были вывернуты наизнанку. Один носок был свёрнут шариком. На полу были рассыпаны конфетти, цветные бумажки, ненадутые резиновые шарики. На столе горели три свечи, а рядом с ними находились легко воспламеняющиеся плюшевые игрушки в колпачках. Перед ними под музыку, которую часто включала её мама, вращалось колесо обозрения. Когда-то он убрал его на склад. Из приоткрытого окна в комнату заливал дождь. На подоконнике стоял огарок от спиральки для комаров. Серён спала на кровати. Волосы были распущены, лицо покрыто пудрой, ресницы очень густо накрашены, губы с розовой помадой, на ней была мамина блузка без рукавов, которая еле прикрывала её тело. Из-под неё торчали голые ноги. Серён была похожа на маленькую проститутку из фильма «Водитель такси».

Ёнчжэ вздохнул. Что-то очень горячее и свирепое вихрем двигалось в его желудке, словно он выпил натощак водки. Он подошёл к кровати и, нагнувшись, сказал на ухо дочери: «Серён».

Никакого ответа не последовало. Под закрытыми веками медленно двигались глаза. Было такое ощущение, будто она находилась на грани сна и реальности. Он протянул руку и, поглаживая большим пальцем, обнял её за шею. Её кожа была влажной и очень мягкой.

«Открой глаза».

Глаза Серён перестали двигаться.

«Твой папа пришёл».

Ёнчжэ смотрел на дрожащие ресницы дочери. Было видно, что её дыхание становится тяжёлым, волоски на щеках встали дыбом, а под его большим пальцем запульсировало горло. Серён не открыла глаза.

«О Серён».

Он с силой вжал палец во впадинку на шее. Этим он дал ей понять, что знает, что она не спит. Это означало: «И не мечтай, что пронесёт». Это было предупреждением: «Если ты сейчас же не откроешь глаза, я сам заставлю их открыться». Серён открыла глаза, её зрачки бегали от страха и смотрели на отца. Её взгляд говорил, что она прикидывает свои шансы выжить сегодня.

«Моя красавица, я тебя поздравляю с днём рождения».

Он обхватил её рукой, притянул к себе и поднял, словно переключая скорости в машине. И сразу же начал «исправление». Серён отрешённо смотрела на кулак, летящий к её лицу. Когда кулак стал возвращаться назад, Серён перевернулась и упала на кровать. На белом одеяле расплылись красные пятна. Сзади он схватил её за волосы и снова поднял на ноги. Потом потянул волосы вниз, заставив её смотреть ему прямо в глаза. По её подбородку из носа текла кровь. Из губ доносился стон.

«Весело было, да?»

Он показал ей одиннадцать записок. Серён покачала головой.

Ёнчжэ ударил Серён головой о стену. Она отскочила и упала на пол. Из открытого рта выпали два маленьких белых комочка. Ёнчжэ подумал, что это, наверно, передние зубы. Он включил в комнате свет, но зубы уже где-то затерялись. Хотя они ей больше не понадобятся. Он погасил большим пальцем свечи и выдернул из розетки колесо обозрения. Эта тяжёлая штуковина уже лежала в его руке. То, что надо.

Серён задом отодвигалась назад к столу и качала головой, словно умоляя: «Не надо». Окровавленные губы пытались улыбаться. Так она просила его остановиться.

Колесо обозрения пролетело мимо щеки Серён и ударилось об угол комнаты. С грохотом оно разбилось и упало на пол. Серён застыла с ужасом на лице. Одна слезинка скатилась по её щеке. Струйка мочи между ног окрасила белую блузку в жёлтый цвет.

«Я же сказал тебе не трогать вещи мамы. Ты уже забыла?»

Серён моргала глазами. А Ёнчжэ подумал: знает ли эта маленькая потаскуха, что колесо обозрения пролетело мимо не случайно, а только потому, что папа сдерживал себя изо всех сил?

«Да, теперь пора указать тебе на ошибки. Вставай».

Он снял кожаный ремень – инструмент для указания на ошибки. Серён еле-еле встала, прислонившись спиной к стене.

«Раздевайся».

В этот момент со стороны окна раздался гулкий звук. Ёнчжэ невольно обернулся. На подоконник запрыгнул кот. Этот неожиданный гость пригнул верхнюю часть туловища и присел на лапы, готовясь к прыжку. Он враждебно смотрел на Ёнчжэ. Его короткая шерсть встала дыбом, как щётка для обуви. Он напомнил ему кошку, которую он убил когда-то давно. В этот момент он вспомнил про котёнка, которого не удалось поймать. Пока он размышлял, почему этот кот ни с того ни с сего появился здесь, произошло то, чего он не ожидал. Серён схватила со стола подсвечники.

Прежде чем он успел что-то сказать, один из подсвечников полетел ему в лицо. Он попытался отбить его рукой, но не сумел. Подсвечник ударил его прямо в лоб. Горячий воск полился ему в глаза. Сразу же прилетел второй подсвечник и врезался в переносицу. Было ощущение, будто его лицо сварилось, а в ноздри затекла лава. Под ноги посыпалось стекло. Он закрыл глаза руками и застонал.

Непонятно, сколько прошло времени. Он прыгал как сумасшедший, вытирал нос, счищал воск с век. Когда он пришёл в себя, Серён в комнате не было. Кот тоже исчез.

Он взял салфетки и вытер лицо. По-прежнему было горячо и очень больно. Казалось, будто кожа на лице сходила вместе с салфеткой. Воск застыл и покрыл всё лицо, оттереть его было сложно. Кожа под воском горела.

Ёнчжэ обычно не суетился и не бегал. Он всегда двигался очень грациозно и плавно, но теперь ему было не до изящества. Он с шумом бросился в гостиную так, что даже задрожал потолок. На кухне, подбежав к холодильнику, дрожащей рукой он достал лёд, положил его в пакет и приложил к лицу. Затем Ёнчжэ устремился в свою комнату, схватил ключи от машины и выскочил на улицу. Спускаясь по лестнице, кнопкой включил зажигание. Он не стал разворачивать машину: обе руки у него были заняты. Одной он прикладывал к лицу лед, а другой переключал скорости. Машина шумно задом поехала к воротам. Он направился в сторону ворот, так как понимал, что Серён могла побежать только туда. Калитка за домом вряд ли открыта.

Когда Ёнчжэ подъехал к воротам, шлагбаум поднялся, и он на большой скорости выехал на дорогу. Он был не просто зол, а весь клокотал от гнева и шока. Жёлтые языки пламени стремительно бежали по его жилам и сжигали его разум. Последнее, что отделяло человека от животного, полностью сгорело. Его глаза были нацелены только на то, чтобы найти Серён, все органы чувств искали её след. Сознание было направлено на одну-единственную мысль – как наказать девчонку. Его пульс бился, как у бегуна Карла Льюиса. Он проехал мимо ворот, мимо школы, медпункта. Школьная дверь была закрыта, в медпункте не было света, все магазины заперты. Кажется, все ушли пораньше из-за обряда поминовения. Свет горел только на заправке и в полицейском участке. В конторе АЗС какой-то парень смотрел телевизор. В участке престарелый полицейский дремал, положив ноги на стол. Серён нигде не было. Стоял туман, шёл дождь, но это не мешало Ёнчжэ прекрасно видеть, что происходит вокруг. Ярко горели фонари, дорога вдоль торговой улицы тянулась прямо до моста, да и он уже давно привык к туману на озере Серёнхо.

Ёнчжэ объехал Нижнюю деревню. Там было до странности тихо, казалось, что вокруг ни души. Наверно, обряд рано закончился из-за непогоды. Он выехал из деревни. И у въезда на мост позвонил старику Лиму, управляющему лесопарком. Как он и ожидал, тот выпивал на заправке. Он спросил, не приходила ли туда Серён.

«Нет, я не видел её», – медленно ответил Лим хриплым голосом.

Направив машину в сторону здания управления дамбой, Ёнчжэ дал ему распоряжение немедленно вернуться с заправки, закрыть ворота в лесопарк и вместе с охранником начать в лесу поиски Серён. И если они найдут её, сразу же ему сообщить.

Ёнчжэ остановил машину у поста охраны перед входом в управление дамбой. Через маленькое окошко выглянул охранник, которого он несколько раз видел на дороге перед домом. Кажется, его фамилия была Пак, он был начальником.

«Моя Серён случайно сюда не приходила?»

«С какой стати в такую ночь она сюда придёт?» – ответил Пак вопросом на вопрос.

Ёнчжэ хотел знать наверняка:

«Так приходила или нет?»

«Не приходила».

Ёнчжэ посмотрел на первый мост. На сваях горели фонари, кроме света, там ничего не было. Туман заслонил мост, как бетонная стена.

«Могу ли я въехать на первый мост?»

Когда Ёнчжэ задал этот вопрос, Пак удивленно проворчал:

«Это не то место, куда может пойти маленькая девочка».

Ёнчжэ был раздражён. Что, сложно ответить по-человечески?

«Вы можете убрать цепи, которыми закрыт въезд на мост, чтобы я туда проехал?»

Пак покачал головой.

«Нет, не могу. Мне нельзя покидать пост».

Так отвечать было совсем не вежливо. Более того, выражение его лица словно говорило: «Ага! Всё понятно». Он хитро смотрел на Ёнчжэ и разговаривал таким тоном, будто перед ним был просто какой-то лавочник. Ёнчжэ еле сдерживал себя, ему очень хотелось напомнить Паку, что он живёт в доме, принадлежащем ему. Ничего не оставалось, как покинуть это место. Он направился в сторону задней калитки лесопарка и остановил машину у въезда на первый мост. Дальше он пошёл пешком. Там не было ни души. У поста охраны водных ворот, где уже не горел свет, он опять набрал телефон Лима. Тот сказал, что они ищут Серён в лесу, но пока её не нашли. Ёнчжэ понял, что осталось последнее место – дорога вдоль озера.

Ёнчжэ думал: неужели она пошла туда? С ума сошла? Но он поехал, чтобы проверить. Даже при включённых фарах видимость была не более десяти метров. Здесь туман был ещё плотнее. Накрапывал дождь. Глядя в лобовое стекло, он проехал первый вход и первый поворот. Подъехав к водонапорной башне, он увидел, как что-то белое мелькнуло и исчезло. Что-то двигалось, и это не было предметом. Он нажал ногой на педаль газа и подумал: «Конечно, трудно понять, что нечто белое движется в белом тумане, как сложно разглядеть рыбку американский вьюн, плавающую в грязи». Не снижая скорости, он проехал второй поворот. Дорога шла зигзагом. Вскоре показалась дверь, ведущая к причалу. Он потёр рукой глаз, в который попал воск. Прошла всего секунда. Именно в это мгновение Ёнчжэ потерял движущийся объект из виду. Только туман, который нёс ветер, стелился у него перед глазами. Он доехал до съезда к ферме: здесь дорога вообще заканчивалась, и он по-прежнему не видел ничего, кроме тумана. Со лба стала сходить кожа, льдом он пытался унять боль и собраться с мыслями. Может быть, я обознался. Может быть, колыхание тумана я принял за человека. Будь то человек, он не мог просто исчезнуть, да и некуда. С одной стороны проволочный забор, с другой – горный обрыв. Единственный выход оттуда – тропинка на ферму, но она была полностью погружена в туман и темноту.

Ёнчжэ вернулся к машине. Задним ходом он с огромной скоростью помчался в сторону причала. Доехав до железной двери, он свернул. Как раз там, в этом месте, он потерял из виду движущийся объект. Он вышел из машины с фонариком. На железной двери не было замка. Он толкнул дверь ногой, но она была закрыта изнутри; под дверью он увидел щель примерно тридцать сантиметров высотой. Серён, возможно, могла туда пролезть.

Фонарем Ёнчжэ освещал обрыв, ведущий к озеру за дверью. Он полностью зарос травами и небольшим кустарником. Если Серён туда залезла, то найти её, скорее всего, невозможно. Обрыв тянулся вдоль озера от причала до дамбы на расстояние более километра. Чтобы как следует его прочесать, ему понадобилась бы помощь всех жителей деревни. Но уйти просто так он тоже не мог. Поэтому он стал звать Серён.

«Серён, дочка, ты здесь?»

Как он и ожидал, никакого ответа не последовало.

«Если ты спряталась, испугавшись меня, то можешь выйти. Если ты раскаиваешься, я не буду тебя больше наказывать».

Он старался изо всех сил говорить спокойно.

«Сегодня у меня был сложный день, голова была забита разными проблемами».

Со стороны озера поднимался влажный ветер. Листья трепетали и шуршали. Он расставил ноги и встал поближе к проволочной ограде, двигая фонариком, как поисковым прожектором, и сказал:

«Когда я вернулся домой, все вещи были не на своём месте. А я так хотел отдохнуть…»

Ёнчжэ замолчал. Пока он говорил, эмоции взяли над ним верх. Он подумал: «Чёрт возьми, чем я сейчас занимаюсь? Несмотря на усталость, я брожу под дождём в тумане и чуть ли не плачу из-за какой-то жалкой потаскухи». Когда он снова заговорил, изо рта вырвались слова, которые он до этого сдерживал:

«Эй ты, сука! Ты вывела меня из себя».

Он зажал фонарик между зубами и стал обеими руками трясти ограду. Затем поставил ногу на проволоку и подпрыгнул, как будто хотел перебраться через неё, чтобы Серён, если она смотрит на него, подумала, что он сейчас до неё доберётся. Но по-прежнему было тихо. Он подождал несколько секунд – ни звука.

Ёнчжэ слез с ограды. Конечно, он не собирался через неё перепрыгивать. Он никогда этим не занимался и не хотел порвать свои штаны. Более того, вероятность поймать Серён была ничтожно мала. Да и вообще вряд ли в дождливую ночь двенадцатилетняя девочка забралась туда, где не было ни одного фонаря. Он её отец и знает её характер. Она, конечно, смелая, но не до такой степени, чтобы залезть на вершину обрыва возле озера. Более вероятно, что она спряталась в лесопарке. Он вытер руку о штанину и снова позвал Серён.

«Я досчитаю до трёх, и ты выйдешь ко мне. Тогда я на всё закрою глаза. Один, два».

Никакого ответа.

«Ладно. Ты хочешь со мной поиграть? Посмотрим, сколько ты сможешь выдержать».

Он без колебаний покинул причал. Старик Лим и охранник Квак тоже никого не нашли. Они обыскали даже подвал, но и там никого не было. Похоже, что она узнала от мамы секрет, как исчезать без следа. Он оставил их на посту охраны ждать от него дальнейших распоряжений и поехал в сторону дома. Вернувшись домой, он решил всё обдумать. Что он упустил? На что не обратил внимания?

Ёнчжэ планировал остановить машину у себя во дворе, но притормозил перед сто вторым домом, так как в гостиной горел свет. Он подумал, что теперь понятно, где Серён. Когда человек загнан в угол, он обычно ищет того, кто когда-то выказал к нему доброту или был с ним обходителен. Таков человеческий инстинкт. Он на цыпочках поднялся по лестнице и нажал на кнопку звонка. Никакой реакции. Снова нажал два-три раза. Никакого ответа. Он подошёл к клумбе и прислушался. Из гостиной доносился глухой звук включённого телевизора. Значит, там должен быть человек. Или эти двое, затаив дыхание, смотрят на него. Нет, а вдруг… Этот идиот из сто второго дома дотрагивался до Серён? Тогда я убью его и закопаю его кости на горе Серёнбон. Если Серён цела и невредима, тогда я засажу его на десять лет в тюрьму за похищение ребёнка.

Ёнчжэ обошёл дом сзади. Окно было закрыто, но не на задвижку. Внутри было темно. Он открыл окно и влез на подоконник. Комната была пуста, свет был выключен, но через приоткрытую дверь туда падал свет из гостиной. Он разулся, оставив обувь на подоконнике, и спустился в комнату.

Рядом с окном на столе лежал ноутбук, на котором было открыто несколько вкладок, на столе лежало много всяких вещей. Например, две банки пива, стеклянный стакан, внутри которого лежали окурки, записная книжка, ручка, сотовый. В гостиной работал телевизор, но никого не было. Он заглянул всюду в поисках Серён: в комнату, на веранду, в ванную, в подвал, даже открыл стенной шкаф.

Никого. Хотя всё говорило о том, что недавно тут кто-то был… Через секунду ему в голову пришла мысль: опять этот идиот отнёс Серён в медицинский пункт.

Надеюсь, на этот раз он не позвал полицейских. Наверно, он тихо окажет ей медицинскую помощь и вернёт обратно. Ёнчжэ вынул из коробки на обеденном столе несколько салфеток. Он вытер ими свои следы, накапавшую воду, вылез обратно через окно и закрыл его.

Ёнчжэ направился домой. Там он закрыл окно в комнате Серён. Потушил свет во всём доме. Поставив кресло у окна в гостиной, он сел и решил таким образом спокойно дождаться этой парочки.

Хёнсу всё время тёр глаза. В машине с закрытыми окнами очень хотелось спать. А когда он опускал стекло, внутрь заливал дождь. Кондиционер тоже совсем не помогал проснуться. Его сознание и органы чувств то и дело выходили из-под контроля. Спидометр показывал сто двадцать километров или выше, но ему казалось, что машина еле тащится. Мимо пролетали дорожные указатели и вывески. А у него было такое ощущение, что он плывёт в какой-то пустоте на воздушном шаре.

Именно поэтому, как только он въехал на развязку у города Серён, он пропустил нужный съезд к озеру. Когда он остановился, то обнаружил, что приехал не к озеру Серёнхо, а к Пхарёнхо. Он развернулся и снова доехал до развязки, потеряв целый час.

Выезжая на дорогу к озеру Серёнхо, он попытался ещё раз связаться с Сынхваном. Его сотовый и домашний не отвечали. Если там никого нет, то какой смысл туда ехать? Значит, из данных ему Ынчжу поручений он может выполнить только одно – посмотреть квартиру. Немного подумав, он решил, что это даже к лучшему: можно не обсуждать с Сынхваном неудобные вопросы. При этом будет что сказать Ынчжу. Я приехал туда с небольшим опозданием, а сосед куда-то ушёл, оставив только код от двери, поэтому удалось только посмотреть дом.

Хёнсу сунул мобильник в карман рубашки и застегнул пуговицу. Машина въехала на улицу с магазинами. Магазинов было совсем мало, и все они были закрыты. Безлюдная улица была погружена в туман, который походил на живое существо, угрожающе ползущее на Хёнсу, закрывая ему видимость. Из-за этого он не заметил ворота в лесопарк, которые находились в начале торговой улицы.

Он проехал улицу до конца и упёрся в третий мост. За ним ничего не было видно из-за тумана. Он увидел только большое электронное табло, установленное у моста. Оно светилось красным. На нём горели показатели воды у дамбы: её уровень, объём сбрасываемой воды и количество выпавших осадков. Под ним он еле разглядел дорожный указатель. Там было написано: «Управление дамбой и водные ворота. После моста направо», «Задний вход в лесопарк – прямо перед мостом направо». Хёнсу так и сделал – повернул направо, доехав до моста.

Дорога поднималась вверх. Там был плотный туман, надвигающийся на тебя прямо из темноты. Видимость стала совсем никудышной, ничего не видно. От фонарей не было никакого толку. Он с трудом разглядел указатель с надписью «Задний вход в лесопарк». Дорога резко потемнела и сузилась до одной полосы. Перед ним возник крутой поворот, описывающий полукруг. Скорость была высокой, соответствующей опьянению Хёнсу. Он не успел сориентироваться и резко вывернул руль. С большим шумом машина вписалась в поворот, но её занесло. Показался второй поворот. Хёнсу нажал на тормоз и вывернул руль в другую сторону. Из-за этого он не заметил неожиданно возникший объект. Когда он посмотрел вперёд, объект уже приземлился на капот. В голове стало пусто-пусто. Ногой он резко ударил по тормозам, но было уже поздно. В полубессознательном состоянии он услышал скрежет тормозов. Его глаза давно привыкли к бейсбольному мячу, который летит со скоростью больше ста километров в час. Поэтому он в деталях увидел то, что запомнил на всю жизнь. Длинный белый предмет, притёршийся к машине справа и падающий на капот. Распущенные волосы и голова, бьющаяся о лобовое стекло. Из-за удара тело отскочило под углом в сорок пять градусов и упало на дорогу. Поднялись брызги, тело прокатилось под дождем и замерло.

Хёнсу показалось, что он услышал короткий крик. Может быть, это он сам вскрикнул. Он не был уверен на все сто. Машина остановилась, врезавшись бампером в проволочную ограду. Головой он ударился о руль. Ремень безопасности удержал его тело, которое чуть не вылетело наружу. На мгновение у него перехватило дыхание: всё перед ним дрожало, будто его несло сильное течение. Он очень долго не мог прийти в себя от шока. В два раза больше времени понадобилось, чтобы поднять голову. Фары освещали именно то, что врезалось в его машину и отлетело. Длинное белое тело под углом лежало на дороге.

Хёнсу держался за руль и не двигался. Он смотрел не на белое тело перед собой, а на разбитый вдребезги мир одного мужчины. Он вспомнил эпизод шестилетней давности.

Бейсбольный стадион «Самсиль», первая верхняя часть девятого иннинга[11], один игрок в ауте, а другой уже на первой «базе». Они долго проигрывали с разницей в три очка и еле сравняли счёт. Их тренер отправил на поле замену, и результат оказался плачевным. Противники поймали отбитый мяч и отправили в аут игрока на первой «базе». Настало время меняться местами. Во второй части девятого иннинга их тренер сразу заменил и питчера, и кэтчера. Прозвучало объявление: «Питчер – Ли Санчхоль, кэтчер – Чхве Хёнсу».

Когда Хёнсу вышел на поле, он был весь в ожидании чего-то хорошего, но чувствовал и страх. Перед выходом на поле он посмотрел на болельщиков, сидящих около первой «базы». Среди них была Ынчжу, которая хотела посмотреть на игру мужа, впервые вошедшего в основной состав. Шестилетний Совон стоял рядом с мамой и кричал. Его детский голос пробился сквозь гул трибун и долетел до Хёнсу.

«Папа!»

Хёнсу надел маску кэтчера, а Ли Санчхоль, разминаясь, начал бросать мяч.

На самом деле Хёнсу был когда-то в основном составе, его сильной стороной были врождённая сила и проницательный взгляд, помогающий правильно оценить ситуацию. Однако ему не хватало смелости и стабильности в защите. Все говорили, что если он разовьёт свои сильные стороны и преодолеет слабые, то сможет стать очень хорошим кэтчером. Об этом ему говорили ещё в университете. Но, когда он начал играть в профессиональной команде, дела пошли совсем плохо. Все его лучшие качества исчезли, а на первый план вылезли одни слабые стороны. Особенно часто он делал ошибки в защите. В самый решающий момент в его левой руке мгновенно появлялась скованность, которая позже, правда, проходила. Онемение левой руки появилось ещё в школе и усилилось, когда он служил в армии. В профессиональной игре оно давало о себе знать регулярно. Во время важных игр в решающий момент мяч выскальзывал из руки. В такие мгновения он не мог ни бросить, ни поймать мяч. Он просто бегал в замешательстве, желая получить его обратно. Конечно, тренер и другие игроки вообще не понимали, что происходит. Для него это были небесная кара и ужас, которые он скрывал от всех. Хирург не мог толком объяснить, в чём дело. Невролог сказал, что это связано со стрессом, и велел его избегать. Это означало, что он должен уйти из спорта. Питчеры не доверяли Хёнсу. Защитники поля каждый раз, когда Хёнсу выходил в качестве кэтчера, сильно нервничали. Болельщики «Файтерс» прозвали его Воротилой. Тренер не включал Хёнсу в основной состав. А Хёнсу делал всё возможное, чтобы в него попасть. Он изо всех сил держался за своё место в команде. Терпел палящее солнце, пустой стадион, нехватку денег, страх быть проданным в другую команду. Он держался не из-за прежних амбиций стать лучшим игроком, а ради Совона. Для Совона он был героем, и он очень хотел показать сыну, что он хороший кэтчер, заслуживший право играть в основном составе. Перед Совоном, который сидел на трибуне, он хотел сделать хоумран и подарить ему свою победу. Наконец-то момент настал. Значит, он должен полностью сосредоточиться на игре.

Первый игрок у противника вышел под номером один. Хёнсу подал сигнал питчеру бросить в его сторону слайдер[12]. Мяч пролетел мимо, коснувшись шлема бэттера[13], и отлетел в сторону. За это игрок получил первую «базу». Биту взял следующий игрок, его поза показывала, что он собирается отбить мяч бантом[14]. Это было ожидаемо. Хёнсу получил указание со стороны дагаута[15] дать ему отбить. Шорт-стоп[16] придвинулся ближе ко второй «базе». Защитник второй «базы» отошёл немного в сторону первой «базы». Такой способ защиты означал, что они хотят поймать первого игрока. Хёнсу дал знак питчеру бросить мяч внешним кёрвом[17]. Однако питчер не смог выполнить его указание. Мяч вышел за пределы страйк-зоны[18]. Как и все остальные его мячи. Таким образом, закончился выход второго бэттера, получившего первую «базу». В такой ситуации появился уже третий бэттер. Носками ботинок он выровнял землю, разминаясь, и два раза махнул битой. Хёнсу краем глаза наблюдал за ним и понял, что тому нравится отбивать с силой и когда питчер бросает фастбол[19]. Тренеры дали Хёнсу знак, что этот мяч надо взять во что бы то ни стало. Это было правильным решением. Тем более что следующий бэттер под номером четыре очень сильный и точный. Но была одна проблема: питчер был не в форме. Он не мог бросить мяч так, как его просили. Он допустил уже два фола. При этом второй фол попал кэтчеру, отскочив от земли. Поймав этот мяч грудью, Хёнсу почувствовал, что перед глазами у него потемнело.

Игра шла совсем плохо. Хёнсу понимал, что сейчас надо подойти к питчеру и успокоить его, так как он очень волнуется. И таким образом остановить неблагоприятное течение игры. Однако Хёнсу обращал внимание не на питчера, а только на свою левую руку. Видно было, что аутфилдеры[20] боятся, что вот-вот может появиться Воротила. Хёнсу казалось, что все зрители смотрят только на его левую руку.

Хёнсу заказал питчеру чендж-ап[21]. Это фирменный бросок питчера Ли Санчхоля, при котором его мяч летит как фастбол, только неожиданно перед хоум-базой падает вниз. Однако мяч полетел без нужной скорости и ближе к бэттеру. В этот момент его бита резко ударила по мячу. Мяч улетел недалеко – к аутфилдеру. Для того чтобы первому игроку добежать до «дома», это был слишком короткий удар. Однако первый игрок из команды противника, смело миновав третью «базу», устремился дальше. Поймав мяч, аутфилдер бросил его Хёнсу, и мяч влетел в его перчатку. Первый игрок, подняв ногу, скользнул к «дому». В этот момент у Хёнсу потемнело в глазах, нога этого игрока, двигавшегося с огромной скоростью, ударила Хёнсу в плечо. Он упал на землю, мяч выскользнул из перчатки, и он не смог его остановить, так как рука не шевелилась. Ему показалось, будто в плечо ему вонзился раскалённый крюк. На трибунах стояла тишина.

Хёнсу навсегда запомнил этот момент. Тогда ему казалось, что прошла целая вечность, хотя на самом деле это длилось секунду или меньше. Он навсегда запомнил эту тишину, воцарившуюся на стадионе, когда и надежда, и вся жизнь разрушились в один миг. Запомнил крик сына в тишине: «Папа!»

Он убрал руки от руля. Ему казалось, что он услышал крик Совона. Он вытер потные скользкие ладони о рубашку, при этом не сводя глаз с белого предмета, лежащего перед машиной. Он очень хотел увидеть какой-нибудь признак надежды. Хорошо бы, чтобы его машина врезалась в указатель или в животное… Однако это была тщетная надежда, он уже знал, что́ это было. В его машину врезался ребёнок в белой одежде. Девочка с распущенными волосами, как призрак, влетела в его машину в неожиданном месте.

Хёнсу как в оцепенении вышел из машины. Он не знал, что ему делать. Он слышал стук своих шагов по мокрому асфальту. Двигаясь в тумане, он почувствовал запах, который давно забыл. Солёный запах, запах моря. Он пробудил в нём воспоминания. Перед глазами появилось поле сорго кровавого цвета, колосья колыхались, как волны, освещённые луной. Дул морской ветер. Из-за каменного утёса в конце поля мерцал свет маяка. По полю шёл мальчик с фонариком и ботинками отца под мышкой.

Хёнсу остановился. На расстоянии нескольких шагов лежала девочка, её лицо закрывали длинные волосы, которые спадали вниз и плавали в луже воды. Она была красной от крови. Виднелись оголённые ноги, одна из которых была сломана ниже бедра. Хёнсу показалось, что девочка не дышит.

Умерла? Он не мог этого проверить, так как боялся даже дотронуться до неё. У него не хватило смелости смотреть на неё дальше. Мысли о больнице или о спасательной службе были за пределами его сознания. Что-то сильно сдавило грудь, а в голове раздался знакомый голос. Он приказывал вернуться к машине, сесть за руль и покинуть это место как можно быстрее.

Хёнсу огляделся. Ни души. Ни домов, ни света фар. Только его машина освещала дорогу. Он повернул голову в сторону машины. Через трещины лобового стекла он увидел Ынчжу и Совона, сидящих внутри. Как и в тот день, когда его с силой ударили в плечо, на лицах Ынчжу и Совона были печаль и боль. В задней части машины, которая была полностью погружена в темноту, он увидел квартиру, которую они купили с большим риском, отдав всё, что имели. И где теперь они должны жить?

Хёнсу повернулся и шагнул к машине. Мысли беспорядочно роились в его голове. Алкоголь в крови и права, которые можно было восстановить через неделю, дождь и туман и водонапорная башня. Подсознание точно воспроизвело весь его путь. Башня была единственным местом, где не было проволочного ограждения на этой дороге. Вход на мост, который соединял водонапорную башню и дорогу, был перекрыт железной цепью. Дамба, где он служил до этого, не была отделена проволочной оградой, и он знал, что под башней есть подводный туннель. На рассвете, когда открываются перекрытия тоннеля, вода из озера с огромной скоростью течёт через горы, поля и под дорогами и доходит до водных труб какого-нибудь города.

Хёнсу остановился. В спину как будто ударило током. Его мысли не были лишены логики. Они выстраивались в чёткую цепочку. Хёнсу оглянулся через плечо назад. Девочка лежала поперёк дороги, где любой, въехавший туда, смог бы её увидеть. В уме встал вопрос, над котором он совсем не хотел думать: «Если я встречу кого-нибудь на этой дороге, запомнит ли он номер моей машины?»

Голос в голове снова дал ему совет: «Слушай, Воротила, подумай, что делать с твоим мячом?»

Этот голос появлялся постоянно. Он в любой ситуации всегда поддерживал выбор Хёнсу и находил ему оправдание.

Хёнсу вернулся к девочке. Он присел на одно колено возле её плеча. В глаза бросилось её лицо, страшное и странное. На нём был очень густой макияж. Веки с размазанной по ним тушью были похожи на чёрные дыры. Между разбитыми губами виднелась десна без передних зубов. Рядом с ней сидел он. Он, приближающийся к гибели. Вождение без прав и в пьяном виде, авария с летальным исходом…

Это было неправильно и несправедливо. Он за всю свою жизнь и мыши не убил. Ни одного преступления не совершил и не сидел в тюрьме. Никому не разрушил судьбу. Не бог весть о чём мечтал – хотел всего-навсего прокормить свою семью, вырастить сына и иметь возможность выпить одну-другую рюмочку сочжу, когда ему этого захочется. Разве я так много хотел? Гнев, таившийся где-то в глубине и заслонённый испугом, разгорелся внутри него и перекинулся на девочку.

Кто ты такая? Если хотела умереть, то надо было броситься в озеро, а не под машину бедного мужчины, который с трудом поймал своё хрупкое счастье.

Хёнсу протянул руки в сторону девочки. Он хотел подсунуть ей под спину ладони и взять её на руки. Но в этот момент в нагрудном кармане зазвенел мобильник. Мелодия из сериала «Вирус Бетховена». Она взрывала тишину. Хёнсу замер, сердце оглушительно застучало. В этот момент глаза девочки, похожие на чёрные дыры, резко открылись. Из разбитых губ вырвалось: «Папа!»

Сам того не замечая, он закрыл её рот рукой. Мелодия телефонного звонка громом ударила его прямо в сердце. Тьма поглотила весь мир. Издалека эхом донёсся голос девочки. Папа…

Когда эхо смолкло, он уже стоял на мосту водонапорной башни. Разведя руки и страшно дрожа, он слышал, как стучат его зубы. Авария случилась примерно в ста метрах от башни. Что произошло в то время, как он двигался с места аварии до моста башни? Или что произошло перед этим? На это ответил голос.

В ночь, когда судьба неожиданно бросает брейкинг бол[22], когда стоит густой туман и идёт дождь, когда пятница и никого нет, когда вокруг темно, а ты находишься около озера, когда девочка, которую ты принял за мёртвую, произносит «папа», когда телефонный звонок вибрирует на груди, ударяя в самое сердце, может случиться что угодно. Это хаос, который люди обычно называют бессознательным состоянием. Показать тебе кое-что?

В темноте Хёнсу увидел свою белеющую руку. Она хотела поднять девочку, а левая рука, свирепая и ужасно сильная, как акула, потеряв над собой контроль, зажала ребёнку рот. Девочка начала извиваться и через некоторое время затихла. Голова свесилась набок, ноги и руки обвисли.

Хёнсу покачал головой и захныкал как ребёнок. Это не моя рука.

Голос спросил: «Тебе показать ещё?»

Он увидел себя, идущего в тумане и несущего тело девочки. На краю понтонного моста у башни он увидел падающее в озеро тело. Под мостом из глубины озера он услышал шёпот:

«Папа!»

Сынхван остановил подъём на том месте, где вода стала теплее. Он возвращался не по леске и не знал, где в точности находится. С того места, где стоял особняк, он поднимался прямо наверх, поэтому определить глубину было также трудно. Он интуитивно понял, когда стало необходимо немного сдуть воздух в жилете, и посмотрел на часы. 22:50. Счётчик на баллоне показывал, что кислорода осталось только на семь минут. В вертикальном положении Сынхван расслабился и закрыл глаза. Он решил оставаться там до полного расхода воздуха.

В воде звук распространяется в четыре раза быстрее, чем в атмосфере. Именно по этой причине обычно трудно определить, откуда он исходит. За исключением тех случаев, когда совершенно точно ясен источник звука. Например, звук тормозов или сирена пожарной машины.

Тот звук, который услышал Сынхван, относился именно к такой категории. Он раздался пять минут спустя после того, как он начал сдувать воздух. Он был негромким и мягким. Звук послышался только один раз, но Сынхван моментально напрягся. Он знал этот звук. Он может возникнуть только в трёх случаях.

Кто-то начал погружение, кто-то бросил в воду мёртвое тело, или кто-то кинул какой-то предмет.

Доказательством его предположения служило то, что далее никаких звуков не последовало. Если бы в воду упало живое существо, оно должно было бы барахтаться. Даже если кто-то решил покончить с собой, всё равно он совершал бы непроизвольные движения. И уж тем более это было бы так, если бы кого-то сбросили в воду.

Этот звук позволил ему сообразить, где примерно он находится. Звук с силой распространился в толще воды, значит, предмет упал с довольно большой высоты. По крайней мере, превосходящей высоту понтонного моста. Сынхван был уверен, что это произошло у моста водонапорной башни. Только оттуда можно или самому прыгнуть в озеро, или сбросить в него что-либо – чьё-то тело, к примеру, или какой-нибудь мусор. Значит, он сам находился недалеко от башни, на глубине, где менялась температура.

Сынхван открыл глаза и посмотрел наверх. Подводный фонарь светил прямо над головой. В его луче он увидел какой-то предмет, который напоминал развевающийся парус. Интуиция подсказывала ему, что звук связан именно с этим предметом.

Сынхван, конечно, не думал, что он знает всё о происшествиях на воде. Но он также не считал себя совсем чайником в этих делах. Он был уверен, что у него есть нужные качества и навыки, которых требует вода. Но за несколько секунд его уверенность превратилась в замешательство. В голове было пусто, взгляд был направлен на это «что-то», падающее прямо на него. Чёрные волосы и бледное лицо, белая одежда, выпрямленные ноги, будто бьющие по воде. Это был человек. Это была девочка, которая падала вниз головой.

Наступил момент, когда его вытаращенные от страха глаза и глаза ребёнка встретились. Его дыхание стало беспорядочным. Взгляд ребёнка скользнул по его лицу, шее и ниже. Тонкая рука коснулась регулятора и поплыла дальше. Маленькая босая нога на секунду коснулась его плеча и устремилась вниз. Он вспомнил. Это была она.

Сынхван почувствовал, будто его тело затягивает в центр вихря. Мысли говорили только одно: спустись и проверь.

Он наклонил голову и оттолкнулся ластами. Он совсем забыл, что воздух почти закончился. Забыл и о регулировке плавучести. Не проверил, сколько осталось воздуха. Он спускался вниз в мутной воде. Вскоре он увидел что-то, похожее на чёрные водоросли. Это были волосы ребёнка. Опускавшаяся вниз головой девочка уже стояла прямо в воде. Значит, за несколько секунд её тело перевернулось, как стрелка часов, на сто восемьдесят градусов. Он протянул руку, схватил её за волосы и приподнял. Её маленькое лицо поравнялось с его лицом.

Да, это была Серён. Веки были чёрными, передних зубов не было. Это точно была Серён. Сынхвану стало плохо, казалось, мускулы начали плавиться. Волосы девочки выскользнули из обессиленных пальцев. Лицо Серён, как тающий лёд, растворилось в мутной воде. В его руке остался какой-то металлический предмет. Ему некогда было проверять, что это, – он начал задыхаться. Его резко ухудшившееся состояние не было связано с девочкой или сопротивлением регулятора. На самом деле он не мог вдохнуть, так как в баллоне закончился воздух.

Осознав это, он пришёл в себя. Теперь нужно было исправлять ситуацию. Он расстегнул и сбросил ремень с грузами, откинул голову назад и с регулятором во рту начал экстренное всплытие. Ластами он увеличивал скорость и поднимался. Похоже, что он нырнул глубже, чем ожидал. Он еле добрался до поверхности, вдохнув несколько раз остатки воздуха из регулятора. Шёл тихий приятный дождик.

Он сменил регулятор на трубку и лёг на поверхность воды. Шея затвердела, зубы ужасно стучали, тело совсем замёрзло, но рука, державшая до этого волосы ребёнка, страшно горела. В голове царил сплошной хаос. Чем он занимался в воде и что он видел? Он включил фонарь и оглядывался вокруг. Из-за тумана ничего не было видно. Но по компасу он понял, что причал находится за его спиной.

Сынхван развернулся и поплыл. Быстро плыть он не мог. Было ощущение, будто он двигает не руками, а железными прутьями. Добравшись до понтонного моста, он посмотрел на часы. 23:15. Не верилось, что прошло всего около двух часов, как он вышел из дома. Казалось, больше двадцати.

Сынхван снял маску, ласты и утепляющий шлем и положил их в рюкзак. Он чувствовал, что что-то забыл взять, но не хотел оборачиваться. Он торопливо достал ключ, открыл замок и убрал цепь. Вышел с другой стороны, запер дверь и сразу покинул причал. Он шёл под дождем, вспоминая увиденное. Сынхван подумал, что надо заявить в полицию, но не смог. Вспомнив ту ужасную встречу с О Ёнчжэ, он сразу же представил страшную сцену. Он – подозреваемый номер один. Полиция обязательно спросит, чем он занимался ночью у запретного озера. Не сравнить с подозрением в изнасиловании. Если бы я не спустился проверить, если бы я сразу покинул озеро, закончив вовремя своё дело, если бы я не приходил к озеру или вообще не знал деревню Серён или не услышал слова Пака… Все эти «если бы» были полны сожаления. Ведь если бы он не видел, у него не было бы проблем. Чего не видел, того не было. По крайней мере, для тебя.

В лесу за домом было тихо. Окно Серён было закрыто. Занавески задёрнуты. В комнате темно. Сынхван вернулся домой через окно, как и уходил. Положив баллон на пол, он тихо вышел на веранду. У дома номер сто один стоял белый «БМВ», но в доме было темно. Сынхван начал приводить мысли в порядок.

«Труп девочки в озере, приоткрытое до этого окно уже закрыто. Машина отца ребёнка стоит перед домом, а в доме темно и тихо».

Когда он проанализировал ситуацию, он подумал, что её можно описать одним предложением.

«О Ёнчжэ избил свою дочь и убил, после чего сбросил её в озеро».

Сынхван пошёл в гостиную и рухнул на диван. У него не было никакого желания заявлять в полицию. Ребёнок уже умер. Даже заяви он, девочку не воскресить. Если не случится ничего экстраординарного, тело всплывёт через несколько дней. Полиция должна сама найти преступника. Всеми этими сложными делами должны заниматься специалисты, а ему надо просто поспать. Однако что-то продолжало его беспокоить. Он никак не мог понять что.

Сынхван вошёл в комнату и взял мобильник. Вдруг в телефоне он сможет найти то, что его беспокоило. Там были два пропущенных звонка. Номер был незнакомым. Звонки поступили в 21:03 и 22:30. Он подумал, что это, наверно, телефон нового начальника, но не стал проверять. Ничего не хотелось делать. Тем более что мышцы рук болели, спину зажало. В доме было жарко, но он всё равно озяб.

Сынхван набрал тёплую ванну и снял гидрокостюм. Из кармана он достал компас. Вместе с компасом выпала заколка с хрустальной звёздочкой. Он на мгновение удивился и не понял, откуда она взялась. Потом вспомнил распущенные волосы, которые он держал рукой. Да, это была заколка Серён. Скорее всего, он не обратил на неё внимание и непроизвольно положил в свой карман.

Он лёг в ванну. Мускулы стали потихоньку расслабляться, голова начала работать. Он думал, куда может уплыть тело Серён. Если оно поплывёт по течению в сторону дамбы, то застрянет на сетке, задерживающей мусор, а если оно спустится по подводному проходу к башне, то…

У дамбы Серён подводные трубы находились не у водных ворот, а под стеной у водонапорной башни. Он сам не видел, но слышал, что диаметр трубы превышает сто пятьдесят сантиметров. Можно себе представить, какое сильное будет течение на рассвете, когда откроют трубу.

Сынхван скользнул под воду, погрузив лицо. Откуда-то изнутри зазвучал голос. Ты ничего не видел.

Он не смог до конца понять, что же так его беспокоило.

Телефон мужа был выключен. С того момента, как она звонила ему через Кима Хёнтхэ. Похоже, обиделся. Тридцатисемилетний мужчина ведёт себя как маленький мальчик в период полового созревания. Она опять набрала с телефона Кима Хёнтхэ.

«Он сказал, что направляется к озеру Серёнхо», – ответил Ким Хёнтхэ.

Она сказала непроизвольно: «Тогда вам надо было сообщить мне».

«А чего вы так переживаете? Похитить Чхве Хёнсу может только одна смерть».

Это была шутка, но лишь отчасти. Так в мягкой форме он выразил своё раздражение. Ынчжу словно и не слышала этой шутки.

«Вы точно не вместе?»

Раздался вздох, и спустя некоторое время он ответил:

«Ну, хватит вам. Вы лучше приезжайте сюда. Сами убедитесь и выпьете вместе со мной».

Муж не отвечал на звонки, только когда выпивал. В таких случаях он бесследно исчезал. Она ненавидела это больше всего. Её крики и ворчание были бессильны перед этой врождённой привычкой.

«Ну, раз вы говорите, что его там нет. Значит, нет».

Ынчжу положила трубку. Чтобы унять гнев, она закрыла и снова открыла глаза. Правда ли, что он поехал к озеру Серёнхо? А может, в пивную? Теперь ей некуда было звонить, чтобы узнать, потому что с тех пор как он начал работать, у него был только один друг – Ким Хёнтхэ. А все друзья-спортсмены были разбросаны по стране. Она подумала: а вдруг он приехал домой – и позвонила туда. Трубку взял Совон.

«Папа ещё не вернулся? И не звонил?»

Она закрыла мобильник и вошла в дом. Поднялась на лифте, вышла на девятнадцатом этаже и остановилась перед синей железной дверью. 1901. Посмотрев на номер, она ненадолго забыла про мужа, и её гнев тоже моментально исчез. Перед ней было нечто более дорогое сердцу, чем муж.

В первый раз оказавшись здесь, она сразу поняла, что это её квартира. «Это мой дом». Но сегодня она впервые приехала сюда в качестве хозяйки. Предыдущие жильцы съехали после обеда. А завтра с утра въедут новые постояльцы. Лишь несколько часов сегодняшнего вечера эта квартира принадлежит ей одной.

Из кармана джинсов Ынчжу достала клочок сложенной бумаги: 2656940. Это код от домашнего замка. Кончиком пальца она набирала цифры на электронном ключе и в конце нажала звёздочку. Замок запищал и открылся. Как только она вошла в квартиру, включился сенсорный свет. Она стояла как артист, который вышел к публике на бис, и осматривалась вокруг, пока свет не погас. Между внешней и стеклянной дверьми была небольшая прихожая. Она очень подходила для хранения велосипеда Совона. Будет ещё лучше, если поставить туда горшок с фикусом.

Ынчжу открыла стеклянную дверь в гостиную. Шаря рукой на стене у входа, она нашла выключатель и зажгла свет. На полу были следы от обуви, поэтому она тоже не стала снимать туфли, а просто прошла дальше. Рядом была ванная комната. Пол, устланный плиткой цвета лаванды, и ванна с душем. Душ был отгорожен стеклянной перегородкой. Ванная была высокого качества, она соответствовала запросам представителей среднего класса Республики Корея XXI века. Комнату у прихожей она решила отдать Совону, чтобы он мог там заниматься. Между совмещёнными гостиной и верандой были огромные окна в пол, из них открывался прекрасный вид. Гостиная была просторной и чистой.

Ынчжу, не торопясь, осматривала каждый уголок. Спальню, пристроенную к ней ванную, вход на веранду. Кухню, на которой была встроенная мебель с посудомойкой… Она была довольна «своей квартирой». Эмоции переполняли её. Они компенсировали усталость от долгой дороги: она добиралась сюда на метро и автобусе почти два часа. Прежние хозяева оставили квартиру в довольно аккуратном состоянии: окна закрыты, все лампы выключены.

Ынчжу оставила свою сумку на столе и вышла на веранду. Под окнами далеко внизу была детская площадка, освещённая фонарем. Там были горки, разные качели, перекладины и песочница. Естественно, в такое время там не было ни одного ребёнка. Песочница, где дети наверняка играли днём, выглядела очень одиноко. Она напомнила Ынчжу бедный квартал на возвышенности в районе Пончхондон. И ей вспомнились качели на площадке, на которых она могла качаться только после захода солнца.

Ынчжу росла ребёнком, привыкшим к тёмной вечерней площадке. Для неё вообще были привычны именно те места, где не было детей. На спине она носила младшего брата и качалась с ним в темноте на качелях. Такое занятие было для восьмилетней Ынчжу обычным делом. Двухлетний Кичжу тянул её за волосы своей маленькой ручонкой. А пятилетняя младшая сестра Ёнчжу играла одна под фонарём в дочки-матери. В это одинокое, тоскливое время Ынчжу в душе молила Бога, чтобы время бежало вприпрыжку, чтобы она быстрее повзрослела, чтобы она скорее убежала из этого ужасного дома. Если место, где они жили, можно было назвать домом. Они обитали в утилизированном автобусе, внутри которого стояло несколько столов и мама продавала выпивку.

Хозяйка «Кабака Джини» хорошо отбивала ритм палочками для еды и пела. А песню «Слёзы в городе Мокпхо» она пела выразительнее и тоньше, чем сама исполнительница этой песни Ли Нанён. Ещё у неё была такая большая грудь, что даже кофточка традиционного корейского костюма топорщилась и задиралась. Она никогда не возражала, если мужчины клали ей на грудь руки или деньги. Она даже улыбалась при этом, широко открывая рот. Её походка походила на утиную: зад она отклячивала назад и шла как утка. Периодически она дралась с местными женщинами. А маленькой дочке, которая и о себе-то позаботиться не могла, поручила заботы о брате и сестре, которые родились от разных мужчин. Кто её отец, Ынчжу тоже не знала.

Ынчжу разрешалось возвращаться домой только тогда, когда Кичжу засыпал. Если Кичжу просыпался и плакал, Джини хватала Ынчжу за волосы и наказывала её. Дети жили в маленькой комнате, отгороженной фанерой, в задней части автобуса. Когда Кичжу засыпал, Ынчжу возвращалась в комнату, клала его на матрас с подогревом и могла быть свободной. Наконец-то наступало её время – время, когда она могла совсем не обращать внимания на песни, доносящиеся из автобуса. В это время она мечтала. В мечтах всегда возникал дом её подруги Хёна, где она была лишь однажды. Это был самый лучший дом в районе: двухэтажный, чистый, с приятным запахом, и там у каждого члена семьи была своя комната.

Эту мечту не осуществить просто так. Это не та мечта, которая сбудется с помощью красивого лица и огромных грудей. Ими можно только заработать детей от разных мужчин. Джини была этому живым примером. Ынчжу не хотела жить как её мать.

Когда Ынчжу училась в девятом классе, во время урока этики учитель написал на доске слова «свобода воли» и сказал: «Человек, у которого есть вера в будущее, может защитить свою жизнь».

В тот день Ынчжу решила в самой себе разобраться. Что у неё есть? Что она умеет делать хорошо? А что так себе? Чем она должна и сможет владеть? Она посмотрела на себя в маленькое зеркальце и признала, что ни за что не сможет стать актрисой. Она, конечно, выглядела миловидно, но красавицей, сводящей с ума мужчин, не была. То, что она не обладает великим умом, доказывали её школьные оценки. На уроках она уже поняла, что у неё есть способности только к спорту и рисованию. Она не умела петь, и тело у неё было так себе; писать, излагая свои мысли стройно и красиво, она тоже не умела. Но она знала, почему и для чего должна жить. Она была твёрдо намерена не жить как Джини. У неё был врождённый характер борца, она была гордой и ни перед кем не пресмыкалась. Ынчжу подумала, что, имея весь этот багаж, она сможет добиться лучшего будущего. И она составила план действий.

До восемнадцати лет, то есть до окончания школы, обязательно оставаться в доме Джини. Обязательно получить школьный аттестат, даже если для этого придётся украсть или продать красный бюстгальтер Джини. И обязательно получить все сертификаты, которые нужны для устройства на работу. А после устройства на работу сразу бежать из этого дома. Через три года снять комнату под залог[23]. И никогда не оглядываться на этот дом-автобус.

Ынчжу поступила так, как планировала. Как только она устроилась бухгалтером на ткацкую фабрику в городе Кванчжу, подальше от Сеула, сразу упаковала свои вещи. Конечно, было жалко оставлять маленьких сестру и брата, которых она сама и вырастила. Но она всё равно собралась и убежала. Она поселилась в общежитии для сотрудников фабрики. Копила деньги на съёмную квартиру. Как и планировала, через три года сняла под залог комнату в полуподвале. Однако на радостях, что первая цель достигнута, забыла о последнем правиле. Каждую ночь она скучала по младшим и переживала, не голодают ли они. Поступила ли сестра в среднюю школу или нет…

В конце концов, она села на автобус и поехала в Сеул. Купила для сестры платье, для брата – часы и пошла к дому-автобусу Джини. Она думала, что втайне от матери увидится с младшими и сразу поедет обратно. Однако Ёнчжу, увидев старшую сестру, выкрикнула её имя и заплакала. На крик прибежала Джини и заставила Ынчжу забрать сестру с собой. Она собрала вещи Ёнчжу, Ынчжу взяла одной рукой руку сестрёнки, а в другую её вещи. Ёнчжу спросила со страхом: «Я теперь буду жить с тобой и ходить в школу в Кванчжу?»

Спустя год Джини переехала к Ынчжу с её младшим братом. Всё семейство перебралось в полуподвальную комнату к Ынчжу. Джини ушла оттуда весной, когда Ынчжу исполнилось двадцать восемь лет. Её жизнь, заполненная лишь алкоголем и мужчинами, прервалась из-за рака. В том же году Ёнчжу стала школьной учительницей английского языка, а Кичжу отправился на службу в армию. Сама Ынчжу вышла замуж.

Её муж был младше её на три года физически, а морально – на все тринадцать. Он был огромным, но ничего не умел, кроме игры в бейсбол. С тех пор как он ушёл из бейсбола, он стал ещё и пьяницей. Чуть ли не каждый день приходил домой в изрядном подпитии. Она нашла ему работу и учила его выживать в джунглях под названием «мир». Заботилась о нём, при этом сама работала очень много. В ресторане официанткой, кассиром в магазине, сиделкой, поваром в школьной столовой…

Дом, который она приобрела спустя двенадцать лет после свадьбы, был для неё не просто домом. Сто пятьдесят квадратных метров были не просто цифрами. И дом, и его метраж являлись для Ынчжу свидетельством того, что она живёт не как Джини. Свидетельством того, что она боролась со своей «собачьей жизнью» и победила. Этот дом был обещанием матери обеспечить будущее своему сыну. Она сделает всё, чтобы ему не пришлось выживать в джунглях с голыми руками.

Ынчжу закрыла двери веранды и вошла в гостиную. Жаль, пора уже было возвращаться домой. Она беспокоилась о сыне, который допоздна сидел там один. Дойдя до прихожей, она ещё раз окинула взглядом всю квартиру и пообещала себе, что через три года непременно сюда вернётся. Она будет работать и сделает для этого всё возможное. Да, ради этой цели она была готова на всё. Кроме торговли собственным телом и уголовщины.

Она достала из сумки карандаш для бровей и в прихожей присела на корточки. Подняла край линолеума и на бетонном полу крупными буквами вывела: «Кан Ынчжу Чхве Совон»

Немного поколебавшись, решила добавить: «Чхве Хёнсу».

Ынчжу вышла из квартиры и спустилась вниз. Выходя из лифта, она открыла мобильник. На этот раз вместо ответа «телефон отключён», раздались гудки. Однако он всё равно не ответил. Забытый ненадолго гнев охватил её с новой силой. Радостное настроение исчезло сразу же, как только она покинула квартиру. Её переполняла злость. Если такое можно назвать талантом, то у него и в самом деле был талант: пальцем не пошевелив, не открыв и рта, превратить жизнь жены в кошмар.

Ынчжу предположила, что муж включил телефон, чтобы кому-то позвонить. Может быть, Киму Хёнтхэ, или какому-то старому другу, или кому-то, кого она вообще не знает. Однако это было не так уж важно. Важно то, что он не отвечал только на её звонки.

Жаркий воздух поднимался из дренажной канавы у дороги. Ынчжу посмотрела на другую сторону улицы. На рекламном щите часы показывали 22:50. Так, хорошо, Чхве Хёнсу, посмотрим, кому в конце концов достанется победа.

Она опять нажала зелёную кнопку мобильника.

Озеро Серёнхо II

Хёнсу разбудил будильник в телефоне. Он вздрогнул и поднял голову. Шаря повсюду руками, он вспомнил, что положил мобильник в карман рубашки. Карман был застёгнут на пуговицу крепко, точно банковский сейф. Он, как сумасшедший, пальцами оторвал пуговицу и достал телефон. Как только Хёнсу выключил будильник, он сразу бросил мобильник на соседнее сиденье, будто это был не телефон, а раскалённый уголь. Рука была очень горячей, тело покрылось потом, он задыхался. Прошло много времени, пока он смог видеть, что происходит вокруг.

Шёл дождь. Он не лил как из ведра, а моросил, чем-то напоминая туман. В молочно-белом пространстве сновали туда-сюда машины, редкие прохожие с зонтами проходили мимо. Через боковое окно нечётко виднелся жилой комплекс. Наконец-то он понял, где сейчас находится. Он был в городе Ыльсан. На дороге неподалеку от парка, напротив дома с их новой квартирой. Он сидел за рулем «матиза».

В бардачке валялся чек с платной дороги. По нему можно было понять, что он выехал с развязки Серён в 22:08. Часы в его машине показывали 5:10 утра. Значит, прошло шесть часов. Что случилось за это время? Почему я здесь?

Он вылез из автомобиля и заметил, что вся его рубашка перепачкана кровью. Следы крови были и на руках, и на ладонях, и на брюках. Капот был помят, на лобовом стекле паутиной расходились трещины, а передняя фара была разбита. Он не мог поверить, что весь в крови на такой машине проехал скоростную дорогу с развязкой и добрался до этого места.

В голове крутился вопрос «почему?». Он начал вспоминать прошлую ночь. Эпизоды случившегося всплывали в памяти один за другим. И в каждом был кошмар. Туман. Дождь. Девочка, прилетевшая как привидение. Звук тормозов. Её выкрик: «Папа!». Он сам как бы со стороны под дождём, держащий на руках ребёнка. Водонапорная башня. Именно у башни его память врезалась в подсознание, похожее на чёрные тучи. Затем он вспомнил, что его разбудил сотовый, сообщив, что он находится у «своего дома».

Возможно, из-за дождя в парке было безлюдно. Хёнсу открыл багажник и достал рабочую форму. Наконец-то он начал мыслить здраво. Логика подсказывала ему, что лучше подумать о случившемся позже, а сейчас надо пойти в туалет, находившийся за деревьями гинкго, и решить все первостепенные вопросы.

Он зашёл в туалет и переоделся. Окровавленную рубашку засунул глубоко в мусорную корзину и смыл следы крови над раковиной. Приведя себя в порядок, он направился к магазинам при жилом комплексе и купил сигареты. Затем вернулся в парк и под деревом закурил. Уже полгода, как он бросил курить из-за Ынчжу, но сейчас остро нуждался в сигарете. Он опустил голову и глубоко затянулся. Взгляд его помутнел, земля уходила из-под ног. Казалось, что тело его тоже качается. Как только он прислонился к дереву, в голове появились вопросы со словом «если».

Если бы он не поехал к озеру Серёнхо, если бы он не пил, если бы у него были права… Может быть, я бы тогда не бросил мёртвую девочку в озеро и не убежал? Не убил бы ребёнка и не выбросил его в озеро? Авария. Озеро… От этих мыслей его бросало то в жар, то в холод. Сигарета выпала из руки. Он уже пришёл в полное сознание. Что-то ещё произошло между «аварией» и «озером». Страшное воспоминание, от которого невозможно дышать, и правда, которую он не может принять. Что-то, о чём он намеренно забыл. Когда «это что-то» подошло почти к краю сознания, он был потрясён ещё больше.

Хёнсу, словно убегая от кого-то, поспешно сел в машину. Поднял телефон с сиденья и проверил пропущенные звонки. Прошлой ночью Ынчжу звонила двенадцать раз. Из них седьмой звонок поступил в 22:48. Следующий в 22:50.

Теперь он яснее вспомнил всё, что произошло. Беспрерывно звонил телефон, а девочка всё это время лежала у него на руке. Почему он так поступил? Если он боялся того, что кто-то может прибежать на шум, он должен был выключить телефон. А вместо этого он зажал рот ребёнку. Может, потому что выкрик «папа» был громче, чем телефонный звонок?

Он закрыл телефон. Ничего уже не исправить. Даже если всё вспомнить, ничего не изменится. Надо найти выход. Надо вычеркнуть прошлую ночь из жизни. Надо держаться, чтобы не потерять того, что имеешь. Забыть о переезде к озеру Серёнхо, а остаться жить на прежнем месте. Жить, как и до этого, как будто ничего не случилось.

Но выхода не было.

Всё уже было давно решено. Завтра они должны съехать со съёмной квартиры, и сегодня же утром новый жилец переедет в «их квартиру». Вчера уже оформлен его перевод из компании в Сеуле. Теперь, если он хочет сохранить мир в семейной жизни, ему нельзя отказываться от работы на озере Серёнхо.

Он подумал об Ынчжу, потому что, прежде чем предпринимать что-либо, надо было сначала убедить её. А для этого он должен рассказать ей правду.

В этот момент внутренний голос окликнул его: «Эй, эй! Что ты ей скажешь? Поехал посмотреть казённое жильё и случайно сбил девочку, а потом заткнул ей рот, так как она звала отца. Убил ребёнка и сбросил труп в озеро. Поэтому ехать туда нельзя. Ты это ей скажешь? Думаешь, она поймёт тебя?»

Хёнсу покачал головой. Нет, не поймёт. Зато, возможно, она найдёт какой-нибудь выход. Ведь у неё втайне от него было пять сберкнижек. Возможно, она найдёт и пять выходов и предложит их на выбор. Или будет переживать вместе со мной. Даже, может быть, чуть-чуть пожалеет меня. Да, она точно так и поступит. Они, конечно, не были очень любящими супругами, но родили ребёнка и прожили вместе двенадцать лет.

В девять утра он оставил машину у автомастерской недалеко от парка. Там сказали, что после обеда, около трёх, он сможет её забрать. Чтобы убить время, он пошёл в близлежащую сауну. На пустой желудок выпил там четыре бутылки сочжу и сразу уснул. Когда проснулся, было уже пять часов вечера. Спереди машина стала как новенькая. На фаре, лобовом стекле и бампере нигде не было следов аварии. Увидев отремонтированную машину, он почувствовал, что охватившее его отчаяние стало потихоньку проходить. Он даже подумал, что и сама авария скоро тоже забудется. Тем более что никаких доказательств его вины не было. Счёт был огромным, но он без лишних слов достал свою тайную карточку.

В его фирме выплачивали деньги за внеурочные и годовую премию, их не перечисляли на зарплатную карточку. Для тех, у кого финансовые дела вели жёны, фирма перечисляла деньги на другой счёт, предоставляемый сотрудником. У Хёнсу, который каждый день получал от жены по десять тысяч вон на карманные расходы, тоже был такой счёт, своего рода заначка. А сегодня эта карточка даже стала для него спасением. Ему казалось чудом, что он смог что-то решить сам. Когда он вернулся домой, у него появилась ни на чём не основанная уверенность, что жена сможет отыскать какой-либо выход. Что бы там ни было, Ынчжу будет на его стороне.

«Ещё жив? Я думала, что ты уже умер».

Это были первые слова, которые он услышал, когда Ынчжу открыла ему дверь. Хёнсу посмотрел на сложенные в гостиной вещи.

«Не отвечаешь на звонки и на сообщения. Домой не возвращаешься».

Ынчжу, скрестив руки на груди, встала перед ним.

«Что-то мистер Чхве Хёнсу в последнее время не на шутку разошёлся».

Её маленькое и сильно выпрямившееся тело говорило, что она пока не намерена впускать его, даже шагу не даст ступить в квартиру. Он стоял, неловко переминаясь, затем ответил: «Ну, так получилось».

Слова, которые он хотел сказать, застревали в горле.

«Впусти меня, я хочу с тобой поговорить».

«Мне сказали, что тебя не было в том доме. Обещал, но так и не появился».

Хёнсу немного удивился и спросил:

«Ты что, разговаривала с ним по телефону?»

«Почему бы и нет?»

«А номер телефона как узнала?»

«Было бы желание, узнать-то несложно. Я даже с ним обо всём договорилась. Он сказал, что не хочет переезжать в соседний дом и будет жить с нашим сыном в одной комнате, и я согласилась. Он сказал, что будет платить за еду, поэтому я решила готовить и для него. Узнала, что́ есть в квартире из обстановки, и уточнила, что надо взять с собой. Почему ты не можешь сделать такие простые вещи? Я же сказала тебе, что это очень важно, а ты непонятно где шатаешься… Ты уверен, что это ты глава семьи?»

Он чувствовал, как начинает закипать. Значит, ты всё это решила по телефону? А тогда зачем меня туда отправила? Знаешь ли ты, что там со мной случилось из-за этого? Лицо Ынчжу отдалилось, ноги его оторвались от земли, унося прочь из реальности, тело поднялось в воздух, а рука ударила Ынчжу по щеке. Ынчжу отлетела и упала на вещи. За ней стоял Совон. Глаза испуганного ребёнка остановили Хёнсу в тот момент, когда он собирался ворваться в квартиру. Он крепко сжал кулак и стиснул зубы.

«Что ты себе позволяешь?» – спросила Ынчжу, поднимая голову. Щека у неё покраснела и опухла. Будто по ней ударила не рука, а тяжеленный механизм вроде подъёмного крана.

«Ты что, действительно меня ударил? Левой рукой?»

Её глаза дрожали. Голос, тонкий и высокий, тоже дрожал. Это означало, что она готова драться насмерть. Он выбежал из дома, словно за ним кто-то гнался. Ему стало страшно оттого, что он может ещё натворить. Он шёл без цели и добрался до пивной. Выпив, вспомнил одного мужчину. Огромного мужчину, который каждый раз, когда он пил, избивал всех подряд, кто ему попадётся, жену и детей. Он вернулся после вьетнамской войны – старший сержант по фамилии Чхве, про него даже сложили песню, ставшую популярной.

Хёнсу всё время старался забыть этого ветерана, потому что, вспоминая его, он начинал всё громить. Если он открывал стеклянную бутылку, то горлышко разбивалось вдребезги. Если он включал плитку, то отлетал выключатель. Если открывал дверь, то дверь слетала с петель. Был даже случай, когда он согнул в трубочку монету в сто вон. Ынчжу называла его левую руку «орангутанг» – много силы и никакого контроля. Именно это было наследием, которое оставил ему ветеран Чхве. Куда бы он ни пошёл, что бы ни делал, всё напоминало ему о том, что он преемник ветерана Чхве.

Но жил Хёнсу не как ветеран Чхве. Он верил, что живёт по-другому. И был убежден, что, если только не сойдёт с ума, ни за что не ударит жену или ребёнка. Оказалось, что он заблуждался и переоценил свою способность совладать с собой. Или он правда уже сошёл с ума. Иначе как это могло случиться? Он убил маленькую незнакомую девочку, а позже рукой, которой совершил убийство, ударил жену. Он должен был в этом себе признаться.

Он был убийцей и стоял на дороге, ведущей к озеру Серёнхо.

Когда он начал пьянеть, он как бы выпал из реальности. Самобичевание и отвращение к себе потихоньку исчезали. В жизни всякое случается. Это же жизнь. Всё, что ему нужно сейчас, так это вернуться домой, принять душ и поспать. Тогда опять придёт мир, в котором сияет солнце. Тогда он сможет поехать на озеро Серёнхо. Страшные воспоминания надо вычеркнуть из памяти и продолжать жить хорошо и счастливо, как было до сих пор. Конечно, всё непременно так и будет.

Он вышел из пивной и, что-то напевая, перешёл через большую дорогу.

Чёрный-чёрный от загара старший сержант Чхве из Вьетнама наконец-то вернулся.

Плотно закрытый рот и очень тяжёлая каска…

Младший брат обрадовался и бросился ему в объятия. И все обнимали его.

Ёнчжэ встал со стула. Ночь, которую он провёл, сидя у окна, была уже далеко-далеко, словно приснилась ему во сне. Он задремал с открытыми глазами, поэтому было ощущение, будто и проснулся он тоже с открытыми глазами. Идиот из сто второго дома и Серён не вернулись. По крайней мере, Ёнчжэ никого не видел. Он не сводил глаз с дороги перед домом. Только дважды он отходил от окна – в туалет и попить воды. Охранник Квак и старик Лим на охранном посту, наверно, оба смотрели на экраны камер видеонаблюдения. Они должны были бы сразу же позвонить, если бы что-нибудь обнаружили. Но телефон молчал. Вариантов было мало. Либо они вернулись, когда все трое ненадолго отлучились, либо вернулись другим путём, например, через окно комнаты с задней стороны дома.

Ёнчжэ пошёл в комнату Серён. На белом одеяле и на стене ещё оставались кровавые следы. На полу были капли воска, валялись обломки металла и осколки стекла. Всё было, как вчера вечером. Новыми для него были только кровавые следы на занавесках, которые Ёнчжэ до этого не замечал. Он представил себе Серён, которая крепко держалась за занавески рукой. Она вытерла о них кровь из носа и выпрыгнула в окно. Если бы он увидел эти следы вчера, то, конечно, не ездил бы по всей деревне в поисках Серён. И наверняка не сидел бы всю ночь у окна, а сразу же пошёл бы в соседний дом и поймал её.

Почему я не видел этого вчера? Он мог придумать только одну причину – «угол обзора резко сузился». Не просто сузился, он мог видеть вокруг только малую часть пространства, так как его тело и душа испытывали адские муки от горячего воска и гнева. Только поэтому он дал возможность идиоту из соседнего дома спрятать его Серён.

Когда он открыл окно, то сразу почувствовал запах мокрых деревьев. Лес был заполнен густым туманом. В соседнем доме было очень тихо и темно. Наверняка он спит. Ёнчжэ позвонил старику Лиму.

«Сейчас же принеси мне детектор короткого замыкания».

Для старика Лима слова «сейчас же» обычно означали «минут через десять». За десять минут Ёнчжэ успевал принять душ и переодеться, поэтому он и теперь пошёл в ванную. Но этот непредсказуемый старик в самом деле прибежал «сейчас же». Сам открыл дверь, вместо того чтобы позвонить в звонок, и даже зашёл в комнату Серён. Когда Ёнчжэ вышел из ванной, старик Лим стоял с широко открытым ртом перед дверью в комнату девочки. По выражению его лица было видно, что он хотел бы кое о чем спросить. Но он не произнёс ни слова. Ёнчжэ прошёл в свою комнату, переоделся и вышел.

Идиот из сто второго дома открыл дверь с заспанным лицом. Ёнчжэ вёл себя вежливо, потому что был джентльменом до мозга костей.

«Извините, что мы пришли так рано».

Этот идиот переводил сонный взгляд с Ёнчжэ на старика Лима.

«Сказали, что из этого дома поступил сигнал о коротком замыкании. Можно осмотреть ваш дом?»

Ёнчжэ чуть приподнял подбородок, указывая на детектор в руках у старика Лима, чтобы сосед никак не мог отказать. Однако идиот протянул: «А-а-а-а» – и без особого сопротивления разрешил им войти.

«Пожалуйста, побыстрее, мне надо поспать».

Серён нигде не было. Со стариком Лимом и детектором Ёнчжэ обыскал весь дом, но не нашёл ни волоска. Все было как вчера вечером, кроме одного – хозяин был дома. Но появилось и кое-что новое – рюкзак в платяном шкафу. Когда Ёнчжэ попросил показать содержимое рюкзака, идиот ехидно ответил:

«А что, от рюкзака тоже случается короткое замыкание?»

Ёнчжэ очень не хотел уходить, так как верил, что Серён должна быть там. Он встал в прихожей и задал ещё один вопрос:

«Вы живёте один? Я думал, что здесь живёт кто-то ещё».

«Я живу один, потому что начальник переехал в город Чончжу на новую работу. Завтра приедет его замена».

Отвечая, сосед потёр сальную кожу у носа, а потом вытер руку о рубашку. Ёнчжэ стало противно, и он отвёл взгляд в сторону гостиной.

«Наверно, вам скучно одному?»

«Ну что вы! Совсем некогда было скучать. Я был ужасно зол, так как «Тайгерс» проиграл команде «Лайонс».

«А куда вы ходили вчера ночью?»

Дурачок прислонился к дверному косяку в прихожей и ответил вопросом на вопрос:

«У вас что, проблемы со слухом? Я же сказал, что смотрел бейсбол».

«Сигнал о коротком замыкании поступил вчера ночью, я много раз нажимал вот сюда».

Ёнчжэ указательным пальцем показал на дверной звонок.

«Никто не открывал».

Сынхван медленно ответил:

«Пиво закончилось, поэтому я ходил на автозаправку».

Ёнчжэ увидел пустые банки из-под пива, лежавшие рядом с ноутбуком, поэтому ему больше нечего было сказать. Однако неожиданно появилась одна мысль. Кто знает, может быть, он попросил своих коллег спрятать Серён у них?

Ёнчжэ направился в дом сто один. Там он тоже ничего не нашёл.

Затем на машине он приехал в медицинский пункт. Через пять минут после того как он нажал на дверной звонок, дверь открыл врач с заспанным лицом. Он сказал, что со вчерашнего вечера после шести часов Ёнчжэ – первый человек, посетивший медпункт. Ёнчжэ подумал, что Серён вряд ли отвезли бы в другую больницу, так как у Сынхвана не было машины. Если бы Сынхван вызвал спасателей, то вряд ли бы Ёнчжэ не узнал об этом. Поэтому он позвонил в службу такси в городе С и спросил, не отправляли ли они прошлой ночью такси на озеро Серёнхо. Если такси было частным, то, конечно, узнать было не у кого. Он на всякий случай поехал в магазин на заправочной и спросил там:

«Не приходил ли прошлой ночью за пивом молодой человек с туповатым взглядом? Рост средний, телосложение худощавое, у него даже седые волосы есть».

Продавец ответил с таким выражением лица, что можно было и не спрашивать:

«Клиентов с такими внешними данными за одну ночь приходит очень много. Несколько десятков».

Ёнчжэ почувствовал страшную головную боль. До сегодняшнего раннего утра он совсем не сомневался в том, что в исчезновении Серён замешан идиот из сто второго дома. А теперь у него абсолютно не было никакого повода подозревать его. Все это ему совсем не нравилось. Он почувствовал непонятную обиду. Ему было неприятно, а от неясности становилось не по себе.

Он ещё раз прошёлся по дороге на набережной вдоль озера. Сходил к съёмным квартирам, в Нижнюю деревню и школу. Всё было без толку. Не нашлось ни одного ребёнка, который видел бы Серён после школы. Не было ни одного человека, с которым она дружила бы. Дети говорили, что Серён была «изгоем для всей школы». В изостудии, куда она ходила в течение пяти лет, девочка тоже была одинокой. Вчера она даже не пришла на занятия. Водитель сказал, что Серён не поехала в студию, сказав, что будет отмечать свой день рождения.

В результате расспросов он выяснил только одно: Серён в его мире и Серён в мире вокруг были абсолютно разными. Серён, которую он знал, была уменьшенной копией своей мамы. Упрямая, хитрая и очень дерзкая. А для других людей она была очень замкнутой. Старалась не находиться в поле зрения учителей и других детей, пряталась и не хотела ни с кем иметь дела. Все её описывали немного по-разному, но сходились в одном: она – глупая девочка-одиночка.

Из телефона Серён он узнал только одно: за последние три месяца она ни разу никому не позвонила. И два последних года тоже мало чем отличались: она звонила только маме или домой. Ёнчжэ переполнял гнев. Гнев не по отношению к Серён, а к Хаён. Их дочь стала такой из-за того, что та была занята подготовкой к разводу. Дочь у Ёнчжэ должна была быть принцессой, а не изгоем.

В результате своих поисков он понял, что Серён не было здесь, и начал рассматривать другие версии, пользуясь методом исключения. Для этого он составил список всех возможных вариантов, включая даже самые невероятные. Сначала он позвонил тестю. И сразу услышал неприятные слова:

«Теперь ты и ребёнка бьёшь и бросаешь?»

«Я не бил и не бросал».

«Тогда почему спрашиваешь у нас о ней?»

«Если Серён находится у вас втайне от меня, то это похищение. Я думаю, вы знаете об этом».

«Подумай, куда бы ты пошёл на месте Серён, – голос тестя сильно дрожал. – Ночью пришёл бы сюда один? Знает ли вообще Серён, где находится наш дом?»

Ёнчжэ положил трубку. Продолжать слушать было ни к чему. Как и сказал тесть, Серён ни разу не была в доме родителей матери. Серён также не была в доме родителей Ёнчжэ, потому что они умерли ещё до рождения Серён, оставив ему огромный кусок земли в наследство. Он был единственным сыном в третьем поколении, поэтому больше родных у него не было. Последнее место, куда он позвонил, была автобусная компания. Единственным общественным транспортом, который раз в час приезжал сюда, был городской автобус. Водитель не мог бы не запомнить девочку с очень густым макияжем и в белом платье, садящуюся рано утром в автобус. Но ни один из водителей её не видел. Теперь он мог быть уверен в том, что Серён не покидала деревню.

Ёнчжэ прекрасно знал, что он должен теперь делать. Сначала он позвонил в свою клинику и сказал, что его несколько дней не будет на работе. Там работали опытный управляющий и врач, и они без проблем справятся без него несколько дней. Конечно, пациенты, которые записались к нему, будут недовольны, но Серён была для него на первом месте. После звонка он пошёл в полицию заявить о пропаже ребёнка. Он не был уверен, что полицейский поисковый отряд будет работать как надо. Даже и желания его дожидаться не было. Поэтому он сам распечатал объявления о пропаже, расклеил их по всей деревне и организовал поисковый отряд. Двадцать местных жителей и две обученные собаки, которых он специально доставил на вертолете с тренировочной базы. Он сформировал две группы: первую отправил к озеру, а вторую – с согласия начальника управления дамбой – в сторону причала.

Начальник был единственным человеком, с которым здоровался Ёнчжэ. Их знакомство началось два года назад, когда начальник со своей дочерью посетил клинику Ёнчжэ. Зубы его дочери были как у шимпанзе. Ёнчжэ исправил её зубы за сущие гроши, хотя это стоило несколько миллионов вон, рассудив, что близкое знакомство с чиновником среднего звена может ему когда-нибудь пригодиться. Но в реальности оно ни разу не принесло ему пользы. Каждый год, когда он решал вопросы с компанией, управляющей дамбой, по поводу арендной платы за жильё или по поводу мелких жалоб жителей квартир, начальник оставался в стороне. Сегодня, когда он дал ему ключ от причала, Ёнчжэ, наконец, получил компенсацию за лечение зубов. Он поспешил сделать дубликат, так как больше не собирался выпрашивать ключ у этого наглого типа.

Поисковая операция продолжалась до вечера. Девочка словно сквозь землю провалилась: они ничего не нашли ни в деревне, ни на улицах, ни на набережной, ни на причале, ни даже на склоне у озера. Поискам сильно мешал дождь, который шёл два дня подряд. Выпало такое количество осадков, которое могло полностью размыть всё вокруг. Ёнчжэ нашёл только одну вещь – деревянный ящик, лежавший под полом в загоне на ферме. На дне ящика был постелен розовый плед, к которому пристало много шерсти. Рядом стояли пустая миска и пакетик с кошачьим кормом.

Розовый плед Ёнчжэ знал очень хорошо. Серён болезненно любила его. Таскала везде с собой: дома, в детском саду, во время путешествий. Он был для неё незаменим, как рука или нога. Когда она пошла в школу, она носила его с собой в мешке. Эту привычку Ёнчжэ не смог «исправить». Бил, наказывал, но ничего не помогало. Если он насильно отнимал плед, то её глаза становились как у сумасшедшей, она падала и не могла дышать, надо было сразу везти её в больницу. После третьего припадка Хаён, страшно дрожа, пригрозила ему: «Если ещё раз дотронешься до её пледа, я убью себя вместе с Серён». Поэтому Ёнчжэ уступил. Не из-за угрозы, он просто хотел не смерти дочери, а только её «исправления». Потом однажды плед исчез. Он поверил словам Хаён, что Серён сама его выбросила. Он и представить себе не мог, что теперь он лежит под полом на ферме.

Ёнчжэ был уверен, что этот ящик служил убежищем для кота, который неожиданно прошлой ночью появился на подоконнике Серён. И был уверен, что Серён втайне от него ухаживала за ним. Иначе вряд ли бы кот появился у её окна. Розовый плед не просто так лежал в загоне. Значит, Хаён тоже обо всём знала. Он ясно мог представить себе, о чём думали Серён и Хаён, растя котёнка. Наверняка думали, что они другие и отличаются от мужчины, который убил мать-кошку топором и закопал живьём двух её котят. Он был уверен, что они считали себя выше его в нравственном отношении. Он встал, выпрямляя напрягшуюся от злобы спину. Ёнчжэ был потрясён, узнав о новом предательстве двух женщин. Однако плед он оставил на месте, чтобы кот вернулся, ничего не опасаясь. Когда он найдёт Серён, то у неё на глазах убьёт его. Кот был в списке под номером два. Номером один был тот, кто спрятал Серён.

Как только стемнело, поисковые отряды разошлись. Он вернулся в лесопарк для того, чтобы перепроверить всё, что произошло прошлой ночью и что было зафиксировано на здешних камерах видеонаблюдения. Ёнчжэ был уверен, что он что-то упустил. Он остановил машину и припарковал её перед постом охраны лесопарка. Там сидел только старик Лим, он подменял одного охранника, четыре дня назад попавшего в аварию. Ёнчжэ дал объявление о вакансии охранника, но до сих пор не нашел нужного человека. Приходили одни деревенские старики.

«Вы нашли её?» – спросил старик Лим, когда Ёнчжэ вышел из машины. Ёнчжэ ответил вопросом на вопрос: «Кошачий домик в амбаре – это ваша работа?»

Лим ничего не сказал. Ёнчжэ кивнул головой. Конечно, так и есть. Без помощи этого старика невозможно было устроить там домик для кота. Он почувствовал нарастающий гнев. Старик Лим управлял лесопарком ещё при жизни отца. Он был отцу как друг, но Ёнчжэ сохранил его на должности не поэтому. Он, как никто другой, разбирался в садоводстве, знал о деревьях всё и очень любил лесопарк. Лучше, чем он, никого было не найти. Кроме того, он отвечал за все ремонтные дела в доме и умело обращался с электротехникой и машинами, поэтому не надо было дополнительно нанимать специалистов. Но, несмотря на его полезность, нельзя закрывать глаза на то, что он – в сговоре с женой и Серён – его обманывал. Старик Лим станет «номером три».

Ёнчжэ пошёл в управление лесопарком и проверил видеозаписи. Как сказали Квак и Лим, ночью никто не входил и не выходил через главные ворота. И не только через главные, но и через заднюю калитку, которую закрывают на замок в девять часов вечера. Он совсем растерялся. Куда же подевалась Серён? Куда она могла пойти в таком ужасном виде? Её не было на ферме – в этом он сам убедился. Если она спряталась с помощью идиота из сто второго дома, то должны были обнаружиться хоть какие-то следы. В таком местечке, как небольшая деревня Серён, дочка не могла оставаться незамеченной целые сутки. Только если бы её спрятали там, куда не доберутся поисковые отряды. Например, в самом озере…

Этот вариант возможен лишь в одном случае: Серён уже нет в живых. Тогда он, конечно, ничего не сможет сделать. Но ведь это маловероятно. Нет, он должен продолжить поиски и вернуть всех на место. Хаён и Серён. Обеих.

Ёнчжэ вышел из управления и сел в машину. В подстаканнике лежала квитанция об оплате проезда по платной дороге. На ней стояло время: 27 августа, 21:20. Серён убежала из дома примерно в 21:40. Он посмотрел на наручные часы. Сейчас 21:20 следующего дня. Он припарковал машину перед домом. Он должен собраться. Поставить себя на место Серён и попытаться представить, куда она могла пойти. Он использовал этот метод отслеживания ситуации раньше, когда Хаён убегала из дома вместе с Серён.

На вопрос «Почему Серён сделала макияж и спала в блузке матери?» он знал ответ. Она поступала так каждый раз, когда скучала по маме. Несколько дней назад она также сделала макияж и спала в одежде матери, за что была наказана. Вчера был день рождения Серён, значит, она очень скучала по маме. Тем более что никто её не поздравил и дома никого не было.

Он взял фонарик, свечи, зажигалку и зашёл в комнату Серён. Комната была чисто убрана. Кровавые следы на стене тоже исчезли. Это было дело рук уборщицы, а убиралась она очень хорошо. Но, увы, не умела держать рот на замке. Он нанял эту уборщицу тогда, когда Хаён покинула дом. С тех пор она разбалтывала всем соседям о том, что происходило в доме. Об этом даже говорили в суде, как о подрыве его репутации. Эта старуха-сплетница должна стать «номером четыре».

Ёнчжэ зажёг свечу и наполовину отдёрнул занавески. Приоткрыл окно. Сел на стул и снял носки, так как вчера ночью Серён была без носков.

21:40. Ёнчжэ выбрался на улицу через окно. Он почувствовал холодную и мокрую землю. До сих пор шёл дождь, а туман был ещё плотнее, чем вчера ночью. В лесу было очень темно, темнее, чем он ожидал. Если идти неосторожно, можно удариться о кипарис. Он всё равно не включал фонарик, потому что у Серён тоже не было фонаря. Он быстро огляделся вокруг. Центральная дорога была погружена в темноту: уличные фонари находились далеко, их свет сюда не доходил. В комнате идиота из сто второго дома было темно. Возможно, вчера ночью там горел свет, но он решил, что сейчас это не важно: он уже достаточно проверил эту версию, не получив никакого результата. Слабое освещение было у калитки со стороны забора. За калиткой вглубь вела тропинка, на которой было очень темно и страшно. Дорога перед домом была светлой и находилась совсем близко, но там опасно, потому что скоро мог появиться папа.

В темноте, но без папы, на дороге за забором или на светлой дороге перед домом, но с папой. Тьма или папа. Угроза психологического свойства или вероятность физического насилия. Что страшнее? Он решил, что, повинуясь инстинкту, Серён должна была выбрать первый вариант. Она, скорее всего, должна была побежать туда, где был шанс выжить. Более того, в конце той дороги находилось убежище кота, за которым она ухаживала в течение двух лет. Или она изначально решила бежать именно туда.

Ёнчжэ открыл калитку и вышел на тропинку. Пальцами он ощупывал проволочный забор и передвигался широкими шагами – Серён должна была бежать таким же образом. Времени ушло меньше, чем ожидал Ёнчжэ. Когда он дошёл до места, где заканчивалась тропинка, и посмотрел на часы, было 21:55. Он вышел на набережную. Он шёл, продолжая касаться рукой забора, добрался до первого поворота, а затем около водонапорной башни, где вчера видел какой-то движущийся предмет, ещё раз посмотрел на часы – 22:02. Он открыл сотовый и нашёл входящие и исходящие звонки. Вчера он звонил старику Лиму у входа на первый мост. Было 22:01. Поскольку накануне он сразу после звонка выехал на дорогу вдоль набережной, то и время, и место полностью совпали. Значит, тем движущимся предметом, который он заметил вчера, была Серён.

Увидев автомобиль, который двигался в тумане в её сторону, Серён, скорее всего, была уверена, что это папа. Ей ничего не оставалось как бежать. Ёнчжэ, не убирая руку от забора, побежал трусцой. Вскоре он добрался до второго поворота. Он догадался, что именно на этом месте расстояние между светом от фар и Серён было очень близким, ведь она не могла бежать быстрее машины. Серён, возможно, догадалась, что если она повернёт, то окажется прямо в свете фар. Поэтому она остановилась и искала место, где можно спрятаться.

Ёнчжэ свернул на повороте и включил фонарь. Он максимально уменьшил яркость и оглянулся вокруг. В двух шагах от него была дверь к причалу. Именно на этом месте он потерял вчера из виду то, что двигалось по дороге. Он остановился и подошёл к двери. Увидела ли Серён щель под дверью? Увидела ли? Нет, возможно, она знала о её существовании. Это было вполне вероятно, так как она часто ходила на ферму, навещая котёнка. Она могла спускаться вместе с котёнком к озеру, пролезая через эту щель.

Ёнчжэ открыл замок и убрал цепь. Вышел на причал. После этого на всякий случай цепь и замок он повесил с внутренней стороны. Стоя спиной к двери, он представил, как это было.

Серён ползком протиснулась под дверью. Как только она оказалась с другой стороны, мимо проехала машина папы. После этого… Куда она пошла? Спустилась по склону или направилась к понтонному мосту?

Покатый берег озера порос вьющимися колючими растениями и был укутан густым туманом. Он направился к склону и сел на траву. Что делала Серён, сидя на этом месте? Может быть, смотрела на машину папы, которая двигалась в сторону фермы. Если так, то она должна была догадаться, что машина скоро поедет обратно и остановится перед причалом. Ферма находилась недалеко от причала, и дорога вдоль набережной заканчивалась у начала тропинки, которая вела на ферму. Как и ожидала Серён, вчера он вернулся обратно и остановил машину у причала.

Ёнчжэ выключил фонарь. Вокруг стало очень темно и тихо. Был слышен только звук воды, обрушивающейся вниз через ворота дамбы. Наверно, Серён сидела на этом тёмном месте и дрожала, слыша голос папы, который с ней говорил, и видела луч фонаря, блуждавший над растительностью. Поэтому, возможно, тёмное мрачное озеро даже не вызвало у неё страха. Страх, видимо, появился только тогда, когда угрожающий папин голос и свет фонаря исчезли.

Выбежала ли она на дорогу или устремилась к ферме? Или же нашла более безопасное место? Он включил фонарь, сделал яркость максимальной и осмотрел озеро. В лучи света попал буксир перед понтонным мостом.

Ёнчжэ спустился к понтонному мосту. На палубе буксира он присел на корточки и осмотрел склон берега озера и всё вокруг него. Дверь, склон и тропинка на склоне, понтонный мост. На опоре моста внизу зацепился какой-то белеющий предмет. Он не был похож на бумагу или пакет. Ёнчжэ быстро спрыгнул с палубы на мост. Одним коленом он упёрся в настил моста и, дотянувшись до опоры, достал этот предмет. Это был белый длинный рваный лоскут ткани. Там ещё что-то сверкало. Когда он направил туда луч фонаря, то увидел люминесцентный предмет, виднеющийся под водой. Он был длинным и тонким, похожим на палочку для еды.

Ёнчжэ нагнулся и опустил руку в воду. Он сразу нащупал тонкую леску. Когда он аккуратно притянул её к себе, то увидел на ней свинцовые грузила и блёсны. Но дальше леска не поддавалась. Похоже, она застряла где-то под водой. Другой конец лески был привязан к свае понтонного моста. Ёнчжэ подтянул к себе леску, насколько это было возможно, и перекусил её зубами, затем отвязал от сваи. Примерно трёхметровая леска. Блёсны висели с интервалом в пятьдесят сантиметров, их было три штуки, грузил тоже было три. Крючка не было. Можно было догадаться, что на леске под водой также были только блёсны и грузила.

Значит, она не была предназначена для рыбалки. Один конец был привязан к свае, значит, это и не мусор, который пригнало сюда откуда-то. Вероятно, эту леску привязал кто-нибудь из управления дамбой или из компании по утилизации мусора. Ёнчжэ нужно узнать, что это такое. Он взял леску и обрывок материи и ушёл с причала. Цепью, оставленной на этой стороне входа, он закрыл дверь, уже из неё выйдя.

Вернувшись домой, Ёнчжэ сначала изучил ткань. Это был белый шёлк. Блузка Хаён, в которой Серён была вчера ночью, была из такого же белого шёлка. Эту блузку он вместе с Хаён купил ей год назад на день рождения. Она была без рукавов, от воротника до самого низа расходились складки. Молния была на спине. И он всегда помогал Хаён застегнуть её. Само собой, Серён не могла застегнуть молнию сама.

Ёнчжэ опять вернулся к тому моменту, когда покинул причал в поисках Серён. Дочь впала в ступор. Пока она убегала от него, она не боялась темноты. А теперь, когда отец покинул это место, она сразу почувствовала страх. Было такое ощущение, что к ней со всех сторон тянутся руки, будто норовят её схватить. Казалось, что кто-то вот-вот возьмёт ее за шиворот и утащит в озеро или утопит. Серён пыталась думать о чём-то другом, но долго не выдержала, и когда страх достиг нестерпимого предела, она с криком убежала со склона прочь. Она пыталась выбраться оттуда через щель под дверью. Но, охваченная страхом, она очень спешила, все её действия были лихорадочными. Блузкой она цепляется за угол двери и с силой тянет её, так что от неё отрывается лоскут. Этот лоскут дождём смыло к озеру, и он зацепился за сваю понтонного моста. А Серён убежала с причала… Всё-таки ей удалось выбраться оттуда. Если так, то куда она могла деться?

В голову ему пришла другая версия. А что если оторвавшийся кусок ткани не смыло дождём в озеро, а он плавал в озере и лишь потом зацепился за сваю? В таком случае этот лоскут был оторван чьей-то рукой. Это значит, что тот, кто мог порвать её одежду, был на причале. Ёнчжэ вспомнил, в каком виде видел Серён в последний раз. Длинные распущенные волосы. Очень яркий макияж. Белая блузка с открытым плечом, так как она наверняка не смогла застегнуть блузку на спине. Босая.

В этот момент у него возник в голове вопрос. Вчера вечером, когда он остановил машину у причала, на двери не было ни замка, ни цепи. Поэтому он толкнул дверь, думая, что она была открыта. А сегодня утром, когда он входил туда с поисковым отрядом, цепь и замок были на месте. Позже, когда он выходил на причал один, он снял замок и цепь и закрепил их с внутренней стороны двери. А закончив все дела и выйдя с причала, он опять закрыл дверь с внешней стороны, навесив всё те же замок и цепь.

Вены на висках сильно пульсировали. Значит, в ту ночь на причале был кто-то ещё. Тот, кто смог раздобыть ключ. Значит, когда Ёнчжэ в ту ночь пытался открыть дверь, на причале были два человека. Серён, конечно, не знала, что там есть кто-то ещё. В этот момент в голове Ёнчжэ родилась новая версия. Серён была изнасилована, убита и сброшена в озеро.

Взяв с собой леску, Ёнчжэ на машине отправился в город С. Там он зашёл в несколько рыболовных магазинов. Но никто точно не знал, что это за леска. Только в одном месте он получил кое-какую зацепку. Там ему сказали, что леска была покрашена люминесцентной краской и на ней были блёсны и грузила, поэтому она похожа на маркер, который используют ночью дайверы. Он сразу же направился в дайв-клуб, который вот-вот должен был закрыться. Хозяин клуба дал ему более детальное описание этого маркера.

«Грузила и блёсны закреплены с интервалом пятьдесят сантиметров, значит, дайвер использовал эту леску для измерения глубины. Такая леска очень полезна при погружениях на дамбах в горах и в больших водоёмах. В водоёмах, расположенных на высоте, плохо работает глубиномер, как механический, так и электронный или капиллярный. Леску покрасили люминесцентной краской, значит, её использовали ночью. Не только для измерения глубины, но и для определения направления».

«Определения направления?»

«Именно. Эту леску разматывают и завязывают во время погружения в разных местах, чтобы не заблудиться на обратном пути и вернуться в ту же исходную точку».

Ёнчжэ кивнул головой. Да, поэтому я и не смог достать её из-под воды.

«Значит, эту леску сделал не дайвер-любитель?»

Хозяин клуба кивнул.

«Да, скорее всего, не любитель».

Всю ночь Ёнчжэ провёл в своей мастерской в подвале, строя крепость из деревянных палочек. Так он решал задание с тригонометрической функцией. Склон, причал, леска. К ним он пристроил другие слова. Серён, озеро, дайвер.

В озере Серёнхо было запрещено заниматься дайвингом. Потому-то дайвер и погружался в ночное время. Что если прошлой ночью, когда Серён появилась на причале, тот дайвер был в воде… Если это предположение окажется верным…

Он поднялся в гостиную, затем принял душ, побрился и переоделся. Он пошёл в двести второй дом. Похоже, семья начальника управления собиралась на пикник. Они уже были готовы к выходу, в гостиной лежало несколько рюкзаков.

«Должно быть, я не вовремя», – сказал Ёнчжэ и сел на диван.

Жена начальника управления с дочерьми вернулась в комнату и посмотрела на часы, намекая, чтобы они поскорее закончили разговор. Ёнчжэ тоже посмотрел на часы. Было девять утра.

«Что-нибудь нашли?» – спросил начальник управления и сел напротив. Ёнчжэ покачал головой.

«Нет ли случайно среди сотрудников кого-нибудь, кто занимается дайвингом?»

Глаза начальника широко открылись.

«А что, ребёнок утонул в озере?»

«Не могу сейчас точно сказать, но есть такая вероятность».

Начальник управления немного поколебался и сказал:

«Вы не думали о версии похищения? Мне кажется это более вероятным – у вас огромное состояние…»

«Если бы это было похищение, то со мной, наверно, уже связались бы. А так второй день тишина. Конечно, я не исключаю все возможные варианты, поэтому и пришёл к вам, понимая, что беспокою вас. Я пришёл спросить, есть ли тут человек, который мог бы погрузиться в озеро и искать тело?»

«Не знаю. На других дамбах есть клубы любителей-дайверов. Но у нас точно нет».

«Море-то неподалёку, может, всё-таки кто-то из сотрудников занимается дайвингом?»

«Даже если и так, то я бы знал. Как гласит пословица, здешние жители знают, сколько ложек в соседней квартире».

Ёнчжэ кивнул головой.

«Можно я ещё вас кое о чём попрошу?»

«О чем вы…»

«Хотел бы посмотреть записи с камер видеонаблюдения управления дамбой. Меня интересует дорога вдоль набережной в 21:45 27-го числа».

«Это невозможно. Все файлы хранятся в офисе контроля за системой. Посторонним туда вход воспрещён».

«Я вроде слышал, что офис управления за системой открывают для школьников и для экскурсионных групп».

«Это другое дело. Если официально присылают заявку на экскурсию, тогда всё законно. А по частному вопросу мы не можем никого туда пускать».

«Ребёнок пропал без вести. Это считается частным вопросом?»

«Я вас прекрасно понимаю, поэтому даже дал вам ключи от причала».

«Раз вы уже начали мне помогать…»

«За то, что я дал вам ключи, меня могут наказать».

«Если я сейчас подам заявку на экскурсию, смогу ли я туда попасть?»

«Сегодня же вроде воскресенье».

Было похоже, что начальник не уступит, значит, придётся уступить Ёнчжэ.

«Тогда, может, вы сами посмотрите записи видеонаблюдения и расскажете мне, что вы там увидели. Хотя бы скажете, что там видно или не видно».

На лице начальника отразилось недовольство.

«Вряд ли будет что-то видно. Видеокамеры на озере Серёнхо сильно отличаются от видеокамер, установленных в лесопарке. Они абсолютно бесполезны в темноте, так как у них нет инфракрасной подсветки. Эти камеры не отличаются от наших глаз. Тем более что вчера был очень густой туман».

«Все равно, возможно, какой-то свет. Например, свет от фонарика…»

«Мне кажется, что вам лучше связаться с полицией или со спасательной службой 119, тогда я смогу спокойно вам помогать. Если эти ведомства сделают запрос, то я его исполню».

«Я уже заявил о пропаже ребёнка, но не могу просто так ждать, когда полиция начнёт работать. Представьте, если бы пропала ваша дочь, разве вы ждали бы в бездействии, пока полиция зашевелится?»

Начальник краем глаза посмотрел в комнату. Его старшая дочь, высунув голову из двери, глядела на них.

«Хотя бы посмотрите, пожалуйста, один час, начиная с 21:50».

Немного помолчав, начальник взял ключи от машины и вышел.

«Давайте поедем на моей машине».

Начальник высадил Ёнчжэ у охранного поста главных ворот, а сам въехал на территорию управления дамбой. На посту опять был Пак. Ёнчжэ подошёл поближе и попросил стакан воды. Через некоторое время бумажный стаканчик с водой стоял на подоконнике. Поблагодарив, Ёнчжэ спросил, чем он занимается в выходные дни. Тот ответил, что либо спит, либо уезжает домой.

«Не занимаетесь ли вы каким-нибудь хобби в выходные? Я слышал, что сотрудники управления дамбой часто занимаются дайвингом».

Пак смотрел на Ёнчжэ прищурившись, словно хотел спросить: «Что ты ко мне прикопался?» Ёнчжэ молча ждал ответа. Спустя какое-то время Пак ответил: «Хобби – это только для сотрудников управления дамбой, а мы, простые охранники, не можем себе этого позволить. У нас очень маленькая зарплата, даже на жизнь не хватает».

«А как насчёт молодого человека из дома сто два?»

«Даже и не знаю, чем он увлекается. Он не особо рассказывает о себе».

После этих слов разговор прервался. Ёнчжэ вынужден был просто стоять снаружи и ждать. Пак даже не предложил ему войти внутрь и подождать в помещении. Он долго смотрел на экраны камер видеонаблюдения и неожиданно встал со стула, а Ёнчжэ, посмотрев в сторону здания управления дамбой, увидел начальника, который вышел из здания и сел в машину.

«Похоже, в тот день заезжала машина», – сказал начальник, когда Ёнчжэ сел в его автомобиль.

«А машину было видно?»

«На экране одна темнота. В 22:02 появился какой-то движущийся свет. Судя по скорости и свету, я предположил, что это машина».

Ёнчжэ кивнул головой. Учитывая время и место, это была его машина.

«Но одно показалось мне странным. Обычно ночью на эту дорогу машины не выезжают, а в тот день их было аж две».

У Ёнчжэ перехватило дыхание. Начальник, подъезжая к дому, сказал:

«Второй свет появился примерно в 22:40. Скорость движения была огромной. Свет очень резко остановился, а спустя двадцать минут машина покинула это место».

«Она остановилась там же, где первая машина?»

«Ну, я же не специалист по анализу видеозаписей».

Начальник остановился перед домом.

«Это вам чем-нибудь помогло?»

«Спасибо».

Ёнчжэ вошёл в жилконтору. Значит, была вторая машина, она находилась там двадцать минут. Эта информация сильно поколебала его гипотезу. Значит, он должен срочно подумать над новой версией. Ёнчжэ покопался в делах жителей квартир и нашёл номер паспорта, принадлежащего идиоту из сто второго дома. Интуиция подсказывала ему, что прежде всего надо узнать, кто он такой.

Ночная смена похожа на время в ссылке. Целых четырнадцать часов, с шести вечера до восьми утра, проводишь в полном одиночестве. Из шести сотрудников службы безопасности ночью дежурил лишь один вместе с начальником на охранном посту у водных ворот. Остальные четверо служили на посту главного управления дамбой. Две смены днём, две смены ночью и два выходных. С весны, когда установили компьютерную систему управления дамбой, ночная смена в конторе управления была отменена. Контроль за водными воротами и количеством воды, которую нужно спустить, осуществляли дистанционно в головном офисе.

По расписанию Сынхван не должен был работать в пятницу и субботу, а заступал на смену днём в воскресенье. Но сегодня он вышел на работу ночью вне расписания, потому что сотрудник, который должен был дежурить, вечером позвонил и сказал, что попал в аварию. Сам он не пострадал, но другой водитель повредил ногу. Ему пришлось разбираться с происшествием, и он попросил Сынхвана его заменить и поменяться с ним на воскресенье. Сынхвану теперь нужно было отработать ночью вместо воскресной дневной смены.

Ночью у озера Серёнхо было слишком тихо, слишком темно и слишком много свободного времени. Слышались только стрёкот насекомых и журчание воды. Ночью, кроме как осматривать здание управления дамбой, делать особенно было нечего. Сынхван обычно читал книги, лазил в Интернете или пытался что-нибудь написать. Но в ту ночь неожиданно появилось нечто необычное, за чем стоило понаблюдать.

Вокруг озера было установлено восемь камер видеонаблюдения. Четыре – около мусоросборника, одна – на стене водонапорной башни и по одной на причале, на маяке и в том месте, где заканчивается дорога на набережной. Этим камерам, в отличие от камер у водных ворот или на территории вокруг здания управления дамбой, было уже десять лет. Поэтому, когда вокруг темнело, на экранах озеро погружалось во тьму. Если и видно было что-то, то только свет машин, выезжавших на набережную. Как на экране радара, на тёмном фоне по набережной двигались две точки, и всё. Обычно это были машины, сбившиеся с пути. Они доезжали до конца дороги, разворачивались и уезжали обратно. Других источников света никогда не было. То, что Сынхван увидел сегодня, был тот самый «необычный случай».

На часах было десять с небольшим. С чашечкой кофе он сел за стол и посмотрел на экран. Там в районе причала была одна белая точка. Свет был настолько слабым, что, не вглядываясь пристально, его легко можно было не заметить. Сынхван задержал дыхание и внимательно смотрел на экран. Эта точка света несколько раз останавливалась, начинала двигаться опять, а потом исчезла. Через некоторое время она появилась у водонапорной башни и снова исчезла, затем спустя довольно большой промежуток времени возникла на экране у входа к озеру номер один и исчезла уже насовсем.

Сынхван подумал, что это свет от фонарика. Значит, кто-то выходил на причал и потом ушёл. Кто же это? Естественно, Сынхван стал думать о своих передвижениях прошлой ночью. Можно было догадаться, что на экране также появилась точка света, перемещающаяся тем же путём. Наверно, вчера был ещё и свет от фар автомобиля. Поскольку вряд ли Ёнчжэ принёс свою дочку в кармане и выбросил в озеро. Однако увидел ли заместитель Пак эти два источника света?

Он ходил взад-вперёд у дверей в помещение контроля за системой управления дамбой. Ему очень хотелось войти туда и посмотреть записи вчерашней ночи. Но войти он не мог: перед входом была установлена камера. Она зафиксирует, как он просматривает записи, и в понедельник утром это станет известно сотрудникам управления дамбой.

С наступлением полуночи его навязчивая идея посмотреть записи улетучилась. Это ничего не изменит. И он успокоился. Сынхван плюхнулся на стул возле стола и вспомнил о Ёнчжэ, который с утра со стариком Лимом приходил к нему в квартиру с детектором. Конечно, он явился не для проверки короткого замыкания. Если Серён убил не Ёнчжэ, то он, наверно, решил, что Сынхван спрятал Серён, поэтому приходил искать её. Если он правда убийца, то тогда это начало спектакля под названием «идеальное преступление». А поисковая операция, которая длилась целый день, – это первое действие первого акта.

Под утро дождь прекратился. Когда смена Сынхвана закончилась и он вернулся в лесопарк, туман тоже почти рассеялся. Водные ворота были открыты немного больше, чем обычно. Поскольку количество воды увеличилось, поток стал мощнее и шире. Сынхван шёл опустив голову и у задней двери увидел лицо Серён.

Пропал ребенок.

Имя: О Серён

Пол и возраст: жен., 12 лет, 5-й класс школы Серён.

Особые приметы: длинные волосы до пояса, белая кожа.

На левой стороне шеи родимое пятно.

Время исчезновения: 27.08 около 21:40.

Была одета в белую блузку без рукавов, похожую на платье.

Контакты: телефон управления лесопарком 000-…, мобильный 000-…

Фотография Серён была большой, как на плакате во время предвыборной кампании, и напечатана с очень большим разрешением. Это была та же фотография, которая висела в её комнате: Серён-балерина. На эту девочку с фотографии накладывалась та Серён, которую он видел в озере. Сынхван спешно покинул это место. Он побежал со всех ног и, войдя в квартиру, вспомнил, что должен кое-что сделать. Дома у него были вещи, которые могли отправить его в ад. Гидрокостюм, который он бросил в сушилку, а также подводная камера, вспышка и снаряжение для дайвинга, которые были в рюкзаке. Вторжение к нему домой Ёнчжэ закончилось ничем, но никто не знает, когда и кто ещё раз нагрянет в его квартиру. Тем более уже через два часа к нему должна была переехать семья нового начальника.

Сынхван сначала перекачал видео деревни Серён в облако для хранения информации и стёр его с камеры. Вещи и гидрокостюм, которые он оставил в гостиной, он положил в рюкзак, а рюкзак убрал в бумажную коробку, на которой написал адрес старшего брата из города Сувона, чтобы отправить ему. Коробку он убрал в стенной шкаф. Зазвонил мобильный. Это был полицейский, которого он видел в день, когда отнёс Серён в медпункт. Полицейский сказал, что у него есть к нему вопросы, но он на работе один и просит Сынхвана прийти к нему.

«Вы случайно не видели в пятницу Серён?» – спросил полицейский, как только Сынхван сел перед ним на стул.

Сынхван ответил: «Нет, не видел».

«Вы же живёте прямо рядом с её домом и не видели?»

«Чем вызывать невиновного и пытаться что-то случайно выудить, вы бы лучше для начала спросили у папы, почему и как среди ночи у него пропал ребёнок».

Полицейский с силой бросил ручку на стол.

«Ребёнок же пропал. В последний раз её видели в пятницу днём. Подумайте, как тяжело её отцу. Вам не жалко его?»

Жалко? Да нет. Страшно. Когда подумаешь, как жестоко этот умный, привлекательный и преуспевающий человек поступает со своим ребёнком. Страшно от одной мысли. Когда об этом вспоминаешь. Сынхван опустил глаза.

«Правда не видели?»

Полицейский целых полчаса пытался что-нибудь вытащить из Сынхвана. Сынхван сидел как на иголках, семья нового начальника должна была приехать около десяти. На настенных часах было уже 10:20. Он пошарил в карманах брюк, но сотового там не было. Похоже, он оставил его дома. Полицейский прищурился и сказал:

«Кажется, у вас срочные дела. На сегодня вы свободны».

«Это что же, вы собираетесь вызвать меня ещё?»

«Вряд ли это буду я, поскольку дело будет передано выше, в районный департамент. Мой совет – не уезжать далеко, чтобы не возбуждать подозрений».

«Это почему же?»

«Ну, как я сказал, это просто совет. Вы же чужак в этих местах. А тут ещё и старое дело».

В совете полицейского было нечто, вызывающее беспокойство. Складывалось впечатление: чуть что, виноват будет «дядя из соседнего дома». В этот момент он нашёл ответ на вопрос, который задавал себе в течение двух дней: что было бы, если бы он заявил тогда в полицию и рассказал о том, что действительно видел? Только из-за того, что он чужак, «дядя из соседнего дома», и из-за неприятной истории в прошлом его уже полчаса промучили бесконечными вопросами. Ничего хорошего не будет, если он изменит свои показания.

На улице повсюду висели объявления о пропаже Серён. Сынхван, чтобы не видеть её фотографию, шёл опустив голову. Его никак не оставляли две противоречивые мысли. Кто ещё мог убить спавшую в своей комнате девочку и выбросить её в озеро, если не отец? А может быть, это был просто воришка, который хотел обокрасть отца, но превратился в убийцу, когда неожиданно проснулся ребёнок? С другой стороны, стал бы убийца специально тащить девочку до озера и бросать её там в воду? Тогда, может быть, это старик Лим, обиженный на босса за его ужасный характер? Но как-то в лесу Сынхван видел старика вместе с Серён. Старик подравнивал ветки деревьев, а Серён сидела у его ног и что-то ему рассказывала. Тот долго слушал, потом снял перчатку и дал её девочке. А она вытерла ею слёзы, высморкалась, икнула и вернула старику. Он надел перчатку обратно на руку и продолжил работать секатором. Вряд ли мужчина, который может надеть, не брезгуя, перчатку с соплями ребёнка, стал бы убивать.

Когда Сынхван вошёл в лесопарк, он остановился. У доски объявлений стоял незнакомый мальчик. Большой палец он засунул за ремень джинсов и смотрел на доску, немного отведя назад плечи. Сынхван решил, что мальчик смотрит на фотографию Серён, потому что там больше не было ничего такого, что могло бы привлечь его внимание. Кроме объявления о пропаже было только ещё одно – о вакансии на должность охранника квартир. На противоположной стороне дороги, скрестив на груди руки, стоял О Ёнчжэ. Мальчик всматривался в Серён, а О Ёнчжэ взглядом сверлил спину мальчика. Сынхван наблюдал за этим на расстоянии десяти шагов.

«Мальчик! – нарушил тишину О Ёнчжэ. Мальчик вполоборота посмотрел на него. – Что ты здесь делаешь? Кажется, ты не живёшь в лесопарке».

Мальчик повернулся теперь лицом и встал прямо напротив Ёнчжэ.

«Сюда нельзя заходить посторонним. Хотелось бы, чтобы ты сейчас же ушёл».

Их взгляды встретились. Между ними как бы сгущался туман. Сынхван вынул сигарету, но убрал её назад в пачку, потому что побоялся, что щелчок зажигалки всё испортит. Ему очень хотелось увидеть, как отреагирует мальчик на эту грубость.

«Мой отец начальник службы безопасности дамбы Серён, и я тут не посторонний», – ответил мальчик.

Как и предположил Сынхван, он был сыном нового начальника. Мальчик был обычным городским парнем. На его голове чуть набекрень была надета бейсбольная кепка. Белая футболка и джинсы. Стройное тело, которое могло принадлежать и мальчику, и девочке.

«А вы кто такой?» – спокойным тоном спросил мальчик. Выражение его лица было хладнокровным. Он учился в пятом классе, значит, ему максимум двенадцать лет, а он ничуть не уступал в словесной дуэли мужчине, который был ровесником его отца. Такое выражение лица может быть только врождённым. У него была врождённая храбрость. На лице О Ёнчжэ было написано: «Ничего себе!» Конечно, Сынхван не мог видеть его взгляда, но можно было догадаться, как он смотрел на мальчика.

«Ты очень милый мальчик».

На эти издевательские слова мальчик с достоинством ответил:

«А мне говорили, что слово «милый» можно применить разве что к уткам».

«И что за великий человек сказал такое?»

В этот момент, словно отвечая на вопрос Ёнчжэ, со стороны задних ворот появился «матиз». Мальчик оглянулся и увидел машину. Ёнчжэ тоже смотрел на неё. Сынхван шагнул в сторону мальчика. «Матиз» остановился рядом с Ёнчжэ. Из машины вышел мужчина. Он был такого огромного роста и телосложения, что казалось, будто он вышел не из машины, а просто снял с себя жилет. Мальчик крикнул мужчине: «Папа!»

Волосы у него были коротко подстрижены, как у спортсмена, а лицо – красноватым. Плечи походили на огромные валуны. Сынхван подумал, что, наверно, он бывший спортсмен. Да другого и быть не могло.

«Ты видел того дядю?» – спросил мальчик. Новый начальник в три шага подошёл к мальчику.

«Ещё нет».

Начальник посмотрел на объявление о пропаже ребёнка и быстро отвернулся в сторону Сынхвана. Сынхван слегка поклонился и хотел представиться, но Ёнчжэ опередил его. Он тоже перешёл через дорогу.

«Я О Ёнчжэ, хозяин этого лесопарка».

Начальник не сказал ни слова. Странно, но его лицо было очень напряжённым. Затем он с трудом произнёс: «А, да», и его красное лицо побледнело. Взгляд блуждал, как у курьера, который не может найти нужный дом. Он посмотрел на Совона, Сынхвана, уличный фонарь, забор, лес, ворота, небо и опять на Совона.

«Недавно я видел грузовик с вещами. Ваши, наверно?» – спросил Ёнчжэ, но начальник не ответил.

«Папа, что с тобой?» – было написано на лице Совона. Теперь жало Ёнчжэ было направлено на Сынхвана.

«Может быть, вы объясните, кто этот мужчина?»

Сынхван прямо посмотрел на Ёнчжэ. Ему очень хотелось угадать, что задумал Ёнчжэ. Чего он хочет добиться, обидев ребёнка и начальника? Сынхван решил спросить прямо: «Зачем вы это спрашиваете?»

Брови Ёнчжэ шевельнулись.

«Получается, что я, владелец этого дома, не знаю, кто переезжает в мой дом».

«Идите на пост охраны и спросите, там же сидят люди, которые должны вам докладывать».

«Слушай, молодой человек…»

«Я новый начальник службы безопасности дамбы», – сказал новый начальник. Его голос был нетвёрдым, словно говорил человек, который только что проснулся.

«Сегодня я переезжаю в сто второй дом».

«Вы уведомили о переезде жилконтору?» – спросил Ёнчжэ.

Взгляд начальника опять был направлен непонятно куда. Его глаза подрагивали от волнения. Лицо было по-прежнему бледным, пот выступил на висках и капал на землю. Было такое ощущение, словно тает мороженое в форме лица. Сынхван подумал, что, может быть, ему нездоровится. А если это не связано со здоровьем, то вероятно, у него слишком застенчивый характер. В глазах мальчика различные чувства сменялись одно за другим. Гнев, расстройство, обида. Наверно, он был уверен, что отец возьмёт сейчас за шиворот этого наглого дядю и встряхнёт его так, что у того глаза выскочат из глазных впадин. Начальник опять долго медлил с ответом и еле-еле произнёс: «Как только закончим переезд, я уведомлю».

«Нет, уведомите сейчас. Надо решить вопросы с пропусками и проблему с парковкой».

Ёнчжэ внимательно посмотрел на «матиз» и пошёл в сторону дома. Взгляд начальника обратился к Сынхвану. Выражение лица говорило: «А это кто?»

«Я – Ан Сынхван. Я немного опоздал, так уж сложились обстоятельства».

«А я – Чхве Хёнсу».

Начальник протянул руку, Сынхван пожал её. Ладонь начальника была холодной и мокрой. После рукопожатия рука Сынхвана тоже стала мокрой, как кухонное полотенце.

«Я – Чхве Совон».

На этот раз руку протянул мальчик.

«А, ты мой сосед по комнате?»

Сынхван пожал руку Совона и слегка её потряс.

«Да, я ваш сосед по комнате».

Совон краем глаза посмотрел на Ёнчжэ, который выходил на дорогу перед домом, и резким, чётким голосом сказал:

«Соседом моего папы по комнате был питчер Ким Канхён. Вы же слышали о нём? Его прозвали «атомной подлодкой» «Файтерсов». Вы знаете его? Он с моим папой был бэттером со школьной скамьи. В то время питчер Ким Канхён был третьим бьющим, а мой папа – четвёртым».

Как и хотел Совон, Ёнчжэ остановился и посмотрел в их сторону. Совон медленно принял позу питчера. Его поза была точно для броска снизу. Невидимый мяч, который покинул руку Совона, летел в сторону Ёнчжэ. Любой бы догадался, что он направлен ему в сердце.

«Более того, мой отец был самым лучшим кэтчером в команде «Файтерс». Если бы он не повредил плечо, стал бы королём хоумрана».

Совон повернул кепку козырьком назад и поднял подбородок, глядя на Ёнчжэ. Крепко сжатые губы беззвучно говорили: «Вот кто мой папа, а владелец лесопарка – это ерунда».

Ёнчжэ, не шелохнувшись, смотрел на Совона. Выражение лица было странным. Вроде не сердитое, но, с другой стороны, и не добродушное.

«Иди с дядей Сынхваном».

Начальник огромной своей рукой хлопал Совона по плечу.

«А я пойду уведомлю жилконтору и приду».

Совон посмотрел на отца и кивнул. Его лицо было довольным. Сынхвану с первого взгляда очень понравился этот дерзкий мальчик. И он сразу понял, что отец и сын совсем разные. Сынхван не был знатоком в области френологии, но нетрудно было понять, что лица у них, как и формы черепа, совсем разные. Что касается разницы в характерах, то он только что и в этом убедился.

Начальник сел в машину. Сынхван забеспокоился, знает ли он, куда ехать, поэтому громко крикнул: «Поезжайте в сторону задних ворот. Здание перед жилым домом – это охранный пункт, а жилищная контора за ним».

«Матиз» резко исчез из виду. Ёнчжэ стоял на месте в той же позе. Сынхван и Совон вместе пошли по дороге перед домом. Чхве Хёнсу… этого имени Сынхван не помнил, несмотря на то что владелец команды сменился всего несколько лет назад. Если бы Чхве Хёнсу был кэтчером в основном составе, то его имя было бы знакомо. Может быть, он был запасным игроком? Или играл в Малой лиге? О Киме Канхёне Сынхван кое-что слышал. Он был одним из ключевых игроков «Файтерсов» и даже играл за сборную страны. Сынхван подумал, что надо поискать имя Чхве Хёнсу на бейсбольных сайтах, когда будет время. Возможно, найдутся какие-нибудь сведения о нём, раз он со школьной поры был в бэттери вместе с Кимом Канхёном.

Проходя мимо Ёнчжэ, Сынхван краем глаза посмотрел на него. И почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Зрачки Ёнчжэ расширились и глядели на Совона, словно подводный тоннель под башней, который всё поглощает.

Хёнсу глядел в потолок. Из горла вырывалось сиплое дыхание. Когда он проснулся, голос, звавший его по имени, замолк. Но образы из сна быстро не исчезли. Красноватое поле сорго, колышущееся во влажном жарком воздухе. Солёный запах от морского ветра и тумана. Мерцающий за горизонтом свет маяка. До того как эти образы рассеялись, он лежал, моргая. Прошло всего несколько секунд.

Столько же времени ушло на то, чтобы понять, что он лежит на полу в гостиной. Без подушки и без одеяла. Всё тело было мокрым от пота, поясница болела. Но неприятнее всего было состояние левой руки: она расслабленно лежала на полу и не слушалась. Хёнсу попробовал крепко сжать кулак, но рука осталась неподвижной. Пальцы, словно лучи мёртвой морской звезды, прилипли к полу. Обессиленная рука совсем ничего не ощущала.

Хёнсу сел. Рука, висевшая как плеть, поднялась вместе с телом. Он почувствовал, что пот высох. Такие нехорошие симптомы говорили только об одном: Воротила вернулся.

Воротила не появлялся целых шесть лет, с тех пор как он ушёл из бейсбола. В отличие от прошлого Воротилы, нынешний долго не возвращался. Впервые он дал о себе знать после сна.

Дома никого не было. На обеденном столе был накрыт завтрак. Рядом со столом валялись вещи, которые вчера они не успели привести в порядок. Это маленькое помещение размером с панцирь черепахи Сынхван называл гостиной. Ванная находилась тут же, в самом углу.

Хёнсу повернул кран и сделал воду погорячее. Затем он снял рубашку, сел на край ванны и направил струю душа себе на левую руку. Никто его не толкал, но сидеть устойчиво было очень трудно. Тело клонилось вперёд. Голова дрожала, нос был заложен, во всём теле было ощущение холода, ибо он, напившись до беспамятства, уснул на холодном полу. Ынчжу даже не укрыла его одеялом. Конечно, он сам напросился. Если бы Ынчжу дала ему оправдаться, он мог бы убедить её, что у него был очень трудный день.

Уже до приезда на озеро Серёнхо Хёнсу был сам не свой. Вся его бравада и уверенность, что он будет счастливо жить здесь, у озера, исчезли с восходом солнца. Прошлой ночью под воздействием алкоголя поверить в это было легко. Теперь же он думал, что переезд на Серёнхо его убьёт. Было такое ощущение, что он едет не по скоростной трассе, а прыгает с моста, накинув петлю себе на шею. Когда он доехал до места назначения, он совсем обессилел. Сынхвана дома не было, он даже на сотовый не отвечал. Ждать его не было времени, так как нельзя было задерживать грузчиков, и он сам открыл дверь. Затем Хёнсу, сославшись на то, что отправляется на поиски Сынхвана, ушёл из дома. Лучше шататься в незнакомом месте, чем терпеть нервные срывы Ынчжу.

У заднего входа в лесопарк он увидел объявление о пропавшем ребёнке. Девочка на фото и та, которую он помнил, сильно отличались друг от друга, но он сразу её узнал. «Узнать» – это было слово, означающее для него «шок». Как будто в этот момент кто-то вырвался из его памяти наружу в реальность и предстал перед ним. Более того, девочка оказалась дочерью владельца лесопарка. Когда он увидел отца ребёнка на дороге у доски объявлений, его шок перерос в панику. Этот мужчина жил в соседнем доме!

Он не поехал в управление лесопарком, а сразу направился к задним воротам: у него не было никакого желания уведомлять о переезде на территорию, которая принадлежит этому человеку. Ему очень хотелось куда-нибудь сбежать. В этот момент с ним заговорил брелок в виде черепа, висящий на зеркальце. Он спросил голосом Совона: «Папа, куда ты едешь?»

Куда еду? Ехать некуда. И ему ничего не оставалось, как повернуть на машине у развязки и вернуться в лесопарк.

Как прошёл этот день? Хёнсу вспомнил, что Ынчжу дала ему записку и деньги. В записке были перечислены питьевая вода, пакеты для мусора, молоко, лампочки, верёвка для сушки белья. По тропинке он поднялся на заправочную станцию, о которой ему рассказал Сынхван. Он не помнил, как вернулся назад. Помнил только, что за ним пришли Совон и Сынхван и что они вместе сидели на смотровой площадке. Так же смутно он помнил, что Сынхван и Совон помогали ему подняться на ноги.

«Начальник, держитесь твёрже на ногах, – что-то вроде этого сказал Сынхван и добавил: – Вы нас раздавите».

Хёнсу смотрел на свою левую руку, покрасневшую от горячей воды. На кончиках пальцев стал чувствоваться жар. Ему показалось, что к руке возвращается чувствительность, и он сильно сжал пальцы. Вода текла между ними, и в этот момент молниеносно нахлынули воспоминания. Нет, вернее, это были не воспоминания, а ощущения. Что-то очень нежное и мягкое хрустнуло, словно хрящ.

Память была похожа на калейдоскоп: одно и то же пять органов чувств вспоминали по-разному. Эти воспоминания появлялись одно за другим по очереди, и все они говорили об одном и том же. Если он не усмирит их, то не сможет от них укрыться. Хёнсу выскочил из ванной и столкнулся с Ынчжу. Она с мусорным ведром только что вошла в гостиную. Он инстинктивно убрал левую руку за спину.

«Ты откуда?»

Хёнсу сразу же пожалел, что спросил. Спрашивать такое было глупо. У неё в руках была явно не дамская сумочка. Она прошла мимо на веранду. Прошла, опустив глаза и громко топая. Она с субботы так себя вела. Он поспешил на работу, словно от кого-то убегая. Когда он пришёл на охранный пост главного управления дамбой и посмотрелся в зеркало, то увидел, что подбородок весь зарос бородой. Он вспомнил, что не умылся и не почистил зубы. Сынхван одолжил ему бритву и беззвучно улыбнулся: мол, он понимает, что тому сильно досталось.

«Я с первого числа должен дежурить у водных ворот. В субботу ночную смену я отработал за другого охранника, поэтому завтра у меня выходной. Пожалуйста, учтите это, когда будете составлять расписание на сентябрь».

Хёнсу кивнул головой. Два часа пролетели очень быстро. За это время он встретился со всеми подчинёнными, сходил в управление дамбой и познакомился с начальством. С ним провели инструктаж, показав здание и сооружения дамбы, и рассказали о его обязанностях. Примерно в одиннадцать часов у него появилось свободное время. Из ящика стола он достал связку ключей.

«Куда вы собираетесь?» – спросил Сынхван.

«Начальник управления велел мне осмотреть дамбу».

«Мне пойти с вами?»

Хёнсу удивился и махнул рукой.

«Да, нет. Я могу и один».

Он должен был пойти один. Он хотел спокойно осмотреть место происшествия. Хотел убедиться, что ничего там не оставил. Конечно, было страшно: надо снова вспоминать ту ночь, но он хотел избавиться от беспокойства. Он решил осмотреть и озеро. У него никак не шла из головы картина: тело ребёнка всплыло и покачивается на поверхности воды. Но осмотреть озеро как следует он не смог. Как только издалека показалась водонапорная башня, его дыхание стало прерывистым, шаги замедлились. В нём боролись два желания: уйти оттуда или остаться и проверить. Из-за этого он даже не узнал человека, стоявшего у входа к озеру номер один. Когда они поравнялись, он понял, что это О Ёнчжэ.

«Вы, наверно, пришли осмотреть дамбу», – заговорил Ёнчжэ. Хёнсу почувствовал комок в горле и сухо откашлялся. Он встретил человека, с которым совсем не хотел встречаться, и именно в том месте, где это было совсем нежелательно. Он отвёл глаза и сделал вид, что осматривает вход, ведущий к озеру. На двери висела цепь с замком. От двери до озера тянулась дорожка в виде выложенных деревянными дощечками ступеней. На железном столбе около линии очистных сооружений размещались четыре камеры видеонаблюдения, по одной с каждой стороны. На другой стороне озера плавали шары из люминесцентного пенопласта. Они располагались в ряд на поверхности водоёма. Это были буи, которые показывали местонахождение очистных сооружений.

«У вас есть с собой ключи от этой двери?» – спросил Ёнчжэ. Хёнсу удивился этому вопросу, но не спросил, зачем они ему. Он чувствовал, что спрашивать не стоит.

«Как вы думаете, что это такое?» – Ёнчжэ показал в сторону озера. Его белый тонкий и длинный палец указывал на начало линии очистных сооружений. На небольшом расстоянии от железного столба с камерами плавал какой-то беловатый предмет.

«Сказать вам, что я думаю?»

«Что?»

Хёнсу без всякого выражения на лице посмотрел через забор.

«Одежда моей дочери».

Хёнсу почувствовал, что внутри у него всё похолодело. У этого мужчины глаза орла.

«Давайте пойдём и сами всё проверим до прихода полицейских».

«Вы хотите, чтобы я пошёл туда?»

Его голос был неуверенным до такой степени, что самому было неприятно.

«Да, я хочу, чтобы вы, начальник охраны, пошли вперёд, поскольку я гражданское лицо».

Хёнсу открыл дверь и переступил порог. По ступеням, поросшим вьюном, он вместе с О Ёнчжэ спустился к озеру. Когда они добрались до берега, Ёнчжэ сорвал длинную ветку и подошёл к столбу. Белый предмет плавал в двух метрах от него и зацепился за буй. Ёнчжэ одной рукой взялся за столб, а другую с веткой вытянул в сторону озера. Ветка приблизилась к предмету, но не смогла его зацепить. Ёнчжэ всё ближе наклонялся к озеру. Когда он зацепил предмет, он держался за столб уже чуть ли не одним пальцем. Ещё немного – и он упал бы в озеро. Хёнсу почувствовал в глубине души желание подтолкнуть Ёнчжэ и его утопить, отправив на самую глубину, чтобы больше никогда не видеть. Под языком выступила кислая слюна. Левая рука дёргалась в конвульсиях. В этот момент у ног Хёнсу упало что-то белое. Он отшатнулся и сделал шаг назад. Ёнчжэ уже выпрямился во весь рост. На лбу между бровями у него обозначилась складка в форме клюва. Кончики губ приподнялись, голос стал очень низким. Хёнсу охватил страх.

«Давайте теперь заявим в полицию».

Службе 119, чтобы прибыть по вызову, понадобилось всего двадцать минут. В управлении дамбой сразу же дали разрешение на поиски в районе озера. Поисковую операцию начали с места, где нашли обрывок ткани, и двигались дальше, в сторону причала. Спасательный отряд состоял из шести человек, четверо из них были дайверами. Двое, встав по обе стороны озера, держали длинную веревку. Она была натянута над поверхностью воды, на ней висело четыре петли, а её концы длиной в несколько десятков метров лежали на земле. Дайверы, просунув кисти рук в петли, погрузились в воду.

У входа на озеро и на склоне начали появляться зеваки. Стоял шум и гам. Дайверов было четверо, а больше сорока человек давали им указания. Один старик кричал, что нельзя погружаться в озеро. И несколько мужчин его увели.

Дайверы с интервалом в пять минут всплывали на поверхность и по сигналу погружались вновь. Спасатели, державшие веревку с каждой стороны озера, передвигались в определённом, согласованном ритме. Хёнсу также двигался за ними. В его голове не умолкая кричали два голоса. Один советовал поскорее покинуть это место, сесть в машину и умчаться отсюда подальше на бешеной скорости. А другой велел вернуться с невозмутимым видом на охранный пост и продолжать работать. Но и то, и другое было невозможно.

Каждый раз, когда дайверы всплывали, в нём бушевал адреналин. Когда они погружались, он чувствовал кисловатый запах пота и пристально вглядывался в поверхность воды. Он уже не обращал внимания на Ёнчжэ. Вдруг он услышал чей-то голос: «Нельзя так смотреть на озеро». Он и не заметил, что Сынхван стоял рядом с ним. Естественно, он не понял, что имеет в виду Сынхван и зачем он ему это говорит. Сынхван настойчиво повторял эту фразу, словно убеждал в чём-то ребёнка.

«Если ваш взгляд встретится со взглядом утопленника, вам некуда будет спрятаться. Вы обожжётесь, и ожог останется у вас навсегда. Надо смотреть вдаль. Либо на другую сторону озера, либо на небо…»

Вдруг небо потемнело, исчезло солнце, с южной стороны надвинулись тёмно-серые тучи, поднялся влажный ветер. Теперь Хёнсу стоял не у озера, а перед старым колодцем посреди поля сорго, рядом с мамой. Из колодца не раздавалось ни звука. Только вглубь опускалась верёвка, завязанная на спине ныряльщика. Мужчина, который держал верёвку у колодца, постоянно вытирал пот. Воздух был сырым, сладкий запах сорго – тошнотворным. За спиной Хёнсу жители деревни переговаривались между собой.

«Я знал, что когда-нибудь это случится».

«Надо было давно зарыть колодец».

«Ну что колодец может сделать человеку? Просто он пьяный. Поскользнулся и упал вниз».

«Что за чушь? Как может человек снять одежду, аккуратно сложить её у колодца, а потом поскользнуться и упасть в него?»

«Нет, он не такой человек, чтобы самому наложить на себя руки. Я думаю, что у него помутился рассудок. Уверен, что колодец показался ему водоёмом, вот он и полез туда искупаться».

«Как бы то ни было, что теперь будет с матерью Хёнсу? У нее ведь четыре ребёнка на руках».

Верёвка дважды дернулась. Люди перестали говорить. Над полем сорго клубился туман. Откуда-то дул ветер, и колосья сорго пригибались к земле. Мать крепко взяла его за руку. Он почувствовал головокружение. Видение расплылось перед глазами и исчезло. Сквозь щели проступила реальная картина. Донесся голос человека, державшего верёвку.

«Они нашли его».

Два дайвера поднялись на поверхность. Гребя одной рукой, они подплыли к берегу, где стоял Хёнсу. Между ними в воде развевались, как водоросли, чёрные длинные волосы. С приближением дайверов можно было рассмотреть тонкую руку. Далее появились плечи и спина, затем ягодицы и ноги. Это было тело девочки. На ней были только белые трусики. Тело перенесли на склон, и дайвер положил его на чёрный мешок с открытой молнией. Голова была свёрнута набок. Лицо, которое помнил Хёнсу, было повёрнуто прямо в его сторону. Тёмные пустые, как дыры, глаза смотрели на него. Синие опухшие губы шептали: «Папа».

Дыхание Хёнсу остановилось, весь мир замер. Звуки, движения, люди – всё остановилось. В этот страшный миг трепетала только его левая рука. Воспоминания, которые он изо всех сил старался прогнать, возвращались к нему, как мчащийся на всех парах поезд. Он попятился назад, усиленно моргая. Его глаза горели, потому что девочка оставила на них огненную печать, чтобы он никогда не смог забыть всей правды. Даже на миг. Ты не просто совершил аварию, ты убил человека.

«Да, это моя дочь», – донёсся откуда-то голос Ёнчжэ. Он вернул Хёнсу к реальности из места его заклания. Ёнчжэ накрыл тело ребёнка белой простыней и поднялся. Его глаза были красными, как вечернее солнце. В чёрных зрачках была пустота, как в глазах мёртвого ребёнка.

«Хотите закурить?» – спросил следователь, достав сигарету.

Ёнчжэ ответил: «Я не курю».

«Ясно».

Следователь сунул в рот сигарету и сел напротив Ёнчжэ. Ёнчжэ спиной прижался к спинке стула и взглядом изучал следователя, который искал зажигалку. На вид ему было примерно сорок с небольшим, весь вид его говорил о том, что он профессионал. Коротко стриженные волосы, выпуклый лоб, огромные, как ворота дамбы, крепкие передние зубы. Его плечи выглядели мощнее, чем у другого следователя помоложе, который протянул ему зажигалку. Профессионал выпустил в сторону Ёнчжэ длинную струю дыма, словно говоря: «Ну что ж, пора начинать».

Парочка – Профессионал и Начинающий – появилась спустя час после того, как из воды достали тело Серён. Они были следователями из полицейского департамента города С. В местном участке полиции они устроили временный штаб расследования. Тот факт, что прибыли только двое, означал, что ещё не решено, квалифицировать смерть Серён как убийство или нет. Хотя найденное тело девочки ясно указывало на убийство.

Первым на допрос вызвали Ёнчжэ, пояснив, что в первую очередь нужны показания родителей.

«Почему она вышла из дома в такое время?» – спросил Профессионал.

«Я уже всё рассказал, когда заявил об исчезновении ребенка».

«Давайте ещё разок. Конечно, я понимаю, это нелегко, но постарайтесь припомнить все детали».

Ёнчжэ отвернулся и посмотрел в окно. Солнце заходило. Через пару часов совсем стемнеет.

Примерно в четыре часа дня дайверы, которые держали верёвку, приблизились к месту, откуда до водонапорной башни оставалось всего десять метров. Ёнчжэ, двигаясь за ними, посмотрел на Сынхвана, стоявшего рядом с начальником безопасности. Он чуть не схватил Сынхвана за шиворот и не столкнул его в озеро, чтобы тот сам погрузился в воду и нашёл тело дочери.

Рано утром Ёнчжэ получил факс от своих агентов. Они до сих пор не нашли никакой зацепки, связанной с Серён, но превосходно выполнили новое поручение Ёнчжэ, которое он дал им день назад. В факсе был отмечен даже размер обуви Сынхвана. Там было много интересных сведений о нем, но Ёнчжэ обратил внимание на две вещи.

Будучи сыном профессионального дайвера, он начал погружаться с 12 лет.

Отслужил в отряде спасателей в Морских вооруженных силах.

Ёнчжэ подчеркнул эти два предложения. Значит, он является потомственным дайвером и при этом отслужил в спецотряде…

Ёнчжэ не очень хорошо разбирался в дайвинге, но кое-что знал об утопленниках. Он родился и вырос у реки Серёнган. Если оставить утопленника в воде, то он всплывёт три раза. Первое всплытие происходит между третьим и пятым днями. Именно поэтому Ёнчжэ с утра стоял у первого входа к озеру – шёл третий день со дня пропажи Серён. Ёнчжэ предположил, что тело всплывёт именно около фильтрующей решетки. Он подумал, что оно должно застрять именно там и со временем подняться на поверхность, если его не бросили в озеро с камнем на ноге. В этом же месте застряла её одежда, что частично подтверждало его догадку. С другой стороны, это означало, что тело Серён находится в озере голым. Кроме того, подтвердились его подозрения, что Серён изнасиловали, убили и скинули в озеро.

Ёнчжэ не столкнул Сынхвана в воду только потому, что его разум взял верх над чувствами. Леской ничего нельзя было доказать, даже если подтвердится, что она принадлежит Сынхвану. Это недостаточная улика, она не позволяет утверждать, что он был на том месте и именно в то время, а тем более что это именно он убил Серён. Ёнчжэ ничего не оставалось, как ждать. К тому же поиски тела Серён только начались. Ёнчжэ нужны были доказательства, а не просто подозрения, ему нужно не предположение, а чистосердечное признание. Избить Сынхвана надо уже после признания. Конечно, одним только избиением дело не ограничится.

Тело Серён подняли на поверхность. Его нашли под водой у острова с сосной. Девочка голой лежала на спине.

До этого момента внимание Ёнчжэ было сосредоточено только на действиях, он не осознавал сути происходящего. То есть он предчувствовал смерть дочери и шёл по её следам, до конца не веря в то, что она умерла. И только когда он увидел тело Серён, до него дошло, что́ же случилось. Он почувствовал, что падает. Его шатало, плечи сильно тряслись. Ему казалось, что страшный удар, обрушившийся на него, может совсем его раздавить. Он почувствовал себя оскорблённым от того, что Серён лежит голая на людях. Разгневанным от того, что его мир может разрушиться. И в то же время его охватило чувство бессилия, что он не может ничего изменить, что вот-вот он потеряет контроль над собой. Всё это потрясло его до основания. Такой шок он испытывал впервые за сорок два года своей жизни.

Ёнчжэ, стиснув зубы, гневно смотрел на чёрный мешок, который застёгивали спасатели. Значит, она лежала под водой у подножия острова с сосной… Теперь её тело положат на стол патологоанатома. И тот будет её разделывать. В этот момент им овладело желание схватить Серён и ударить её по щеке, чтобы она сейчас же открыла глаза и пошла в дом, который её отец О Ёнчжэ определил ей местом обитания.

«Слушайте», – обратился к нему Профессионал. Он изучающе смотрел на Ёнчжэ.

Ёнчжэ спросил: «Когда будут результаты экспертизы?»

«Если быстро управятся, то через два дня, а если медленно, то надо ждать неделю. Получив заключение, узнаем, был ли это несчастный случай или убийство, – ответил Профессионал, продолжая смотреть на Ёнчжэ. – А как по-вашему?»

Ёнчжэ не ответил. Профессионал спросил ещё раз.

«Я думаю, есть вероятность, что это убийство, а вы сами как думаете?»

«А вы знали, что девочка утонула? По словам начальника безопасности, он с вами встретился на том месте, где нашли одежду».

«Я просто предположил, что если Серён утонула в озере, то одежда должна была застрять в этом месте».

«А почему именно в озере? Возможны были и другие версии. Например, похищение».

«У вас есть дочь?»

Начинающий, который печатал на ноутбуке, поднял голову и посмотрел на него. А Профессионал переспросил: «Хотите сказать, что это интуиция?»

«Да».

«Поэтому вы хотите сказать, что не пошли на работу с утра, а бродили у озера?»

«Да».

Профессионал кивнул головой.

«Давайте начнём сначала. Во сколько точно девочка вышла из дома?»

«Примерно в 21:40».

«А что она делала до этого?»

«Она спала в своей комнате».

«Хотите сказать, что она спала и ни с того ни с сего вдруг вышла?»

«Нет. Она убежала после того, как проснулась».

«А почему она убежала?»

«Наверно, потому что не хотела исправляться».

«Исправляться? А что это за исправление? Она же спала».

«Когда я вернулся из Сеула после конференции, то увидел, что она спит. Дома всё было в беспорядке, поэтому я её разбудил».

«Вы разбудили её, ударив? Или сперва разбудили, а потом ударили?»

Ёнчжэ скрестил руки на груди и некоторое время смотрел на свои колени – с этого момента надо было говорить, тщательно продумывая свои слова.

«Второе. Я помню, что ударил её по щеке».

«Она убежала только из-за пощёчины? Перед ней же сидел папа, как она могла убежать? Да ещё посреди ночи и на дорогу на набережной?»

«Серён очень боялась розог. А когда она боялась, она становилась агрессивной. Она бросила в меня стеклянный подсвечник с горячим воском и выскочила через окно. Я сразу же бросился за ней, но не нашёл».

«Она так быстро бегала?»

«От дома до главных ворот всего-навсего пятьдесят метров. В то время были открыты только главные ворота, значит, само собой она побежала туда. Я на машине объехал деревню, а потом подъехал к задним воротам, но не нашёл её. Поэтому я решил, что она не выбегала через главные ворота и не побежала в деревню».

«Поэтому вы поехали на набережную? Туда даже мужчины ночью не ходят».

«А вдруг?» – подумал я и поехал, особо не веря. Можно сказать, что я отправился туда, чтобы убедиться, что её там нет. Но неожиданно около водонапорной башни я увидел какое-то движение. Решив, что это Серён, я поехал в ту сторону, но потерял её, поэтому даже проехал до конца дороги, но и там её не было».

«А оттуда вы сразу поехали назад?»

«На обратном пути я остановился у причала. Под дверью была щель, куда может пробраться только такой маленький ребёнок, как Серён. Как вам известно, озеро окружено проволочным забором. К нему никак не пройдёшь, кроме как через это место. Я светил фонариком и старался уговорить её выйти, делая вид, что нашёл её».

«И она вышла?»

«Если бы вышла, то разве нашли бы её на дне озере?»

«Она могла погибнуть и после того, как вышла?»

Ёнчжэ прямо смотрел на Профессионала. Что хочет сказать этот сукин сын?

«Я понял, что её там нет. И решил, что лучше подождать, чтобы она сама вернулась домой».

«Но она не вернулась? А что вы делали дальше?»

«Я заявил в полицию о пропаже ребёнка и организовал поисковые отряды. С помощью местных жителей и собак я обыскал весь лесопарк, всю деревню, ольховую рощу на горе Серёнбон, ферму, причал, даже холмистые берега озера».

«Что-нибудь нашли?»

«Ничего».

«Как же так? Совсем ничего не нашли, а ваша интуиция подсказала, что ребёнок утонул? Объясните, пожалуйста».

«Раз нет на земле, значит, только под водой. Тем более что моя дочь не умеет летать».

Через два часа он покинул участок. В тихую деревню Серён съезжались журналисты. Наступила ночь. Ёнчжэ быстрым шагом миновал репортёров и зашёл на территорию лесопарка. Он хотел отдохнуть, принять душ, выпить рюмочку и лечь спать. Сперва он решил остудить голову, в которой из-за пережитого потрясения кружилось множество разных мыслей, привести их в порядок и понять, что и как делать. Хотя бы голову вернуть в нормальное состояние.

Перед домом номер 102 стоял «матиз». Машина была очень маленькой для такого огромного мужчины, потеющего как свинья. Если бы на ней ездила его жена с этими колючими глазами, тогда было бы ещё более-менее ничего. Ёнчжэ остановился перед машиной. На зеркальце висел светящийся в темноте череп, который улыбался. Где я видел такое сочетание – «матиз» и ухмыляющийся череп? Этот вопрос не давал ему покоя с утра прошлого воскресенья, когда он увидел дерзкого мальчишку.

Мальчишка нагло смотрел на фото Серён в объявлении о пропаже. Когда Ёнчжэ начал наблюдать за ним, он рассердился. Ему не понравился взгляд мальчишки, направленный на Серён. Казалось, будто он увидел задиристого пацана, пристающего к дочери. Кроме того, мальчишка был ровесником Серён и совершенно ему не знакомым, что добавляло к нему ещё больше неприязни. Хотелось пнуть его сзади ногой и сказать, чтобы тот отстал от дочери.

В тот момент появился «матиз», и Ёнчжэ увидел череп. Всё это до странности привлекало его внимание. Возникло ощущение, что «матиз» и череп он уже где-то видел. Причём совсем недавно.

Мальчик назвал огромного мужчину из машины папой. Ёнчжэ стало любопытно. Хотелось узнать, что это за мальчик и каков мужчина, у которого такой сын. Заодно он хотел вспомнить, где он видел «матиз» и этот череп. Поэтому он пытался докопаться до Хёнсу, но оказалось, что это был просто здоровенный мужчина – ни больше и ни меньше. Он и рассердиться-то не мог, когда его оскорбили на глазах у сына. Даже наоборот, испугался, вспотел и не знал, что делать. По натуре он был ничтожным рабом, который всю жизнь пресмыкался и всего боялся. А мальчик отомстил за своего отца. Мяч, брошенный мальчиком, попал прямо в сердце Ёнчжэ.

Было ли когда-нибудь такое, чтобы Серён защищала своего отца, как этот мальчик? Ёнчжэ силился вспомнить, но в итоге сдался. Он выглядел жалко, стоя в темноте в полном одиночестве перед собственным домом и пытаясь найти хоть какое-то свидетельство того, что умершая дочь когда-то любила его. Интересно, Хаён знает, что Серён умерла? Весь мир трубит о смерти дочери, а от матери ни единого звонка. Казалось, это должно было привести его в бешенство, но его охватило другое чувство. Ему казалось, что он распался на части.

Ёнчжэ присел на лестнице и посмотрел на свою машину, припаркованную напротив «матиза». «Матиз», череп… трейлер. Наконец-то он вспомнил то, что можно так легко забыть, ведь это такая мелочь. Три трейлера, перевозящие арматуру, «матиз», который выехал перед Ёнчжэ, чтобы уступить дорогу трейлерам, обгоняющая его сигналящая машина Ёнчжэ. Именно сквозь тёмное стекло «матиза» улыбался светящийся в сумраке череп. Всё это случилось недалеко от заправки Серён. Значит, гиганта из сто второго дома он впервые увидел не в лесопарке, а на скоростной дороге. И не утром в воскресенье, когда тот переехал в лесопарк, а в ту ночь с пятницы на субботу, когда умерла Серён.

Ёнчжэ встал. И что из этого? Мимо заправочной Серён проезжает много машин.

В ту ночь на набережную выезжали два автомобиля. Второй ехал с огромной скоростью, резко остановился и простоял на месте двадцать минут. Что происходило всё это время?

Вдруг он представил испуганную Серён, которая, вскрикнув, вылезла через щель под дверью. Её одежда порвалась. Затем она выскочила на дорогу, и в этот момент мчится автомобиль…

Ёнчжэ снова вышел на дорогу, надо было всё это обдумать. Он прошёл через задние ворота и добрался до набережной. В тёмном небе стояла красноватая полная луна. Покатый берег озера отливал красным, как при вечерней заре. Поднимавшийся над вьющимися растениями туман тоже был красноватым, даже воздух, казалось, окрасился. Ёнчжэ шёл медленно. Слышны были только журчание воды и его шаги. Он вошёл в этот мир тишины.

Сынхван вышел на причал. Немного поколебавшись, повесить ли замок и цепь, как обычно, с внутренней стороны двери, он затем передумал: ему понадобится всего пара минут. Дойдя до конца понтонного моста, он остановился и прислушался. Стрекотало какое-то насекомое.

Он встал на колени, нагнулся и руками стал щупать под сваей. Но ничего не нашёл. Сердце ушло в пятки. Он стал ощупывать и другие сваи. Сынхван прекрасно помнил, где находилась леска, но на всякий случай решил поискать и там. Как он и ожидал, ничего не было. Он опустил руку в воду и поводил ею там. Тоже ничего. Он включил фонарик и осветил воду, но также ничего не увидел.

В полной растерянности Сынхван тяжело опустился на опалубку моста. Это худшее из всего плохого, что произошло с ним за последние три дня.

Он вспомнил про леску только несколько часов назад. Даже наблюдая на экранах камер видеонаблюдения за процессом поисков, он ни о чём не думал. Его лишь интересовало, где и когда найдут тело Серён. С учётом течения воды Серён должны были обнаружить около фильтра для мусора. Однако дайверы не нашли её вблизи водонапорной башни, значит, тело Серён ушло под воду вниз там же, где он видел его в последний раз. И стало быть, оно должно было находиться у подножия утёса, который стал островом с сосной, где заканчивается затопленная деревня Серён. Там, где он поднялся на поверхность, решив не возвращаться назад прежним путём. В этот момент он растерялся, поняв, что забыл о «чём-то» в ту ночь, когда увидел мёртвую девочку. Это была леска, которую он прикрепил к опоре моста и тянул под водой, проплывая через деревню Серён.

Тогда Сынхван под каким-то предлогом отпросился у Пака и побежал к озеру. Но никакого плана действий у него не было. Он не мог проверить свою леску на глазах у всех жителей деревни. Даже если бы дайверы нашли и достали её, он ничего не смог бы сделать у всех на виду. Сынхван прибежал к озеру, потому что был не в силах просто сидеть и ждать.

Начальник безопасности стоял на склоне. Он был очень бледен, с него ручьём лился пот, взгляд был направлен на озеро. Сынхван сразу понял его состояние. Начальник, выглядевший неловким и слабым, испытывал серьёзный душевный надлом. Если его взгляд встретится с глазами трупа в таком состоянии, он смертельно «обожжётся». Сынхван видел такое раньше. Если человек наблюдал за подъёмом утопленника без всяких мер предосторожности, у него в сознании как бы сгорал «предохранитель». Такого человека люди называют одержимым нечистым духом.

Сынхван хотел рукой закрыть глаза начальника, но не сделал этого, и поэтому случилась беда. Начальник посмотрел в глаза мёртвой девочке и получил «удар». Он больше не видел происходящего вокруг, его взгляд был сфокусирован в одной точке. В этот момент душа начальника была открыта только для Серён, словно он сам был её отцом.

А реакцию настоящего папы Сынхван заранее предвидеть не смог. Во время поисков Ёнчжэ стоял за спиной дайвера, державшего верёвку, и вглядывался в озеро. Его взгляд был спокойным, выражение лица хладнокровным. Однако, как только подняли тело Серён, О Ёнчжэ разительно изменился. Его реакция была очень похожа на реакцию начальника. Реакция растерянного отца, который потерял дочь.

Сынхвану стало любопытно. Что было игрой? Спокойствие или растерянность? Если растерянность, то Ёнчжэ должен был стать не дантистом, а актёром. А если правдой была растерянность, то поведение Ёнчжэ невозможно было понять, но можно было объяснить. Значит, он человек, который любит свою дочь, избивая её.

Сынхван увёл растерянного начальника. Пока они шли до охранного поста, начальник совсем обессилел. Было такое ощущение, будто он несёт на себе многотонный груз. Уже второй раз за два дня он выглядел так. Одно утешение – леску не нашли. С другой стороны, какой ненормальный дайвер в ходе четырёхчасовых поисков под водой стал бы обращать внимание на леску?

Сынхван решил ещё раз пойти туда ночью. При этом надеть форму: если кто-то увидит его, то подумает, что он вышел на дежурство. Именно поэтому он ушёл с работы на два часа позже. Его план был простым: выйти на причал и оторвать леску. Этого было бы достаточно – леска с грузилами сразу опустилась бы на дно. Тем более он завязал её под водой во многих местах, и потому она не должна была всплыть.

Однако леску он не нашёл.

Может быть, она сама развязалась и опустилась на дно. Или кто-то из поискового отряда был большим любителем рыбалки и забрал её с собой. Или леска находилась в рюкзаке, который он отправил в город Сувон…

У него было очень много предположений. Однако Сынхван знал ответ. Леску, скорее всего, забрал О Ёнчжэ. Хотя, возможно, её нашёл кто-то из поискового отряда. Или всё-таки исчезновение лески связано со светом фонаря, который появился на мониторе видеонаблюдения в субботу ночью. Сынхван предположил также, что О Ёнчжэ отрезал примерно три метра лески, которую он оставил на дереве на подводном перевале. Сынхвану стало любопытно, что узнал О Ёнчжэ с её помощью. Понял ли он предназначение лески и догадался ли, кто её привязал? А если О Ёнчжэ видел, как он поплыл в деревню Серён… Допустив, что О Ёнчжэ знает обо всём, Сынхван представил, каким ужасным для него образом могут развиваться события.

Итак, тело Серён нашли. Полиция решает, что главный подозреваемый – Ёнчжэ. Тот признаётся, что избил дочку. Затем выдвигает предположение, что сбежавшую по этой причине Серён кто-то поймал по дороге, изнасиловал и убил, сбросив тело в озеро. В качестве первого подозреваемого он указывает на соседа, с которым имел конфликт. Затем предъявляет леску в качестве доказательства. И рассказывает, что сосед ночью втайне от всех занимается дайвингом, потому и привязал леску к опоре моста, а, значит, он был в ту ночь на причале. Увидав на причале спрятавшуюся Серён, он и совершил это преступление.

Сынхвану стало страшно. Даже голова закружилась. Он представил себе, как Ёнчжэ будет пытаться доказать его вину, используя факт нахождения в озере лески. Сынхван понял, что Ёнчжэ теперь осталось только вызвать полицию.

Еле подняв своё обессиленное тело, он чуть не закричал – за спиной у него стоял О Ёнчжэ.

«Что вы тут делаете?» – спросил он. Сынхван не ответил, потому что не мог выговорить ни слова. Его вены пульсировали, всё тело, казалось, онемело. Хорошо, что он хоть не закричал. Если бы устроили соревнование, кто лучше всех умеет пугать людей, то Ёнчжэ стал бы чемпионом.

«Вы что, ночью рыбачите?»

«Да нет. Ночной досмотр. Из управления приказали».

«А, понятно. Вы даже под водой досматриваете?»

О Ёнчжэ встал перед Сынхваном лицом к лицу.

«Наклонившись, водите в воде рукой. Что можно найти таким образом?»

Сынхван поправил фуражку. Когда испуг прошёл, он сразу почувствовал стыд, смущение и уверенность. О Ёнчжэ следил за ним, чтобы найти повод его разоблачить. Наверно, так. Они не могли встретиться случайно на этом месте.

«Раньше, до того как придумали службу 119, то есть в прошлом веке, были такие люди, которые профессионально занимались подъёмом утопленников, – сказал Сынхван, глядя прямо на Ёнчжэ. Тот засунул руки в карманы брюк и выглядел хладнокровным. – Мы между собой называем таких людей “крокодилами”».

Отец учил Сынхвана: «Когда на тебя нападает разбойник, сразу бросай в него кошелёк и беги. Это самый практичный способ избежать беды». Поэтому Сынхван решил отдать то, что Ёнчжэ хотел заполучить.

«У “крокодилов” было три табу. Первое – не погружаться в дождливую ночь, второе – не нырять выпивши, третье – не трогать стоячий труп».

«Это интересно. Стоячий труп…»

Луна озаряла красноватым светом лоб О Ёнчжэ. Его чёрные глаза смотрели на Сынхвана в упор.

«Это такое табу у людей, которые имеют дело с трупами. Они верят, что если будешь шарить по карманам стоячего трупа, то не проживёшь и двадцати четырёх часов. Говорят, что под водой видели “крокодила”, который стоял под руку с трупом. Иногда говорят, стоячий труп – это дух утопленника, ожидающий человека, чтобы поменяться с ним местами. От такого трупа “крокодилы” всегда ждут беды».

«Ну, и к чему весь этот рассказ?»

«Я сообщаю вам таким образом, что я сын “крокодила”. В ту ночь я в гостиной смотрел бейсбольный матч и пил пиво. Когда матч подходил к концу, зарядил дождь».

Сынхван направился в сторону двери у причала. Ёнчжэ не препятствовал ему и не задавал вопросов. Было видно, что он сейчас гадает, какая связь между леской, Серён и тремя табу «крокодилов». Когда Сынхван прошёл понтонный мост, Ёнчжэ сказал: «У меня к вам один вопрос».

Сынхван обернулся, и Ёнчжэ подошёл и остановился перед ним.

«В ту ночь начальник безопасности случайно сюда не приезжал?»

Вопрос был неожиданным. И где-то даже подозрительным. О чём думает этот человек? Ёнчжэ продолжил: «Например, он мог приехать посмотреть дом…»

«Нет», – ответил Сынхван.

«Тогда, может быть, в наших окрестностях живёт его знакомый?»

«Почему вы спрашиваете?»

«Ну, просто однажды я его видел тут».

«Спросите его сами… Всё пытаетесь что-то разнюхать, а это ведь дело ищеек».

Сынхван отвернулся и ушёл с причала. Рассудительные люди, ударив человека, сразу исчезают с места происшествия. Ёнчжэ не последовал за ним. Сынхван запер дверь на причал снаружи. Ему было всё равно, как оттуда выберется ищейка – выползет через щель или перемахнёт через забор.

Подойдя к башне, Сынхван достал из кармана записную книжку и ручку. Под красноватым лунным светом он начал писать.

Начальник и О Ёнчжэ столкнулись в окрестностях. А когда?

Сынхван пролистал свою записную книжку, куда заносил внезапно пришедшие ему в голову мысли. И подумал, что стоит их упорядочить: записать всё в хронологическом порядке – с пятницы, когда он видел Серён в последний раз, до настоящего момента; разделить то, что он видел сам; то, что он знает; то, что он слышал; и все свои ощущения – до мельчайших деталей. Это нужно было сделать для собственной безопасности и чтобы увидеть всю картину в целом.

«Почему вы вернулись один? – спросила Ынчжу, как только он вошёл в дом. – А где Хёнсу?»

Сынхван остановился в прихожей. Всем своим видом она как бы говорила: не дело, что Сынхван вернулся один. На её лице была улыбка, но глаза не улыбались. Совон стоял у неё за спиной. Пальцами он показал рожки и подмигнул. Похоже, это был сигнал, помогающий понять создавшуюся ситуацию и способы выхода из неё. То есть мама сейчас очень рассержена, так что постарайтесь её не раздражать.

«Да, я задержался на работе».

«Я думала, что вы вместе с Хёнсу. Ни муж, ни вы не отвечали на звонки».

Сынхван удивился, и ему стало неловко. Ынчжу как будто упрекала его, хотя они жили под одной крышей всего двое суток. Он сунул руку в карман брюк. Сотовый был выключен. Он вспомнил, что перед тем, как выйти на набережную, специально его отключил. Телефонный звонок на тёмной дороге – от этого бывает как-то не по себе. А когда он включил сотовый, там было два пропущенных звонка. Оба из дома.

«Ой, телефон был выключен».

«Вы не знаете, где мой муж?»

Видно было, что она не отступит.

«Мама, дядя, наверно, проголодался», – сказал Совон и потянул мать за руку. Она одёрнула руку сына.

«Когда папа придёт, тогда и будем ужинать».

Эти слова Сынхван слышал и вечером предыдущего дня. Он понял, что таким образом Ынчжу хочет, чтобы он привёл её мужа. Было такое ощущение, что они до переезда поссорились. Они даже ни разу не посмотрели друг другу в глаза. Вчера Сынхван вместе с Совоном вынужден был пойти на заправку и привести начальника домой. Ему надо было сходить за ним и теперь, чтобы поужинать.

«Может быть, я пойду поищу?»

После его слов Ынчжу удалилась на кухню.

«Наверно, он сам придёт».

Ынчжу умела хитрить. Прямо не просила, но вертела людьми, как хотела. Сынхван открыл дверь, и Совон быстро выбежал за ним.

«Мама, я с дядей».

«Куда ты пошёл?» – крикнула она, обернувшись. Совон уже выбежал на дорогу перед домом.

На тропинке, ведущей к заправке, было темнее, чем на набережной. Там не было ни фонарей, ни домов. С башни автозаправки на перевале Серёнчжэ лился синий свет.

«Сегодня твоя мама сильно рассердилась?» – спросил Сынхван, включая фонарик. Совон подошёл поближе и ответил: «Потому что папа опять нарушил обещание».

«Какое обещание?»

«Бросить пить. Мама говорит, что из выпитых им бутылок можно построить замок, и ещё останется».

Голос Совона был грустным. Сынхван сменил тему.

«Как школа? Понравилось?»

«В каждой параллели по одному классу», – ответил Совон, не уточняя, нравится ему или нет. Похоже, у него была такая манера говорить.

«А сколько учеников?»

«В пятом классе всего тринадцать человек».

«Маленькая школа. Наверно, все дружные».

«Да нет. Дети из деревни и дети сотрудников дамбы не дружат между собой. Не едят вместе и не разговаривают. Я пока не знаю, с какими детьми дружить».

«С тобой никто ещё не заговорил?»

Совон кивнул головой.

«Дети меня называют ребёнком из казённых квартир».

Сынхван задумался. Вроде Серён называли так же.

«Тогда чем ты занимался весь день?»

«Я осматривался. На доске объявлений висит картина, которую нарисовала девочка по имени Серён. Она называется «Расцвели цветы, скорее лови». От неё становится страшно и грустно. Я думаю… это настоящая картина».

Сынхван невольно улыбнулся.

«Да? А что на ней нарисовано?»

«Под окном сидит кот. Краем глаза он посматривает, что происходит сзади. А там лес. Полная луна ярко освещает деревья. За одним из деревьев развеваются длинные волосы, за другим видны прыгающие ноги. Ещё нарисованы босые ноги, которые, словно по воздушной лестнице, поднимаются в небо. Я думаю, она играла с котом в лесу за домом в игру «Расцвели цветы, скорее лови». Длинные волосы, прыгающие и босые ноги – это то, что видел краем глаза кот».

Совон остановился и посмотрел на Сынхвана.

«Она умерла? – Он перешёл на шёпот, словно рассказывал что-то по секрету. На пухленьких щеках появились мурашки. – Если честно, то я видел её».

Сынхван удивился, потому что мальчик не мог видеть Серён у озера.

«Когда дети из деревни побежали к озеру посмотреть на спасателей, я бросился за ними. Давным-давно меня тоже спас один спасатель из службы 119. А вот дайверов я увидел сегодня впервые, как и погружение под воду».

«Ты был там до конца?»

Сынхван кивнул головой, его лица не было видно в темноте.

«Я стоял среди жителей деревни и оттуда увидел папу и вас. Я хотел подойти к вам. Но в этот момент она появилась из озера».

Сынхван почувствовал на лбу холод, такой же, как тогда под водой, когда он увидел глаза Серён.

«А я и не знал, что это она. Её лицо было странным, поэтому мне стало страшно и меня затошнило. Я хотел пойти домой, но ноги не слушались. В этот момент кто-то закрыл мне глаза рукой и сказал не двигаться и стоять тихо. Когда её увезли на машине спасателей, он убрал свою руку и сказал, что это она».

Сынхван смотрел на башню заправочной станции, на душе было неспокойно.

«Кажется, её кот не знает, что она умерла. Он ждал под окном её комнаты».

«Ты видел О́ни?»

«Его зовут О́ни? Как вы узнали?»

«Я слышал, как Серён называла кота. А как ты узнал, что О́ни стоял именно под её окном?»

«Примерно в шесть часов я услышал мяуканье. Я выглянул и увидел кота. Я сразу его узнал, потому что он точная копия кота с картины. Когда я позвал его «кис-кис», он ударил хвостом по земле и просительно посмотрел на меня. Поэтому я тайком от мамы взял баночку с тунцом и вылез в окно. Я впервые видел такого кота. Когда я подошёл, он не убежал, а съел всю банку. Кошки, которые жили там, где раньше была наша квартира, сразу убегали, как только я подходил. Пока О́ни ел рыбу, я смотрел через приоткрытое окно в комнату. Одним глазом я мог видеть её фотографию. Это же фото было в объявлении о пропаже. Она висела на стене, поэтому я понял, что это её комната. Я больше не хотел на неё смотреть, но не мог остановиться. Казалось, что она вот-вот со мной заговорит…»

«Наверно, тебе было страшно».

Совон покачал головой.

«Я подумал, что, может быть, умерла другая девочка».

Сынхван и Совон дошли до заправки, свернули на смотровую площадку, и Сынхван спросил: «Почему ты так подумал?»

«Что касается той девочки на фото… – Совон немного поколебался и продолжил: – Она была красивая, словно живая».

Фонарь освещал лицо Совона, его щёки покраснели.

Они нашли начальника на самом высоком месте на смотровой площадке. Он был босиком и стоял, опираясь животом на перила, в опасной близости от пропасти. Он смотрел в темноту и не двигался. Сынхван остановился. Если бы это было днём, внизу виднелось бы озеро Серёнхо. Однако сейчас все было окутано туманом до самой вершины перевала. Сынхвану стало любопытно, на что он смотрит. И куда делась его обувь? Совон позвал: «Папа!»

Плечи начальника вздрогнули, будто от испуга. Он медленно повернул голову и посмотрел на них. Лицо его было очень бледным. Широко открытые глаза были направлены в сторону Совона, но не смотрели на него. Это были те же глаза, что глядели на тело Серён со склона. Эти глаза будто видели привидение. В них была опасность. Начальник выглядел совершенно беззащитным.

Ынчжу купила яблок в передвижном магазине на автозаправке. Упаковка с десятью свежими яблоками стоила три тысячи вон. В Сеуле подобную цену даже представить себе было невозможно. Когда она расплатилась и отошла от кассы, стресс от разговора в конторе заправки полностью прошёл. Одновременно она почувствовала голод.

Ынчжу пошла на смотровую площадку. Она положила упаковку с яблоками на стол под зонтом и села. Взяла одно аппетитное красное яблоко и вытерла его о блузку. … Сучка, она посмела обратиться к ней, назвав ее тётей. Невоспитанная… Это она о девушке из конторы.

Она широко открыла рот и откусила сразу половину. Именно в этот момент в сумке раздался звонок. Это была её сестра Ёнчжу. Ей было трудно ответить сразу из-за куска яблока во рту. Он был слишком большим, чтобы сразу его проглотить, а выплюнуть было очень жалко. Продолжая жевать, она нажала на кнопку и сказала: «Это я». Но раздался только звук, похожий на стон пациента, корчившегося от зубной боли. Ёнчжу переспросила: «Что ты сказала?» Ынчжу недовольно поморщилась. Вроде у людей два глаза, два уха, две ноздри, а почему рот только один? Почему нельзя было создать один рот для разговора, а другой для приёма пищи? Было бы лучше иметь ещё один рот с клыками, чтобы можно было укусить за грудь ту сучку в конторе заправочной.

«Ой, очень шумно. Ты не дома?» – спросила Ёнчжу. Спешно прожевав кусок, Ынчжу его проглотила и ответила: «Я на смотровой площадке на заправке».

«Что ты там делаешь? Ты же сама ворчала, что там всегда сборище пьяниц».

Была причина. Уже в понедельник она привела в порядок квартиру. Кимчхи и другие закуски приготовила про запас ещё до переезда. На подметание и мытьё полов ушло меньше часа. Утром во вторник она даже сходила в школу к Совону. Спросила, нет ли вакансии в столовой. Но там не было недостатка в кадрах. Две местные женщины регулярно выходили на работу и помогали повару. Однако в местной газете, которую она извлекла из ящика для сбора мусора, на глаза ей попалось объявление о вакансии кассира в столовой при заправочной станции. Работа в три смены, очень маленькая зарплата, зато есть и преимущество: это совсем рядом с домом. Места с хорошей зарплатой были в основном в городе С.

Сегодня утром она составила резюме и пошла в контору заправочной. Там была одна сотрудница с лисьей мордочкой. Под красным свитером у неё выступали огромные, как шары для боулинга, груди.

«Положите туда».

Ынчжу не поняла, что ей делать. Положить туда и ждать или положить туда и идти. Грудастая дама припудривала свои лисьи щёки и не смотрела на Ынчжу. Прождав довольно долго, Ынчжу заговорила: «Девушка, при приёме документов обычно дают уведомление…»

Та закрыла пудреницу и подняла голову.

«Тётя, я же сказала: оставьте там и идите».

Ынчжу почувствовала, как вся закипает внутри. Тётя! Так молодёжь презрительно обращалась к замужним женщинам, которые крутились, как могли, чтобы выжить. В толковом словаре объяснялось, что «тётя» – это фамильярное обращение к родственницам. Ынчжу, конечно, понимала, что она уже далеко не школьница, но и не считала себя женщиной, годившейся в матери этой «с шарами для боулинга». Она также не видела причины, почему эта девица могла относиться к ней так фамильярно. Она же не нищая, которая просит милостыню. Она пришла подать резюме для устройства на работу, а в городе Ыльсан у неё даже была своя квартира, что давало ей основание относить себя к среднему классу. И к тому же она считала себя ещё молодой.

Ынчжу взяла своё резюме обратно и представилась: «Слушай, грудастая, меня зовут Кан Ынчжу. Я тебе не тётя».

Ёнчжу расхохоталась, слушая её рассказ. Но вопрос Ынчжу: «Я что, выгляжу как тётя?» – оставила без ответа. Вместо этого Ёнчжу спросила, как у неё дела.

«Ты до сих пор воюешь с Хёнсу?»

«Типа того».

«Он не извинился?»

«Мне кажется, он сошёл с ума».

«По-моему, он тебя боится, поэтому извиниться толком не может. Почему бы тебе самой не заговорить с ним?»

«Послушай, тот, кто пьянствует, не ночует дома, а вернувшись, бьёт жену – ничем не отличается от зверя. Я не намерена прощать. Пусть хоть на коленях умоляет. Что за чушь ты несёшь?»

«Это же в первый раз такое. Всего одна пощёчина».

Пощёчина пощёчине рознь. От этой пощёчины она улетела из прихожей в гостиную. А две такие пощёчины могут её и убить. Простить подобное – значит позволить себя убить. Ынчжу подумала, что сама во всём виновата. Каждый раз, когда он просил прощения, она прощала. И каждый раз верила ему, хотя знала, что всё это пустые слова. Она испортила своего мужа. И теперь она ждала, что муж сделает первый шаг и попросит его выслушать. Да, он сразу исправится, покончит с алкоголизмом, курением, своим безответственным поведением и привычкой не отвечать на её звонки. Всё абсолютно ей разрешит.

«Ну, по правде говоря, ты тоже в чём-то виновата. Зачем ты заставила его ехать туда? Всё можно было решить и по телефону. Мужчины ненавидят, когда жены названивают им в то время, как они выпивают. Ведь это позорит мужа перед друзьями».

Ынчжу почувствовала такой же гнев, как недавно из-за той «с шарами для боулинга». Ёнчжу всегда так поступала. Даже когда было понятно, кто виноват, она вставала на сторону Хёнсу. Она всегда была ближе к Хёнсу, своему ровеснику, чем к родной сестре. Они хорошо ладили друг с другом: им было о чём поговорить, они подходили друг другу и характерами, и образом мыслей, всем. И всё это, а не только то, что сестра встала сейчас на сторону Хёнсу, сердило Ынчжу.

Ынчжу познакомилась с Хёнсу летом, когда ей исполнилось двадцать восемь. Знакомство произошло как раз благодаря Ёнчжу, хотя и вмешался случай. Ёнчжу, которая недавно стала учительницей английского в школе, постоянно приглашали на свидания и знакомили с мужчинами. Ничего удивительного в этом не было: в самом расцвете сил, красивая, как цветок, имеющая отличную работу. Ынчжу удивлялась, как это сестра всё успевает. Однажды в летние каникулы Ёнчжу отправилась на три дня в путешествие на остров Чечжудо с каким-то парнем. Ынчжу в это время была в отпуске и из-за жары лежала дома у вентилятора. Был понедельник. Настало время обеда, и Ынчжу раздумывала, с чем есть рамён: с лепёшками или пельменями. В это время позвонила Ёнчжу. Она сказала, что находится в аэропорту города Чечжу. Когда она уже села в самолёт, то вспомнила, что вечером должна была пойти на свидание с новым мужчиной. Поскольку повернуть самолет назад она была не в состоянии, пришлось лететь. И вот она просила Ынчжу пойти на свидание вместо себя. Ёнчжу при этом добавила, что мужчина – профессиональный бейсболист. Недавно отслужил в армии и в большом спорте пока новичок, играет в Малой лиге, но скоро может попасть и в Главную. Сейчас у него ни гроша за душой, но он перспективный. Ынчжу ничего не знала про бейсбол и ничего в нём не смыслила, но понимала, что означает «перспективный». Это значит надо поливать и удобрять, тогда вырастет большое дерево. Да, и он был на три года моложе её.

«Ты хочешь, чтобы я встретилась с ребёнком?»

«Что ты? Сейчас модно встречаться с мужчинами помоложе. Тем более что он профессиональный бейсболист. Тебе не любопытно?»

Ынчжу стало любопытно. Интересно, что за люди, эти профессиональные бейсболисты? Её заинтересовало также то, что он окончил престижный университет. Окончил, конечно, благодаря тому, что был спортсменом, но диплом есть диплом.

К вечеру она уже сидела в кофейне гостиницы, находящейся у подножия гор Мудынсан, и готовилась изящно поднять руку, если кто-то будет спрашивать Кан Ёнчжу. Но появился этот «кто-то», и она совсем забыла про изящное движение. Ынчжу ни разу в жизни не видела такого огромного мужчину. Казалось, что одна из колонн в кофейне сама движется к ней широкими шагами.

«Эй… вы Кан Ёнчжу?»

Подошёл и спросил он. Пока он шёл, ей из-за его высокого роста на мгновение показалось, что он стройный. Но вблизи его тело выглядело ещё более крупным. Его икры были как вся её нога, а бёдра – толще, чем её талия. Его тренировочные штаны были очень пыльными, похоже, он пришёл сразу после тренировки. По щекам из-под чёрной кепки катился пот. За плечами был рюкзак, такой объёмистый, что Ынчжу могла бы поместиться в нём целиком. Она встала и вежливо произнесла дежурное приветствие: «Приятно познакомиться».

Он, словно здороваясь с учителем, снял бейсболку и низко склонил голову. Коротко остриженные волосы делали его лицо молодым, как у школьника. Ынчжу смотрела на него прямо, не отрывая глаз. Он надел кепку и неловко улыбнулся. Его улыбка была улыбкой мальчика. Для своих размеров он выглядел слишком чувствительным. Его добрые глаза, не сочетающиеся с огромным телом, произвели на Ынчжу сильное впечатление. Она села и хотела сказать: «Сколько весит ваша туша?», но быстро спросила: «Сколько вы весите?»

Он неловко улыбнулся.

«Надеюсь, не трёхзначное число?»

Он неуверенно ответил: «Да. До окончания школы было не трёхзначное…»

Ынчжу стало любопытно. Могут ли переспать тигр и кошка? Ей казалось, что если она переспит с этим мужчиной, то превратится в ковер с кошачьим узором.

«Меня зовут Кан Ынчжу».

Хёнсу слегка приподнял козырёк бейсболки. Выражение его лица говорило, что он не понимает, что к чему. Ынчжу сухо кашлянула. Язык её не слушался, речь получалась несвязной.

«То есть я старшая сестра Ёнчжу. Она… невозможно было остановить «Боинг 747»… Я тоже очень занята, но… Но я пришла вместо неё».

В ответ Хёнсу всего-навсего произнёс: «Ах да». Он ничего не спрашивал ни о Ёнчжу, ни о Ынчжу. Вопросы задавала всё время Ынчжу, а Хёнсу отвечал либо «да», либо «нет». Ынчжу подумала, что, может быть, ему не понравилось, что на встречу пришла женщина старше его. Но по его поведению этого не было видно. Несколько раз она заметила, что он посматривает на неё из-под козырька кепки. И когда их взгляды встречались, он краснел и улыбался. Только к концу встречи она услышала от него полную фразу: «Завтра в час дня у меня будет матч».

Судя по тону, он её приглашал. Назавтра у Ынчжу был второй день отпуска. Ей больше некуда было пойти, кроме бейсбольного стадиона. Однако стадион, где проходил матч Малой лиги, был похож на безлюдную ночную улицу с закрытыми магазинами. Стадион был пуст, бейсболисты под палящим солнцем, без зрителей и подбадривания болельщиков, соревновались между собой. Ынчжу сидела на трибуне одна прямо напротив кэтчера. Лица Хёнсу она не видела: было далеко, и на нём была маска. Ей было очень скучно, поскольку она не знала правил игры, но всё же просидела до конца. Ынчжу дремала, как сытая курица на солнце. Если бы у её ног не упал мяч, прилетевший откуда-то, она, наверно, совсем бы уснула. Ынчжу испугалась, открыла глаза и увидела, что игрок с номером двадцать пять бежит на вторую «базу», глядя в сторону трибун. Было далеко, но Ынчжу сразу узнала Хёнсу. Он помахал ей рукой и после этого на огромной скорости побежал в сторону третьей «базы». Было такое ощущение, что при каждым его шаге земля трещит и трескается. Только когда он добрался до «дома», она поняла, что за мяч упал у её ног. Это был хоумран, который окончил матч. Она подняла мяч.

После игры Хёнсу подошёл к ней.

«Дайте мяч», – сказал он, даже не поздоровавшись. Ынчжу была раздосадована и вернула ему мяч. Он достал из кармана штанов ручку, написал что-то на мяче и вернул ей.

«Я должен сейчас ехать на автобусе с командой».

Она даже не успела что-либо сказать и, когда подняла голову, увидела, что он уже у выхода. На мяче было написано:

I believe in the church of baseball[24]. Август 1992. Чхве Хёнсу

После этого два дня Хёнсу не появлялся. Когда Ёнчжу вернулась домой, Ынчжу показала ей мяч с автографом. Ынчжу, конечно, понимала отдельные слова: ай, белиф, чёрч, бейсбол. Но не понимала, что они все вместе означают. Увидев автограф, Ёнчжу спросила: «Сестра, он Тим Роббинс или Кевин Костнер?»

Понять её вопрос было труднее, чем предложение на английском.

«Я имею в виду, к какому типу он относится?»

На этот вопрос тоже было сложно ответить. Ынчжу казалось, что он точно не Кевин Костнер. Но она не знала, как выглядит Тим Роббинс. Было также непонятно, почему Ёнчжу спрашивает об этом. Ёнчжу неожиданно внимательно посмотрела на Ынчжу.

«Мне кажется, ты не похожа на Сьюзан Сарандон. Прежде всего у тебя нет груди».

Ынчжу очень хотелось сказать: «Да, а у тебя-то сиськи большие». Но она сдержалась.

«Ты не можешь сказать как-нибудь попроще?»

«Ну, если перевести эту фразу, то получится: «Я верю в церковь бейсбола». Но, чтобы понять, нельзя просто перевести её дословно. Потому что это реплика героини фильма «Дархэмские быки».

«Дархэмские быки»?

«Да, это фильм о бейсболе. Там Сьюзан Сарандон – преподавательница английской литературы, но у неё особенное увлечение…»

Ынчжу ещё больше забеспокоилась.

«А что за увлечение?»

«В постели делать начинающих бейсболистов великими спортсменами».

«Что он этим хотел сказать? Чтобы я с ним переспала?»

Увидев, как глаза Ынчжу расширились, Ёнчжу захохотала.

«Нет, нет. Нельзя так однозначно это понимать. Может быть, ему просто нравится эта фраза. Героиня сказала, что нельзя верить ни в какую религию и никакому мужчине, а верить можно только в бейсбол, который не вызывает чувства вины и никогда не даёт заскучать. Вот что это означает. Она прикидывает, словно держит и взвешивает в руках по пирожку. Кевин Костнер или Тим Роббинс? Поэтому я спросила тебя, к какому типу относится Хёнсу».

«Да не важно, какой он пирожок. Ведь с его стороны это всё равно предложение со мной переспать».

«Да нет, не обязательно так. Но если он тебе понравился, то давай попробуем встретиться все вместе. Я пойму, что к чему, и с тобой поделюсь впечатлениями».

Ынчжу внимательно посмотрела в лицо Ёнчжу. Она попыталась уяснить, чем отличаются друг от друга преподавательница английской литературы, которая помогает новичкам-бейсболистам стать великими спортсменами, и школьная учительница английского языка, меняющая мужчин каждую неделю. Она потратила на эти размышления полчаса, но всё равно не нашла ответа.

В последний день отпуска Хёнсу ей позвонил. Он сказал, что после обеда отправляется в Пусан и хотел бы встретиться с ней до отъезда, хотя бы ненадолго. Ёнчжу поехала вместе с сестрой.

«Тим Роббинс», – прошептала она, увидев Хёнсу.

Когда Хёнсу вышел в туалет, Ынчжу спросила: «А как выглядит Тим Роббинс?»

Ёнчжу охарактеризовала его в трёх фразах: рост 196 сантиметров, мальчишеская улыбка и наивность. Ещё она добавила, что он новичок, но настолько талантливый, что перерастёт Кевина Костнера.

Вернулся Хёнсу. Ынчжу пристально за ним наблюдала, не обращая внимания на то, что Хёнсу чувствовал себя неловко, а атмосфера становилась напряжённой. Ынчжу подумала, что он правда в чём-то такой, как говорит её сестра. Но, с другой стороны, если судить по мячу с автографом, под внешностью мальчика скрывается брутальный мужик.

Ёнчжу разрядила обстановку. Она заговорила, словно запела, улыбаясь глазами:

«Я верю в душу, в пенис и в вагину, в крепкую поясницу, в хитрые мячи, в пищу, богатую клетчаткой, и хороший виски. Я верю, что романы Сьюзен Зонтаг – это самодовольная муть, которую сильно переоценивают. Я верю, что Ли Харви Освальд действовал один. Я верю в запрет искусственного покрытия и замены отбивающего. Я верю в удовольствие, мягкую порнографию…»

Лицо Ынчжу покраснело. Она подумала, что сестра совсем спятила. Обмазала мне физиономию говном, да ещё и при Тиме Роббинсе. Но реакция Хёнсу была другой – напряжение полностью исчезло, и на лице появилась мальчишеская улыбка. Из его пухлых губ раздались неожиданные слова:

«Я верю, что подарки надо открывать в Рождество, а не в сочельник. И ещё я верю в долгие страстные поцелуи».

Ёнчжу подперла руками щёку, делая вид, что сейчас повалится от восторга.

«О боже…»

До Ынчжу наконец-то дошло, что это они воспроизводили на память реплики из фильма. Она изо всех сил улыбалась, но это была не улыбка. Она не знала, как переломить ситуацию в свою пользу. Общение происходило только между ними. Начиная с разговора о фильме и заканчивая бейсболом и кэтчером. Ынчжу до сих пор думала, что кэтчер – это «мальчик на побегушках для питчера», а Ёнчжу описала кэтчера следующим образом: «Он – главная цель для питчера. Человек, который не должен уклоняться от мяча. Он должен хорошо понимать ход игры и у него должна быть твёрдая воля, как у Рэмбо. Он должен управлять всеми игроками. Он также должен хорошо помнить предыдущую игру и с помощью чего выиграла команда, должен хорошо понимать намерения отбивающего. Он должен также уметь наблюдать за ходом развития ситуации. А после окончания матча он должен воспроизвести весь ход игры, даже дыхание противника. Должен играть девять иннингов, надев маску и защиту для ног и паха. Должен также всем телом защищать «дом» от бегущего противника, который хочет туда вломиться».

«Я слышала, что первая тренировка для кэтчера состоит в том, что он не должен моргать, даже когда мяч попадает в маску».

Ёнчжу улыбнулась, на её щеках появились ямочки. У неё была особенная улыбка, заставляющая любого мужчину прощать ей любые проступки. По выражению лица Хёнсу было видно, что он тронут. Ынчжу сильно переживала и не могла спокойно сидеть на стуле. Она сердилась и чувствовала себя лишней, у неё появилось чувство неполноценности и страх. Ёнчжу достались гены матери, Джини. Ынчжу благодаря Джини научилась правильно жить. А Ёнчжу унаследовала от неё грудь второго размера и умение обольщать мужчин. Более того, Ёнчжу получила образование, у неё была прекрасная профессия и общительный характер. Именно такая Ёнчжу сейчас с помощью ямочек на щеках и вульгарных слов обольщала Тима Роббинса. Ничего удивительного, что Ынчжу было неспокойно. Она очень хотела напомнить Ёнчжу, что на первое свидание пришла не она, а Ынчжу. И мяч Хёнсу подарил ей. Она прямо вся вспотела от напряжения.

Расставаясь, Хёнсу протянул руку Ёнчжу и сказал, что ему впервые за долгое время было очень весело. А Ынчжу он сказал:

«Я всю следующую неделю буду в другом городе на играх. А в субботу приеду в Тэчжон».

В ту ночь Ынчжу спросила у Ёнчжу.

«А ты когда-нибудь встречалась с кэтчером?»

«Нет. Сегодня я впервые увидела кэтчера».

«А тогда откуда ты так хорошо всё о них знаешь?»

Ёнчжу захихикала. Ынчжу показалось, что та считает её дурочкой.

«Ты помнишь, это я должна была пойти с ним на свидание?»

«Ну да», – недовольно ответила Ынчжу.

«Поэтому я заранее прочитала колонку, написанную человеком, прекрасно разбирающимся в бейсболе, и выучила всё это наизусть, чтобы использовать при встрече».

Ынчжу взяла в видеопрокате фильм «Дархэмские быки». Для неё выучить наизусть всю колонку о бейсболе было, конечно, тяжеловато, но, по крайней мере, знать, кто такой Тим Роббинс, было необходимо. Дождавшись, когда Ёнчжу уснёт, она посмотрела фильм.

«Дархэмские быки» – это бейсбольная команда Малой лиги. Питчер по имени Нук (Тим Роббинс) с рукой на миллион и головой на пять центов; ветеран кэтчер Крэш (Кевин Костнер), которого пригласили для тренировки Нука; Энни, любительница превращать перспективных новичков в великих бейсболистов (Сьюзан Сарандон). Фильм строится на отношениях этих героев и истории Нука, ставшего первоклассным питчером благодаря помощи Крэша. Фильм о последнем звёздном часе кэтчера Крэша, которого уже списали со счетов.

Энни спрашивает Крэша, который говорит, что не верит в судьбу: «Тогда во что ты веришь?» Стало быть, Ёнчжу и Хёнсу цитировали ответ Крэша на этот вопрос. Энни выслушала Крэша и, когда тот произнёс слова «долгие страстные поцелуи», сделала такое выражение лица, будто сейчас упадёт, и произнесла: «О боже…». То же самое Ёнчжу сказала Хёнсу.

Ынчжу стало любопытно: в какой момент женщина влюбляется в мужчину и когда мужчина влюбляется в женщину? Ёнчжу и Хёнсу влюбились друг в друга или нет? Может быть, им суждено было встретиться?

В субботу после обеда Ынчжу поехала в Тэчжон. На это были, наверное, сотни причин. Потому что делать было нечего, или она не хотела в выходные сидеть дома, или хотела получить ответы на свои вопросы, или боялась, что другая дочь Джини будет помогать Тиму Роббинсу в постели…

На матчах Малой лиги почти не бывает зрителей. Тэчжон не был исключением. Когда Ынчжу пришла на пустой стадион, там начинался верх девятого иннинга. Хёнсу вышел на поле хиттером, на первой и второй «базах» были свои игроки. Хёнсу отбил первый мяч – это был хоумран. Мяч вылетел за пределы стадиона. «Файтерсы» победили «Иглс» со счетом 7:4. Как и в прошлый раз, он помахал ей рукой. Так он дал ей понять, что увидел её. На этот раз после матча он не сел в автобус с командой. Он сказал, что его отпустили.

В ту ночь она много чего узнала. Мяч, который он в прошлый раз подарил ей, был его первым хоумраном в профессиональной игре. Он потерял отца в двенадцать лет. Мать живёт с тремя младшими детьми при временной столовой на стройплощадке, готовя еду для рабочих. Сам Хёнсу живёт в общежитии для спортсменов. Его годовая зарплата восемь миллионов вон, и он играет в Малой лиге. Почти всю зарплату он посылает маме. На свидание он пришёл только потому, что его упросил друг. Он не в том положении, чтобы позволить себе жениться. Более того, в ту ночь Ынчжу узнала, что под тигром кошка не превращается в ковёр.

И вот теперь ребёнку, которого Ынчжу зачала в ту ночь, было уже двенадцать лет. Был жаркий летний день, когда она разговаривала по телефону с Ёнчжу и сердилась на неё, дав волю старым обидам. Из-за ревности и из-за неверного расчёта. Её первый мужчина, которому она отдалась, оказался не Тимом Роббинсом. Он был похож на него только пятицентовой головой.

Ынчжу шла с автозаправочной станции к лесопарку и разговаривала по телефону. На центральной дороге она остановилась у доски объявлений. Среди них было и приглашение на работу охранником казённых квартир. Она уже видела это объявление в день переезда, но тогда не обратила на него особого внимания, так как никогда не работала охранником, да и не собиралась. Но ситуация изменилась.

«Ёнчжу, перезвони мне через два часа».

Ынчжу стала внимательно читать объявление. Работа сутки через сутки. Не было указано, что требуется именно мужчина. Может быть, потому что это подразумевалось само собой. Ограничение было только возрастное: не старше пятидесяти лет. Она подумала, что именно это условие было причиной того, что охранника до сих пор не нашли – в деревне жили в основном старики. И сколько найдётся мужчин помоложе, которые захотят охранять дома? Тут и думать было не о чем. Её религией всегда были сберкнижки. Она их закрыла при покупке квартиры. Теперь ей нужны были новые книжки и новая работа, которая поможет их наполнить. В руках у неё было резюме. Она сразу пошла в жилконтору лесопарка.

В офисе сидел один О Ёнчжэ. Он разговаривал по телефону. Стоя на пороге, Ынчжу наблюдала за ним. Она слышала от Совона, что его дочь погибла ужасной смертью. Она колебалась. Ведь «нельзя спрашивать дорогу у сбившегося с пути».

«Чем могу вам помочь?» – спросил Ёнчжэ, закончив телефонный разговор. Он не был похож на человека, несколько дней назад потерявшего дочь. Его лицо было спокойным, рубашка – чистой и аккуратно выглаженной. Ынчжу протянула ему своё резюме:

«Я по поводу вакансии охранника».

Ёнчжэ молча посмотрел на неё. Он смотрел долго, будто спал с открытыми глазами, и затем сказал:

«Это работа не из лёгких».

«Я знаю».

Он просмотрел резюме. Затем началось собеседование. О Ёнчжэ во всём был интеллигентным человеком. Выражение его лица, поведение и поступки – всё указывало на это. За исключением одного – глаза были слишком холодными. Иногда в них проскальзывало что-то, от чего мурашки пробегали по коже. Само собой Ынчжу не обращала на это внимания, потому что не глаза выдают вам зарплату. Когда оклад в два раза больше, чем у кассира в магазине, тебе всё равно, пусть бы даже глаза были как у ската.

«Когда вы можете приступить к работе?»

Ынчжу чуть не ответила: «Хоть завтра». Конечно, это большое везение, что она в такой глухомани и прямо рядом с домом нашла работу. Это хороший знак, значит, всё будет хорошо. Но она не хотела уронить себя, поэтому, опустив глаза, ответила: «Начну с воскресенья».

«Папа, уже 8:20!» – крикнул Совон за дверью. В этот момент Хёнсу, присев на край ванны, сражался с Воротилой. Новая версия Воротилы была намного противнее и проявлялась чаще: за четыре дня уже четыре раза. Причём это не проходило само собой. Не проходило, когда Хёнсу держал руку под горячей водой, или массировал её, или делал горячий компресс. Так просто не проходило. Даже когда возвращалась чувствительность, на полное восстановление уходило три дня.

А вчера Воротила дал о себе знать с утра, после того как Хёнсу пришёл на работу. Когда он сделал кофе и собирался сесть за свой стол, из левой руки ушла вся сила. Она повисла, ударившись об угол стола. Чашка с кофе полетела на пол и разбилась. Заместитель Пак удивлённо смотрел то на лицо Хёнсу, то на его руку. Хёнсу покраснел и начал массировать руку, оправдываясь: «Ничего, ничего. Иногда случается. Скоро пройдёт».

Но спустя час рука по-прежнему висела плетью. Хёнсу сильно переживал и не знал, что делать. Все методы лечения, которые он применял до сих пор, абсолютно не помогали. К вечеру, в конце рабочего дня, заместитель Пак достал канцелярский нож. Ничего не объясняя, он с силой схватил Хёнсу за левую руку, которая без движения покоилась у него на ноге, и надрезал средний палец. Полилась тёмно-красная кровь. Не успел Хёнсу испугаться, как к руке моментально вернулась чувствительность, словно по ней потёк ток. Через несколько минут он смог сжать кулак. Хёнсу, глядя на руку, сжимал и разжимал пальцы. С одной стороны, ему было стыдно. А с другой – удивительно.

«Ты откуда знал, что можно так сделать?»

На вопрос Хёнсу Пак, пожав плечами, ответил: «У моей мамы иногда случается подобное. Только у неё проблема не с рукой, а с ногами. Она испытывает сильный стресс из-за отца. Когда возникает такой приступ, она даже пальцем не может пошевелить, и ничего не помогает. Самый лучший способ – надрезать кончик пальца и пустить кровь. Поэтому я поневоле стал профессиональным кровопускателем. Всегда обращайтесь, я не откажу и обязательно помогу».

Пак убрал нож в ящик стола, на минуту задумался, затем повернулся и спросил: «Значит, и у вас какой-то стресс?..»

Хёнсу открыл в ванной шкафчик, нашёл аптечку и стал рыться в ней. Ничего подходящего он не нашёл. Даже ножницы и пинцет были с тупыми концами. А рука всё висела, как мёртвая змея. В дверь всё время кто-то стучал, а в отдалении Совон чуть ли уже не пел: «Папа, почти двадцать пять минут».

Хёнсу положил руку на стиральную машину, взял стеклянный стакан, ударил им о край раковины. В раковину и на пол посыпались острые осколки. Подняв один из них, он надрезал кончик среднего пальца. Между пальцами полилась кровь и закапала на пол. Хёнсу застонал. Было такое ощущение, словно то, что закупоривало вену, вышло из тела вместе со струёй крови. Одновременно с этим его охватило приятное чувство, будто он долго терпел и наконец-то сходил в туалет. Он ощутил, что чувствительность возвращается. Рана сильно болела. В дверь опять застучали. Хёнсу достал из аптечки пластырь и заклеил рану. Затем он смыл кровь, собрал осколки и выбросил их в мусорную корзину. Когда он открыл дверь, кто-то молниеносно вбежал в ванную, это был Сынхван.

«Тебя подождать на улице?» – спросил Хёнсу, выходя из ванной. Изнутри донёсся глухой голос: «Идите без меня».

Совон надел ранец и ждал в прихожей. А Ынчжу, стоя спиной к Хёнсу, мыла посуду. Она совсем не обращала на него внимания, даже когда он переоделся и вышел. С другой стороны, он был благодарен ей за это. С понедельника его желание признаться ей во всём стало ослабевать и наконец напрочь исчезло. Он только без конца и без толку сожалел: не надо было приезжать сюда, пусть даже и потерял бы работу. Он думал, что в памяти всё сгладится, но это было ошибкой.

Та девочка возникала откуда угодно и когда угодно. Её окровавленный вид, крик «папа» и ощущение, которое он испытал, когда она билась в конвульсиях под ладонью его левой руки. Каждый день на короткий миг приходило осознание, что это он совершил убийство ребёнка. Он почти терял рассудок. Когда же этот миг проходил, Хёнсу чувствовал себя совершенно потерянным. У этого момента было ещё одно название – страх. Страх за себя и за своё будущее; страх перед тем, что он может совершить, и страх, вызванный осознанием того, что разрушенную жизнь не вернуть.

Без помощи водки ему было очень трудно переживать этот страшный момент. Он чувствовал себя маленьким одиноким мальчиком в пустыне. Ему казалось, что, если Ынчжу спросит: «Что-то случилось?», он всё ей расскажет и спросит у неё, как ему быть дальше. Если она скажет: «Умри!», то он и к этому был готов. Но если она посоветует ему явиться с повинной, то он, конечно, решиться на это не сможет. Страшнее смерти было то, что Совон запомнит его убийцей. И то, что Совона будут называть сыном убийцы. Это было хуже смерти. А если она предложит всем вместе покончить с собой… Об этом даже думать не хотелось. Лучше бороться с девочкой, которая без конца появляется и называет его папой. Так же как он всю жизнь боролся с криком «Хёнсу!», который раздавался из колодца. Поэтому он должен держаться. Время. Время поможет решить все проблемы.

«Идём».

Хёнсу надел форменную фуражку, а Совон – бейсбольную кепку, которую держал в руке.

«А Сынхван?»

«Сказал, чтобы мы шли без него».

Было утро, стоял густой туман. Фонари перед домом до сих пор горели. Около них стояла его машина, которую осматривали двое незнакомых мужчин. Старший рассматривал лобовое стекло, а молодой – бампер. Хёнсу сразу понял, кто они. Его охватил страх и одновременно гнев. Как можно производить осмотр без разрешения хозяина?

«Подожди меня здесь».

Оставив Совона у лестницы перед подъездом, Хёнсу перешёл через дорогу и встал напротив молодого человека.

«Что вы делаете у моей машины?»

«Мы просто посмотрели», – ответил Молодой, в руке он держал полицейское удостоверение.

«Что значит “посмотрели”?»

Старший подошёл и встал рядом с Молодым. Его небрежный взгляд воткнулся в глаза Хёнсу, словно крючок.

«Посмотрели, потому что интересно. Какой у вас ухмыляющийся череп!»

Хёнсу глядел на него и пытался сохранять спокойствие, но это у него плохо получалось. Веки дрожали.

«Это подарок сына».

«А, этого?»

Старший пренебрежительно указал на Совона большим пальцем. Хёнсу промолчал.

«Напомните, когда вы переехали?»

«Я уже говорил, что переехал в воскресенье».

«Вы говорили это мне?»

«Нет, двум другим следователям».

«А-а-а».

Старший пальцем потёр кончик носа и спросил:

«Когда вы приступили к работе?»

«С понедельника».

«Значит, 27 августа…»

«30 августа».

«До этого не приезжали сюда?»

Хёнсу краем глаза посмотрел на Совона. Он стоял на том же месте.

«Нет».

«Странно. Обычно до переезда приезжают посмотреть дом».

«Нет, я не приезжал».

«А когда вы ремонтировали машину?»

Хёнсу с трудом вдохнул воздух. Из-за этого он упустил момент для ответа.

«Вы попали в аварию?»

«Несколько месяцев назад».

«Ничего себе. Ремонтная мастерская превосходно работает. Машина, которую починили несколько месяцев назад, выглядит так, будто после ремонта и недели не прошло. А где находится эта мастерская? Я тоже хочу стать её клиентом».

«Мне сейчас надо идти на работу».

Старший кивнул головой, но не перестал задавать вопросы.

«А ту девочку вы не видели до её смерти?»

Хёнсу почувствовал, что сейчас закричит. И действительно, его ответ был похож на вскрик.

«Что за странный вопрос?»

«О чём вы?»

«Я же сказал, что начал работать 30-го».

«А… да».

Старший детектив указательным пальцем постучал по своему виску.

«Я надеюсь, что вы как молодой человек поймёте меня. В моём возрасте тупеешь».

«Надеюсь, что я больше вас не увижу».

«Ну, не могу обещать. Лезть повсюду – наша работа».

Оба следователя вместе направились к центральной дороге. Хёнсу обернулся в сторону Совона и вздрогнул. В этот момент до него донеслось ворчание старшего следователя:

«Сукин сын, сам, что ли, убил? Почему он так сильно побледнел и закатил истерику?»

Судя по тому, что это было сказано громко, следователь хотел, чтобы Хёнсу его услышал. Хёнсу почувствовал, как кровь отливает от его щёк. Он посмотрел в лобовое стекло. Там отражалось его лицо, но цвет лица не был виден. Хёнсу не мог понять: во время убийства его не было у озера Серёнхо, по крайней мере, формально это не доказано, поэтому его не должны подозревать. Однако почему полицейские без конца к нему лезут? Следователи оставались в поле зрения Хёнсу. Старший двигался медленно и закуривал сигарету. А Молодой осматривался вокруг и продолжал восклицать:

«Как же здесь красиво!»

«Папа, всё хорошо?»

Рядом с ним раздался голос Совона. От неожиданности Хёнсу невольно закричал:

«А что со мной?»

«Нет, я просто…»

Совон тихо опустил козырёк кепки и посмотрел вперёд. Щёки, наполовину скрытые козырьком, зарделись. Хёнсу сразу пожалел, что не сдержался. Он обычно не кричал на Совона. Это было впервые с того случая, когда Совону было семь лет.

Это произошло спустя месяц после того, как его перевели с дамбы из провинции в главный офис в столице. Совон пошёл играть на детскую площадку и до позднего вечера не возвращался домой. Хёнсу и Ынчжу, сходя с ума, повсюду его искали. Наконец, они нашли Совона на пустыре, на окраине их района. В этом месте, огороженном железной проволокой, стояли три контейнера размером с небольшой дом. Под ними была щель, куда могла пролезть только кошка. Оттуда донёсся голос Совона: «Папа, я здесь».

Голос был очень слабым, словно затухающий огонёк свечи. Хёнсу направил свет фонарика в щель. Под контейнером было небольшое пространство размером с ванну, там сидел Совон. Когда Хёнсу поспешно протянул туда руку, Совон крепко схватил её и сказал: «Папа, я хочу какать». Видно было, что Совон твёрдо верит, что отец уберёт контейнер, вытащит его оттуда и поможет сходить в туалет. Хёнсу растерялся. Щель была слишком узкой. Невозможно было достать Совона, не подняв контейнер. Неясно было, как он туда залез. По словам Совона, он забрался туда вслед за котёнком. Он сказал, что залезть было легко, а вылезти невозможно. Ынчжу взяла у кого-то лопату, но это было бесполезно, потому что под контейнером была не земля, а камни. К тому же узкая щель шла под наклоном вниз. Она образовалась из-за затяжных дождей. Землю, которой забили щели под контейнером, вымыло водой.

Минут через десять прибыли спасатели. Они положили на камни воздушный мешок и с помощью компрессора пустили в него воздух. Мешок встал вертикально и стал приподнимать контейнер, который невозможно было бы поднять без подъёмного крана. Лицо Хёнсу без конца дергалось, его постоянно охватывали страшные видения. Колодец на поле с сорго. Голос, который звал «Хёнсу!» Страшно опухшее лицо ветерана войны, которого достали из колодца… Контейнер приподнялся на двадцать сантиметров, в этот момент Хёнсу привиделось, что мешок лопнул, а контейнер обрушился на голову Совона.

«Папа!»

Голос Совона вернул его к реальности, вырвав из плена адских видений. Один из спасателей просунул руку в щель и вытащил оттуда мальчика. Вопреки всеобщему беспокойству Совон был цел. Его щёки были красными, а глаза блестели. Он был очень взволнован тем обстоятельством, что для его спасения прибыла служба 119. Увидев это, в голове Хёнсу что-то взорвалось.

«Чхве Совон!»

Он схватил сына за руку и изо всех сил начал трясти. Он ругал его и кричал, что, если Совон ещё раз туда залезет, он бросит его в глубокий колодец. Совон заплакал, но Хёнсу не мог остановиться. Он также не мог контролировать силу в левой руке. Если бы спасатели не увели его, он бы запросто сломал Совону руку.

В ту ночь Ынчжу взяла Совона в родительскую спальню и закрыла дверь. Она кричала, чтобы Хёнсу не приближался к Совону и не дотрагивался до него. Она также не принимала извинений мужа. Он вошёл в детскую и присел на корточки рядом с кроватью. Ему было страшно из-за «чего-то», что иногда взрывается внутри него. Он испытал к себе отвращение и стыд за то, что не может себя контролировать. Через час втайне от матери Совон пришёл утешить отца.

«Я буду спать с тобой».

«Что ты сказал маме?»

«Я сказал, что пойду в туалет».

Совон прикрыл рот рукой и захихикал.

Тот случай можно оправдать хотя бы родительским страхом. Но сегодняшний крик был истеричным. Как бы Совон посмотрел на отца, если бы видел, что тот не смог ничего возразить на обидные слова следователей? Как вообще относиться к отцу, который беспричинно раздражается на сына? Хёнсу сглотнул и спросил:

«Проводить тебя до школы?

«Как хочешь», – ответил Совон, не поднимая головы. Хёнсу снял с Совона ранец и взял его в руку. Другую руку он положил на плечо сына. Совон держал в правой руке мешок со сменной обувью. Немного поколебавшись, он засунул левую руку в задний карман брюк отца. Вместе они пошли по дороге перед домом. Фонари желтоватым светом освещали туман.

Когда они добрались до центральной дороги, показался пятнистый кот, переходивший через улицу. Совон обрадовался и позвал его: «О́ни!»

Кот обернулся и побрёл в лес.

«О́ни – это кличка того кота?» – спросил Хёнсу, на что Совон кивнул головой.

«Наверно, он живёт в одном из домов?»

«Нет, он живёт один. На ферме «Серён».

«А как ты узнал об этом?»

«Ребята сказали мне, что в загоне на ферме есть его убежище. Когда взрослые искали девочку, то нашли это место».

«Девочку?»

«Соседскую девочку».

Хёнсу ничего не мог сказать. Соседская девочка – это та, что умерла?

«О́ни по вечерам появляется под нашим окном. Когда я кладу на подоконник консервы с тунцом втайне от мамы, он прыгает на подоконник и ест. А ты не мог бы купить мне кошачий корм? Если я буду красть каждый день консервы, то мама скоро узнает».

«А где его можно купить?»

«В городе есть зоомагазин. Во время обеденного перерыва купи, пожалуйста, корм и положи во встроенный шкаф. Конечно, втайне от мамы».

«А если мама его откроет?»

«Встроенным шкафом пользуется Сынхван, поэтому она не должна туда залезть».

Хёнсу кивнул головой. Глаза Совона улыбались. В них отражались доверие и любовь. Хёнсу больше всего любил это лицо. Оно всегда давало ему силы жить.

«О́ни был другом той девочки, – Совон немного поколебался и продолжил: – Если бы она не умерла, то сидела бы со мной за одной партой».

«Значит, ты сидишь за её партой?»

«Нет. Учитель убрал её стол и стул в подсобку».

«А ты сидишь один?»

«Учитель сказал, что потом меня пересадят».

Хёнсу остановился, он был рассержен. Какой безразличный учитель! Как можно посадить новенького туда, где сидел погибший ребёнок? Конечно, сам стол девочки он убрал, но это недопустимо.

«Он сказал, когда тебя пересадит?»

«Скоро».

Совон поднял голову и посмотрел на Хёнсу. В его глазах было беспокойство, он боялся, что отец опять рассердится. Хёнсу понял, что ненадолго забыл, кто убил эту девочку.

«Я слышал, как дети шептались между собой. Она была несчастна. Мама убежала куда-то далеко, а сама она, возможно, погибла, когда убегала от папы, который бил её. Тот мужчина, который к тебе пристал в день переезда, её папа, верно? Кажется, он очень страшный человек. Ты не общайся с ним близко».

Хёнсу запутался. Она погибла, когда убегала от папы…

«Я переживаю за маму. Она собирается работать на него».

Хёнсу широко открыл глаза, ему стало страшно.

«А это что ещё за новости?»

«Вчера, когда я возвращался из школы, я увидел, что мама тоже идёт домой. Она сказала, что только что получила работу в качестве охранника дома. Мне кажется, она пошла устраиваться на работу, увидев объявление на доске информации. Мама сказала, что должна зарабатывать, потому что влезла в долги из-за покупки квартиры».

«Она правда будет работать?»

Совон кивнул головой.

«Папа, помирись с мамой. Тебе только надо попросить у неё прощения. Когда мама тебя простит, ты сможешь её попросить не работать на этого страшного человека».

Хёнсу машинально сказал: «Да».

Совон успокоился и пошёл в школу.

На охранном посту у главных ворот за компьютером сидел Сынхван, который начал с предыдущего дня следить за водными воротами. На экране компьютера в новостях он увидел сообщения о Серён. Хёнсу, не обращая внимания на это, направился к умывальнику и спросил: «А почему ты сегодня здесь?»

Сынхван обернулся и ответил: «Заместитель Пак попросил подменить его. Вроде сказал, что у него дела на почте».

«Да, кстати, поступило указание в течение нескольких дней работать даже по выходным в обычном режиме».

«Поступило из управления дамбой?» – спросил Сынхван.

Хёнсу достал одноразовую бритву и намылил подбородок.

«Если ты согласен поработать в выходные, то и я поработаю».

«Значит, сами не будут работать, а хотят, чтобы мы, охранники, за всех отдувались».

«В последнее время слишком много журналистов и посторонних людей, поэтому они беспокоятся. Я думаю, что нам заплатят внеурочные».

«А почему вы не приехали посмотреть дом?» – Сынхван вместо того чтобы ответить, задал неожиданный вопрос. Хёнсу смотрел на Сынхвана в зеркало.

«Внезапно возникли дела, поэтому не смог».

«Несколько дней назад кто-то спрашивал меня: приезжали вы сюда или нет до переезда».

«А кто спрашивал? Следователи?»

«Хозяин лесопарка».

Хёнсу открыл кран и помыл бритву. Он был в замешательстве. Он не мог понять, почему весь мир вдруг заинтересовался им.

«А что ты сказал?»

«Когда я сказал, что вы не приезжали, он ещё спросил, не родом ли вы из этих мест».

«Он не объяснил, почему спрашивает?»

«Он сказал, что встречал вас где-то здесь раньше».

Хёнсу был удивлен. Встречал меня? А где? Хёнсу знал, каков этот О Ёнчжэ. Он жил совсем в другом мире. Вероятность встретиться с этим человеком была меньше, чем возможность встречи Земли с Плутоном. Но тем не менее Хёнсу попытался вспомнить. Стал одного за другим перебирать людей, с которыми пересекался. Однако вспомнить встречу с Ёнчжэ не смог. Значит, этого никогда и не было. К обеду он был в этом уверен. Наверно, тот просто так сказал.

Хёнсу немного успокоился и решил поехать купить кошачий корм. Как раз в это время один из сотрудников управления дамбой собирался в город, и Хёнсу не понадобилось идти домой за своей машиной. Обратно он вернулся на такси. Он боялся, что встретится с Ынчжу, но, к счастью, дома никого не было. Спрятав кошачий корм в шкаф, он вышел из дома. На лестнице он остановился. «БМВ» Ёнчжэ стояла напротив его машины. И вдруг он вспомнил слова Сынхвана: «Он сказал, что встречал вас где-то здесь раньше».

Хёнсу понял, что в этом предложении что-то не так. «Где-то встречал» нужно заменить на «где-то пересекался». Если бы Сынхван передал слова Ёнчжэ точнее, то должно было быть не «встречал», а «пересекался». Хёнсу спустился по лестнице и подошел к «БМВ». И тут он нашёл ответ. Да, мы пересекались. Не с ним лично, а с белым автомобилем, вот как этот. Именно в ту ночь на дороге, недалеко от заправки.

Он замер на месте. Как Ёнчжэ мог такое вспомнить? Он что, гений? Неужели он запомнил номер автомобиля, мимо которого проезжал? Более того, машина Хёнсу была не «БМВ» и не «мерседес». Его машина была одной из тех, которых пруд пруди на дороге. Он обернулся на свою машину. Наверняка тот увидел на лобовом стекле улыбающийся череп. Хёнсу вспомнил слова старшего следователя: «Посмотрели, потому что интересно. Какой у вас ухмыляющийся череп».

«Странно. Обычно до переезда приезжают посмотреть дом».

«А ту девочку вы не видели до её смерти?»

«А когда вы ремонтировали машину?»

Его охватил жуткий страх. Следователи тоже знали? Может, Ёнчжэ рассказал им. Если так, то они наверняка вызвали бы меня в полицейский участок вместо того, чтобы ходить вокруг дома. А может быть, они нашли зацепку на записях камер видеонаблюдения? Нет, вряд ли. По словам Сынхвана, камеры у озера в темноте не могут ничего показать. В таком случае, возможно, они нашли что-то с помощью камеры на дорожной развязке. Вряд ли они по номеру узнали мою машину.

Он посмотрел на череп: ты, что ли, навёл их?

«Давайте ещё разок проговорим, что было до того момента, как ваша дочь сбежала, – сказал Профессионал, нажимая кнопку записи. – Вы вроде сказали, что избивали её или «исправляли»? Но не важно. Во сколько это было?»

Ёнчжэ выпрямил спину и вжался в спинку стула. Скрестив пальцы, он положил руки себе на колени и слушал, как стрелка часов отсчитывает секунды.

В три часа дня Профессионал во второй раз вызвал Ёнчжэ. В участке помимо Профессионала были Начинающий и ещё один незнакомый полицейский. Если добавить двух следователей, которых Ёнчжэ видел утром в лесопарке, их число увеличилось до пяти.

«Во сколько она убежала и что она тогда делала?» – спросил Профессионал.

«Примерно в 21:40. Я указал ей на её ошибки, так как она нарушила правила».

«А чем вы указывали ей на ошибки?»

«Как обычно, рукой».

«И куда?»

«Я же говорил – по щеке».

Профессионал откинулся назад и беззвучно рассмеялся.

«Давайте и меня научите такому приёму. Одной пощечиной сломать бедренные кости, свернуть шею, превратить в кровавое месиво голову».

Ёнчжэ ненадолго растерялся.

«Пришли результаты экспертизы?»

«Вчера вечером».

«То, что я только что услышал, – это результаты экспертизы?»

«Да, а что?»

«Вы хотите сказать, что мою дочь переехал огромный грузовик?»

«Зачем же сразу грузовик, достаточно и “БМВ”».

«Вы хотите сказать, что я наехал на убегающую дочь и выбросил её тело в озеро. Вы это имеете в виду?»

«Причина смерти другая. Удушье».

«Значит, ребёнка бросили в озеро живым?»

«Наехал машиной, почти убил девочку, а потом прикончил, задушив. Я это имею в виду. Причем шея свернута с применением огромной физической силы».

Ёнчжэ крепко сжал губы. Дыхание стало прерывистым. Было ощущение, будто его дважды ударили по лицу. Профессионал сказал: «Ну, давайте вернёмся к нашему разговору. Начнём с того момента, когда ребёнок ночью сбежал».

Наехал машиной и задушил. Рукой с огромной силой, от чего свернулась шея. Ёнчжэ прежде всего вспомнил досье Сынхвана. Раз он служил в спецотряде, то должен был проходить силовые тренировки. Затем ему на ум пришли слова начальника управления, после того как тот посмотрел записи камеры видеонаблюдения. 22:40. На огромной скорости появилась одна машина, двадцать минут простояла на месте и исчезла.

«Продолжайте! – поторопил Ёнчжэ Профессионала. Но тут же спросил то, что хотел узнать в данный момент. – Не нашли следов изнасилования?»

«А что, вас беспокоит только это?»

Ёнчжэ проигнорировал язвительный вопрос.

«Она же была голой, когда её нашли».

«Если быть точнее, то она была в трусиках. Верхнюю одежду могло сорвать течением. Тем более что на ней была блузка взрослой женщины с большим декольте и без рукавов».

«Значит, следов изнасилования не нашли?»

«Нет. Однако меня больше интересует то, как выглядел ребёнок, когда мы его нашли. Почему девочка была одета во взрослую женскую одежду и на ней был яркий макияж? Вы можете что-нибудь сказать по этому поводу?»

Профессионал опёрся локтями о стол и наклонился в сторону Ёнчжэ. Ожидающий взгляд полицейского впился прямо ему в глаза. Но Ёнчжэ оставил вопрос Профессионала без ответа. Надо было сначала подумать. Если это не Сынхван, то кто тогда? Вряд ли один из жителей деревни. Без особого повода никто в такое время не выезжает на набережную на машине. Значит, есть большая вероятность, что это был посторонний. Тот, кто сбился с пути. «Матиз»… улыбающийся череп…

«Иногда мне кажется, что я читал подобное в романах. Я имею в виду отца-извращенца, который одевает маленькую дочку в женскую одежду и делает ей макияж. Вы случайно не любите романы?»

«Что вы хотите сказать?»

«Ну, я просто спросил из любопытства о ваших литературных пристрастиях».

Ёнчжэ решил вести себя по-другому. Быстро закончить с дачей показаний, чтобы остаться одному и привести мысли в порядок.

«Она копировала маму. Такое бывало и раньше. Я её наказывал за это, но она всё равно продолжала».

«Вы рассердились из-за этого?»

«Я не любил, когда дочь копировала маму. Я ей прямо об этом говорил. В тот день была ещё одна серьёзная проблема. Она заснула, оставив горящими свечи, и распустила свои длинные волосы. Чуть что огонь мог перекинуться на неё. Не говоря уже про пожар, но про него я в тот момент даже и не думал, не мог контролировать себя. Поэтому, как и сказал, я поднял на неё руку, а она швырнула в меня подсвечник с горящим воском и убежала».

«Похоже, у вас была настоящая война. Никто не вышел на шум?»

«У нас жители не выходят в тёмное время суток. Закрываются в квартирах и занимаются своими делами. Так уж заведено».

«Да, замечательная традиция! Вообще ни на что не обращают внимания, даже когда соседский ребёнок умирает от рук отца, или от наезда машины, или от удушья… Я слышал, что ваша жена тоже убежала из-за всего этого и подала на развод. Я имею в виду, из-за вашей горячей руки. Тайна, известная всей деревне. Люди знают, что у вас в тот день было разбирательство в суде и вы проиграли. Слухи распространяются очень быстро, не правда ли?»

Ёнчжэ с ненавистью смотрел на неровные зубы Профессионала. Ему очень захотелось их выбить – пусть потом вставляет протезы.

«Я вообще не обращаю внимание на слухи за спиной, потому что для меня важна только моя семья. Я обязан защищать её и прилагать все усилия, чтобы сделать счастливыми свою жену и дочь. Я делал всё, что в моих силах. Я не позволю вам осуждать мои методы».

«Ой как страшно. Не позволите? А что вы мне сделаете?»

Профессионал кончиком ручки постукивал по тыльной стороне ладони.

«Я требую, чтобы вы относились ко мне с уважением. Я отец погибшего ребёнка. Если вы подозреваете меня в чём-то, то, пожалуйста, предъявите доказательства».

«А что вы скажете насчёт этого? Я посмотрел записи с камер видеонаблюдения. В ту ночь ваша машина дважды выезжала на набережную».

«Я был там только один раз. Остановился у фермы, потом у причала. Я выехал на эту дорогу в 22:02, а вернулся в лесопарк в 22:35».

«Как точно всё помните. Вы каждый раз замечаете время, когда куда-то едете?»

«В тот день, конечно, не запомнил. Я всё это проверил после, потому что в нашем лесопарке также есть камеры. У главных ворот, около заднего выхода, несколько на центральной дороге, в лесу, у дома и на детской площадке. Все файлы хранятся в жилконторе. В ту ночь был густой туман, но можно разглядеть номер машины – наши камеры высокого разрешения, и фонари на центральной дороге ярко освещают всё вокруг. Это поможет вам проверить маршрут моего движения по времени».

Профессионал кивнул.

«Я ждал дома. Думая, что она вернётся сама. Я не знаю точное время её смерти. Если бы я после этого куда-то уходил, меня бы зафиксировала камера».

«Я слышал вроде, что на дороге лесопарка за домом отсутствуют камеры».

«Вы же сказали, что дочь до убийства сбила машина. Чтобы доехать до дороги за домом, нужно сначала проехать через задний двор и проход. Разве есть такая машина, которая может пересечь лесопарк за домом и протиснуться в калитку?»

«Ну, не знаю. Я смогу точно ответить только тогда, когда увижу машину».

Профессионал улыбнулся, словно козёл, жующий траву. Ёнчжэ достал ключи от машины, положил их на стол и спросил:

«А когда я могу забрать тело?»

«Думаю, скоро. Экспертиза закончена».

Ёнчжэ вышел из полицейского участка. Его автомобиля уже не было на месте. Под фонарями стоял только «матиз». Похоже, что его владелец ходит на работу пешком. Эта машина уже несколько дней подряд стояла на одном месте. Ёнчжэ долго смотрел на череп и вызвал по телефону мастера из ремонтной мастерской.

«Вся передняя часть заменена», – сказал мастер, появившийся примерно через полчаса.

«По вашему мнению, как давно?»

«Ну, судя по состоянию краски, кажется, это было совсем недавно».

«Точную дату можете сказать?»

«Это можно узнать, посмотрев записи той мастерской, где произвели ремонт».

После того как мастер уехал, Ёнчжэ пошёл в свою подземную мастерскую.

Так. Сбив машиной, почти убил девочку, а потом прикончил, задушив, и сбросил в озеро…

Он намазал клеем одну из палочек и закрепил её на стене крепости. На стене появлялось лицо Серён. Его пальцы дрожали. Ты бежала от меня что было сил, чтобы погибнуть таким образом?

Он прикрепил к стене ещё одну палочку. У Сынхвана не было автомобиля, и Ёнчжэ ни разу не видел его за рулём. Согласно досье, у него были права, но одними правами на человека не наедешь. Значит, реально трудно его подозревать. Странноватую историю о «крокодиле» можно истолковать следующим образом. Я действительно иногда погружался в озеро, но не в ту ночь. Поэтому единственное основание подозревать Сынхвана – это собственное упрямство Ёнчжэ и нежелание отказаться от этой мысли. Поэтому Ёнчжэ начал выстраивать последовательность событий заново.

Время, когда Ёнчжэ проехал развязку Серён, – 21:20. Учитывая расстояние и то, что он всегда обгоняет все впереди идущие машины, приблизительное время встречи с «матизом» – 21:15. Время появления второго автомобиля на записи – 22:40. Прошло больше часа. А расстояние между местом встречи с Ёнчжэ и местом происшествия было слишком коротким, чтобы подозрение падало на эту машину. А что если этот автомобиль заезжал куда-то ещё или, может быть, шофёр сбился с пути?..

Водители, которые впервые оказываются в этих местах, часто пропускают развязку на въезде к озеру Серёнхо. Туманной ночью тем более. Если этот автомобиль ошибся на развилке между озерами Серёнхо и Пхарёнхо и заехал не туда, тогда можно объяснить задержку в один час. Единственное, что оставалось непонятным, почему именно этот автомобиль выехал в то время на набережную. Идиот из сто второго дома сказал, что гигант не приезжал посмотреть квартиру до своего переезда. А что если он не заходил в квартиру? Тогда всё сходится. Гигант приезжал. Только ошибся и поехал по дороге, ведущей к озеру Пхарёнхо, поэтому и опоздал. Когда он вернулся к озеру Серёнхо, то не смог сразу найти лесопарк и попал на набережную.

Ёнчжэ предположил, что автомобиль этого гиганта, наверное, отремонтировали в субботу. Происшествие случилось в пятницу ночью, а перебрался гигант на новую квартиру в воскресенье. Ёнчжэ подумал, что надо побольше узнать о нём. Ему захотелось проверить записи камеры, установленной на развязке Серён. Конечно, не все машины, выезжающие на развязку, приезжают на озеро Серёнхо. Они могут поехать дальше, в уездный город Серён или в сторону озера Пхарёнхо и даже на дороги, которые ведут до Посона или Чанхына. Но даже если в тот день очень много машин проехали эту развязку, при наличии точного ориентира найти нужную машину – всего лишь дело времени. Проблема заключается только в том, что эти записи невозможно достать. Может быть, полиция уже их получила и начала анализировать. Конечно, они ищут, не зная, что надо найти. Но, в конце концов, найдут. Они же профессионалы в таких делах. Поэтому Ёнчжэ должен их опередить.

Он поднялся в гостиную и позвонил своим людям. Знакомый голос сказал: «Да, слушаю».

«Есть две вещи, которые вы должны выяснить…»

Ынчжу включила рисоварку, потушила кабачки и положила нарезанный тофу в суп из соевой пасты. Тряпкой она протёрла стол. Каждый раз, двигая рукой, Ынчжу ощущала боль в плечах. В обеденное время она поехала в магазин уездного города и накупила кучу продуктов. Рамён, яйца, консервы с тунцом, перекусы для Совона, ингредиенты для закусок…

Перед выходом на работу она должна была заранее приготовить еду для троих мужчин. Подумала, что за ужином надо сказать о своей новой работе. Конечно, было неудобно перед Сынхваном, ведь она обещала, что будет и ему накрывать на стол, но лучше пока об этом не думать. Раз она выходит теперь на работу, чувство вины будет ей только мешать. Он может и сам накрыть себе и поесть. У человека десять пальцев не только для того, чтобы ковырять ими в носу.

Когда она хотела попробовать суп, дверь открылась. Вернулся муж. Хорошее настроение сразу исчезло, и её охватило раздражение. Похоже, он уже выпил. Лицо было красным. Она отвернулась и опустила ложку в кастрюлю с супом. Никчёмный пьяница.

«Слушай, нам надо поговорить», – сказал за её спиной этот пьяница. Похоже, наконец-то он созрел для того, чтобы извиниться. С субботы прошло уже шесть дней. Ынчжу давно решила не принимать его извинения. Она положила ложку на разделочную доску, сняла с головы резинку и заново туго завязала волосы, затем достала из ящика кухонного шкафа конверт. Это были документы на развод, которые она заранее подготовила для такого дня, как сегодня. А это было для Ынчжу ещё одним козырем в рукаве.

Муж вошёл в комнату. Она последовала за ним и встала напротив него, скрестив руки на груди. «Козырь» она держала под мышкой. Давай, Чхве Хёнсу, вставай на колени и умоляй о прощении.

«Не работай охранником его дома», – сказал Хёнсу.

Ынчжу моргала глазами. Что я сейчас услышала?

«Что?»

«Занимайся только домашним хозяйством».

«За что мне такая судьба? Ты думаешь, я не сижу дома, потому что не умею заниматься домашними делами? Ты когда-нибудь зарабатывал столько, чтобы я могла себе позволить не работать? Ты в состоянии столько зарабатывать?»

«Неужели ты не можешь думать о чем-нибудь другом, кроме денег? Тебе хочется таким образом меня унизить?»

Ынчжу, конечно, не отличалась склочностью, но и спокойной её назвать было нельзя. Если вывести её из себя, она могла вспыхнуть, как огонь. А уж тогда она забывала обо всём. Вот и сейчас забыла о документах для развода. Когда она открыла рот, слова стали вылетать из неё, как пули, выпущенные стрелком, который несколько дней ждал в засаде.

«А, в этом проблема? Но для меня важнее не твоё достоинство, а деньги, которые кормят. Это я поняла, когда ты бросил бейсбол и начал бездельничать. Это ведь ты меня научил, как важно зарабатывать на жизнь. Ты вообще знаешь, сколько процентов надо выплачивать по кредиту за квартиру? Через три года нам надо будет выплатить все эти деньги, чтобы вселиться в нашу квартиру. Ты что, этого не знаешь? И если сейчас мы не накопим денег, мы не сможем туда переехать. И это не всё. А где достать деньги на образование Совона? Ты разве не хочешь, чтобы Совон учился в университете? Тебе что, хочется лишить сына будущего?»

«Съезжай!» – голос мужа был тихим. Она подумала, что ослышалась, и поэтому переспросила:

«Что ты сказал?»

«Съезжай!»

«Съезжай? Кто кому говорит сейчас «съезжай»? Я вышла за тебя замуж, в течение двенадцати лет ты ежегодно зарабатывал по восемь миллионов, будучи бейсболистом, а я зарабатывала восемнадцать. Я родила тебе ребёнка, экономно занималась хозяйством. В результате даже купила квартиру. А ты сейчас говоришь, чтобы я съехала. Чхве Хёнсу сказал мне съехать?»

«Всё забирай. Всё, что угодно, и съезжай».

Ынчжу не знала, что сказать. Она рта не могла открыть, было такое ощущение, будто её тело охватил огонь. Слова «забирай всё» даже рассмешили её. Ему не следовало и заикаться об этом. «Съезжай» должна была сказать она сама, а не Хёнсу. Он же по вечерам валялся пьяным. Как у такого животного, как он, все вечера напролёт дрыхнувшего без чувств, мог повернуться язык произнести такое? И за сумасшедшего его не примешь, Хёнсу выглядел вполне нормальным. Он не кричал в состоянии аффекта, и не было похоже, что он выпил. Голос был спокойным, а тон – хладнокровным. Лицо было красным, но этого мало, чтобы записать его в сумасшедшие. Сбитая с толку, Ынчжу пробормотала себе под нос: «Ты с ума сошёл».

А Хёнсу в третий раз повторил те же самые слова, он произнёс их чётко, словно говорил глухому: «Съезжай!»

Ынчжу растерянно смотрела, как муж вышел из комнаты. Она стояла ошарашенная до тех пор, пока не хлопнула входная дверь. В этот момент Ынчжу почувствовала не гнев, а шок. Ситуация была что ни на есть абсурдной. Она не могла до конца осознать произошедшее. Не верилось, что её муж-дурачок повёл себя как настоящий мужчина. У неё не было сил больше стоять, и она присела на край кровати, ноги её дрожали.

«Он покладистый», – так сказала про Хёнсу свекровь, когда Ынчжу впервые приехала к ней знакомиться. Свекровь была права. Он был покладистым, но душа у него была такой глубокой, что невозможно было понять, что там творится. Туда он не допускал Ынчжу. А некоторые её уголки он вообще ей не показывал. Чем настойчивей она пыталась до них добраться, тем плотнее и крепче они закрывались на замок. У Хёнсу не было гибкости, он был упёртым. С одной стороны, он был покладистым, с другой стороны – упрямым. С одной стороны, ответственным, с другой стороны – безалаберным. Если бы она знала это заранее, вряд ли бы вышла за него замуж. И не мучилась бы теперь. К несчастью, период узнавания Хёнсу до замужества был слишком коротким – всего четыре месяца. Впервые они встретились в августе, а поженились в декабре, тогда Ынчжу уже ждала Совона.

Ынчжу выдвинула условие для женитьбы: он должен был прекратить пересылать деньги матери, иначе им не на что будет жить с ребёнком. Хёнсу это не понравилось, но он согласился. Свадьба была у них не такой, о какой она мечтала. Церемония бракосочетания проходила на бейсбольном стадионе под тентом, а само празднование устроили в пивной. Жильём новобрачных стала комната в полуподвале, которую снимала Ынчжу. Ёнчжу пришлось съехать оттуда. Медовый месяц они провели «там, куда легко добраться на машине». Даже это было бы невозможно, не одолжи им друг Хёнсу свой автомобиль. Несмотря на всё это, она радовалась, потому что жила надеждой. Тренер говорил, что в следующем сезоне Хёнсу возьмут в Главную лигу, так как он в течение сезона отбил двенадцать хоумранов. Правда, тренер оговорился, что сперва он должен будет посмотреть на результаты весенних сборов.

Они проехали Пусан и по восточному шоссе вдоль моря добрались до города Каннын. Когда они доехали до пляжа «Кёнпходэ», был уже вечер. На пляже яблоку было негде упасть. Всё было забито туристами, приехавшими посмотреть на восход солнца. Все гостиницы были переполнены. Хёнсу предложил поехать в сторону города Каннын и на узком участке дороги повернул. В этот момент автомобиль резко провалился вперёд – казалось, он повис в воздухе. Придя в себя, они увидели, что машина въехала в канаву, её задняя часть задралась кверху, и она стояла почти вертикально. Если бы Ынчжу не была пристегнута, то наверняка ударилась бы головой о лобовое стекло.

Канаву было трудно разглядеть в темноте. И Хёнсу её не заметил, подумал, что дорога соединяется с пляжем, поэтому он свернул и угодил в яму. Он первым выбрался из машины и извлек Ынчжу из салона. У него был перепуганный вид; он спросил, всё ли у неё в порядке. По выражению его лица казалось, что он пережил самый страшный момент в своей жизни. Ынчжу решила, что это из-за любви к ней. В носу у неё захлюпало, и она, обняв его, сказала, что всё хорошо. С ней и на самом деле всё было нормально, она отделалась испугом. Оставалось лишь одно – вытащить машину.

Вокруг собрались люди, начали давать советы. Говорили, что эвакуатору понадобится больше часа, чтобы туда приехать, и что это потребует немалых денег. В этот момент кто-то предложил вытащить машину своим джипом, а другой принёс трос и длинную крепкую доску. Хёнсу привязал верёвку к задней части джипа и к передней части своей машины, подложив под колёса доску. Однако у джипа не хватило мощности. Машина Хёнсу немного сдвигалась, но вытянуть её из канавы не выходило. Чуть поодаль начал сигналить автобус – джип перекрыл узкую дорогу.

Водитель автобуса рассердился и вышел из кабины. Водитель джипа сдался, а Хёнсу стал извиняться перед водителем автобуса. Водитель автобуса был вспыльчивым по натуре. Но когда огромный мужчина, сильно потея, стал просить у него прощения, он очень быстро отошёл и перестал сердиться. Теперь место джипа занял автобус. Верёвку заменила железная цепь. Автобус двинулся с места.

На этот раз мощности было с избытком. Машина Хёнсу моментально выскочила из канавы, но не смогла вовремя остановиться. По инерции она сделала полукруг, скользнула и поехала в сторону Ынчжу. На мгновение Ынчжу потеряла чувство реальности. Оцепенев, она смотрела, как Хёнсу бросился между ней и машиной. Когда машина остановилась, Хёнсу валялся на дороге.

У него были разорваны мышцы на ногах, из-за этого он не смог поехать на весенние сборы. Если учитывать, что он ногой остановил машину, то повреждение было не таким уж и серьёзным, но, с другой стороны, оно было губительным для спортсмена Малой лиги, которого собирались перевести в Главную. Зато он защитил жену и не потерял сына.

Ынчжу до сих пор отчётливо помнила тот момент, когда Хёнсу увидел Совона. Его сильная рука ужасно дрожала, когда он слегка дотронулся ею до новорождённого. На лице одновременно читались счастье и страх, и он тогда произнёс: «Мой сын…»

Да. Именно «мой сын». Не наш сын. Хёнсу никогда не позволял ей самостоятельно принимать решения, касающиеся Совона. Даже график купаний ребёнка он составил сам и требовал, чтобы она неукоснительно его соблюдала. После матча, возвращаясь домой, он смотрел в глаза Совону и, улыбаясь, разговаривал с ним, хотя тот ничего не понимал, и так могло продолжаться всю ночь напролёт. Когда сына нужно было передавать жене для кормления, у него делалось такое разочарованное лицо, будто он сожалел, что у него нет грудей. А когда Хёнсу уезжал на матчи в другие города, он звонил среди ночи и, разбудив жену, спрашивал: «А что сейчас делает Совон?» Ну что может делать младенец, которому ещё даже года не исполнилось: либо спать, либо есть, либо заходиться в плаче, либо какать.

Вначале Ынчжу думала, что у неё очень надёжный муж, и была благодарна судьбе. Но спустя несколько месяцев такое его поведение стало её беспокоить, и у неё возникло неприятное чувство. Совон, когда она обнимала его, не принимал маму. Но начинал улыбаться, увидев вернувшегося домой отца, даже если до этого малыш очень сильно плакал. Она поздно осознала, что во время медового месяца Хёнсу спасал, рискуя жизнью, не её, а сына. Однажды она проверила свою догадку, пошутив: «Ты женился на мне для того, чтобы родить сына? – Хёнсу широко открыл глаза от удивления. – Почему же тогда ты слишком привязан к нему?»

«Не слишком».

«Нет, слишком. Я ни разу не слышала, чтобы отцы вели себя таким образом. Обычно мужчины…»

«Я дал себе в детстве слово, что никогда не буду относиться к своему ребенку так, как мой отец относился ко мне».

«А как к тебе относился твой отец?»

Ынчжу не услышала ответа. Каждый раз, когда речь заходила о его отце, он умолкал. Это был один из его секретов, которым он ни за что не хотел делиться. О Воротиле она узнала, когда Совону исполнилось четыре года. Однажды она нашла в одежде Хёнсу пакетик с лекарством, выписанным неврологом. Он ходил к нему уже несколько лет втайне от неё. Врач сказал, что причина этой проблемы – стресс из-за отсутствия успехов в бейсболе. Именно психологическое давление вызвало эту болезнь.

Конечно, она нашла ответы не на все вопросы, но в одном была уверена: это и есть причина, по которой он до сих пор не достиг вершин в спорте, а остался лишь «перспективным спортсменом». Причина, по которой он не мог стать постоянным игроком Главной лиги. Именно стресс, связанный с плохими результатами в бейсбольных матчах, вызывал паралич левой руки, а из-за этого Хёнсу портил игру и опять вгонял себя в стресс. Она поняла, что покладистый характер – это всего лишь другое название слабости.

По мнению Ынчжу, жалобы на стресс были оправданием трусости. У всех людей бывает стресс. Но надо бороться с тем, что угрожает твоей способности выживать, надо одержать над этим победу. Как минимум хотя бы это презирать. Именно так жила она. А Хёнсу вместо того чтобы научиться жить, заработал себе Воротилу. Подтверждением её правоты был тот факт, что, как только он бросил бейсбол, Воротила исчез.

После его ухода из бейсбола она поняла, что у мужа врождённая застенчивость. Он ни разу не смог занять и десяти тысяч вон. Знакомых у него тоже особенно не было, поэтому он не смог устроиться даже тренером по бейсболу в школу. Имея диплом престижного университета, он только через полгода нашёл место в охранном предприятии. Как только он устроился на работу, сразу же начал пить и курить. Конечно, можно было понять и пожалеть его. В тридцать один год он оказался выброшенным из бейсбола, который был делом всей его жизни и его будущим. Понятно, что он был в отчаянии. Однако всё равно нельзя простить его неприспособленность к жизни и пагубное пристрастие к выпивке. В действительности он сам виноват в своих неудачах. Прояви он хоть немного упорства, и ему удалось бы выправить ситуацию и взять реванш. Он – глава семьи и кормилец. Нельзя же садиться за руль пьяным и возвращаться домой в невменяемом состоянии, громко барабаня в дверь. Не должно быть и звонков из полицейского участка с предложением к Ынчжу забрать своего пьяного мужа.

Наконец, она призналась себе в том, что её самая большая ошибка в жизни – это брак с Чхве Хёнсу. Когда она смирилась с этим, ей стало легче переживать разочарование в муже и переносить все жизненные тяготы. Вместо того чтобы без конца жаловаться на него и на жизнь, она решила всё взять в свои руки. Она стала несгибаемым борцом. Всегда знала, в каком направлении двигаться и что делать. Она никогда не забывала о своей тайной мечте, которую лелеяла в детстве.

Но… Но именно сейчас этот сумасшедший пьяница гадит на дорогу, которую она с таким трудом выкладывала по камешку и обсаживала цветами. На дорогу её успеха. Кроме того, он ударил её, погрузился в беспробудное пьянство, а сейчас заявил, чтобы она уходила. Ынчжу смотрела на документы для развода, которые держала в руке. Теперь они казались ей не козырем, а пустыми бумажками. Как ей поступить, чтобы отомстить? Что сделать, чтобы этот придурок пришёл в себя?

Раздался звонок в дверь. Она очнулась от своих мыслей и вышла в гостиную. Там она увидела жуткую картину. На газовой плите горел рис, а суп лился через край. На обеденном столе лежал её телефон и звонил. И в дверь кто-то звонил тоже. Она сразу начала действовать. Быстро выключила плиту и подошла к телефону. Это была Ёнчжу.

«Это я».

«Знаю», – сказав это, Ынчжу пошла к двери. Даже не спросив, кто там, она её открыла. Там стояли двое мужчин. Одному было примерно сорок пять, а другому столько же, сколько Сынхвану.

«Извините за беспокойство».

Молодой показал ей удостоверение полицейского. Ынчжу отвела ухо от телефона.

«Мы пришли задать вам несколько вопросов».

Без пяти девять, утро субботы.

Сынхван и начальник безопасности стояли на лестнице перед домом. Они направлялись на работу, но, увидев несколько машин, которые подъезжали к дому, остановились. Впереди ехал белый «БМВ» с чёрной лентой на капоте. На переднем сиденье рядом с водителем сидел Ёнчжэ, держа перед собой портрет Серён с чёрными ленточками. За ним ехали кадиллак с гробом, большой фургон, микроавтобус телекомпании и ещё несколько автомобилей.

«У вас есть зажигалка?» – спросил начальник, держа сигарету в зубах и шаря по карманам. Сынхван достал зажигалку и щёлкнул. Огонёк колебался от ветра. Начальник перевязанной бинтом рукой прикрыл его и прикурил. Лицо его было таким же грустным, как у людей из похоронной процессии. Под глазами были синяки.

«А что, на рассвете был дождь?»

Начальник смотрел на туман, поднимавшийся над влажной дорогой.

«Да, был сильный дождь. Вы не слышали?»

«Ну, я был пьян и крепко спал… Пойдём».

Начальник первым спустился по лестнице. Сынхван, хлопая глазами, пошёл за ним. Вдоль центральной дороги ярко горели фонари, словно поминальные свечи. В ольховой роще дул влажный ветер. Начальник шёл с сигаретой во рту, опустив голову. Сынхван шаг в шаг рядом с ним. Что у него за проблема? Где он поранил руку? Позавчера пришёл с забинтованным средним пальцем, вчера – с тремя, а сегодня повязка на всей руке. Почему по ночам он постоянно пьёт на смотровой площадке? Он что, бутылками из-под сочжу мускулы там качает?

И накануне начальник опять вернулся домой пьяным. Его жена, оставив мужа лежать в гостиной, ушла к себе в комнату. С тех пор как они переехали, такая картина повторялась каждый день. Гигант, спавший в одиночестве, выглядел очень несчастным и одиноким, как заброшенная ферма на горе Серёнбон.

Примерно в три часа утра пошёл дождь. Было слышно, что кто-то ходил по гостиной, а потом хлопнул дверью. Сынхван встал и заглянул в гостиную. Начальника там не было. На полу у дивана лежал только плед, словно снятая с животного шкура. Куда же он отправился в такую рань и в дождь? Может, пойти за ним? Но он не пошёл, а вернулся к своему ноутбуку. На мониторе был открыт файл под названием «Озеро Серёнхо». Он только что приступил к работе.

Девочка стояла на автобусной остановке у школы. Прислонившись к столбу, она стучала по дороге носками кроссовок. Голова была опущена, поэтому лица не было видно. Виднелись только её белый круглый лоб и длинные волосы, развевающиеся на ветру…

Услышав, что кто-то открыл дверь, Сынхван поднял голову. Было четыре часа утра. Раздался громкий звук падения, и он опять заглянул в гостиную. Начальник лежал на полу возле дивана. Сынхван подошёл поближе.

Начальник был насквозь промокшим. Ноги были босыми, щиколотки – в грязи, из пятки сочилась кровь. Кажется, он ходил босиком и наступил на что-то острое. Сынхван окликнул начальника, но тот не ответил. Даже когда он потряс его за плечи, тот не открыл глаза. Выражение его лица и дыхание были очень спокойными, словно он видел приятный сон. Сынхван силился понять, что произошло. Ему казалось, что он решает сложную математическую задачу.

Именно по этой причине Сынхван специально вышел вместе с начальником на работу в одно с ним время. В надежде узнать у него подробности прошлой ночи. Однако стало ясно, что спрашивать бессмысленно, потому что начальник даже не помнил, что ночью лил дождь.

«Эту девочку… похоронят?» – неожиданно спросил начальник, когда они подошли к задним воротам.

«Я слышал, что её кремируют. Сегодня будет кремация, поэтому на причале вроде собираются устроить шаманское камлание, чтобы освободить душу из озера».

Начальник уже сунул в рот вторую сигарету и обернулся в сторону Сынхвана.

«А ты когда-нибудь видел обряд освобождения души?»

Это было всё равно что спросить у продавца овощей, видел ли он когда-нибудь морковку.

Сынхван дал начальнику зажигалку.

«В детстве».

«В детстве? Детям вроде не разрешают присутствовать. Боятся, что те могут стать одержимыми».

«Мой отец был ныряльщиком, который доставал утопленников из реки Ханган. Мы со старшими братьями часто ходили помогать отцу. Мы втроём уже с двенадцати лет начали погружаться. Благодаря этому я много раз видел этот обряд. А вы?»

«Однажды в детстве, но толком ничего не разглядел».

«Я думаю, что сегодня вы всё увидите. Раз обряд устраивает Ёнчжэ, значит, он позвал самого лучшего шамана».

Перед охранным постом у водных ворот начальник вернул зажигалку. Затем он отвернулся и бросил окурок в мусорную корзину, прикреплённую к фонарному столбу. Она находилась на расстоянии более двадцати метров от них, но окурок попал точно в неё.

«Увидимся позже».

Посмотрев на начальника, спускавшегося к зданию управления дамбой, Сынхван достал из кармана брюк заколку, которая должна была лежать на дне озера. Конечно, с этой заколкой Серён можно покончить так же легко, как с окурком, но Сынхван каждый день ходил по мосту и не мог выбросить её в озеро. Всякий раз вынимал её из кармана и убирал обратно. Сегодняшний день не был исключением. Он положил заколку в карман и отпер дверь в охранный пост.

Примерно в десять утра на экране монитора камер видеонаблюдения, установленных на причале, появились мужчины из Нижней деревни. Кажется, начинался обряд. Мужчина-шаман, повязав на лоб белую повязку, тряс бамбуковой палочкой, поднимаясь на понтонный мост. Длинная лента, привязанная к концу палочки, развевалась на ветру. Ёнчжэ шёл за шаманом и держал в руках какой-то предмет, от которого по коже бежали мурашки. Это была палка с надетой на неё кукольной головой в длинноволосом парике. Следом шли музыканты с национальными деревянными флейтами, барабанами и струнными инструментами. Судя по масштабам, действо больше походило на фольклорный фестиваль, чем на шаманский обряд.

Сынхван открыл Интернет и начал просматривать новости.

Озеро Серёнхо: погибла школьница, предположительно сбита машиной, задушена и сброшена в озеро. В результате экспертизы следов изнасилования не обнаружено…

Озеро Серёнхо: погибла школьница, расследование зашло в тупик, прошло уже пять дней, но нет ни одного подозреваемого…

Шаман в конце понтонного моста перерезал шею живому петуху, разбрызгивая кровь над озером. После этого он начал водить по воде бамбуковой палкой. Сынхван из облачного хранилища данных скачал файл «Атлантида», потому что решил удалить из видео лишние куски и смонтировать фильм. Теперь, когда невозможно детально узнать про смерть Серён, этот материал будет уникальным. Начальник появился именно в тот момент, когда Сынхван открыл видео. Сынхван в спешке спрятал окно с Атлантидой за окнами с новостями.

«Сынхван, ты взял с собой MP3-плеер?» – спросил начальник. Лицо у него было очень красным, будто он только что вошёл в баню.

«Да, взял. А что?» – с удивлением спросил Сынхван, подумав, что начальник пришёл после того, как увидел разбрызгивание крови петуха над озером.

«Песня, которую ты в прошлый раз слушал в наушниках вместе с Совоном и которую потом дал послушать мне. Там ещё были такие слова «Ночь…». Такая мелодия, словно волк воет».

Сынхван, еле сдерживая смех, достал из кармана плеер, решив, что начальник говорит про готик-метал.

«Вы хотите её послушать?»

«Мне кажется, лучше слушать эту песню, чем наблюдать шаманский обряд. Зачем они проводят его на причале? Лучше бы где-нибудь, где не видно…»

«Ну, слава богу, хоть не на острове с сосной. Если бы там, то озеро превратилось бы в парковку для лодок».

«А что, изначально планировалось там?»

«Нет, конечно. Таких планов не было, но отец девочки очень этого хотел. Я слышал, что вчера он приходил к начальнику управления и устроил скандал. А что, вы не знали?»

Начальник взял плеер и посмотрел на остров с сосной на экране монитора.

«А почему он хотел именно там?»

«Для местных жителей это как жертвенник. Вы же знаете, что во время обряда в память о затонувшей деревне люди кланяются именно в сторону этого острова и просят, чтобы духи помогали поддерживать высоту воды на нужном уровне».

«А какое отношение остров имеет к высоте воды?»

Остров с сосной имел к этому отношение. Озеро Серёнхо было водоёмом с относительно небольшим объёмом воды. Именно по этой причине несколько створок водных ворот дамбы всегда были открыты, чтобы поддерживать определённый уровень воды. А остров являлся своего рода эталоном, по которому определяли её высоту. В обычное время, когда уровень воды был самым высоким, над поверхностью озера виднелся только холм, а в засуху, когда уровень был самым низким, обнажалась красная земля подводной части острова. Уровень воды постоянно контролировали. Если бы остров полностью скрылся под водой, это означало бы угрозу наводнения. В данном вопросе жители Нижней деревни больше доверяли острову, чем космическому спутнику.

«Именно по этой причине Ёнчжэ настаивал на том, чтобы обряд совершали посреди озера?»

«Есть и другая причина. Возле острова с сосной находится старая затопленная деревня Серён. Кажется, Серён родилась именно в ней. Её тело также было обнаружено там. Начальник управления дамбой, видимо, был озадачен просьбой Ёнчжэ – на остров не разрешают выходить даже во время обряда в память о затопленной деревне».

Сынхван замолчал, потому что лицо начальника сильно побледнело, и он стремглав выбежал с поста. Сынхван последовал за ним, но тот был уже далеко. Он был похож на разозлённого бегущего быка. Сынхван вернулся на пост и посмотрел на экран. Два человека стояли лицом к лицу. Совон держал чёрный пакет, а шаман – колокольчики. Остальные стояли вокруг них на расстоянии. Наверно, начальник подумал, что шаман чем-то угрожает Совону. Однако почему Совон находился там в это время? Сынхван кое-что вспомнил, что могло дать ему ответ.

Вечер прошлого четверга. Сынхван вернулся домой после восьми вечера. Он читал новости о Серён, и время пролетело незаметно. Дома было до странности тихо. Стол был накрыт только наполовину, дверь в комнату Ынчжу и Хёнсу была закрыта, и Совон сидел, закрывшись в своей комнате. Услышав стук в дверь, Совон спросил: «Мама?»

«Сосед».

Услышав ответ Сынхвана, Совон открыл дверь. Было понятно, зачем Совон запер дверь. На подоконнике сидел О́ни и ел корм. Совон сказал, что корм во время обеденного перерыва купил папа и положил его в шкаф. Совон открыл встроенный шкаф и пояснил, что корм спрятали туда, потому что мама не любит кошек. Там был не в меру огромный мешок с кошачьим кормом. Совон спросил: «Можно здесь оставить?»

Сынхван кивнул головой и внимательно смотрел, как О́ни с хрустом ест. Звук был приятным и вызывающим аппетит. Сынхван ещё не ужинал, и у него потекли слюньки. Он даже хотел спросить у О́ни: «Вкусно?»

В этот момент открылась дверь, и без стука вошла Ынчжу. Сынхван и Совон разом встали, закрыв спиной окно. Они это сделали непроизвольно и не договариваясь.

«Мама, надо стучаться», – сказал Совон.

«Где это ты видел маму, которая стучится в дверь к собственному сыну?»

Её глаза смотрели на окно за Сынхваном и Совоном.

«Я же живу здесь не один, а с Сынхваном».

Она вообще не обращала внимание на такую мелкую сошку, как Сынхван, подошла, отодвинула Совона и посмотрела на подоконник.

«Что это?» – спросила она, обращаясь к Совону. Сынхван краем глаза посмотрел на подоконник. Там лежала только миска с кормом. О́ни уже не было.

«А, это кошачий корм», – ответил Совон. Ынчжу скрестила руки на груди и встала рядом с ним.

«Сынхван, у тебя есть кошка?»

Она недовольно смотрела на Сынхвана. На этот вопрос опять ответил Совон:

«Нет, это кот соседской девочки».

«То есть это кот умершей девочки?»

Взгляд Ынчжу по-прежнему был обращён на Сынхвана. Но ответил опять Совон:

«Нет. Он бездомный, но был другом той девочки. И недавно я тоже подружился с ним».

«То есть ты пускаешь в комнату грязное животное, которое роется в мусоре, кормишь его и играешь с ним. Ты понимаешь, чем можно заразиться? Ты знаешь, сколько в его шерсти микробов?»

«А папа разрешил с ним играть».

«Что? Значит, корм тоже твой папа купил?»

«Да».

Голос Совона стал тихим, еле слышным. Глаза Ынчжу вспыхнули гневом. Было заметно, как напряглось её тело. Сынхван попытался разрядить обстановку:

«А если мы будем кормить его за окном?»

«Нельзя. Начнёшь кормить одного, целая стая прибежит. Распотрошат пакеты с мусором, а я должна за ними убирать? Я собиралась вам попозже кое-что сказать. Но скажу сейчас. Я через два дня начинаю работать охранником в жилых домах».

Она отвернулась и вышла из комнаты, позвав их ужинать.

«Думаю, что О́ни голоден. Не успел поесть».

В голосе Совона слышался чуть ли не плач. В нём смешались стыд за грубость мамы и расстройство из-за О́ни.

«Теперь, наверно, он не будет больше приходить к нам домой».

Сынхван похлопал Совона по плечу.

«Ты же сам можешь ходить к нему».

«С кормом?»

«Сразу взять весь мешок тяжеловато, поэтому носи ему каждый день понемногу».

«Ты покажешь мне дорогу на ферму?»

Щёки Совона залил румянец. Глаза блестели от волнения и ожидания. Сынхван потребовал соблюдать два условия. Ходить к О́ни только в светлое время и долго там не задерживаться.

Сегодня суббота, неучебный день. Значит, Совон наверняка собрался зайти к О́ни. В чёрном пакете, скорее всего, корм для кота.

Сынхван спешно закрыл охранный пост и побежал к причалу. Судя по тому, как начальник ринулся туда, он мог кого-то убить. Если этот кто-то шаман, то это ещё страшнее. У шамана очень тонкая шея, её можно переломить как деревянную палочку.

Когда Сынхван появился на причале, инцидент разгорался. Шаман всячески пытался освободиться от левой руки начальника, которая схватила его за шею. Казалось, он готов его убить. Лицо было страшным. Люди пытались оторвать от шеи руку Хёнсу. Совон в отчаянии звал отца. У его ног валялся корм для О́ни. Сынхван взял Совона, вывел его из толпы и довёл до двери к причалу. Совон пытался вырваться и смотрел на отца.

«Чхве Совон».

Сынхван потряс Совона за плечи и заставил посмотреть на себя.

«Я приведу отца, если ты пообещаешь подождать нас здесь».

Совон остановился. Сынхван вернулся на мост. Чтобы силой увести оттуда начальника, требовался подъёмный кран. Но надо было что-то придумать. Он достал телефон и нажал номер телефона охраны главных ворот. Ответил Пак.

Через некоторое время из громкоговорителя, установленного на водонапорной башне, раздался сигнал тревоги. Начальник непроизвольно отпустил шею шамана и обернулся. Шаман упал на мост и закашлялся, а люди отпустили Хёнсу и расступились. В этот момент Сынхван подбежал к начальнику. Начальник одурманенными глазами смотрел на свою левую руку, обвязанную бинтом. По выражению его глаз можно было подумать, будто он увидел дьявола. Сынхван, взяв за руку Хёнсу, оттащил его и увёл с моста. К счастью, Хёнсу был одурманен не до такой степени, чтобы не узнать своего сына. Хёнсу убрал руку Сынхвана и спросил Совона: «С тобой всё в порядке?»

Совон сказал: «Прости, папа». Похоже, он подумал, что папа упрекает его за то, что он туда пришёл.

«А где мама?»

«Она куда-то отошла. Я не знаю».

Начальник посмотрел на гору Серёнбон и сказал: «Идём».

Взявшись за руки, они покинули причал. Сынхван обернулся. Ёнчжэ со странной улыбкой наблюдал за Хёнсу с Совоном.

«Ты не проводишь Совона домой?» – спросил Хёнсу у Сынхвана возле первого моста.

«Я прошу тебя. Если я увижу его мать, то могу наговорить такого, о чём потом пожалею. Я буду ждать тебя на посту у водных ворот».

Сынхван достал из кармана ключи от поста. Взяв их, Хёнсу повернул назад, и в этот момент, обессиленный, он чуть не упал. Когда Сынхван, испугавшись, протянул руку, начальник уже был далеко. Его крепкие плечи были похожи на подмытую земляную насыпь, которая вот-вот обрушится от дождя. Издалека доносился звук гонга – обряд продолжался.

«Пойдём».

Сынхван взял Совона за руку, и они пошли вместе.

Когда они миновали задние ворота, Совон вдруг остановился. Сынхван не успел спросить, что с ним, как мальчика сильно вырвало. Рвота попала на джинсы и кроссовки Совона, а также на ботинки Сынхвана. Кисловатый запах распространился во влажном воздухе. Совон, опустив руки, смотрел на Сынхвана. По глазам было видно, что он сейчас заплачет.

«Ничего страшного. Пойдём домой, помоемся».

Сынхван достал носовой платок и вытер подбородок Совона. Лицо мальчика было даже не бледным, а синим. Кожа была влажной и холодной. Похоже, он находился в шоковом состоянии.

«Хочешь, понесу тебя на спине?»

«Я могу идти».

Пока они шли, Совона ещё дважды вырвало. В конце концов, Сынхван понёс его на спине.

Перед складом возле особняка был установлен огромный навес. Там стоял стол для поминального обряда, за ним сидели люди. Они ели и пили. Несколько женщин, которые, кажется, были из Нижней деревни, носили из дома номер 101 к навесу подносы с едой. Рядом с клумбой стоял неприметный незнакомый старик. Он был в чёрном костюме, с палкой для ходьбы по горам, волосы у него были аккуратно причесаны, а лицо похоже на лицо Серён. Можно было догадаться, что это её дедушка со стороны матери. Как было известно, отец Ёнчжэ умер ещё до рождения Серён.

«Ты не знаешь, где мама?» – спросил Сынхван, опустив Совона на землю перед дверью в дом. Совон покачал головой.

«Тогда, может быть, пойдём в медпункт?»

Совон снова отрицательно покачал головой.

«Ты хочешь умыться и поспать?»

«Да».

Сынхван пошёл вместе с Совоном в ванную, помыл, переодел его и уложил в постель. Совон позвал Сынхвана и, немного поколебавшись, спросил:

«Наверно, ей хорошо?»

«Ты имеешь в виду Серён?»

«Да».

«Ты пошёл туда, потому что хотел это узнать?»

«Нет. Не поэтому. По дороге к О́ни я хотел передать ей открытку…»

Сынхван ждал объяснения.

«Я слышал, что она умерла в день рождения. Она была несчастной. Никто из класса с ней не дружил, поэтому она всегда играла одна. И никто не поздравил её с днём рождения. Даже открытку ей не подарили. Никто вообще не знал о её дне рождения».

«Поэтому ты написал ей открытку?»

Совон кивнул головой.

«Что ты написал?»

«Я не знал, как к ней обратиться, поэтому просто написал «Happy Birthday». Желаю тебе быть счастливой на небесах. Спасибо за О́ни. Я написал ей также, чтобы она больше ко мне не приходила».

Сынхвану стало не по себе, и он спросил: «Она к тебе приходит?»

«Да, во сне. Во сне из леса доносится её голос. «Расцвели цветы, скорее лови». Задёрнешь занавеску, а она виднеется, спрятавшись за большим деревом, с длинными, распущенными до пояса волосами… – тихо сказал Совон, опустив глаза. – Мне кажется, на ней нет одежды. Она появляется босая в одних трусиках. Она зовёт меня поиграть в «Расцвели цветы, скорее лови».

«Ты выходишь к ней?»

«Нет. Я просто наблюдаю, спрятавшись за занавеску. Я хочу попросить её не приходить сюда. Она должна уйти на небеса, но у меня не получается ничего сказать».

«От страха?»

«Я точно не знаю. Когда она приходит ко мне, моё тело цепенеет, и я не в состоянии произнести ни слова».

«А кому ты хотел передать открытку? Серён же приходит только во сне?» – спросил Сынхван.

«Я хотел отдать её дяде из сто первого дома, а шаман перехватил её и прочитал. Затем неожиданно схватил меня за шиворот и начал кричать».

«А что он сказал?»

«Что она не может уйти одна. А пойдёт только со мной. Он имитировал голос девочки и махал колокольчиками. Затем вплотную приблизился к моему лицу и с ненавистью на меня посмотрел. Я рассердился и тоже зло посмотрел на него. Голос девочки не такой, как у него. Её голос звонкий и чистый, словно пение церковного хора… Сынхван, ты когда-нибудь слышал её голос? Да?» – спросил Совон. Тот пытался вспомнить её голос. Вспомнить, каким он был?

«Да, кажется, он был именно таким, как ты говоришь».

«Я совсем не боюсь шамана-вруна, но папа…»

Совон неожиданно остановился, а спустя некоторое время продолжил: «С моим папой всё будет хорошо?»

«Конечно. Он же взрослый».

«Папа сказал, что взрослым тоже бывает страшно. Наверно, не надо было переезжать сюда. Тут всё очень странное».

«Перед переездом тебе разве было неинтересно узнать, что это за место?»

«Маме было интереснее. Когда папа сказал, что нужно жить с тобой в одном доме, мама велела ему приехать сюда, всё посмотреть и разузнать, можно мне жить с тобой или нет, выяснить размеры жилья».

«Тогда почему папа не приехал? Или он приезжал, а я не знал».

«Я точно не знаю. Но из-за этого папа и мама поссорились. Папа вернулся пьяным вечером следующего дня».

Вечером следующего дня… Сынхван посмотрел на часы. Уже два часа. Надо идти на пост.

«Ты маме не говори про девочку. – В глазах Совона появилось беспокойство. – Не говори ей, что я там был. Если она узнает, будет беда».

«Но если ты ещё сильнее разболеешься, что будешь делать?»

«Позвоню тебе. Можно?»

Сынхван подумал, не ослышался ли он. Почему не папе, а ему?

«Честно говоря, мама сейчас в сто первом доме, потому что сосед попросил её помочь на поминках. А папа попросил маму не работать охранником».

Сынхван наконец-то понял, что означает «будет беда». Совон переживал не за себя. Он не хотел, чтобы папа и мама поссорились из-за него. Сынхвану было жаль мальчика, к тому же он был удивлен: двенадцать лет ему, а уже понимает, как ссорятся родители, и знает, что́ может их поссорить. Без большого жизненного опыта такое обычно трудно понять.

«Хорошо. Договорились», – ответил Сынхван.

Совон успокоился, закрыл глаза и вскоре уснул.

На дороге перед особняком людей ещё прибавилось, потому что обряд у озера закончился и переместился в лесопарк. На улице горела сухая трава; стоя перед огнём, домработница из сто первого дома розовой расчёской причёсывала куклу. Когда она закончила, шаман поджёг куклу от горящей соломы. Ноги куклы загорелись, испуская серый дым. Шаман, держа куклу в руке, поднялся на большущее лезвие соломорезки. Костлявые босые ноги с лёгкостью передвигались по острому ножу. Жители Нижней деревни окружили шамана и наблюдали за обрядом. Слова, которыми они обменивались, доносились до Сынхвана. Они считали смерть Серён плохим предзнаменованием. Тело лежало под водой в деревне, в деревню вторглись чужаки. Это дурной знак. Поэтому все сегодня пришли на шаманский обряд и молились, чтобы с их деревней ничего не случилось. А старика, которого недавно видел Сынхван, уже не было. Сынхван походил среди людей и за складом увидел Ынчжу. Она сидела у костра, над которым висел большой чугунный котёл, и поправляла угли кочергой. Выглядела она растерянно.

«Ынчжу, простите».

Она в растерянности повернула голову.

«Идите, пожалуйста, домой».

«Зачем?»

Похоже, что она так просто не встанет. Сынхван старался что-то придумать, не нарушая при этом обещания, данного Совону. Надо выдумать какой-нибудь предлог, чтобы она пошла домой.

«Совон дома один, спит».

«Я сама об этом позабочусь».

Она отвернулась, словно это и не повод вовсе для такого занятого человека пойти домой. Сынхвану пришлось уйти, больше сказать ему было нечего. Может быть, начальник уже предвидел, что Ынчжу так себя поведёт, и поэтому поручил ему Совона? Сынхвану стало ещё больше не по себе: интуитивно он чувствовал, что вся эта суматоха, возможно, была спланирована. Ёнчжэ специально устроил обряд и шумные поминки. Для чего-то ему это было нужно.

На охранном посту у главных ворот никого не было. Ключи лежали на столе, на мониторе были открыты сайты с новостями, а стул стоял в двух шагах от стола. Начальник был здесь до этого. Сынхван хотел выключить Интернет, но услышал стук в дверь. Двое мужчин, открыв дверь, заглянули внутрь.

«Вы Ан Сынхван? Верно?» – спросил мужчина средних лет.

«Верно, а что?»

Молодой человек, стоявший позади того, что был постарше, показал удостоверение. Они были следователями.

«Вы очень интересуетесь происшествием. Есть что-нибудь интересное?» – сказал следователь постарше, посматривая на новости в Интернете.

«Зачем вы пришли?» – спросил Сынхван, а старший без разрешения взял стул и подсел поближе к нему.

«Чем вы занимались ночью, когда произошло убийство?»

«Я уже ответил следователям, которые приходили ко мне несколько дней назад. Я смотрел дома бейсбольный матч».

«В это время вы не погружались в озеро Серёнхо?»

Сынхван плечом прислонился к стене рядом с дверью. Он подумал: «Началось!»

«Нам известно, что вы были на озере в то время, когда случилось происшествие. Вы погрузились у причала с понтонного моста и вышли из воды около водонапорной башни. Затем приплыли к месту, где погрузились, и покинули причал. Это мы узнали из записей камеры видеонаблюдения».

Он так чётко изложил маршрут Сынхвана, будто видел всё это воочию. Сынхвана охватило беспокойство, поскольку он прекрасно знал, что на камерах ночью невозможно разглядеть человека. Молодой присел на край стола и внимательно наблюдал за выражением лица Сынхвана.

«А вы мне не покажете ту удивительную камеру, показывающую меня?»

Старший детектив улыбнулся на его слова.

«Вы единственный среди сотрудников управления дамбы умеете погружаться в воду, не так ли?»

«Вряд ли в этой местности живут только сотрудники управления дамбой».

«Я слышал, что оборудование для погружения весит больше сорока килограммов. Более того, оно громоздкое, да ещё баллон с кислородом. Вряд ли его можно перебросить через забор. Через ограждение с ним на спине тоже не перепрыгнуть. А щель под дверью всего-навсего тридцать сантиметров в высоту, поэтому туда можно попасть только через дверь. А для этого нужен ключ. Кто может достать ключ, если это не сотрудник дамбы?»

Сынхван ничего не ответил.

«Мы уверены, что в ту ночь вы там что-то видели».

«Переехав сюда, я ни разу не погружался».

«Хорошенько подумайте, вдруг вспомните».

«Не припоминаю такого».

Старший внимательно посмотрел на Сынхвана. Его взгляд был настолько пристальным, что, казалось, ему бы не составило труда определить толщину каждой волосинки на голове Сынхвана. Сынхван почувствовал, как по телу у него побежали мурашки. Он понял, что перед ним матёрый профессионал, которому ничего не стоит поймать и сожрать такого человека, как Сынхван, и даже зубочистка ему не понадобится. Поэтому лучше сейчас ни о чём не думать, иначе ему всё станет понятно.

«Мы просто просим рассказать о том, что вы видели. Но если вы отказываетесь, то ничего не поделаешь».

Наконец-то, он встал со стула.

«Придётся до конца расследования внести вас в список подозреваемых».

Сынхван с трудом вдохнул воздух, который застревал в горле. Он изо всех сил старался сохранить безразличное выражение лица. Это была угроза. Следователи покинули охранный пост. Когда они спустились к воротам, Сынхван уже колебался: а не рассказать ли им всё, как было?

Сынхван в тот день оказался в ненужном месте и в ненужное время. Это было случайностью. Сынхван решил молчать, чтобы на него не пало подозрение, но просчитался, значит, надо ещё раз все обдумать.

Предположим, он всё расскажет. К нему сразу вернулось сомнение. И что же он может рассказать, кроме того, что он увидел тело Серён под водой? Что ещё? Поможет ли это тому, чтобы имя Сынхвана было вычеркнуто из списка подозреваемых? Инстинкт ему говорил, что не нужно нарываться на проблемы. Как только откроешь рот, точно уж станешь подозреваемым, а не свидетелем.

А если он будет хранить молчание? Пока они не найдут конкретных улик, они не смогут ничего с ним сделать. Он был уверен, что следователи на записях видеонаблюдения увидели только свет от фонарика. Они наверняка зафиксировали свет, двигающийся со стороны озера, когда смотрели записи камер с причала и водонапорной башни. Возможно, они пригласили профессионального дайвера и попросили составить примерный маршрут погружения с учётом света от фонаря. Однако следователи должны предъявить ему в качестве доказательства леску. Скорее всего, было несложно найти человека, который в день происшествия купил после обеда леску, блёсны и грузила в передвижной лавке на заправке. Но следователи ничего не говорили про леску, значит, она всё ещё у Ёнчжэ.

Озеро Серёнхо: погибла школьница, расследование зашло в тупик, прошло уже пять дней, но нет ни одного подозреваемого…

Сынхван смотрел на заголовок в Интернете. Он подумал, что на месте следователя он первым стал бы подозревать О Ёнчжэ. При этом Сынхван подумал, что следователи не глупее его. Значит, наверняка О Ёнчжэ уже является подозреваемым. Несмотря на это, тот не рассказал им про леску. Что задумал О Ёнчжэ? Может быть, узнав результаты вскрытия, он решил, что леска не имеет никакого значения. Тогда в чём для него ценность этой лески? То, что она сможет стать доказательством для следователей, – разве это не важно? Тогда можно предположить, что он сам решил расследовать это дело. Значит, он не убийца. Не может быть… Этого не может быть. Он что, правда не преступник?

Сынхван одну за другой закрывал новости в Интернете. В конце осталось одно окно с Атлантидой. Этот файл он открыл утром и забыл про него. Сынхвану стало не по себе. Он невольно воскликнул: «Боже мой!» С этим открытым на экране файлом он ещё утверждал в присутствии следователя, что никогда не погружался в озеро. К тому же утром он дал ключи от поста начальнику, считай, пригласил его посмотреть видео про Атлантиду. Сынхван был настолько взволнован, что ему очень хотелось позвонить начальнику и спросить: не видел ли тот случайно эту запись?

На заправочной станции было безлюдно. Был воскресный вечер, но машин мало. Обычно в это время толпы местных сидели и опрокидывали по маленькой, но и их сегодня не было видно. Хёнсу в одиночестве сидел на смотровой площадке и выпивал.

Каждый раз, когда он приходил сюда, он говорил себе, что это в последний раз, но на следующий день снова сидел на этом же месте со стаканом водки в руке. Хёнсу подумал, что он действительно стал алкоголиком. С другой стороны, у него не было другого выбора, потому что только в состоянии опьянения у него внутри появлялся двойник, оправдывающий его. «Ты не собирался её убивать, просто хотел закрыть ей рот». Хёнсу мог быть свободным, только когда отключался. Свободным от выкрика «папа!», который постоянно звучал в его ушах. Свободным от чувства, которое он испытал, убивая девочку левой рукой. Свободным от бессилия, что ничего не может вернуть назад, что всё находится вне его власти, от одиночества, оттого, что не может ни к кому обратиться за помощью, от звука шагов следователей, которые грозно приближались к нему.

А вчера он узнал, что был свидетель. И это обстоятельство затмило все остальные факты.

Когда он входил в помещение охранного поста, он был не в себе из-за того, что натворил во время обряда. Там он перед многими людьми показал, что он и есть убийца. Он оставил Совона и Сынхвана и убежал из-за шока и чувства стыда. Он не мог смотреть Совону прямо в глаза. Хёнсу теперь уже не помнил, как открыл то видео. Он боялся, что может ещё что-то натворить, и ничего не соображал, но глаза были открыты, и кое-что он видел. Он подумал, что это, наверно, фильм или просто подводная съемка. Даже увидев под водой деревню, он ничего не понял до последнего кадра, когда имя О Ёнчжэ выступило крупным планом. Запись прервалась, и только тогда это имя стало приобретать смысл. О Ёнчжэ… Ему вдруг вспомнился голос Сынхвана.

«Возле острова с сосной находится старая затопленная деревня Серён. Кажется, Серён родилась именно в ней. Её тело также было обнаружено там».

Хёнсу прокрутил фильм до последнего кадра. В самом низу было написано время съёмки – 27.08.2004, 22:40. Хёнсу начал смотреть фильм с начала. Камера прошла длинный путь и добралась до столба с надписью.

Добро пожаловать! Деревня Серён.

Рука, державшая мышку, сильно задрожала. Он снова вспомнил рассказ Сынхвана.

«Мой отец был ныряльщиком, который доставал утопленников из реки Ханган. Мы со старшими братьями часто ходили помогать отцу. Мы втроем уже с двенадцати лет начали погружаться в воду».

Было ясно, кто и где снял это видео. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы узнать время, место съёмки и имя оператора. Значит, Сынхван был свидетелем.

Хёнсу бросился в управление дамбой, словно убегая от кого-то. После обеда он всё время пытался что-то понять. Он впервые за долгое время так усиленно работал головой. Из множества предположений он оставил только два.

Сынхван всё видел.

Он был под водой, поэтому не видел преступника.

Было ещё одно предположение, которое казалось очевидным – Сынхван пока не заявил об этом в полицию. Иначе Хёнсу уже был бы в тюрьме.

Что за человек этот Ан Сынхван? Хёнсу начал вспоминать слова и поведение Сынхвана. Он силился вспомнить, было ли в них что-нибудь странное. Но на ум ничего не приходило. В этом не было ничего удивительного – вся неделя прошла в суматохе, он ничего не соображал. У него было такое ощущение, что и днём, и ночью он несётся на волнах. Ему некогда было обращать внимание на Сынхвана. Поэтому он оставил попытки разобраться в его личности и начал изучать ситуацию применительно к себе. Если бы Сынхван видел всё, вряд ли бы он молчал, потому что для него тут нет никакой выгоды. Вряд ли также он молчит из опасения испортить отношения с начальником. Если бы начальник болел раком и являлся миллиардером, у которого нет наследников, тогда такое было бы возможно.

Если он не видел преступника, значит, он видел только труп в воде. Тогда у него есть повод для молчания. Наверняка он хотел скрыть, что погружался в озеро, где это было запрещено делать. Он также не хотел попасть в список подозреваемых.

В течение двух выходных дней он много раз открывал и закрывал сотовый. Каждый раз, сталкиваясь с Сынхваном, он в душе замирал. Не знал, что так трудно сказать человеку: не хочешь ли пропустить со мной по стаканчику? Каждый раз он ждал удобного момента и упускал возможность. Если бы они сидели вдвоём и выпивали, может быть, Хёнсу нашёл бы способ разузнать обо всём, воспользовавшись подпитием Сынхвана.

Хёнсу вернулся домой уже за полночь. Он так и не решился позвонить Сынхвану. Он только про себя разговаривал со своим помощником. Будь что будет! Даже если он видел меня, что он может сделать? Разве есть доказательства, что я там был? Он же не снял меня на камеру.

Он рухнул на кровать. Это был первый день, когда Ынчжу вышла на работу. Без неё в комнате было очень уютно и хорошо. Да, Кан Ынчжу. Ты молодец! Зарабатывай побольше! А твой муж хорошенько поспит.

Хёнсу босиком шёл в поле сорго. В одной руке он держал ботинки отца, в другой – фонарик. Поздно вечером он двигался в лунном свете в тени высоких стеблей сорго. Было полнолуние. Поле сорго горело алым цветом. В деревне лаяли собаки. Казалось, все собаки в деревне смотрят на луну и лают. Хёнсу остановился перед колодцем. Один раз вздохнул и бросил ботинок в колодец. Когда раздался звук падения в воду, спавший до этого колодец проснулся. Мужской хриплый голос звал его: Хёнсу! Хёнсууу-у!.. Хёнсу бросил второй ботинок. Сожри это и заткнись! Колодец своей чёрной пастью проглотил ботинки. На этот раз раздался возглас девочки: «Папа».

Хёнсу открыл глаза. Он не мог сразу сфокусировать взгляд, но понял, где находится. Когда он засыпал, он был в комнате, а когда проснулся, лежал на полу у дивана в гостиной. Он поднялся, его левая рука висела. Опять вернулся Воротила, словно указывая, что пора на работу. Теперь он появлялся каждое утро.

Хёнсу включил свет и осмотрел своё тело. В отличие от предыдущего дня его голова и одежда не были мокрыми. Однако штанины внизу и сами ноги были испачканы землёй. На полу валялся фонарик, а следы грязных ног тянулись от входной двери. Это точно были его следы.

Хёнсу вышел из квартиры. Было уже утро. Только что поднявшееся солнце освещало следы его ног на каждой ступени лестницы. Эти следы вели в сторону клумбы перед домом. Они отпечатались на мягкой влажной земле и вели в ту сторону и обратно. Он двинулся в направлении уходящих следов. Они перебрались через низкий деревянный забор, находившийся между домами 102 и 101, пересекли задний двор дома 101. Затем вышли на заднюю дорогу за забором. По ней он в прошлый четверг вечером шёл в одиночестве после того, как поссорился с Ынчжу. Следы достигли моста у водонапорной башни, откуда он сбросил в озеро тело Серён.

Хёнсу вдруг повалился и присел возле перил моста. Он не мог стоять. Его потряхивало от страшной правды, словно он оказался внутри какого-то вихря. Три дня, в течение которых он видел сон, оказались и сном и не сном. Это была реальность во сне и сон в реальности. Это было воспоминание о колодце, которое не отпускало двенадцатилетнего мальчика. Это был злой дух, от которого он, покинув это поле, думал, что избавился. Воротила был всего-навсего посланником этого духа. Теперь явился настоящий злой дух, чтобы разрушить его жизнь.

Несмотря ни на что, он очень не хотел в это верить. Этого не может быть. Такого не бывает.

Однако бывает. Может случиться всё, что угодно. Хёнсу знал это лучше, чем кто бы то ни было. Даже сам доказал это в ту ночь, когда произошло убийство. Единственное, чего не может случиться, – это возвращения назад в двадцать седьмое августа, в десять сорок пять вечера. Все, что он может сделать ранним утром понедельника шестого сентября, – это подняться и вернуться в сто второй дом в лесопарке «Серён». Прежде чем неожиданно появится ночной дежурный и спросит его, что он там делает.

У двери стоял Сынхван. На его плечи было накинуто полотенце, рот был широко открыт. Он смотрел на начальника, который входил в квартиру в жутком виде. Сынхван с удивлением смотрел на его левую руку, висевшую как плеть. У Хёнсу не было сил объясняться, да и объяснять было нечего. Он просто подумал: слава богу, что Совон не увидел его в таком виде.

«Можно мне первым принять душ?» – спросил Хёнсу, и Сынхван в растерянности отошёл от двери.

«Конечно».

Едва он вошёл в ванную, как начал работу над изгнанием Воротилы. Он достал нож, который спрятал в шкафу, взял правой рукой левую руку и положил на стиральную машину ладонью вверх. Ножом он сделал надрез на пальце. Воротила стал в два раза устойчивее, чем накануне. Хёнсу трижды надрезал основание большого пальца, но чувствительность не возвращалась. Значит, Воротиле мало, что кровь заливает ладонь. Если больше ничего не предпринять, то Воротила не уйдёт. Такое уже случилось в прошлый четверг. Тогда он решил ничего не делать и потерпеть, но из-за этого всё утро до обеда работал одной рукой. Хёнсу не хотел, чтобы это повторилось снова.

Хёнсу взял нож и поднёс его к запястью. Это место, где проходит синяя и толстая вена. Здесь очень важно правильно рассчитать силу, чтобы нож не перерезал главные артерии и связки. Нужно резать быстро и неглубоко. Лезвие скользнуло по запястью и вскрыло кожу. Из вены брызнула кровь, как струйка воды из водяного пистолета, и обильно потекла по руке. Хёнсу ощущал какое-то странное чувство эйфории. В глазах всё помутнело, по левой руке разливалось что-то горячее и острое. Приятное чувство, которое появлялось перед уходом Воротилы.

«Хёнсу!»

Хёнсу откуда-то издалека услышал голос Сынхвана. Эйфория мгновенно улетучилась, исчез Воротила, и рука, сжимавшая нож, отлетела к стене. Сынхван схватил её и ударил ею о стиральную машину.

«Боже мой, начальник, что вы делаете?» – закричал сердито Сынхван. Он обмотал полотенцем запястье Хёнсу, подтолкнул его к стене и, подняв руку выше уровня груди, стал изо всех сил затягивать полотенце. Хёнсу не сопротивлялся, но был удивлён. Чего он так с ума сходит, будто впервые увидел кровь?

«Всё в порядке», – Хёнсу казалось, что его голос доносится откуда-то издалека.

«Рана глубокая».

Сынхван размотал и отбросил окровавленное полотенце, положил на руку новое и туго перевязал его жгутом.

«Надо идти в медпункт, чтобы зашить рану».

«Да нет. Только вена задета».

Сынхван с недоумением смотрел на Хёнсу.

«Вы из-за этого на прошлой неделе ходили с повязкой?»

Хёнсу стало не по себе. Как объяснить Сынхвану про Воротилу? Хёнсу очень не хотелось оказаться пациентом психушки. Но, с другой стороны, молчать тоже было нельзя. Сынхван мог подумать, что он хотел покончить с собой. Более того, если Сынхван свяжет это с убийством Серён, то будет ещё хуже.

«Иногда у меня парализует левую руку. Это началось в те времена, когда я занимался бейсболом. Ортопед сказал, что особой проблемы нет. Но я реально не могу в такие моменты двигать левой рукой. Она будто затекает. Если пустить кровь, то это проходит, поэтому я слегка надрезал себе вену. Я не собирался перереза́ть артерию. Даже и в мыслях этого не было…»

На этом Хёнсу остановился. Ему было стыдно, но вместе с тем он сердился из-за своего жалкого оправдания. Чувствовалось, что Сынхван ему не поверил.

«Сначала давайте зашьём, а потом поговорим».

«Думаю, что в это время медпункт вряд ли работает…»

«У врача в нашем медпункте хороший слух. Он недавно появился у нас, поэтому пока работает хорошо. Постучишь, сразу выйдет».

Сынхван вывел Хёнсу из ванной, поддерживая. Хёнсу показалось, что Сынхван решил проводить его до медпункта.

В прихожей Сынхван оглянулся и открыл шкаф.

«Странно».

Он в задумчивости наклонил голову. Хёнсу, надевая ботинки, спросил:

«Что странно?»

«Мои кроссовки пропали. Кажется, я вчера оставлял их тут».

Хёнсу остановился. Вчера утром Ынчжу сказала то же самое: «Странно, куда исчезли мои туфли, которые я оставила тут?» Бормоча, она искоса поглядывала на Хёнсу. Её глаза говорили: не ты ли их спрятал, чтобы я не смогла пойти на работу?

«Ты оставайся дома. Тем более что скоро встанет Совон. Я один схожу».

Он быстро открыл дверь и, закрывая её за собой, добавил:

«Не говори моей жене. Если она узнает, то определит меня в психушку».

Ответа не последовало. Хёнсу обернулся. Сынхван смотрел на него растерянно. Да, понимаю, мне и самому-то непросто.

«А как это случилось?» – спросил врач, делая рентген. Хёнсу молчал и не знал, что сказать.

«Как вам известно, причинение себе увечья не относится к несчастному случаю. Это не страховой случай».

Хёнсу ответил, опустив глаза: «Иногда у меня парализует левую руку. Когда я пускаю кровь, паралич проходит».

Было видно, что врач тоже ему не поверил. Зашивая рану, он всё ворчал:

«Если решил резать артерию, то надо резать как можно глубже. Умереть тоже нелегко. Обычно в девяносто девяти случаях из ста, когда режут артерию, терпят неудачу. А если порежешь связку, не только не умрёшь, но ещё и рука перестанет работать…»

Закончив процедуру, он надел на руку Хёнсу бандаж.

«Несколько дней походите так. Рука должна быть направлена вверх, только тогда отёк спадет».

Хёнсу получил лекарства и вышел из медпункта. Стоя у входа, он закурил. Его взгляд был направлен на дорогу, но он видел только одного мужчину. Мужчину, который каждую ночь с ботинками под мышкой идёт по дороге за забором. Мужчину, который с моста водонапорной башни бросает обувь в озеро. В первую ночь он бросил тапочки, во вторую – туфли Ынчжу, а вчера – кроссовки Сынхвана. Страшный вопрос возник в голове. Чья обувь будет сброшена сегодня? Он не мог понять, по какому принципу выбирает обувь. Он знал только одно: есть обувь, которую нужно обязательно защитить от этого мужчины.

Прошлой весной Совон принёс домой грамоту, вручённую ему за победу на конкурсе по математике. Хёнсу по своей «секретной» карточке купил кроссовки «Найк». Совон не успел даже их померить. Ынчжу сразу их отняла.

«Размер маленький. Завтра я поменяю».

Хёнсу с недоумением сказал: «Они не маленькие. Я купил на размер больше».

Ынчжу положила обувь обратно в коробку и сказала:

«Ты знаешь, как быстро у Совона растёт нога? А к тому же на эти деньги можно купить пять пар другой обуви».

Совон, готовый вот-вот расплакаться, посмотрел на отца. Хёнсу только тогда понял, чего хочет Ынчжу. И он закричал: «Отдай ему кроссовки!»

«Вечно ты создаёшь проблемы. Как можно покупать ребёнку кроссовки, которые стоят больше ста тысяч вон? Если привыкнет к такому, то будет требовать всё дороже и дороже».

Хёнсу отнял у Ынчжу кроссовки и, чтобы она ничего с ними не сделала, выхватил из кармана ручку и написал внутри имя «Совон».

Но на этот раз написанное на изнанке ботинок имя не поможет. Надо спрятать кроссовки. Однако спрятать их некуда, потому что мужчина из сна смотрит на мир его глазами. Он может сказать Совону, чтобы он сам их убрал куда-нибудь подальше. И попросить ни за что их мне не показывать, даже если я переверну всю квартиру вверх дном, пытаясь их найти.

Хёнсу ногой потушил окурок. Его охватило отчаяние, ещё более страшное, чем головокружение.

Закон мартини

4

Накануне похорон той девочки я весь день был вне себя от волнения. Я помню, что шестой урок был таким занудным, скучнее, чем молчание матери. Я также помню, что каждую перемену стоял у доски объявлений и смотрел на фото девочки с объявления о пропаже. Возможно, тогда я сказал про себя: «Ты не переживай за друга, я буду о нём заботиться».

После уроков я вернулся домой, мамы не было. На двери холодильника была записка: «Я ушла в сельскохозяйственный банк в городе. Помой руки, сделай домашнее задание. Еда на кухне в шкафчике».

«Я закончил домашнее задание, схожу проведать Сынхвана» – также написав записку, я прикрепил её магнитиком. Я был уверен, что, если мама проверит, позвонив Сынхвану, точно ли я пошёл к нему, то он ей это подтвердит. Тем более что именно он помог мне ходить навещать О́ни. Он также показал мне маленькую калитку для собак и дорогу за забором. Ещё он купил мне средство от комаров, действие которого длится аж целых семь часов.

Я достал из портфеля книги, положил туда пакетик с кормом, средство от комаров, еду и перекусы от мамы. Наполненный ранец я надел на плечи и выбрался во двор через окно.

Окно девочки всегда было слегка приоткрыто. На нём была сетка от москитов, но она не мешала заглянуть в комнату. Поэтому при каждой возможности я туда заглядывал. В тот день я также остановился у её окна и посмотрел внутрь. Я сразу увидел её фотографию. Большие чёрные глаза смотрели на меня. Они словно упрекали меня и обижались, что каждую ночь я игнорирую её, когда она зовёт меня, и что я прячусь за занавесками и не иду.

Я отвернулся и отошёл от окна, хотя мне хотелось задержаться у него подольше, но что-то неприятное будто толкало меня в спину. Словно кто-то вот-вот меня схватит. Стоя у окна девочки, я всё время это ощущал.

Проход для собак я нашёл сразу, как и все другие ориентиры. Вход к озеру номер один, водонапорная башня, причал, место, где заканчивается дорога, выход на тропинку к ферме «Серён», ольховый лес, заброшенный дом на ферме, дерево со свисающими вниз плодами хурмы размером с грецкие орехи. Затем закрытый загон – это уже пункт назначения. Когда я открыл настежь дверь, солнечный свет наполнил помещение, и я увидел бетонный проход. По обеим его сторонам был проложен деревянный настил. Сливная канава для навоза была прикрыта доской. Проход был отгорожен заграждением из металлических ржавых прутьев. Не оглядываясь, я направился прямо внутрь. Сынхван сказал, что в самом углу деревянный пол провалился и там дырка. В ней и находится убежище О́ни.

«О́ни, О́ни», – подойдя к яме, шёпотом позвал я. Мне очень хотелось перепрыгнуть через ограду, но я сдержался: кот мог испугаться и убежать. Я вскрыл пакет с кормом и потихоньку положил его внутри за оградой и стал ждать. Долго ждать не пришлось, О́ни показался из своего убежища – ещё и минуты не прошло. Сынхван сказал, что О́ни – это «собакокот». Выглядит он как рысь, а по характеру дворняга. Если относиться к нему по-доброму, то он без всяких опасений совершенно расположится к тебе. Иногда он даже может пойти с тобой погулять. После того как О́ни съел корм, он потёрся подбородком о железные прутья. Я истолковал это как сигнал, что могу зайти к нему в гости.

Убежище О́ни выглядело именно так, как мне описал Сынхван. Оно было достаточно просторным и надёжным, так что мы с О́ни поместились в нём вместе безо всяких проблем. Единственное, о чём не рассказал мне Сынхван, так это о розовом пледе. В уголке пледа было вышито имя, от которого забилось сердце, – О Серён.

Я намазался средством от комаров и прислонился спиной к ящику. Я особо не обращал внимания на вонь, которая шла отовсюду, и на жаркую погоду. С одной стороны, я был слегка взволнован, с другой – было очень уютно. Я почувствовал, будто я сейчас в комнате Серён. От этого приятного ощущения я начал дремать. Через некоторое время во сне я проник в её комнату.

Она лежала на кровати на спине. Длинные распущенные волосы, белые щёки, длинные ноги. Голая, только в одних трусиках. Именно так она выглядела каждую ночь, когда звала меня, спрятавшись за кипарисом. Разве что сейчас у неё были закрыты глаза, и руки вытянуты вдоль туловища. Забравшись на стол, я присел на корточки и стал на неё смотреть. Я смотрел на неё долго-долго, не моргая. До тех пор, пока чья-то рука не встряхнула меня во сне.

Открыв глаза, я сразу увидел мужчину, сидящего на полу. Это был её папа. Я испугался и почувствовал неловкость. С другой стороны, я насторожился, у меня появилось к нему враждебное чувство, как при первой нашей встрече. Как он сюда пришёл?

О́ни, который спал на моих коленях, уже не было. Похоже, он сразу спрятался, как только появился папа Серён. Это означало, что О́ни не любит этого человека.

«Что ты тут делаешь?» – спросил папа Серён.

Я поднялся с пола и встал перед ним.

«Это же не ваш лесопарк. Зачем спрашиваете?»

«Это кошачий дом моей дочери».

Он посмотрел на мой портфель, лежащий в деревянном ящике, и улыбнулся.

«Ты пришёл сюда даже с вещами. О́ни и тебя пригласил?»

Я почувствовал, что ошибся, так как подумал, что он сейчас меня ударит, а он просто протянул руку, чтобы пожать её. Я немного помедлил, думая, ответить тем же или молча наблюдать за ним.

«А вы какими судьбами оказались здесь?»

«Я прихожу сюда, потому что меня иногда приглашает О́ни».

Он встал.

«Однако я даже представить себе не мог, что ты валяешься на пледе моей дочери».

Улыбка слетела с его губ. Выражение лица стало таким же, каким было тогда в лесопарке, когда я впервые с ним столкнулся. Ну, конечно, я не ошибся. Все-таки он придирается ко мне. Я сунул руки в карманы брюк, поднял голову и посмотрел прямо ему в глаза. Он сказал то, чего я не ожидал.

«Ты знаешь, что завтра будут похороны моей Серён?»

Я знал об этом, но ничего не ответил.

«Завтра в десять утра на причале мы поднимем душу Серён из озера».

Я не совсем понял, поэтому промолчал.

«Я приглашаю тебя, потому что благодарен тебе за заботу о её друге. Тем более что после похорон ты больше не увидишь комнату моей дочери, я её запру».

Я почувствовал, что весь покраснел, и сразу вспомнил неприятное ощущение, которое появлялось каждый раз, когда я стоял у её окна. И я тут же предположил, что он наверняка наблюдал за мной со стороны леса. Я надел ранец и перебрался через ограду. Я шёл по проходу, изо всех сил стараясь не бежать. Когда я дошёл до входа, раздался его голос.

«Ты придёшь?»

Я немного поколебался, прежде чем оглянулся.

«Я хотел бы, чтобы об этом знали только мы с тобой».

Я принял его приглашение. Даже Сынхвану не стал говорить. Тогда я думал, что всё это произошло по воле случая. Однако сейчас, прочитав роман Сынхвана, я понял, что всё было спланировано О Ёнчжэ. Он испытывал моего отца, используя свою погибшую дочь и меня. Однако мне до сих пор непонятно, для чего он это делал. То ли просто хотел помучить моего отца, то ли это было чем-то вроде плацдарма для последующих действий.

У меня возникло ещё очень много вопросов. О чём беседовали следователи с мамой, когда приходили к нам домой? О каких «двух вещах» О Ёнчжэ попросил разузнать своих пособников? Какой злой дух вставал между колодцем и моим отцом? А также почему мой отец мучился и ломал голову над тем, куда спрятать мои кроссовки?

Наверняка ответы на все эти вопросы можно найти дальше, в остальной части романа, но я не хотел больше читать. А список вопросов продолжал расширяться. Почему Сынхван написал этот роман? Чтобы опубликовать? Непохоже, поскольку он использовал настоящие имена всех действующих лиц. Может быть, он хотел показать его мне? Тогда для чего? Может, для того, чтобы я узнал правду? Однако вообще было непонятно, где в романе реальные факты, не говоря уже о том, где кроется правда. Непонятно, как Сынхван узнал все эти тайные мотивы, которые скрывались за фактами. Особенно удивила глава об О Ёнчжэ. Мне казалось, что это просто его фантазия. Главы о моих родителях вполне можно было написать, проведя небольшое расследование. Про них ему могли рассказать сёстры и братья моих родителей. А если отец сам рассказал, то тем более. Но с О Ёнчжэ дело обстояло совсем иначе. Кто мог рассказать о нём, тем более о его внутреннем мире? Его дочь и он сам уже погибли если верить написанному в романе, его жены в то время не было на озере Серёнхо. Она даже не пришла на похороны дочери. Что, Сынхван общался с их душами?

Ладно. Предположим, что так. Именно привидения ему рассказали. Но если всё это не может опровергнуть тот факт, что преступление совершил мой отец, то какой смысл искать правду?

Я оставил роман и открыл тетрадь с газетными вырезками. Там в хронологическом порядке на её страницы были вклеены статьи из ежедневной газеты. Их я видел впервые. Однако они были похожи на статьи из жёлтого издания «Sunday Magazine». За исключением статей о моей матери и О Ёнчжэ.

Тело мамы нашли в нижней части реки Серёнган, на расстоянии шестидесяти километров от озера Серёнхо, спустя четыре дня после трагедии. Смерть наступила из-за повреждения в области черепа. Согласно публикациям, мой папа ударил её тупым предметом по голове и, уже мёртвую, сбросил в воду со второго моста. Точно так же он свернул шею девочки и скинул её в озеро. Прокуратура предполагала, что и О Ёнчжэ погиб подобным же образом. При задержании папы на месте преступления обнаружили дубинку, на которой были следы крови О Ёнчжэ, Сынхвана и моего отца. Во время ареста он был без сознания. Его сразу же отвезли в больницу, жизнь папы была под угрозой. В нескольких местах у него было сломано запястье правой руки и порвана связка, сломаны нос и подбородок, выбиты зубы, на левой ступне из-за сломанной кости была открытая рана. Эту рану он получил за два дня до происшествия, и у него по этой причине начался сепсис. Одна из статей заканчивалась словами о том, что полиция прилагает все усилия, чтобы найти тело О Ёнчжэ.

В конце тетради были подклеены газетные вырезки, в которых рассказывалось о том, что мой отец уже десятый день находится в реанимации, а кроме того, что он дважды был на грани жизни и смерти, но пришёл в себя. Говорилось и о том, что его выписали из больницы и перевезли в тюрьму. Далее шли статьи о судебном процессе. Однако не было ни одной, где было бы указано, что тело О Ёнчжэ нашли. Если Сынхван собрал все газетные материалы, ничего не упуская, то тогда можно считать О Ёнчжэ не погибшим, а пропавшим без вести.

Я закрыл тетрадь и начал просматривать письма. Все они пришли на абонентский ящик почты города Хэнам. Их отправили из французского города Амьен. Отправителем была Мун Хаён. Это имя я встречал в романе Сынхвана. Она была женой О Ёнчжэ, но с Сынхваном знакома не была. Я ещё больше запутался. Почему она писала письма Сынхвану? И к тому же было их не одно, а целых девять.

Я развернул первое письмо.

Я уже несколько дней не сплю. Каждую ночь тихо выхожу во двор, чтобы подруга Ина не проснулась. Просто стою под яблоней. Похоже, что Ина беспокоится, видя меня в таком состоянии. С другой стороны, мне кажется, она поняла, о чём я мучительно думаю. Вчера она сказала мне следующее: «Хаён, поступай, как хочешь. Делай что угодно. Не для кого-то, а для себя».

Я ответила: «Хорошо».

После того убийства я ни разу не говорила о своей дочери. Потому что это для меня как дамба. Если она даст течь, то может полностью разрушить ограждения и затопить меня. Несмотря на это, я приняла решение об этом рассказать.

Правда, я не знаю, что я могу рассказать. В то время меня не было рядом с дочерью, и я ничем не могла ей помочь. Даже не знала, что с ней случилось. Я узнала о её смерти, только когда уже ничего нельзя было изменить. Я не знала, что произошло с моей дочерью, потому что находилась в Касабланке, чтобы продлить своё пребывание во Франции. Бродя в порту незнакомой страны, я была полностью погружена в своё горе и страдания, которые преподнесла мне жизнь.

О смерти дочери я узнала только после похорон. Я не могла ни есть, ни спать. Как ей было одиноко, страшно и больно! Когда я думала об этом, мне казалось, что тот факт, что я жива, – это страшное преступление. Я несколько раз пыталась покончить жизнь самоубийством, после этого еле нашла в себе силы жить. Жить с помощью гнева и ненависти к убийце дочери, прикрывая своё чувство вины. Конечно, я знала, что это меня опустошает.

Ваше первое письмо дало мне повод разозлиться ещё больше. Я решила, что вы бесстыжий циник. Потому что вы были писателем и написали про убийство моей дочери, ещё вы потребовали от меня, чтобы я всё рассказала о дочери, о себе и муже. Но, с другой стороны, я испугалась. Как вы узнали адрес, который не знает даже мой муж? А вдруг вы его пособник? Может быть, это его хитрый план вернуть меня в Корею?

Поэтому я связалась с родителями. Папа сказал, что это он дал вам мой адрес, и добавил, что вы человек, который сохранил заколку Серён и её ему передал. Поэтому страх ушёл, но гнев не исчез. Я подумала, что, даже если вы относились к моей дочери по-доброму, обращаться ко мне с такой бестактной просьбой нельзя.

Когда я получила вашу посылку, я была в большом замешательстве. Незаконченная рукопись толщиной с солидный словарь содержала жестокую правду, о которой я не знала. Я много раз думала, почему вы написали эту историю и так мучаете меня. Может, вы желаете денег и славы? Или просто хотите похвастаться перед людьми, что вы знаете то, чего никто не знает, впрочем, и не хочет знать. Я сожгла рукопись, но это не помогло. Я жила и живо представляла, как дочь переживала все эти ужасы. Последний образ моей дочери низверг меня в ад. Я вас ненавидела и решила, что если вы ещё раз пришлёте мне письмо, то ни за что не открою его, а сразу сожгу.

А вы оказались сообразительным. Когда я получила от вас третье письмо и увидела маленькую фотографию, приклеенную на конверте, я даже подумала, что вы, наверно, читаете мою душу, хоть нас и разделяет океан. Я не могла ни порвать, ни сжечь эту фотографию. Место на фото было для меня слишком знакомым. Когда я думала о дочери, она всегда возникала в памяти именно на фоне этой местности. Туманная дорога перед особняком, фонари, живая изгородь из туй, мужчина и мальчик, идущие вместе в сторону центральной дороги – именно они заставили меня открыть ваше письмо.

Вы сказали, что это его сын.

Вы сказали, что этот ребёнок сейчас загнан на край света.

Вы сказали, что вы хотите рассказать ему правду.

Вы сказали, что вы хотите его освободить.

Я подумала, что так нельзя. Нельзя этого допустить. Этот мальчик должен быть загнан в ещё более страшное место и ещё дальше, чем край земли. С петлёй на шее висеть ему над обрывом и долго-долго жить в страданиях, как живу я сейчас…

И вчера поздно вечером я стояла под этой яблоней. До рассвета я неподвижно стояла в темноте. И я увидела одного мальчика, ровесника моей дочери, которого я никогда раньше не видела. Даже не знала о его существовании. Как и моя дочь, он стоял перед лицом смерти, уготованной ему руками не одного человека, а целого мира. И я увидела еженедельный журнал под названием «Sunday Magazine», который вы мне прислали, и школьные протоколы о переводе и академотпуске, которые случались много раз, и жестокую руку мужа, которая выталкивает мальчика на край света. Я также видела множество рук, которые с осуждением, гневом и проклятием душили ребёнка, вцепившись в его шею. Среди этих рук я видела и свою.

Я буду писать вам письма в форме ответов на ваши вопросы. Хочу также предупредить вас кое о чём.

Я прожила с мужем двенадцать лет. Значит, я знаю его так же хорошо, как он меня. Но, несмотря на это, мне кажется, особой пользы не будет, если я начну рассказывать о нём от себя, потому что уверена: я во всем буду себя оправдывать. Я долго думала и решила, что буду писать о нём от его лица. Значит, вы будете задавать мне вопросы не о мне самой, а О Ёнчжэ. Или просто думайте, что вы получаете ответ не от меня, а от О Ёнчжэ.

У меня к вам просьба. Когда завершите роман, пришлите мне, пожалуйста, один экземпляр. Я тоже хочу знать правду.

Ина зовет меня с первого этажа завтракать. Мне пора идти.

С уважением,

Мун Хаён

Я вложил письмо обратно в конверт. На нём стояла дата отправления – 20 января этого года. Остальные письма я не читал. Мне было страшно. Страшно от её тоски, которую я узнал только много лет спустя, и от её жалости и снисходительности ко мне, которые я никак не мог понять. Я очень хотел сказать ей, чтобы она не жалела меня и не относилась ко мне снисходительно. Я ничего от неё не хочу.

У меня было такое ощущение, будто я увидел слёзы многочисленных жертв, мысли о которых я намеренно от себя отгонял. Стараясь не думать о них, я сел, повернувшись к окну, и посмотрел в него. Я долго-долго смотрел на стёкла, испачканные морской солью и грязью. Вдруг мне показалось удивительным, что я до сих пор смотрел на небо, облака, луну, падающие звёзды, дождь, метель, море и маяк через эти грязные окна. И я почувствовал внезапный голод.

Я пошёл на кухню. Набрал воды в кастрюлю и поставил на газовую плитку. Затем открыл дверцу кухонного шкафа и долго думал, что же я хотел отсюда достать? На глаза попалась кухонная тряпка, которая засохла комком, после того как её отжали. Кажется, она лежала там как минимум месяца три. То есть с ранней осени прошлого года, когда умерла жена председателя молодёжной организации.

Я взял тряпку и вышел. Стоя на ветру, я начал протирать окна своей комнаты. Из-под тряпки падали крупинки морской соли. Стёкла стали ещё грязнее и туманнее. Как и мои мысли в голове. Значит, О Ёнчжэ ещё жив? Мне показалось, что Мун Хаён в это верит. Есть ли основания у этой веры? Может быть, она верит этому, потому что верит, что он не может умереть? Может быть, Сынхван знал, что меня преследует О Ёнчжэ? Согласно письму Мун Хаён, это вполне возможно. Когда он это узнал? Почему О Ёнчжэ меня не убил? Возможностей у него было много. Почему он меня просто гонял с одного места на другое?

«Малыш». Услышав эти слова, я остановился. У ворот стоял председатель молодёжной организации.

«Что ты там делаешь? Оставил кастрюлю на включённой плитке».

Только сейчас я вспомнил, что хотел достать из кухонного шкафа не тряпку, а рамён.

«Кастрюля сгорела?»

«Хорошо, что только кастрюля. Ты что, идиот? Хорошо, что я во сне почувствовал что-то неладное и вышел посмотреть. Иначе дом бы тоже сгорел».

Я вернулся в комнату. Я давно забыл про голод и про то, чем занимался до этого. Я по привычке сел за стол и стал смотреть в экран ноутбука. Там были открыты две папки с флешки.

«Озеро Серёнхо». «Материалы».

Я открыл папку «Материалы». В самом верху списка был видеофайл под названием «Атлантида». Ниже были одни МР-3-файлы. Из них я открыл файл под номером 1. Некоторое время были слышны непонятные звуки. Затем раздался низкий и гулкий мужской голос.

«Меня больше всего радует, когда я представляю, как рос Совон. Фотографии, которые ты мне присылал на каждый его день рождения, я наклеил на стене. Чем больше смотрю на них, тем удивительнее. Особенно когда Совон до пятнадцати лет выглядел мальчиком, а в шестнадцать резко превратился в юношу. Если бы я всё время был рядом с моим Совоном, я бы наверняка не заметил такой магический прыжок во времени. Я до сих пор представляю именно тот день, когда Совон пошёл в школу. Я чётко вижу его. Мой Совон был самым благородным мальчиком из нескольких сотен детей, которые собрались в актовом зале. Я почувствовал тогда за него большую гордость и решил обязательно рассказать об этом Совону, когда он станет мужчиной…»

Я быстро закрыл файл. Мои руки сильно дрожали. Это был голос, который я изо всех сил пытался забыть. Возможно, я действительно забыл его, потому что понял, кто это, только прослушав достаточно много. Может быть, это было естественно: последний раз я слышал голос отца, когда он звонил мне по телефону.

Я выключил ноутбук, потому что больше никогда уже не хотел слышать этот голос. Я не хотел также читать роман. Если я скажу, что все эти «не хотел» из-за того, что мне тяжело снова убедиться в том, что преступление совершил мой отец, то это было бы ложью. Меня мучил сам папа. Он не тот гигант, которого я помню. Он был глупцом и очень слабым, пугливым человеком. Мне совсем не хочется увидеть его таким ничтожным и маленьким. Я задыхался от ничтожности отцовой жизни. Однако, закрыв файл и выключив ноутбук, я не мог выключить внутри себя голос этого мужчины.

«Совон!»

Я отвернулся от стола и открыл дверцу холодильника. Я стоял перед ним, совсем забыв, что хотел достать.

«Совон!»

Я закрыл холодильник и сел в углу комнаты. За окном дул порывистый ветер. Сквозь ветер он опять позвал меня:

«Совон!»

Я думал, что это больше не собьёт меня с толку. Я думал, что ничто не будет меня так беспокоить. А оказалось, что всё не так. Из-за его голоса, доносившегося со всех сторон и точно кидавшегося на меня, я, как растерянный маленький мальчик, не знал, что делать. Я очень хотел выбежать на улицу и спросить кого-нибудь, как мне быть. Что делать, чтобы остановить этот голос?

5

Ты говоришь, что тебе любопытно узнать о прозвище «актёр О»? Значит, ты точно сходил к моему двоюродному брату – кроме этого дурака, никто меня так не называет. И что? Как у него сейчас с автобизнесом? Конечно, это не моя забота, но я надеюсь, что ты не отдал ему свою машину, только чтобы разузнать побольше о прозвище.

Конечно, ты наверняка уже знаешь, что такое прозвище дала мне его мать-старшая сестра моей матери, моя тетя. Именно поэтому я в своё время прожил в их доме всего несколько дней. Их квартира находилась на последнем этаже пятиэтажного дома в районе Тансандон в Сеуле. Помнится, тогда мне было двенадцать лет. Я учился в пятом классе начальной школы Серён. У моей мамы было твёрдое убеждение: чтобы поступить в престижный университет, причем на медицинский факультет, надо обязательно с малых лет учиться на уровне детей из Сеула. Поэтому, не спросив моего мнения, меня, единственного – уже в третьем поколении – сына, перевели в сеульскую школу. Самое интересное, что в то время моя мама была учительницей в школе Серён. Другим детям она говорила, что главное – это прилежно учиться, тогда можно всего добиться, а сама в это не верила. Иначе она не отправила бы меня в Сеул вопреки нежеланию отца.

Жизнь в Сеуле была не такой и лёгкой. Прежде всего я должен был жить с тем дураком, двоюродным братом, в одной комнате. Но не только. Ещё он без разрешения брал мои вещи. Я больше всего ненавижу, когда трогают мои вещи. Более того, дети в школе относились ко мне как к деревенщине. Спрашивали у меня, есть ли в деревне Серён электричество, есть ли телевизор, есть ли автомобили. А классная руководительница была и того хуже. Велела мне убираться в туалете. Сказала, что это наказание за то, что я в первый же день после перевода подрался с соседом по парте. Я его ударил по губам. Он заслужил. В тот день я был в новом костюме, который на заказ сшили мне в городе С. А этот засранец потянул меня за галстук и сказал, что я пришёл в перешитом костюме отца.

А я вообще-то сын землевладельца, влияние которого распространялось на многие километры вдоль реки Серёнган. Каждое утро мой отец, взяв меня за руку, ходил осматривать огромное поле. «Ёнчжэ, вся эта земля принадлежит тебе». Но каждый раз, когда папа это говорил, мама подливала масла в огонь. «А кому известен какой-то деревенский помещик?» Для моей мамы её замужество было равноценно обману. Я слышал, что, когда она поступила на работу в школу Серён, мой дедушка запудрил ей мозги и женил на своём сыне. Она только после свадьбы узнала, что мой отец всего-навсего окончил сельскохозяйственный техникум. В деревне с самого рождения ко мне обращались с уважением, как к сыну хозяина. А в школе я был сыном учительницы и одновременно председателя попечительского совета, поэтому все дети в школе знали, кто здесь главный.

Я рассказал про это своей классной руководительнице в Сеуле, подумав, что она понятия не имеет, кто я такой, и поэтому так со мной обращается. Она ответила, что мы находимся не в деревне Серён. И добавила, что она простит меня, так как считает, что я в первый школьный день поступил плохо по незнанию. Но если это повторится, то она накажет меня недельной уборкой туалета. Однако на следующий день произошло похожее происшествие. Учительница сказала, чтобы я выбрал себе наказание: убираться или сидеть на коленях. Я вышел из учительской, собрал рюкзак и вернулся домой. Как я и ожидал, она, похоже, позвонила моей тёте. Когда я вернулся, тетя ругалась, и слова её стучали мне по мозгам, точно клюв дятла. Я был не в себе.

Я очень хотел вернуться в деревню Серён, хотя уехал оттуда всего два дня назад. Но я не знал, как это сделать. Позвонишь маме – понятно, что она скажет. Отправляя меня в Сеул, она повторяла, что Сеул – это не деревня, там нельзя себя вести как хочешь, а надо уметь терпеть. А я и в то время, как и сейчас, ненавидел терпеть. Я хочу жить в мире, где всё происходит по-моему.

Когда я, расстроенный, вошёл в свою комнату, то увидел, что на столе разрушен макет дома, сделанный мною из спичек. Я строил его несколько месяцев. Я спросил двоюродного брата, кто это сделал, но тот безразлично ответил, что Бабочка, увидев муху, гонялась за ней и разрушила. Бабочка – это была их кошка. У неё были жёлтые глаза. По спине проходила жёлтая полоса. Это сделала кошка, но всё равно за неё должен отвечать её хозяин, поэтому я головой ударил этого дурака по носу. У него пошла кровь. Он заплакал и побежал жаловаться маме. Моя тетя, эта сучка, лишила меня ужина. Сказала, что накормит меня, только если я попрошу прощения.

Поэтому я ничего не ел и не спал. Я не спал, потому что у меня были дела, которые надо было сделать после того, как все уснут. В гостиной стоял предмет, похожий на чемодан, – это был дом Бабочки. Когда я подошёл, кошка спала внутри. Я быстро закрыл молнию на этом чемодане, взял его и вышел из квартиры. На лестнице у окна я открыл молнию и вытряхнул кошку наружу. Она и правда полетела, как бабочка. Я убрал чемодан на место и вернулся в комнату. И только тогда смог уснуть.

С утра все сбились с ног. Сучка опять не покормила меня. Она с ума сходила из-за поисков кошки и про меня вообще забыла. Когда я стал искать, в чём пойти в школу, то обнаружил, что штаны и рубашки, и вся одежда, которую мама упаковала в сумку, так и лежат неразложенными. Сучка не то что не погладила, даже на вешалки её не повесила. Мне пришлось самому достать то, что и одеждой-то не назовёшь, и голодным, пропустив два приёма пищи и без коробки с завтраком, идти в школу. Я чувствовал себя бездомным попрошайкой… А моя мама гладила даже мои трусы.

И в школе возникла проблема. Классная мучительница велела мне выйти в коридор, сказав, что уйти из школы я могу сам, а входить – только с её разрешения. Я не вышел. Я очень сильно рассердился и злобно смотрел на эту дуру. Её лицо побагровело, она схватила меня за руку и потащила из класса. В этот момент откуда-то донеслось хихиканье. Обернувшись, я увидел, что мой сосед по парте уткнулся лицом в книгу и хихикает. Он как бы бросил спичку в склад боеприпасов. Моё тело загорелось, передо мной всё залило красным, а в животе стали взрываться бомбы.

Когда я очнулся, то увидел, что лежу в медпункте. Медсестра сказала, что у меня был приступ. Глаза закатились, и я потерял сознание, прикусив язык. Классная мучительница испугалась и на руках отнесла меня в медпункт. Все подумали, что у меня эпилепсия. В обеденный перерыв она пришла и сказала, что я могу уйти пораньше, потому что в Сеул приехали мои родители и мне надо сходить с ними в больницу.

Я быстро прибежал домой. Когда я открыл дверь квартиры, то увидел ужасную сцену. Сучка, бросив тело кошки у ног моей матери и отца, громко рассказывала, что я натворил. Сказала, что мой двоюродный брат, проснувшись, видел, как я выходил из комнаты. Когда я вышел из квартиры, он совсем проснулся от звука захлопывающейся двери. Через некоторое время я вернулся и заснул, он тоже уснул. Утром сучка, услышав его рассказ, подумала, что исчезновение кошки связано со мной. Она пошла поискать за домом. Там она увидела погибшее животное, лежавшее на клумбе.

Папа спросил меня, правда ли всё это. Я ответил, что нет. А мама сказала, что вряд ли тетя врёт, значит, я к этому причастен. И сказала, что это я что-то сделал с кошкой, поэтому она и погибла. Как она могла такое сказать своему сыну? От обиды у меня потекли слёзы. Изо рта, словно вода из разрушенной дамбы, полились слова. Я сказал, что тётя трижды лишала меня еды за то, что я дрался с двоюродным братом. Я был очень голоден и мне было грустно, я очень скучал по папе и не мог заснуть, поэтому я вышел в коридор, чтобы не разбудить брата. Я плакал, глядя на небо, пока глаза не опухли от слёз. Когда я пошёл в школу снова голодным, классная руководительница ни за что выгнала меня из класса.

У слов есть магическая сила. Когда я рассказывал печальную историю, мне и в самом деле стало очень грустно. Закончив свой рассказ, я почувствовал, что силы покидают меня. Было такое ощущение, что я сейчас рухну, поэтому я решил поэкспериментировать. Я сымитировал приступ, который случился со мной в школе. Эффект был ошеломляющим. Получилось так правдоподобно, что меня даже увезли в больницу, там взяли анализы, сделали уколы и другие процедуры.

В тот же день я вернулся в мою деревню Серён. Папа избил маму за то, что она отправила сына из дома в столицу и сделала из него больного. За то, что она не поверила словам сына, а встала на сторону своей старшей сестры. Это был первый случай, когда папа поднял на маму руку. С тех пор стало возникать много поводов её наказывать. Вплоть до того момента, когда она умерла от рака груди спустя несколько лет. Бедняжка. Я только на её похоронах узнал, что в семье маминой старшей сестры меня называют «актер О».

Я сложил письмо и убрал его обратно в конверт. Из писем, которые я начал читать на рассвете, теперь осталось только два непрочитанных. Я их прочитал не потому, что изначально хотел их прочитать, а чтобы заглушить голос отца. Цель была достигнута, значит, выбор был правильным. Если голос отца был средним по силе, вроде шарика в пинг-понге, когда его отбивают через сетку, то голос О Ёнчжэ, который в письме передавала Мун Хаён, звучал сокрушительно, как решающий победный удар.

В течение двух месяцев пришло семь писем, похожих по воздействию на ураган. Вопросы Сынхвана были разными, а ответы О Ёнчжэ, написанные Мун Хаён, – очень откровенными. Они касались свиданий до свадьбы, самой свадьбы, страсти, отношения к жене и дочери, повседневной жизни и даже сексуальных предпочтений. О Ёнчжэ, каким он представал в письмах, был очень похож на настоящего, можно было даже подумать, что всё это действительно написал сам О Ёнчжэ. Меня больше всего удивила сила воображения О Ёнчжэ. Перед тем как подать на развод, Мун Хаён дважды убегала с дочерью от мужа. Не проходило и двух дней, как её ловили. О Ёнчжэ сидел за столом, представлял себя на месте Мун Хаён и думал, куда бы она могла податься. Этот его метод отслеживания убежавших был очень скрупулёзным и точным, отчего мурашки бежали по коже. Он с гордостью рассказывал об этом и получал что-то вроде морального оргазма.

Я положил письма на пол и прислушался. Однако голоса отца больше не было слышно. Он не появлялся десять минут, двадцать, тридцать. Значит, О Ёнчжэ хорошо заткнул ему рот. Если что-то шумело, то только мой желудок. Там сильно бурлило, меня тошнило, и я чувствовал изжогу. Я вспомнил тот день зимой прошлого года, когда я в течение двух часов стоял у двери магазина, чтобы получить зарплату. Сейчас симптомы очень напоминали те, что были тогда. Я подумал, что на этот раз мне понадобится еда в таком количестве, которым можно накормить целое стадо коров, хотя и в прошлом году съеденной мною еды хватило бы, чтобы утолить голод у всех бездомных на Сеульском вокзале. В холодильнике были два яйца, открытые консервы с тунцом и бутылка воды. Магазин находился за тридцать ли, но я всё равно решил туда съездить. Если хочешь есть, значит, надо есть.

Когда я выкатил из-за дома во двор велосипед, у ворот стоял почтальон.

«Здесь проживает Чхве Совон?»

У меня сердце ушло в пятки. Со вчерашнего дня так много корреспонденции для меня.

«Это я».

Почтальон отдал мне телеграмму. Она была отправлена из сеульской тюрьмы.

Пока я стоял в растерянности, почтальон уже уехал. На телеграмму падал снег. Небо было серым. Воздух был по-весеннему теплым. Я затащил велосипед обратно на задний двор. Я очень не хотел читать телеграмму и искал для этого повод, но у меня не нашлось ни одной отговорки. Я вернулся в комнату и сел за стол. Мне было так страшно от адреса «Сеульская тюрьма». Спустя полчаса я открыл телеграмму.

Сообщаем о приведении в исполнение смертного приговора Чхве Хёнсу в 9:00 27.12…

Телеграмма расплылась перед глазами. Кажется, там было ещё что-то написано. Но я не мог ничего увидеть. Я почувствовал под языком тёплую слюну. Держа в руке телеграмму, я по полу на коленях подполз к холодильнику. Достал оттуда бутылку воды и выпил. Было такое ощущение, будто я влил в себя расплавленную сталь, бурлящую в доменной печи. Вдруг я не смог ни сидеть, ни стоять. Когда садился, живот горел так, что я вскрикивал. Когда пытался встать, ноги дрожали, казалось, я сейчас упаду. Поэтому я с трудом прислонился к стене и попытался дочитать текст до конца.

Члены семьи… после 9:00 28-го числа… просим забрать тело…

Телеграмма постоянно выпадала из рук. Несколько раз я поднимал её, и она снова выскальзывала. Всё плыло перед глазами, а потом я вообще перестал что-либо видеть. Даже ничего не слышал. Весь мир и все звуки одновременно исчезли. Во мраке и в полной тишине я пытался вспомнить, что же я только что прочитал. Память вернула мне голос, который недавно отогнал прочь О Ёнчжэ.

Если бы я всё время был рядом с моим Совоном, наверняка я бы не заметил такой магический прыжок во времени.

Голос говорил мне изнутри: «Он умер, как было предопределено. Что ты так переживаешь из-за этого?»

Я почувствовал тогда за него большую гордость и решил обязательно рассказать об этом Совону, когда он станет мужчиной.

Как он умер? Может быть, его повесили, как в моём сне? Что он чувствовал перед смертью? Может быть, ему было страшно? Может быть, он почувствовал страх девочки, погибшей от его рук? Может быть, он дрожал? Может быть, он сожалел? Может быть, ему было печально? Или он спокойно принял смерть? Знал ли он, что много дней и много мгновений умирал от рук своего сына? Какими были его последние слова?

Ты умолял о спасении? Ты просил о прощении? Надеюсь, что ты меня не звал.

«Совон!»

Всё-таки зов папы вернулся. Этот голос словно поджёг мои кости в самых их основаниях. Я достал гидрокостюм и надел его. Затем взял снаряжение для дайвинга. Я напрочь проигнорировал предостережение Сынхвана: нельзя погружаться без напарника. Мне нужно было срочно потушить огонь.

Хозяина гостиницы не было дома. Я открыл дверь его комнаты и пошарил рукой наверху телевизора. Найдя связку ключей, я без колебаний взял её.

На море хлопьями падал снег. Ветер был тихим, волны ниже и спокойнее, чем обычно. Я спустился у маяка и поплыл на лодке. Миновав скалу, я прибавил скорости. Из-за снега видимость была плохой, но я не обращал на это внимания. Я даже не обратил внимания на водоворот, который образовался около каменного острова из-за сильного течения. Кажется, что пламя, бушующее в моём теле, совсем вывело из строя инстинкт самосохранения.

Лодка приплыла к западному пику. Я пришвартовался и сразу же погрузился в воду. Добравшись до кромки обрыва, я устремился вниз вдоль отвесной стены. Я начал падать, и одновременно мощное течение подхватило меня. Оно было раз в двадцать сильнее, чем обычно. Это было падающее течение. То, которое убило дайвера с камерой. Моё дыхание стало прерывистым, все мысли вылетели из головы. Водяной столб, словно водопад, с огромной силой бросил меня в сторону дна.

Я не предпринимал никаких мер. Не поддувал жилет, не искал нависающее козырьком место на стене обрыва, где можно было спрятаться, и не проверял глубиномер. Сама смерть меня схватила, и не было никакой воли ей сопротивляться. Меня уносил вниз водяной столб, а я бездействовал. Я совсем не хотел дышать в регулятор.

В какой-то момент показалось, что сила потока начала уменьшаться. На плечи больше ничего не давило. Словно кто-то нажал на тормоз, и моё падение остановилось. Водяной столб над моей головой поднялся вверх и растворился.

Лифт высадил пассажира не на том этаже и исчез. Я остановился на месте, которое напоминало развалины древней крепости. Широко открытые железные двери, шлагбаум, обвитый колючими вьющимися растениями. Над ними плавали рыбки серого цвета. Внутри проволочного ржавого забора стояли огромные кипарисы; в воде, как оголённые провода, плавали стебли от вьюнка. Я стоял в лесопарке «Серён». Я скользнул над шлагбаумом и выплыл на центральную дорогу, покрытую илом. Я медленно двигался над чёрными гнилыми брёвнами, которые её устилали. Бетон на дорожном покрытии местами потрескался. Потом я увидел доску, на которой было объявление.

Пропал ребёнок.

Имя: О Серён

Пол и возраст: жен., 12 лет, 5-й класс школы Серён.

Особые приметы: длинные волосы до пояса, белая кожа.

На левой стороне шеи родимое пятно.

Время пропажи: 27.08 около 21:40.

Была одета в белую блузку без рукавов, похожую на платье.

Контакты: телефон управления лесопарком 000-…, мобильный 000-…

Как и в тот день семь лет назад, мой взгляд был опять прикован к её фотографии. Если бы я не услышал звук мелодии, то, наверно, совсем бы забыл о необходимости двигаться. Мелодия доносилась из особняка.

Fly me to the moon. And let me play among the stars…

Я поплыл к дороге перед особняком. Там виднелся дом номер 103, у которого обрушилась крыша. Штукатурка осыпалась, окно гостиной было разбито. Я проплыл рядом с клумбой у дома 102, лестница перед домом провалилась, затем я вплыл в задний двор дома номер 101. Я остановился у окна, где обычно стоял и смотрел внутрь. В разрушенном течением лесопарке нетронутой осталась только комната Серён. Окно было приоткрыто. Фотография висела на прежнем месте. На столе горела красная свеча. Плюшевый Винни-Пух с колпачком на голове сидел перед вращающимся колесом обозрения. Воздушные шарики парили по комнате, словно огромные мыльные пузыри.

Я открыл окно шире и вплыл внутрь. На кровати лежала спящая девочка. Она выглядела точно так же, как я её запомнил. Длинные чёрные волосы, белое лицо, тонкие ноги, босые ступни. Вдруг я почувствовал усталость. Глаза закрылись, из тела ушло напряжение. Я лег на спину рядом с ней. Положил свою руку на руку девочки. Лунный свет лился через окно, освещая комнату. Воздух был тёплым, рука девочки – нежной. На душе у меня было спокойно. Мне захотелось поспать. Казалось, что если я закрою глаза, то сразу усну навсегда.

«Совон!» – разбудил меня низкий мужской голос. Я открыл глаза, но не смог пошевелиться. Сознание было спутанное, и перед глазами струился тёплый дрожащий воздух. Несмотря на это, я сразу понял, кто меня разбудил. Это был отец.

«Совон!»

Голос отца раздался в моих ушах, словно хлопок от взрыва. Я почувствовал, будто кто-то ударил меня по щеке, и проснулся. Я оглянулся вокруг. Девочки рядом не было. Как не было кровати, колеса обозрения, шариков, лунного света. В пространстве, где рассеялась магия, осталась только темнота. Дышать было трудно, и меня охватил страшный холод. Я захотел подняться, но сделать этого не смог, потому что был зажат. Надо было подумать над своими дальнейшими действиями, но ничего не приходило на ум. Я не понимал, где нахожусь. Круглый предмет, прикреплённый к моей шее, казался мне не головой, а рисовым хлебцем. Послышался голос:

«Остановись, подумай, действуй».

На этот раз это был не голос отца. Это был голос Сынхвана, который повторял эти слова с первого дня, как я начал заниматься дайвингом. Я прекратил попытки встать. Восстановил дыхание и осмотрелся. Я был окружен чёрными камнями. Я запрокинул голову и посмотрел наверх. Там была изогнутая щель. Пространство за ней было намного светлее, чем то место, где я сейчас находился. На края щели падали тени от кораллов. Я проверил компьютер на запястье. Я был под водой всего двадцать четыре минуты. Глубина 48,5 метра. Количество кислорода на красной отметке. Я наконец-то понял своё положение. Значит, водяной столб воткнул меня глубоко между подводными камнями, словно восковой мелок в стаканчик. На этом месте я испытал азотный наркоз. Действовал так называемый закон мартини – это когда каждые десять метров вниз, в глубину ощущаются как выпитый на пустой желудок стакан мартини. Согласно этому закону, я выпил пять стаканов одним махом. Поэтому я испытал такую галлюцинацию.

Прежде всего мне надо выбраться из-под камней. В сидячем положении невозможно было проверить, могу ли я всплыть. Я пошарил вокруг себя и нашёл выступ на камне, от которого можно было оттолкнуться и начать всплытие. Я держался за него рукой и поднимал своё тело. Постепенно освободились ноги, находившиеся в щели между камнями. Медленно приподнявшись над камнями, я сначала проверил остаток кислорода. 51 бар. Мне стало страшно. Если учесть объём воздуха, который я обычно трачу, и абсолютное давление, то воздуха осталось только на три минуты. Я вспомнил, что в прошлый раз после погружения я не наполнил кислородный баллон. Более того, я не взял с собой резервный баллон. Не хватит времени не то чтоб вывести из крови азот, а на то, чтобы добраться до поверхности. Я в спешке начал подъём, но, может быть, я был очень напряжён и потому тратил больше воздуха, чем обычно. На пятнадцати метрах он закончился. Я снял пояс с грузами и, держа во рту регулятор, поднял голову, освобождая дыхательные пути. Впервые я выполнил аварийное всплытие.

Пятнадцать метров показались вечностью. Как только я вынырнул над волнами, мне показалось, что мои лёгкие сейчас взорвутся. Кости и мышцы сильно сжались, и я испугался – вдруг у меня кессонная болезнь? Держа во рту трубку, я лежал на волнах. Вдыхая холодный воздух, я перебирал пальцами воду. Они двигались. Я встряхнул ногами и увидел, что концы ласт шевелятся. Я понял, что опасность паралича миновала.

На море была метель. Далеко в мутном воздухе мерцал свет маяка, предупреждая о тумане. Я поплыл, ориентируясь на свет фонаря в лодке. Когда почти все силы иссякли, я еле-еле смог схватиться за борт лодки. Через пятнадцать минут я приплыл к маяку. На краю обрыва кто-то стоял. Лица не было видно. Это точно был не Сынхван и не председатель молодёжной организации.

Когда я поднялся по склону, мужчины уже не было. Только следы шин от автомобиля тянулись до дороги, словно рельсы железнодорожного полотна. Я вернулся домой. Переоделся в сухую одежду, закутался в одеяло, достал кислородный баллон и маску. Дыша кислородом, я ещё раз прочитал телеграмму.

Сообщаем о приведении в исполнение смертного приговора Чхве Хёнсу в 9:00 27.12…

Там было написано, что я могу завтра забрать тело отца. Послезавтра его день рождения.

Я положил телеграмму на пол и взял рукопись.

Я до сих пор точно не знаю, почему моего отца приговорили к смертной казни.

Озеро Серёнхо III

Ёнчжэ припарковал свою машину на подземной парковке медицинского центра. За всю неделю он впервые вышел на работу. Сперва он хотел отдохнуть три дня после похорон Серён, но передумал. Было много неотложных дел.

Первая половина дня прошла очень быстро, словно его несло сильное течение. Приём пациентов по записи, просмотр и согласование различных документов, текст для открытки в благодарность тем, кто принёс деньги на похороны, список людей, которым надо её отправить… Только к двенадцати часам Ёнчжэ нашёл свободное время. Из сумки он достал досье о Чхве Хёнсу. Именно оно помогало ему в течение этих трёх днёй не раскиснуть.

Рождение, детство, характер, факты из жизни… Жизнь Чхве Хёнсу полностью совпала с представлением Ёнчжэ о нём. Единственный успешный период – это старшие классы школы. После этого жизнь его всё время катилась вниз. Он во всём был неудачником. Как мужчина, глава семьи, даже просто как человек. И такое ничтожество убило дочь О Ёнчжэ. Некоторые обстоятельства придали ему в этом уверенности.

Перед происшествием у Хёнсу были отобраны права за вождение в нетрезвом состоянии. Он и без прав часто садился за руль в пьяном виде. Недавно приобрёл квартиру.

Эта квартира почти полностью куплена в ипотеку. Со следующего месяца он должен был выплачивать банку проценты, сумма которых составляла больше половины месячной зарплаты Хёнсу. На этом месте Ёнчжэ поставил звёздочку. Это означало, что если Чхве Хёнсу окажется в тюрьме или потеряет работу, то крепость, которую его семья построила с таким трудом, рухнет. Ёнчжэ дополнил досье двумя своими предположениями. Возможно, Чхве Хёнсу в день происшествия приезжал к озеру Серёнхо. Недавно он ремонтировал свою машину.

Только одно оставалось неясным. Если учесть вышеперечисленные обстоятельства, Хёнсу не мог уничтожить все следы аварии. Однако у него был шанс убежать. Происшествие произошло у безлюдного озера. И всё было на руку Чхве Хёнсу. Если бы он оставил Серён на месте и она бы умерла сама, не было бы никаких оснований подозревать именно его. Просто ему надо было уехать оттуда. Но он всё-таки убил её и сбросил тело в озеро. Зачем он так поступил? Что его заставило?

Ёнчжэ вспомнил Чхве Хёнсу, которого он видел по дороге на работу. Он стоял у двери медпункта и, опустив голову, курил. Судя по тому, что его левая рука была забинтована, там ему оказали первую помощь. Он держал руку на перевязи, видимо, рана была серьезной. С другой стороны, гипс не был наложен, значит, кости остались целыми. Ёнчжэ позвонил в медпункт.

«Это младший брат пациента Чхве Хёнсу, заходившего к вам утром».

Врач не сказал ни «а», ни «да», а издал какой-то непонятный звук. Казалось, он не мог вспомнить такого пациента по имени.

«Я говорю о пациенте, у которого была поранена левая рука. Мне кажется, вы должны были его запомнить. Он очень большого роста».

«А-а-а».

«Как его рука? Его жена переживает, а мой брат ей особо ничего не рассказывает».

«Неудобно говорить об этом по телефону. Пусть она сама сюда приедет. Совсем же рядом».

«Есть обстоятельства, из-за которых она не может приехать. Она плохо себя чувствует. А я сейчас в командировке».

Врач опять произнес «а-а-а». Было трудно понять, что он под этим подразумевает. Ёнчжэ еле сдержал раздражение.

«Если у него серьёзные проблемы, то надо отвезти его в большую больницу. Поэтому я вам и звоню».

«А вы его родной брат?» – спросил врач. Ёнчжэ в доказательство этого выдал информацию о Чхве Хёнсу и его брате из досье.

«Он порезал вену на левом запястье. Рана довольно глубокая, но артерия и связка не повреждены. Он потерял не так много крови», – сказал врач.

«Он сам себе нанёс увечье?» – спросил Ёнчжэ.

«Ну. Как сказать? Он сказал, что иногда у него по непонятной причине возникает паралич в левой руке. А вы не знали об этом?»

«Паралич левой руки?»

«Он сказал, что это проблема не ортопедического характера. И что это у него давно. Помогает, если пустить кровь».

«Вы имеете в виду, что он порезал вену, чтобы вернуть руке чувствительность?»

«Он сказал, что немного промахнулся. Я увидел на руке несколько следов от порезов. Все они были сделаны недавно».

«А как вы думаете, он хотел покончить с собой или это действительно была ошибка?»

«Порезать вену и слегка порезать руку. Разницу между тем и этим трудно объяснить ошибкой. Тем более что всё это вполне может опять повториться. Тогда и в самом деле может случиться беда».

«Вы хотите сказать, что ему нужна консультация психолога?»

«Да, я так думаю».

«Я понял. Я попробую убедить его, но он может не послушать меня и опять прийти к вам. Если он снова к вам обратится, прошу: не говорите, что разговаривали со мной по телефону. Он будет очень недоволен, ведь он ужасно упрямый и при этом крайне чувствительный».

Положив трубку, Ёнчжэ ещё раз посмотрел на досье Чхве Хёнсу. Он порезал руку…

В медицинском досье Хёнсу об этом не было ни слова. Запись о том, что он проходил лечение у психолога, отсутствовала. Но была запись от невролога. Он ходил к нему из-за паралича левой руки, о котором рассказал врач из медпункта. И он продолжал играть в бейсбол, держа это в секрете. Само собой в защите он часто допускал ошибки, и за это ему дали прозвище Воротила. Если к этой записи добавить то, что Чхве Хёнсу левша, значит, он порезал вену по ошибке. Желай он и правда покончить с собой, он должен был порезать правую руку, так как он левша.

Однако сопоставив два обстоятельства – убийство Серён и интровертный характер Чхве Хёнсу, – Ёнчжэ подумал, что всё-таки это была попытка самоубийства… Попытка самоубийства или ошибка? Если первое, то это должно повториться. И в следующий раз вероятность того, что это ему удастся, будет выше. С другой стороны, если это была ошибка, он будет резать руку снова и снова. И однажды он совершит такую ошибку, которую уже не исправишь. Но оба варианта не устраивали Ёнчжэ, это шло вразрез с его планом.

План Ёнчжэ был следующим. «Чхве Хёнсу во всём сознается. О Ёнчжэ организует такое представление!» Ёнчжэ очень хотел увидеть, как Хёнсу будет в шоке из-за сына, как будет сходить с ума. Результаты предварительного испытания удовлетворили его. Чхве Хёнсу почти сошёл с ума от маленького толчка. Он чуть не повторил в присутствии всех, как убил Серён. Шаман, которому почти сломали шею, потребовал в два раза больше денег, чем было договорено вначале. И Ёнчжэ сразу заплатил.

Задача, которую осталось выполнить Ёнчжэ, – это добыть неоспоримое доказательство. Для этого он должен сначала найти автомастерскую, где Хёнсу ремонтировал машину двадцать восьмого августа. Его люди прочёсывают весь Сеул. Как только они найдут это место, Ёнчжэ назначит судный день. А если, хотя это и маловероятно, Хёнсу не преступник? Тогда все усилия Ёнчжэ окажутся напрасными. И всё пойдёт наперекосяк, если Хёнсу умрёт раньше назначенного срока. Поэтому стоит поменять план. Пункт «Сперва найти доказательство, потом назначить дату» необходимо заменить пунктом «Сперва назначить дату, а потом найти доказательство».

Ёнчжэ открыл записную книжку и проверил запланированные на ближайшие дни дела. Пятница была там отмечена. В этот день Ёнчжэ должен был со всеми врачами из медицинского центра поехать на волонтёрскую работу в детский дом «Хехва». В этот день у Кан Ынчжу выходной. Он связался со своими людьми и сообщил им, что назначил судный день на ближайшую субботу. Это означало, что он приказывает им найти мастерскую до субботнего вечера.

Во время обеда он должен встретиться с врачами из центра. После выражения соболезнований Ёнчжэ предложил обсудить вопрос о волонтёрской работе в пятницу. Все согласились с ним. Никто не отказался принять участие. Хотя некоторые высказали свою обеспокоенность относительно Ёнчжэ. У него случилась такая беда, сможет ли он это пережить. Директор детского дома тоже с благодарностью принял предложение Ёнчжэ. Ёнчжэ позвонил на фирму по организации мероприятий и заказал туристический автобус.

В четыре часа дня Ёнчжэ на машине поехал в школу Серён. Классная руководительница, по его просьбе, приготовила вещи Серён. Сменная обувь, плеер, кисточки и краски, открытки детей с соболезнованиями и одна картина в рамке под названием «Расцвели цветы…». Когда Ёнчжэ внимательно разглядывал её, классная руководительница рассказала ему, что эта картина очень нравилась детям, особенно одному мальчику. Он больше всего смотрел на неё и очень расстроился, когда её убрали.

«А что это за мальчик?» – спросил Ёнчжэ. Спросил просто так.

И классная руководительница дала любопытный ответ:

«Мальчика зовут Чхве Совон. Возможно, вы знаете его, так как он живёт в лесопарке».

Она убрала картину в чёрный целлофановый пакет. Ёнчжэ из школы поехал в управление дамбой. На охранном посту в одиночестве сидел Чхве Хёнсу.

«Я приехал к начальнику управления», – сказал Ёнчжэ, остановив машину у окошка охранного поста.

Хёнсу, ничего не сказав, взял телефонную трубку. Его левое плечо бессильно опустилось. Левая рука на повязке была сильно опухшей и покрасневшей. Цвет лица был ещё краснее, чем рука. Краснота распространялась до самого подбородка, заросшего бородой. Было явно заметно, что он очень напряжён. Ёнчжэ даже подумал с сомнением: действительно ли Хёнсу был кэтчером в бейсболе? Как он мог противостоять выходившим отбивать мяч игрокам, обладая таким изъяном – не уметь скрывать свои мысли? Наверно, из-за этого в течение шести лет в профессиональном бейсболе он ни разу не играл питчером, начинающим игру.

«Оставьте документ, удостоверяющий личность, и проезжайте», – сказал Хёнсу, положив трубку и придвинув к Ёнчжэ журнал посещений. Ёнчжэ отдал свои водительские права Хёнсу и записал в журнале своё имя и номер паспорта. Когда появился Ёнчжэ, все сотрудники управления дамбой почувствовали себя неловко. На это была причина: ни один из них не появился на похоронах Серён. Начальник управления также был смущен.

«Ой, я немного удивлён, что вы пришли без предупреждения».

«Я сначала подумал, может, зайти к вам домой, но понял, что вы ещё на работе, и приехал сюда».

Им принесли две чашки зелёного чая. Начальник начал пить чай, который ещё плохо заварился, и предложил его Ёнчжэ. Ёнчжэ проигнорировал его предложение и сразу приступил к делу:

«В моём медцентре есть традиция: каждый месяц проводить программу медицинского волонтёрства. В этом месяце у нас было запланировано посещение детского дома «Хехва», но из-за моих личных обстоятельств мы изменили план».

«Ну, это понятно. Дело вашей дочери ещё не раскрыто».

Начальник кивнул. Его маленькие свинячьи глазки как бы спрашивали: почему ты мне говоришь всё это?

«Вместо посещения детского дома я решил пригласить детей в лесопарк».

Начальник взял чашку с чаем.

«Я думаю, неплохо было бы пригласить и детей сотрудников дамбы, мы устраиваем пикник на открытом воздухе, это никого не обременит и будет просто весело. Если до пикника вы устроите экскурсию по дамбе, у них останутся хорошие воспоминания. Конечно, вся подготовительная работа на нас».

«Ну, экскурсию несложно организовать, а что касается пикника, это немного неожиданно. Тем более что на время после обеда в пятницу у всех уже наверняка есть планы».

«Ну, если вы и ваши дети не могут принять участие в пикнике, нас устроит хотя бы экскурсия».

«Это нетрудно. Только я думаю, вам будет непросто. Тем более преступника ещё не поймали…»

«Дети из детского дома дружили с моей Серён, потому что я всегда брал её с собой туда. Я приглашаю детей, поскольку прошлой весной Серён обещала это детям. Я хочу выполнить её обещание».

Всем своим видом начальник показывал, что он всё понял.

«Напомните, когда вы собираетесь организовать это мероприятие?»

«В эту пятницу».

«Для экскурсии надо обязательно приехать к нам до трёх часов дня».

«Понял. Ещё одна просьба».

Начальник, который начал было вставать, опять сел.

«Завтра будет третий день после похорон Серён».

«Ой, уже? Как быстро пролетело время».

«В связи с этим я бы хотел завтра ненадолго побыть на острове, где растёт сосна».

По лицу начальника было видно, что эта идея ему не понравилась. «Я думал, что мы уже обговорили этот вопрос и поняли друг друга. Никому нельзя находиться на острове. Мы даже отказываем местным жителям во время поминального обряда о погибшей деревне».

«Я там ничего не собираюсь делать. Просто хочу обойти вокруг острова. Если вы на этот раз уступите мне, я больше не буду беспокоить вас по поводу Серён. Достаточно будет десяти минут. Как же грустно будет моей дочери покидать этот мир, не попрощавшись с папой. Поэтому я хочу проститься с ней».

«Я, конечно, понимаю… Но это непросто. Например, проблема с буксиром. Его можно использовать только по приезде сотрудников мусороуборочной компании. Не знаю, смогут они приехать или нет. К тому же завтра нет плановой уборки. Они же работают не только на нашей дамбе».

Ёнчжэ почувствовал, как его глаза наливаются гневом. Этот пузатый не хочет сделать даже то, что находится в его власти. Обязательно надо заставить собеседника его об этом упрашивать. Он тоже нуждается в «исправлении», поэтому он включил его в список под номером пять.

«Если вы их вызовете, то они точно приедут. Я заплачу столько, сколько они запросят».

Ответом ему было лишь хлюпанье чая. Ёнчжэ ждал ответа, будучи уверенным, что услышит «да».

«Во сколько вы собираетесь туда поплыть?» – спросил начальник, допив чай.

«В полдень».

«Хорошо. Только на этот раз нельзя брать с собой шамана».

Ёнчжэ встал. Выехав из управления дамбой, он сразу же направился к особняку. Он припарковал машину и посмотрел на сто второй дом. Занавески в гостиной были раздвинуты, окно на веранде – открыто настежь, поэтому он смог увидеть Ынчжу с пылесосом в руках. Ёнчжэ достал с заднего сиденья машины подарок для Совона. Поднявшись по лестнице к двери сто второго дома, он нажал дверной звонок. Ынжу открыла дверь и удивлённо спросила: «Какими судьбами к нам?»

«Ваш сын дома?»

«Нет, он только что ушёл к отцу. А зачем он вам?»

Ёнчжэ вспомнил сцену, увиденную им в прошлую пятницу после обеда. Ему стало весело, когда он представил, какое выражение появится на лице этой женщины, если сказать ей, что Совон сейчас валяется с котом в заброшенном загоне на ферме. Она абсолютно уверена, что мальчик пошёл к отцу.

«Тогда, может, вы сами передадите ему?»

Ёнчжэ протянул Ынчжу подарок. Ынчжу не брала его, на её лице было сомнение.

«А что это?»

«Это картина».

«Картина?»

Ёнчжэ достал из кармана пиджака открытку ко дню рождения.

«Эту открытку в день похорон дал мне ваш сын, когда мы доставали из озера душу Серён. Хотите посмотреть?»

Ынчжу, поколебавшись, взяла открытку. Когда она прочла её, улыбка слетела с её лица. Она побледнела, её веки дрожали.

«Эта картина в благодарность вашему сыну за открытку. Пусть он сам её распакует. Ему понравится».

Ынчжу взяла картину, но было видно, что делает она это с неохотой. Никакой благодарности на её лице не было. Она принимала подарок без каких-либо эмоций, как Хаён. Ёнчжэ даже захотелось забрать эту картину обратно.

«Вы из-за этого пришли?» – спросила Ынчжу, сделав рукой жест, будто убирает со лба волосы, которых на нём не было.

Ёнчжэ совсем не понравился её лоб – такой плоский, будто на него наступил бык. Вообще она была во всём противной. У неё были очень худые щёки, холодное выражение лица и очень хитрые глаза, которые наблюдали за собеседником. Хуже всего было её телосложение, напоминавшее сухую капусту. Уж лучше заняться сексом с дыркой, проделанной в куске мяса, чем с такой женщиной. Ладно бы характер был кротким, тогда можно было бы ещё закрыть на всё это глаза. Но характер был и того хуже, как у сильно засохших бобов в колючем стручке. Возьмём хотя бы собеседование. Она не проявила никакой вежливости, как положено ищущему работу человеку. Она всячески подчёркивала, что голыми руками её не возьмёшь. Зарплата и так была больше, чем у обычных охранников домов. Тем не менее она скрупулёзно вникала во все условия контракта. Например, спрашивала про премии, страховку, конкретные обязанности и права, про количество дней отпуска. Несмотря на это, Ёнчжэ взял её на работу, подстраховывая свои планы. Он тогда подозревал Ан Сынхвана и Чхве Хёнсу. А она была женой Хёнсу и жила в одной квартире с Сынхваном. Сейчас он понимал, что взять её на работу было отличным ходом. Она была полезна для многих его целей. Она как нельзя лучше подходила для того, чтобы раздражать Чхве Хёнсу. При надобности её можно было так же легко удалить от сына и мужа.

«Нет, я просто пришёл кое-что сказать», – ответил Ёнчжэ.

Ынчжу, трогая уголок открытки, прямо смотрела на него. Глаза говорили: «Ну, не тяни. Я слушаю». Ёнчжэ почувствовал, что мышцы вокруг его рта сводит от злости. Если бы так повёл себя охранник Квак, Ёнчжэ бы давно его уволил.

«Вечером в пятницу в нашем лесопарке будет пикник. Я пригласил сирот из детского дома, которому я обычно помогаю. Мероприятие организует специальная фирма. Но следить за детьми должны мы сами. У нашего садовника непростой характер, и он может совсем расстроить наш пикник, если дети повредят деревья».

Ынчжу без малейшего колебания ответила: «В пятницу у меня выходной».

«Ну, если бы Квак не работал, то наверняка бы пришёл. Но охранный пост оставлять нельзя».

«Но у меня есть своя личная жизнь. Если надо работать внеурочно, мне надо чем-то пожертвовать».

Ёнчжэ мягко улыбнулся глазами. Почему эта сучка не может сразу согласиться? Сказал – работать, значит, надо работать.

«Вот поэтому в контракте существует статья о денежном возмещении внеурочных часов».

Он протянул руку: «Верните мне, пожалуйста, открытку».

Уже десять минут Сынхван наблюдал за экраном, показывавшим остров с сосной. Буксир, который появлялся на озере только во время уборки, сделав круг вокруг острова, возвращался к причалу. Поскольку расстояние было большое, разглядеть лица было трудно. Но мужчина, стоящий на палубе, был точно О Ёнчжэ. Он, как и обещал начальнику управления дамбой, действительно ничего не делал. Просто стоял на палубе без движения. Как только буксир причалил, он сразу исчез из зоны камеры видеонаблюдения.

Сынхван вернулся к делам, которыми был занят до этого. Фотографию Хёнсу и Совона, которую он сделал в прошлый четверг у дома, он записал в формате JPG и сделал заставкой на рабочем столе. Фотография была просто замечательная. Судя по ракурсу, атмосфере и цветовой гамме, казалось, её сделала не цифровая, а аналоговая камера. Он также установил эту фотографию заставкой на телефоне. После этого сохранил её в облачном хранилище и напечатал в поисковой системе имя Чхве Хёнсу. Официального профиля Чхве Хёнсу он не нашёл. Сынхван подумал, что в этом нет ничего странного, поскольку команда «Файтерс» больше не существовала, да и Хёнсу уже не спортсмен. Он решил не искать информацию о Хёнсу в Гугле, так как там было слишком много материалов. Одних людей по имени Чхве Хёнсу было несколько десятков тысяч. Когда Сынхван добавил в поисковой строке к имени Чхве Хёнсу слова «питчер Ким Канхён», количество ссылок уменьшилось, по крайней мере, их уже было не безнадёжное количество. Сынхван примерно час искал информацию и на одном бейсбольном сайте обнаружил текст под следующим заголовком:

Вы знаете кэтчера-неудачника Воротилу?

Этот текст разместили всего десять дней назад. Когда Сынхван кликнул по заголовку, на экране появилась интересная фотография. Хёнсу, поднося к лицу маску кэтчера, смотрел куда-то вдаль с улыбкой. Похоже, что эту фотографию сделали прямо в тот момент, когда он надевал маску. Лицо у него было очень молодым. Под фотографией был длинный текст.

Наверное, нет людей, которые не знают питчера Кима Канхёна, его прозвали «атомной подводной лодкой», когда он играл в команде «Файтерс». Ходили слухи, что Ким Канхён после ухода из спорта занимался различным бизнесом. И в конце концов, потерял всё состояние. Услышав, что он открыл пивную в районе одного университета в городе Кванчжу, мы договорились устроить там встречу однокашников, и накануне я заказал столик на восемь часов вечера. Я сделал это из солидарности, ведь мы учились в одном университете. Там я неожиданно встретил одного человека. Он был одет как обычный сотрудник фирмы, но я его сразу узнал. С другой стороны, такого гиганта трудно забыть. Это был Чхве Хёнсу. Возможно, двадцатилетним читателям это имя ни о чём не говорит, потому что, когда он играл в профессиональной лиге, он особенно не выделялся. Однако то поколение, которое училось в начале 80-х годов в школе Тэиль города Кванчжу, должно его помнить. Помнить, что настоящей легендой школы Тэиль был кэтчер Чхве Хёнсу, а не питчер Ким Канхён. Когда Чхве Хёнсу играл под номером четыре против соперников, школа Тэиль выигрывала во всех бейсбольных соревнованиях. В ситуациях, когда игра шла на равных, он всегда завершал игру победой. Даже в одной серии игр он дважды выбил хоумран, решив исход поединка. Однако его настоящая ценность проявилась не в качестве бэттера, а в качестве кэтчера. В то время его прозвище было не Воротила. Мы звали его шаман Чхве. Он чувствовал игру так, словно все действия ему подсказывали духи…

Сынхван прервал чтение на этом месте и взглянул на экран: на мосту водонапорной башни появился мужчина. Сынхван увеличил изображение. Камера показала человека, который облокотился на перила моста. Прямая осанка, седые волосы. Он был одет в чёрный костюм и держал в руке палку для ходьбы по горам. Сынхван вспомнил этого старика. Текст и фотографию Хёнсу он сохранил в облачном хранилище. Закрыл дверь охранного поста и быстро прошёл мимо первого моста. Он решил проверить, правильно ли он опознал стоящего на мосту человека.

Старик стоял на прежнем месте. Осанка была такой же прямой, словно он ни разу не повернул голову.

«Впервые за долгое время я не вижу тумана».

Сынхван подошёл к старику и встал рядом.

«Вы работаете на этой дамбе?» – спросил старик, даже не обернувшись.

«Если вы имеете в виду управление дамбой, то нет. Я просто охранник».

«А».

«Вы же дедушка Серён, отец её матери?»

Старик посмотрел на Сынхвана. И тот подумал, что не ошибся.

«Я видел вас на похоронах».

«Правда? Не помню, чтобы мы с вами были знакомы».

«Да нет. Просто вы похожи на Серён, поэтому я предположил, что вы дедушка, отец её мамы. Ведь её дедушка со стороны отца уже умер».

«А вы хорошо знали мою Серён?»

На лице старика появились одновременно недоверие, опаска и сомнение.

«Не могу сказать, что хорошо. Я встретился с ней лишь несколько месяцев назад при не очень хороших обстоятельствах».

Сынхван смотрел вниз, себе под ноги. Возле опор моста образовался маленький водоворот, в котором крутилась дощечка.

«Тогда она сидела за домом в лесу и дрожала, а из носа шла кровь. Был поздний вечер».

Сынхван рассказал о том происшествии. В ходе рассказа Сынхвана с лица старика исчезли опасения и сомнения. Их место заполнили жалость, боль и чувство вины.

«Кто бы ни был этот преступник…»

Голос старика сильно дрожал. Глаза, окружённые сетью морщинок, покраснели.

«Девочку убил её отец. Я так думаю».

Сынхван, засунув руку в карман брюк, нащупал заколку. Было бы просто замечательно отдать её старику. Но он не мог сразу на это решиться, потому что боялся. Вдруг на него падёт подозрение?

«Послушайте».

Он решился, достал заколку и протянул её старику.

«Это заколка Серён. Она каким-то образом попала ко мне. Но я не успел её вернуть. Думаю, пусть она лучше будет у вас».

Старик положил заколку на ладонь и долго смотрел на неё.

«Как вас зовут?»

Старик ничего не заподозрил. Наверно, он подумал, что заколка оказалась у Сынхвана в тот день, когда он принёс девочку в медпункт.

«Меня зовут Ан Сынхван».

«Спасибо. Я вас не забуду».

Старик оставил ему свой номер телефона и покинул мост. Сынхван остался на месте и смотрел на озеро. Дощечка до сих пор вращалась в водовороте.

Почему в тот вечер Хёнсу не приехал? Где он находился в течение суток, начиная с того вечера? Он правда порезал руку из-за паралича? Почему он так много пьёт? Откуда он возвращается на рассвете? Он делает это в сознании или в состоянии полубреда?

Вчера вечером Хёнсу сидел в гостиной один и смотрел фильм. Сынхван решил проследить за ним, но после трёх уснул. Хёнсу вышел на работу в трекинговых ботинках. На его осунувшемся лице появилось выражение покоя, но было неясно почему.

Сынхвану было любопытно: видел ли Хёнсу видео с деревней Серён? Если да, то он должен был как-нибудь отреагировать на это. По словам Пака, Хёнсу совсем не разбирался в компьютерах. Он к ним даже не прикасался, да и Интернет его совсем не интересовал. Вряд ли Хёнсу смог открыть и посмотреть видео, которое было прикрыто другими окнами. Тем более что тогда он был совсем не в себе из-за происшествия с Совоном.

«Начальник, вам звонят».

Хёнсу открыл глаза. Пак протянул ему телефон. Похоже, что Хёнсу задремал, сидя на стуле.

«Алло! – сказал на другом конце Ким Хёнтхэ. – Как поживаешь?»

Хёнсу ответил: «Да так, ничего особенного». Глаза были ещё сонными. Прошлой ночью Хёнсу боролся со сном. Чтобы не видеть всех этих сновидений, нельзя было засыпать. Для этого он смотрел телевизор, хотя ничего не видел перед собой. Картинки на экране, звуки из телевизора были отдалённым фоном. В конце концов он уснул. Но, слава богу, кроссовки Совона, которые он спрятал в стиральной машине, остались на том же месте. Хорошо, что Ынчжу тоже ещё не заметила «мужчину из сна».

«С тобой всё в порядке?»

Это был неожиданный вопрос. У Хёнсу ёкнуло сердце.

«Вчера я ездил в автомастерскую починить машину и услышал кое-что странное от владельца».

«Что именно?»

«В прошлую пятницу к нему приходили из полиции».

Хёнсу сразу проснулся. Он невольно выпрямился и краем глаза посмотрел на Пака. Он вспомнил двух следователей, которые осматривали его машину.

«Двое приходили?»

«Нет, один. Он попросил записи. И спросил, не приезжал ли ты туда 28-го числа починить машину?»

Хёнсу судорожно сглотнул. У него было такое ощущение, будто ему со всей силы ударили кулаком под рёбра.

«Что он ему сказал?»

«Он ответил, что все машины, которые чинят, у них записывают в тетрадь. Тебе это ни о чём не говорит? Может, у тебя была авария?»

«Нет», – с трудом выдавил из себя Хёнсу.

«Да? Ну тогда слава богу! Если что-то случилось, ты быстро решай проблему, чтобы она не переросла в беду».

Эту проблему я решить не могу. А беда уже выросла. Хёнсу взял салфетку и вытер ею лоб.

«Кстати, в этот четверг к вам приедут техники».

«Зачем?»

«Кажется, они собираются заменить камеры наблюдения на те, которые могут снимать в ночное время. Они также установят противотуманные прожекторы. Они хотят отправить официальное письмо в управление дамбой».

«А с чего это вдруг…»

«У вас же случилось убийство. В связи с этим управление дамбой замучило нас, требуя увеличить число сотрудников безопасности. А мы пытаемся хотя бы так их успокоить».

Хёнсу долго сидел, не шевелясь, на стуле, после того как закончил разговор и положил трубку. Он пытался понять своё положение, но только чувствовал, что ему трудно дышать. Похоже, он всё-таки значится в списке подозреваемых. Раз детектив приезжал в ту мастерскую, значит, они уже ищут доказательства. Раз начали поиски, значит, это дело времени. Как быстро они управятся? Что он должен сделать за это время? А что делать с «мужчиной из сна», который каждый день на рассвете берёт обувь и идёт к озеру? Что делать с Воротилой, который уже совсем основательно поселился в левой руке? Что делать со свидетелем, живущим с ним в одной квартире? Хёнсу просто сидел в растерянности, столкнувшись с проблемами, которые невозможно было решить.

Примерно к вечеру он с трудом набрался смелости, чтобы что-то предпринять. Самое лёгкое – позвонить Сынхвану. И Сынхван ответил: «Да, слушаю, начальник».

Хёнсу сказал слова, которые он не отваживался произнести уже несколько дней.

«Может быть, выпьем вместе».

Хёнсу в магазине на заправке купил две бутылки сочжу и несколько банок пива «Будвайзер». Пиво он положил под зонтом на смотровой площадке, потом встал, прислонился к перилам и начал пить сочжу из бумажного стаканчика. Выпив подряд два стакана, он посмотрел вниз и стал ждать, когда алкоголь подействует. Именно с помощью сочжу он хотел загнать куда-то глубоко душивший его страх и как бы между делом спросить у Сынхвана, что он видел в ту ночь.

Прошло сорок минут, но Сынхван так и не появился. Хёнсу переживал. В голове роились противоречивые мысли. Почему он не приходит? И сразу после этой мысли другая: хорошо бы он не пришёл. Или такая: может, исчезнуть, пока он не появился? Хёнсу не знал, что будет делать, когда встретится с Сынхваном. Ему даже казалось, что встреча закончится тем, что он только выдаст себя. Если бы Сынхван был бэттером, Хёнсу сразу бы проиграл, так как ничего не знал о Сынхване. Тем более что после ухода из спорта голова у него не особенно напрягалась. Почти не возникало ситуаций, когда нужно было шевелить извилинами. С другой стороны, он сам избегал таких ситуаций.

«Извините, опоздал, – около семи часов раздался за его спиной голос. – Я опоздал, потому что проведал Совона».

Сынхван взял пиво и встал рядом с Хёнсу. Только тогда Хёнсу понял, что Совон был дома один. «Что он делал?» – спросил Хёнсу и сразу покраснел – ему стало стыдно. Хёнсу подумал, что, кем бы ни был Сынхван, он стал для Совона более надёжным другом, чем родной отец. По крайней мере, сейчас точно.

«Поужинал и смотрит телевизор. Когда я сказал, что иду на встречу с вами, он попросил вам передать, что хочет пончики с клубничным джемом».

Хёнсу кивнул. Сынхван взял банку «Будвайзера».

«Как вы узнали, что я его люблю?»

«Мне кажется, я пару раз видел это пиво у тебя на столе».

Сынхван кивнул головой: «Ах да».

Воцарилось неловкое молчание. Сынхван смотрел на склон горы Серёнбон, который освещала луна, и пил пиво. Хёнсу пытался найти в себе силы, чтобы начать разговор.

«Почему ты здесь?»

«Вы же меня пригласили».

«Нет. Я не об этом…»

Хёнсу замялся. Как сделать так, чтобы услышать нужный ответ? У него даже никакой мысли не было.

«То есть я имею в виду…»

Сынхван улыбнулся. Похоже, он на самом деле понял, что́ имеет в виду Хёнсу, но притворялся. Хёнсу немного рассердился из-за этого. Чуть не сказал, что ему сейчас не до шуток.

«Честно говоря, я сам не очень понимаю».

С лица Сынхвана также слетела улыбка, глаза немного погрустнели.

«Раньше я думал, что знаю».

Хёнсу опустил взгляд вниз. Он не ожидал такого ответа, поскольку думал, что Сынхван относится к тем людям, которые хорошо знают, что делают, и умеют себя контролировать».

«В детстве материальная ситуация в моей семье была не очень хорошая. Если точнее, не просто не очень хорошая, а совсем плохая. Люди тонут не каждый день. А мой отец ничего другого не умел, кроме как погружаться в воду. Но мы не голодали, нас вырастила мать, которая работала домработницей. Несмотря на это, я любил своего отца. Потому что он показал мне подводный мир. Но, похоже, старшие братья относились к этому по-другому. Они ненавидели бедность. Когда я учился во втором классе старшей школы, средний брат пошёл в армию. Он тоже не умел делать ничего другого, поэтому, хотя и ненавидел дайвинг, всё равно подал документы в спасательный спецотряд военно-морских сил. За день до ухода в армию он сказал отцу за ужином, чтобы меня отправили в университет. И добавил, что, если кто и может вытащить нашу семью из этого подводного мира, то только Сынхван. Он сказал, что сам будет платить за мою учебу. Я совсем растерялся, но старший брат, который тоже занимался дайвингом, поддержал это решение. Отец кивнул, а я абсолютно не понимал, что будет дальше. Я даже не задумывался об этом. Всегда считал: хорошо бы просто закончить старшую школу. Средний брат всегда меня переоценивал. Когда я занимал призовые места на литературном фестивале или на конкурсе сочинений, он считал это большим достижением. Он даже называл меня Чандлером. Не потому, что я писал, как он, а потому что это был единственный писатель, которого он знал. Его идеалом был Филип Марлоу»[25].

Хёнсу достал пачку сигарет и протянул её Сынхвану. Тот вынул одну сигарету.

«Вы знаете, что значит стать надеждой всей семьи и учиться за счёт родных, которые жертвуют ради тебя своими интересами?»

Знаю. Конечно, знаю. Хёнсу прикурил от зажигалки, которую протянул Сынхван. Хёнсу тоже был надеждой своей матери. После окончания школы ему предложили стать профессиональным спортсменом, но мать была против, потому что в то время считалось, что попасть в элиту можно, только поступив в университет, а уже потом идти в профессиональный спорт. Его мать хотела, чтобы он стал спортсменом высокого класса. Выбор матери всегда становился выбором Хёнсу. Неудачи Хёнсу были всегда неудачами матери. Мать неожиданно умерла на следующий год после того, как он бросил бейсбол.

«Это похоже на то, когда бежишь стометровку в кольчуге. Всё время задыхаешься. Я всегда хотел сойти с дистанции. После армии я устроился на работу в департамент железных дорог, но сбежал оттуда, не выдержав и двух лет. Каждый день уходить на работу, возвращаться с работы, получать каждый месяц зарплату, пытаться делать карьеру и стать главой семьи. Всё это было моей жизнью, но я сомневался, что в этом моя суть. Я верил, что я и моя жизнь должны быть одним целым».

Хёнсу тупо смотрел на горящую сигарету, зажатую между пальцами. Сколько человек живёт так, чтобы составлять единое целое со своей жизнью? Чаще бывает по-другому: жизнь отдельно, человек отдельно и судьба отдельно.

«На самом деле всё это чушь. – Сынхван почесал голову и улыбнулся. – Я просто не любил работать. Я долго страдал и однажды, когда я был на службе, под поезд бросилась молодая женщина. Люди из похоронного бюро собирали фрагменты её тела, но один палец и ухо так и не нашли. Поэтому я взял длинный пинцет и пакет и принялся за поиски на железнодорожном полотне. Когда стало смеркаться, я возле шпалы нашёл ухо. И вдруг в голову пришла мысль: чем моя жизнь отличается от жизни отца, который, окончив только начальную школу, ищет в реке Ханган утопленников, а я ищу ухо погибшей на железной дороге, хоть и окончил университет? Лучше прожить жизнь, занимаясь тем, что тебе нравится, а потом умереть. Боясь передумать, я быстро написал заявление об уходе и сбежал оттуда. После этого примерно два года я жил так, как мне хотелось, и вот добрался до этих мест. Вроде как я сбежал с работы, предав надежды отца, но, когда я очнулся, увидел себя с пинцетом в руке, бредущим по шпалам. Именно это я понял десять дней назад».

Сынхван запрокинул голову и залпом выпил пиво. Хёнсу тоже одним махом опустошил стакан.

«Я вроде видел, что Совон читает твою книгу? Кажется, она называлась «Убить до конца». Ты, наверно, мечтал заниматься именно этим?»

«Мой старший брат – капитан спасательного судна спецотряда. Я стоял там за штурвалом и погружался в море. Примерно полгода я работал на него. Именно тогда я и написал эту книгу. Моё произведение выбрали и напечатали в литературном журнале для начинающих авторов. Так я стал писателем. На радостях я показал журнал отцу, а он меня избил, чуть не до смерти».

«Почему?»

«Отец велел принести не книгу, а деньги».

После этих слов Сынхван молча посмотрел на Хёнсу. Его глаза спокойно и внимательно наблюдали за собеседником. Было понятно, что он хотел узнать, зачем Хёнсу позвал его сюда. Взгляд Хёнсу блуждал и остановился на зонте. Как лучше сказать, чтобы всё прозвучало естественно? Когда он взял два пива, храбрость сразу улетучилась. Впрочем, он не был уверен, была ли она вообще у него.

Сынхван повернулся к Хёнсу спиной и смотрел вниз. Он стоял, приподнявшись на носках, грудью упираясь в перила. Это было опасно. Хёнсу неожиданно почувствовал головокружение. Перед ним появилась чёрная пелена. Сквозь неё проглядывало видение – это была левая рука, которая закрыла рот умирающей девочке. Левая рука, которая свернула ей шею. Левая рука, которая вот-вот толкнёт свидетеля той сцены и перебросит его через перила. Хёнсу казалось, что он слышит голос Сынхвана, доносившийся откуда-то издалека, как из ущелья: «В ту ночь я тебя видел».

Хёнсу испугался и попятился назад. Когда он пришёл в себя, чёрная пелена спала, и проступила реальность. Сынхван стоял спиной на небольшом расстоянии от Хёнсу. Если бы он протянул руку, то дотронулся бы до него. Хёнсу посмотрел на свою левую руку на перевязи. У него появилось такое ощущение, будто он за спиной Сынхвана говорил с дьяволом.

«С вами всё в порядке?» – спросил Сынхван, обернувшись. Хёнсу в растерянности подошёл к Сынхвану и дал ему новую банку пива. Голос помощника, звучавший в голове Хёнсу, его поторапливал. Сейчас как раз подходящий момент. Спроси, что он видел в ту ночь.

«Слушай».

«Слушайте, – Сынхван улыбнулся, взяв пиво. – Вы начните».

Хёнсу было неловко. Он столько думал об этом, но оказалось, что ещё не готов к началу разговора. Это ты снял то видео? Нет, не так. А что это было за видео? Может, так надо спросить? Если я добавлю к этому вопросу слова «Я случайно его увидел», может, лучше будет звучать?

Телефонный звонок прервал мысли Хёнсу. Сынхван достал из кармана брюк мобильник. Когда он открыл его, оттуда раздался крик женщины. У Сынхвана на лице появились замешательство, неловкость и удивление, он просто ответил: «А, да». Краем глаза Сынхван посмотрел на Хёнсу и добавил: «Я знаю». А потом сказал: «Я понял». Хёнсу догадался, что он разговаривает с Ынчжу.

«Она спрашивает, чем это мы занимаемся, в то время как Совон один дома».

Убрав телефон, Сынхван неестественно улыбнулся. Остальное он передавать не стал. Но Хёнсу уже понял, о чём она говорила. Наверно, велела немедленно прекратить пьянку и бежать домой.

Для Ынчжу муж – это тот человек, который должен находиться на том месте, которое определила она, и заниматься тем, что она велела. Она твёрдо в это верила. И эту веру невозможно было изменить, как группу крови. Именно из-за этой веры она постоянно названивала мужу, когда он пил. Именно из-за этой веры она запирала дверь, когда он за полночь возвращался домой. Тогда дверь была уже не просто дверью, а железной перегородкой, которая говорила голосом Ынчжу: «Уходи!»

Однажды Хёнсу, коротая ночь перед «говорящей железной перегородкой», мечтал. Он представил: вдруг эта женщина умрёт этой ночью от инфаркта? Как только он подумал об этом, ему на плечо опустился призрак. Он воткнул ему в затылок джойстик и стал управлять им, указывая даже, сколько раз ходить в туалет. После этого он никогда больше так не мечтал. В сто раз было спокойнее дремать за дверью. Ынчжу была для него не женщиной, а контролёром его жизни, которого невозможно полюбить и от которого невозможно убежать.

«Давайте пойдём», – сказал Сынхван. Хёнсу кивнул головой. Он так и не смог заговорить о видео.

Совон спал на диване перед включённым телевизором. Хёнсу взял Совона на руки и перенёс его на кровать, оставив пончики на столе. Когда из ванной вернулся Сынхван, Хёнсу вышел в гостиную. Как и вчера, он спрятал кроссовки Совона в стиральную машину и поставил будильник на телефоне на два часа. Он должен разбудить его до того, как появится «мужчина из сна». На всякий случай Хёнсу перенёс все стулья из кухни в комнату и подпёр ими дверь, чтобы упасть и не пойти за этим мужчиной.

Закончив подготовку, он лёг в кровать и закрыл глаза. В ночь, когда Ынчжу не было дома, он хотел поспать хотя бы пару часов, но никак не мог заснуть. Порой, когда он пытался бодрствовать, его, наоборот, охватывала дрёма, и вот теперь, когда он хотел заснуть, сон убегал от него, как испуганный ребёнок. Он вспомнил вопрос, который так и не смог задать на смотровой площадке, о чём очень пожалел. Надо было как-нибудь начать разговор о видео. Хоть поругать его, ведь он его начальник, и потребовать объяснений. Был ли он в ту ночь у озера? Почему он зашел туда, невзирая на запрет? Увидел ли он там что-нибудь? Если да, то что он собирается делать? Подумал ли он, какой поднимется переполох, если об этом узнают в управлении дамбой?

Голос в голове задал ему вопрос. Ну спросишь ты, и что дальше? Узнаешь, что́ он видел, но что ты предпримешь после этого? Если он ответит: «Я тебя видел» – что тогда? Навечно заткнёшь ему рот и выбросишь в озеро, так что ли? Вероятно, есть причина, почему он не говорит, что он свидетель. Ну и раз уж он сам всё скрывает, то и тебе лучше делать вид, что ты ничего не знаешь.

Хёнсу повернулся лицом к окну. За окном он увидел такую картину. Там в тумане стояли рядом «БМВ» и «матиз». Между ними промелькнул кадр: «матиз» меняет полосу движения, подрезая грузовик; «БМВ» проезжает мимо, нервно сигналя. Хёнсу невольно застонал. Когда я заблудился и доехал до другого озера, надо было сразу вернуться в Сеул. Если бы я поступил именно так… В этот момент чёрные-пречёрные глаза, похожие на чёрные дыры, стремительно приблизились к нему. Он крепко зажмурился и ждал, когда они исчезнут. В этот момент у него не было сил бороться с чувством вины и не было сил сожалеть о случившемся. В такой ситуации мало что можно было сделать: либо держаться изо всех сил и быть арестованным, либо просто сойти с ума. Ещё один самый простой способ – покончить с собой.

Хёнсу отвернулся от окна. Фонарь на дороге перед домом освещал стену напротив. В тусклом свете он увидел столб с приветствием перед въездом в деревню. Рядом лежало поваленное гниющее дерево. На его ветке висела петля. Хёнсу лег на спину. В этот момент из тёмного потолка сверху вывалился мужчина с петлёй на шее. Хёнсу еле сдержал крик. Голова с накинутым на неё чёрным мешком склонялась набок на перекошенной шее, лицо внутри было направлено в сторону Хёнсу. Тело раскачивалось, как качели. С каждым его движением раздавался скрежещущий звук. Хёнсу зажал уши руками. Однако звук не прекращался. Он становился всё громче и отчётливее. Это был не скрип качелей, это был звук ломающейся шеи мужчины. Хрясь-хрясь…

Хёнсу сглотнул слюну. Его язык стал сухим, в горле пересохло. Перед глазами возникла рюмка водки. Он подумал, что если выпить чего-нибудь крепкого, то можно прогнать галлюцинации. Даже, может быть, получится поспать пару часов. Хёнсу убрал стулья, которые поставил перед дверью, и вышел в гостиную. Открыл там дверцу встроенного шкафа и достал коробку с формой «Файтерсов». Внутри шлема была бутылка кальвадоса… Нет… Ну она же должна была быть там. Он припрятал её втайне от Ынчжу именно для такого случая, как сейчас, когда выпить просто необходимо.

Несколько месяцев назад сестра жены с мужем приехали к ним домой после путешествия по Европе. Они привезли ему кальвадос. Ёнчжу сказала, что в Корее сложно достать этот напиток, поэтому она специально купила его для Хёнсу. Он поблагодарил за подарок. Когда они уехали, Ынчжу рассердилась и закатила истерику. Она была недовольна тем, что «пустоголовые люди, у которых и своего дома-то нет, путешествуют по Европе». Её гнев усилился из-за отвращения к подаренному напитку. И из-за ненависти к пьянице, который с радостью принял подарок от этих пустоголовых. И этот пьяница ещё больше рассердил её, когда ляпнул невпопад, что это их жизнь, пусть как хотят, так и живут, не Ынчжу решать. Ещё он не послушался её, когда она велела отдать ей бутылку. Из-за всего этого она устроила скандал и забрала бутылку. Хёнсу в ту ночь ни рюмки не выпил, а казалось, что выпил и что почва уходит у него из-под ног. Она кричала, что если жить, как они, то останешься нищим в конце жизни. Что они паразиты, даже гору Тайшань сожрут и не подавятся. Она обозвала Хёнсу «Джини с яйцами». Мол, радуется, получив какую-то бутылку кальвадоса. Огонь её гнева полыхал, как олимпийский факел. Он с трудом был потушен после того, как она добилась своего и не дала ему выпить.

Бездомные не должны наслаждаться жизнью. Пока не купишь дом, даже не вздумай открыть эту бутылку.

На следующий день Хёнсу купил бутылку кальвадоса в универмаге. Она была очень дорогой, но он всё-таки потратил на неё деньги из своей заначки. Это был безумный поступок, но сделал он это назло Ынчжу. Он вернулся домой, а разум вернулся к нему. Он начал переживать. Но исправить то, что он наделал, когда разум покинул его, теперь было сложно. Вернуть бутылку в магазин стыдно, а выпить – не хватает духа. Поэтому он положил бутылку в коробку, словно старик, который хранит в шкафу хорошую дорогую одежду и не носит её.

Но теперь того, что он хранил, не оказалось на месте. Он перерыл весь шкаф. Достал утюг, гладильную доску, электрический коврик, пластмассовые контейнеры для хранения, складной столик и ручную газонокосилку… Он вытащил всё, но бутылку найти не смог. Он перерыл даже все отделения холодильника, кухонные шкафчики, ящики в гостиной, шкафы в комнате, но бутылку так и не нашёл.

Он почувствовал, как кровь прилила к голове. Кто взял, было, конечно, очевидно – Ынчжу. Она мастер находить его заначки, и ей, наверно, не составило большого труда обнаружить бутылку. От злости он со всей силой закрыл ящик туалетного столика и прищемил себе палец. Было ужасно больно, он обозвал Ынчжу словом, которое ни разу за двенадцать лет совместной жизни не позволял себе в её адрес. «Сучка»…

Одно это слово вызвало в нём новую гамму эмоций. Страх и острое желание выпить, которые давили на него, мгновенно превратились в гнев к Ынчжу. Гнев стремительно разрастался, и от этого у него кружилась голова. Сердце билось так сильно, что он готов был пойти к Ынчжу. Хёнсу облизал прищемлённый палец и вышел из дома. Он направился в сторону охранного поста жилых домов. Он готов был дать пощёчину жене, которая любые слова мужа считала собачьим лаем, а самого мужа принимала за палку, которой можно поддеть и убрать собачье дерьмо, она не уважала вещи мужа, как яйца пса. Он хотел, подняв её вниз головой за ноги, трясти, пока не пройдёт его гнев. Затем купить бутылку сочжу, пойти на смотровую площадку и объявить озеру Серёнхо, что всё осталось в прошлом. Ему казалось, что после этого всё давившее на его жизнь исчезнет и у него внутри наступят мир и покой.

Он торопился обуться, но вдруг почувствовал что-то и поднял голову. Он ощутил на себе пристальный взгляд. Хёнсу посмотрел в зеркало над обувным шкафчиком и увидел отражение мужчины. Волосы стояли дыбом, на переносице пульсировала вена, глаза были красными, губы, побелевшие от гнева, дрожали, плечи были напряжены. Это был старший сержант Чхве. И одновременно это был сам Хёнсу.

Хёнсу обернулся и посмотрел сзади себя. Повсюду валялись вещи, которые он вынул из шкафа. На кухонном полу лежали перевёрнутые ящики, а стол был завален их содержимым. Через дверную щель был виден беспорядок в комнате – картина, знакомая ему с детства. Но сегодня это было делом рук не отца, а его собственных. Отец усмехался в зеркале. В детстве ты говорил, что никогда не будешь жить как отец. Но пожив на белом свете, ты, должно быть, понял, что по-другому не можешь, ведь так?

Последняя струна, которая сдерживала его, лопнула именно в этот момент. Хёнсу увидел, как «мужчина из сна» выходит из него самого. Наступило время, когда этот мужчина будет действовать, используя его тело, время, когда его тело начнёт мстить. Картина, которую Хёнсу видел вокруг, рассыпалась на мелкие куски. Перед его глазами остались только мужчина и отец в зеркале. Хёнсу с удовольствием помогал мужчине, когда тот вынул его левую руку из перевязи, и с радостью смотрел, как она приближалась к отцу в зеркале. Он испытал настоящее удовлетворение, когда лицо отца с шумом разлетелось на мелкие осколки. Хёнсу видел, как левая рука взяла ручную газонокосилку, «мужчина из сна» был неподвластен Волоките. Он был левшой-суперменом.

Хёнсу пошёл к двери вслед за мужчиной. В этот момент из-за спины донёсся негромкий голос: «Папа!» Он обернулся. Занавес, заслонивший его глаза, немного приоткрылся, как открывается на одежде молния. Через щель он увидел лица Совона и Сынхвана. А «мужчина из сна» уже бежал по лестнице. Тело Хёнсу без всякого сопротивления потянулось за ним туда, влекомое силой притяжения того мужчины.

Мужчина бежал по дороге за забором. Ночь была светлой, луна освещала ему дорогу. Деревянные рейки забора, отражая лунный свет, вели мужчину к озеру. Хёнсу мог прочитать его сокровенные мысли. Тот был намерен полностью выкосить всё ненавистное поле сорго. А скошенными колосьями забить колодец. Чтобы тот не мог больше открыть свою чёрную пасть и звать Хёнсу. Чтобы он не смог вскрикивать «папа!» голосом девочки.

Мужчина включил газонокосилку и вышел на поле сорго. Луна была красной, в воздухе чувствовался запах моря. В рёве газонокосилки колосья сорго шуршали: «Хёнсу! Хёнсу!»

«Заткнитесь! Замолчите!»

Мужчина поднял газонокосилку и стал размахивать ею, словно косой, колосья начали падать. Запрокидывая окровавленные головы назад, они звали его: «Папа!»

Газонокосилка выпускала синий дым, рычала, как автомобиль, и косила сорго. Потом резанула воздух, выскочила из рук, как стрела, и, описав огромную дугу, упала под луной. Послышался всплеск воды. Наступила тишина. Мужчина словно растворился в темноте.

Хёнсу, пробудившись ото сна, огляделся вокруг. Что же случилось? Почему я здесь? Он увидел сумасшедшего, который стоял босиком посреди скошенной вьющейся травы. Его отражением в озере был злой дух. Волосы на голове встали дыбом, как срезанные пеньки, на шее висела и раскачивалась вешалка. Его левая рука тяжело обвисла вдоль бедра. По телу стекали капли пота зелёного цвета. А к коже прилипли кусочки стеблей и листьев травы.

Его охватил холод. Он подумал: в конце концов я сошёл с ума. Появился страх: что я могу ещё натворить? И что если в следующий раз, уже с другим инструментом, он набросится на кого-нибудь? Хёнсу, дрожа всем телом, плюхнулся на берегу у озера и опустил голову между коленями. В полном отчаянии и с отвращением к самому себе он изо всех сил боролся, чтобы вернуть ясное сознание. Вспоминая прошлую жизнь, он пытался найти то, что могло ему как-то помочь. Благодаря этому он впервые с ночи 27 августа начал что-то предпринимать. Надо было уяснить, в каком положении он находится, что реально он может сделать, и в итоге отыскать самое лучшее, что может вытащить его из этой ситуации.

В среду, к концу дня, Ёнчжэ позвонил один из его людей, отвечавших за поиски местонахождения Хаён.

«1 мая она уехала во Францию. Приземлилась в аэропорту Шарль де Голль. Сведений, что она вернулась в Корею, нет».

Во Францию? Уже через два дня после исчезновения на перевале уехала из страны? Ёнчжэ подозревал, что она могла убежать за границу, но совершенно не думал про Францию. Это произошло слишком быстро. Помощник спросил: «У нее есть там знакомые? Или родственники?»

«Насколько я знаю, никого».

«А как насчёт подруг? Какая-нибудь близкая подруга, которая могла бы надолго её приютить?»

Была ли у Хаён такая близкая подруга? Ёнчжэ ни разу не встречался с её подругами. Только на свадьбе он здоровался с некоторыми из них. И это все.

«Мне надо подумать».

«Если что-нибудь вспомните, позвоните».

Вернувшись домой, Ёнчжэ сразу поднялся в свой кабинет на втором этаже. Из книжного шкафа он достал свадебный альбом. На первой фотографии был костёл в городе С. На фоне статуи Девы Марии стояла Хаён. На её лице не было и тени улыбки. В тот день Хаён ни разу не улыбнулась. Даже подходя к нему под руку с отцом, она шла, опустив голову. Когда они произносили клятвы, вокруг глаз у неё размазалась тушь. Почему она плакала? Что случилось? Она же не выходила замуж за некое чудовище, похитившее её и силой склонившее к браку?

Ёнчжэ впервые встретился с Хаён осенью 1991 года. В это время он, окончив ординатуру, начал работать в одном стоматологическом центре в районе Каннам. Однажды, отправляясь на работу, он увидел её у лифта. Она держала в руках гору папок и конвертов и, когда дверь лифта стала закрываться, крикнула ему: «Подождите!» Она была в просторном свитере и в джинсах, но Ёнчжэ сразу понял, что под этой одеждой скрывается прекрасная фигура. Когда их взгляды встретились, она неловко улыбнулась. Он не улыбнулся ей в ответ, точнее, не мог улыбнуться, потому что впервые в жизни увидел женщину, которая ему понравилась. Волосы были небрежно собраны и завязаны на затылке. Черты её лица были утончёнными, а глаза излучали особенный свет. Самым совершенным у неё был подбородок. Зубы были белыми, гладкими и аккуратными, будто она только что закончила их исправление у ортодонта. Ему захотелось просунуть свой язык ей в рот и почувствовать её зубы. Но, конечно, сначала он должен узнать, кто она такая.

Она вышла на седьмом этаже. Этого было достаточно, чтобы узнать о ней всё. Ей было 25 лет. Она была старшей дочерью специалиста по электронике. Окончила академию художеств. Работала в анимационной студии. Матери у неё не было. Он также узнал, что был у неё молодой человек, которому через полгода предстояла демобилизация из армии. Но это Ёнчжэ не беспокоило.

Не прошло и месяца, как он её заполучил. Её тело было ещё более гибким, чем он ожидал. Оно было спокойное и при этом смелое и даже неожиданно дерзкое. Кто её этому научил? Кто так точно настроил её тело? Не может быть, чтобы это был тот молокосос из армии.

Ёнчжэ чуть не сошел с ума из-за ревности. Кроме того, его очень расстроило поведение Хаён после близости. Она лежала на спине и не шевелилась. Даже когда он обнял её, она тупо смотрела в потолок, будто находилась где-то очень далеко. Когда он позвал её, она не ответила. Мужчины, с которым она только что занималась любовью, в её мире не существовало.

Мы на этом расстанемся. Так решил Ёнчжэ. Однако не прошло и часа, как он, придя на работу, передумал. Хаён была женщиной, которую невозможно бросить, но тогда её нужно было исправить. Нельзя было бросить женщину, с которой он расстался утром, и он зашёл к ней в обеденный перерыв и целовал её, вытащив на лестничную клетку. Иначе было просто невозможно жить. Он решил немного потерпеть. Вся жизнь впереди, значит, у него много времени на её исправление. Сначала надо втянуть её в свой мир, а после этого исправлять. В первую очередь необходимо исправить её привычку смотреть в сторону.

Он женился на Хаён в феврале следующего года. Она была беременна Серён. Как раз в это время у Ёнчжэ умер отец, он вернулся на родину и в течение трёх лет построил особняк в лесопарке, полученном в наследство. А пятиэтажное здание в центре города С. он превратил в медицинский центр. Всё шло по плану. Его жизнь текла так, как он решал. За исключением одного. Хаён.

Хаён была совсем никудышней ученицей, она скверно училась. В том, что касалось применения знаний, она была почти отстающей. Часто нарушала его принципы и в оправдание говорила ему: «А я не знала». Она слишком много чего не знала. Например, когда он, испытывая сильный голод, возвращался домой, на обеденном столе лежали альбом для рисования и мелки. И еще она, как шлюха, улыбалась охранникам дамбы, живущим в соседних домах, а на него, своего хозяина, смотрела с суровым выражением лица владелицы лесопарка. Ёнчжэ спрашивал её о чем-нибудь, а она отвечала: «Ерунда. Ничего особенного». Когда надо было отвечать «да», она хранила молчание, сильно раздражая его этим. Но труднее всего ему было терпеть её взгляд. Взгляд, который искал чего-то в другом мире, не обращая внимания на мужа. Её взгляд всегда исключал из своего мира Ёнчжэ. Этот взгляд он увидел в тот самый день, когда они впервые занимались любовью.

На первой фотографии в альбоме взгляд у Хаён был именно таким. В кадр попала ещё одна женщина. Перед клятвой новобрачных она тихо подошла к Хаён и дала ей носовой платок. Именно эта женщина поймала букет цветов. Кажется, Хаён представила её как свою однокурсницу из университета.

Ёнчжэ перелистал альбом. Она была и на групповой фотографии. Маленькая женщина с белым лицом. Кажется, Ёнчжэ спрашивал про неё у Хаён в тот день, когда они получили альбом из компании по организации свадеб. Хаён сказала, что эта женщина готовится к учебе за границей. Это было всё, что сказала Хаён. А как её звали? Фамилия была вроде нераспространённая. Ын? Мин? Мо?

Он позвонил помощнику.

«Я вспомнил одну подругу. Её имени я не знаю, а фамилия, кажется, Мён. Вроде бы, как я слышал, она училась вместе с моей женой в университете. Сможете её найти?»

Помощник ответил утвердительно. Ёнчжэ почувствовал волнение, которое распространилось по всему телу, как алкоголь. Сердце сильно билось, он не мог спокойно сидеть на одном месте. Наконец-то, он поймал Хаён за хвост. А может быть, и за тело. Если так, Ёнчжэ был готов сам её вернуть. Конечно, после того, как решит все вопросы здесь… Он вдруг осознал, что кто-то звонит в дверь. За дверью на лестнице стоял старик Лим. Он протянул ему ветку кипариса длиной с его руку, которую вчера попросил его принести Ёнчжэ.

«Часто идут дожди, поэтому сухого дерева не нашёл».

«Мне всё равно».

Ёнчжэ взял ветку и хотел закрыть дверь, а Лим всё стоял на месте.

«Что-нибудь ещё?»

Когда Ёнчжэ спросил, старик Лим указал на сто второй дом.

«Вчера ночью я видел мужчину из того дома на дороге за забором. Уже во второй раз засёк его там. Первый раз в прошлую пятницу, тогда он нёс с собой мужские шлёпанцы, а вчера держал в руке газонокосилку».

«Во сколько это было?»

«Я только начал осмотр, значит, примерно в половине третьего. Он очень странно себя вёл, поэтому я пошёл за ним…»

«Где и что он делал?»

«Он под мостом на склоне озера косил траву».

Это было совсем странно, даже ещё более странно, чем если бы он загорал под луной. Было видно, что Лим тоже в недоумении.

«Если бы он остановился на этом, я бы просто подумал, что у него не все дома. А он неожиданно бросил газонокосилку в озеро, грохнулся на землю и зарыдал. Он плакал, как маленький ребенок. А потом затих, быстро поднялся на мост и побежал по дороге за забором. Он бежал в темноте босиком, но его огромное тело двигалось быстрее, чем привидение. Так быстро, что я даже подумал: вдруг это и правда призрак? Я хотел сначала рассказать об этом его жене. Но я её совсем не знаю. Однако молчать тоже нельзя, поэтому я рассказываю вам. Когда вы его увидите, передайте ему, пожалуйста: он может делать всё что угодно у озера, но пусть ночью не ходит по дороге за забором. Зачем он там ходит, если есть центральная дорога, которую освещают, и там светло, как днём? Если он наткнётся на дерево, разобьёт себе голову».

Ёнчжэ спустился в подвал, в мастерскую и начал обдирать с ветки кору. Примерно через два часа он полностью очистил палку. Древесина была очень гладкой и твёрдой. Если придать ей форму, обработать наждачной бумагой и покрыть лаком, выйдет отличная вещь. Через два дня палка превратится в тот предмет, который ему нужен. Ёнчжэ вернулся в гостиную, потому что надо было поспать. Он поставил будильник на два часа и ушёл в свою комнату.

2:30. Ёнчжэ вошёл в комнату Серён. Он был одет в чёрные брюки и в чёрную непромокаемую куртку. В кармане лежал фонарик. Если старик Лим прав, скоро Чхве Хёнсу должен выйти из дома. В лесу за особняком шёл сильный дождь. Наверно, начинался запоздалый сезон дождей. Почти каждый день лило как из ведра. По прогнозу несколько дней будет стоять такая погода. Для Ёнчжэ дождь был вторым «помощником». Дождь подсказывал, что всё идет по плану Ёнчжэ. Ладонью он провёл по маленькому холодильнику, который стоял под окном. В нём были останки Серён.

Ёнчжэ твёрдо верил, что его мир окружен высокими крепкими стенами, поэтому ничто не может его разрушить. Однако сейчас перед ним находились только останки Серён и остатки воспоминаний. Одна карта выпала, и всё разрушилось, словно карточный домик. Нельзя простить того, кто разбил его мир. Ёнчжэ не мог также смириться с тем, что его жизнь разрушилась. Всё должно быть на своём месте, на месте, которое определил он. И в том виде, какой определил он.

Прежде всего Ёнчжэ должен успешно провести карнавал в выходные. После этого вернуть Хаён, и тогда можно будет всё восстановить. Он был уверен в этом.

3:00. Ёнчжэ уже начал сомневаться, что Лим сказал правду, когда неожиданно под окном промелькнуло что-то белое. Ёнчжэ высунулся и посмотрел. Это был Чхве Хёнсу. Шёл сильный дождь, но на нём не было дождевика, и он был без зонта. В белой рубашке и босиком. На лбу светил фонарик, одну руку он держал на перевязи, в другой была обувь. Он шёл, глядя прямо перед собой. Ёнчжэ накинул на голову капюшон, надел резиновые сапоги и выпрыгнул из окна.

Чхве Хёнсу шёл очень медленно. Ему понадобилось больше десяти минут, чтобы добраться до калитки. За это время он ни разу не обернулся. Даже не смотрел по сторонам или себе под ноги. Поэтому неудивительно, что он споткнулся о порог калитки. Его ноги подкосились, он отскочил и упал ничком в лужу. Брызги поднялись такие, будто взорвалась подводная мина. Грязь покрыла Чхве Хёнсу с головы до ног. Если бы кипарис, которому было лет пятьсот, рухнул в лужу, получилось бы нечто похожее. Ёнчжэ, спрятавшись за стволом дерева, наблюдал, как Чхве Хёнсу поднимает из лужи голову.

Хёнсу, крепко держа в руке обувь, привстал, опираясь на локти, поднялся и двинулся дальше, словно никогда и не падал. Но его движения были очень неестественными и замедленными, как у заколдованной куклы. С одежды струями стекала грязь, но, похоже, это его совсем не беспокоило.

Когда он вышел на дорогу у набережной, туман стал ещё плотнее. Чхве Хёнсу остановился у моста, недалеко от водонапорной башни. Ёнчжэ, который шёл за ним на расстоянии трёх-четырёх шагов, тоже остановился. Хёнсу неожиданно повернул голову. Луч фонаря остановился на лице Ёнчжэ. Он не мог пошевелиться и был весь в напряжении, готовый если что защищаться. Всё, что ему оставалось, – это наблюдать за реакцией Хёнсу.

Хёнсу, словно осматриваясь вокруг, медленно повернул голову и пошёл к мосту. Ёнчжэ был поражён. Ему даже показалось, что всё происходит не на самом деле. Конечно, туман был очень густым, дождь и порывы ветра ухудшали видимость, но, несмотря на это, как можно не увидеть лицо человека, на которого направлен свет фонаря, тем более если ты в паре шагов от него?

На середине моста Хёнсу опять остановился. Ёнчжэ, словно невидимка, направился к Хёнсу. Было такое ощущение, что тот вообще не замечает Ёнчжэ. Стоя у перил, Хёнсу пристально вглядывался в туманное озеро. Через некоторое время один ботинок полетел в озеро, а затем и второй исчез в тумане.

Как только раздался всплеск, Хёнсу сразу повернулся. Ёнчжэ даже не успел среагировать и отпрянуть. Их взгляды опять встретились. На этот раз одним взглядом дело не обошлось, произошло столкновение. Хёнсу задел его плечом. Ёнчжэ, конечно, был не маленьким, но от толчка такого гиганта он отлетел назад, в сторону от моста, словно от столкновения с машиной. Падая спиной на дорогу, он невольно вскрикнул. Придя в себя, Ёнчжэ понял, что лежит один в темноте.

Пока он шёл обратно по дороге за забором, ему казалось, что за ним кто-то идёт. Он даже несколько раз резко повернулся, направляя луч фонарика на предполагаемого преследователя. Однако он ничего не видел, кроме тумана, дождя и вспышек молний. Добравшись до калитки, он опять обернулся. Но результат был таким же. Ёнчжэ направился к себе, мимо дома номер 102. Сквозь занавески в гостиной просачивался свет. Ёнчжэ, стоя внизу у веранды, под кустом индийской сирени, прислушался. Но не уловил никакого движения. Уже уснул? Он лунатик? Или у него нарколепсия? А может быть, это из-за алкоголя?

Что бы то ни было, сегодняшнее преследование принесло Ёнчжэ кое-какой результат. По крайней мере, он на себе испытал, какой силой обладает Хёнсу и как быстро он может передвигаться. И, значит, он понял, с кем ему предстоит вступить в борьбу. С ним нельзя не то что драться, но даже и подходить ближе чем на один метр. Это просто опасно. Чхве Хёнсу был трамваем в человеческом обличье. Ёнчжэ до сих пор не мог пошевелить плечом, которым ударился об этот трамвай. Теперь наутро у него появилось уже два дела. Как только он выйдет на работу, надо будет сделать рентген и заранее вывести из строя двигатель этого трамвая.

Как только О Ёнчжэ вернулся к себе домой, Сынхван вышел с заднего двора особняка. Он тихо двигался в сторону переднего двора и остановился перед домами 102 и 101. В сто первом доме было темно. В гостиной и во всех комнатах свет был потушен. Он горел только в подвале. Так часто бывало. Всегда, когда Сынхван видел это, его снедало любопытство. Чем Ёнчжэ занимается каждую ночь в подвале? Сегодня вроде как появился повод, и Сынхван решил посмотреть. Он залез на клумбу и встал перед окном подвала.

Да, всё-таки это был дом короля, поэтому и размер был королевский. Окно было в четыре раза больше, чем у окна подвала сто второго дома. На две трети оно было закрыто жалюзи. В оставшийся проем был виден Ёнчжэ, стоявший к нему спиной. Он наклонился над столом, словно играл в бильярд. Под ногами валялись древесная кора, щепки и стружка.

Сынхван присел на корточки, опираясь рукой о землю, а шею вытянул к окну. Всё помещение подвала, которое вызывало его любопытство, сразу открылось перед ним.

В этом подвале размером с гостиную сто второго дома стоял деревянный стол величиной с бильярдный. В углу у окна лежали столярные тиски, в которых была закреплена палка. Ёнчжэ в этот момент рубанком обрабатывал её поверхность. В середине стола стоял макет за́мка. С первого взгляда можно было понять, что это была очень тонкая работа. Он был таким большим, что туда легко могли бы войти два-три ребёнка. Даже если бы они там бегали и прыгали, замок бы не разрушился. Сынхван сначала подумал, что он сделан из деревянных дощечек, но, увидев рядом с этим сооружением груду тонких палочек, он понял, что это не так. Замок был сделан из маленьких тонких палочек. Судя по тому, что у стены на полу лежали доски и инструменты для обработки дерева, маленькие палочки Ёнчжэ также изготавливал сам. Сынхвана поразило увиденное: чтобы сделать из веток маленькие тонкие палочки, а из них построить огромный замок, необходимо было обладать огромным терпением и концентрацией внимания. Если всю эту энергию Ёнчжэ решит направить на разрушение чьей-то жизни, страшно даже представить, чем это может закончиться. А вспомнив, что до недавнего времени предметом мести Ёнчжэ был он сам, Сынхван содрогнулся. Более того, теперь он понял, на кого направлена эта энергия. Однако палка, которую Ёнчжэ обрабатывал в этот момент, похоже, не предназначалась для изготовления маленьких дощечек. Палка была очень толстой, с руку взрослого человека, и, кроме того, Ёнчжэ скруглял её в сечении. Можно было догадаться, что́ он изготавливает.

Это была небольшая булава. В то мгновение, когда Сынхван понял, что это дубинка, руки Ёнчжэ замерли. Он повернулся и посмотрел на окно. Сынхван отскочил в сторону и прижался к стене. Ёнчжэ, подойдя к окну, пристально всматривался. Сынхван мысленно принёс благодарность густому туману на озере Серёнхо.

Через какое-то время лицо Ёнчжэ исчезло в окне. Или он вернулся к работе, или вышел на улицу осмотреться. Сынхван не мог понять. Но снова нагнуться и наблюдать за происходящим в подвале он уже не рискнул. В поле его зрения были только палка, которую обрабатывал Ёнчжэ, и угол стола, где лежал рубанок. Поэтому Сынхван решил уйти. Он вернулся в свою комнату не через дверь, а через заднее окно. Прежде чем Сынхван закрыл за собой окно и задёрнул занавеску, из дома 101 не доносилось ни звука. Его напугал Совон. Вместо того чтобы спать, он сидел на кровати и видел, как Сынхван входит в комнату. На коленях у Совона сидел О́ни в очень напряжённой позе.

Сынхван снял грязные сапоги и поднёс палец к губам, показывая Совону, что надо вести себя тихо. Совон тоже произнёс: «Тссс…» Сынхван жестом велел ему оставаться на кровати. Совон кивнул.

Хёнсу спал у телевизора. На лбу у него горел фонарик, его мокрое грязное тело приняло позу спящего младенца, лицо было умиротворённым. Он спокойно дышал. Сынхван оставил резиновые сапоги в прихожей и хотел подойти к Хёнсу, но вдруг остолбенел. Он увидел Ынчжу, которая стояла, скрестив руки на груди, у входа в комнату.

«Вы что, вместе пили?» – спросила Ынчжу. Она с гневом в глазах осматривала его с головы до ног. А Сынхван невольно окинул взглядом себя. У него был такой же вид, как у Хёнсу. Разница заключалась только в том, что тот лежал, а Сынхван стоял.

«Да, вот мы на смотровой площадке…»

Ынчжу ушла к себе, с силой хлопнув дверью. Совон наблюдал за этим через приоткрытую дверь из другой комнаты. Когда взгляды Совона и Сынхвана встретились, мальчик соскочил со своего места и, подойдя к отцу, сел рядом с ним на пол. Хёнсу был весь перепачкан грязью. Даже голова у него была заляпана желтоватой землёй. Сынхван с помощью Совона раздел Хёнсу. Полотенцем вытер грязь с его лица и тела, вытер и воду на полу. Совон принёс матрас Сынхвана. И тот перекатил грузного Хёнсу на матрас. Совон ещё раз сходил за одеялом, а Сынхван направился в ванную.

«Мой папа ведь не болен?» – спросил Совон, когда Сынхван уже одевался после душа. Глаза Совона с беспокойством пытались прочесть мысли Сынхвана.

«Папа видит кошмары».

«Это похоже на то, как я каждую ночь вижу ту девочку?»

Сынхван, глядя на О́ни, сидевшего на шкафу Совона, кивнул. Ынчжу тоже ничего не знает, как и Совон?

«А я не выхожу, даже когда она зовёт меня. Но папа выходит. Я правильно понимаю?» – снова спросил Совон. Беспокойство, которое читалось в его глазах, уже разлилось по всему лицу. Похоже, что странное поведение отца вконец его напугало. Сынхвану показалось, что Совон предчувствует что-то недоброе. Наверное, всё это из-за того, что случилось рано утром накануне, подумал Сынхван.

«Да».

Совон сразу кивнул с пониманием и лёг в кровать. По его лицу было видно, что он полностью доверяет Сынхвану. Тому тоже очень хотелось бы поверить, что у Хёнсу всего лишь проблемы со сном. Так, конечно, было бы спокойнее, но, увы, это была неправда. И Сынхван знал это наверняка.

Был ранний вечер. Ынчжу и Хёнсу громко ругались. Дверь комнаты была плотно закрыта, и понять, о чём они говорили, он не мог. Но было ясно, что оба на взводе. Совон надел наушники и читал книгу. Чувствовалось, что он пытается отгородиться от происходящего. Сынхван тоже смотрел в экран ноутбука. Чуть позже послышалось, как Хёнсу вышел из дома. А Ынчжу осталась в комнате.

Было уже за полночь, а Хёнсу всё не возвращался домой. Сынхван подумал, что тот, наверное, сейчас на смотровой площадке, но, с другой стороны, он беспокоился о нём из-за сильного дождя. После часа ночи Сынхван решил всё-таки сходить за ним. Из сумки, висевшей на стене, он достал фонарик, затем вернулся обратно к ноутбуку, потому что вдруг вспомнил что-то, открыл Интернет и нашел один бейсбольный сайт. На нём до сих пор висела статья о Хёнсу. Сынхван проверил дату размещения статьи. 22:05, суббота, 28 августа. Внутри всё похолодело.

Хёнсу объяснил Сынхвану, почему он не смог приехать 27-го числа следующими словами: «Вдруг возникли дела, и я не смог из-за них приехать». Мужчина, написавший статью о Хёнсу, встретился с ним в пивной города Кванчжу в восемь часов вечера 27-го числа. И даже получил от него автограф. От Кванчжу до деревни Серён полтора часа езды. В зависимости от скорости можно добраться примерно и за час. В тот день звонок от Хёнсу поступил в 21:03. Потом был ещё один звонок в 22:30. В голове сразу пронеслась вереница мыслей.

В день переезда Хёнсу вёл себя очень странно при встрече с О Ёнчжэ. А когда из озера подняли тело Серён, он прямо-таки остолбенел. Ёнчжэ сказал, что недалеко от деревни Серён он видел Хёнсу. Сынхван также вспомнил странное поведение Хёнсу в день похорон Серён на причале, когда он вдруг проявил агрессивность. И очень странное поведение также в течение этой недели…

Интуиция вдруг начала выстраивать образы. От возникающих одна за другой картин Сынхван испытал страх. Он быстро достал фонарик, надел дождевик и на всякий случай взял зонт. Он подумал, что надо сначала остановить стремительно несущиеся мысли. Потому что такие вопросы надо решать, имея в своём распоряжении достаточно времени и основательно их взвешивая.

На смотровой площадке не было людей. Хёнсу сидел в одиночестве под зонтом и дремал. Он весь промок из-за льющегося дождя, его босые ноги утопали в луже. На столе стояли три пустые бутылки сочжу и валялись его ботинки и носки. Можно было подумать, будто он пил из ботинка и закусывал носками.

«Хёнсу!»

Когда Сынхван позвал его, тот открыл глаза, но, похоже, он ещё не проснулся. Он даже не увидел Сынхвана. Он взял со стола ботинки и, шатаясь, пошёл под дождём. Сынхван сразу всё понял. Хёнсу ведёт себя так не из-за сочжу, а из-за сновидения. Он заснул не дома, а на смотровой площадке, но всё равно сновидение настигло его и тут. Сынхван понял это по его взгляду, устремлённому далеко вперёд, и его нетвёрдой походке. Позовёшь его, а он всё равно к тебе не подойдёт, попробуешь разбудить – не очнётся, пока сновидение его не отпустит. Сынхван подумал, что любые его действия могут спровоцировать опасную ситуацию, потому что Хёнсу выглядел совершенно беспомощным и беззащитным. Сынхван надел на голову фонарик. Всё, что он мог в эти минуты сделать для Хёнсу, – это только освещать ему дорогу.

Хёнсу медленно спускался по тропинке. Когда шлагбаум у главного входа преградил ему путь, он нагнулся и пролез под ним. Он шёл по дороге перед особняками, свернул в проход между домами 101 и 102 и оказался на заднем дворе. Сынхван следовал за ним на расстоянии в несколько шагов, но, дойдя до угла 101-го дома, остановился, потому что неожиданно из окна комнаты Серён выпрыгнул О Ёнчжэ. Он был в непромокаемой куртке, чёрных резиновых сапогах и с фонариком в руке. Он не выглядел бедным папой, который горевал в комнате умершей дочери. По всему было видно, что он выслеживает Хёнсу.

Сложилась странная ситуация. Хёнсу шёл впереди, его преследовал Ёнчжэ. А Сынхван шёл за ними обоими. У водонапорной башни, когда Ёнчжэ столкнулся с Хёнсу, Сынхвану надо было выбрать, за кем следовать дальше. Он выбрал Ёнчжэ. В результате Сынхван точно понял, кто у Ёнчжэ на подозрении. Сынхван решил на время отложить свои предположения относительно Хёнсу, потому что ему было любопытнее, что на уме у Ёнчжэ. Сынхвану хотелось найти хоть какую-нибудь зацепку. Что подтолкнуло Ёнчжэ к подозрениям относительно Хёнсу? Почему он не сообщает об этом в полицию, а сам тайно его преследует? Что он замышляет? Подглядывая за Ёнчжэ в подвале, Сынхван ещё больше запутался. Преследование и дубинка… Это были настолько далёкие друг от друга понятия, как слова «космический корабль» и «репчатый лук».

Сынхван выключил свет и прилёг рядом с Совоном. Он вспомнил слова Пака, который накануне после обеда передал ему, что в пятницу в три часа дня дети из детского дома, которых пригласил О Ёнчжэ, приедут на экскурсию по дамбе. Пак также вроде бы сказал, что после экскурсии будет пикник в лесопарке. Сынхвану было непонятно, к чему всё это. Однако сейчас, подумав, он понял, что все эти слова «преследование», «дубинка, «экскурсия на дамбу» складываются в цельную картину.

Сынхван проснулся позже обычного, поскольку уснул только на рассвете. Он быстро оделся и вышел в гостиную. Семья Хёнсу уже сидела за столом, они завтракали. У Хёнсу было бледное, осунувшееся лицо. Но оно было чисто выбрито. Его левая рука по-прежнему была на перевязи. Ынчжу ничего не говорила о прошлой ночи. Ни Хёнсу, ни Совон тоже про это не заговаривали. За столом царило молчание, похожее на неразорвавшуюся бомбу. По атмосфере в доме чувствовалось, что эта бомба сразу и взорвётся, если кто-нибудь откроет рот.

Молчание продолжалось, даже когда Сынхван и Хёнсу пошли на работу. Они вместе шагали по первому мосту, окутанному туманом. Хёнсу был в резиновых сапогах, а Сынхван – в трекинговых ботинках. У обоих была странная обувь. Оба знали причину этого, но не говорили, что знают. У охранного поста водных ворот Хёнсу посмотрел на Сынхвана. Казалось, он хочет что-то сказать. Сынхван ждал. Но Хёнсу, поколебавшись, направился в сторону управления дамбой.

«Утром не забудьте убраться в библиотеке «Зелёный лес», – сказал Квак, убирая пустой контейнер, в котором был обед.

Ынчжу небрежно ответила: «Да».

«Тут очень капризные женщины, старайтесь не шуметь».

«Да».

«Занятия проходят не в определённое время, они сами его назначают, поэтому вы должны закончить уборку до обеда».

«Да».

Квак долго инструктировал Ынчжу и, наконец, покинул охранный пост. Ынчжу открыла сотовый телефон и написала сестре сообщение.

Позвони мне прямо сейчас.

Сразу же раздался звонок.

«В чём дело?» – спросила Ёнчжу. Ынчжу глубоко вздохнула. Сейчас не время беспокоиться о том, что подумают другие. Ынчжу решила, что Ёнчжу сможет объективно оценить ситуацию. Может быть, даже подскажет выход, который она никак не могла найти сама.

«Вчера вечером…»

Вчера вечером Хёнсу протянул документы на развод. И с серьёзным, вполне трезвым видом сказал: «Давай разведёмся». Она рассмеялась. Она подумала, что муж допился до чёртиков и в конце концов сошёл с ума. Ынчжу спросила его: «А какая причина развода?»

«Я больше не хочу с тобой жить».

Ты что, не хочешь со мной жить? Ынчжу расхохоталась. Она не смогла сдержать смеха. Даже слёзы потекли из глаз. Это был хохот сумасшедшей, который трудно отличить от рыданий.

«Я отправил документы в компанию, которая всё устроит за нас. Если ты поможешь, можем развестись сразу, без срока на примирение. В документе я указал причину развода: насилие и алкогольная зависимость мужа».

У Ынчжу задёргались уголки рта. Смех исчез.

«Совона, дом, машину, всю мебель – всё забирай. Возможно, я не смогу платить тебе алименты. Однако я буду изо всех сил стараться и отправлять тебе всю зарплату. Я уверен, что ты можешь позаботиться о Совоне и хорошо воспитать его».

Ынчжу почувствовала, что это не пустая угроза. Хёнсу достал из кармана конверт и сберкнижку.

«Всё, что имею, я отдаю тебе. В конверте наличные, а это сберкнижка. ПИН-код такой же, как у зарплатного счёта. В Сеуле будет немного трудно, зато в пригороде сможете снять студию».

Студию? Наконец-то её рот открылся.

«Развод? Это ты решил? Ты думаешь, я живу с тобой, потому что так тебя люблю? Я до сих пор терпела тебя ради Совона. Ты знаешь об этом?»

«Я знаю. Прекрасно знаю. Поэтому больше не надо терпеть».

Хёнсу чётко произносил каждое слово. Ынчжу тоже старалась чётко и ясно излагать свои мысли.

«Ты не должен говорить мне про развод. Ты должен извиняться и обещать, что постараешься исправиться. Если ты в своём уме…»

«Я же об этом и говорю. Пока я с тобой, я не смогу нормально жить. От одного вида твоего лица я сразу пугаюсь. Слышу твой голос, и у меня моментально случается припадок. Мне страшно и ужасно жить с тобой бок о бок, поэтому я каждый день схожу с ума. Пока у меня не совсем поехала крыша, отпусти меня, пожалуйста».

Ынчжу почувствовала страшный удар в живот. Боль была такая же, как при родах Совона. Ынчжу казалось, что она еле дышит, словно её охватило пламя. Она достала из конверта деньги. Там было примерно сто купюр по десять тысяч вон. Она крепко сжала их в руке и, сильно дрожа, крикнула: «Ты меня боишься?»

Пачкой денег она влепила ему пощёчину.

«Из-за меня ты сходишь с ума?»

И опять ударила мужа.

«Со мной тебе ужасно?»

Она опять хотела его ударить, но Хёнсу перехватил её руку. Пачка упала на пол, деньги разлетелись во все стороны. Пустые холодные глаза Хёнсу смотрели на Ынчжу.

«Уходи. Завтра же уходи с Совоном».

Голос прозвучал резко, словно опустился шлагбаум.

«Если ты не уйдёшь, я тебя выгоню».

Хёнсу отпустил её, слегка оттолкнув, и вышел из комнаты. Она упала на пол посреди валяющихся купюр. Хёнсу требует развода. Как он посмел…

Было уже за полночь, но Хёнсу не вернулся домой. Ынчжу ходила из комнаты в гостиную и обратно и ждала его возвращения. В комнате Сынхвана было тихо. Только из-под двери просачивался свет лампы.

Два часа ночи. Ынчжу услышала, как открывается дверь. Но вошёл не Хёнсу, а Сынхван. Решив поначалу, что Сынхван отправился за Хёнсу, она ждала их в гостиной. Однако Хёнсу также вернулся один. Не обращая внимания на Ынчжу, он сразу рухнул в гостиной и уснул. Он был весь грязный, будто искупался в грязевой ванне. Ноги были босыми. Она ничего не могла поделать, разве что смотреть на него, стоя у двери. Она не столько злилась, сколько была в замешательстве.

Через некоторое время Сынхван вышел из комнаты, у него был такой же вид, как у Хёнсу. Наверное, он ходил за мужем, и вместе они напились до такого состояния.

«Может быть, у него другая женщина?» – спросила Ёнчжу.

Ынчжу ответила: «Я не глупая».

«Я не говорю, что ты глупая…»

«Что это за жена такая, если она не может узнать и уличить мужа в измене?»

«Тогда, наверно, с ним случилась какая-то беда».

«О чём ты?»

«Ну, может быть, он проигрался в казино, или украл деньги фирмы, или в пьяном виде с кем-то подрался. По его действиям очень похоже, что у него большие неприятности, с которыми он не может справиться».

«Хёнсу даже не умеет играть в карты. И красть он не умеет. Он никогда не дрался в пьяном виде и никого не бил».

«Но тебя же он в прошлый раз ударил?»

Ынчжу рассердилась. Ёнчжу сама сказала тогда, что одна пощёчина – это не удар, почему же она сейчас говорит об этом? Ынчжу еле сдерживалась, чтобы не бросить трубку. Но она терпела: ей очень нужна была помощь.

«Ну, что бы то ни было, у него нет никаких больших неприятностей. Даже если бы он что-то натворил, он бы первым делом обратился ко мне за помощью».

«Но он же сказал, чтобы ты всё забирала и что он не сможет платить алименты. Ещё сказал, что, пока будет возможность, он будет присылать тебе всю зарплату. Он даже поручил тебе Совона. Разве Хёнсу может просто так оставить тебе Совона? Он всё отдаст, кроме сына. Значит, что-то случилось. Случилось то, с чем он никак не может справиться. Это как раз логично. Ты представь, например, что ваше имущество арестуют? Значит, в такой ситуации самый верный способ защитить жену и ребёнка – это развод. Не так ли? Хотя странно, конечно, что он тебе ничего не рассказал. Поэтому ты всё-таки не злись, а разузнай всё как следует. Спроси у сотрудников компании или его друзей. Можно позвонить им, прикинувшись, что ты просто хотела узнать, как у них дела, и спросить между делом. Если Хёнсу не в силах решить эту проблему сам, то тебе надо ему помочь в этом».

Ынчжу вспомнила следователей, которые приходили к ним в прошлый четверг вечером. Они сказали, что хотят расспросить в связи с убийством Серён. И добавили, что это обычный опрос соседей. Тогда Ынчжу сказала им, что она готовит ужин, и попросила задавать вопросы поскорее. Первое, о чем её спросили: бывали ли они в этих местах до переезда сюда. Когда она сказала, что не бывали, они стали расспрашивать более подробно. Сказали, что обычно люди заранее приезжают посмотреть дом, в который переезжают. И уточнили: может быть, Хёнсу один приезжал сюда раньше? Они также спрашивали, не попадала ли их машина в аварию, так как заметили на ней следы ремонта.

Ынчжу не хотела рассказывать детективам, что именно это было причиной ссоры и они до сих пор с Хёнсу не разговаривают. Вместо этого она сказала полицейским, что машина куплена на её имя. Если бы машину ремонтировали после аварии, то ей бы об этом сообщили из страховой компании, поэтому она не могла бы не знать о ремонте. Несмотря на её логичные ответы, они ушли не сразу, а продолжали свои расспросы больше тридцати минут.

В тот день Ынчжу не придала их визиту особого значения. Она подумала, что это обычная проверка.

Ынчжу позвонила первым Киму Хёнтхэ и спросила: не попадал ли Хёнсу в аварию? Ким Хёнтхэ сказал, что вряд ли. И добавил, что после лишения прав за вождение в пьяном виде Хёнсу стал водить машину аккуратнее. При словах «вождение в пьяном виде» и «лишение прав» у Ынчжу ёкнуло сердце. Когда она позвонила Киму Канхёну, с которым Хёнсу учился в школе, тот сказал, что 27 августа Хёнсу приезжал к нему в пивную. Они вместе пили до восьми вечера, но он не заметил, когда ушёл Хёнсу. Затем Ынчжу позвонила в автомастерскую, куда обычно ездил Хёнсу, и спросила: не ремонтировал ли он у них машину в последнее время? Вместо ответа хозяин мастерской спросил: «Что-нибудь случилось?» – и сказал, что к нему приезжали следователи и интересовались тем же самым.

Ынчжу закрыла сотовый, ей стало страшно спрашивать дальше. Куда бы она ни звонила, все рассказывали то, что ей даже трудно было себе представить. Пьяное вождение, лишение прав и эти таинственные сутки, начиная с отъезда из пивной до субботнего дня, когда он вернулся домой. И следователи, которые копаются в делах Хёнсу… Что же он натворил? Вдруг она вспомнила песню, которую услышала за день до переезда, снимая бельё с веревки на лоджии.

Чёрный-чёрный от загара старший сержант Чхве из Вьетнама наконец-то вернулся.

Плотно закрытый рот и очень тяжёлая каска…

Младший брат обрадовался и бросился ему в объятия. И все обнимали его…

Это пел очень пьяный человек. По голосу она узнала Хёнсу. Ынчжу открыла окно, посмотрела вниз и действительно увидела Хёнсу, который шёл, шатаясь из стороны в сторону. Ынчжу страшно рассердилась и ушла в свою комнату. А теперь это показалось ей странным. Хёнсу никогда не пел эту песню. Если быть точнее, он вообще никогда не пел. Потому что Хёнсу нравились только водка и бейсбол. А радость ему доставлял лишь Совон.

Охватившие её гнев и смятение постепенно угасали. Их место заняли новые вопросы. Разве раньше он пил так сильно, как сейчас? Разве раньше он бил меня или говорил мне грубые слова? Разве раньше он запрещал мне работать? Не было такого. Значит, его поведение в течение этих двух недель стало ненормальным. Последним, кому она позвонила, был Сынхван. Ынчжу спросила, точно ли Хёнсу не приезжал к нему до переезда. Сынхван ответил, что не приезжал. Ынчжу глубоко вздохнула. Не может такого быть. Нет, конечно, нет.

Раздался стук в дверь. Женщина с длинными прямыми волосами стучала в окно охранного поста. Ынчжу, прикрыв трубку рукой, открыла окно.

«Будьте добры, займитесь уборкой в библиотеке. Сегодня в одиннадцать часов мы собираемся в комнате для занятий».

Женщина с длинными прямыми волосами пошла в дом. Она была одной из нескольких женщин, которые по вечерам, надев шорты, занимались бегом на центральной дороге. Ынчжу взяла пылесос и направилась в библиотеку.

Библиотеку использовали в качестве игровой зоны для детей и места собрания женщин, проживающих в казённых квартирах. Похоже, что её вообще построили именно для этих целей. Стены и пол в библиотеке были из кипариса, окна выходили на юг, поэтому она хорошо освещалась солнцем. Там лежало много игрушек и игр, были качели и огромные шары, стоял книжный шкаф, наполненный книгами. В углу ещё один шкаф со спортивным инвентарём для открытой спортивной площадки: баскетбольный мяч, алюминиевая бита, бейсбольные перчатки…

Женщины из казённых квартир использовали библиотеку и как учебный класс для детей. Там проводили уроки по чтению, написанию сочинений, английскому языку, отработке иероглифов и т. д. Преподавали по очереди сами женщины. Поэтому они часто собирались здесь под предлогом подготовки материалов. Квак, который называл подобные собрания «теплицей сплетен», посоветовал Ынчжу не разговаривать с ними, если она не хочет, чтобы начали сплетничать о ней. Ынчжу пропылесосила пол и вытерла пыль с книжного шкафа. Чтобы избавиться от разных навязчивых мыслей, она убиралась очень старательно. Когда она заканчивала уборку, вошли женщины. Одна из них спросила Ынчжу:

«С вашим ребёнком всё в порядке?»

А женщина с веснушками на переносице добавила:

«Я слышала, что твоего ребёнка напугал шаман?»

«О чём вы?..»

Увидев удивление на лице Ынчжу, Веснушка удивилась ещё больше:

«Похоже, ты ничего не знаешь. Как же так? Ты же мама. Вся деревня об этом говорит».

«Вы говорите про того шамана, который приезжал на похороны девочки?»

Голос Веснушки стал раза в два громче:

«Боже мой! Ты правда не знаешь? Я слышала, что в тот день твой муж хотел задушить этого шамана. Слава богу, его остановил один молодой человек, поэтому беды не случилось. Муж тебе разве не рассказывал?»

«Я совсем не понимаю, о чём…»

«Честно говоря, мы сами тоже не видели, – сказала Прямоволосая. И подробно рассказала обо всём, что случилось в субботу на причале. – Квак, когда осматривал территорию, увидел, что ваш сосед, взяв мальчика на закорки, бегом несётся домой… Вы в тот день не были дома?»

Ынчжу почувствовала, что её бросило в жар. В день похорон Сынхван подошёл к ней и сказал, чтобы она сходила домой, а утром в воскресенье Квак неожиданно спросил, всё ли в порядке с сыном. Ынчжу вспомнила про картину, которую принёс О Ёнчжэ. Наверно, он приходил, чтобы посмотреть, как себя чувствует Совон, так как сам всё это и устроил. Совон сказал тогда, что эту картину нарисовала умершая девочка. Поэтому Ынчжу и выбросила её в мусорный ящик. Такую неприятную вещь она не могла повесить в комнате Совона. Из-за этого Совон рассердился и до сих пор с ней не разговаривал. Когда Ынчжу пыталась с ним заговорить, он безразлично смотрел на неё и ничего не отвечал. При этом глаза Совона очень напоминали глаза его отца. Глаза у них обоих всегда вызывали в Ынчжу чувство одиночества.

Ынчжу почувствовала, что возвращается гнев, который она еле-еле погасила в себе. Как получилось, что она одна не знает о том, что знает вся деревня? Почему Хёнсу, Сынхван и Совон молчали и ничего не рассказывали ей? Разве можно было выставлять её такой глупой и безответственной? Может быть, следует потребовать от мужа объяснений? Нет. Надо сначала позвонить О Ёнчжэ и спросить, с какой целью он подарил картину своей умершей дочери. Когда Ынчжу собиралась уходить, её остановила Веснушка: «Там, в книжном шкафу, стоит моющее средство. Тряпка у тебя есть, поэтому вымой, пожалуйста, окно. Мужчины всегда моют только самые заметные места, поэтому окно не очень чистое».

Ынчжу посмотрела на неё и вспомнила, что Квак всегда обращался к этой женщине с особенным уважением. Не знаю, чья ты жена. Может быть, жена управляющего дамбой? Но почему ты мне тыкаешь?

Ынчжу, поджав губы, достала моющее средство. А женщины тем временем уселись за стол. Всё происходило, как ей и рассказывали. Вроде интеллигентные женщины, а болтали они обо всём на свете, перемывали другим кости и сплетничали. Прежде всего их интересовала история семьи девочки Серён. Они говорили, что Ёнчжэ хранит прах Серён не в урне на кладбище, а дома в холодильнике. Они говорили также, что полиция подозревает О Ёнчжэ в убийстве собственной дочери.

«Я же вам говорила: отец рано или поздно её убьет. Его жена правильно поступила. Если бы она не сбежала, то наверняка тоже погибла бы вместе с дочерью. Кто знает?» – говорила Прямоволосая, а Веснушка, хотя и поддакивала, но не преминула предостеречь: «Ты поаккуратней выражайся. И у стен есть уши». – И показала глазами на Ынчжу. Ынчжу повернулась в их сторону и посмотрела прямо на Веснушку, скрестив руки на груди. Это кого она назвала сейчас стеной?

«Что ты там делаешь? Если закончила мыть, тогда ступай», – сказала Веснушка.

Ынчжу вышла из библиотеки. От гнева её ноги дрожали, а в голове кипело. Она чувствовала себя оскорблённой, осознавая, что к ней так относятся из-за того, что она охранник. Ынчжу была этим шокирована, хотя и понимала, что обращение к ней как к охраннику вполне естественно. Нет, всё это из-за Хёнсу. Она никогда не мечтала о жизни жён других бейсболистов, которые ходили на модные показы, но муж как минимум должен был сделать всё, чтобы её так не оскорбляли. В своё время Хёнсу был против её работы охранником, но это его не извиняет. Если бы он был настоящим главой семьи, она бы не устроилась на это место, даже если бы он настаивал.

Ынчжу сварила две упаковки рамёна и съела всё одна. После этого гнев утих, но опять вернулось беспокойство. Она позвонила мужу.

«Да, слушаю», – ответил он. Голос его был тихим.

«Я хочу спросить тебя об одной вещи, – сказала она. – В тот день, когда я попросила тебя приехать сюда посмотреть квартиру, ты приезжал или нет?»

Хёнсу долго молчал. В эти мгновения адское пламя сжигало Ынчжу.

«Не приезжал», – наконец ответил муж.

Ынчжу успокоилась. Она решила не узнавать, почему так и что случилось в тот день; она решила поверить ему на слово и больше об этом не думать.

«Тогда всё нормально».

Она положила трубку и вышла из дома. Всё время у неё перед глазами возникали имена. Кан Ынчжу. Чхве Совон. Чхве Хёнсу. Имена, которые она написала в прихожей своей квартиры в городе Ильсан.

Она убралась возле контейнеров для мусора. Тщательно помыла бак для компоста. Затем подмела дорогу перед домом, вымыла лестницы. Закончив уборку, она с тряпкой пошла в библиотеку. Стараясь убежать от собственных мыслей, она убирала её уже третий раз за день.

После обеда в четверг прибыла команда технических сотрудников из головного офиса. Хёнсу, сопровождая их, попал на остров с сосной, запретное для всех место. По площади и по форме остров был похож на площадку для питчера. Земля была покрыта травой, сосны-близнецы – стоявшее в центре было раза в три толще, чем Хёнсу. Столб, на котором закрепили камеры наблюдения, находился рядом с сосной. Всего установили две камеры с инфракрасным излучением, каждая охватывала участок с углом обзора в сто восемьдесят градусов. Хёнсу, стоя под соснами, позвонил на охранный пост у главных ворот: «Видите меня?»

Из телефона раздался весёлый голос: «Видно даже волоски у вас в носу».

Заменили и камеру наблюдения на причале. А на вершине водонапорной башни установили огромный прожектор. Хёнсу в подавленном состоянии смотрел на эти технические новшества. Теперь они могут показать его сны всему миру. Хёнсу не знал, как пережить предстоящую ночь. Он мог рассчитывать только на везение. Либо он всю ночь будет бодрствовать, либо всё вокруг окутает туман, который окажется сильнее прожектора и инфракрасного луча.

Когда инженеры уехали, Хёнсу выпил две таблетки от страшно мучившей его головной боли. Глаза покраснели, уши заложило. Появилась боль в мышцах, сопровождаемая жаром. Хёнсу подумал, что сильно простудился. И было немудрено: не одну ночь он бродил под дождём, как бешеный пёс. И даже если у него что-то похуже, чем простуда, он в этом сам и виноват.

С семи часов вечера земля погрузилась в сумерки и туман. Хёнсу, который до сих пор сидел на охранном посту у главных ворот, поднялся. Уходя, он сказал ночному дежурному Паку:

«По дороге домой я хочу зайти на набережную, а ты последи, пожалуйста, за экраном. Давай посмотрим, что сильнее – новая техника или туман».

Пак ответил:

«Когда вы подойдёте к причалу, я дам вам знать».

Приблизившись к входу номер один, Хёнсу увидел очень яркий белый свет. Наверно, включили прожектор. Его луч охватывал очень широкое пространство, как свет маяка. Было видно, что он перемещается, совершая обороты в триста шестьдесят градусов. Луч мог бы даже добраться до первого моста, если бы местный волнистый ландшафт не преграждал ему путь. Хёнсу повернул за угол, миновал водонапорную башню и подошёл к причалу. В этот момент он получил сообщение от Пака:

Техника победила.

Хёнсу вышел на дорогу, ведущую к ферме Серён. Там было место, куда Совон ходил каждый день после обеда. Он сказал, что ходит туда покормить кота.

«Одному же страшно туда ходить».

На эти слова отца Совон улыбнулся. Его глаза говорили: за кого ты меня принимаешь?

«Может быть, сразу оставишь там много корма, и не надо будет ходить каждый день».

«Тогда О́ни расстроится. Он всякий раз выходит на дорогу и встречает меня».

Хёнсу все-таки беспокоился, что ребёнок ходит один в такой тёмный загон. Кроме того, ему было любопытно, что это за место. Поэтому он подумал, что надо бы туда сходить и посмотреть. Пока он поднимался по дороге, свет от прожектора раз пять проходил через лес. И Хёнсу неизменно оборачивался. У него было такое чувство, будто кто-то, высунув голову из озера, наблюдает за ним. Кто-то, кого он никогда не сможет забыть.

Хёнсу вошёл в загон, словно от кого-то прячась. Внутри было достаточно темно, но он сразу нашёл убежище О́ни. На полу лежал розовый плед, неподалеку стояли две пластиковые миски с водой и кормом. Рядом лежали средство от комаров и фонарик. Он подумал, что их, наверно, дал Совону Сынхван. Хёнсу взял фонарик и включил его. Свет был довольно ярким, несмотря на маленький размер фонаря. Он выключил его, положил на место и вышел оттуда. Место, конечно, не то чтобы очень уютное, но и опасности он не почувствовал.

Ещё не совсем стемнело. Хёнсу присел на настил под деревом хурмы. Головная боль все усиливалась. Он достал из кармана рубашки две таблетки. Запить было нечем, и он просто разжевал их и проглотил. Вкус был горьковатый, но он проглотил всё без остатка. Хёнсу сразу почувствовал, как обезболивающее средство упало в пустой желудок. Он прислонился к дереву и закрыл глаза, дыша прохладным вечерним воздухом, и вспомнил, что было утром.

Он проснулся от звонка будильника и сразу понял, что его взмокшее тело укрыто одеялом, а лежит он на матрасе. Он догадался, что о нём позаботился Сынхван. Хёнсу боялся Сынхвана, который наверняка знал, что Хёнсу каждый день рано утром уходит куда-то, и знал, куда исчезли его кроссовки. Знал, но не спрашивал. Что он замышляет? Хёнсу очень хотелось спросить, почему он ни о чём не спрашивает. С другой стороны, он чувствовал перед ним вину. Где-то глубоко в сердце у него было даже доверие к нему. Было чувство, что он мог бы стать ему другом. Хёнсу хотелось рассказать Сынхвану то, что он не рассказывал ни маме, ни Ынчжу. Ему захотелось сбросить с души бремя, которое он носил двадцать пять лет, сбросить его перед человеком, которого узнал совсем недавно. Хотел попросить его о помощи. Но это была вера, ничем не подкреплённая, и желание, которое никогда не сбудется. Хёнсу прекрасно понимал, что только он сам может себе помочь.

Но сделать он мог очень мало. Был только один способ избавить Совона от клейма сына-убийцы. Отдалить от себя жену и сына. Когда завершится развод, он, конечно, не сможет полностью оградить их от пересудов, но в какой-то мере это станет зонтиком, укрывающим их от опасности. Что ему предпринять дальше, можно будет решить и после развода, а пока необходимо подождать. Не важно, что он будет делать. Можно явиться с повинной, или жить в ожидании, пока его не арестуют, или покончить с собой.

Целые сутки он разрабатывал все эти планы. Затем стал претворять их в жизнь. Открыл счёт в банке, достал все заначки и, пока на рабочем месте не было остальных сотрудников, быстро нашёл в Интернете агентство по бракоразводным процессам. С чувством, словно выпускает в море бутылку с просьбой о помощи, он заполнил документы на развод. Конечно, он знал, что нелегко будет сообщить об этом Ынчжу. Она даже не пошевельнётся и останется непреклонной, как тюремные ворота, пока не осознает всю серьёзность происходящего. Её невозможно будет убедить. Она никогда не верила даже его объяснениям, на что он тратит ежедневно выделенные ею десять тысяч вон.

Он должен обо всём ей рассказать, чтобы они смогли спокойно развестись. Она, конечно, не сможет его понять, но развестись тогда будет легче. Когда дело касается Совона, она становится бесстрашнее любого супермена. Он знал это, но не мог решиться. Как можно открыть всю правду женщине, которая хохочет тебе в лицо, получив документы на развод? Поэтому он сказал ей совсем неожиданную правду. Нет, вернее не неожиданную правду, а ту, о которой он мечтал, которую много раз представлял себе – как он скажет ей, что больше не хочет с ней жить.

Звонок Ынчжу в обеденный перерыв оказался похожим на корень дерева, торчащий из земли. Он весь день спотыкался об этот корень.

«Я хочу спросить тебя об одной вещи. В тот день, когда я попросила тебя приехать сюда посмотреть квартиру, ты приезжал или нет?»

Он сразу понял. Наконец-то Ынчжу почувствовала что-то неладное. Значит, у него появилась возможность обо всём ей рассказать. Однако он сидел с остальными сотрудниками за обеденным столом – момент для признания был неподходящим. Он, еле проглотив кусок картошки, ответил: «Не приезжал». Ынчжу без колебаний сказала: «Тогда всё нормально». Она положила трубку, а Хёнсу навсегда потерял возможность ей открыться. Хёнсу был уверен, что она больше не спросит его об этом. По её голосу чувствовалось, что она успокоилась и больше не намерена возвращаться к этой теме.

У бесстрашной Ынчжу тоже были дела, с которыми она не могла справиться. Наверно, все люди избегают страшной правды, от которой никуда не деться. Такова уж человеческая натура.

«Добрый вечер!»

Услышав знакомый голос, Хёнсу очнулся. Он открыл глаза и увидел Ёнчжэ с фонариком.

«Ой! Где вы так повредили руку?» – спросил Ёнчжэ, указывая на левую руку Хёнсу.

«Чтобы попить крови, я сделал дырку», – глядя в глаза Ёнчжэ, ответил Хёнсу. Ёнчжэ засмеялся. Но смех прозвучал фальшиво: в нём как бы таилось острое лезвие ножа.

«Наверно, не так это серьёзно, как кажется, раз вы шутите над этим… Что вы тут делаете?»

Голос Хёнсу был размеренным, сердце билось ровно, мысли в голове успокоились: «Настроение не очень, поэтому я вышел прогуляться».

«Да, я слышал, что вы сегодня заменили камеры на острове с сосной. Теперь всё хорошо видно?»

«Ещё не знаю. Когда ночью опустится туман, тогда и узнаем, – сказал Хёнсу и добавил: – На сегодня моя смена закончилась».

Хёнсу поднялся и пошёл вниз по дороге. Он шёл, глядя только вперёд. Можно было и не посматривать себе за спину, всё и так было понятно. В его затылок, словно крючок, был воткнут взгляд Ёнчжэ. Хёнсу совсем не помнил, как он спустился по наклонной дороге. Когда он вдруг осмотрелся, то понял, что стоит на смотровой площадке, держа в руке бутылку сочжу. Он уставился на бутылку в руке. Хёнсу подумал, что не сможет сегодня вечером опьянеть, даже если выпьет всю бутылку. Но Хёнсу и не мог сегодня пить. Нельзя было пить. В пьяном состоянии невозможно победить мужчину из сна. В его сердце боролись два голоса. Один говорил: «Хватит, умри». Другой: «Лучше сдавайся». Хёнсу бросил бутылку с сочжу вниз.

Хёнсу ушёл со смотровой площадки, когда было за полночь. Он зашёл в магазин видеокассет и взял напрокат два фильма ужасов. Сегодня Ынчжу не ночует дома, но он всё равно не хотел ложиться на кровать в комнате. Лучше бодрствовать, сидя в гостиной.

В гостиной было темно. Как и в комнате Совона. В прихожей стояли две пары обуви. Баскетбольные кроссовки Совона и трекинговые ботинки Сынхвана. Хёнсу положил кроссовки в стиральную машину, налил в таз холодную воду и поставил его сверху на крышку стиральной машины. Когда он её откроет, таз упадёт и произведёт грохот, который сможет любого пробудить от глубокого сна. Хёнсу думал, как и накануне, поставить стулья в прихожей, но вспомнив о Сынхване, оставил эту затею. Вместо этого Хёнсу включил на телефоне функцию будильника с интервалом в тридцать минут, а чтобы не разбудить других, воткнул в телефон штекер наушников. Всё было готово. Оставалось просто смотреть фильмы. Конечно, нельзя было всё время бодрствовать, но сейчас он не должен засыпать. Он поставил видеокассету, убавил звук и сел на диване в гостиной.

Фильм обманул его ожидания. Он был не таким страшным, чтобы от него волосы вставали дыбом и рассеивалась дрёма. Зомби толпой жрали ужасную еду и ходили туда-сюда. А в другом фильме главным героем был интеллигентный вампир, который что-то очень долго и нудно рассказывал. Хёнсу чувствовал, что глаза тяжелеют. Через некоторое время он уже не видел субтитров, глаза не фокусировались ни на чём, и даже страшная головная боль куда-то ушла. Когда прозвучал третий звонок будильника, Хёнсу встал и выпрямился, а после четвёртого опустил голову и стал клевать носом. Ещё совсем недавно он пытался заснуть с помощью алкоголя. А с тех пор как появился мужчина из сна, в определённое время его начинало очень сильно размаривать. Не важно где и каким образом. Даже когда Хёнсу шёл, его все равно начинал подкашивать сон. Хёнсу изо всех сил старался поднять тяжёлую, как земной шар, голову, и смотреть фильм. Оставалось два часа… надо было держаться…

Хёнсу почувствовал, как внутри него зашевелился мужчина, он вставал. Мужчина взял в руки по трекинговому ботинку и стал спускаться по лестнице. Хёнсу пошёл за ним. Всё исчезало в тумане: фонари перед особняком, сирень во дворе, мокрая стена сто первого дома. Хёнсу показалось, что за окном он увидел лицо Ёнчжэ. Хёнсу не удивился. Не было времени удивляться, потому что лицо быстро исчезло. Мужчина уже выходил через калитку. Хёнсу побежал за ним и посмотрел поверх калитки.

Как по волшебству, туман рассеялся. На небе стояла полная луна с красным оттенком. Под лунным светом поля, засеянные сорго, тоже стали красными, словно ярко горящий огонь. Тропинка между полями отливала белым светом, как лестница, ведущая к небесному раю. Мужчина, стоя посередине дороги, подал рукой сигнал: иди сюда, всего один шаг и сможешь войти.

Хёнсу с удовольствием сделал шаг за калитку. В этот момент очень острые и крепкие зубы вонзились в его ногу. Страшная боль, словно раздробилась кость, выдернула его из потустороннего мира в реальность. С криком он открыл глаза.

Его окутал туман. Будильник на его мобильнике громко звенел. Над головой на калитке светила лампа. Босая нога, ступившая за калитку, угодила в капкан. Мощный и с острыми зубами, как у крокодила. Капкан. Страшная боль охватила ногу и поднялась до поясницы. Он схватился за ногу и упал навзничь. Он изо всех сил пытался раздвинуть створки капкана, но это было невозможно, потому что вернулся Воротила. Хёнсу точно помнил, что шёл, словно маршируя, с кроссовками в руках, но сейчас левая рука совсем не двигалась. Она повисла и качалась, как маятник в настенных часах. Одной правой рукой он ничего не мог сделать. Чем настойчивей он старался избавиться от капкана, тем глубже вонзались в плоть его зубцы. Вся нога была в крови, которая била фонтаном и сочилась на землю. Хёнсу опустил ногу и изо всех сил стиснул зубы, но всё равно застонал.

«С вами всё в порядке?»

Из-за спины донёсся осторожный голос, и вскоре перед ним возник Сынхван. Приговаривая «Боже мой! Боже мой!», Сынхван положил фонарик на землю, раздвинул челюсти капкана и освободил ногу Хёнсу. Затем снял с себя рубашку и перевязал ею рану.

«Вставайте».

Сынхван положил руку на плечо Хёнсу и изо всех сил пытался его поднять. Хёнсу не мог помочь Сынхвану. Голова сильно кружилась. Лес перевернулся. Сознание улетело далеко к горизонту.

«Пожалуйста, вставайте, – доносился из-за горизонта тихий голос Сынхвана. – Я не могу вас нести».

Хёнсу совсем не хотелось вставать. Он откинул руку Сынхвана и потянулся своей, ища что-то возле ног. Левая рука по-прежнему бессильно висела. Правая, которая ощупывала землю, нашла что-то и подняла с земли. Это были кроссовки Совона. Одну он обнаружил у калитки, другую – немного дальше под деревом. Как только Хёнсу нашёл кроссовки, он сразу закрыл глаза. В его дыхании послышался лёгкий храп. Либо он опять заснул, либо потерял сознание – Сынхвану трудно было понять. Только одно было ясно: он не может его нести. Надо обязательно его разбудить и заставить встать на ноги.

Сынхван побежал по заднему двору сто второго дома. Через открытое окно он влез в комнату. Совон ждал его, сидя на кровати. Видно было, что он очень напряжён, словно ёжик, который натолкнулся на змею.

«А папа?»

«У калитки».

Некогда было объяснять ситуацию и не было времени снять обувь. Сынхван в трекинговых ботинках бросился в гостиную, схватил рубашку от формы Хёнсу, которая лежала на диване, и стал в её карманах что-то искать. Насколько ему было известно, там должны были быть ключи от машины. Хёнсу всё всегда клал в верхний карман. Кошелёк, листочки для записи, визитки, сотовый… Только ключа там не было. В брюках он нашёл лишь две монетки по сто вон. Сынхван начал непроизвольно дёргаться.

«Что вы ищете?» – подойдя, спросил Совон.

«Ты знаешь, где ключи от машины отца?»

«В кухонном ящике. Мама забрала их. Сказала, что офис недалеко, и велела ходить туда пешком, чтобы не тратить бензин».

«Ты можешь их принести?»

Вскоре ключи от машины оказались в руке у Сынхвана.

«Я тоже пойду с вами», – сказал Совон.

Сынхван задумался. Ему и Хёнсу, обоим нужна чья-то помощь. Но вряд ли можно получить её от Ынчжу, которая сейчас находится на охранном посту. Хёнсу шёл в состоянии глубокого сна и угодил в капкан. Как полагал Сынхван, в гораздо более опасном состоянии, чем раненая нога, находилось сознание Хёнсу, которое, получив сильнейший шок, стало абсолютно уязвимым. Если ещё добавить к этому внешний раздражающий фактор, тогда может случиться такое, отчего надломленная защитная система сознания рискует совсем разрушиться. И если уж брать кого-то в качестве помощника, то только человека, который может его успокоить. Конечно, Совон был самым подходящим для этой роли. Надеясь, что он не ошибся, Сынхван сказал: «Если ты обещаешь, что не разнервничаешься, тогда я возьму тебя с собой».

Но он зря беспокоился. Совон, увидев лежащего у калитки отца, не испугался и не бросился к нему. Даже увидев его окровавленную ногу, Совон не закричал и не заплакал. Просто присел рядом с отцом и разбудил его, тихо шепча ему, словно заклинание: «Папа, открой глаза. Вставай. Надо идти в медпункт».

У Сынхвана было такое ощущение, будто он увидел чудо. Хёнсу, который, казалось, совсем лишился сознания, открыл глаза. И потом встал, опираясь на руку Сынхвана. Конечно, Хёнсу волочил ногу и крепко держался за Сынхвана, но всё-таки он своим ходом добрался до машины и сел в неё.

Дверь в медпункт открылась спустя пять минут после того, как они начали в неё стучать. Процедура длилась больше двух часов. Врач израсходовал три бутылки физиологического раствора. Полностью промыл рану и зашил её, сделал рентген и наложил гипс, взял кровь для анализа и поставил капельницу с раствором Рингера, потом сделал целых пять уколов и только после этого оставил Хёнсу отдыхать в процедурной. Совон сидел рядом с отцом, который, измотанный, лежал на кушетке. В это время Сынхван в одной футболке находился в кабинете врача и отвечал на вопросы.

«Вы каждый раз привозите раненых именно поздно ночью? Надеюсь, на этот раз привезли знакомого».

У врача была хорошая память, он прекрасно помнил события трёхмесячной давности. Сынхван из всех вариантов ответа выбрал, казалось, самый правдоподобный: «Он мой брат».

«А-а-а… Тогда тот другой был вторым братом? Вы случайно ничего от него не слышали?»

Сынхван удивился и посмотрел на врача.

«Я всё очень подробно рассказал ему по телефону и велел самым внимательным образом следить за пациентом».

«Ну, о чём вы…»

«В тот день, когда он порезал вену, сюда позвонил его младший брат. Он спросил меня, была ли это попытка самоубийства, и я ответил, что, возможно, это регулярное мазохистское действие, поэтому лучше проконсультироваться с психиатром. Вы не водили его к нему? Хотя вижу, что нет».

Сынхван задумался. Он слышал, что младший брат Хёнсу живёт в Сеуле, но как он в такое раннее утро узнал, что Хёнсу поранился, и позвонил сюда? Тем более что вряд ли Хёнсу сам ему об этом сообщил.

«Как бы то ни было, ему сегодня повезло. Конечно, рана глубокая, и кость сломана, но она не раздробилась, и связки целы. А у животного, если оно попадает в капкан, лапа ломается пополам».

«Тот, который представился братом, как его зовут?»

Врач на вопрос Сынхвана сделал недоумённое лицо: «А что? Какие-то проблемы?»

«У него, кроме меня, больше нет младших братьев».

«Тогда кто это был? Не проверив, я обычно никому не говорю о состоянии больного, но тот назвал даже точный номер паспорта пациента».

«Вы случайно не записали его номер телефона?»

«Не записал, но поскольку это было четыре дня назад, думаю, он остался на телефоне».

«Вы можете его найти?»

Врач, немного волнуясь, начал искать.

«Судя по времени, я думаю, что вот этот номер. Он мне звонил прямо перед обедом».

6 сентября, 11:50. У номера был код города С. Сынхван записал его в свой мобильный.

Сейчас уже 6:50. Надо отвести Совона домой. Пора позвать Ынчжу. Когда Сынхван вошёл, Совон встал. По выражению его лица было видно, что ему не терпится узнать, что сказал врач.

«Ему сделали обезболивающий укол, поэтому на время он не чувствует боли. Но рана глубокая, поэтому будет долго заживать».

«Он должен остаться здесь?»

«Нет, ему надо поехать в большую больницу, где есть ортопедическое отделение. Там он должен пройти курс лечения».

Совон кивнул. А Сынхван дал ему поручение: «Ты пойдёшь к маме и скажешь ей то, что я скажу. Только будь осторожен, чтобы мама не сильно испугалась».

«Хорошо. Я попробую».

«Скажи ей, что папа утром пошёл погулять в лес и попал в капкан. Сейчас он после лечения спит под капельницей. Хорошо?»

Совон кивнул головой. Сынхван проводил его до двери, затем прошёл к телефонной будке. Он набрал номер, который записал себе в мобильный. Ответил женский голос: «Спасибо за звонок. Стоматологический центр О Ёнчжэ».

Сынхван повесил трубку. Он и так уже догадывался. О Ёнчжэ и Хёнсу – оба были в схожей опасной ситуации, но находились на противоположных полюсах. О Ёнчжэ был отцом убитого ребёнка, он походил на огромный автомобиль, который с большой скоростью несётся к своей цели, готовый даже к лобовому столкновению. А Хёнсу с большой вероятностью является этим убийцей. Он напоминал тонущий корабль. Между этими двумя полюсами «что-то» происходит. Сынхван никак не мог понять что. У него не было никаких зацепок, чтобы найти отгадку, и поэтому было страшно.

Сынхван пошел к Хёнсу. Тот тихо стонал. Стон был похож на плач. Выражение лица было таким, словно он видит кошмары. Сынхван слегка потряс его за плечо.

«Хёнсу!»

Хёнсу открыл глаза. Он замер, его взгляд был направлен в пустоту. Казалось, что дыхание остановилось. Открыв рот, Хёнсу не выдыхал, словно человек, который во время сна сильно храпел и, запнувшись, перестал дышать.

«Хёнсу!»

Взгляд Хёнсу медленно скользил по пустоте и, наконец, встретился со взглядом Сынхвана. Во взгляде Хёнсу можно было уловить, что он только что всплыл на поверхность сна. Из приоткрытых сухих губ послышалось дыхание, напоминающее звук свирели. Оно было кисловатым и горячим.

«Как вы, ничего? Позвать врача?»

Взгляд Хёнсу намертво остановился на Сынхване и не двигался. В его глазах отражалось очень многое из того, что он хотел сказать. Гнев и страх, отчаянная попытка человека, который хочет убежать от реальности, отчаяние человека, стремящегося к мраку. Сынхван убрал руку с плеча Хёнсу. На душе было тяжело.

«Дай, пожалуйста, стакан воды», – сказал Хёнсу после долгого молчания. Сынхван налил воды в бумажный стаканчик, который стоял на столе. Хёнсу привстал на кушетке и залпом его выпил. Затем снова воцарилось молчание. Судя по позе Хёнсу, он не собирался опять ложиться. Его выражение лица ясно говорило, что он хочет что-то сказать. Сынхван подложил подушку под спину Хёнсу.

«Ты когда-нибудь видел огромное поле сорго, которое простирается до горизонта?»

«Нет. Я видел только небольшое поле на склоне горы».

«У сорго, растущего в поле, обычно длинный стебель и крупные зёрна. Меньше чем за три месяца зёрна созревают и наливаются багрянцем. В летнюю ночь, когда светит луна и дует ветер, поле сорго выглядит словно море, волны которого побагровели. В деревне, где я родился и вырос, было такое поле. За ним возвышалась огромная тёмная каменистая гора, заслонявшая горизонт. Она была похожа на пустыню. Из сухой потрескавшейся земли, как дым, поднимался туман. В воздухе стоял солёный запах, потому что вдали, за горизонтом, было море. Как-то я вместе с другими детьми поднялся на эту гору и смотрел оттуда на море. С противоположной стороны у подножия горы находилась маленькая деревушка, и на очень высоком обрыве стоял белый маяк…»

Хёнсу прислонился затылком к стене и посмотрел в окно. Опять пошёл дождь.

«Мы называли эту деревню Деревней с маяком».

Глаза Хёнсу опять будто уставились во тьму.

«В тёмную ночь, когда не было луны, я обычно один доходил до края поля сорго. Чтобы увидеть свет маяка, мерцающий за горизонтом. Мне было двенадцать лет, когда я начал заниматься бейсболом в школьной секции. В то время я очень хотел стать настоящим бейсболистом. Взрослые много раз велели мне не ходить в поле сорго, когда на небе нет луны. Потому что стебли достигали двух метров в высоту и впереди ничего не было видно, к тому же проходы между рядами были очень запутанными, и ребёнок мог легко там заблудиться. Попав в лабиринт поля сорго, можно блуждать там целый день. Кроме того, где-то в середине поля был старый колодец. Он выступал всего на метр над землёй, но был очень глубоким. Смотришь вниз в колодец, а дна не видно. Такой глубокий. Никто не знал, когда его вырыли. Все думали и гадали, сходясь на том, что его когда-то выкопал хозяин поля. Взрослые говорили, что детям ни в коем случае нельзя ронять туда обувь. Ребёнка, чья обувь туда упадёт, колодец обязательно заберёт к себе. Вроде бы говорили, что был один мальчик, который провалился в колодец и погиб, это было задолго до нашего переезда в те места. После того случая взрослые попросили хозяина поля забросать этот колодец землёй, но тот не стал, наоборот, обвинил их в том, что они без разрешения заходят на принадлежащее ему поле. Хозяин поля проживал в уездном городе».

Хёнсу закашлялся. Похоже, у него пересохло в горле.

«Ты когда-нибудь слышал шёпот сорго?»

«Нет».

Сынхван налил воды в новый стаканчик и подал Хёнсу.

«В разгар лета бывали такие дни, когда вокруг становилось очень тихо. Палило солнце, и было душно, словно ты находился в стеклянной бутылке. В этот момент все звуки замирали. Цикады, дети… Всё умолкало. Именно в такие минуты, когда не было ни ветерка, из поля сорго раздавался звук, напоминающий рокот волн или похожий на шум деревьев, раскачивающихся во время тайфуна. Казалось, одновременно шипели несколько десятков котов. Мне сказали, что именно этот звук приманивал к колодцу человека, уронившего в него обувь. Мне сказали, что в колодце покоятся останки уже нескольких десятков людей, которые, одурманенные этим звуком, упали в колодец. Я ходил туда втайне от всех. Причём один. Днём я должен был всегда ухаживать за младшими. Мама работала в уездном городе на мукомольном заводе. Она должна была зарабатывать вместо отца. Мой отец участвовал во Вьетнамской войне и потерял там руку. Он был инвалидом войны. Кроме этого, у меня есть ещё несколько слов, которыми я мог бы описать отца. Деспот, пьяница, картёжник, тунеядец, однорукий, дебошир. Из-за него находиться дома было всегда опасно. Мой папа, насколько я знаю, был человеком, который чётко разделял то, что ему нравилось, и то, что не нравилось. Его пристрастия всегда менялись в зависимости от ситуации и человека. Возьмём, например, бейсбол. В то время в Корее были очень популярны бейсбольные соревнования между школьниками старших классов. Во время национального чемпионата по телевизору показывали матчи, и отец не ходил даже играть в карты, а смотрел все игры. Поставив перед собой несколько бутылок сочжу и непрерывно выпивая, он смотрел соревнования. Однако, когда его любимым спортом захотел заняться сын, ему это совсем не понравилось. В то время все домашние дела лежали на мне. Я ухаживал за младшими, занимался уборкой, три раза в день накрывал на стол для отца и мог освободиться от всех этих дел, только когда мама возвращалась с работы. Проблемы возникли после того, как я стал заниматься бейсболом и начал поздно возвращаться домой. Папа сердился, потому что ему стало неудобно жить. Каждый раз, когда я поздно приходил с тренировки, он до полусмерти избивал меня. Я никогда не мог понять, почему мама вышла замуж за такого мужчину. Мама даже ни разу с упрёком не посмотрела на своих детей, как бы ей ни было тяжело. А папа, наоборот, каждый раз, напившись, избивал всех, кто попадался ему под руку. Жену, детей и даже жителей деревни. Он всех бил и пинал. Он не распускал кулаки только два раза в день: когда чистил зубы и спал. Все в деревне знали, когда он возвращается домой после пьянки. Он шёл, размахивая протезом, и распевал:

Чёрный-чёрный от загара старший сержант Чхве из Вьетнама наконец-то вернулся.

Плотно закрытый рот и очень тяжёлая каска…

Младший брат обрадовался и бросился ему в объятия. И все обнимали его.

Вот так тихо напевал он, словно декламировал стихи.

Я мечтал, чтобы кто-нибудь заткнул ему рот. Надолго или даже навечно. Мне уже и младшие надоели. Для двенадцатилетнего мальчика, который только начал бредить бейсболом, заботиться о трёх маленьких детях было очень тяжело. Тем более что мне приходилось отвечать за всех и за всё. Например, за то, что моя младшая сестра сломала радиоприёмник отца, что братик, который едва начал ползать, съел что-то и у него случилось расстройство желудка, и даже за то, что мама поздно возвращалась домой. Отец избивал меня за всех. Когда я жаловался маме, она меня обнимала и утешала, говоря: «Ты опора нашей семьи. Для младших ты ещё и вместо мамы. Я живу, только полагаясь на тебя».

А мне совсем не нравилось быть мамой для младших и опорой для всего дома. Но я не мог сказать об этом маме, ведь она должна была зарабатывать деньги. Перестань она работать, и мы бы все превратились в попрошаек. Именно поэтому я стал ходить по ночам к колодцу. Колодец в поле сорго был для меня могилой всех обязанностей, возложенных на меня. Однако я боялся смерти и не смог бросить туда свои ботинки. Я просто стоял у колодца и представлял всех людей, смерти которых желал. И мысленно бросал туда их обувь. Обувь отца, среднего брата, младшей сестры и самого маленького братишки. Не было ничего, что я бы не мог бросить туда в своих мечтах. Однажды я сбросил целый дом. Когда я сбрасывал всё ужасное, что было у меня на сердце, я начинал чувствовать себя виноватым. Это хотя бы помогало мне относиться к отцу и младшим с толикой любви. Кажется, примерно в конце летних каникул в воскресенье учитель по физкультуре, отвечающий за бейсбольную команду, позвонил к нам домой. Ответила мама. Похоже, он попросил отправить меня в школу. Мама велела мне переодеться в спортивный костюм и идти в школу. Там я увидел огромного мужчину. Мне сказали, что он тренер по бейсболу в одной начальной школе города Кванчжу. Тренер пояснил, что приехал в нашу школу, потому что мой учитель по физкультуре сообщил ему, что у него есть талантливый кэтчер. В этот день я впервые в своей жизни примерил на себя форму кэтчера. А на руку надел настоящую кожаную перчатку. Тренер заставил меня ловить, бросать и отбивать мяч. Затем, никак не оценив мою игру, спросил, сколько мне лет. Услышав, что мне двенадцать, он сказал, что хочет встретиться с моими родителями, добавив, что это дело откладывать нельзя. Я ничего не понял, но привёл его домой, переживая, что вдруг папа окажется дома. С другой стороны, я утешал себя тем, что мама же дома и, если что, она спасёт меня. Но в этот день по закону подлости папа был дома, а бейсбольный тренер сказал ему то, что тот даже представить себе не мог. Он сказал, что хочет перевести меня к себе в школу и научить играть в настоящий бейсбол. Что у меня есть физические данные и врождённый талант, но, если сейчас мной не заниматься, я могу всё потерять. Он добавил, что знает о финансовом положении нашей семьи, поэтому может сам содержать и учить меня. Мама спросила тренера, правда ли, что у меня есть талант. А папа замахал резиновым протезом и выгнал тренера вон. Я проводил его до места, где стояла его машина, мечтая, что он заберёт меня тайком от отца. Тренер с жалостью посмотрел на меня, но сел в машину. Потом снова вышел из неё, достал из багажника кожаную перчатку, написал на ней свой номер телефона и велел обязательно ему позвонить, если родители передумают. Мне казалось, что это сон. Я был настолько счастлив, что не мог спать. Маслом я протёр перчатку, положил её у изголовья и то и дело её трогал. Я дал себе слово, что обязательно уговорю маму и поеду к тренеру. А утром, когда я встал, увидел, что перчатка исчезла. Выйдя из комнаты, я нашел её, разрезанную на куски – они валялись на полу в гостиной. Папа раскромсал её ножницами, вернувшись домой пьяным. Слёзы у меня лились ручьём».

Хёнсу остановился и сглотнул. У него были красные глаза.

«В ту ночь отец допоздна не возвращался. Было уже за полночь. Я тайком от мамы пошёл в поле сорго. Ботинки отца, которые он никогда не носил, да и некуда ему было их надевать, хотя надо было всегда чистить, я взял с собой. Ночь была туманной. Солёный запах моря стал сильнее, а шёпот сорго – громче. Мне казалось, что откуда-то доносится песня отца. Мне было ужасно страшно, но, с другой стороны, ненависть перевесила страх. Когда я добрался до колодца, мне почудилось, что я услышал голос отца. Хёнсу! Хёнсу! Я бросил один ботинок в колодец и закричал: «Заткнись и больше не возвращайся домой». В этот момент донёсся настоящий голос отца… Хёнсу! Хёнсу-у-у!.. Голос был хриплым. Он звал то тише, то громче. Он звал меня, как сумасшедший. Я подумал, что это говорит колодец, потому что другие дети рассказывали мне, что колодец живой и словами одурманивает людей. Я сильно дрожал, но кинул вниз и второй ботинок. Умри! Сейчас же умри и больше не возвращайся домой! Голос отца стал ещё громче, он уже был словно гром. Хёнсу! Хёнсу-у-у!.. Я зажал уши и попятился назад, а потом повернулся и изо всех сил побежал. Я долго бежал, но деревня не появлялась. Я не мог избавиться от голоса, кричащего «Хёнсу!». Было такое ощущение, что я делаю шаг вперёд, а меня на два шага отбрасывает назад. Мне казалось, что я навечно останусь в этом поле. А потом в какой-то момент я заметил, что голос исчез. Обернувшись, я оказался у дома. Я посмотрел на себя под светом фонаря. У меня был ужасный вид: мокрый от пота, в грязной одежде и порванных внизу брюках, ноги в крови».

Хёнсу опять прервал свой рассказ. Похоже, он пытался унять нахлынувшие на него эмоции.

«На следующее утро я узнал, что со мной говорил не колодец. Рабочий, который пришёл в поле сорго, нашёл у колодца обувь и одежду моего папы. Жители деревни все прибежали на поле. Глава деревни посветил внутрь колодца и сказал, что ему кажется, что в воде он видит лицо человека. Велел подойти и посмотреть. Но мы с мамой испугались и не смогли даже приблизиться к колодцу. Туда спустился ныряльщик, который пришёл из Деревни с маяком. Через некоторое время верёвка дважды дёрнулась, и люди начали её вытягивать. И подняли моего папу. Я не мог дальше смотреть, потому что мне казалось, что широко открытые глаза злобно смотрят на меня. Наверно, упав в колодец, он потерял сознание, но потом очнулся и стал звать меня. Колодец был очень глубоким, но воды было не так много. Как сказал ныряльщик, примерно два метра глубины. Наверно, когда я бросал ботинки отца, меня звал не колодец, а сам отец. Люди из деревни говорили, что всё это странно. Почему он туда полез? Судя по тому, что он перед этим снял одежду, он оказался там не случайно. Да и по характеру он был не такой человек, который мог бы покончить с собой. Поэтому все решили, что он погиб по пьянке. Мама уехала из этой деревни ради меня. Каждый раз, когда я засыпал, я видел сон. Во сне появлялся мужчина без чётких очертаний лица и тащил меня из дома. Каждую ночь я, как привидение, ходил у колодца на поле сорго. И бросал в него без разбору любую обувь. Люди в деревне говорили маме, что, пока я совсем не свихнулся, надо показать меня врачу. Мужчина из сна исчез только тогда, когда мы покинули деревню… Но зато появился Воротила. До окончания университета я всё-таки мог с ним бороться. Пока он появлялся не так часто, свои ошибки кэтчера я мог перекрыть успехами в качестве бэттера. Однако, как только я начал играть в профессиональной лиге, Воротила меня пересилил. Процветал не я, а он. Он исчез только тогда, когда я бросил бейсбол. Но сейчас, кажется, вернулись сразу оба – Воротила и мужчина из сна. Судя по тому, что я вытворяю каждую ночь. Я вот только сейчас понял, что прошлые шесть лет были для меня самым мирным периодом в жизни, хотя я потерял и мечту, и страсть, и смысл жизни… Зато у меня был Совон. Он мой последний мяч».

На лице у него появилось какое-то сомнение. Сынхван молча ждал.

«Ты можешь немного подождать. Я его…»

Дверь резко распахнулась. Внутрь ворвалась Ынчжу. Хёнсу замолчал, а Сынхван встал со стула. Она была в форме, наверно, прибежала сразу же после работы. Встала рядом с кроватью и посмотрела на сидящего Хёнсу. Хёнсу, опустив глаза, пальцами теребил бумажный стаканчик.

«Сынхван, что случилось?» – спросила она, по-прежнему глядя на своего мужа.

«А, да, это…»

«Ты не опаздываешь на работу?» – спросил Хёнсу у Сынхвана.

«Да, я уже совсем опоздал».

Сынхван сделал вид, будто смотрит на часы, и быстро направился к двери.

«Я приду за вами, когда закончится капельница».

Когда он открыл дверь, снова раздался голос Хёнсу: «Ты не видел кроссовки Совона?»

Вы же сами держали их в руках, хотел было сказать Сынхван. Но потом он вспомнил, что Хёнсу пришёл в медпункт с пустыми руками. Подумав ещё, он вспомнил, что, вернувшись с Совоном к Хёнсу, он заметил, что кроссовки исчезли.

«Наверно, они в машине. Я заберу их».

В машине их не было. По дороге от машины до калитки Сынхван также их не нашёл. У калитки кроссовок тоже не было. Он начал вспоминать всё, что произошло. Когда он пошёл домой за ключом от машины, Хёнсу держал кроссовки. Значит, они исчезли, пока он отлучался. Значит, Хёнсу потерял кроссовки в тот короткий промежуток времени, когда он лишился сознания. Кто же их забрал? Может быть, тот, кто установил капкан. Почему он взял именно обувь Совона? Неужели этот человек знал, какое значение имеет эта обувь для Хёнсу? Я и сам-то только что узнал. А как он мог узнать? Зачем взял их? Сынхван почувствовал, что тучи сгущаются. Что же на самом деле происходит?

Защитить во что бы то ни стало обувь Совона от мужчины из сна было главным делом Хёнсу. Бросить кроссовки Совона в озеро означало бы смерть Совона. Наверно, поэтому он прошлой ночью спрятал его обувь в стиральной машине и поставил на неё таз с водой. Только проблема заключалась в том, что мужчина из сна видел всё, что делал Хёнсу, и видел глазами самого Хёнсу.

Рано утром перед самым рассветом за дверью что-то упало. Совон вскочил с кровати, а Сынхван – со стула. Сынхван сказал: «Тссс», на что Совон кивнул. Сынхван бесшумно вышел из комнаты в гостиную. Хёнсу был в ванной. Из стиральной машины он достал обувь Совона. Как обычно, Хёнсу не заметил Сынхвана, остановившегося перед ванной комнатой. Он без всяких эмоций прошёл мимо, открыл дверь и вышел из квартиры. Сынхван велел напуганному Совону подождать его в комнате и выбрался из дома через окно. Но он не смог сразу последовать за Хёнсу. Вдруг появится Ёнчжэ? Поэтому он спрятался под кустом сирени и стал ждать. Он побежал к нему, только когда раздался страшный крик. Хёнсу ожидал на дороге не Ёнчжэ, а капкан.

Сынхван позвонил Паку и объяснил ситуацию. Затем сказал ему, что немного опоздает, и сразу направился на машине Хёнсу в город С. По дороге он заехал в первую попавшуюся автомастерскую и спросил мастера:

«Можно по внешнему виду машины узнать, когда она была отремонтирована?»

«Можно узнать, открыв капот».

Сынхван открыл капот. Мастер обратил внимание на торчащую железную проволоку.

«Похоже, не больше месяца назад».

«Месяца?»

«Ну, я имею в виду месяц – это максимум. Не больше».

«А если минимум?»

«Ну, где-то плюс-минус две недели. А что вы хотите сегодня починить?»

Без ремонта уехать оттуда было неудобно, поэтому Сынхван дал мастеру десять тысяч вон – за беспокойство – и уехал.

Плюс-минус две недели. Сегодня 10 сентября. 28 августа – это двенадцать дней назад. Если всё случилось по календарю, который нарисовала в тот момент его интуиция, значит, Хёнсу починил машину 28 августа. Это при том что он после переезда на эту квартиру ни разу не садился за руль. Если насильно приглушить интуицию, можно, конечно, поверить в то, что он чинил машину месяц назад. И Сынхвану очень хотелось этой своей интуицией пренебречь…

Он припарковал машину рядом с охранным постом водных ворот. Чтобы поехать за Хёнсу, лучше оставить автомобиль рядом с работой.

«Я уже думал, что ты не придёшь. Хорошо, что явился-таки».

Ночной дежурный предыдущей смены вышел из помещения поста. В субботу две недели назад Сынхван дежурил за него ночью. Но тот, кажется, забыл о его услуге и, с раздражением посмотрев на Сынхвана, ушёл. Сынхван сел за стол и начал записывать всё, что смог вспомнить.

Позвонил в больницу и прикинулся младшим братом Хёнсу. Преследовал Хёнсу. Узнал о лунатизме Хёнсу. Установил капкан именно на том месте, где Хёнсу должен был получить сильное повреждение, но не умереть. Унёс кроссовки Совона. Сегодня после обеда приедут сироты из детского дома, которых пригласил Ёнчжэ. Для них устраивается экскурсия по дамбе и пикник.

Позвонил в больницу и прикинулся младшим братом, значит, он все разузнал о Хёнсу. Иначе он не мог бы знать номер паспорта младшего брата Хёнсу. Какая у него в руках оказалась улика, что он стал подозревать Хёнсу? Такое ощущение, что Ёнчжэ уверен в том, что Хёнсу является преступником, значит, у него есть доказательства. Ёнчжэ не передал своих доказательств в полицию. И это беспокоило Сынхвана. То же самое случилось, когда он нашёл леску и не передал её в полицию. Он что, сам собирается наказать преступника? В таком случае капкан – это только начало. Ёнчжэ просто хотел немного обезоружить Хёнсу. Одна нога хромает, левая рука висит без движения…

Самым непонятным для Сынхвана были дети из детского дома. Экскурсия по дамбе и пикник никак не вязались с нынешней ситуацией. Они были всё равно что остров, удалённый на расстояние десяти километров от материка.

Самое неприятное – исчезнувшие кроссовки Совона. Совон и Хёнсу были необычными отцом и сыном. Наверно, Ёнчжэ тоже это понял, когда случилось происшествие с шаманом. С другой стороны, возможно, он сам всё это и подстроил, чтобы получше узнать. Он что, собирается использовать Совона? А исчезнувшие кроссовки – это намёк? В одно мгновение какая-то мысль молнией пронеслась у него в голове. Но слишком быстро исчезла, он не успел её ухватить. Она была прямо как хоумран, вылетевший за забор. Или эта мысль была слишком страшной, и потому Сынхван отвернулся от неё. Он так и не понял, а она больше не возвращалась. Зато он вспомнил последние слова Хёнсу: «Ты можешь немного подождать, я его…»

И Сынхван решил немного подождать. Открыл Интернет и достал из облачного хранилища файл под названием «Озеро Серёнхо». Он начал заново проверять записи о происшествии. В центре сюжета был Хёнсу, он стремительно двигался к О Ёнчжэ. Чем дальше, тем всё становилось сложнее и запутаннее. Но были два главных вопроса. Где они встретятся? И что их там ждёт?

Сынхван в поисках зацепок прокручивал файл сверху вниз, он внимательно проглядывал материалы. Вдруг что-то пропустил? Вдруг чего-то не хватает? Вдруг есть знак, чётко указывающий на что-то?.. В какой-то момент он остановился. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Сынхван понял, что сейчас просматривает не отдельные записи, а детальный сюжет романа. Если добавить подробности, то эти заметки скоро станут настоящим романом. Это было бесспорно: моменты, которые следовало описать подробнее или глубже изучить, были выделены красным цветом. В его записной книжке также было очень много идей, которые возникли у него в голове. В облачном хранилище были все новости о Серён и материалы о Хёнсу, которые он время от времени искал в Интернете, а также материалы его журналистского расследования об О Ёнчжэ.

Сынхван совсем обессилел и отодвинул мышку. Чего он сейчас ждёт? Может быть, ждёт историю о мести О Ёнчжэ? Или того, что Чхве Хёнсу убийца, который неторопливо, но верно движется к гибели и обязательно защитит свой последний мяч в жизни?

После обеда в пятницу Ёнчжэ собирался уходить с работы, когда позвонил его человек.

«Я нашёл автомастерскую».

«Да? А где?»

«В Ильсане».

«Рядом с квартирой Чхве Хёнсу?»

«Да, верно. Я искал её по всему Сеулу и вдруг подумал об этом городе, поехал туда и сразу нашёл. Поблизости от его квартиры есть только один автосервис. Он оставил там машину утром двадцать восьмого августа и забрал её после обеда. Ремонт оплатил картой. Однако, похоже, полиция также ищет его след».

Ёнчжэ, который снимал халат, замер.

«О чём вы?»

«До того, как приехать в Ильсан, я слышал в одной мастерской, что к ним приходили двое. Одному из них за сорок, а другой совсем молодой. Я был с ними ноздря в ноздрю, но в итоге оказался немного проворнее. Думаю, они тоже скоро выйдут на эту мастерскую».

Ёнчжэ вспомнил двух следователей, которых уже не видел несколько дней. Парочку – Профессионала и Начинающего.

«А можно сделать так, чтобы в мастерской держали язык за зубами?»

«Это невозможно. У них есть журнал, куда они записывают всех клиентов».

Ёнчжэ снова сел на стул, он чувствовал, что его план под угрозой. Если Профессионал и Начинающий доберутся сегодня до Ильсана, то все его старания пойдут прахом. Следователи из местного участка, получив от них указание, сразу приедут арестовать Чхве Хёнсу. На это уйдут какие-то минуты. А ускорить исполнение плана никак невозможно. С другой стороны, нельзя просто надеяться на то, что эти двое ещё пару дней будут искать автосервис. Но другого выхода у Ёнчжэ всё равно не было, и ничего не оставалось, как только раздражаться.

«До рассвета двенадцатого числа следите за мастерской. Как только появятся следователи, сразу дайте мне знать».

«А как я их узнаю?»

Ёнчжэ сообщил ему номер машины этой парочки. Ёнчжэ велел обязательно остановить их, как только они появятся, даже если для этого придется врезаться в их машину. Пока других идей у него не было, по крайней мере, сейчас. Он снял и повесил халат. Потом положил в сумку несколько пятимиллиметровых шприцев и одну упаковку психотропного препарата «Перидол». Ёнчжэ заказал их в прошлый понедельник в фармацевтической компании. Он также положил в сумку снотворное, которое заранее измельчил и пересыпал в капсулу.

У ворот перед главным управлением дамбой стояли туристический автобус и более десяти легковых машин. Дети вышли из автобуса и выстроились в ряд. Ёнчжэ припарковал свою машину перед охранным постом главного управления дамбой, где находились Пак и ещё один охранник. Ёнчжэ, ставя подпись в журнале для посетителей, спросил как бы между делом: «А ваш начальник куда-то отошёл?»

«Сегодня он не вышел на работу», – ответил Пак.

«Начальник отдыхает и по будням?»

«Нет, он повредил ногу и взял больничный».

«Ой! Тогда, наверно, что-то серьёзное».

«Нет, он взял больничный только на сегодня. А завтра вечером уже выйдет на работу».

Ёнчжэ спросил, возвращая журнал: «У него же нога повреждена. Как можно выходить в ночную смену?»

Пак положил журнал на стол и посмотрел на Ёнчжэ. Его глаза спрашивали: «Почему вы так интересуетесь делами нашего начальника?»

«Я хотел пригласить его на пикник – дети попросили меня показать им бесстрашного начальника, который защищает дамбу».

«Это невозможно».

Что ж, Хёнсу выбрал самый благоприятный вариант из всех, которые мог себе представить Ёнчжэ. Если бы Хёнсу решил и дальше сидеть на больничном, тогда терновый венец должен был надеть кто-то из не повинных ни в чём охранников. Ёнчжэ сделал сочувствующее выражение лица и чуть отошёл.

«Завтра выходные, а вам придётся много работать, как жаль».

«Ну, ничего страшного. Из-за убийства вашей дочери мы уже и так с прошлой недели работаем сверхурочно».

Пак поднял руку и указал на центральный вход в управление дамбой: «Идите. Вон там вас ожидает заместитель начальника управления дамбой».

Экскурсия началась с выставочного зала дамбы. Заместитель начальника подробно рассказал о затопленной деревне Серён, показывая на экране рисунки с её видами и фотографии. Он рассказал также о топографии местности, технологии строительства дамбы, стабильности её функционирования и о системе защиты. Он говорил полчаса. Далее он около получаса показывал электростанцию.

«Это автоматическая электростанция, на которой установлена тестовая система дистанционного управления. В скором времени её будут использовать многие другие электростанции. Но перед этим…»

Дети по очереди прошли через проход на втором этаже, который, словно каркасом, окружил турбины электростанции. Они с любопытством смотрели вниз на машины.

«У вас есть вопросы?» – спросил, закончив объяснение, заместитель начальника. Один маленький мальчик с умным видом поднял руку и спросил:

«Кто управляет процессом, когда нет кого-нибудь из людей?»

«А-а-а… Значит, так… управляют с центрального пульта. На других электростанциях люди работают посменно и запускают машины, но у нас все эти работы выполняет компьютер».

Услышав ответ, дети пришли в восторг, восклицая «здорово!» Умный мальчик опять задал вопрос:

«Вы хотите сказать, что за всем можно наблюдать с центрального пульта?»

«Конечно. Искусственный спутник на низкой орбите передает всю информацию с изображениями».

«Спутник может видеть и внутри дамбы?»

«Само собой. Мы даже можем получить информацию о погоде и осадках в нашей местности. Сидя в кабинете, мы просто получаем информацию от спутника и тогда можем рассчитать скорость течения воды, количество выпускаемой воды и другие показатели».

Дети опять воскликнули «здорово!» В этот момент в разговор вмешался Ёнчжэ и сказал: «Скоро начальник управления дамбой покажет нам изображения, присланные космическим спутником».

Заместитель начальника не исправил ошибку Ёнчжэ, когда тот на словах повысил его в должности. Похоже, это ему даже понравилось. Дети вслед за «начальником» пошли на второй этаж, где находилась центральная диспетчерская. «Начальник» стал намного доброжелательнее и объяснял, какие кабинеты находятся за диспетчерской и чем там занимаются. Устройства проверки качества воды, экран, где показывают осадки и уровень воды, план рельефа территории с высоты птичьего полёта, за которой следит спутник, система оповещения об угрозе наводнений.

«Перед входом в диспетчерскую я хочу вас предупредить. Нельзя ни до чего дотрагиваться. Можно только смотреть и слушать. Руки по швам!»

Дети, выполняя его команду, прокричали: «Есть!»

Дверь в диспетчерскую не была заперта. Все сотрудники её покинули, как только туда зашли дети. Там не было окон. Площадь диспетчерской была небольшой, примерно шестьдесят квадратных метров. Вдоль стены стояли огромные машины. Заместитель начальника начал рассказывать про них. Это были устройства передачи изображения от спутника, системы безопасности и предупреждения, а также блоки дистанционного управления водными воротами, напоминавшие большие шкафы. У противоположной стены стояли монитор, получавший изображение с камер наблюдения, и пять шкафов. Стол с монитором был на колёсиках. Напротив двери у стены стояли один за другим пять столов. На каждом из них были компьютер, принтер, документы, подставка для письменных принадлежностей и несколько горшков с кактусами. На стене, где была дверь, висели камера наблюдения и устройство оповещения об угрозе наводнения с сигнальной системой. Под ними находились два аппарата непонятного назначения. А посреди комнаты стоял круглый стол с двумя креслами.

Детей больше всего интересовали система передачи изображения со спутника и устройство дистанционного управления водными воротами. Между этими машинами возвышался столб примерно такой же толщины, что и мачта освещения. Встав перед ним, заместитель начальника начал объяснять:

«Дети, вы же знаете, что дамба Серён построена посередине реки Серёнган и её перекрывает».

«Да!»

«Дамба Серён относится к водному бассейну, куда попадает большой объём воды. Поэтому мы с особым вниманием следим за количеством воды, которое выпускаем через водные ворота. Если мы выпускаем воды больше, чем обычно, или если уровень воды повысился, то автоматически раздаётся сигнал об эвакуации. По дороге сюда перед третьим мостом вы видели экран, на котором показывается уровень воды на данный момент. На нашей дамбе её уровень всегда одинаковый – сорок один метр, даже во время наводнения или засухи. Этот уровень поддерживается как раз устройством дистанционного управления водными воротами, которое находится у меня за спиной. На нашей дамбе всего пять водных ворот. У нас трёхступенчатая система защиты. Первая ступень – работа этого устройства, вторая – управление воротами из штаба дистанционно, с помощью искусственного спутника. До введения автоматики управление осуществлялось прямо на самих водных воротах, которые вы ещё увидите…»

Заместитель закончил говорить и подвёл детей к камере видеонаблюдения. Он увеличивал каждый из двенадцати сегментов, на которые был разделён экран монитора, и рассказывал, чем ведает каждый из них. В это время Ёнчжэ стоял рядом со своим коллегой-врачом перед устройством дистанционного контроля за водными воротами. Устройство было огромных размеров, но выглядело очень простым в управлении. Под главной кнопкой находились пять кнопок поменьше, каждая из них отвечала только за одни ворота. Под каждой кнопкой было ещё по две дополнительные со значками плюс и минус. Больше других кнопок или рычагов не было.

Как только закончилась экскурсия по зданию управления дамбой, автобус поехал на первый мост. Сынхван медленно вышел из помещения охранного поста и встретил детей. У входа на мост заместитель начальника выпил воды – от долгой экскурсии у него пересохло в горле. Главный врач дерматологического отделения стоял рядом с ним и задавал много разных вопросов. Ёнчжэ также был неподалёку и слушал их разговор. С тех пор как построили дамбу, он впервые так близко видел водные ворота. И впервые побывал в диспетчерской.

Водные ворота поражали своими масштабами, они оказались даже больше, чем он ожидал. Ворота находились на несколько десятков метров ниже моста. За ними, на расстоянии примерно одного метра от моста, располагались аварийные ворота со стопором. В этом промежутке висело несколько стальных канатов, которые приводили в движение шкив. На бетонной стене была установлена лестница для проведения ремонтных работ, а на крыше, открывающей водные ворота, были установлены прожекторы и камеры видеонаблюдения. Именно на этой крыше находилась третья ступень защиты – ручное устройство для открытия стопора и водных ворот. Вход на лестницу, ведущую на крышу, был заперт на замок.

«Какой объём воды сбрасывается, если в случае наводнения появляется необходимость открыть все пять шлюзов?» – спросил дерматолог. Заместитель начальника усмехнулся, давая понять, что подобное никак не может случиться.

«Я думаю, что за одну секунду две тысячи пятьсот тонн».

«Ничего себе. Значит, за десять минут получится больше миллиона тонн. Нижнее русло реки способно справиться с таким объёмом?»

«Подобное не произойдёт. По крайней мере, заранее будет дан сигнал об эвакуации, и сразу же будут приняты необходимые меры».

«Сигнал включается автоматически?»

«Нет. При сбросе воды его включает человек».

«Это значит, что, если в управлении дамбой никого нет, сигнала не будет. Например, ночью или в выходные?»

«В главном офисе этим дистанционно управляет компьютер. Он работает даже лучше, чем человек».

«Понятно. Людей успеют эвакуировать после сигнала?»

На лице у дерматолога отразилось беспокойство. Заместитель начальника успокоил этого врача, который был жителем города С., сказав, что потребуется полтора часа, чтобы поток воды преодолел одиннадцать километров. Город С. находился на расстоянии четырнадцати километров от дамбы, к тому же он располагался выше озера Серёнхо, так что времени для эвакуации в экстренном случае было бы предостаточно.

«Мне кажется, будет проблема с эвакуацией лесопарка и Нижней деревни», – прокомментировал на этот раз Ёнчжэ.

Заместитель начальника был непреклонен: «Я только что говорил, что такого не может случиться. Во время наводнения воду выпускают заранее. Если установленный уровень воды поднимется выше чем на метр, то сразу будут приняты защитные меры при взаимодействии с защитной системой на дамбе и системой защиты дистанционного управления в главном офисе».

Заместитель начальника указал на стопор, который был в этот момент открыт.

«Если вдруг случится авария и неожиданно откроются водные ворота, то проблем и тогда не будет. В обычное время стопор, как вы видите, открыт. Но в экстренной ситуации он автоматически закрывается и останавливает спуск воды. Трёхступенчатая система защиты нашей да бы совершенна и обеспечивает полную безопасность».

Дерматолог согласно кивнул головой. Заместитель начальника тоже кивнул. Оба выглядели довольными. Довольны были и дети, которые радостно зааплодировали. Но было непонятно, чем они довольны – самой экскурсией или тем, что она закончилась. Ёнчжэ в приподнятом настроении спустился с водных ворот. Одно его раздражало: Сынхван. Когда он внимательно оглядывал стопор и ручное устройство закрытия ворот, он почувствовал на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидел, что на него смотрят туповатые глаза Сынхвана, который не отвёл их, даже когда Ёнчжэ перехватил его взгляд. Он продолжал открыто за ним следить. Собираясь сесть в машину, Ёнчжэ снова обернулся и снова увидел глаза Сынхвана.

У фонтана в лесопарке рядом со служебными квартирами всё было готово для пикника. В ряд стояло несколько столов, с одного конца которых повар начал готовить барбекю. Ынчжу быстро усаживала детей за столы, предупреждая, что нельзя шуметь и озорничать, пока готовится пикник. Она выглядела как смерть, которая пришла в морг. У неё было бледное лицо, а чёрное платье и туфли довершали это впечатление. Выражение лица было настолько устрашающим, что человеку со слабыми нервами не стоило затевать с ней разговор. Казалось, что, как только она откроет рот, вместо слов выскочит острый меч. Из-за неё на пикнике воцарилась тяжёлая, как на похоронах, атмосфера. Танцевальная музыка, раздававшаяся из громкоговорителя, звучала как похоронный марш, и никто не смел шуметь. Ни один ребенок не пошёл за едой к главному столу, хотя было ясно, что все они проголодались. Она поистине задавала на пикнике тон. Ёнчжэ вышел вперёд и взял микрофон.

«Дорогие дети! Добро пожаловать в наш лесопарк!»

Раздались аплодисменты.

«Сейчас мы будем веселиться. Компания, которая помогла устроить наш пикник, привезла для вас караоке, игровые автоматы и светомузыку. Ешьте вдоволь, пойте, играйте, танцуйте. Пусть воспоминания об этом дне не забудутся у вас никогда».

Ёнчжэ взял за руку детей, сидевших впереди, и подвёл их к столу с едой. Организаторы стали запускать фейерверки. Для салюта было рановато, но это помогло расшевелить гостей. Минут через десять стало очень шумно. Как и ожидалось, дети сотрудников дамбы не пришли на пикник: обычно в пятницу вечером больше половины квартир уже пустовали. Жильцы либо уезжали домой, либо с семьёй в путешествие, а возвращались только в воскресенье вечером. Сегодня две трети из них покинули свои квартиры. На парковке было совсем мало машин. Начальник управления дамбой также уехал рано.

Ёнчжэ тоже тихо покинул пикник и вернулся домой. Настала пора увидеться с помощниками, которые помогут ему устроить его «карнавал». Встречаться с ними лицом к лицу ему не очень хотелось, но это было неизбежно, поскольку надо было сверить часы вплоть до секунды.

Ровно в шесть вечера Ёнчжэ сидел за столом в своей гостиной с двумя помощниками. У них был внушительный вид, и Ёнчжэ понял, что может доверить им намеченное дело. Но он сомневался в их умственных способностях.

Ёнчжэ протянул им две упаковки. В одной были три ампулы «Перидола» и три шприца. В другой – ключи от двери на причал и от буксира. Он сделал копию ключа от буксира, когда на третий день после похорон устраивал поминальный обряд. Он взял его у сотрудника, который приехал, чтобы увезти мусор, и сделал дубликат. Сотрудник клининговой компании сразу вошёл в положение отца, который сказал, что хочет похоронить останки дочери на острове с сосной. Конечно, он проявил понимание благодаря вручённому ему пухлому конверту.

«Задние ворота я оставлю открытыми, камера видеонаблюдения будет разбита, так что вы сможете спокойно въехать внутрь. Записями с камер занимаются в управлении домами. Я заранее выну оттуда кассету. Как только вы закончите, ждите моего звонка, сидя в машине на заправке. Потом вам надо будет подчистить мои следы».

Оба помощника кивнули.

«Вы точно уяснили последовательность действий? – спросил Ёнчжэ. Вместо ответа помощники улыбнулись. – Всё ясно?»

Один из них, трогая пакет с «Перидолом», сказал: «Нельзя ли сделать всё по-нашему? Это можно и не использовать…»

«Делайте, как я сказал», – отрезал Ёнчжэ. Не было смысла даже обдумывать предложение помощника. В доме номер 103 жили трое мужчин, а в доме с казёнными квартирами тоже ещё оставались люди. Более того, соперник, с которым им предстояло вступить в схватку, был непростым. Он всё-таки служил в армейском спецотряде. Велика была вероятность того, что завяжется драка. План может сорваться, если операция затянется и привлечёт к себе внимание посторонних.

«Если вы попытаетесь сделать всё по-своему, можете забыть о деньгах».

Утром в субботу по-прежнему шёл дождь. Ёнчжэ полдня провёл, проверяя свой план и разбирая поочередно все действия. До вечера, когда закончился дождь, так и не случилось того, о чём он беспокоился. Похоже, Профессионал и Начинающий до сих пор ищут автосервис в Сеуле. По крайней мере от помощника, который следил за мастерской в Ильсане, пока не было никаких известий. Ёнчжэ по телефону вызвал к себе старика Лима.

«Сейчас же поезжайте в город Андон».

Старик Лим удивлённо смотрел на Ёнчжэ.

«В лесопарке «Санса» растёт дерево гинкго, которому пятьсот лет. Скоро его выставят на аукцион, а вы туда съездите и посмотрите, стоит ли нам его приобретать».

«Прямо сейчас?»

«Да, я тоже только что про это услышал».

«А нельзя ли поехать завтра? Дерево же никуда не убежит. Вечером я договорился с другими стариками…»

«Поезжайте сейчас же».

«Даже если я поеду сейчас, то приеду туда глубокой ночью. Как можно рассмотреть дерево в темноте…»

«Переночуйте в городе, а рано утром тихонько сходите туда и посмотрите, не показывая, что вы специально приехали из-за дерева. И сразу же позвоните мне».

Недовольный старик Лим вышел. Было семь часов вечера. Ёнчжэ положил капсулу со снотворным в карман, взял фонарь и пошёл через калитку. На мокрой земле остались следы ног. Судя по размеру, это был след мальчика из сто второго дома. Ёнчжэ представил себе, как мальчик с котом валяется в ящике в земляной яме. Он был очень доволен. Если они проведут там эту ночь, то наверняка будут очень счастливы.

Но внутри загона их гнездо пустовало. Кота не было видно. Либо он пошёл на охоту в ольховый лес, либо спрятался, почуяв, что кто-то идёт. Пластиковая миска была наполовину наполнена кормом. А другая – на две трети наполнена водой. Ёнчжэ вылил почти всю воду, оставив чуть-чуть на донышке, затем насыпал туда снотворное из капсулы и размешал его в воде.

Выйдя из загона, он медленно пошёл по дороге вдоль набережной. В воздухе ещё чувствовалось лето. Ветер был душным и жарким, а воздух – влажным. На теле выступил пот. Вечерний туман опускался на озеро. Сосна на острове выглядела особенно чёрной в тумане. Остров казался безлюдным местом, куда не ступала ни одна душа. Ёнчжэ остановился перед водонапорной башней и посмотрел на камеру видеонаблюдения. Ему стало любопытно, вышел ли Чхве Хёнсу на работу. В этот момент в кармане брюк раздался звонок и отвлёк его. Из города Ильсан?

«Подругу зовут Мён Ина? Верно?»

Это был помощник, отвечавший за дело Хаён. Ёнчжэ дважды тихо повторил имя. Мён Ина, Мён Ина…

«Кажется да, так её зовут».

«Она живёт во Франции. Но я ещё не проверил, у неё ваша жена или нет».

Ёнчжэ услышал, как у него внутри загудела труба. Это было его сердце, которое звало вперёд. Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя. Пока он успокаивался, помощник молчал.

«А где она конкретно живёт?» – спросил Ёнчжэ.

«Город называется Руан. Он находится в ста километрах от Парижа».

«Вы уже разузнали о ней?»

«Да, она работает в психиатрической больнице, занимается лечением с помощью арт-терапии. Мне поехать туда для проверки?»

«Нет. Об этом поговорим позже. Пришлите мне сначала по факсу материалы о ней».

Ёнчжэ убрал телефон. В его венах, как живая рыба, билась кровь. Да, дочка умерла, превратившись в пепел, а её матушка во Франции играет в мадемуазель. Он спешно зашагал в сторону от башни.

На дороге перед особняком стояла Ынчжу. Ёнчжэ быстро прошёл мимо неё. Ему не о чем было с ней говорить, даже здороваться не было настроения. Но Ынчжу окликнула его. Ёнчжэ остановился на лестнице перед домом и обернулся.

«О, какими судьбами здесь в это время? Не работаете сегодня?»

«Я заходила домой покормить сына».

«А-а-а… Тогда идите работайте».

Ёнчжэ отвернулся, но она опять его окликнула.

«Я хотела бы с вами поговорить».

«О чём…»

«Я прошу вас установить камеры наблюдения на особняке».

Ёнчжэ не установил там камеры, потому что не хотел, чтобы его жизнь была на виду у управляющего и охранников. Но эта женщина лезет не в своё дело.

«А что, в этом есть необходимость?»

Ынчжу с улыбкой подошла к нему.

«Что касается территории с казёнными домами, там везде установлены камеры – и в библиотеке, и на детской площадке, и даже в лесу. А на этом особняке ни одной. А мой сын часто остается один поздно вечером. Позавчера на рассвете мой муж в лесу поранил ногу, а я даже не знала об этом. Чтобы спокойно работать, нужна хотя бы одна камера наблюдения».

Ынчжу стояла у нижней ступеньки лестницы и смотрела на Ёнчжэ. Её взгляд был вызывающим. Ёнчжэ нехотя разыграл удивление: «Он повредил ногу в лесу?»

«Да, я слышала, что он гулял в лесу и попал в капкан. Вы ничего не знаете про этот капкан?»

Вопрос прозвучал дерзко, а ещё более дерзким было выражение её лица. На нём было написано: «Я знаю, что ты-то знаешь!»

Ёнчжэ сказал: «Я спрошу у старика Лима… А ваш муж сильно поранился?»

«На ногу наложили двадцать пять швов, а в кости трещина, поэтому наложили ещё и гипс. Он потерял много крови, и ему пришлось прокапать три капельницы».

«О боже!»

«Всё в лесопарке ваше, даже самый маленький корешок, всё ваше. Верно?»

Ёнчжэ, прищурившись, смотрел на неё.

«Значит, и капкан тоже ваш. Не старика Лима. Платить за лечение должны вы. Ведь когда собака кусает человека, лечение оплачивает хозяин собаки».

Ёнчжэ слегка улыбнулся. Ему очень хотелось спросить у неё: известно ли ей, что её муж не может расплатиться с Ёнчжэ одной лишь раной на ноге?

«Я понял. Подумаю».

Ынчжу на этом не остановилась и опять заговорила о камерах.

«Нужно установить у въезда на дорогу к особняку и перед домом и ещё одну – за домом. Это дорого обойдётся?»

У Ёнчжэ были дела. Надо получить факс и узнать про билеты во Францию, подготовиться к поездке и составить план. А эта наглая женщина стоит тут и пожирает его драгоценное время. И несёт какую-то ахинею про камеры видеонаблюдения, чтобы следить за мужем и сыном. Она, наверно, думает, что это её дом.

«Я никогда не думал об этом, поэтому не могу сказать, во сколько обойдётся».

«Как же так? У вас же была Серён».

Ёнчжэ смотрел на небо, он чувствовал, что его истинные чувства проявляются на лице. У этой женщины огромный талант раздражать и злить людей.

«Вы намекаете на то, что моя Серён погибла из-за отсутствия камер?»

Ынчжу прикинулась смущённой.

«Да нет. Вы не так меня поняли. Я предлагаю это для безопасности жителей особняка».

«Я посчитаю на следующей неделе», – отрезал Ёнчжэ.

«А что, завтра нельзя?»

«Завтра воскресенье. Мне больше заняться нечем?»

Когда он отвернулся, она заговорила опять. И Ёнчжэ чуть не поперхнулся.

«Что касается той картины…»

Ёнчжэ не понял и опять обернулся к ней.

«Я имею в виду картину, которую вы подарили моему сыну. Я не передала картину ему. Я случайно порвала её и сожгла вместе с мусором. Надеюсь, в ней не было ничего значимого».

Ёнчжэ чуть не задушил её. Сдерживая себя, он изо всех сил сжал кулаки.

«Всё нормально. Идите работать».

Ёнчжэ поднялся на две ступеньки, и пока она не позвала опять, спешно закрыл за собой дверь. Ёнчжэ подумал, что, если она ещё раз его окликнет, он точно её задушит.

«Опустите шлагбаум уже сейчас», – сказал старик Лим, стоя у окошка охранного поста. Вид у него был такой, словно он отправляется в далёкий путь. На спине был рюкзак, одет он был в альпинистскую куртку, а в руке держал шапку. Ынчжу спросила, не отходя от своего стола: «А вы куда-то уезжаете?»

«Да, ненадолго, в город Андон. – Старик надел шапку и добавил: – Не надо выходить осматривать территорию. Одну ночь можно и пропустить».

Потом сказал: «Заприте дверь и не открывайте даже окошко, если появится кто-то незнакомый».

Старик Лим всегда был немногословным и не очень дружелюбным. Раньше он так много не говорил. Ынчжу удивилась: «А почему?»

«Молодая женщина и совсем одна, вот почему».

Лим исчез в темноте. За окном снова раздался его голос.

«Я потому и говорил, что женщин нельзя нанимать охранником…»

Вдруг ни с того ни с сего начал жаловаться на женщин. Ведь я не первый день одна сижу здесь и дежурю. Странный. И тут она поняла. В самом деле, она до сих пор ни разу не оставалась одна. Рядом с охранным постом находилось домоуправление, а там всегда был старик Лим. Стоило ей нажать кнопку вызова – и он сразу пришёл бы оттуда.

С шумом заработал холодильник. Ынчжу даже немного испугалась и подняла голову. Она увидела жёлтый свет придорожного фонаря, укутанного туманом. Тени от веток деревьев, качаясь, отражались в тёмных окнах домов сотрудников дамбы. В ушах Ынчжу застучала кровь. В обычное время она просто смотрела на лес, но теперь он вдруг начал раздражать её и напрягать. Неожиданное осознание того, что она одна, нарушило её покой. Она выпрямила спину и посмотрела за окно.

Ынчжу ни разу не задумывалась о том, почему Ёнчжэ взял её на работу. Ёнчжэ принял решение сразу после собеседования, поэтому она даже представить себе не могла, что управляющий дома мог быть против. Тогда она просто решила, что условия и требования работодателя и кандидата на вакансию совпали. Её бдительность также усыпило радостное чувство от того, что она получила место. Ей следовало хотя бы после начала работы подумать, почему он её нанял.

Старики и женщины не подходили для вакансии охранника дома. Им не хватало физической силы, храбрости и умения обороняться. Большую территорию лесопарка надо было осматривать по ночам в одиночку, вооружившись лишь фонариком. Кроме того, приходилось иметь дело с неожиданно появившимися пьяными или чужаками и прогонять их с территории. Ещё охранник должен был следить за главными воротами, которые обычно были открыты, и при необходимости часто опускать и поднимать шлагбаум, поскольку сотрудники дамбы постоянно выезжали с территории и въезжали обратно. Поэтому в объявлении было указано: «моложе 50 лет». И зарплата здесь была больше, чем у обычных охранников квартир. На всё это были причины.

В дни, когда Ынчжу была на ночном дежурстве, территорию лесопарка осматривал старик Лим. Он также опускал и поднимал шлагбаум, следил за незваными гостями с помощью камеры видеонаблюдения, установленной в доме управления. Ночью Ынчжу просто сидела на охранном посту, смотрела телевизор, разговаривала по телефону с сестрой или дремала. Помощь старика она истолковала, как добрый жест. Она женщина, и он помогал ей. Но когда Ынчжу оказалась одна без Лима, она осознала истинное положение дел. Она поняла разницу между «знать» и «осознать». «Знать» было равнозначно фразе «спасибо старику, что работает». А «осознать» предполагало признание: «да, я была пустым местом».

Когда она проходила собеседование с О Ёнчжэ, старик Лим на нём не присутствовал. Значит, он стал выступать против неё уже после зачисления на должность. Он сразу всё сообразил про «пустое место». Было странно, что Ёнчжэ проигнорировал мнение Лима. Однако какой же глупой была сама Ынчжу, которая считала, что «знать» – это естественное состояние, а «осознать» – такое, которому можно просто не придавать значения и его не замечать. Ынчжу не ставила перед собой вопрос «почему?», который должна была бы задать, она просто радовалась тому, что нашла работу. Кому-то везёт, а кому-то нет. Это закон жизни. Кому повезло, тому повезло. Она была рада этому.

Ынчжу подумала, что, возможно, все проблемы с мужем тоже начались из-за этого. Она всегда оправдывала себя и оставляла без внимания странные вещи, которые происходили с мужем и вокруг него. Однако, даже осознав суть проблемы, Ынчжу по-прежнему инстинктивно старалась не видеть истины. Когда Ёнчжу позвонила и спросила: разузнала ли что-то Ынчжу, та ответила, как ей подсказывал инстинкт: «Я попыталась узнать, но пока не понимаю, что к чему».

Ёнчжу не отступала: «Ты говори только то, что узнала. А что к чему, я сама тебе расскажу».

Ынчжу колебалась, но Ёнчжу её поторопила: «Я всё-таки смогу объективно оценить ситуацию, в отличие от тебя».

От слов «объективно оценить» Ынчжу стали раздирать два противоречивых чувства. Страх, что она может прямо добраться до сути, от которой нельзя будет отвернуться, и надежда, что Ёнчжу скажет ей, что она заблуждается в своих предположениях. Ынчжу сначала рассказала то, что она узнала, а затем то, что произошло в пятницу.

В семь часов утра Совон пришёл к ней на охранный пост. Он сказал, что отец отправился на рассвете в лес и там попал в капкан и что он и Сынхван отвезли его в медпункт на машине отца. Врач зашил ему рану и наложил гипс. После того как ему сделали пять уколов, он сейчас спит под капельницей, на ноге большая рана, немного пострадала кость, а связка цела. Врач сказал, что вопрос о необходимости госпитализации нужно уточнить в большой клинике. Сейчас дядя Сынхван сидит с папой, поэтому маме не надо сильно переживать.

Тон Совона был таким, будто он пытался дословно воспроизвести текст, который кто-то придумал за него. Об авторе текста, конечно, можно было и не спрашивать. Наверняка это был Сынхван. Сначала она сильно удивилась, а затем начала переживать за состояние мужа. После чего стала сердиться. Почему старик Лим установил капкан в лесу, где ходят люди? А зачем в предрассветной темноте туда пошел Хёнсу? И почему Сынхван не сразу сообщил ей о случившемся?

Ей очень хотелось сразу же отправиться в медпункт, но в это время, когда через пост проходит много людей, она должна была оставаться на работе. Она спросила Совона, может ли он сам дойти до школы. Для школы было ещё рановато, но Совон сразу же сказал, что дойдёт, и ушёл. Ынчжу тут же позвонила в офис управления. Старик Лим сказал, что он не устанавливал капкан и даже никогда его не покупал. И добавил, что за все сорок лет, что он работает управляющим, ни разу капканов не устанавливал.

Когда пришёл Квак, сменив её на посту, она сразу побежала в медпункт. На этот раз она решила обязательно быть сдержанней и попытаться уговорить мужа всё ей рассказать. Как он поранился, почему так странно себя вёл с момента переезда и в чём истинная причина его желания развестись. Ещё она должна была убедиться в том, что всё это не связано с тем, о чем она сейчас беспокоится. Поэтому по пути она несколько раз повторила про себя заготовленные фразы.

Расскажи мне. Я же Кан Ынчжу. Я женщина, которая может всё. Я на твоей стороне. Поэтому, ничего не скрывая, расскажи мне обо всём. Я решу все твои проблемы.

Кабинет врача был рядом с процедурной. На скамье напротив кабинета сидели три старика. Поэтому она решила зайти к врачу чуть позже и пошла в процедурную. Хёнсу сидел на койке, а Сынхван – на стуле. Увидев Ынчжу, оба ретировались, каждый по-своему. Сынхван сразу покинул процедурную, а Хёнсу лёг и закрыл глаза. Если бы это происходило не в больнице, а дома, она бы, наверно, решила, что они только что говорили о ней за её спиной что-то нехорошее.

Ынчжу посмотрела на ногу мужа. До икры был наложен гипс. Только окровавленные пальцы на ноге не были загипсованы. Кожа на пальцах была тёмной, будто к ним не поступала кровь. Рана выглядела серьёзнее, чем она ожидала.

«Хёнсу».

Она обратилась к нему максимально нежно, как репетировала до этого. Муж не ответил. Она слегка потрясла его за плечо.

«Хёнсу».

На это Хёнсу сказал то, чем можно было сразу оттолкнуть человека: «Документы на развод надо обязательно отправить агенту сегодня».

Затем наступило долгое молчание. Казалось, Хёнсу уснул. Ровное дыхание и спокойное лицо. Однако она прекрасно понимала, что стоит не перед спящим мужем, а перед дверью, которая никогда для неё не откроется. Такое выражение лица она видела каждый раз, когда ссорилась с ним. Оно сводило её с ума. Пока она кричала. Или чем больше она кричала, тем дальше Хёнсу прятался за это спокойное выражение лица и не шевелился. Он закрывал рот, затыкал уши и становился холодным и непреклонным, как сталь. Это он умел делать лучше, чем играть в бейсбол. Ынчжу со своим импульсивным характером сходила от этого с ума и срывалась на крик. И теперь это опять довело её до крика.

«Чхве Хёнсу!»

Но на крик отреагировал не Хёнсу, а медсестра. Приоткрыв дверь и просунув голову внутрь, она показала пальцем на стену, где было написано: «Соблюдайте тишину!»

Прошло полчаса, Ынчжу решила сдать назад. Она поняла, что лучше попробовать самой всё узнать, расспросив окружающих, чем пытаться заставить Хёнсу говорить. Теперь перед кабинетом врача уже никого не было. Ынчжу постучала и сразу открыла дверь. Сидевший за столом мужчина в медицинском халате поднял голову. Она вошла.

«Вы кто?» – спросил врач.

«Я жена пациента Чхве Хёнсу, который сейчас лежит в процедурной».

Врач не предложил ей сесть, но Ынчжу сама подошла и села напротив него.

«Я слышала, что сегодня рано утром вы оказали первую помощь моему мужу. Что случилось?»

«А вы ничего не слышали от младшего брата пациента?»

«Младшего брата? Его брата здесь нет».

Врач положил на стол медицинскую карту, которую держал в руке. Он долго смотрел на Ынчжу сквозь очки, а потом заговорил.

«Почему у пациента Чхве Хёнсу такое запутанное семейное древо? Несколько дней назад мне позвонил его младший брат, и я рассказал ему всё о состоянии пациента. Но сегодня человек, который привел Чхве Хёнсу, назвался его настоящим младшим братом, причём единственным. Поэтому я снова всё ему разъяснил. А теперь пришла женщина, утверждающая, что она жена пациента, и говорит, что его младшего брата здесь нет. Я уже боюсь, что в следующий раз кто-то придёт и скажет, что у Чхве Хёнсу нет жены».

Ынчжу подумала, что тот брат, который привел Хёнсу, наверно, Сынхван. Но она ума не могла приложить, кто до этого мог называться младшим братом мужа.

«Человек, который привёл мужа сюда, живёт с нами в одной квартире, а другого не знаю. Вообще, прежде чем рассказывать о состоянии пациента, вы же должны сперва подтвердить его личность».

«Послушайте, женщина. Я врач, я не работаю в ЗАГСе. Сами приведите в порядок ваши семейные и родственные связи. А когда хотите узнать о состоянии пациента, пусть всех родственников представляет кто-нибудь один. Сил уже нет рассказывать каждому, кто спрашивает о нём. Я проголодался».

Врач опять взял медицинскую карту. Но Ынчжу стояла на своём. Она подумала, что, может быть, он так неуважительно относится к ней из-за того, что она женщина. Сынхвану и мужчине, который назвался младшим братом, всё рассказал, а жене не хочет. Однако что значит несколько дней назад? Разве Хёнсу сегодня не в первый раз попал в медпункт? Ынчжу вспомнила, что левое запястье у мужа было забинтовано.

«Тот мужчина, который позвонил несколько дней назад, назвавшись младшим братом… – Врач посмотрел на неё. Она указала на телефон с автоответчиком. – Здесь не остался номер его телефона?»

«Его уже спрашивал тот, кто назвал себя вторым братом вашего мужа».

Врач по-прежнему отвечал недружелюбно. Ынчжу сглотнула слюну, еле сдерживая себя.

«Если я сейчас докажу, что я его жена, вы сможете мне всё рассказать? Могу сказать номер паспорта…»

«Первый фальшивый брат тоже сказал мне свой адрес и номер паспорта. Он даже назвал номер паспорта старшего брата».

Ынчжу открыла рот от изумления. В этот момент она подумала, может, правда, звонил младший брат Хёнсу, но сразу же решила, что этого не может быть. Даже Ынчжу не помнит номер паспорта младшей сестры, хотя они болтают и общаются каждый день. Вообще, чья гениальная голова помнит номер паспорта брата или сестры? Это совсем странно.

«Позвольте мне воспользоваться вашим телефоном, и я вам докажу».

Не дожидаясь разрешения, она повернула к себе телефон. Набрала номер младшего брата Хёнсу и включила громкоговоритель. Через некоторое время ответил младший брат Хёнсу.

«Это я. Жена Хёнсу».

В ответ прозвучало: «Я узнал».

«Как расшифровываются иероглифы в ваших с братом именах?»

«Это тебе зачем?»

«Это домашнее задание Совона, а я не знаю».

С той стороны раздался смех, и голос начал расшифровывать имена Чхве Хёнсу и Чхве Чону. А врач молча слушал. Ынчжу спросила:

«И ещё. Ты несколько дней назад звонил в наш местный медпункт по поводу Хёнсу?»

«Нет. Там даже медпункт есть?»

«Да. Ладно. Я потом перезвоню».

Ынчжу положила трубку.

«Ещё раз, пожалуйста, расскажите мне, почему мой муж обратился к вам несколько дней назад. Что у него болело? Что вы рассказали так называемому брату? Дайте мне его номер телефона. И расскажите о состоянии моего мужа сейчас, для меня это очень важно».

«Вы знали о его проблеме с левой рукой?» – ответил врач вопросом на вопрос. Было видно, что он смягчился.

– Мой муж называет это Воротила».

«Воротила?»

«Мой муж был бейсболистом. Этот симптом иногда появлялся у него, когда он был спортсменом. Однако, как только он ушёл из спорта, всё прошло. Несколько дней назад он приходил сюда именно из-за Воротилы?»

Врач очень подробно рассказал Ынчжу о том дне. Затем даже показал номер телефона на автоответчике. У Ынчжу потемнело в глазах. Необходимости проверять не было, но она всё-таки убедилась в этом, открыв свой телефон. В записной книжке мобильного этот номер был записан под именем «Клиника босса». Она закрыла мобильник и, ничего не соображая, слушала о нынешнем состоянии мужа. Так и не оправившись от потрясения, она вышла из кабинета врача, оплатила лечение и вернулась домой. В её голове появилось много страшных мыслей.

Почему О Ёнчжэ интересуется моим мужем? Он знает номер паспорта младшего брата Хёнсу, значит, он навел справки о Хёнсу. Было ли это случайностью, что муж попал в капкан? Что означает скандал с шаманом во время похорон Серён и картина этой девочки? Почему Сынхван спросил номер телефона О Ёнчжэ?

Хёнсу не возвращался до двух часов дня. Когда Ынчжу позвонила в медпункт, медсестра сказала, что ему делают укол. Ынчжу тогда позвонила Сынхвану.

«Сынхван, мой муж влип в какую-то историю? Вы наверняка знаете, да?»

Сынхван долго молчал и потом сказал: «Я тоже жду».

«Чего?»

«Момента, когда я всё узнаю».

Когда Ынчжу положила трубку, она ещё больше запуталась. С каких пор её муж начал ходить на прогулки на рассвете? И когда же снова появился Воротила и почему только она не знала про это? С тех пор как она начала работать охранником, прошла всего неделя. Ынчжу почувствовала, что за такой короткий срок она стала изгоем в семье. Её место занял Сынхван.

С другой стороны, внутри у неё раздался самокритичный голос: твоя вина тоже ведь есть. Ты же не интересовалась, почему муж спит в гостиной, почему он каждый день пьёт, отчего у него была забинтована рука. Ты вообще ничем не интересовалась.

Но тут вступал другой голос, который начинал её оправдывать. Обстоятельства к тому не располагают. Нет никакой возможности спросить. Он же каждый день поддаёт, он же требует развода, он же говорит, что жить со мной ужасно и страшно. И если такой муж появляется однажды с забинтованной рукой, разве это мне должно быть так важно? Почему я должна спрашивать, что с ним случилось, и переживать за него?

Когда она помогала на пикнике, в душе у неё спорили два голоса. Закончив работу, она вернулась домой и увидела Хёнсу. Он выглядел нормально, будто всё было в порядке. Он сидел в гостиной за компьютером Сынхвана и учился у того играть в виртуальный бейсбол. За полночь Хёнсу ещё оставался за компьютером один. До сегодняшнего утра он играл. К вечеру, когда Ынчжу пришла накрыть на стол, дома она никого уже не застала. Ынчжу позвонила на охранный пост главных ворот, и ей ответил Хёнсу.

«Дома никого нет, поэтому я подумала, может быть, ты там…»

«Да, все сотрудники были здесь и только что ушли», – сказал Хёнсу.

«А ты что там делаешь?»

«У меня ночная смена».

«У тебя же нога ранена, как ты можешь дежурить ночью? Что делают твои здоровые подчинённые?»

«Не суй нос не в своё дело. Делай то, что я попросил».

Хёнсу положил трубку. Она сердито смотрела на телефон. Что значит «не в своё дело»? Каждый раз, когда Хёнсу открывает рот, он говорит только о документах на развод. Он что, всё-таки хочет развестись? Чуть было не отшвырнув телефон, она вышла из дома и увидела О Ёнчжэ. Она спровоцировала его, потому что ей нужно было быть уверенной в том, что интуиция, которая подсказывала, что Хёнсу связан с этим человеком, на этот раз её обманула. Но она лишь убедилась в том, что О Ёнчжэ врёт.

«Сестра, а вдруг Хёнсу…» – заговорила Ёнчжу, выслушав всю историю от Ынчжу.

Ынчжу почувствовала, что сердце уходит в пятки.

«Что вдруг?»

«Ну, вдруг Хёнсу… связан с тем делом?»

Ёнчжу произнесла то, чего Ынчжу боялась больше всего. И она сердито сказала:

«О чём ты?»

«Ну, если это не так, тогда зачем следователи приходили в автомастерскую и почему О Ёнчжэ что-то вынюхивает про Хёнсу…»

«Это неправда».

«Может быть. Но меня больше всего смущает то, что Хёнсу попросил тебя заботиться о Совоне. Он же ни за что не отдал бы тебе Совона… Попробуй его разговорить. Ты же знаешь: когда тихоня создаёт проблему, она может быть очень серьёзной»

По тону Ёнчжу было понятно, что она уже не предполагает, а склоняется к тому, что всё так и есть на самом деле. Это здорово раздражало Ынчжу.

«Этого не может быть. Я уверена».

Однако Ынчжу подспудно знала, что такое могло быть. Тем более что все обстоятельства говорили в пользу этого. Она вспомнила жуткий вид Хёнсу, которого она нашла однажды утром в гостиной. Непонятно, где он был, одежда была вся мокрой, ноги в грязи. Рука полностью забинтована. Утомлённое лицо с чёрной бородой было совсем осунувшимся. Он так крепко спал, что невозможно было его разбудить. Тогда она и должна была почувствовать что-то неладное. И когда он сказал ей «уходи», надо было заподозрить, что с ним что-то не так, поскольку он не мог сказать такое в здравом уме. Именно с тех пор Хёнсу начал сходить с ума. Однако глаза Ынчжу были заслонены гневом, разочарованием и ненавистью. А правда была у неё перед носом.

Если бы кто-нибудь спросил у Хёнсу: есть ли человек, которого он будет защищать даже ценой своей жизни, он ответил бы утвердительно. Если бы спросили: готов ли он пожертвовать всем, включая себя, чтобы защитить этого человека, ответ тоже был бы положительным. На последний вопрос: может ли он расстаться с этим человеком, чтобы его тем самым защитить, он также ответил бы «да». Слова Хёнсу о том, что Ынчжу заберет Совона, означали именно это. То есть защитить Совона он мог только так, другого способа у него не было.

Суматоха с шаманом, картина умершей девочки, капкан, ранение и ночная смена мужа, незапланированная командировка старика Лима… Рука Ынчжу, державшая телефонную трубку, начала дрожать. У неё все похолодело внутри. Теперь её не слишком волновал вопрос, что именно натворил Хёнсу. Её волновало, что происходит сейчас? Нет, точнее, другое: что собирается сделать О Ёнчжэ нашей семье?

«Сестра, ты меня слушаешь?» – из трубки раздался голос Ёнчжу. За окнами послышался звук подъехавшего автомобиля. У охранного поста остановилась машина компании «C-COM», отвечающей за безопасность лесопарка. Из передних дверей вышли двое мужчин в униформе.

«Секунду, неожиданно приехали сотрудники компании безопасности».

Ынчжу, держа трубку у уха, открыла окошко. Её взгляд невольно упал на экран видеонаблюдения. Монитор камеры, установленной у задних ворот, был чёрным, а шлагбаум у главных ворот был опущен. Это было странно. Почему экран камеры у задних ворот, который всё время работал, отключён? Как сюда заехала машина? А вдруг я забыла закрыть задние ворота? Мгновенно она вспомнила предупреждение старика Лима, и в этот момент кто-то ударил её в ухо.

«…не открывайте даже окошко, если появится кто-то незнакомый».

Она широко открыла глаза, потому что наступил момент осознания того, что все обстоятельства и зацепки указывали ей на одну точку. Значит, все случится сегодня ночью, именно в эту минуту.

Однако сегодня ночью, именно сейчас, когда Ынчжу наконец-то всё осознала, она ничего не могла сделать. Какой-то мужчина вытаскивал её через окно наружу, а ей ничего не оставалось, как подчиняться и не сопротивляться. Эта грубая сильная рука с силой вжала её в подоконник и давила на голову и спину. Она хотела закричать, но не смогла. Мир отдалялся от неё, она отключилась.

Игра закончилась на втором раунде. Хёнсу отвёл взгляд от экрана.

«Если вы быстро научитесь играть, то, может быть, только завтра ночью сможете пройти третий раунд».

Так сказал поздним вечером Сынхван, учивший его играть на компьютере в бейсбольную игру под названием «Супергерой». Действительно, игра была непростой. К тому же Хёнсу мог играть только правой рукой. Из-за этого Хёнсу всю ночь бодрствовал и даже не вздремнул. Хотя болела голова и затекли плечи. Однако такие неудобства можно было и потерпеть. Проблема была в общем-то только в левой ноге, которая с недавнего времени начала ныть. А ещё заложило уши, язык пересох, зрение стало нечётким. Похоже, у него поднималась температура.

Рано утром именно из-за этой боли и жара он сразу пошёл в медицинский пункт. Померив температуру, врач в задумчивости склонил голову набок, затем сделал анализ крови и сказал, что у него повышены лейкоциты. В верхней части гипса он сделал квадратную дырку размером с визитную карточку, посмотрел внутрь и сказал, что есть признаки воспаления. Его решение было простым – он велел немедленно идти к хирургу.

Хёнсу молча смотрел на ногу. В «окошко» на ноге была видна опухшая красная рана. Цвет пальцев был тёмно-синим.

Когда Хёнсу был бейсболистом, он ходил к хирургу так же часто, как в магазин. Конечно, работать врачом он бы не смог, но у него накопился опыт в таких делах, и он прекрасно понимал, что означает воспаление. Хирург скажет ему, что надо лечь в больницу. Хёнсу не мог себе этого позволить из-за нехватки времени, внутреннего своего состояния и складывающихся обстоятельств. Более того, в этом не было смысла. Хёнсу лишь нуждался в ещё одной ночи без боли и жара.

«Вы не можете сами мне помочь?»

Когда Хёнсу задал этот вопрос, врач сделал вид, что он поверг его в замешательство.

«Я врач «Скорой помощи». Если оставить рану в таком состоянии, у вас может случиться сепсис».

«Если вы поможете мне хотя бы сегодня, я завтра обязательно пойду к врачу. У меня на это есть причины».

Врач долго смотрел на Хёнсу, а потом приступил к процедуре. Он снял гипс, промыл рану физраствором, разведённым с антибиотиком, обработал её дезинфицирующим средством и укрыл несколькими слоями марли. Затем наложил гипс до икры, закрепив его эластичным бинтом. В конце он снял швы на запястье. Рана на руке уже затянулась. Пока он делал всё это, не спрашивал о причинах. Видно было, что он понимает: Хёнсу всё равно ничего не скажет. Зато врач решил посмотреть, что происходит с Воротилой. Он взял иголку и неожиданно два раза воткнул её в кончик указательного пальца Хёнсу. Тот ничего не почувствовал.

«Сегодня после обеда я уезжаю, и меня не будет до завтрашнего вечера. Раз в месяц я езжу к родителям. Если сегодня вечером ваше состояние ухудшится, вы должны срочно поехать в большую больницу. И заодно покажите им левую руку».

Хёнсу, положив на перевязь левую руку, кивнул головой. Врач сделал ему обезболивающий укол и выписал рецепт на лекарство.

«Я дам вам дополнительно ещё одно обезболивающее средство. Принимать по две таблетки с интервалом в четыре часа».

Хёнсу выпил первые таблетки около девяти вечера. А сейчас настенные часы показывали 23:25. Хёнсу достал мобильник и нажал номер Сынхвана. Сынхван сразу ответил: «Это я!» Его голос успокоил Хёнсу.

«Ты ещё не спишь?»

«Я смотрю фильм».

«А Совон?»

«Он недавно уснул».

На этот раз сказанное резануло ножом по сердцу. Хёнсу хочет только одного: чтобы Совон всегда, как сегодня, мирно засыпал. И чтобы Совон не запомнил его убийцей, а просто отцом. Возможно ли это?

«Я понял».

Хёнсу положил трубку, это мог быть его последний звонок. Ему очень хотелось услышать голос Совона, но он сдержался. Хёнсу решил, что так будет лучше. Он решил не звонить и Ынчжу. Ведь если она назовёт его по имени, то достигнутый им самоконтроль может пошатнуться. Какое-то время она была человеком, который доставлял ему страдание и боль, а сейчас она была уже не такой. Теперь это была стальная Ынчжу, которая ради Совона могла стать сколь угодно дерзкой. Хёнсу почувствовал к ней благодарность за это. Но он также испытывал к ней доверие… и хотел извиниться за всё.

Хёнсу вернулся к игре. Надо было как-то убить время, но игра опять закончилась на втором раунде. А следующая – на первом. Он терял концентрацию внимания из-за боли. К тому же движения руки стали медленными. Хёнсу прислонился к спинке стула. Когда он закрыл глаза, перед ним появился ночной пейзаж перед бурей.

Небо затянуто тучами. Воздух тяжёлый и тихий. Под облаками то появляются, то исчезают слабые вспышки. Хёнсу решил, что это от перенапряжения. Или, может быть, из-за беспокойного ожидания чего-то. Или оттого, что он изо всех сил пытается услышать шаги приближающегося к нему человека.

Однако в ушах раздался не звук шагов, а голос Ынчжу: «Хёнсу!»

Этот голос донёсся из его памяти. Именно тот голос, каким она позвала его, прибежав в медпункт в день, когда он попал в капкан. Казалось, её голос говорил: «Я прощаю тебя за всё, просто скажи мне всю правду». В этот момент Хёнсу чуть не рассказал ей. Когда она позвала его во второй раз, в его сердце будто обрушилась стена. Если бы она позвала его снова, наверное, он бы ей всё рассказал. Однако, когда она сердито крикнула: «Чхве Хёнсу», он успокоился и пришёл в себя. Это помогло ему закрыть глаза, заткнуть уши и начать думать о том, что происходило у него за спиной.

До того, как он угодил в капкан, его мучила мысль: как уговорить Ынчжу. Худшим исходом был бы его арест на глазах Совона. А самое большое чудо, на которое он надеялся, – что дело останется нераскрытым. Конечно, между худшим исходом и чудом было ещё два варианта: явиться с повинной или покончить с собой. Он думал, что у него есть хотя бы выбор. Но когда Хёнсу лежал один у калитки, он осознал, что ошибался.

Он не совсем потерял сознание. Он то приходил в себя, то снова отключался. В какой-то момент, когда сознание его совсем оставило, кроссовки Совона исчезли. Когда он очнулся, то почувствовал боль и понял, что произошло. Кто-то установил капкан именно в это время и на этом месте. Вряд ли это сделал Сынхван. Интуиция подсказывала, что это Ёнчжэ. Ёнчжэ, который будет мучить его и у которого есть на то причины. Кроме того, Хёнсу было ясно, чего тот добивается. Хёнсу понял, что до сих пор был слепцом, который видел не дальше кончика своего носа, хотя перед ним были выложены очевидные доказательства, которые все указывали на одну точку. И мучительные мысли, и боль, и преследования полиции – всё это обрушилось на него уже гораздо раньше.

Рассказывая Сынхвану о мужчине из сна, он обрёл смелость посмотреть прямо перед собой. Когда он попросил Сынхвана подождать, он понял, что́ должен делать. Играя в бейсбольные игры, он всячески пытался сконцентрироваться. Анализируя историю об О Ёнчжэ, рассказанную Сынхваном, он пытался понять положение дел и увидеть цельную картину происходящего. О Ёнчжэ притворился младшим братом Хёнсу в разговоре с врачом. Он преследовал мужчину из сна. Он изготавливал также дубинку в подвале.

Однако Хёнсу не мог найти последнюю деталь пазла – истинную причину организации экскурсии по дамбе для детей-сирот. Всё остальное полностью подтверждало вывод Хёнсу, сделанный им у калитки. О Ёнчжэ жаждет расплаты. Хёнсу должен расплатиться с О Ёнчжэ способом, предложенным О Ёнчжэ. Исчезнувшие кроссовки Совона были предупреждением. Ёнчжэ указывал, что́ может случиться, если Хёнсу откажется заплатить по счетам. Также Ёнчжэ дал ему понять, кто владеет ситуацией. Именно по этой причине Хёнсу вышел сегодня на ночное дежурство. Он хотел сам назначить хотя бы место «встречи». Главное – подальше от Совона и Ынчжу.

Хёнсу сейчас один без всякой защиты стоит на «домашней базе». Он выжидает момент, когда Ёнчжэ изо всех сил бросится в его сторону в подкате. Как на это ответить, он ещё не знал. Подумал, что сообразит, когда наступит этот момент. Хёнсу решил придерживаться только одного принципа: надо обязательно дойти до конца. Либо обменяемся тем, что нужно каждому, либо вместе погибнем.

Хёнсу сделал движение и сразу застонал. Было такое ощущение, что всю левую ногу свело судорогой. Он опять посмотрел на часы. 23:55. Время плыло медленно, как туман. Боль обжигала его, словно пламя. Из кармана рубашки он достал обезболивающие таблетки и положил их в рот. Встав со стула, перенёс центр тяжести на правую ногу. Повернувшись в сторону кулера, он остановился. Что-то попало в поле его зрения. Он медленно повернул голову, проверяя, что это. За окном стоял О Ёнчжэ. Хёнсу прожевал таблетки и проглотил их, затем открыл окно. Ёнчжэ заговорил первым: «С вами всё в порядке? У вас очень бледное лицо».

Ёнчжэ был весь в чёрном, как ворон. Шапка, ветровка, штаны, даже целлофановый пакет в руке. Хёнсу немного замялся и спросил: «Что вам надо?»

«Я пришёл, потому что переживал за вас».

«В чём дело?»

«Я слышал, что вы пошли в лес и ногой угодили в капкан».

Ёнчжэ говорил про ногу, но взгляд его был направлен на левую руку Хёнсу в повязке.

«Вечером я услышал про это от вашей жены. Она сказала, что потратила много денег на лечение, я не могу оставаться в стороне, я же несу за это ответственность».

Хёнсу глубоко вздохнул, надо быть спокойным.

«Вы хотите сказать, что поэтому пришли навестить меня ночью?»

«Да, именно поэтому уже глубокой ночью я пошёл в лес и нашёл там вот это».

Ёнчжэ достал из пакета кроссовки Совона.

«Судя по размеру, кажется, они не ваши. Я подумал, что наверняка вашего сына».

Хёнсу предполагал, что так это примерно и произойдёт, но всё равно почувствовал, как эти слова жестоко ударили его в грудь.

«Да, это кроссовки Совона».

Хёнсу еле-еле произнёс эти слова.

«А-а-а, так».

Ёнчжэ положил кроссовки на подоконник. Хёнсу, держась правой рукой за угол стола, наблюдал за движениями соперника.

«Могу ли я позвонить от вас?»

Ёнчжэ подошёл поближе к окну.

«Я потерял мобильник в лесу, надо бы позвонить в жилищную контору лесопарка».

Хёнсу смотрел на телефон. И принял решение пойти навстречу Ёнчжэ, что бы тот ни задумал. Если Ёнчжэ попросит выйти на улицу, тогда выйду. Если он сам захочет войти, я открою ему дверь. Хёнсу должен был быть рядом с Ёнчжэ, чтобы не упустить шанс предложить ему сделку. «Я отдам всё, что ты захочешь. А ты гарантируешь мне то, что хочу я». Хотя от левой руки и левой ноги не будет толку, Хёнсу решил, что у него есть шанс. По крайней мере, Ёнчжэ не так хорошо дерётся. Однако что это за просьба позвонить от меня? Он что, хочет позвать помощников? Будет звонить прямо в присутствии своего соперника? Хёнсу, подавив в себе подозрения и усыпив бдительность Ёнчжэ, правой рукой взялся за телефон… Сохраняя равновесие с помощью правой ноги, он одним туловищем повернулся к окну и положил телефон на подоконник с наружной его стороны. Ёнчжэ протянул руку к телефону. Но в одно мгновение тело Хёнсу наклонилось к окну, будто кто-то сильно толкнул его в спину. Когда он понял, что произошло, его правая ступня уже оторвалась от пола, раздался сильный глухой звук, и он почувствовал страшную боль в носу, будто он был раздроблен, и все мысли разом вылетели из головы. Это случилось, потому что Ёнчжэ, внезапно схватив его за запястье, изо всех сил дёрнув его на себя, потащил Хёнсу наружу.

Хёнсу, откинув голову, тянул руку назад, внутрь комнаты, пытаясь отойти от окна. Эта рефлекторная попытка, наоборот, помогала сопернику. Каждый раз, когда Хёнсу откидывал голову, Ёнчжэ изо всех сил тянул его за руку к себе. При этом лицо Хёнсу ударялось о подоконник – носом, подбородком, лбом, губами. Это были свирепые и жестокие удары. Рука Ёнчжэ держала Хёнсу за запястье мощной хваткой, будто его руку схватили челюсти крокодила. Оконная рама из нержавеющей стали и противоударное стекло, которые до этого защищали Хёнсу, теперь стали орудием пытки. Они поранили глазницы Хёнсу, раздробили ему нос, порвали губы и выбили зубы. На него обрушилась страшная боль. В горле клокотала кровь. Глаза, перед которыми всё постепенно темнело, заплыли от крови. Хёнсу перестал сопротивляться. Он лёг щекой на раму и сплюнул кровь изо рта. В это время Ёнчжэ достал из заднего кармана дубинку. Хёнсу увидел её, но было уже поздно. Дубинка ударила ему по запястью. В этот момент Хёнсу почувствовал, будто железная цепь намоталась вокруг его запястья. Она разорвала мышцы и раздробила кость. Он почувствовал, как её осколки порвали изнутри кожу. Через некоторое время Хёнсу показалось, что в его руке взорвался целый мир. Тело горело. Его сознание погружалось в глубокое тёмное болото. Непонятное бессилие охватило всю его плоть. Силы в один миг покинули мышцы, уступив место боли и пылающему пламени.

Хёнсу сквозь щели закрывающихся век увидел болтающееся запястье. Увидел иголку от шприца, вонзившуюся в его руку. Он увидел перед собой багровый мир, который раскололся на две части, затем на четыре и так на бесчисленное множество кусочков. В конце концов мир, разрушаясь, рассыпался в порошок. Прежде чем он потерял сознание, в голове Хёнсу, как метеорит, пронеслась какая-то мысль, но исчезла где-то в темноте, и его глаза закрылись.

Была ночь. На небе стояла полная луна. За горизонтом мерцал огонь маяка. На поле сорго, которое колыхалось кровавыми волнами, опускался туман. Стоя в середине поля, Хёнсу услышал голос Совона: «Папа».

Этот голос, как заклинание шамана, схватил его за шею. Он осознавал, что так нельзя, но двигался к колодцу, будто его тащили туда. Одна верёвка была спущена внутрь колодца. Колодец был глубоким и тёмным, но Хёнсу смог ясно увидеть, что на верёвке висит Совон. Его тонкое и длинное тело вращалось, подобно музыке ветра на карнизе. Слабый голос ударялся в стенки колодца.

«Папа».

Хёнсу начал тянуть верёвку вверх. Совон, это папа. Папа тут, хотел сказать Хёнсу, но голос его не слушался. А верёвка легко поднималась, будто на её конце висел не Совон, а пустое ведро. Наконец, ребёнок достиг самого верха. Хёнсу одной рукой обнял сына. Холодное лицо коснулось его щеки. И раздался шепот: «Папа».

Голос был чужим. Хёнсу отвёл лицо ребёнка, это был не Совон. Это была она. Чёрными, как дыры, глазами на него смотрела девочка. Она улыбнулась, открыв рот и оголив окровавленные десны. Тонкими ногами она обхватила его за талию. Хёнсу пытался её отбросить. Но девочка крепко прижалась к нему и уже всем телом вылезла из колодца. В отчаянии она шептала: «Папа».

«Чхве Хёнсу!»

Кто-то позвал его. Девочка отпрянула от его груди, будто кто-то отсёк её от него мечом. Однако Хёнсу не мог сразу вернуться в реальность. Он очень долго выходил из сна. Тот хватал его и не отпускал. Он дремал.

«Чхве Хёнсу! Открой глаза».

Его опять разбудил голос. Он проснулся, но не мог открыть глаза, потому что его веки были склеены запёкшейся кровью, как застывшим сиропом. В ушах раздался какой-то гулкий звук, будто рядом работал станок. Где я сейчас?

«Я же говорю: открой глаза».

Нога в трекинговом ботинке ударила Хёнсу по левой ноге. Хёнсу показалось, будто в левую ногу вонзили кол. Боль, утихшая на время, снова проснулась. Разбитое лицо и нос, сломанное запястье сразу закричали. Страшная боль мигом разбудила его.

«Ну что? Пришёл в себя?»

Хёнсу стиснул зубы и задержал дыхание. Хлопая веками, на которых была запёкшаяся кровь, он пытался оценить своё положение. Первое, что он понял, – это то, что сидит на стуле. Его руки были связаны за высокой спинкой стула. Ноги болтались под стулом, лодыжки были скрещены и связаны. Такое не смог развязать бы даже иллюзионист. Где же я? Стул был из охранного поста, но место было другое.

«Напоминаю тебе, что я папа девочки, которую ты убил, свернув ей шею».

Голос Ёнчжэ был спокойным. Тон был таким, будто он говорил ему: «Жаль, что ты убил мою дочку».

«Чтобы ты знал, я сообщаю тебе, что я обработал рану у тебя на запястье. Я забинтовал ее эластичным бинтом и остановил кровотечение. Я же всё-таки врач, хотя обычно лечу зубы».

Хёнсу попробовал пошевелить правой рукой. Острая боль пробежала по ней. Из груди чуть не вырвался крик, Хёнсу еле-еле задержал его в горле. Он кончиком языка потрогал место, где должны были быть передние зубы. Там было пусто. Будто оголившаяся гора, из которой выдернули все деревья. Что, говоришь, ты сделал? Остановил кровь?

«Ну, если соперник умрёт из-за кровотечения перед игрой, будет совсем неинтересно, тем более у нас такая прекрасная ночь и выходные. Не так ли?»

Да, действительно, выходные были замечательными. Особенно для смерти. Хёнсу не боялся смерти. Он был уже к ней готов. Всё одно – покончить с собой или умереть, расплачиваясь за содеянное. Спрыгнуть со смотровой площадки на заправке или сдохнуть избитым дубинкой. Хёнсу не беспокоило, как он умрёт. Его только волновало, что, прежде чем погибнуть, он должен успеть совершить сделку. Судя по тому, как развиваются события, это будет нелегко.

«Подними голову, – сказал Ёнчжэ. Хёнсу проигнорировал его приказ. Он пытался вспомнить метеорит, который пролетел в его голове перед тем, как он потерял сознание. Что это было? Мне показалось, что это очень важно. – Не слышишь? Сделать тебе дырку для уха на затылке?»

Хёнсу поднял голову и, открыв глаза, огляделся вокруг. Ёнчжэ сделал два шага назад, словно помогая Хёнсу хорошо всё рассмотреть. Благодаря этому Хёнсу понял положение дел. Он находился в диспетчерской. О Ёнчжэ привязал его к стулу, взятому из охранного поста, потому что у него были колёсики. Он прекрасно подходил для того, чтобы перевезти тушу весом сто десять килограммов. Достать ключ от шкафа из ящика стола на охранном посту мог бы любой. А в шкафу лежал мастер-ключ, которым можно было открыть любую дверь в управлении. Хёнсу посмотрел на часы, висящие на противоположной стене – 1:49. Уже прошло почти два часа, как он потерял сознание под воздействием неизвестного препарата. Сейчас он сидел перед рабочим столом в диспетчерской. Кресла и стол, которые стояли в центре комнаты, были передвинуты в угол, а на их месте стоял монитор, который транслировал изображение с камер наблюдения. Ёнчжэ сел на одно из кресел, положив ногу на ногу. В одной руке он держал пульт дистанционного управления от монитора, а в другой – дубинку. Получается, что кредитор с должником сидели на расстоянии трёх-четырех шагов друг от друга.

«Скоро мы увидим очень интересное шоу», – сказал Ёнчжэ, нажав на пульт. Хёнсу почувствовал дрожь в спине. Эти слова Ёнчжэ были ещё более неприятными, чем дубинка, которая сломала ему руку. Хёнсу, конечно, не был великим грамотеем, но хорошо понимал разницу между глаголами «увидеть» и «устроить». Если бы Ёнчжэ использовал глагол «устроить», это означало бы, что он собирается что-то сделать с Хёнсу. А глагол «увидеть» предполагал совсем другой объект действия и мизансцену. Это значило, что Хёнсу будет зрителем. Что и где должно произойти? То, как представлял себе ситуацию Хёнсу, оказалось не настоящей правдой, а просто её тенью?

На мониторе вспыхнул экран, который был разделён на двенадцать участков. Ёнчжэ выбрал один участок и увеличил его. На экране был виден один лишь туман. Хёнсу краем глаза смотрел на устройства контрольного пункта. Блоки дистанционного управления водных ворот. Системы предупреждения и безопасности. Устройство передачи изображения со спутника. Мигала зелёная лампочка. Это означало, что пока нет проблем. Хёнсу запутался. Почему я нахожусь именно в диспетчерской? Ёнчжэ вряд ли бы старался именно так всё это обставить, чтобы просто показать изображение с камер видеонаблюдения.

И Хёнсу разгадал загадку, которую всё не мог понять. Экскурсия по дамбе для сирот была поводом для того, чтобы заранее изучить диспетчерскую. Проблема заключалась в том, что ответ на этот вопрос поставил перед ним ещё один, словно, распаковывая большую коробку, он нашёл внутри ещё одну поменьше. Почему Ёнчжэ должен был заранее осмотреть диспетчерскую? Хёнсу боролся с сознанием, которое хотело отключиться, и сосредоточился на вопросе «почему?».

Почему он должен был осмотреть диспетчерскую? Чтобы что-то здесь сделать? Почему это должно произойти именно здесь? Может быть, потому что это возможно только здесь? Тогда что можно сделать только здесь? Похоже, он хотел что-то контролировать. Водные ворота. Систему предупреждения. Систему защиты…

Из всех этих систем опаснее всего было вмешаться в работу устройства дистанционного управления водными воротами. Такое вмешательство могло привести к страшным последствиям. Хёнсу снова посмотрел на систему дистанционного управления водными воротами. Там по-прежнему мигал зелёный огонек. Не может быть. Он собирается открыть водные ворота? Хёнсу представил себе последствия.

Если открыть их полностью, одни ворота могут выпустить пятьсот тонн воды за секунду. А если одновременно откроются все пять ворот, тогда объём спускаемой воды будет равен двум с половиной тысячам тонн. Это страшное чудовище в первую очередь снесет здание управления дамбой, находящееся на покатом берегу реки. Затем оно затопит лесопарк, находящийся с обеих её сторон. За ним Нижнюю деревню, торговый район, участок с теплицами и всю равнину. Для Ёнчжэ это означало, что он сам умрёт и лишится всего своего имущества. Это нельзя было назвать местью. Это походило на мазохизм.

А если он собирается совсем закрыть водные ворота… Дамба создавала очень небольшой объём воды по сравнению с тем, что к ней устремлялся. Более того, две недели подряд шёл дождь. Чтобы уровень воды достиг уровня планового наводнения, времени потребуется совсем немного. Если оставить ворота закрытыми, тогда вода перельётся через них. Может быть, дамба вообще не выдержит. В управлении говорят, что их дамба, как стальная стена, но есть ли на свете стена, которую невозможно разрушить? Значит, и закрытие, и открытие водных ворот приведёт к одним и тем же последствиям, разница только во времени.

Хёнсу запутался. Какая связь между ним и воротами? Хёнсу предположил, что тут что-то есть. И пытался предугадать дальнейшие действия. Если цель О Ёнчжэ – исполнение одного из этих вариантов, что может ему помешать?

Помешать могла система защиты из штаба, который во всех этих делах был главнокомандующим. Как только там увидят, что что-то неладно с уровнем воды, они сразу же вмешаются. Однако, в отличие от обычной системы «приказ-выполнение», в том, что касается контроля за системой, приоритетом обладало управление на дамбе, а не центральный штаб. Но самым главным было ручное устройство открытия и закрытия водных ворот, расположенное на их крыше. Вмешательство центрального штаба возможно, только если не будет предпринято никаких превентивных действий на месте. Чтобы не дать штабу повод для вмешательства, нужно действовать так, чтобы там ничего не заподозрили, или нужно создать такую ситуацию, при которой штаб будет бессилен что-либо сделать.

Хёнсу понимал последствия открытия или закрытия ворот.

Откроешь ворота – уровень воды на озере моментально понизится. Закроешь – и через несколько часов вода достигнет уровня планового наводнения.

Вода быстро достигает низкого или высокого уровня. Хёнсу вспомнил слова Сынхвана. При стандартном высоком уровне остров с сосной обычно выступает на тридцать сантиметров над поверхностью озера. А во время засухи, при низком уровне воды, обнажается его покатый склон. Когда вода достигает уровня планового наводнения, остров уходит под воду на пять метров. Его сердце забилось. Чёрные тучи преградили ход его мыслей. Остров с сосной… Ну, что с ним теперь? Хёнсу, прищурившись, смотрел на экран.

«Подожди, скоро сцену осветят софиты. А пока ты должен дать мне ответ на один вопрос, – сказал Ёнчжэ. – Когда ты сбил мою дочь, она была ещё жива. Она же была еле жива, не выжила бы. Можно было оставить её, она бы сама умерла. Зачем ты её убил?»

Почему я её убил? Хёнсу тоже хотел это знать. Этот вопрос он задавал себе несколько сотен раз. Это он хотел спросить у Ёнчжэ. Почему я её убил? Скажи, ты же всё знаешь. Пусть твоя умная голова найдёт для меня ответ или хотя бы несколько вариантов ответа. Ёнчжэ взял дубинку и встал.

«Я же спросил почему».

Дубинка ударила Хёнсу в челюсть. На этот раз он даже не вскрикнул. Его глаза словно впечатались в затылок. Раздался хруст выбитой челюсти. Теплая кровь лилась по пищеводу внутрь, унося вместе с собой то ли выпавший зуб, то ли фрагмент выбитой челюсти. Хёнсу, опустив голову, дрожал всем телом. Через открытый рот рвотой хлынула кровь. Пол моментально покраснел. На полу белели только ноги Хёнсу. Одна была босая, а вторая – в гипсе. Зачем же Ёнчжэ снял с меня обувь? Чтобы связать мои ноги? Что было надето на целой ноге? Ботинок, сапог или кроссовка?

В тёмных тучах подсознания появлялись просветы. Именно эти светлые участки Хёнсу изо всех сил пытался вытащить наружу. Он ненадолго забыл о боли в челюсти. Нет, она вовсе не исчезла. Зато на него, словно стая саранчи, навалился чудовищный страх. Его сердце страшно забилось. Хёнсу наконец-то понял, что за проблеск у него был перед потерей сознания. Кроссовки Совона. Эти кроссовки были не предупреждением Ёнчжэ, а намёком, что Совон – жертва. Именно поэтому Ёнчжэ притащил его в диспетчерскую. Он собирается закрыть водные ворота. Что же случится после этого, особенно в том месте, которое является ориентиром для уровня воды? То есть на острове с сосной?

Хёнсу пристально смотрел на монитор. На тёмном экране начались небольшие изменения. Появился какой-то блеск, и на краях экрана возник свет. Это прожектор рассёк стену тумана и начал освещать картинку на экране. Острова пока не было видно. Не было видно не только круглого участка суши в форме «питчерской» горки, плавающего в воде, но и растительности на острове. Лишь раздвоенная сосна указывала на то, что в этом месте есть остров. Хёнсу следовал за лучом света, который двигался, как секундная стрелка часов. Именно этот свет озарил широко раскинутые ветки сосны и затем её ствол. Он также показал силуэт человека, который был привязан к этому стволу. Хёнсу увидел огромные от страха глаза, лицо с заклеенным скотчем ртом и воду, которая дошла уже до груди. Это был Совон.

Хёнсу почувствовал, что его глаза сейчас лопнут от напряжения. На шее выступили вены. Кровь страшно пульсировала. От беззвучного крика сына, заточённого на середине озера, у Хёнсу перехватило дыхание. Страшные клыки страха, который испытывал Совон, рвали Хёнсу на части.

«Почему ты убил её?»

Ёнчжэ уже сидел в кресле. Хёнсу искал консоль, где отображается уровень воды. Она находилась в другой комнате около контрольного пункта. В диспетчерской был экран, который показывал уровень воды в контрольном пункте, но он находился слишком далеко, вне поля его зрения. Хёнсу стал опять пристально вглядываться в экран камеры видеонаблюдения. Сквозь крепко стиснутые зубы раздался стон. На его глазах в том месте, где не было Ёнчжэ, Совон сейчас будет принесён в жертву. А сам Хёнсу может только смотреть, будучи связанным. Ёнчжэ спрашивает его, почему он убил его дочь. Сынхван, где же ты?

Свет прожектора исчез с экрана. Совон также растворился в тумане. Хёнсу инстинктивно попытался протянуть руку, но в этот момент вспомнил, что он крепко привязан к стулу. Дыхание, готовое сорваться на крик, билось в груди. Слёзы комком стояли в горле. Всё это заслуженное наказание. Однако наказывать надо виновного, а не сына виновника, который должен сейчас спать в своей комнате.

«Освободи ребёнка. Тогда я всё расскажу, – сказал Хёнсу. Он хотел чётко произнести эти слова, но голос вышел плаксивым. – Я всё расскажу и готов погибнуть, чтобы внешне это выглядело как самоубийство. Могу сделать всё, что ты прикажешь, и всё, что ты хочешь».

Ёнчжэ тихо засмеялся.

«Конечно, ты должен так поступить. Но ты ошибся в последовательности. Ты должен смотреть, как умирает твой сын, и при этом ты должен мне рассказать, как убил мою дочь. А я, выслушав твой рассказ и убедившись, что твоего сына убило озеро, открою водные ворота и выпущу воду. Можешь не надеяться на вмешательство главного штаба. Потому что, прежде чем в штабе начнут действовать, твой сын, который сейчас на острове, погибнет. Закончив спуск воды, я на буксире доберусь до острова и заберу тело твоего сына. Затем посажу его в твою машину. Само собой, твою жену тоже. Было бы слишком жестоко разлучить семью».

Огромная волна подняла Хёнсу вверх и с силой бросила вниз. Он до сих пор не вспоминал про Ынчжу.

«Ты со своей семьёй на своей машине на максимальной скорости бросишься в озеро. Это будет растолковано так, что ты раскаялся в содеянном преступлении и, не пережив чувства вины, покончил с собой вместе с семьёй. Такая вот жалостливая история, трогающая до слёз».

Из верхнего кармана Ёнчжэ достал диктофон.

«Ну как тебе? Понравился мой план?»

Накатывающие волны встряхивали тело Хёнсу и давили на него. Гнев и отчаяние тащили его вниз, в бездонную тьму. Он трясся, чтобы хоть как-то дышать. Он всячески боролся с собой, чтобы не потерять сознание и сохранить хладнокровие.

«Начинай», – сказал Ёнчжэ.

Хёнсу опять силился что-то вспомнить. Рост Совона в начале семестра составлял 158 сантиметров. Тогда сколько должен составлять его рост в сидячем положении. 77 сантиметров? 78? 80? А докуда дошёл уровень воды? Если хотя бы он мог видеть консоль с показателем уровня, тогда можно было бы примерно это подсчитать.

«Я же велел начинать, – Ёнчжэ поднял и показал Хёнсу дубинку. – Ты начнёшь после того, как я ещё раз тебя ударю?»

Хёнсу поднял голову и посмотрел на монитор. Свет прожектора опять возвращался на экран. Все стало более мутным, и силуэт Совона был ещё сильнее размыт. Однако что-то изменилось. Совон был испуган, но до сих пор был в сознании. Глаза широко открыты. Он тянулся вверх головой и оглядывал озеро. Еще за головой Совона Хёнсу увидел оранжевые светящиеся глаза. Заострённые уши, тело, сидящее на ветке, вроде как сова, длинный хвост. Если Хёнсу не ошибся, это был кот по кличке О́ни, к которому Совон каждый день после обеда ходил на ферму.

«Чхве Хёнсу», – донёсся жёсткий голос О Ёнчжэ. И Хёнсу почувствовал холод, приливший к щекам. Пока свет прожектора проходил по экрану, его гнев остыл. Когда экран опять потемнел, появилось спокойствие, которое очень хотел обрести Хёнсу. Он даже был готов войти на игровую бейсбольную площадку. Затягивание времени ничего ему не даст. Выводить из себя О Ёнчжэ также не стоило. Надо начать рассказ, только тогда у Хёнсу появится какой-то шанс.

«Всё было плохо», – заговорил Хёнсу. Он откинул голову к спинке стула, а взгляд перевёл с экрана на лицо Ёнчжэ. Хёнсу решил временно не смотреть на экран. На помощь Сынхвана надеяться не приходилось. Одно из двух: либо он где-то заперт, либо, не дай бог, уже мёртв. Завершить дело теперь мог только он сам. Для этого он должен быть хладнокровным. А когда смотришь на Совона, это невозможно.

«Туман был очень густым. Я заблудился. До этого я пил, мне хотелось спать, мокрая дорога была скользкой».

Ёнчжэ вжался глубоко в кресло. Хёнсу попробовал согнуть указательный палец на правой руке, завязанной за спинкой стула. В кончиках пальцев не было сил. Боль была до того страшной, что, казалось, глаза вот-вот выскочат из орбит. Однако он осознал один факт, который до сих пор не замечал. Его левая рука поддерживала сломанное правое запястье. С какого момента она начала двигаться? Не важно, но это было очень хорошо. Важно то, что Воротила сейчас ненадолго заснул за спиной. Пока Воротила не проснулся, нужно уложить типа, который сидит перед ним.

«Там дорога делала крутой поворот. Под таким страшным углом. Как только я свернул, машина начала скользить, я не мог нормально рулить. В этот момент из тумана выскочила девочка. Она была в белой одежде, как привидение. Она вылетела прямо на мою машину».

Ёнчжэ поменял ноги, облокотился на подлокотник кресла и подпёр рукой подбородок.

«Я нажал на тормоз, но было уже поздно».

Хёнсу пощупал левой рукой и взялся за край стола.

«Ты когда-нибудь видел, как человек врезается в машину?»

Ёнчжэ сидел не шевелясь, с широко открытыми глазами и не отвечал, только глаза его стали красными, как вечерний закат.

«Я впервые увидел именно тогда. Расправив руки, словно обнимая машину, она прилепилась к капоту. Будто мокрое распластанное полотенце. Это было очень короткое мгновение. Меньше одной минуты. Я просто тупо смотрел, как девочка падает лицом на мою машину, и даже видел, как её отбросило от машины на дорогу. Во все стороны разлетелись сильные брызги, туман закружился, словно метель. Она лежала и не двигалась. А её голова была разбита, как арбуз…»

Хёнсу старался выдавать максимально шокирующие описания. Наблюдая за выражением лица Ёнчжэ, Хёнсу понемногу сдвигался в сторону спинки стула. Верёвка, которой к стулу были привязаны его ноги, впилась в плоть, словно пила. А боль от ран кромсала его тело, словно рассвирепевший зверь.

«Я тогда думал, что девочка сразу умерла. Было очень страшно. Сначала – от осознания, что я убил человека. Затем от того, что я должен за это заплатить, и от мысли о том, что́ придётся из-за этого потерять. Лишённый тогда прав за вождение в пьяном виде, я опять, выпив, сел за руль. Пока я шёл к ребёнку, выйдя из машины, я начал бояться за своего сына, жену, работу и квартиру, которую мы с трудом купили…»

Хёнсу вспомнил тот момент шестилетней давности, когда он своим телом защищал в игре «дом», – это был именно тот момент, когда он ждал игрока, который ногой подал мяч в его сторону. Сейчас расстояние между ним и Ёнчжэ было всего два метра с хвостиком. А голова Хёнсу находилась намного выше, чем голова Ёнчжэ.

«Я решил выбросить тело в озеро и протянул руку к ребёнку…»

Запёкшаяся кровь прилипла к его ресницам. Из-за этого перед глазами мерцало красное пятно. Хёнсу изо всех сил моргал, в надежде, что кусочек запёкшейся крови отпадёт. Ведь плохо, если не видишь цели. Шанс у него будет только один. Именно в тот момент, когда Ёнчжэ начнёт сильно волноваться.

«Вдруг девочка открыла глаза. Она смотрела на меня глазами, полными страха, и прошептала…»

Ёнчжэ опустил руку, на которую опирался подбородком, и положил её на подлокотник. Хёнсу с трудом стряхнул затвердевшую кровь. Поле зрения стало намного лучше, он мог даже прочитать, что было написано в глазах Ёнчжэ. Они спрашивали: «Что же сказала девочка?»

«Но эти слова были обращены не ко мне, она произнесла их, думая, что я – это ты».

Хёнсу плотно прижал тыльную сторону левой руки к углу стола. А сам придвинулся к спинке стула.

«Я никогда в жизни не слышал такого страшного слова».

Ёнчжэ опустил ногу и положил руки на подлокотники.

«В течение двух недель я слышал это слово несколько сотен раз. Когда спал, слышал во сне, когда бодрствовал, слышал в видении».

«А что она сказала? – спросил наконец Ёнчжэ, а Хёнсу перестал говорить. Стояла тишина. – Я же спрашиваю. Что она сказала?»

«А ты как думаешь?»

У Ёнчжэ задёргались глаза. Казалось, что его чёрные глаза сейчас выскочат из орбит. Хёнсу бормотал про себя: иди сюда, сукин сын.

«Что?»

Ёнчжэ приподнялся, опершись руками о кресло, и приблизил своё лицо к Хёнсу. Момент наступил.

Хёнсу изо всех сил оттолкнулся и покатился на стуле в сторону Ёнчжэ. Колёсики стула не разворачивались и не меняли направление, а прямо понесли стул в сторону Ёнчжэ. Он поднял руку для защиты, как боксёр, но опоздал. Хёнсу лбом ударил Ёнчжэ между глаз. Лоб Хёнсу был округлый, а центральная его часть немного выступала вперед, он был очень крепким, как камень. Благодаря этому лбу, а также силе ускорения и весу Хёнсу его противник упал прямо вместе с креслом назад, даже рта не успев открыть. Хёнсу поднял связанные лодыжки и с силой пнул упавшее кресло. От кресла Хёнсу отбросило назад. И стул опять откатился к столу. В то же положение, что и до удара.

Теперь надо развязать руки. Хёнсу за спиной открыл ящик стола. Он был закрыт. Хёнсу передвинулся к соседнему столу. Там то же самое. Поддался только ящик стола, который стоял рядом с блоками управления водными воротами. Он левой рукой шарил в ящике. Ручка, линейка, калькулятор… и вдруг он нащупал канцелярский нож. Хёнсу с его помощью развязал верёвку и освободился от стула, на котором просидел связанным несколько часов.

Ёнчжэ валялся напротив стены, спиной к креслу. Он даже не дышал, будто умер. Хёнсу, волоча ногу, потерявшую чувствительность, подошёл к монитору. На экране двигался свет прожектора. Медленно, слева направо. Наконец, он дошёл до сосны. Были видны только шея и лицо Совона. Ниже всё закрывал туман. Но судя по вытянутой вверх голове, можно было догадаться, что вода достигла уже плеч Совона. В этот момент внутри Хёнсу словно сломался заводной механизм. В это мгновение весь мир остановился.

Хёнсу бросился к блокам дистанционного управления водными воротами. Но когда он оказался перед ними, его охватило бессилие. Потому что он не знал, как ими управлять. Он входил сюда несколько раз, но никогда не обращал внимание на это оборудование. Он изо всех сил пытался взять себя в руки и смотрел на кнопки. Кнопок было не так много. Под мастер-кнопкой была кнопка ON/OFF. Ниже под ней располагался металлический рычаг, который запускал водные ворота, и ещё одна кнопка ON/OFF. Поднимаешь рычаг, тогда включается – ON, а когда опускаешь, выключается – OFF. Под рычагом находились пять кнопок:

Raise, Lower, Stop, EMG/Stop. LT

Рядом с ними были кнопки с цифрами и знаками «плюс» и «минус». Хёнсу нажал кнопку Raise у первых водных ворот. Он нажал по очереди цифру и плюс. Цифра поменялась с первой на вторую. Он ещё раз нажал на цифру. Но она не поменялась на «три». Когда он снова нажал на кнопку с «плюсом», цифра изменилась на «три». Хёнсу понял, как работают эти кнопки. Один раз нажимаешь цифру, а затем плюс. Его рука двигалась быстро. Он даже не думал о последствиях своих действий. Сейчас ему нужен лишь один палец, чтобы нажимать на кнопки. Он открыл вторые ворота, а затем третьи, а затем четвёртые и пятые. На это ушло всего пару минут, но ему казалось, что несколько сотен световых лет. Он, как ребёнок, сильно нервничал, открывая ворота.

Как только он кнопками открыл ворота, сразу устремился к монитору. Вода в озере, которая должна была быстро течь, почему-то была тихой. Его сердце ушло в пятки от мысли, что он, наверно, ошибся в управлении. Он увеличил на экране участок с водными воротами. Прожектор, освещавший его, показывал сквозь пелену тумана открывающиеся водные ворота. Створки пяти ворот одновременно поднимались. Значит, с управлением он справился. Что-то не так было с самими воротами. Вода, которая должна была литься, как водопад, не вытекала даже по капельке. Вероятно, мешал стопор.

Вернувшись к блокам управления водными воротами, Хёнсу чуть не сошёл с ума. Маленького рычага для управления стопором не было. Значит, Ёнчжэ заранее все предусмотрел и убрал этот рычаг, чтобы нельзя было контролировать стопор из диспетчерской. Значит, Хёнсу должен бежать к водным воротам.

Хёнсу ринулся в сторону двери и протянул руку к ручке, когда краем левого глаза увидел летящую в его сторону дубинку. Он быстро пригнулся. В этот момент из-за аппарата, стоявшего между устройствами для передачи изображения со спутника и дистанционного управления вызова, появилось окровавленное лицо. Второй раз дубинка полетела в сторону головы Хёнсу сверху вниз. Хёнсу левым кулаком ударил Ёнчжэ чуть ниже груди. Дубинка прошла мимо уха Хёнсу и упала на пол. Хёнсу оказался немного быстрее, иначе дубинка размозжила бы ему голову. Ёнчжэ рухнул на пол.

Хёнсу поднял дубинку. Если Ёнчжэ опять встанет, я убью его, чтобы больше не вставал. Но Ёнчжэ даже не шевельнулся. Хёнсу кончиком дубинки потрогал лицо Ёнчжэ, тот не дышал. Он слегка пнул ногой тело Ёнчжэ, оно перевернулось, и в этот момент из его брючного кармана выпали два ключа. Мастер-ключ и очень знакомый Хёнсу ключ от его «матиза». Хёнсу не стал размышлять, почему он оказался в кармане Ёнчжэ. В голове была лишь одна мысль: надо открыть лестницу, ведущую на крышу водных ворот, а для этого обязательно нужен был мастер-ключ. Хёнсу также вспомнил, что его автомобиль находится на парковке, потому что он приехал на нём из-за боли в ноге. Хёнсу положил ключи в карман и с дубинкой в руке вышел из контрольного пункта.

Ёнчжэ очень тщательно подготовился. Переднее колесо автомобиля было порвано, будто порублено топором. А запасного колеса в багажнике не было. Да если бы и было, Хёнсу всё равно ничего не смог бы сделать. Он закричал, словно зверь. Ему казалось, что все его внутренности одна за другой взрываются в животе. Сукин сын, что мне теперь делать?

От управления дамбы до водных ворот было более четырехсот метров. Тем более дорога шла в горку. Пока я поднимусь, с Совоном ничего не случится?

Хёнсу бежал, хромая. Было такое чувство, что пальцы на левой ноге по очереди отпадают. Каждый раз, когда раздробленные кости на запястье бились о бедро, он стонал. Каждый раз, когда его ступни касались земли, казалось, что его челюсть, которую размозжила дубинка, вот-вот отлетит в сторону. Дышать было очень трудно, перед глазами всё помутнело, а сознание покидало его вместе с вытекающей кровью. Двигаться его заставляло не сознание и не ноги. А «звук шагов». «Звук шагов» озера Серёнхо – озера, которое заливало Совона вместе с островом и сосной.

Сынхван, лёжа, пошевелил пальцами. К нему возвращались силы, тело проснулось или, можно сказать, отошло от действия препарата. После того как он очнулся, он не мог сразу прийти в сознание. Перед глазами появлялись, смешивались и исчезали не связанные между собой видения, которые обычно возникают при большой температуре. Сердце ужасно колотилось, но тело обессиленно валялось на полу, словно мёртвый осьминог.

Где Совон? Ответ пришел сразу. По крайней мере, он не с ним.

Когда звонил Хёнсу, Сынхван сидел за столом. Он сказал Хёнсу, что смотрит фильм, но на мониторе ноутбука был открыт файл «Озеро Серёнхо». Он записывал туда всё происходившее, возвращаясь с работы. Когда Хёнсу спросил: «А Совон?», тот в это время лежал на спине на кровати, сложив руки на груди. Сынхван видел, как под веками двигались глаза. Совон крепко спал. Хёнсу сказал: «Я понял», но его голос был крайне подавленным. Хёнсу говорил с грустью, будто прощался с ним. Так закончился телефонный разговор. Сынхван начал перечитывать то, что написал в этот день.

Вечером на закате Совон появился у водных ворот. Он сказал, что идёт с фермы.

«Как О́ни?»

Когда я спросил, Совон улыбнулся, его глаза стали похожи на два полумесяца.

«Он побежал за белочкой. Я велел ему не приносить её домой, но мне кажется, он меня не понял».

Я тоже рассмеялся, вспомнив вчерашнюю суматоху.

Бездомные коты выживают тремя способами. Охотой, промышляя в мусорных баках или полагаясь на добрых людей. О́ни весьма активно пользовался третьим способом. Ему было мало, что Совон каждый день приходит к нему с кормом и водой. Каждый вечер он обязательно появлялся у окна и звал Совона. Когда окно было открыто, он даже запрыгивал на подоконник и когтями царапал москитную сетку. Совон тихо открывал окно и впускал О́ни в комнату, как когда-то делала Серён. Совон втайне от матери начал также пускать кота к себе на кровать. Ранним утром О́ни выходил из-под кровати, либо спускался со шкафа, либо выбирался из одеяла в ногах Совона, сладко потягивался и уходил в лес. Они были похожи на парочку, которая начала встречаться.

А вчера Совон не смог пойти на ферму. Ему было не до этого, так как его отец поранил ногу. Кроме того, все вокруг стояли на ушах из-за приезда сирот. Когда я вернулся домой, Ынчжу не было дома, она пошла работать на пикнике. Хёнсу спал в своей комнате. А Совон делал уроки в своей. Когда я повесил форму в шкаф и обернулся, то увидел, что О́ни сидит на подоконнике. Он пришёл немного раньше, чем обычно. Я открыл сетку и, только когда О́ни уже спустился на пол, понял, что он держит что-то во рту.

Во рту у него был дикий голубь размером со среднюю курицу. Он был ещё жив, но там, где его держали клыки О́ни, не было перьев. Голубь пытался улететь, но не мог выбраться из комнаты. Не знаю, может быть, он был слепым. Он даже не пытался лететь в сторону окна. Двигал крыльями, на которых были частично ободраны перья, и пытался взлететь – то поднимался, то падал, двигаясь по комнате. Совон хотел поймать и выпустить его, но у него ничего не получалось. Гоняясь за голубем, Совон то бросался на кровать, то врезался в шкаф, то опрокидывал что-то в комнате. Удивившись суматохе, Хёнсу приоткрыл дверь и просунул голову. В этот момент голубь выскочил в гостиную, и таким образом суматоха распространилась на весь дом. Перья летали, как снег, и голубь летал над диваном. Совон, протянув руки, бежал за голубем. А я в спешке, схватив сачок, побежал за голубем и Совоном. Надо быстрее поймать и выпустить его, иначе от дома ничего не останется. А виновник всей этой суматохи, О́ни, сидел на обеденном столе и смотрел на нас скучающим взглядом. Всем своим видом он говорил: «Заканчивайте поскорее и похвалите меня за прекрасный подарок».

Я остановился. Не из-за О́ни, а из-за Хёнсу. Не будет преувеличением сказать, что увиденное мною показалось мне чудом. На лице Хёнсу, стоявшего у двери в комнату, расплылась улыбка, а затем он рассмеялся. Прислонясь спиной к двери, он хохотал. Мужчина, своими габаритами напоминавший разбойника, с чёрными усами и бородой, на мгновение стал удивительно похож на Совона. Я был в замешательстве. Неужели мужчина с таким смехом мог совершить убийство? Может быть, просьба Хёнсу подождать означала что-то другое и он не совершал убийства, а просто попал в западню, и поэтому просил дать ему время доказать это…

«Папа уже вышел на работу, как вы думаете?» – спросил Совон.

Я посмотрел на часы. 17:40.

«Ну, вроде по времени пора уже».

«Тогда я могу подождать его здесь? Я хочу спросить его, есть ли у него до сих пор температура. Он до недавнего времени играл на компьютере, и я за него переживаю».

«А ты почему тогда не с ним?»

«Он сказал, что из-за того, что я рядом, у него не получается играть», – вяло ответил Совон.

«Я думаю, что всё будет хорошо. Если нога сильно разболится, твоя мама отведёт его в медпункт».

Я сказал это, но сам сомневался. Она хоть заходила домой? Во время завтрака они даже не смотрели друг на друга. Каждый был погружён в свои мысли.

«Сынхван, я хочу съесть рамён», – сказал Совон, глядя на озеро, над которым опускался багровый закат.

«Ты проголодался?»

Совон кивнул головой.

«Здесь нет рамёна. Я всё съел. Пойдём к твоему папе и попросим его. Может быть, у него на работе есть парочка».

Хёнсу сидел за монитором компьютера. Лицо его было ужасным, осунувшимся. Глаза красные, будто пылающий огонь. Хёнсу выглядел как привидение. Совон сказал ему, что зашёл по дороге. На это Хёнсу кивнул головой. Когда Совон спросил, спала ли температура, он также кивнул. Когда я спросил, ужинал ли он, он снова кивнул. А когда Совон спросил: «Можно ли мне поесть здесь рамён?», он молча налил воду в стаканчик, протянул Совону палочки, сел на стул и смотрел на сына, не отрывая глаз. Совон поблагодарил его, и тогда он улыбнулся. Когда Совон встал, сказав, что пойдёт домой, он дважды похлопал его по плечу, будто потеряв дар речи.

Мы с Совоном вышли из охранного поста главных ворот, и, пройдя около десяти шагов, я обернулся. Хёнсу стоял у окна и смотрел на Совона. Он находился на расстоянии, но я чётко видел в его глазах сожаление и печаль. В глазах читалась опасность, которая угрожала этому мужчине, стоявшему на краю гибели. И боль, которую можно было даже назвать плачем.

Я отвернулся. Интуитивно я почувствовал, что он скоро что-то сделает. Может быть, это случится уже завтра утром. По крайней мере, глаза, направленные на Совона, говорили именно об этом.

Сынхван подумал, что именно благодаря этому взгляду он почувствовал, что Хёнсу попрощался, произнеся слова «Я понял». Сынхван записал, что может предпринять Хёнсу в настоящий момент. Сдаться полиции, сбежать… но покончить с собой – это вряд ли. Человек, готовящийся к самоубийству, вряд ли сказал бы ему о «мяче, который надо защитить». Значит, сказав «подождите», Хёнсу, возможно, просил дать ему время привести всё в порядок. Поэтому Сынхвану казалось, что самый правильный ответ на его вопрос – это явиться с повинной. Даже если Хёнсу решится на побег, Сынхван не сможет этому помешать.

После того как Хёнсу попросил подождать, он больше не говорил об этом. Сынхвану казалось, что Хёнсу твёрдо верит, что Сынхван подождёт. Сынхван тоже не заводил об этом разговор. Конечно, ему очень хотелось узнать что-то поконкретнее. Но он не собирался мучить Хёнсу вопросами.

Хёнсу сам захотел выйти в ночную смену. Сотрудники уговаривали его отдохнуть дома, но он их не послушал. Сынхван тогда предположил, что, возможно, ему страшно засыпать дома. К тому же сколько можно бодрствовать всю ночь за играми? По крайней мере, если он побежит за мужчиной из сна во время ночной службы, у него будет хотя бы возможность оправдаться. Если камера наблюдения зафиксирует его в форме, можно будет сказать, что он был при исполнении, хотя много ли найдётся охранников, которые поздно ночью ходят осматривать озеро? Но всё же.

Именно поэтому Сынхван не сумел его отговорить. Сынхван мог помочь Хёнсу, только напряжённо наблюдая за поведением Ёнчжэ. Другого способа не было. Сынхван очень волновался по поводу того, что́ же замышляет О Ёнчжэ. Чего он хочет: получить неопровержимые доказательства и сдать его полиции или давить на Хёнсу, чтобы тот сдался сам? Или желает сам получить долги?

Раздался какой-то звук. Он оторвал Сынхвана от мыслей. Сынхван, подумав, что это О́ни, посмотрел на окно. Шторы развевались от ветра, ворвавшегося сквозь москитную сетку. Кажется, это был звук от держателя для занавесок, висевшего на конце шторы: он бился о раму. Сынхван снова посмотрел на ноутбук. На этот раз раздался звонок в дверь. Он удивился и встал: кто бы это мог быть в такое время? Если Ынчжу решила зайти домой, она должна была сама открыть дверь. На экране домофона в гостиной были двое мужчин в униформе компании «C – СОМ». У них за спиной стояла машина с мигалкой. Автомобиль принадлежал компании по безопасности, на которой, несомненно, приехали эти мужчины.

«Что вам нужно?» – спросил Сынхван, а коротко остриженный мужчина ответил: «Женщина-охранник сказала, что из этого дома всё время раздается сигнал экстренного вызова, поэтому мы пришли посмотреть».

Сынхван нажал кнопку, открывая дверь. В это мгновение он подумал, почему она сама не позвонила сначала домой, а позвала этих людей, но было уже поздно. Мужчины ворвались и отбросили Сынхвана к обувному шкафу. Он почувствовал укол на руке. Одновременно его ноги обмякли, язык парализовало, и он потерял сознание.

Когда он проснулся, его руки были связаны за спиной, а ноги со скрещёнными ступнями также связаны верёвкой. Его бросили под лестницей в подвале собственного дома. На стене напротив через окно размером не больше ящика для яблок внутрь проникал свет фонаря, который помог Сынхвану оценить положение. Везде были знакомые вещи. Старая стиральная машина, бутылка, которую он использовал в качестве пепельницы на веранде, скрученные резиновые шланги, пластиковые тазы и пара шкафов для гостиной, стоявших рядом с лестницей. Все эти вещи Сынхван перенёс туда по просьбе Ынчжу в день переезда.

Сынхван подумал, что парни были профессионалами. Судя по тому, что его бросили в подвал, их целью, скорее всего, был Совон. А кто их нанял, даже и раздумывать не надо. Вряд ли Хёнсу, чтобы похитить своего сына, направил таких головорезов. Всё автоматически сложилось в цельную картину. Они были в униформе компании «C–COM», отвечающей за безопасность лесопарка Серён и потому могли проникнуть на территорию без всяких подозрений. И женщина-охранник тоже ничего не должна была заподозрить.

Сынхван сглотнул слюну. Всё было так же очевидно, как и то, что реки впадают в море. Значит, О Ёнчжэ начал возвращать долги.

О Ёнчжэ хотел отомстить не только одному Хёнсу, а всей его семье. Хёнсу знал это? А Сынхван и не догадывался, хотя, может быть, он просто думал: «А вдруг?» Он, конечно, знал, что Ёнчжэ ненормальный, но не предполагал, что тот безумен до такой степени, что захочет убить всю семью Хёнсу.

Где Совон? А где Ынчжу? Может быть, они вместе вдвоём? Или вся семья сейчас находится во власти О Ёнчжэ?

Сынхван старался себя успокоить. Когда смотришь, как кому-то делают укол, то, может быть, тебе даже нравится смотреть на это, но, когда кто-то, тем более такой головорез, делает укол тебе, это не только неприятно, это может вообще отправить тебя на тот свет. Но сейчас он жив и один, значит, у него ещё есть шанс. А гадать, почему он остаётся живым до сих пор, он будет позже. Сейчас надо встать. Надо решать, как быть с ногами, похожими на мёртвых осьминогов. Он перевернулся на спину, потом приподнялся, словно качая пресс, и сел. Его поясница была почти такой же каменной, как здание мэрии.

Он опять огляделся. Вокруг было полно всякой всячины, но ничего подходящего, чтобы перерезать верёвку. Вот если бы нашлось хотя бы зеркало. Высота потолка была примерно два метра. А окно находилось прямо под потолком. Было ясно, что головой он не дотянется до окна, тем более что ноги и руки у него связаны. Ему нужно на что-то встать. Он подумал, что лучше всего подойдет шкаф для гостиной, стоящий у лестницы. Его привезла Ынчжу. Но гостиная была небольшой, и она решила убрать шкаф в подвал. Он вспомнил, как было тяжело его тащить, он был почти неподъёмный. Расстояние от лестницы до окна было достаточно большое, но у него не было выбора.

Сынхван, сидя, пополз вперёд и добрался до лестницы. Он понял, что выбраться из подвала будет стоить ему огромного труда. Два шкафа стояли очень плотно к стене. Силы ещё не до конца вернулись в мышцы Сынхвана, чтобы двигать такую тяжесть. Но он просунул кончики ступней в щель между стеной и шкафом и расширил эту щель, а затем отодвинул шкаф ещё немного и, наконец, пролез в промежуток между стеной и шкафом. На все эти манипуляции у него ушло двадцать минут, и он весь вспотел. Сынхван сидел спиной к стене и толкал обеими связанными ногами шкаф, упираясь сзади в стену. Но шкаф сдвинулся только сантиметров на тридцать. Когда Сынхван в итоге добрался до окна, то чувствовал себя совершенной развалиной. Было такое ощущение, что он прополз по каменной дороге около десяти ли.

Сынхван забрался на шкаф и, спиной упираясь в стену, привстал, пытаясь сохранить равновесие. Его плечи коснулись рамы. Когда его затылок коснулся окна, он сосчитал про себя до трёх и на счёт «три» затылком коротко ударил по стеклу, сразу быстро втянув голову в плечи. На шею и на шкаф посыпались осколки. Он присел и связанными руками стал шарить на шкафу в поисках подходящего осколка. Наконец, он ухватил один из них.

Сынхван перерезал им верёвку. Затем без труда решил другую проблему – как отсюда выбраться. Дверь в подвал была заперта, но зато окно было открыто. Он выбил оконную раму и очистил подоконник от осколков, а затем вылез через проём на улицу. Встав на клумбу, он заглянул в дом через стёкла веранды. В гостиной не было света, а в комнате Совона, дверь в которую была приоткрыта, горела только синяя настольная лампа. Казалось, что дома никого нет. Вокруг было слишком тихо, и это беспокоило Сынхвана. Возможно, потому, что дома никого не было. Хёнсу сам вызвался отработать ночную смену. А все сотрудники, проживавшие в доме номер 103, разъехались на выходные. Если бы в доме 101 кто-то был, то наверняка прибежал бы на звук разбитого окна.

Сынхван набрал код и вошёл в дом. В прихожей лежала сменная обувь Совона, в которой он ходил с тех пор, как потерял кроссовки. Сынхван посмотрел на свои трекинговые ботинки, которые лежали рядом с обувью Совона, и вошёл в гостиную. Всё было как обычно. В гостиной не было ни одного следа от обуви. Окно отворено, но сетка закрыта. Кровать была аккуратно заправлена. Рядом с ней на полу был постелен матрас, на котором обычно спал Сынхван. На экране ноутбука была открыта страничка, с которой работал Сынхван. Рядом лежал его мобильник.

Сынхван взял телефон, подумав, что надо заявить в полицию. Он открыл мобильник, но остановился, потому что вокруг было слишком тихо. Эту тишину он ощущал с того момента, как вышел из подвала, и она до сих пор его беспокоила. Сынхван замер и прислушался. В тумане за окном раздавался стрёкот насекомых. Ветки деревьев шумели от ветра. Издалека доносился лай собаки. Это не было абсолютной тишиной. Но какого-то необходимого звука не хватало.

Сынхван задумался. Какой же звук постоянно наполнял эту местность? Стоило только открыть глаза, как ты его сразу слышал… Звук воды. Да, точно. Именно звука воды, низвергаемой через водные ворота, не было. То, что не было звука воды, означало, что вода не течёт. Стало быть, водные ворота закрыты.

С тех пор как он перебрался в эту местность, он ни разу не видел, чтобы водные ворота были закрыты. Он слышал где-то, что последний раз их закрывали в августе два года назад, во время сильной засухи. Однако в течение последних двух недель количество пропускаемой через дамбу воды всё увеличивалось и увеличивалось из-за дождя. Когда Сынхван уходил с работы, водные ворота были открыты чуть шире, чем в предыдущий день. Поэтому было маловероятно, что их закрыли в штабе дистанционно. Значит, их закрыл кто-то из местных. Человек, который имеет доступ к контрольному пункту, но не является сотрудником управления дамбой, или человек, который когда-то заходил туда. Но зачем?

Экскурсия в отсек по управлению дамбой, исчезнувшие кроссовки Совона. Мгновенно Сынхван испытал шок. Именно последняя деталь пазла, которая валялась где-то далеко, нашлась и встала, наконец, на своё место. Почему я не заметил этого? Почему я не понимал? Везде вокруг было столько подсказок.

Цель О Ёнчжэ заключалась не в убийстве всей семьи Хёнсу. Убийство было последним пунктом в его плане действий. Главной его целью были Хёнсу и Совон. Ёнчжэ планирует сполна расплатиться за убийство Серён, замыслив убийство Совона. И произойдёт это на глазах у его отца.

Сердце Сынхвана страшно забилось. Мысли его путались. Значит, Совон находится сейчас в том месте, где Хёнсу может его видеть, но не может ничего сделать. Значит, это то место, где есть прожектор и камера наблюдения. При закрытии водных ворот самым уязвимым является именно оно. Значит, Совон находится на острове с сосной.

Настенные часы показывали 1:30. Уже прошло два часа с тех пор, как Сынхван потерял сознание. Насколько может подняться уровень воды за это время? Как только он подумал об этом, у него побежали мурашки по коже. Ёнчжэ не требовалось поднимать уровень воды до уровня планового наводнения. Достаточно было поднять его всего-навсего на один метр больше обычного полного уровня. Учитывая последние осадки, пополнившие резервуар воды, и площадь озера, нетрудно было понять, что уровень воды уже превысил красную отметку. Значит, остров с сосной уже давно под водой.

Сынхван с мобильником в руках и с фонариком на лбу выпрыгнул в окно. Он помчался к калитке. Ему было очень обидно, что он потратил сейчас столько времени впустую. Я не должен опоздать. Я обязан добраться туда, пока озеро не поглотило Совона. Он изо всех сил бежал, но ему казалось, что скорость остаётся прежней. Тропинка в лесу была мокрой. Его ноги были необычайно тяжёлыми, сердце, казалось, вот-вот взорвётся. У него было такое чувство, что с каждым его шагом сокращается интервал между Совоном и смертью. Он задыхался, думая о темноте и страхе, которые охватили Совона. Каким бы отважным ни был Совон, надеяться, что он сможет все это перенести, было наивно. Совону всего двенадцать лет. Можно уповать только на то, что он сейчас спит под воздействием снотворного и не знает, где в данный момент находится.

Ровно пять минут потребовалось Сынхвану, чтобы добраться до двери причала. За это время он только один раз открывал мобильник, чтобы проверить время. Сообщить в полицию можно и потом.

Сынхван перелез через проволочную ограду. В это время прожектор на водонапорной башне медленно двигался от озера в сторону причала. Поэтому Сынхван смог увидеть уровень воды на склоне. Понтонного моста уже не было видно. Сквозь густой туман виднелся размытый силуэт буксира. Озеро было страшно тихим. Оно словно сообщало Сынхвану, что в нем есть ребёнок, который от испуга лишился сознания.

Свет прожектора миновал дверь на причал и добрался до набережной. Сынхван положил свой мобильный телефон под дверью причала и бегом бросился вниз по склону. Когда он почти по пояс зашел в воду, то поплыл в ту сторону, где по его расчётам, стоял буксир. Ему очень повезло: он сразу добрался до него. Сынхван подумал, что это хороший знак, дающий надежду на спасение Совона.

Сынхван поднялся на палубу и фонарём ударил по окну в кабине управления. Стекло разбилось, он засунул руку и открыл дверь изнутри. Включил свет и осмотрелся. На одной стене был стеклянный ящик, внутри которого лежала резиновая спасательная лодка. Она была очень нужна для спасения Совона.

Сынхван взял маленький аварийный топорик, разбил им стекло, достал резиновую лодку, привязал к её носу верёвку и бросил её в озеро. Когда резиновая лодка надулась на поверхности воды, он кинул в неё плед и топорик. Затем свободный конец верёвки, привязанной к лодке, он завязал у себя на поясе и спрыгнул в озеро. Сынхван поплыл в ту сторону, где, как ему казалось, находился остров с сосной.

На небе не было ни единой звезды. Озеро полностью заволокло тьмой и туманом. Видимость была хуже некуда, даже свет от фонарика на лбу освещал пространство вокруг не далее чем на один метр. Каждый раз, когда прожектор проходил по поверхности озера, Сынхван останавливался и осматривался. Остров всё не показывался. Сынхван видел только туман, который плавал в воздухе, образуя высокую стену. Сосна уже тоже под водой? Когда его охватило отчаяние, он услышал какой-то звук и вначале не поверил своим ушам. Звук раздавался из-за стены тумана. Это было громкое тревожное мяуканье кота.

Сынхван поплыл в сторону звука. Он был уверен, что плывёт в правильном направлении, так как мяуканье становилось всё громче и громче и, наконец, раздалось перед самым его носом. Одновременно его нога коснулась дна. В этот момент прожектор прошёл через всё озеро и приближался к нему. Сынхван сразу же увидел круглый чёрный силуэт, скрывавшийся за туманом. Мяуканье раздавалось именно оттуда.

«Совон!» – закричал Сынхван и притянул к себе резиновую лодку. Луч прожектора осветил сосну, спрятавшуюся за туманом. Казалось, прожектор кричал: «Я тут!» К сосне вплотную стоял Совон. Вода добралась почти до его шеи, а рот был заклеен скотчем. Тело наверняка было привязано к сосне. Несмотря на это, Совон был в сознании и не паниковал. Он тянул голову вверх, его глаза блестели, он смотрел на приближавшегося к нему Сынхвана. В этой темноте Совон преодолел страх смерти и был в полном сознании. Увидев это, Сынхван чуть не расплакался. Молодец! Ты большой молодец!

Существом, которое было за спиной Совона, был О́ни. Он, как сова, охраняющая ночь, сидел на ветке сосны и непрерывно мяукал, помогая Сынхвану добраться до этого места. Как О́ни оказался тут, Сынхван не мог понять. Но раздумывать об этом было некогда.

«Совон! Не двигайся. Пока я тебя не посажу в лодку, веди себя тихо».

Совон кивнул. Сынхван завёл лодку перед Совоном и закрепил на ней фонарик, чтобы он освещал мальчика. А сам взял топорик и присел перед ним на корточки. Под водой на глубине примерно в тридцать сантиметров он почувствовал рукой веревку, связывавшую Совона. Топориком он ударил по веревке и разрубил её. Верёвка была туго обмотана несколько раз, но узел был несложным. Когда Сынхван разрубил одну верёвку, то и все путы развязались, освобождая Совона.

Сынхван встал на ноги. Он выдохнул и протянул руку Совону. Мальчик весь окоченел. Казалось, что Сынхван перевалил в лодку не человека, а брёвнышко. Совона, скользнувшего на дно лодки с согнутыми ногами, он укрыл пледом. Затем сорвал скотч. Совон ужасно дрожал, но не сводил глаз с Сынхвана, будто боялся, что, если отведёт взгляд в сторону, то Сынхван сразу исчезнет. О́ни сам впрыгнул в лодку.

«Теперь мы поплывём к причалу. Пока мы не доберёмся, лежи и не двигайся».

Совон вместо ответа моргнул. Сынхван надел ему на голову фонарик и поплыл рядом с ним. Он двигался в сторону света, горящего в кабинке буксира, который смутно виднелся в тумане. Сынхван не проплыл ещё и половины расстояния, как почувствовал, что задыхается. Тело налилось свинцом, и казалось, он вот-вот пойдёт ко дну. Когда он почти доплыл до буксира, суставы в плечах совсем потеряли подвижность.

Сынхван еле дотащил лодку до склона. На этот раз О́ни опять сам выпрыгнул из неё. Совон не мог двигаться. Он лежал в такой же позе, как и раньше, и сильно дрожал. Сынхван поднял его и побежал с ним на руках в сторону двери. Когда Сынхван спустил Совона на землю перед дверью, мальчик, прислонясь к дверному косяку, страшно дрожал, как деревце во время бури. Сынхван обнял его и похлопал по спине.

«Молодец, Совон, ты хорошо держался!»

Совон только кивнул головой. Никакой нормальной реакции, которая должна была быть в такой ситуации, не последовало: он не плакал, не кричал и даже не хныкал. Просто его тело очень сильно окоченело, словно шок охватил его с опозданием. Сынхван очень сильно переживал и думал, что он должен как-нибудь вывести Совона из этого состояния. Иначе он всю жизнь будет жить с этим страхом и болью. И озеро Серёнхо станет для него колодцем, который будет ещё глубже, неодолимее и темнее, чем колодец его папы.

«Если хочешь плакать, плачь. Ты можешь громко плакать».

Сынхван похлопывал Совона по плечу. И, наконец-то, Совон прервал свое молчание.

«Вы говорили, что красная звезда, которая находится над вершиной Серёнбон, – это Юпитер, так?»

«Да, так».

Отвечая, Сынхван посмотрел на Совона. Синие и холодные, как Полярная звезда, глаза смотрели на него. По затылку Сынхвана пробежал холодок. Как может Совон смотреть такими глазами после того, как он был схвачен и один ночью заточён на середине озера? Сынхвану казалось, что это не просто аномалия, а какая-то мистика.

«Когда я открыл глаза, я сразу увидел Юпитер», – сказав это, Совон три раза икнул, словно хотел чихнуть. Из-за этого его было трудно понять, кроме того, он говорил отрывисто.

«Сначала я подумал, что нахожусь в лесу перед особняком».

«Стрелки часов вращались вместе с девочкой…»

«А я всё время водил в игре…»

Сынхван невольно посмотрел на небо. Там он не увидел ни одной звезды. В небе, подобная илистой почве, расстилалась лишь темнота. Сынхван не понял слов Совона и в то же время не мог считать его слова бредом перепуганного мальчика. Что же случилось с Совоном на острове с сосной?

Сынхван решил больше не расспрашивать Совона. Поговорить с ним об этом можно и позже. Сейчас он должен вызвать полицию на контрольный пункт управления дамбой. Он достал из-под двери свой мобильник и нажал номер телефона участка. Ответил полицейский. Когда Сынхван попросил к телефону следователя Пака, трубку взял его начальник и сказал, что Пак сейчас в командировке.

«По какому делу вы его ищете?»

Сынхван краем глаза посмотрел на Совона. Тот, укутавшись в одеяло, смотрел на кончики своих ступней, но было ясно, что он слушает телефонный разговор. Сынхван не мог всё объяснить детективу так, чтобы смысла его слов не понял Совон.

«Начальник безопасности дамбы сейчас находится в плену. Его держат в контрольном пункте управления дамбой».

Из трубки раздался вздох.

«Вы имеете в виду Чхве Хёнсу? А кто его держит в плену?»

Сынхван не смог ответить. Потому что неожиданно со стороны моста раздался ужасный шум. Это был страшный звук, словно дамба полностью рухнула. За этим звуком волнами затряслась земля. Свет из буксира, который был направлен на причал, моментально повернулся в сторону моста. Свет прожектора двигался по поверхности озера, освещая волны. На тихо спавшем озере неожиданно образовались водовороты, вода быстро двигалась в сторону центра. Сынхван представил себе страшный кадр. Его сердце ушло в пятки, и Сынхван невольно закричал. С этого момента в его голове все спуталось.

Сынхван вложил в руку Совона свой мобильник, протолкнул мальчика в щель под дверью, а сам перелез через проволочную ограду. Он уже решил, куда нужно двигаться. Невозможно убежать от озера, сейчас нахлынуло то, что страшнее О Ёнчжэ и чему нельзя противостоять.

Он взвалил Совона себе на плечи и побежал с ним вверх по склону в сторону фермы. Сынхван потом не мог вспомнить, как он это сделал. В его памяти остались лишь страшный шум от озера, сотрясавший весь ольховый лес, луч прожектора, который скользил по деревьям, и тяжесть Совона, которого он нёс на спине.

Когда он открыл дверь загона, в темноте ощущалась страшная вонь. О́ни уже сидел рядом со своим убежищем, Сынхван положил туда Совона и укрыл его одеялом.

«Я скоро вернусь».

Совон кивнул.

«Ты должен быть здесь с О́ни. Я тоже хочу быть с тобой… Но…»

«А вы должны пойти и спасти папу», – Совон сам закончил фразу. Сынхван на какой-то миг потерял дар речи. Если О Ёнчжэ закрыл водные ворота, то открыть их мог только Хёнсу. Если Хёнсу открыл водные ворота дистанционным управлением в контрольном пункте, тогда Сынхван ничего не сможет сделать. Он может только закрыть стоппер после того, как всё унесет потоком воды. Но если Хёнсу открыл ворота на крыше водных ворот…

«Вы же спасли меня и О́ни, правильно?» – глаза Совона дрожали от страха. Совон требовал от него чёткого ответа. Сынхван кивнул.

«Обещай, что ты всё выдержишь и будешь смелым, пока я не вернусь».

«Я обещаю».

В глазах Совона снова появилась уверенность. Сынхван встал и пошёл из загона не оборачиваясь. Он подумал, что иначе не сможет уйти от него. Оставить в загоне маленького мальчика, который только что избежал смерти, – это было так же жестоко, как связать его и бросить одного перед лицом смерти. Если бы не было О́ни и если бы не удивительная храбрость Совона, он не смог бы оставить его одного. Даже если бы в результате этого весь мир исчез бесследно.

Выходя на дорогу вдоль набережной, Сынхван уже забыл про Совона. Луч прожектора скользил по озеру. Вода разделилась на несколько потоков и стремительно неслась в сторону дамбы. Склон у причала полностью скрылся под водой, волны бились в проволочную ограду. Сынхвану казалось, что это уже не озеро, а остров, к которому приближается цунами. Когда он добрался до первого моста, то подумал, что находится сейчас перед вратами ада.

Под дамбой ничего уже не было. Ни управления дамбой, ни Нижней деревни, ни света фонарей на торговой улице. То, что он увидел, был поток воды, поднимающийся вверх на несколько десятков метров, взрывая темноту. Брызги разлетались, словно облака. Страшный звук, будто разверзлась земля, сотрясал все окрестности. Поднявшаяся вода обрушилась на мост. Брызги падали как дождь.

У Сынхвана дрожали ноги. Уши заложило, у него не было сил, он остолбенел от потрясения. Сынхван стоял как вкопанный и чувствовал, что он совершенно раздавлен. За несколько секунд в его голове пронёсся рой мыслей. Уже всё закончилось: и Хёнсу, и О Ёнчжэ, и люди в управлении дамбой, и в Нижней деревне – все исчезли. Какой смысл ему бросаться в этот ад? Когда я побегу туда, что я могу сделать? Даже если попытаюсь что-то предпринять, какая от этого будет польза? Я же не могу повернуть время вспять, как Супермен, который летел вокруг Земли, обратив её движение в обратную сторону? Я так не могу. Если я пойду туда, то, похоже, оттуда уже не вернусь.

Ему ответил прожектор, установленный на крыше водных ворот. Что бы ни случилось внизу, свет прожектора, который продолжал вращаться, добрался до него и помог ему понять, зачем он сюда прибежал. Да, он должен быстро подняться на крышу и опустить стоппер.

Сынхван бросился бежать, глядя прямо перед собой. Он обернулся, только когда добрался до середины моста, потому что почувствовал, как что-то промелькнуло мимо него. Он ничего не увидел, кроме тёмного силуэта, напоминавшего большого нахохлившегося зверя. Однако кроме тумана и водяных брызг он ничего не разглядел. Когда он добрался до входа на крышу водных ворот, то с опозданием осознал: не что-то промелькнуло мимо него, а он сам прошёл мимо чего-то. Причём это был человек. Человек, который лежал на мосту. Мастер-ключ, который был воткнут в дверь, подсказал, что это был Хёнсу. Сынхван вспомнил также ещё одну вещь – он не сообщил в полицию, что надо эвакуировать людей. Для того чтобы сообщить об этом, Сынхван должен идти на охранный пост главных ворот, где есть телефон.

Сынхван побежал в сторону крыши, потому что решил, что прежде всего надо закрыть стоппер. В обычном состоянии он должен был услышать звук накручивающегося каната и скрежет трения железной цепи. Но сейчас, в состоянии, когда его уши заложило, он ничего не мог разобрать. Сынхван бросился к водным воротам и стопперу и посмотрел вниз. По положению стоппера было ясно, что все ворота закрыты. Сынхван пытался понять, опускается стоппер или нет. И не заметил, что кто-то приближается к нему со спины. Когда что-то белое появилось за ухом, он инстинктивно пригнулся и, упав, покатился по полу. Звук, который прошел по воздуху, раздался над его головой.

Оказавшись на середине крыши, Сынхван поднял голову. Он увидел, что Хёнсу подходит к выключателю управления. Одно его плечо обвисло, а нога волочилась, как веник. Он приближался к выключателю. Его вид в свете прожектора не оставлял сомнений относительно того, что с ним случилось. Лицо было всё в крови, глаза, нос и губы опухли до такой степени, что невозможно было разглядеть их очертания. Забинтованная правая рука болталась у бедра. Левая рука, которой он до вечера не мог пошевелить, сжимала дубинку.

«Совон жив», – прокричал Сынхван, поднимаясь. Но вряд ли Хёнсу это услышал. Его крик заглушили звуки взрывавшейся воды и грохот стоппера, а также страшный звук рушившегося леса.

«Совон жив!»

Хёнсу протянул левую руку с дубинкой к выключателю. А Сынхван бросился в сторону Хёнсу, намереваясь схватить его за шею. Он должен осознать, что Совон в безопасности. Для этого надо сначала повалить Хёнсу на пол. Потом со всей силой нажать ему на левую руку и громко крикнуть прямо в ухо. Однако, прежде чем рука Сынхвана добралась до шеи Хёнсу, дубинка ударила его в бок. Сынхван упал, у него потемнело в глазах, он задыхался. Сила удара была такой страшной, что это трудно себе было представить. Она двигалась с ускорением биты, способной послать мяч со скоростью 150 километров в час. Этот удар был исполнен безумия и чудовищной силы. Эта сила заглушила желание атаковать его ещё раз. Но одним ударом не обошлось. Когда Сынхван поднялся, дубинка опять полетела в сторону Сынхвана.

Сынхван бросился на пол, но полностью избежать удара не смог. Дубинка скользнула по его щеке и громко ударилась о стену, где находился стоппер. Может быть, именно такое ощущение испытываешь, если во рту у тебя взрывается бомба. Ему даже показалось, что половина его головы разбилась и раскрошилась. Сынхван был уверен, что Хёнсу сейчас его убьёт. Чувствуя страшную боль, от которой он почти потерял сознание, Сынхван услышал вопль Хёнсу. Размытым взглядом он заметил, что Хёнсу нагнулся, чтобы поднять дубинку. Он щупал пол рукой, будто плохо видел, ища дубинку. Сынхван поднялся, потряхивая головой, и всем телом бросился на правую ногу Хёнсу, которая удерживала его тело в равновесии. Как только плечо Сынхвана врезалось в ногу Хёнсу, его огромное тело упало. Сынхван быстро заломил его левую руку за спину и сел на него. В ухо Хёнсу он прокричал: «Совон жив!» Голова Хёнсу дёрнулась. И он перестал двигаться, словно в ухо ему воткнули шило.

«Совон жив!»

Хёнсу повернул голову и посмотрел на Сынхвана, в его глазах было сомнение.

«Он жив. Я помогу вам услышать его голос. Можно позвонить».

Хёнсу опухшими глазами пытался разглядеть выражение лица Сынхвана. Тот сказал чуть тише: «Поверьте мне, у Совона мой мобильник».

Хёнсу не сопротивлялся, но тело его было по-прежнему напряжено. Сынхван что было сил удерживал руку Хёнсу. Шло время. Первым расслабился Хёнсу. Сынхван отпустил его руку и встал.

«Встаньте. Пойдёмте в охранный пост. Вы можете проверить».

Сынхван, поддерживая Хёнсу под мышки, спустился по лестнице. Хёнсу пошатывался, будто по нему колотили невидимые кулаки. Однако он не терял сознания и не падал. Он медленно спускался вниз ступенька за ступенькой, будто учился ходить. Было видно, что он из последних сил старается не упасть в обморок. Он выглядел как башня, которая вот-вот рухнет.

Мастер-ключ был в двери у входа на крышу. Сынхван вынул его и спустился на мост. Кажется, стоппер уже совсем закрылся. Пока они спускались, вокруг водных ворот стало тихо. Откуда-то был слышен только слабый звук сирены.

Сынхван вошёл в охранный пост и взял трубку. Хёнсу не сел на стул, он стоял у входа. Глаза Хёнсу говорили: если ты меня обманул, ты умрёшь. У Сынхвана потемнело в глазах, потому что звонок не проходил. Он несколько раз нажимал на кнопку вызова, но ничего не получалось. Всё было обесточено, и телефон не работал.

Сынхван краем глаза посмотрел на Хёнсу и увидел карман на рубашке, куда тот обычно клал свой мобильный телефон. Только тогда Сынхван вспомнил про мобильник Хёнсу.

«Дайте мне ваш мобильник, – сказал Сынхван, показывая рукой на карман. Хёнсу смотрел на него мутными глазами. – Расстегните карман, достаньте телефон».

Хёнсу невольно потрогал карман и посмотрел на Сынхвана. У него было такое выражение лица, словно он и сам не знал, что у него там лежит телефон.

«Дайте скорее».

Хёнсу расстегнул карман и вынул мобильник. Он был цел, и заряда было достаточно. Сынхван открыл его.

Совон ответил сразу, после первого гудка: «Папа?»

Прежде чем Сынхван успел ответить, Хёнсу выхватил телефон у него из рук и услышал: «Сынхван?» После этого Хёнсу произнес: «Совон».

Голос Совона оживился, это было слышно даже Сынхвану: «Папа!»

Хёнсу рухнул, словно зверь, в которого попала пуля с транквилизатором.

Хёнсу не мог ответить, он лишился чувств.

Расцвели цветы, скорее лови

6

В ту ночь я был в кругу, где смешались реальность, галлюцинации и сон. Центром этого круга был прожектор на водонапорной башне. А я находился у сосны на острове. Я помню во всех деталях и без каких-либо искажений всё с того момента, как я очнулся, до прихода Сынхвана. Остальное постоянно менялось. Пейзаж вокруг, сама ситуация и даже течение времени.

Я помню всё до того, как оказался на острове. Во сне я услышал какой-то звук. Когда я открыл глаза, мужчины в униформе зажали мне рот, я почувствовал в руке боль от укола и потерял сознание. Не знаю, сколько прошло времени, когда я проснулся, услышав голос:

«Расцвели цветы, скорее лови».

Белые тонкие ноги, как видение, промелькнули у меня перед глазами. Отпечатки босых прыгающих ног остались в моих глазах. От этого я сразу проснулся.

По периметру круглой поляны размером со школьную спортивную площадку росли высокие кипарисы. Передо мной была башня, на крыше которой был установлен вращающийся прожектор. Благодаря его свету, который двигался, как стрелка часов, и освещал пустырь, я мог оглядеться и понять, где нахожусь.

На круглом пустыре в центре стояла башня. Прямо за ней на небе виднелась красная звезда. Я вспомнил, что Сынхван говорил мне, что это Юпитер. Я увидел, что пустырь, окружённый кипарисами, имеет форму часов. Башня была их центром, а свет прожектора – секундной стрелкой. Красная звезда, башня и я находились на одной линии. Звезда была на 12 часах. А я – на шести. На линии около 9 часов была Полярная звезда. В направлении трёх часов холодным и острым светом сияли безымянные звёзды. А небо, словно на рассвете, было синеватым и очень высоким.

Пока я осматривался вокруг, секундная стрелка света прошла через весь пустырь и вернулась на 12 часов. В этот момент что-то слегка коснулось моей шеи. Казалось, подул лёгкий ветерок. Я ощущал это касание всего лишь какое-то мгновение, даже подумал, что это галлюцинация. Я больше обращал внимание на звук, который беспрерывно доносился из-за башни. Он был чистым и высоким, как горное эхо, это был голос девочки, который я слышал во сне.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Где я сейчас? Сам задал себе вопрос и сам же испугался. Этот вопрос почему-то казался очень страшным и очень меня беспокоил. Ведь я пребываю во сне, и это она зовёт меня. Наверно, я где-то в лесу перед домом. Это было пространство девочки, которое было мне неизвестно. Моё сердце убеждало меня, что это именно так. Хотя моя память мне говорила, что меня похитили двое мужчин в униформе. Все органы чувств указывали также на то, в каком состоянии я нахожусь.

Два большущих расходившихся ствола одного раздвоенного дерева, маленькие ветки с иголками, которые, чернея, торчали во все стороны. Я был у сосны на острове. Мой рот был заклеен пластырем. Тело привязано к дереву, ноги вытянуты вниз – я стоял на земле. А на моих ступнях сидело и урчало маленькое тёплое существо. Это был О́ни.

Я по-прежнему не понимал, что к чему. Если это было в реальности и если позади стояла сосна, значит, я должен был быть на середине озера, а не на поляне в лесу с кипарисами.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Я увидел девочку в направлении примерно трёх часов. Она стояла не шевелясь, под длинной веткой дерева, изогнутой книзу. Она была довольно далеко, но я мог её хорошо разглядеть. Чёрные длинные волосы, покрывающие её плечи, острый подбородок, чёрные глаза, которые смотрели на меня, руки, опущенные вниз, белые трусики, тонкие и босые ноги, стоящие на земле. Это образ девочки из сна, который я всегда видел. Я слегка успокоился. Да, это точно сон.

Секундная стрелка опустилась на 4 часа, пройдя мимо неё. Образ девочки стал неясным, как тень, и исчез в темноте.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Кот зашевелился. Он вытянул передние лапы, раскрыл пасть до ушей и зевнул. Он также стонал от боли. Я тихо позвал его. О́ни! Открой глаза! Встань!

Стрелка остановилась передо мной. Темнота и сияющий свет поменялись местами. Я с открытыми глазами смотрел прямо на сияние. Было ощущение, будто лежишь на спине под палящим солнцем. Я ослеп от света и слышал шаги, звуки которых раздавались в темноте. Это были не шаги идущего по земле. Звук был таким, будто какое-то существо, наподобие крохотного легкого насекомого, движется по водной глади. О́ни вдруг напрягся и встал на лапы.

«Расцвели цветы, скорее лови».

О́ни прыгнул на дерево через моё плечо и издал звук, напоминающий плач младенца. Было ясно, на кого был направлен этот звук. Так О́ни дал понять, что он узнал того, кто говорил в темноте. Ответ поступил с направления пяти часов.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Секундная стрелка удалилась к 9 часам. Вокруг меня стало очень темно, как в пасти жуткого чудовища. Звук шагов раздавался теперь прямо передо мной. Я широко открыл глаза, но ничего не мог разглядеть, кроме отблеска света, слепившего глаза. О́ни когтями почесал кончики ушей и громко и возбуждённо замяукал.

Стрелка добралась до двенадцати. Я опять почувствовал на шее странное прикосновение. На этот раз ощущение было более чётким, и поверхность касания стала больше. Капли воды, стекающие по шее, говорили, что это ощущение «реальное». Я хотел бы верить, что это была роса, упавшая с ветки. Однако моё тело первым осознало, что это мокрая рука девочки. Она коснулась моей шеи своей холодной и мокрой рукой, давая понять, что мне опять придётся водить.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Ветер, раскачивая ветки, пронёсся у меня над головой. Щёки похолодели. И я почувствовал беспокойство. Ощущение капель воды, ощущение ночного ветра, приятное ощущение от воздуха, мяуканье О́ни, который ходил по веткам. Всё это было слишком осязаемо реальным. А обстоятельства происходящего вокруг – совсем нереальными. Где же я? Может быть, на острове с сосной? Или я в лесу перед домом? Кто эти мужчины в униформе и откуда они пришли? Сынхвана тоже похитили? Знает ли папа, что меня забрали эти люди? Мама до сих пор на охранном посту служебных домов? Почему сейчас рядом со мной находится О́ни, который обычно приходит ко мне спать?

«Расцвели цветы, скорее лови».

В направлении трёх часов появился силуэт девочки. Она была скрыта потоком света, имевшим форму куска пиццы. Казалось, она стала ближе ко мне. Кое-что ещё изменилось – на поляне появилась вода. От босых ног девочки расходились круги по воде. Эти круги имели форму следов, остающихся от длинных шагов девочки. Кажется, ноги остановились, когда появился свет.

Секундная стрелка, миновав девочку, приближалась ко мне. Я заметил, что поляна в лесу превратилась в озеро. Башня, которую я видел, была действительно водонапорной башней. А там, где мерцала красная звезда, появились тёмные очертания горы.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Её рука снова коснулась моей шеи. Она опять сказала, что мне водить. Это озадачило меня. Дело в том, что правила игры «Расцвели цветы, скорее лови» отличались от тех, которые я знал. Я был водящим, но был связан и не мог двигаться, а девочка перемещалась невидимкой и уже двенадцать раз прокричала «Расцвели цветы, скорее лови», и каждый раз, когда стрелка показывала 12 часов, она касалась моей шеи и снова и снова объявляла, что мне водить. Но водящий ничего не мог сделать. Я никогда не играл так до этого. К тому же я не знал, какое наказание ждёт меня за проигрыш. Я не знал, что ещё могло касаться моей шеи, если только не рука девочки.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Я заметил, что окружавшие меня кипарисы неожиданно оказались прямо передо мной. Мне показалось, что они стали выше. А очертания гор, водонапорная башня – ближе, чем раньше. Было ощущение, что стрелка тоже движется быстрее. И точно: она совершала круг быстрее, и у меня оставалось всё меньше времени для поисков девочки. На этот раз я даже не смог её увидеть. Откуда-то послышались звуки подпрыгивающих ног: «топ-топ». Но я не мог понять, где раздаётся этот звук. А О́ни сновал с ветки на ветку, как белка. Звуки становились всё громче и сильнее. По телу забегали мурашки, по спине пробежал холодок. Нет, мне это не казалось, это были реальные ощущения. За это время вода уже поднялась до моей поясницы.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Мне оставалось только слушать голос девочки, похожий на поющие капли воды. Прыг! Этот звук, раздаваясь в темноте, путал мои чувства и смеялся надо мной. Кипарисы приближались и росли, всё выше и выше. Они были очень странными: чем выше поднимался уровень воды, тем больше они тянулись вверх. Я не знал, что делать, и осматривался вокруг. Вдруг я что-то увидел в направлении четырёх часов. Под водой, примерно на глубине одной ладони, в том месте, где оставалась полоса света, как вихрь, перемещалось что-то чёрное. Это походило на водоросли, крутящиеся в водовороте. О́ни прыгнул в их сторону, перескочив на другую ветку. Секундная стрелка добралась уже до этого места. Из-за холода мне было трудно дышать. Из водорослей на меня смотрели чёрные глаза.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Опять пейзаж вокруг изменился. Всё поменялось. Деревья отступили назад и уменьшились в размере. А вода, которая была на уровне поясницы, опустилась ниже бёдер. Кот прыгнул в сторону девяти часов. Я ощутил тихое движение по поверхности озера. Скоро из воды появился белый лоб, который по форме напоминал плавник акулы. Под водой прятались глаза. Секундная стрелка точно осветила именно это место.

Стрелка остановилась на 12 часах. Озеро превратилось опять в лесную поляну, где тут и там были видны лужи. Все деревья уменьшились до их первоначальной высоты. За башней снова мерцал Юпитер.

Наконец-то я понял правила игры. Игра была выгодна только ей. Она могла прятаться в темноте и в воде, где захочет. А когда её ловил луч света, ей нужно было замереть и не двигаться. Если я отыскивал её раньше, она получала за это штраф. Прежде чем стрелка опишет полный круг, мне во что бы то ни стало надо было найти девочку. Поймав её взглядом, я должен был пристально смотреть на неё, пока её не осветит секундная стрелка. Касание руки девочки означало не то, что моя очередь водить, а то, что я проиграл, и поэтому меня ждёт наказание. Я был вечным водящим. Не поймаешь девочку – понесёшь наказание, а поймаешь – избежишь его. Игра была несправедливой.

Каждый раз, когда я проигрывал, остров на одну ладонь уходил глубже под воду. Поляна уменьшалась в размерах и постепенно превращалась в озеро, кипарисы становились выше, голос девочки – торопливее, и вместе с ним быстрее бежала секундная стрелка. Но, когда я ловил девочку, остров поднимался, и вода уходила, обнажая землю, поляна возвращалась на своё прежнее место. А голос девочки и бег стрелки замедлялись. Мне было понятно, какое наказание меня ждёт, если я откажусь от игры или сдамся. Меня поглотит озеро.

«Расцвели цветы, скорее лови», – заклинала ясным голосом девочка, словно хотела предупредить меня, чтобы я был начеку. Я трижды выиграл и трижды проиграл. Мне помогал О́ни. Когда кот прыгал на ветку с той стороны, где находилась девочка, я пристально вглядывался в пространство в том направлении, стараясь уловить её движения.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Цветы бесконечно расцветали и вяли. С какого-то момента я уже не мог отвоёвывать поляну. Уровень воды то поднимался, то опускался до пояса. А девочка выскакивала из воды, как белый кит. То подпрыгивала в воздухе, то ныряла в воду. О́ни устал. Из-за этого я проиграл четыре игры подряд. Девочка перемещалась слишком быстро, и я не поспевал за её движениями. Вода уже дошла мне до плеч. Меня стремительно поглощал холод. Зубы стучали. Заложило уши. Взгляд затуманился. Озеро сузилось до размеров колодца. Деревья всё тянулись вверх, а затем совсем закрыли небо. Водонапорная башня стояла у моих ног, как чудовище. Сосна обняла меня и скрылась под водой. Когда сознание почти полностью оставило меня, я услышал голос Сынхвана.

«Совон!»

Я проснулся. Оглянулся вокруг, чтобы найти девочку. Но ничего не видел, кроме тумана – ни девочки, ни окружавших меня кипарисов, ни башни, ни секундной стрелки света.

Голос, доносившийся из-за пелены тумана, и в самом деле был голосом Сынхвана. Человек, который появился из тумана, – это был Сынхван, а не девочка. Непонятно: галлюцинация это или реальность? Я широко открыл глаза и смотрел в лицо Сынхвану, который толкал перед собой резиновую лодку и приближался ко мне.

Всё, что произошло с этого момента и до той минуты, когда мы добрались до фермы, совпадает с изложением событий в романе Сынхвана. Я тогда даже представить себе не мог, что водные ворота дамбы открылись. Только догадывался о ситуации, исходя из телефонного разговора Сынхвана с полицейским. Я понял, что папу схватили мужчины в униформе. А мама… Я надеялся, что мама, как и я, где-то прячется. Поскольку Сынхван ничего не говорил про маму, у меня ещё была надежда. Мне не хотелось снова оставаться вдвоём с О́ни, но я решил не мешать Сынхвану. Ведь он должен был уйти спасать папу. На полицейских я не надеялся. Я не забыл то утро, когда детективы обозвали папу сукиным сыном.

Я несколько раз открывал и закрывал мобильный телефон. Я хотел отправить сообщение маме. Только я не был уверен, что стоит это делать. Если мужчины в униформе схватили и её, то они по звонку могли узнать моё местонахождение. В конце концов, я закрыл телефон и обнял О́ни. Кот уснул на моей груди. Благодаря О́ни мне не было холодно. Его прикосновения помогли мне преодолеть и страх. Я успокаивал себя, веря, что Сынхван обязательно спасёт папу. Девочка больше не появлялась. Если бы я снова услышал «Расцвели цветы, скорее лови», я бы точно не смог пережить ожидание, которое казалось мне вечностью.

Я дремал, когда зазвонил мобильник. Увидев, что высветился папин номер, я чуть не ударился головой о стенку ящика. А услышав его возглас «Совон!», едва не выпрыгнул из ящика. Когда Сынхван один вернулся в загон, я чуть не заплакал. Папа не пришёл вместе с ним, значит, у него что-то не в порядке.

«Всё нормально?» – спросил Сынхван, вытаскивая меня из ящика.

Я сначала спросил то, что хотел узнать: «А папа?»

«С ним всё будет в порядке».

«Папа ранен? Поэтому ты пришёл один?»

Я даже не заметил, что Сынхвана ранен и у него идёт кровь. Не потому, что вокруг было темно, просто мне было не до этого.

«Да, сейчас его везут в больницу».

«Ты отвезёшь меня туда? Мы сейчас пойдём к папе?»

«Сейчас нельзя».

«Почему?»

Невольно в моём голосе послышался плач.

«Сейчас мы с тобой должны сходить в одно место».

«Мы идём на встречу с мамой?»

Я всё надеялся услышать какой-нибудь положительный ответ. А Сынхван покачал головой.

«И с мамой встретимся позже».

Я протянул ему мобильный телефон. Я рассердился. А Сынхван, взяв мобильник, с трудом продолжил: «Мы скоро увидим твоего папу, я обещаю».

Его обещание не исполнилось. Когда я кочевал по родственникам, никто не отвёл меня к папе. А когда я начал жить с Сынхваном, папа отказывался со мной встречаться. После того как его приговорили к смертной казни, от встречи с ним стал отказывался уже я.

«Давай съездим в город Ыйван. Если ты приедешь к отцу, возможно, он тебя примет». – Каждый раз, когда Сынхван это говорил, я делал вид, что его не слышу.

Последний раз я слышал голос отца именно в ту ночь. А с О́ни не смог даже нормально проститься. Кот сидел на дереве хурмы, наблюдая, как мы садимся в полицейскую машину. Нас разделяло довольно большое расстояние, но я отчётливо чувствовал на себе его взгляд. Я несколько раз обернулся, но О́ни не подбежал ко мне. Может быть, из-за полицейской машины. Не знаю.

После этого я больше не бывал у озера Серёнхо. Возможности не было, да и желания. Я не мог туда приехать. Жители Нижней деревни все погибли во сне, у них даже не было времени убежать. Все полицейские, находившиеся в участке, также погибли. Я был сыном мужчины, который совершил это страшное преступление. Такое было невозможно забыть. За это меня бесконечно наказывали. Но я всё-таки нашёл в себе силы жить вопреки всему, потому что тоже считал себя жертвой одного сумасшедшего мужчины. Однако роман Сынхвана отнял у меня даже такое жалкое оправдание. Пришлось принять тот факт, что моя жизнь стоила стольких жертв.

Почему же Сынхван написал эту историю? Почему он хотел сообщить мне эту жестокую правду? К тому же история была не завершена. Его рукопись кончалась на главе «Сынхван». По логике событий за ней должна была следовать глава про маму.

Я включил ноутбук Сынхвана. Может быть, он распечатал рукопись не до конца? Я вставил флешку и проверил файл под названием «Озеро Серёнхо». Он также заканчивался главой «Сынхван». Когда я кликнул на файл под названием «Рукописи», открылся документ, состоявший из ста семидесяти страниц. Эта часть заканчивалась той же главой. Но этот документ отличался от других тем, что там была пустая страница под заголовком:

Кан Ынчжу

Вопросы возникали один за другим. Почему Сынхван не написал последнюю главу? Как О Ёнчжэ удалось спастись и скрыться? Кто убил мою маму и сбросил её тело в реку?

В записной книжке, где Сынхван отмечал, как он вёл журналистское расследование, был список людей, с которыми он разговаривал. Некоторые имена были подчёркнуты красной чертой, а некоторые сопровождались короткими комментариями. Однако не было никаких зацепок, которые могли бы пролить свет на то, что случилось с мамой и О Ёнчжэ. Непроверенными оставались два письма от Мун Хаён и голосовые файлы. Файлы были обозначены цифрами от 1 до 45. Поэтому догадаться об их содержании было невозможно. По какому же принципу он их пронумеровал? В хронологическом порядке? Или по именам тех людей, которых он опрашивал? Я никак не решался включить записи и вдруг осознал, что до сих пор боюсь голоса отца.

Я нажал файл под номером 2. В первом файле был голос отца, поэтому я думал, что снова услышу именно его. Но оказалось, что я ошибся. Раздался знакомый женский голос.

«Мне кажется, их семейная жизнь была несчастливой. Особенно после того, как они переехали на озеро Серёнхо, всё стало ещё хуже. Каждый вечер сестра присылала мне сообщение с просьбой перезвонить ей. Даже когда она хотела рассказать о своих трудностях, она экономила деньги на телефоне, поэтому просила звонить меня. В этом вся моя сестра».

Три файла подряд были записями голоса тети Ёнчжу. Их содержание отражено в романе. Не было ничего особенного, такого, на что стоило обратить внимание. В файле под номером 5 был записан голос старика Лима, управлявшего лесопарком.

«…В тот день, перед тем, как отправиться в город Андон, я заскочил в охранный пункт. Не могу объяснить почему, но я переживал за эту женщину. Хотя мы особо и не разговаривали раньше. Я велел ей сразу опустить шлагбаум, не ходить на осмотр территории и не открывать окно незнакомым людям. О бедствии я узнал на следующий день из новостей. Я спешно вернулся и увидел, что там ничего не осталось. Деревня Серён теперь мёртвая деревня. Я слышал, что дамбой управляют в другом центре, который занимается также дамбой Пхарёнхо. А все выжившие покинули это место, получив небольшую компенсацию. Эту деревня уже не восстановить, и жить в ней нельзя, даже если захочешь. Лесопарк был весь разрушен. Сохранившаяся часть заросла так, что, если человек захочет туда войти, ему придётся прорубать себе дорогу серпом…»

В файле номер 6 было интервью со следователем.

«…а мы и до вечера 11 сентября не могли найти эту автомастерскую. Когда вспомнили про город Ыльсан и поехали туда, оказалось, что возле жилых домов есть одна мастерская. Она была уже закрыта. Был час ночи. Мы устали и проголодались, поэтому зашли в одну забегаловку: ели там лапшу и пили сочжу. Долгое время у меня на сердце лежал тяжёлый камень. Если бы я нашёл эту мастерскую немного раньше, мог бы предотвратить беду. Когда я узнал про аварию на дамбе, я просто остолбенел. За двадцать лет работы следователем впервые все мои коллеги погибли сразу на месте. Пока шло расследование, у меня было чувство, что здесь что-то не так. На дубинке, которую держал в руке Чхве Хёнсу, мы нашли кровь нескольких людей, но только не Кан Ынчжу. Её крови не было не только на дубинке, но и на самом Чхве Хёнсу. Трупа О Ёнчжэ мы тоже не нашли. Поэтому я возражал против окончания расследования, но к моему мнению не прислушались. Это дело уже было передано сеульской прокуратуре, кроме того, начальство хотело побыстрее его закрыть. В то время и простые люди, и те, что имели влияние, здорово давили на прокуратуру. Тем более что все обстоятельства и улики чётко указывали на преступника. Сам Чхве Хёнсу тогда был при смерти, а твои показания и показания мальчика могли просто запутать дело. Более того, вашим показаниям было трудно поверить. Кто поверит истории о том, что маленький мальчик ночью, один посреди озера, выдержал несколько часов, оставаясь в полном сознании, несмотря на то что он был привязан к дереву? Как бы то ни было, все закончилось. Дело закрыто… А он сам заговорил? Сейчас? А почему? Ему что, стало обидно, что казнят его, а не другого?»

На этом заканчивался рассказ следователя. Он был самым коротким из тех, что я прослушал. Но мне кажется, что тут не всё. Такое ощущение, что его специально подсократили.

Записи с 7-й по 25-ю содержали интервью многих людей из разных областей: начальника управления дамбой, который, неся ответственность за случившееся, ушёл с поста после катастрофы; рассказы выживших жителей из Нижней деревни, врача из медпункта, директора детского дома и воспитателя, которые были на пикнике, сотрудников фирмы по организации мероприятий, санитара, работавшего в то время в клинике О Ёнчжэ, сотрудника фармацевтической компании, родственников О Ёнчжэ, отца Мун Хаён…

Кто-то рассказывал с удовольствием, кто-то гневно кричал, кто-то отказывался давать интервью, были даже угрожающие голоса, требующие прекратить расследование. Но все они были в записной книжке Сынхвана, в списке людей, которых надо было расспросить. Только голосов двух человек не было среди записей: помощника О Ёнчжэ и управляющего клиникой О Ёнчжэ. Наверно, Сынхван их не нашёл. Можно предположить, что они по-прежнему тесно связаны с О Ёнчжэ. Однако никаких зацепок, указывающих на то, что О Ёнчжэ – убийца мамы, не было.

Я попробовал достроить последние страницы романа Сынхвана. Папа, подумав, что О Ёнчжэ умер, вышел из диспетчерской, не осознавая, что́ он держит в руке. Он поднялся на крышу водных ворот. Тем временем О Ёнчжэ пришёл в себя и встал. Он сразу понял, что мой папа пошёл на первый мост. И что должно скоро произойти. Поэтому он выбежал из контрольного пункта и устремился в сторону второго моста – самая короткая дорога к заправочной станции через этот мост и через лесопарк. Возможно, на заправке его ожидала машина помощников. Когда Ёнчжэ проходил через мост, мой папа наверняка поднимался на крышу. А Сынхван в это время спасал меня на острове. А мама…

Я предположил, что, возможно, мама, как и Сынхван, тоже была где-то заперта и смогла оттуда убежать. Тогда она, несомненно, бросилась бы на охранный пост управления дамбой, чтобы найти меня. Скорее всего, она прихватила с собой что-нибудь для своей защиты. Если её заперли в библиотеке, то, зная характер мамы, я могу предположить, что она взяла бейсбольную биту. Наверняка мама и О Ёнчжэ встретились на мосту. Но стала бы мама драться с О Ёнчжэ?

С 26-го файла начиналась история папы. Отец рассказывал обо всём том, что было написано в романе Сынхвана. Его голос на протяжении всей записи был негромким. Он говорил медленно, иногда голос дрожал и запинался, а в какие-то моменты молчание было красноречивее слов. Я пытался внимательно его слушать, чтобы потом использовать этот рассказ в качестве материала, который помог бы мне во всём разобраться.

«…проснувшись, я осознал, что натворил. Что я мог сказать? Что я выпустил воду, чтобы спасти сына? Сказать, что вообще не думал о жителях деревни, потому что сходил с ума из-за собственного ребёнка? К тому же я был уверен, что убил и О Ёнчжэ. Думал также, что я сам убил свою жену. Я был глупцом… Поэтому мне оставалось только молчать. В течение семи лет я бесконечно вспоминал ту ночь. И бесконечно произносил «если бы я». Однако если бы машина времени вернула меня обратно, то я наверняка сделал бы то же самое, потому что я глупое и импульсивное животное. Вначале мужчина из сна не приходил. Если бы он появился, я принял бы его за дьявола, который вышел из меня. Конечно, я думал и о самоубийстве. Почти каждый день и каждый миг. Я не покончил с собой, потому что это было бы моим спасением. По этой же причине я отказался от религии. У меня есть свобода выбора, и я выбрал – поступил так, чтобы Бог не мог меня спасти. Я жду не спасения, а того момента, когда моя судьба отпустит меня. Того момента, когда я полностью освобожусь от жизни…»

За окном темнело. История отца подходила к концу.

«Ты имеешь в виду колодец? Да, я и сейчас туда хожу. Каждый день, каждую ночь. По-прежнему старший сержант Чхве зовёт меня: «Хёнсу!», а та девочка шепчет «папа». А иногда все жители деревни Серён зовут меня хором. В такие минуты я думаю, что историю о колодце в поле сорго сочинил я сам. Изредка я прохожу мимо этого колодца и дохожу до края поля. Я стою там и смотрю на свет маяка за горизонтом. Стою до наступления утра. Этот сон можно считать подарком. Утром после этого сна у меня очень сильно колотится сердце. Вдруг меня сегодня казнят? Несколько дней назад все приговоренные к смертной казни в этой тюрьме прошли медицинское обследование. Я слышал, что обычно казнят через три месяца после этого. Если казнь состоится, я думаю, что это буду я. Мне хочется, чтобы это был я. Совон? Если бы я мог попрощаться с ним… Ты можешь сохранить записи и передать ему?.. Не знаю, получится ли – у меня нет зубов».

Папа начал очень тихо насвистывать. Это был марш полковника Боги. Я опустил голову на стол. Ладонями зажал уши и плотно закрыл глаза, гоня прочь всё, о чем напомнил мне этот свист. Прогнал папу и себя, наши воспоминания, похожие на сон.

Только через час я открыл письмо Мун Хаён. В восьмом письме она начала рассказывать о подготовке к разводу и о побеге. В конце письма написала: «Мне кажется, я рассказала обо всём. Не знаю, что можно ещё добавить». Судя по её словам, это было её последнее письмо. Но она прислала ещё одно, девятое. Оно было отправлено первого ноября, то есть через шесть месяцев после восьмого письма.

«Я прочитала вашу рукопись. Там не было последней главы. Наверно, в ней вы должны написать о матери мальчика. Думала, вы не написали её, потому что ничего не смогли узнать или у вас нет полной уверенности. Я поняла, что кое-что вам не рассказала.

Я узнала, что мой муж жив, спустя два месяца после того бедствия. В то время я ещё не пришла в себя и была совсем без сил. Моя подруга Ина работала в психиатрической клинике в городе Руан, используя для лечения пациентов арт-терапию. Я лежала в этой больнице. На второй день утром я спала под капельницей и, услышав своё имя, проснулась. Я сразу почувствовала, ещё не открыв глаза, что чьи-то пальцы гладят мою шею. Я замерла. Гладить меня по шее и звать Мун Хаён мог только один человек во всем мире. Так меня всегда будил мой муж. Например, когда, вернувшись чуть позже домой, он сердился, что мы с Серён уже спим. Я не могла открыть глаза. Я очень хотела, чтобы это был сон.

Опять раздался голос: «Открой глаза, Мун Хаён». Значит, это был не сон. Я открыла глаза. Мой муж с нежной улыбкой стоял передо мной. Я не знаю, как он нашёл меня. Я и не интересовалась. Я думала только, как убежать от него живой. Хотя ещё до вчерашнего дня я хотела умереть и ничего не ела. Мой муж схватил меня за волосы и поднял с кровати.

«Не хочешь увидеть Серён?»

Я не могла дышать. Я совсем не понимала, что он имеет в виду, пока он не вложил мне в руку фотографию. На ней была Серён в гробу. Она была в белой одежде с закрытым покрывалом лицом. Я невольно встала, потянула шнурок для экстренного вызова и громко закричала. Я не знала, что мой голос может быть таким громким, что даже Ёнчжэ пришёл в замешательство. Он притянул меня к себе и ударил кулаком по лицу. А я схватила капельницу и ударила его в лоб. Одновременно я плакала и кричала. Это был истеричный плач, крик от ужаса, но и крик, наполненный гневом. Как это возможно – принести фотографию дочери в гробу, чтобы помучить бывшую жену?

Прибежали медсестра и медбрат. Я на ломаном французском кричала, что этот мужчина ворвался в мою палату и хотел изнасиловать меня. Мой муж совсем не знает французского. Наверняка он нашёл меня с помощью переводчика. Но и будь с ним переводчик, Ёнчжэ не смог бы избежать наказания. Он втайне от всех вошёл в мою палату, к тому же пуговицы на моей одежде были оторваны, волосы растрепаны. А губы разбиты его кулаком.

Моего мужа отвезли в полицейский участок. В палату ко мне сразу же прибежала Ина, и мы покинули Руан, даже толком не собравшись. Иначе мой муж сразу после освобождения убил бы меня.

Наверно, необязательно рассказывать, как я оказалась в городе Амьен. Главное, что после этого я больше не видела мужа. Однако я не могла нормально жить. Не могла одна выходить из дома. Не могла даже ходить в магазин. Когда я уезжала из страны в Северную Африку, чтобы продлить свою французскую визу, меня всегда сопровождала Ина. Итак, я до последнего момента пряталась, почти не покидая своей комнаты, в страхе перед своим мужем, который разыскивал меня как сумасшедший. Пряталась целых семь лет, пока не получила от вас письмо.

Пока я писала вам от лица мужа, я начала его понимать. Я стала больше разбираться в людях. Где-то я читала, что, если человек берёт ружье, он обязательно кого-нибудь застрелит. Это его натура. Я лицом к лицу встретилась также с существом, всегда неизменно следовавшим за моей спиной. Я имею в виду свою тень, которая пряталась от мужа и испытывала мучительное чувство вины относительно дочери. Каждый раз, когда я видела прямо перед собой эту тень, я вспоминала того мальчика. Именно поэтому я пишу это письмо.

Мой муж считает, что самое важное в мире – это семья. Вначале я думала, что это у него из-за любви к своей семье. И только позднее поняла, что он до болезненности одержим властью – он должен безраздельно господствовать над тем, что ему принадлежит. Для него жена и ребенок – его самая главная собственность. Они всегда должны быть в том месте, которое он им предназначил, и через них он утверждается в своём влиянии, контроле и праве ими управлять. Они должны получать то, что он даёт, и отдавать ему то, что он от них потребует. Они, как пальцы на его руках и ногах, которые шевелятся, только повинуясь его желанию. Если они не подчиняются, то это означает, что его главная собственность страдает неким изъяном. Такого быть не должно. Когда его собственность «повреждается» и не подчиняется ему, тогда ясно, что он предпримет. Вы наверняка уже испытали подобное, судя по тому, что написали в рукописи. Прочитав написанное вами, я могу сказать, что всё это не закончилось.

Вы писали, что скоро может совершиться казнь? До сих пор больше всего смертных приговоров приводилось в исполнение в декабре, и вы переживаете, ведь Чхве Хёнсу, кажется, прошёл недавно медицинское обследование? Если это так, значит, мальчик в опасности. И вы тоже. То, что мой муж жил в течение семи лет как призрак и держал мальчика в поле своего зрении, гнал его из этого мира и при этом прямо не наносил по нему удара, означает, что мой муж собирается наказать сразу и мальчика, и его отца. Он сейчас ждёт дня казни. Как он узнает о дате, на которую её назначат, мне неизвестно. Могу только сказать, что для него это несложно. Наверно, он сначала устранит того, кто может ему помешать. Учитывая неудачу, постигшую его в прошлом, на этот раз он наверняка предпримет нечто более серьёзное, а не просто отдалит вас от мальчика. Это значит, что у вас в руках нет никакого козыря, дающего вам шанс одержать победу над моим мужем. Козырь находится в руках у мальчика.

Передайте, пожалуйста, мальчику, чтобы он использовал известные ему факты. При необходимости можно использовать и меня. Я думаю, этот козырь будет полезен. Я оставляю вам номер моего сотового телефона: 0033-6-34-67-72-32.

Вчера мне впервые за долгое время было очень весело. Потому что моя подруга Ина вышла замуж. Церемонию устроили под яблоней, куда я приходила по ночам. Вчера после большого перерыва появилось солнце и было очень тепло. Ина не шила себе свадебного наряда, она надела своё обычное любимое платье, взяла букет, который я сделала для неё, и обменялась кольцами с Филиппом. Филипп – её возлюбленный, с которым она жила с тех пор, как мы приехали в Амьен. Он занимается анимацией, однако в основном принимает и доставляет заказы. Благодаря этому я, не имея разрешения на работу, могла у него подрабатывать. Даже не надо было никуда ходить. Теперь он муж моей подруги и одновременно мой босс.

Завтра я планирую покинуть Францию. Возможно, на сей раз это будет не короткая поездка для продления визы. Конечно, я до сих пор боюсь выходить из дома, но я намерена попробовать. Хочу узнать, что со мной будет, если я стряхну со своей спины тень? Пока я ещё не решила, куда поехать. Одно ясно, что сюда я больше не вернусь.

Сегодня ярко светит солнце. Я сейчас хочу выйти во двор. Заберу одеяло, которое сушила на лежаке, и заодно в последний раз посмотрю на мою яблоню, которая в этом году дала много яблок для приготовления яблочных пирогов.

1 ноября, Мун Хаён

Он хочет погубить меня и отца, нас обоих… Это же очевидно. Он и семь лет назад пытался это сделать, но что изменилось сейчас? Ничего. Я отрешённо смотрел на телеграмму, лежавшую на столе. В ней говорилось:

Сообщаем о приведении в исполнение смертного приговора Чхве Хёнсу в 9:00 27.12. Членов семьи просим после 9:00 28 декабря забрать тело, подготовив всё необходимое для похорон…

Вдруг у меня перехватило дыхание. Было такое ощущение, будто кто-то ударил меня ногой в живот. Сынхван исчез вчера после обеда. Телеграмму принесли сегодня утром. А забрать тело папы надо завтра утром. Я заново прочитал письмо Мун Хаён.

Наверно, он сначала устранит того, кто может ему помешать. Учитывая неудачу, постигшую его в прошлом, на этот раз он наверняка предпримет нечто более серьёзное, а не просто отдалит вас от мальчика. Это значит, что у вас в руках нет никакого козыря, дающего вам шанс одержать победу над моим мужем. Козырь находится в руках у мальчика.

Мун Хаён написала, чтобы я использовал известные мне факты. И даже предложила использовать её саму, сообщив свой номер телефона. Мне было трудно её понять. По крайней мере сейчас. Одно было ясно – вчера уже устранили того, кто сможет помешать.

7

Я коротал время, перечитывая все письма Мун Хаён. Сынхван не вернулся, хотя было уже начало одиннадцатого. Всё было ясно. Чем больше проходило времени и чем яснее я всё понимал, тем труднее было принимать происходящее. Оставалась вероятность того, что он вернётся завтра утром, будто с ним ничего не случилось. Возможно, он сейчас один занимается подготовкой к похоронам отца. К тому же уже случалось, что он отсутствовал в течение двух дней.

Но эти мысли не утешали меня и не могли принести никакого облегчения. Просто я упорно не хотел признавать того, что случилось. Хотя интуиция и логика говорили об одном и том же. Вопросы, на которые я не находил ответа, проносились в моей голове подобно стае летучих мышей.

Кто же прислал мне рукопись и все материалы Сынхвана? И зачем он это сделал? А где сейчас О Ёнчжэ? Верно ли, что он убил мою маму? И правда ли то, что он убрал Сынхвана? По какой причине он дал мне прожить в этой деревне целый год? И как он мог заранее узнать о дате смертной казни?

Занавески на окне закачались от ветра. Я раздвинул их. Однако за окном ничего не было видно – вокруг рамы налип снег, а стекло покрывал иней.

Я вернулся к столу. Теперь, как мне казалось, я понял, что находилось за невидимым окном. Это была рука. Рука О Ёнчжэ, которая сотрясала мою жизнь. Я был йо-йо, подвешенным к его пальцам. О Ёнчжэ кидал меня в разные стороны и, подбрасывая, снова притягивал к себе обратно. Он семь лет ждал этого момента. Он не желал дать мне хоть где-то задержаться надолго. Это была его первая цель. Я должен был скитаться, переезжая с места на место, чтобы никто не интересовался мной, даже если я исчезну навсегда. И заодно он наслаждался своей местью. Можно ли позволить сыну убийцы своей дочери жить спокойно? Даже если обязательно настанет момент, когда он меня убьёт? Все эти семь лет я убегал от него изо всех сил, и однако всё это время я был у него в руках. Я осознал это только сейчас; Сынхван, думаю, знал об этом давно. А О Ёнчжэ было известно, что Сынхван под него копает. Возможно, он знал также и о том, что Сынхван пишет про него роман.

Я вскипятил воду и заварил очень крепкий кофе, от которого сводило всё во рту. Всех этих шумных летучих мышей я отловил и запер в дальнем уголке своего сознания. Я отбросил также беспокойство о Сынхване и начал размышлять над советом Мун Хаён.

Передайте, пожалуйста, мальчику, чтобы он использовал известные ему факты. При необходимости можно использовать и меня. Я думаю, этот козырь будет полезен. Я оставляю вам номер моего сотового телефона.

Мои кроссовки «Найк» были приглашением О Ёнчжэ. Я думаю, что с наступлением утра за мной придут «охотничьи собаки». Однако я не намерен их ждать. Я не собираюсь допустить, чтобы меня, как и семь лет назад, похитили во сне. А бежать я и вовсе не планирую.

Я достал чистый лист бумаги и взял ручку. Мне не понадобилось и десяти минут, чтобы написать то, что я хотел. Я, можно сказать, не сочинял, а просто писал под диктовку то, что я много раз мысленно писал в своём сердце и стирал. Такой текст люди обычно называют предсмертной запиской, но у меня для него другое название – «Сани», сани с собачьей упряжкой, которые отвезут добычу к охотнику.

Письма Мун Хаён, рукописи Сынхвана и его материалы я положил в коробку и спрятал её в вентиляционном люке под потолком в туалете. На стол я положил кроссовки и ноутбук Сынхвана. В ноутбуке остались только тексты, которые Сынхван писал и обрабатывал для одного писателя. Приведя комнату в порядок, я принялся за джинсы. Я немного распорол на них пояс, достал лезвие для бритвы и положил его в прорезь. Затем снова слегка зашил пояс по шву, чтобы его можно было легко оторвать. Небольшой кусок торчавшей нитки я засунул внутрь джинсов. На руку я надел часы Сынхвана с функцией диктофона. Потом я надел на себя пуховик, положил в карман завещание, надел кепку, а поверх неё прикрепил фонарик. Что касается ножа для погружений, я взял его было в руку, но недолго думая вернул на место. Я был на сто процентов в безопасности. До получения тела отца оставалось более девяти часов. До этого времени я не смогу умереть, даже если очень этого захочу, Ёнчжэ мне этого попросту не позволит.

Около полуночи я вышел из дома. Я смотал в кольцо бади-лайн, повесил его на плечо и пошёл в сторону маяка. Свет маяка мерцал над морем, словно танцуя. Было такое ощущение, будто ветер управляет даже световыми волнами. Между бликами света то появлялся, то исчезал тёмный горизонт. Я подумал о двенадцатилетнем мальчике, который стоит за спиной у времени. О чём мечтал мальчик, стоя на краю поля сорго и глядя на свет маяка за горами? Что он представлял себе, чувствуя запах моря, доносившийся сквозь туман? Что заточило душу этого мальчика в колодце посреди поля сорго? Может быть, мой дедушка, его отец? Или, как говорил папа, он сам себя заточил? Освободился ли он теперь?

За маяком был лес с красными соснами. В начале тропинки, ведущей в глубь леса, виднелись следы от машин. Видел ли я их полдня назад, когда возвращался с каменного острова? Я не мог вспомнить. Я только вспомнил мужчину, стоявшего рядом с маяком и смотревшего на меня.

Я хотел войти в лес и проверить, стоит ли там машина, но передумал. Я должен вести себя непривычно, как человек, находящийся под воздействием пережитого шока. Ещё я должен начать действовать сразу, как пойму, где находится следящий за мной человек. Все мои органы чувств пытались уловить, что происходит за моей спиной, но ничего не обнаруживали. В таком случае за мной могли следить из маяка или из леса.

Дверь на маяк была не заперта. Она плавно открылась, словно её петли были смазаны маслом. Внутри было темно. Когда я включил фонарик, перед глазами возникла винтовая лестница. Я поднялся на второй этаж. Там дверь была закрыта, поэтому я направился дальше, на третий этаж. Я однажды приходил сюда. Просто так, от скуки. Помню, что на третьем этаже была комната с выходом на галерею. Её использовал смотритель маяка, когда на маяке ещё работали люди.

Я кончиками пальцев толкнул дверь, и она сразу открылась. Я сделал шаг внутрь, потом завёл руку за спину и закрыл дверь за собой. Я перевёл рубильник на стене в верхнее положение. Удивительно, что свет загорелся. Я помнил, что в комнате было три двери. Одна дверь, через которую я только что вошёл, вторая, ведущая вверх на башню, в отсек освещения. Рядом с ней находилась ещё одна железная дверь, через которую можно выйти на галерею. Сверху там было окошко, в него можно посмотреть наружу. В комнате повсюду лежали вещи, которые оставил смотритель. Раскладушка, покрытая солдатским одеялом, деревянный стул, стол и даже маленький ручной электрогенератор. У стены прямо напротив двери, ведущей наверх, в башню, стояла железная жаровня, в которой можно было запечь большого страуса. Эта жаровня имела форму длинного ящика. Рядом с ней лежали дрова, её крышка была открыта и зафиксирована. Внутри были недогоревшие дрова. В этой комнате находились в том числе и современные вещи: электрический радиатор, мыло на умывальнике, висящее на стене полотенце, мусорная корзина, где лежали пустые коробки от готовых обедов из магазина.

Я решительным шагом направился к галерее. Когда я открыл дверь, ураганной силы морской ветер ворвался внутрь. Верёвка, висевшая на моём плече, ударила меня по лицу, и я спиной прогнулся назад. Закрыв за собой дверь, я присел на корточки и подёргал ограждение на галерее, проверяя его на прочность. Оно было достаточно крепким, так что о безопасности можно было не беспокоиться. Один конец верёвки я привязал к ограждению, а на другом конце завязал петлю и повесил её себе на шею. Я встал, ветер опять с силой ударил мне в лицо. Я невольно наклонился, схватился за перила, почти обнимая их, и посмотрел вниз.

Мой план заключался в следующем. Я спрыгну с этой галереи, совершив прыжок банджи. Однако моему плану «покончить с собой» мешал ветер. При таком ветре невозможно даже встать на перила. Значит, надо будет перелезть через них. Держась за ограждение с наружной стороны, я смогу прыгнуть, достаточно будет только разжать пальцы. Если я раскину руки, ветер бросит меня прямо на стену маяка. Тогда первой разобьётся моя голова или мне сломает бедро?

Затылком я почувствовал чей-то взгляд. Кто-то смотрел на меня в форточку. Я больше не колебался. Я поднял одну ногу и перекинул её через перила. С ноги, которая стояла на полу галереи, я перенёс центр тяжести наружу, за ограждение. Сильный ветер ударил мне в спину. Нога соскользнула, и я потерял равновесие. У меня перехватило дыхание. За мгновение до того, как ветер выбросил меня наружу, ко мне протянулась чья-то рука и схватила меня за спину. Эта рука была очень сильной. Обхватив моё туловище, она почти душила меня. Мужчина был крупного телосложения.

Я как мог сопротивлялся. Ругался самыми ужасными словами, выгибался, отбивался руками и ногами. Одновременно я, конечно, регулировал силу, чтобы мужчина меня не отпустил. Он в ответ извергал страшные ругательства и изо всех сил тащил меня к себе. Мне даже не пришлось прикидывать, когда прекратить сопротивление. Как только я оказался вновь с внутренней стороны ограждения, я сразу потерял сознание. Мне кажется, этот мужчина ударил меня кулаком в затылок.

По моим расчётам, я должен был открыть глаза в машине. Я предполагал, что меня повезут к озеру Серёнхо, туда же, где я был семь лет назад. Мое предположение ни на чём не основывалось, но я был почти уверен в этом. Однако я ошибся. Я не был ни в машине, ни на озере Серёнхо. Я по-прежнему находился на маяке. Мои руки были связаны за спиной, а ноги в лодыжках перетянуты верёвкой. Я сидел, прислонясь к двери, ведущей на башню. Но в одном я оказался прав: передо мной за столом, положив ногу на ногу, сидел О Ёнчжэ. А его помощник стоял у двери в комнату, заложив руки за спину.

«Очнулся?»

Коротко остриженные волосы, глаза, в которых были видны только чёрные зрачки, аккуратная линия подбородка, подтянутое тело. О Ёнчжэ выглядел абсолютно таким же, каким я его помнил. Словно он ни на год не состарился с тех пор. Я ощутил, как от злости у меня на лице вздулись вены. Всё-таки мы встретились.

«Прошло так много времени. Семь лет?»

Его голос был более мягким, чем я помнил. Если бы его дыхание не было учащённым, я бы даже не заметил, что он взволнован. На столе лежал мой рюкзак. В нём было всё, что я оставил в гостинице на столе. Видимо, он не нашёл только то, что я спрятал в вентиляционном люке в туалете.

«Мне сказали, что ты собирался заняться банджи-джампингом?»

Я дотронулся до правой руки и нащупал часы. Палец я просунул в пояс джинсов, нашёл короткий конец нитки – лезвие тоже было на месте.

«Ты был так сильно потрясён?»

О Ёнчжэ показал на телеграмму.

«Ну, нельзя же так остро реагировать. Тем более что у тебя завтра утром важное дело».

«Завтра мне нечего делать».

Чтобы сохранить безразличный вид, я перевёл взгляд на край стола.

«Не может такого быть. Он же твой отец».

«Я не знаю этого человека».

О Ёнчжэ улыбнулся. Его лицо странно искривилось.

«Этого человека… Ты же раньше обожал отца».

«За семь лет, пока я из-за него мотался по свету, он мне жутко опостылел».

«Мужчина не должен быть таким обидчивым. Один бедолага даже мог из-за этого погибнуть».

Может быть, он говорит сейчас о Сынхване? Когда я посмотрел на О Ёнчжэ, он опять улыбнулся.

«Он, конечно, тупой, но всё-таки взял тебя к себе и вырастил, став твоим благодетелем. Ты должен отблагодарить его за все пережитые трудности и за то, что он тебя воспитал. Завтра утром ты вместе с нами поедешь в Ыйван. Получишь тело и кремируешь его, затем мы поедем к озеру Серёнхо».

«Я не поеду».

«Поедешь. Потому что Сынхван также поедет с нами».

О Ёнчжэ обратился к сторожившему дверь помощнику и сказал:

«Приведи его».

Примерно через минуту помощник вошёл, неся перекинутого через плечо, как мешок, мужчину, похожего на Сынхвана. Он сбросил его напротив меня рядом с жаровней. Сынхван безвольно растянулся на полу. Руки, заведённые за спину, были в наручниках, ноги связаны. Я понял, что он без сознания. Я предполагал такое развитие событий, но когда увидел своими глазами, это меня потрясло больше, чем я ожидал. Я и до этого-то еле держался, а теперь у меня в голове всё перемешалось.

«Он не умер. Он крепко спит. Ты выполнишь, что я тебе скажу, и, возможно, он проснётся».

Я вдруг вспомнил, что О Ёнчжэ был врачом. Дантистом, питавшим слабость к снотворному. Я вспомнил, что семь лет назад в ту ночь он усыпил и О́ни и бросил его на острове вместе со мной. Вряд ли потому что боялся, что мне будет одиноко. Он сделал это специально, значит, у него была какая-то цель. Исходя из рукописей Сынхвана, я пытался понять, чего тогда хотел О Ёнчжэ.

Чтобы довести кого-то до сумасшествия, наверное, не найти лучшего места, чем озеро Серёнхо ночью. Особенно если человек хочет увидеть, как кто-то скачет в панике, как лягушка, которую ужалила оса, а потом прыгает в воду и гибнет. Тем более если этот кто-то двенадцатилетний мальчик. В то время я должен был утонуть у отца на глазах. Однако О Ёнчжэ не хотел, чтобы я запаниковал слишком рано, потерял сознание и умер, ему это было неинтересно. Может быть, поэтому он бросил туда и О́ни. Тем более что изначально он планировал наказать и кота. Других объяснений тому, что О́ни в ту ночь спал рядом со мной, я найти не мог. Возможно, поэтому Сынхван в своей рукописи и написал, что О Ёнчжэ пошёл на ферму и подлил в миску с водой снотворное. Достать подобный препарат врачу было так же легко, как богачу раздобыть деньги. Неужели О Ёнчжэ и сейчас намерен поиграть во врача?

Помощник стоял перед дверью, ожидая дальнейших указаний. У него были широкие, как бампер автомобиля, плечи. Мне стало почему-то любопытно: был ли этот помощник одним из тех двоих в униформе, похитивших меня семь лет назад? Сколько ему платят за это? Он получает за фактически сделанную работу или у него почасовая оплата? А может, его зарплата зависит от сложности задания? Или он заключает договор на какой-то срок? Не спросить ли об этом О Ёнчжэ?

«Ждите моих указаний за дверью».

Мужчина кивнул и вышел. О Ёнчжэ поднял мою записку и прочитал её. Кажется, это его сильно позабавило. Читая, он беспрерывно хихикал. Я наблюдал за Сынхваном. Он лежал в той же позе, в какой его бросили на пол, даже пальцем не пошевелил.

Когда я выходил из дома, у меня был такой расчёт. Я нужен О Ёнчжэ. Потому что забрать тело отца могу только я. Если я разыграю сцену самоубийства, то тот, кто следит за мной, обязательно себя выдаст. Ведь ему прежде всего надо будет меня остановить. А уж раз он покажется мне на глаза, ему ничего не останется, как отвести меня к О Ёнчжэ. Я был уверен, что, встретившись с ним, я увижу и Сынхвана. Я планировал записать признание О Ёнчжэ в убийстве моей матери. А утром, как и велит О Ёнчжэ, я поеду забрать тело отца. В тюрьме, даже если рядом будет О Ёнчжэ, у меня будет возможность сообщить обо всём полиции. Конечно, существовала опасность подвести Сынхвана, но лучшего способа я не находил. Это был мой самый лучший план, хотя, конечно, и он был несовершенен. Однако, когда я действительно увидел Сынхвана, я начал сомневаться. Правда ли, что это самый лучший план? Мне очень хотелось разбудить Сынхвана и спросить: стоит ли поступить так или нет?

«У меня есть вопрос».

Я незаметно нажал кнопку записи на часах. О Ёнчжэ посмотрел на меня.

«Мне вдруг стало любопытно. В ту ночь что ты хотел сделать со мной и отцом? Если бы ты нас убил, всем бы стало ясно, что это убийство. И ты первый оказался бы в списке подозреваемых, потому что Сынхван был жив».

«Ты молодец! Даже переживал за меня, – ухмыльнулся О Ёнчжэ. – Сынхван меня не беспокоил. Если бы всё пошло по плану, он мог бы только сказать, что видел сотрудников службы безопасности. Всю вину должен был взять на себя твой отец».

«А зачем ты мучил мою маму?»

«Твою маму? Я вроде слышал в новостях по телевизору, что её убил твой отец».

«Я спрашиваю, зачем ты приставал к моей маме?»

«Я – к твоей маме?»

О Ёнчжэ захихикал так же, как недавно, читая мою записку.

«Ты же приходил и приставал к моей маме каждый раз, когда она была на службе по ночам».

«А кто тебе это сказал? Твоя мама?»

«Я слышал телефонный разговор мамы с тётей. Мама говорила, что ты каждую ночь приходишь на охранный пост и пристаёшь к ней. Она думала, что ей, возможно, придётся бросить работу и что именно из-за этого управляющий Лим вместо мамы осматривал территорию и сам выполнял некоторые дела. Ещё Лим сказал маме, чтобы она не открывала окно, даже если ты придёшь и попросишь».

«Это сказала твоя мамаша своей мерзкой пастью? Я, О Ёнчжэ, приставал к этой сучке?!»

О Ёнчжэ поменял положение ног. Сразу было видно, что он сейчас крайне разозлён. В первую очередь он злился не потому, что его подозревают в сексуальных домогательствах, его раздражала личность самой этой женщины, в домогательствах к которой его заподозрили».

«Моей маме было очень противно. Я слышал, она вскрикнула: «Как он смеет!» – и рассказала сестре, что ты спрашивал у неё, что бы она хотела получить взамен».

«Ты знаешь, какая проблема была у этой сучки? – спросил О Ёнчжэ, отложив записку. – Это её язык. Сколько раз меня так и подмывало порвать ей пасть до ушей!»

Я слегка улыбнулся.

«Я тебя понимаю. Да, моя мама была консервативной. Ты, наверное, обиделся, когда она тебе отказала».

У Ёнчжэ сильно напряглось лицо, его ноздри широко раздувались.

«Слушай, ты, недоносок! Слушай внимательно! Я ни разу не хотел поиметь твою мать, а, наоборот, много раз хотел её убить. В ту ночь, когда твой отец вышел из контрольного пункта, я также вышел оттуда. Посреди второго моста я столкнулся с твоей матерью. Ей надо было в это время тихо валяться в библиотеке. Но она выбежала оттуда с бейсбольной битой. Увидев меня, она стала поносить меня на чём свет стоит, прямо напрашиваясь на то, чтобы я её прикончил. Я ничего не мог поделать. Она посмела требовать, чтобы я вернул её сына. Я мог бы стерпеть и это, просто хотел пройти мимо. На неё у меня не было времени. Тем более что её муженёк всё равно бы её утопил. Но эта сучка ударила меня бейсбольной битой по спине. У меня и так нос был разбит, я был сильно рассержен и очень торопился, так что снести этого уже не мог. Именно по этой причине я избил её до смерти».

Я был прав. Мама, как и Сынхван, освободилась от верёвок и бросилась меня искать. По пути она натолкнулась на О Ёнчжэ. Таким уж она была человеком, вполне была способна на то, о чем рассказал Ёнчжэ.

«Значит, ты убил мою мать. Верно?»

«Это нельзя назвать убийством. Это «исправление навечно».

Я молча смотрел на О Ёнчжэ.

«Я тоже хочу спросить у тебя. – О Ёнчжэ поднял с пола кроссовки и показал мне: – Где ты их нашёл? Я думал, что в ту ночь их унесло водой».

Я был удивлён. Значит, это не ты мне их прислал?

Я запутался. Тогда кто? Не может быть… Я посмотрел на Сынхвана, лежавшего напротив меня. В этот момент я сильно удивился. Его руки были за спиной, а большой палец на одной из них делал круговое движение. Конечно, вряд ли это происходит сейчас непроизвольно. А если по воле хозяина, то, стало быть, это сигнал, который мы использовали между собой во время погружений. Он означал «поднять сигнальную сосиску». Я смотрел между ног. Вряд ли он говорит про мою. Похоже, имеет в виду О Ёнчжэ. Каким же образом? Однако ответ я нашёл быстрее, чем думал.

«Развяжи Сынхвана, только тогда ты сможешь получить тело моего отца», – сказал я ему, хотя знал, что это невозможно.

О Ёнчжэ включил ноутбук.

«Недоносок, ты не в том положении, чтобы мне приказывать».

«Тогда как насчет Мун Хаён?»

Рука О Ёнчжэ, занятая включением ноутбука, замерла.

«Я имею в виду обмен: Сынхвана на неё».

Сынхван не двигался. О Ёнчжэ громко рассмеялся, он не ожидал услышать такую нелепость.

«У неё сейчас самая счастливая пора её жизни».

Он перестал смеяться.

«Месяц назад она вышла замуж за француза по имени Филипп, церемония проходила во дворе возле яблони».

Как я и ожидал, Мун Хаён была точкой воспламенения для О Ёнчжэ. Он моментально вспыхнул. Вынул что-то из кармана жакета, подошёл ко мне, как агент из «Матрицы», и ударил меня по лицу. В голове зазвенело, всё поплыло перед глазами. Я почувствовал, как что-то тёплое стекает по щеке. Очень долго я видел только какие-то звёздочки. Когда они исчезли, я увидел, чем он меня ударил. Такое я часто наблюдал в фильмах. Пистолет с глушителем.

«Что ты только что сказал своим нежным ротиком?»

Я пересказал ему содержание восьмого письма Мун Хаён, пытаясь убедить себя в том, что у О Ёнчжэ в руках водяной пистолет.

«Она сказала, что ты появился даже в Руане. Ты показал ей фотографию умершей дочки в гробу, и тебя арестовали. А Филипп был тем мужчиной, который помог ей тогда убежать. Пока ты в полиции искал переводчика, адвоката, а потом, в конце концов, был выслан из страны, она влюбилась в мужчину и через Касабланку уехала в Люксембург…»

Нетерпеливый стрелок опять ударил меня пистолетом. Причем по тому же самому месту, что и раньше. На этот раз я почувствовал не только боль, я понял, что теряю сознание. Я уже не был так уверен в том, что он не выстрелит в меня. Надо поискать другое средство вывести его из себя, только с более мягким действием. Я замолчал. А О Ёнчжэ не терпелось слушать дальше.

«Продолжай».

Сынхван, лёжа на месте, согнул ноги в сторону спины, словно занимался йогой. Я подумал, что он, наверное, пытается руками в наручниках развязать верёвку на ногах, поскольку вряд ли это было возможно сделать пальцами ног. Он тратил драгоценное время, которое я заработал для него ударами. Краем глаза я посматривал на пистолет.

«А на моём месте ты смог бы говорить дальше? Я сейчас даже описался».

Прежде чем я закончил фразу, стрелок опять ударил меня чуть ниже шеи. Он находился на расстоянии не более двадцати сантиметров от меня. И он снова ударил меня рукой, в которой держал пистолет. Кисловатая жидкость брызнула во рту на нёбо, в голове затрещали насекомые. Тело бил озноб. Я стал по-настоящему бояться этого сумасшедшего. Не потому, что он избивал меня, а потому, что он не обращал особого внимания на пистолет. Ёнчжэ ударил меня, совершенно не осознавая, что пистолет может нечаянно выстрелить в любую секунду. Как Мун Хаён смогла прожить с этим сумасшедшим целых двенадцать лет?

«Ты думаешь, что ты такой крепкий? – донёсся издали голос стрелка. – Ты думаешь, я слушал тебя, позволяя мне тыкать, потому что ты такой милый?»

А если не так, тогда почему? Я изо всех сил старался смотреть прямо в лицо О Ёнчжэ. Вскользь, краем глаза, я глянул на Сынхвана. Тот всячески пытался освободиться, но, похоже, это ему не очень удавалось. Казалось, он будто хочет согнуть не свою поясницу, а доску для сёрфинга.

«Если не хочешь поехать завтра в тюрьму весь в гипсе, то говори всё, что знаешь. Сперва расскажи, как ты об этом узнал?» – сказал стрелок.

«Получил по шее, вот и не выходит ничего сказать».

Мой голос был очень тихим, почти неразличимым. Ёнчжэ наклонился ко мне и спросил: «Что ты говоришь?»

«Я говорю, что я переписывался с твоей бывшей женой по электронной почте».

«По электронной…»

«Когда я сказал ей, что хочу узнать о тебе побольше, она стала присылать мне письма как бы от твоего лица».

Я сразу начал подбрасывать ему доказательства.

«Ты говоришь, что тебе любопытно узнать о прозвище «актер О»? Значит, ты наверняка сходил к моему двоюродному брату: кроме этого дурака, никто меня так не называет. А что? Как у него сейчас с автобизнесом? Конечно, это не моя забота, но я надеюсь, что ты не отдал ему свою машину, только чтобы разузнать о прозвище».

Поскольку я, тренируясь, повторял этот отрывок много раз, то мог легко его цитировать, не запинаясь. Пока я пересказывал содержание письма, волнение О Ёнчжэ постепенно улеглось. По крайней мере, по его лицу было видно, что стрелять он в меня не собирается.

«Как вы стали переписываться?»

Его голос стал намного спокойнее.

«Послушаешь содержание письма и узнаешь. Даже узнаешь, как она уехала из страны».

Немного помолчав, О Ёнчжэ вернулся к стулу. Направив пистолет мне в лицо, он закинул ногу на ногу. За это время Сынхван также вернулся в исходное положение.

«На этот раз будет не от твоего, а от её лица».

О Ёнчжэ двигал пистолетом вверх-вниз: «Говорю же тебе, продолжай».

«Это был не первый побег от мужа. Я трижды пыталась бежать. Два раза с дочерью, а последний раз одна. Первые два раза мой муж вернул меня за неделю. Меня поймали посланные им помощники. Они за два дня узнали наше местоположение. Мой муж, хотя и знал, где мы находимся, нарочно нас не трогал ещё несколько дней, давая страху в нас разгореться. Когда я уже начала сожалеть о том, что ушла из дома, да и деньги закончились, я стала переживать. На что я буду жить? Именно в это время он послал ко мне своих помощников. Меня, вернувшуюся домой, муж принимал очень тепло. Он называл этот период «периодом реанимации». Он меня вообще не трогал. Заботился, поступал так, чтобы я сама пожалела о своём уходе и чтобы чувствовала себя перед ним виноватой. К тому же он дарил мне много подарков. Но когда этот период заканчивался, для меня начинался настоящий ад. Так он воспитывал свою жену. Найти меня ему не составляло никакого труда. Деревня Серён маленькая. Чтобы уехать куда-то, обязательно нужен транспорт. Мой муж много чего мне купил, но машину так и не подарил. Не разрешил мне сдать на права. Чтобы уехать куда-то, мне надо было сесть на автобус или взять такси. Ещё у меня не было права распоряжаться деньгами. Я могла тратить только те деньги, которые он мне давал. Другого доступа к деньгам у меня не было. Втайне уехать от него куда-то было невозможно. За двенадцать лет такой жизни я превратилась в домашнюю кошку, которая не умеет даже ловить мышей. Он бил меня, и он же кормил меня, я довольствовалась этим и именно так и жила».

Мышцы на лице О Ёнчжэ опять напряглись, его зрачки расширились. Было видно, что теперь он не сомневается, что мы переписывались. Его лицо говорило о том, что он хочет слушать дальше.

«Ина, когда поняла моё положение, сразу сообщила обо всём моему отцу. Мой папа, когда услышал это от меня, нанял адвоката и начал искать способы решения проблемы. Способы, гарантирующие безопасность мне и моей дочери. Способы, дающие право воспитывать дочь и получать алименты. Я начала реализовывать данные адвокатом советы в ту ночь, когда потеряла ребёнка. Не торопясь, долго и потихоньку мы к этому готовились».

Наконец-то Сынхван смог выгнуть спину и ухватиться за свои лодыжки. А я, засунув палец за пояс джинсов, вытянул оттуда конец нитки. Швы сразу разошлись, и я достал лезвие.

«Я собрала записи, больничные выписки и фотографии. Отправила их отцу. Оформила заграничный паспорт, получила диплом об окончании кулинарных курсов, открыла счёт в банке и добыла деньги на оплату адвоката. Я копила, откладывая часть средств, которые выдавались мне на хозяйство, и продавая дорогие подарки мужа. Под предлогом того, что я хожу на кулинарные курсы, я вместе с дочерью выезжала в город С. Там я продала все свои украшения, сумочки, золотые изделия и часы. До того как их продать, я купила множество подделок. В течение двух лет я готовилась, но никак не могла решиться. Мне было страшно. Больше не из-за мужа, а из-за себя. Вдруг я не смогу пережить трудности жизни и вернусь обратно к нему? Я боялась, что из-за своей глупости и душевной слабости навечно потеряю единственный шанс обрести свободу».

Я пустил в ход лезвие, стараясь, чтобы не было видно движения моих плеч. Сынхван тоже отчаянно пытался развязать верёвки. Эмоциональное состояние О Ёнчжэ стремительно приближалось к кульминации. Похоже, он совсем забыл про Сынхвана, которого бросил около жаровни.

«Возможность убежать появилась у меня на годовщину свадьбы. О чём ещё я могла думать, когда искала телефон в укрытии от непогоды, после того как муж избил меня до полусмерти и бросил на перевале Хангерён? Зима на перевале была темнее тьмы моей жизни. Страх, что я могу умереть, заставил меня даже забыть про дочку. Мне казалось, что я готова отправиться куда угодно, хоть в ад, лишь бы туда никогда не добрался Ёнчжэ. Тем более что всё было готово для того, чтобы от него убежать. Отнять мобильный телефон и деньги и бросить меня в таком безлюдном месте – всё это моему мужу очень нравилось проделывать после того, как он меня изнасилует – также ради моего исправления. Поэтому у меня выработалась привычка прятать деньги в туфлях, когда мы семьёй уезжали куда-нибудь или путешествовали. Чем дальше от дома мы уезжали, тем больше заначек я делала. В моём почтовом ящике была также карточка, с которой можно было снимать деньги. Как только я приехала в Сеул, я первым делом купила билет во Францию. А остальные дела поручила отцу. После чего сразу же села в самолёт, пока не раздумала и меня не охватило сожаление…»

Сынхван уже совсем освободил ноги.

«…Сегодня я на этом закончу. С первого этажа Филипп зовёт меня ужинать. Ой, чуть не забыла. На следующей неделе мы переезжаем в Амьен. Как только приедем туда, я сразу установлю Интернет. Мастера приезжают здесь не так быстро, как в Корее, поэтому некоторое время я не смогу с вами переписываться. Если будет что-то срочное, то лучше напишите мне по обычной почте. Адрес следующий…»

Я на этом остановился. Моя верёвка была почти перерезана. О Ёнчжэ крепко сжал губы. Казалось, он перестал дышать.

«Я не владею французским, поэтому не знаю, как это прочесть».

После этих слов я молча смотрел, как О Ёнчжэ достает из верхнего кармана ручку.

«Диктуй по буквам».

Ёнчжэ переложил пистолет в левую руку. А на уведомлении о казни он готовился записать адрес.

«24, Rue de la Libération 80000 AMIENS FRANCE. Мун Хаён».

За спиной О Ёнчжэ бесшумно вставал Сынхван. Его руки по-прежнему сковывали наручники, но ноги были уже свободны. Значит, сейчас нужен был решающий удар.

«Ах да, она дала мне и номер сотового».

Ручка выскользнула из пальцев О Ёнчжэ.

Я спросил: «Его тоже продиктовать?»

«Диктуй быстрее».

Голос О Ёнчжэ дрожал. А рука, достающая сотовый телефон, дрожала ещё сильнее. Я коротко вдохнул и проверил в голове номер телефона.

«0033-6-34-67-72–32»

О Ёнчжэ набрал этот номер и сурово посмотрел на меня. Его глаза были чёрными. Пистолет был направлен мне в лоб, всем своим видом он словно говорил, что если я соврал, то он сразу меня застрелит. В комнате воцарилась тишина. На другом конце громко раздавались гудки, в конце концов, женский голос ответил. Мне не было слышно, что она сказала. Однако страшное волнение охватило лицо О Ёнчжэ. Он резко встал и назвал женщину по имени.

«Мун Хаён».

Я перерезал верёвку. В этот момент Сынхван ногой ударил О Ёнчжэ по руке, в которой был пистолет. О Ёнчжэ вскрикнул от неожиданности и обернулся. И тут Сынхван ударил ему ногой в челюсть. Голова Ёнчжэ откинулась назад, и он упал. А пистолет отлетел к двери. Я бросился туда со связанными ногами и на лету схватил падающий пистолет. Затем спиной подпёр дверь и, сидя, перерезал веревку на ногах. Помощник, услышав крики, начал толкать дверь. Железная дверь приоткрывалась под его натиском и тут же закрывалась. Я, сдерживая спиной удары, также подскакивал. Надо было закрыть дверь, но ручка была сломана. Я упирался ногами и толкал спиной дверь назад, пытаясь таким образом не дать ему войти. Если я сдамся, понятно, что случится. Хотя у меня и был теперь пистолет, в тире-то я никогда не был. Хорошо, если я хотя бы себя не покалечу. А Сынхван, который, может, и стреляет метко, в наручниках. И похоже, что пытавшихся ворваться в комнату было как минимум двое. При этом они наверняка были меткими стрелками.

Пока я боролся с дверью, Сынхван возвращал долги О Ёнчжэ за два прошедших дня, он не давал О Ёнчжэ времени вздохнуть. О Ёнчжэ встал с пола, но опять получил удар в челюсть, отлетел, стукнулся затылком о край жаровни и снова упал. Сынхван дважды ударил его в бок, и тот совсем лишился чувств. Но Сынхван продолжал пинать его и, в конце концов, приподняв, перекинул его в жаровню. Ёнчжэ не шевелился. Удары за дверью стали ещё сильнее и оглушительнее. Одни крики «Откройте!» могли сорвать дверь с петель. Сынхван подбежал ко мне и тоже стал подпирать её спиной.

«Ты встань и, когда я досчитаю до трёх, отпрыгни от двери и сразу направь на них пистолет».

Когда я встал, Сынхван начал считать.

«Раз. Два».

На счёт «три» мы оба отскочили от двери, она резко распахнулась, и внутрь ворвались двое вооружённых пистолетами мужчин. Я направил на них свой пистолет. И тут сообразил, что что-то не так. Оба они были совсем не те люди, которых я видел когда-то. Память тихим голосом подсказала мне, что они очень уж похожи на следователей – Профессионала и Начинающего. А Сынхван не без иронии произнёс: «Чего-то вы рановато».

8

Мы с Сынхваном сели в машину «Скорой помощи». С нами поехали Профессионал и Начинающий. Через пятнадцать минут «Скорая» прибыла в больницу, которая находилась в городе Хэнам. У меня на лбу была рана, но её не нужно было зашивать. А вот с Сынхваном всё было серьёзнее. Врачи сказали, что отравление снотворным веществом было довольно опасным и что его надо госпитализировать. Во мне зародилось сомнение: может быть, ноги, удары которых уложили О Ёнчжэ там, на маяке, принадлежали не Сынхвану, а самому Богу?

Я не знаю, что сказал врачу Профессионал. Но закончив все необходимые процедуры, Сынхвана направили в палату интенсивной терапии на втором этаже.

За окном виднелся лес, расположенный возле больницы. Медсестра повесила на ручку двери табличку с надписью «Не входить».

Сынхван лежал на кровати, к штативу капельницы прикрепили две бутылки – физраствор с мочегонным средством и электролитный раствор. Профессионал и Начинающий сидели на стульях рядом с кроватью, а я примостился на батарее и начал рассказывать обо всём, что происходило, начиная с того момента, когда я открыл посылки, и до появления следователей на маяке. Затем я снял часы с диктофоном и передал их Профессионалу. Я также рассказал им, где спрятал вещи Сынхвана.

«Я пока не понял, кто мне их прислал. Кроссовки, кажется, также отправил не О Ёнчжэ».

Услышав это, Профессионал посмотрел на Сынхвана. Тот глядел на свои ноги.

«Я попросил», – сказал он.

«Ты попросил?»

Удивился, кажется, один только я. И у Профессионала, и у Начинающего выражение лиц осталось неизменным.

«Покидая дом, я поручил это председателю молодёжной организации. Попросил его отправить эти вещи так, будто их доставила служба срочной доставки. Сказал, чтобы высылал их по очереди».

Я автоматически спросил: «Зачем?»

Мне показалось, что в меня угодил непонятно откуда прилетевший камень. Сынхван посмотрел сначала на меня, а затем на Профессионала. Я понял смысл этого взгляда. Он хотел, чтобы мы поговорили об этом позже с глазу на глаз. Профессионал кивнул. А я замолчал.

«Как только я выехал из дома, возле маяка лопнуло колесо. Я вышел из машины и увидел, что колесо, которое накануне было нормальным, продырявлено. Когда я открыл багажник, чтобы достать запасную шину, ко мне подъехал джип, и из него вышли двое мужчин. Я сразу всё понял, но они схватили меня за плечи, и на этом для меня всё закончилось. Сзади на шее я почувствовал укол, ноги обмякли, и я потерял сознание. Дальше я ничего не помню. Кажется, они бросили меня на маяке и оставили в таком состоянии. Я и представить себе не мог, что меня оставят на маяке – думал, что отвезут либо в лесопарк «Серён», либо на ферму».

Рассказ Сынхвана на этом закончился. Он просто рассказал о том, что с ним случилось, без оценки. Хотя Профессионал и Начинающий, кажется, о многом уже догадывались сами, на их лицах всё же появилось понимающее выражение.

«Мы тоже ошиблись. – Профессионал взглянул на меня и продолжил, обращаясь к Сынхвану: – Поговорив с тобой, мы устроили засаду около аптеки в городе. А жучки на тебе и на Совоне показывали нам на экране, что вы не покидали Деревню с маяком. После полуночи точки совсем перестали двигаться. Когда прошёл целый час, мне в голову неожиданно пришла одна мысль. Именно от шестого чувства всегда всё и зависит. Если оно подводит, то делает человека слепым с открытыми глазами. Мы просто тупо ждали, хотя вы были почти что у нас под носом. Все наши сотрудники ждали у въезда в город С. Поэтому я в спешке попросил прислать подмогу из полицейского участка города Хэнам, и мы поехали к маяку. Но, похоже, кто-то следил за нами из-за сосны у маяка. И этот тип опрометью бросился в лес. Мы поймали его и обнаружили неподалёку твой фургон и их грузовичок. Как вы думаете, что мы там нашли?»

Сынхван молча слушал.

«Там было произведение «прикладного искусства» работы О Ёнчжэ. Тот деревянный объект, о котором ты писал в своей рукописи. За это время направление «творчества» О Ёнчжэ претерпело серьёзные изменения. Это была не сказочная крепость, а гроб. Он сделал его с постаментом из чёрного мрамора. На крышке гроба было выведено имя «Чхве Совон». Постамент из мрамора означал, что гроб планировали погрузить в воду. Он не смог бы кремировать мальчика, как собирался это сделать с Хёнсу. Наверно, поэтому решил его утопить. А гроба для тебя мы не нашли. Значит, тебя просто хотели утопить, привязав к ногам камень. Бедные жители города С должны были бы потом пить воду, в которой сгнили два трупа».

Профессионал убрал записную книжку в карман и сказал: «Нам сейчас нужно вернуться в полицейский участок. Тебе ничего не надо?»

Сынхван ответил: «Мне нужен мой фургон. Если пригоните его сюда, буду вам очень признателен».

«Сюда? Ты хочешь поехать в Ыйван?»

«Конечно. Я должен туда поехать».

«Не лучше ли найти катафалк? Тем более что ещё много чего нужно подготовить».

«Фотографию и одежду для умершего я уже приготовил. Если О Ёнчжэ не выбросил их, они должны быть в фургоне. Только пришлите нам, пожалуйста, два костюма для похорон».

Профессионал кивнул, подошёл ко мне и, вдруг схватив за воротник пуховика, расстегнул молнию. Из внутреннего кармашка он вынул какой-то предмет размером с зажигалку. Не успел я оправиться от замешательства, как следователи быстро покинули палату. Я посмотрел на Сынхвана, торопя его поскорее объяснить мне всё, о чём здесь говорилось, и не забыть рассказать, что же такое достали из моего воротника следователи. Но Сынхван глядел в стену, словно ничего особенного не случилось.

«Бывшая жена О Ёнчжэ. С ней всё в порядке? Наверно, она сильно испугалась», – сказал я, чтобы как-то разговорить Сынхвана. Но он ответил мне совсем не то, что я ожидал: «Ты решай: кремировать его или хоронить в гробу».

На этот раз умолк я.

«Если хочешь похоронить его в гробу, тогда у меня есть на примете участок на горе за домом. Я уже переговорил об этом с владельцем горы, он не против продать нам эту землю».

Земля… Это слово вернуло меня к реальности. Я был человеком, который потерял отца.

«На его месте я… мне не понравилось бы находиться в заточении под землей».

Сынхван тут же позвонил в крематорий и узнал, что в пять часов есть возможность кремировать тело. Он зарезервировал время, и в комнате опять наступила тишина. Казалось, что Сынхван решил больше ничего не рассказывать, пока я сам не спрошу.

«Тот роман, зачем ты его написал?» – наконец спросил я.

«Меня попросили», – ответил Сынхван, по-прежнему глядя в стену.

«А кто попросил?»

«Начальник безопасности».

Я опять лишился дара речи. Насколько я знаю, так Сынхван называл только одного человека, но я боялся спросить: «Правильно ли я понял? Ты говоришь о нём?»

«Я только начал из-за этой просьбы».

Я опустил руки на колени. Я был в замешательстве и совсем запутался. Мой отец попросил написать.

«Наверно, ты теперь понял, что я писал, когда мы жили у озера Серёнхо. Если бы я тогда уговорил твоего отца сдаться, чем бы всё это закончилось? Или сам сдал бы его? Возможно, тогда не случилась бы эта трагедия. Однако я решил подождать. Твой отец попросил подождать, хотя я понимал, что время ему нужно не для того, чтобы явиться с повинной. Но я убеждал себя в том, что это именно так. Тогда я не знал, почему так поступал. Однако в ту ночь, когда я давал показания в полицейском участке, следователь объяснил мне, чего я ждал. «Вы хотели узнать конец своего романа». Для меня эти слова оказались ударом. Не потому что это сказал следователь, а потому что он был прав. Есть такой «синдром Синей Бездны» (Blue Orb Syndrom). Это страх большого открытого пространства, который охватывает человека во время погружения в море. Тобой овладевает страх, вызванный безграничностью окружающего пространства. Возникает паника, парализующая сознание. В этот момент ты не можешь не только уменьшать давление, но и выдыхать-то забываешь. Именно те события наградили меня этим синдромом. Каждый раз, когда я включал ноутбук, чтобы что-нибудь написать, передо мной вместо программы «Ворд» открывалась Синяя Бездна. Я пытался найти верный путь, но пространство вокруг расширялось и углублялось. В том тёмном синем космосе я становился одиноким и потерянным. Именно поэтому я начал писать от лица других. Я просто не мог это состояние переносить. Мне рассказывали, что́ писать, а я лишь формулировал. Это было так легко и просто, словно ты прогуливаешься по своему району. Не заблудишься ни за что и при этом понимаешь, что ты по-прежнему творишь – пишешь. А кроме того, это приносило доход. Значит, можно сказать, что у меня всё шло успешно. Хотя иногда я мучился, осознавая, что могу сделать нечто большее. А мысль о том, что моя жизнь писателя закончилась после выхода всего лишь одной книги, сводила меня с ума. В такие моменты я писал о тебе. История о тебе была тем единственным, о чем я мог писать, не потерявшись в безграничном тёмном космосе. Я писал о том, что ты прочитал, о чём ты говорил, что ты ел, о том, что ты любишь, а чего не любишь. И как отличается твоё поведение, когда ты обиделся или рассердился, от того, когда ты бывал в замешательстве. И как ты совершенствуешься в дайвинге. Ещё о том, сколько времени ты выдержал в школе, пока не перевёлся в другую. Всё это я в конце каждого месяца отправлял твоему отцу. Хотя ответа от него не получал».

Я никогда не испытывал страха перед морем. И никогда не был в Синей Бездне. И никогда ничего не писал. Поэтому мне не понять мучений писателя, заблудившегося в космосе, который на самом деле представляет собой белый лист бумаги. Но я, конечно, понимал, что его чувство вины – это не повод долгое время заботиться обо мне и о моём отце, не будучи нашим близким знакомым. Причём заботиться о нас бескорыстно.

«Я давно подозревал, что, возможно, О Ёнчжэ жив. И что именно он преследовал меня всё это время. Я не мог представить себе, кто ещё, кроме него, мог так поступить. Тем более что его тело так и не обнаружили. Я подумал, что вряд ли он делает это, чтобы наказать меня. Он не тот человек, который может оставить тебя в живых, если сам ещё не погиб. Если бы он хотел, у него была куча возможностей тебя убить. Но он вообще не дотрагивался до тебя все эти годы, а только гнал тебя на край мира, словно играл с мышкой. Это меня очень беспокоило. Время от времени я спрашивал людей об О Ёнчжэ, но никто его не видел. Спрашивал его родственников, управляющего клиникой, управляющего лесопарком и жителей деревни… И вдруг… Это случилось в июле прошлого года, когда мы с тобой жили в городе Тхэан. Во сне я вдруг вспомнил про имущество О Ёнчжэ. Я встал и в Интернете стал искать о нём информацию. Я выяснил, что медицинский центр был продан. Это означало, что О Ёнчжэ не умер. Прошло уже много лет с того события, вряд ли кого-то особенно интересовало, жив О Ёнчжэ или нет. Тем более что он не был преступником и не имел родственников, которые могли бы аннулировать[26] его паспорт. Именно тогда я получил письмо от твоего отца. Первое письмо. Там была всего одна строчка.

«Мне нужно поговорить».

Сынхван решил, что Хёнсу хочет с ним встретиться, и поехал к нему. Вышел старик с совершенно седыми волосами, его шея согнулась, зубов не было, а кожа имела желтоватый оттенок. Он шёл со связанными руками навстречу Сынхвану, прихрамывая на одну ногу. Этому старику было всего сорок три. Сынхван сказал, что именно в ту минуту он понял, что совсем не знает этого человека. В его глазах он прочитал то, о чем Хёнсу не говорил. Сожаление, боль, чувство вины, стыд, печаль, тоску, при этом в его облике была сдержанность, помогающая всё это контролировать. Мужчина, сидевший перед Сынхваном, был совсем другим человеком. Это был Чхве Хёнсу, с которым он ни разу не встречался на озере Серёнхо.

«О Ёнчжэ жив, – нарушил тишину твой отец. – Каждую неделю он приходит лечить мне зубы».

Сынхван не знал, что сказать, он не ожидал, что получит подтверждение своим давним сомнениям. Разве это возможно? Сынхван задал себе этот вопрос и сам же нашёл на него ответ. Возможно. Почему человек, который управляет своим имуществом, не может быть и волонтёром-медиком в тюрьме? Там вряд ли кому-то известно, кто он на самом деле, да и знать необязательно. О Ёнчжэ был для них просто ценным благотворителем. Не больше и не меньше.

Сынхван сказал, что рот моего отца выглядел как место, где взорвалась бомба. Почти все зубы выпали или сгнили. Целыми остались всего-навсего шесть. У отца вообще зубы были плохими. Это всё из-за бейсбольного прошлого. Он сказал, что каждый раз, надевая маску кэтчера, сильно сжимал зубы, из-за чего и зубы, и челюсти пострадали. С такими зубами он в ту ночь дрался с О Ёнчжэ и в результате потерял треть из них. А жизнь в тюрьме лишила его и остальных.

В середине июня прошлого года моему отцу сказали, что тюрьму посещает один дантист-волонтёр. Отец пошел к нему, рассчитывая получить хотя бы обезболивающее.

«Лицо врача было знакомым. Хотя он был в шапочке и маске. Моё сердце странно забилось, мне было неуютно. Врач рукой подал мне знак располагаться. Где же я видел такие тонкие пальцы? Думая об этом, я устроился в кресле поудобнее. Врач сел поближе ко мне, и наши глаза встретились. Я сразу его узнал. Было бы странно, если бы я его не узнал. Даже если его глаза вынуть из глазниц и выбросить куда-нибудь подальше, в пустыню, я бы всё равно их ни с чем не спутал».

Сынхван сказал, что прекрасно понимал моего отца. Ему тоже живо запомнились эти глаза, будто он видел их перед собой. Глаза с чёрными пустыми зрачками, раскрывающиеся, словно двери.

«Уже давно всякий раз, когда я читал твои письма, у меня появлялись сомнения. Может быть, он ещё жив. Может быть, ему удалось выжить и покинуть озеро Серёнхо? Потому что, кроме него, никто так упорно не стал бы преследовать моего сына. Мои предположения оказались правдой. Это меня потрясло, и мне стало очень страшно. Моя челюсть подрагивала. Я посмотрел ему в лицо. Он беззвучно улыбался под маской».

«Вы не разговаривали с ним?»

«Он сказал, что рано дрожать. Что он даже ещё ничего не начинал. Затем добавил, что, когда он закончит лечение, вставит мне протезы, но я не захотел продолжать. Пусть лучше я потеряю все зубы. Мне не хотелось не то что видеть, даже вспоминать его лицо. Я тогда подумал, что если у О Ёнчжэ возникло желание увидеть меня, ожидающего смертную казнь, то ему хватит и одного раза. Я вернулся в свою камеру и сел напротив стены. Смотрел на фотографии Совона, которые там висели. 14 лет, 15, 16, 17… Обычно это успокаивало меня. Каждый раз, когда меня мучили чувство вины, душевная боль, сожаление и раскаяние, а также по утрам, после сна, в котором я видел поле сорго, я смотрел на эти фотографии. И каждый раз, глядя на них, я уносился в другой мир, словно был под действием наркотиков. Я мог унестись в другой мир писем, которые ты мне отправлял. Я, словно привидение, улетал туда и наблюдал за ребёнком, который стремительно рос и, в конце концов, стал мужчиной. Однако в тот день я не смог туда перенестись. Место видений заняли кошмары. Интуитивно я чувствовал, что вокруг моего сына что-то происходит. И я понял, что я должен и могу сделать. Ты помнишь, кем я играл в бейсбол?»

Сынхван кивнул головой.

«Я был человеком, который анализировал предыдущие игры и находил причины поражения, прочитывал ход игры и подправлял его, разгадывая действия и мысли бэттера, который стоял с битой. Надо было заранее предугадать его поведение и принять решение, как и когда его победить. Еще защищать «дом» всеми возможными способами. Я был кэтчером. Меня воспитывали кэтчером с двенадцати лет. Когда я бросил бейсбол, я жил, утратив этот инстинкт, потому что думал, что в моей жизни больше не будет борьбы. Но случилась беда на озере Серёнхо – я о том периоде, начиная с убийства девочки до аварийного открытия водных ворот, – так вот, всё это время я ни разу не был самим собой. Я даже не знал, что на меня надвигается и что я творю. Я до последнего момента смотрел только на мяч. Мяч, который я должен был защитить. Мяч, который я не мог никому отдать. Но я изменился. Ты знаешь, что я делал в этой тюрьме в течение семи лет? Я прокручивал в голове те две недели, в течение которых я жил на озере Серёнхо. Каждый день я думал, взвешивал: если бы я поступил так или иначе… В результате я смог осознать несколько вещей. Я понял, кто такой О Ёнчжэ и как погибла моя жена. Я не убивал её, хотя, конечно, она погибла из-за меня. Это правда… Но всё равно не я её убил».

Сынхван сказал, что в этот момент он впервые увидел в глазах моего отца проблески каких-то чувств. Опухшие красные глаза подрагивали, было видно, как ему до сих пор было тяжело.

«С того дня, как появился О Ёнчжэ, я всю неделю думал только об одном: почему он появился именно сейчас. В надежде найти зацепку я каждую неделю ходил к нему на лечение».

«Вы что-нибудь поняли?»

«Я слышал, что, когда работаешь в тюрьме волонтёром, ты можешь кое-что разузнать. Когда поступает приказ об исполнении смертного приговора, об этом сообщают пастору, или католическому священнику, или просто волонтёрам, помогающим организовать похороны. Тюремщик звонит им и просит приехать на следующий день рано утром. Тогда они сразу понимают, что в скором времени состоится казнь. Значит, одна из причин, по которой О Ёнчжэ стал волонтёром, – это возможность наладить связи с этими людьми».

«Зачем ему нужно знать, когда состоится казнь?»

«Потому что ещё не всё закончилось».

«Что?»

«Ночь, в которую это произошло семь лет назад, продолжается. В день исполнения смертного приговора О Ёнчжэ собирается заполучить и меня, и Совона. Наверно, перед этим он уберёт с пути человека, который будет ему мешать. Кто этот человек, ты, наверно, знаешь. Именно поэтому он вынуждал тебя и Совона скитаться. Если вы будете переезжать с места на место, то никто не будет вас искать. Это всё, что я понял на настоящий момент. Трудно, конечно, сидя в тюрьме, вникнуть во все тонкости игры, которую он затеял. Некоторые вещи я даже представить себе не могу».

В этот момент раздался сигнал, возвестивший об окончании свидания.

«Я прошу тебя составить всю картину. Если ты это сделаешь, тогда я…»

К нему подошёл тюремщик, и Хёнсу встал с места.

«Мне кажется, я смогу в последний раз побыть кэтчером».

Их первое свидание на этом закончилось. Начиная со второго свидания, отец продолжал рассказывать, а Сынхван уже за ним записывал. Возвращаясь домой, он доставал старые файлы. В них он вставлял показания отца и перестраивал события. Отлучаясь на подработку, он то и дело находил людей, которые могли пролить свет на происходящее, и расспрашивал их. Некоторые помогли заполнить пробелы в этой истории. К зиме она уже приобрела свои общие очертания. Рукопись, которую он отправил Мун Хаён, была именно этой версией романа. В незавершённом варианте было несколько пропусков в истории об О Ёнчжэ. С помощью Мун Хаён в рукописи открылась правда о нём. К началу лета Сынхван уже избавился от синдрома Синей Бездны.

Осенью отец смог получить готовую рукопись. В то время он проходил медицинское обследование и понимал, что скоро умрёт. Однако в той рукописи не было последней главы – Сынхван ещё не выяснил, что случилось с мамой.

«Я не смог дописать последнюю главу». – Услышав эти слова, мой папа кивнул.

«Обстоятельства ясны, однако зацепок и доказательств я не нашёл. Я же не могу писать, опираясь только на предположения».

«А это расскажет сам О Ёнчжэ».

«Мне?»

«Нет, Совону».

Отец сообщил Сынхвану о своём плане. Сначала надо было отправить роман и все материалы о тех событиях мне. Отец предположил, что О Ёнчжэ в первую очередь похитит Сынхвана, поэтому, если я прочитаю рукопись, я непременно найду способ встретиться с О Ёнчжэ. Но для осуществления плана понадобится человек, который должен будет помогать, находясь на заднем плане.

«Иди к Профессионалу. Я думаю, он тебе поможет. После того как меня приговорили к смертной казни, этот следователь приходил ко мне и расспрашивал о том, что произошло в ту ночь между мной и О Ёнчжэ. Он также интересовался, убил ли я свою жену. И предупредил, что, если я буду молчать и дальше, смертная казнь не будет отменена. Но я молчал. Говорить было нечего, да и жить не хотелось. Я думал тогда, что всё закончилось».

Сынхван покачал головой.

«Профессионал – следователь, он не ваш адвокат и не ваш помощник. Даже если он согласится помочь, я не хочу впутывать в это Совона. Ему и двадцати нет. Он с трудом справляется с этой жизнью. Это может подвести его к краю пропасти».

«Бейсбольная игра простая. Бросаешь мяч, отбиваешь его и ловишь. Когда бэттер займёт своё место, питчер должен бросить мяч. А кэтчер – потребовать у питчера мяч, который сможет одолеть. Семь лет назад Совон был мячом, который я должен был защитить. Однако сейчас по-другому. Он мой напарник в бэттери. Я подаю ему сигнал, а он, отзываясь на него, бросает. Совон может сам выбрать, реагировать на мой сигнал или нет. Однако мяч сейчас у тебя в руках. Прошу тебя дать Совону возможность выбрать самому».

«Ладно. Но где гарантия, что О Ёнчжэ сначала захочет убрать меня? Он может похитить нас – меня и Совона – вместе. Тогда у Совона не будет шанса получить сигнал от вас. Ваш план может сорваться».

«Я так не думаю. О Ёнчжэ поступит таким образом, чтобы Совон лично получил уведомление об исполнении смертной казни, и будет ждать того дня, когда можно будет забрать моё тело. Он появится именно в этот момент. О Ёнчжэ будет смотреть на страдания Совона. Вспомни, что было семь лет назад. Он наслаждался, наблюдая, как я страдаю, видя Совона связанным посреди озера. Я не думаю, что за это время он стал более гуманным».

«Проблема не только в этом. Как я первым узнаю дату исполнения смертной казни?»

«И это сообщит О Ёнчжэ. Тебе обязательно каким-нибудь образом поступит сигнал».

«Но если вы всё неправильно рассчитали…»

«Это тоже возможно. Но всё равно результат будет одинаковым. Если мы ничего не будем делать, тогда О Ёнчжэ безоговорочно победит. А если мы всё-таки будем действовать и сделаем верный ход и если нам к тому же повезёт, мы сможем завершить эту длинную ночь. Надо надеяться».

Сынхван пошёл в полицейский участок города С. в начале ноября. Именно последнее письмо Мун Хаён помогло ему начать действовать. За эти семь лет Профессионал стал начальником полицейского подразделения. Для того чтобы убедить Профессионала, времени много не понадобилось. За семь дней он просмотрел все материалы Сынхвана, прочитал его роман и сказал, что это дело было самым сложным в его карьере. Этим он дал понять, что будет помогать. Он согласился с предположением Сынхвана, что О Ёнчжэ убил мою мать, и дал добро на осуществление сценария моего отца.

Однако, чтобы арестовать подозреваемого в убийстве Кан Ынчжу, нужно было выполнить некоторые условия. Я и Сынхван должны были быть похищены этим подозреваемым. Иначе не будет оснований для его ареста. Обстоятельства указывали на то, что он убил мою мать, но неопровержимых доказательств не было. Профессионал не смог бы получить ордер на его арест. Для осуществления плана мой отец должен был быть казнён. Только тогда могла возникнуть вероятность того, что произойдёт похищение. Без похищения О Ёнчжэ не мог быть задержан, поэтому на официальную помощь полиции рассчитывать было невозможно. Но если похищение случится, тогда детективы смогут на полном основании вмешаться и взять О Ёнчжэ с поличным. Так решил Профессионал.

Он лично разработал операцию и достал два жучка для того, чтобы отслеживать местонахождение моё и Сынхвана. Сынхван втайне от меня потренировался, как заложить жучок в воротник моего пуховика, и успешно определил моё местонахождение с помощью мобильного телефона. Я, конечно, даже не догадывался об этом.

26-го числа после обеда Сынхвану кто-то позвонил и сказал, что хочет заказать ему роман. Он заподозрил что-то неладное, потому что обычно подобные заказы поступают через издательство. Он сразу всё понял. Значит, произошло то, в чём до этого он сомневался. Значит, этот звонок был сигналом от О Ёнчжэ.

Место встречи назначил заказчик. Сынхван связался с Профессионалом и приступил к началу операции. Он положил в одну коробку роман и материалы, а в другую – журнал «Sunday Magazine» и кроссовки. Он передал коробки председателю молодёжной организации. И тот отправил их мне. Кроссовки, однако, были не моими. Сынхван нашёл их в баке для отходов на переработку. Он написал на них моё имя и немного подтёр его ватой, смоченной спиртом. Это тоже придумал папа. Он заранее предвидел, что я не захочу прочесть роман Сынхвана, значит, кроссовки были не приглашением О Ёнчжэ, а сигналом отца читать роман.

План Профессионала заключался в следующем. Когда Сынхван уедет из дома, Профессионал вместе с Начинающим будут ждать в засаде в городе, где работал Совон. Они будут отслеживать наши перемещения и подадут команду полицейским, ожидающим в городе С. Однако в течение двух суток мы с Сынхваном не покидали Деревню у маяка. Профессионал был в замешательстве. Он, наверно, засомневался: не допустил ли он какую-нибудь ошибку? Возникшее у него в голове предположение, что нас увезли в лесопарк или на озеро Серёнхо, мешало ему ясно увидеть реальное положение дел.

Сынхван закончил свой рассказ. Я сидел молча, плотно прижавшись к спинке стула. Всё внутри горело от гнева. Я не знал, почему я злюсь, на кого направлено это пламя и как его потушить. Но это был именно тот гнев, который погнал меня к морю, когда я получил уведомление о свершившейся казни отца.

Около девяти часов Профессионал позвонил в палату и сказал, что подогнал фургон к заднему входу больницы. Он предупредил, что скоро в больницу приедет толпа журналистов. Ещё он велел нам посмотреть новости по каналу YTN, прежде чем мы отправимся забрать тело. Я включил телевизор. Там шёл экстренный выпуск новостей.

Сначала рассказали о казни Чхве Хёнсу. Затем начальник полиции города С. начал пресс-конференцию по поводу новых обстоятельств, возникших в деле Чхве Хёнсу. Он сказал, что пропавший без вести О Ёнчжэ оказался жив. Что он похитил сына Чхве Хёнсу и его опекуна, некоего Ана. Во время попытки их убить О Ёнчжэ был взят с поличным. В его машине полиция обнаружила также гроб, приготовленный им для сына Чхве Хёнсу. О Ёнчжэ был арестован за покушение на убийство, применение насилия, похищение и удержание против воли и за нарушение кодекса врача. Его помощники также арестованы. Однако ничего не говорилось о том, что его подозревают в убийстве моей матери.

Я выключил телевизор. Чхве Хёнсу умер, но он по-прежнему оставался убийцей. В скором времени с него снимут подозрение в убийстве жены, но всё равно мнение людей о нём не изменится. О Ёнчжэ был арестован, но я по-прежнему являюсь сыном Чхве Хёнсу. Души погибших из-за меня людей стоят сейчас за моей спиной. Смогу ли я прожить всю жизнь с этим грузом?

Сынхван вынул из вены на руке иголку от капельницы и снял с себя больничный халат.

«Ты правда поедешь в Ыйван? – спросил я. Сынхван через голову надевал свитер. – Ты разве не слышал, что сказал врач?»

Сынхван посмотрел на меня каким-то отсутствующим взглядом.

«Он же сказал, что со мной всё в порядке».

Врачи говорили не так. Острое отравление медицинским препаратом, нарушение работы центральной нервной системы, аритмия сердца, затруднённое дыхание. Может, они ещё не всё обнаружили. Сынхван обувался, а я беспокоился за него. Сможет ли он вести фургон? С другой стороны, я не мог его остановить. Ведь если он не поедет со мной, я должен буду ехать с шофёром, которого прислал Профессионал. Или мне придется подождать, пока Сынхвану станет лучше. Ехать с другим водителем я не хотел, а второй вариант был вообще невозможен. Выезжать надо прямо сейчас. Если ехать из города Хэнам в Ыйван на самой большой скорости, то и тогда понадобится больше пяти часов. А кремация была назначена на пять часов вечера. Стрелки часов показывали 9:20.

Мы вышли из палаты. В фургоне лежали две большие картонные коробки и два чёрных костюма. Я открыл коробки: в них были фотография отца и похоронная одежда. Когда он всё это подготовил? Сынхван заранее высчитал, когда отца не станет. Он выбрал ту самую фотографию, о которой писал в своём романе. Отец, касаясь рукой маски кэтчера, смотрел куда-то с улыбкой на лице. Я еле сдержал слёзы. Я вспомнил последнюю фразу, которую написал выпускник школы, где учился отец.

«Куда в это время смотрели эти молодые глаза и кому улыбались?»

Кто его знает? Одно было ясно: эти молодые глаза глядели не на виселицу для исполнения смертного приговора.

«Переоденься», – сказал Сынхван.

Я смотрел на него отрешённым взглядом. Было непривычно видеть его в чёрном костюме. Траурная лента на груди также казалась мне какой-то чуждой. Столь же чуждой, как молодой кэтчер с фотографии. Я положил фотографию на место. А Сынхван сел за руль. Мы покинули больницу.

«Мой отец, – заговорил я, когда мы проезжали город Намвон, – он, вероятно, думал, что если поймать О Ёнчжэ, то всё закончится».

«Нет. Он прежде всего хотел, чтобы ты сам добровольно всё это сделал».

«Почему?»

«Твой отец боялся того, что скрывалось внутри тебя. Это… – Сынхван долго смотрел только вперёд, на дорогу. – Оно может убить тебя или кого-то другого. Может также превратить тебя в чудовище».

«Откуда же оно возникло у меня внутри? Кто его создал? Кто прошёл через все эти этапы? Он сам, отец. Убил другого человека, себя и сам превратился в чудовище».

«Именно поэтому он хотел, чтобы всё произошло именно так».

Я умолк. Холодок тронул моё сердце.

Сынхван сказал: «Поэтому-то… ему так хотелось, чтобы ты был другим».

Эпилог

«Он не оставил завещания. И отказался от исповеди перед смертью», – сказал тюремщик.

Я открыл коробку с вещами отца, лежавшую на столе. Внутри находилась старая книга, а на ней шесть моих фотографий. Больше ничего.

«Ни слова не сказал?» – спросил Сынхван.

«Перед самым исполнением казни. Он что-то сказал, но очень тихо. Я не расслышал. Когда я попросил повторить, он замолчал. Человек, который надевал ему на голову чёрный мешок, сказал… – Тюремщик посмотрел на гроб. – … Ему показалось, что он услышал слово «спасибо».

Я одну за другой прочитал цифры, написанные на крышке гроба белым мелом. Кажется, это был его номер заключённого.

«Хотите на него посмотреть?» – спросил тюремщик.

Я молчал. Я боялся увидеть его. Нет, наверное, больше боялся удостовериться, что он мёртв.

«Можно переодеть его?» – спросил Сынхван.

За дверью ждали волонтёры, помогавшие с похоронами. Тюремщик позвонил, и вскоре вошли двое мужчин в чёрных костюмах. Сынхван передал им одежду для Хёнсу. Мужчины открыли крышку гроба. Я увидел голову с чёрным мешком на голове. Я чуть не упал, словно меня ударили под дых – такое впечатление на меня произвёл красный номер на груди заключённого.

Как говорил Сынхван, тело отца было маленьким и очень худым. Несмотря на это, гроб для него был слишком узким. Было такое ощущение, что не его положили в гроб, а доски гроба приложили к его телу. Я вспомнил «матиз» отца. Как он с трудом втискивался внутрь, садясь за руль. Наблюдая за ним, я всегда боялся, что он головой вот-вот проломит крышу.

Почему же мир гиганта по имени Чхве Хёнсу всегда так тесен? Его душа была заперта в колодце в поле сорго, его жизнь – за решётками, а труп – в очень тесном гробу размером чуть ли не с сиденье в его «матизе».

Конечно, можно сказать, что он сам выбрал себе такую судьбу, что свершилось возмездие за содеянное – тут и спорить нечего. Если мне скажут, что я много раз вешал на шею отца верёвку, то я отвечу: поэтому именно я и должен её развязать. Убрать эту верёвку не с шеи убийцы, а с несчастного Чхве Хёнсу. Убрать её из жизни огромного мужчины, который умер, заточённый в колодце. Я должен также развязать верёвку на руке кэтчера, который велел мне бросить мяч. И на груди моего отца.

Я протянул руку и погладил номер заключённого на груди моего отца. Я почувствовал смерть. Тело было холодным, сердце не билось, дыхание остановилось, но его лицо было спокойным. Я убрал руку, и похоронщики начали его переодевать. Закончив, они закрыли крышку. Я стёр номер заключённого, написанный на крышке. Вместо него фломастером, который взял у тюремщика, я написал надгробную надпись:

I believe in church of baseball.

Гроб отца мы поставили в фургон Сынхвана, затем через задние ворота покинули тюрьму. Однако перед нами были ещё одни ворота, через которые мы должны были проехать. Ворота мира. Толпы журналистов, которые съехались, услышав новости, совершенно перекрыли дорогу. Последний раз смертная казнь была приведена в исполнение более десяти лет назад. К тому же новым казнённым был Чхве Хёнсу. Машина с гробом была прямо у них под носом. А сын Чхве Хёнсу, о котором из-за похищения говорил весь мир, также сидел в машине. Журналисты вряд ли так легко отпустили бы нас, и нам пришлось остановиться.

Сынхван, положив руки на руль, смотрел в окно. По его лицу было видно, что он расстроен. До кремации оставалось немногим более часа. Если мы не поторопимся, то, возможно, нам придётся сегодня ночевать на дороге, потому что ни один мотель не примет нас с гробом, в котором лежит тело казнённого преступника.

«Я выйду».

Как только я вышел из машины, мою кепку унесло ветром. Свет фотовспышек осветил пасмурный день. Я не опустил голову. Эта ночь началась семь лет назад, и сейчас я должен её завершить. Держа в руках фотографию отца в рамке, я направился прямо в толпу журналистов. Я должен пересечь это море света, только тогда мир отпустит меня и отца.

Я продвигался вперёд шаг за шагом. Люди подступали ко мне всё ближе. Дорога не освобождалась, всё вокруг было наполнено криками. Мне казалось, что тысячи невидимых рук бьют меня по щекам. Вспышки кололи мне глаза, словно копья. Уши заложило. Казалось, я не чувствовал своего лица, мои плечи содрогались от толчков. А спина покачивалась. Колени ослабли. Люди двигались вместе со мной, образуя одно целое. Меня охватило отчаяние. Казалось, что ворота мира – это дорога без конца. Я вынужден был остановиться. Дыхание тоже остановилось. Я закрыл глаза, стараясь стоять прямо. Всё закончится, если я буду идти. Шаг за шагом продвигаться дальше…

Крики моментально прекратились. Щелчки камер также умолкли. Ветер затих. Я открыл глаза. Вокруг было очень темно, словно ночью. На тёмном небе сияли звезды. Откуда-то доносился голос, похожий на горное эхо.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Однако секундной стрелки света нигде не было. Я не чувствовал также движения девочки. И холодной руки, которая трогала мою шею, не было. Слышен был только голос, словно указывающий мне направление. Он звучал прямо передо мной. Я понял, что это не игра, слова раздавались, призывая следовать за ними.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Я сделал шаг вперёд.

«Расцвели цветы, скорее лови».

Ещё один шаг.

Чем дальше я продвигался вперёд, тем дальше уходил звук. Тьма потихоньку рассеивалась, и в конце концов стало светло. Я больше не слышал голоса девочки. Возможно, всё это было моё воображение, но я увидел белые ноги девочки, которые уходили далеко в небо сквозь пустоту. Над нечёткими следами её ног снова возник пасмурный день. Стрелка мира опять пришла в движение. Тик-так. Тик-так…

Фургон Сынхвана подъехал ко мне и остановился. Я обернулся и увидел, что эта очень длинная ночь тонет в море света.

В пять часов отец был отправлен в огонь, дверца закрылась. Я не двигался и стоял возле неё. Я изо всех сил старался понять отца. Понять его жизнь, смерть и последние слова. За что он благодарил? Кому он был благодарен? Тюремщику? Благодарил за свободу, которую подарила смерть? Или за то, что он смог послать мне последний знак? Или же перед тем как на его шею накинули петлю, он ответил своей жизни «да», как это было в названии книги, которую я нашёл в коробке с его вещами – «Скажи жизни «да», несмотря на всё, что было».

Я не мог понять. Что я вообще могу понять и как это можно понять? Единственное, что я осознавал, – это то, что я его сын.

Через час кремация закончилась. Я получил от сотрудника крематория урну с пеплом. Она была лёгкой и горячей и пахла огнём. На улице хлопьями падал снег.

К полуночи мы вернулись в Деревню с маяком. Катер председателя молодёжной организации ждал нас у обрыва, неподалёку от маяка. На море было темно. Волн не было. Председатель управлял катером в сплошной снежной пелене и темноте, ориентируясь только на свет маяка. Я сидел на палубе и переодевался в гидрокостюм. Глядя на меня, Сынхван сказал: «Нельзя мне хотя бы доплыть с тобой до обрыва?»

Я хотел ему ответить: «Посмотри на себя в зеркало». Он выглядел как живой мертвец. Я не хотел попрощаться в море сразу с двумя близкими мне людьми в один день.

«Примерно через двадцать минут начнётся отлив, – сказал Сынхван. Я кивнул головой. – До этого ты должен вернуться».

Я снова кивнул. Катер остановился напротив западного берега каменного острова. Я затянул жилет плавучести, включил фонарик на максимальную яркость, положил урну с пеплом в железную проволочную сетку и закрепил её на боку. Сунув в рот регулятор, я посмотрел на часы – 23:55. Я начал погружение из вертикального положения.

Вода была холодной, но течение – мягким и даже нежным, словно лёгкий ветерок. Регулируя плавучесть, я стал спускаться вниз по течению. Я проплыл мимо края обрыва и вдоль стены скользнул вниз. Я видел ночных рыбок, светящихся красным светом, лес морских водорослей, рыбу-осу, которая проплыла мимо спящей на камне камбалы, то появляясь, то исчезая среди водорослей. Я спускался всё глубже и глубже.

0:00. Я добрался до самого дна. Меня окружала тьма, все предметы были тёмными. Серые рыбки тучами плавали над головой, закрывая обзор. Из сетки я достал урну и взял нож, прикреплённый к ноге. Разорвал резину, которой запечатали урну, и открыл крышку. Белый порошок стал подниматься вверх среди рыбок и затем развеялся течением. Казалось, что сейчас идёт метель.

Мне говорили, что именно в этот день сорок четыре года назад, когда родился отец, тоже шёл снег. Я помню, что снег шёл в этот день и тринадцать лет назад. Тогда у отца было разбито плечо, и его мир тоже разбился. Той зимой отец лежал в больнице и в свой 31-й день рождения ждал третьей операции на плече. Он надел поверх больничного халата пуховик и днём покинул больницу тайком от медсестер. С шестилетним сыном он отправился в парк развлечений. Зоосад при парке был закрыт, и поезд, возивший посетителей на сафари, стоял у платформы. Мужчина очень переживал, он пошёл к автомату, купил колу со льдом и протянул её сыну. В тот день небо было желтоватым, как пустыня. Под свинцовыми облаками по земле мела метель. А в ветвях деревьев на аллее ветер завывал, словно альт. В тот день сынишка выиграл в игровом автомате на улице маленький улыбающийся череп и протянул его мужчине. Тот взял череп и начал что-то насвистывать. Пустую площадь наполнили звуки марша полковника Боги. Сын широко размахивал руками и шёл рядом с отцом, маршируя с ним в такт. Па-пам. Па-пам.

Как и в тот день, когда шестилетний мальчик протянул отцу улыбающийся череп, я поздравил папу:

«Happy Birthday!»

Послесловие автора

Что находится между фактами и истиной?

Порой судьба посылает нам нежный ветерок, иногда дарит тёплый луч света, а время от времени приносит на равнину жизни неожиданный вихрь неурядиц, сотрясая нашу повседневную жизнь. Мы пытаемся не сбиться с пути, укрыться от вихря и противостоять ему с помощью выбора, который мы считаем самым подходящим в данный момент. Однако… как ни странно, мы подчас выбираем худшее из всех зол, даже если впереди нас ждут лучшие альтернативы (достаточно доказательств этому можно найти в колонках местных новостей, размещаемых в ежедневных газетах).

Между фактами и истиной как раз и существует это самое «однако», так я считаю. «Некий мир», о котором никто не говорит или не может говорить. Пусть этот мир неудобный и запутанный, но нам всё равно предстоит с ним столкнуться. От этого никуда не уйти. Если вы спросите почему, то я отвечу следующим образом – потому что мы существа, которые не в силах избежать этого «однако».

Мой роман как раз об «однако». Это история о человеке, который мчится к своему падению из-за роковой случайности; история о том аде, который есть в каждом из нас; история о «чём-то», что любой человек защитил бы, рискуя своей жизнью и стоя на краю обрыва.

В тот день, когда я закончила этот роман, я устало опустила голову на письменный стол и пожелала, чтобы мы, живущие в мире «однако», могли бы, повторяя слова Виктора Франкла, сказать жизни «да!», несмотря на безнадёжность существования[27].

Каждый раз убеждаешься, что роман невозможно написать без поддержки других людей. Поэтому я хотела бы выразить благодарность всем, кто помог мне при создании этой книги, всем, кто поделился своими знаниями и опытом.

Я хочу сказать отдельное «спасибо» следователю Паку Чухвану, дайверу из службы спасения 119 Киму Мёнгону и инженеру-проектировщику плотин Чону Унги. Хочу поблагодарить сотрудников из управления дамбой N, имена которых не могу разглашать. Большое спасибо моей семье и подруге Чиён, которая всегда мне помогает. Я хотела бы также поблагодарить моего коллегу – писателя Ана Сынхвана, который честно оценил рукопись моего романа и высказал свое критическое мнение. Я особенно признательна своим учителям и наставникам Чо Ёнхо и Паку Помсину, которые поддерживали меня в моей работе. Я обещаю непрестанно, шаг за шагом двигаться вперёд.

Места действия романа – озеро Серёнхо и Деревня с маяком – исключительно плод моего воображения. И если вы узнаете в них знакомые места, то это не больше чем простое совпадение.

Последние два года я была кем-то вроде старосты-волонтёра в этой мрачной и пустынной местности. Как и все в подобной должности, я, наверное, очень сильно полюбила эти места, потому что после моего пребывания на том посту я не могла просто так их оставить. Каждую ночь я с тоской в сердце бродила по этим местам. И очень обрадовалась, когда узнала, что к книге приложена карта, благодаря которой они никогда не изгладятся из памяти.

Благослови вас всех…

Чон Ючжон

Примечания

1

Суп с лапшой.

2

Дрифт-дайв – подводное погружение в сильное течение.

3

Ёнгу – корейский комик, выступающий в амплуа дурачка. В частности, он исполнял рождественские песни, искажая их смысл.

4

В Корее людям, вышедшим из тюрьмы, обычно покупают тофу, чтобы они больше туда не попадали.

5

Бади-лайн – короткий шнур с карабинами на концах. Он помогает напарникам не потеряться во время дайвинга в условиях плохой видимости или сильного течения.

6

Жаргонное название выбрасываемого маркерного буя, указывающего на поверхности положение дайвера под водой в период всплытия или декомпрессионной остановки.

7

Песня «Fly me to the moon» («Унеси меня на луну») была написана в 1954 году Бартом Ховардом. В разное время её исполняли Фрэнк Синатра, Эйприл Стивенс и др.

8

Рэймонд Торнтон Чандлер (1888–1959) – американский писатель, автор детективных романов, повестей и рассказов.

9

Игрок нападения с битой, который отбивает поданный ему мяч.

10

Удар, после которого бэттер пробегает через все «базы» и возвращается в «дом».

11

Иннинг – период бейсбольного матча, во время которого команды по разу играют в защите и нападении. Как правило, матч состоит из 9 иннингов. Полный иннинг состоит из двух частей: верх – одна команда играет в обороне, а другая – в нападении; низ – команды меняются местами.

12

Слайдер – подача на средней скорости, отклоняющаяся в сторону и вниз.

13

Бэттер – игрок нападения с битой, стоящий у «дома» перед кэтчером.

14

Бант – короткий удар, при котором бэттер не замахивается для удара по мячу, а просто подставляет под него биту.

15

Дагаут – скамья, где сидят игроки, запасные и другие члены команды.

16

Шорт-стоп – игрок защиты, находящийся между второй и третьей «базами».

17

Кёрв – кручёная подача.

18

Страйк-зона – пространство, находящееся непосредственно над «домом». Оно ограничено серединой груди игрока и его коленом.

19

Фастбол – прямая подача, при которой упор делается на скорость полёта мяча.

20

Аутфилдер – игрок обороняющейся команды, патрулирующий внешнее поле.

21

Чендж-ап – прямая подача с переменной скоростью. Скорость руки как при фастболе, а скорость мяча меньше. Бэттер реагирует на скорость руки и взмахивает битой раньше, чем нужно.

22

Брейкинг бол – подача по самым неожиданным траекториям.

23

В Корее часто снимают комнату или квартиру без ежемесячной оплаты. Плата вносится сразу одним платежом на несколько лет вперёд.

24

Я верю в церковь бейсбола (англ.)

25

Филип Марлоу – детектив из Лос-Анджелеса, главный герой многих рассказов и романов Раймонда Чандлера.

26

После смерти человека его паспорт перестает действовать только в случае, если его ближайшие родственники обратятся в соответствующие органы для аннулирования документа.

27

Фраза отсылает к нелёгкой судьбе австрийского психиатра, психолога и невролога Виктора Франкла (1905–1997), пережившего ужасы нацистских концлагерей. Самая известная его книга «Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере».

Content

Чон Ючжон
Семилетняя ночь

Пролог

Деревня с маяком

1

2

3

Озеро Серёнхо I

Озеро Серёнхо II

Закон мартини

4

5

Озеро Серёнхо III

Расцвели цветы, скорее лови

6

7

8

Эпилог

Послесловие автора

Примечания