На полпути к себе...

Моей бабушке и Н. К. Белоручевой посвящается

С твоей любовью, с памятью о ней

Всех королей на свете я сильней.

Из сонета В. Шекспира

1

ФРОСЯ И СИМКА

Машина неслась по едва освещенному шоссе. Было время года, когда дорогу то засевал моросящий дождь, то покрывали крупные хлопья первого снега, набрякшие от осенней влаги. Женщина за рулем не обращала внимания на погоду, все сильнее жала на газ, и ветер, жалобно взвывая, отлетал от борта машины. Рядом сидел мужчина и лениво крутил ручку приемника в надежде поймать какую-нибудь мелодию.

— Выключи, — резко произнесла она. И тут же, словно испугавшись, уже сказала извиняющимся тоном: — Надоела эта трескотня.

— Не гони так, — откликнулся тот миролюбиво, мягко положил руку ей на плечо и начал ласково перебирать пряди ее каштановых волос.

Она поежилась, нервно передернула плечами, искоса глянула на мужчину. Он перехватил ее взгляд, и оба ощутили фальшь — и ее смягчившегося голоса, и его прикосновений. А женщина хорошо помнила руки мужа — ничто не выдавало его чувств так, как они.

Когда-то он ее любил, во всяком случае он оказался единственным, кто на ней женился. Другие тоже говорили, что любили, но — не женились. Его не остановила даже разница в возрасте, между ней и им была целая Великая Отечественная война.

Она родилась за год до войны. Чуждые российскому слуху итальянские, французские, английские имена зазвучали в семьях новорожденных. Имя римской богини плодородия Юноны было записано в метрике Юны — так звали ее дома…

Он появился на свет через год после войны, когда имя Иван, произносимое во всем мире, на всех языках, стало и у себя на родине снова красивым, желанным. Его так и назвали — Иваном.

Сейчас ей сорок. Они прожили вместе восемь лет.

Когда же он появился в ее жизни? Цветовые ощущения этой встречи сохранились у нее в памяти. Солнце, прижавшееся к горизонту, окрашивало предвечерними лучами в оранжево-красный колер листву деревьев напротив окна ее комнаты. Она так и запомнила: он и багряное солнце в стеклах…

До него у нее был человек, которого она любила, не мыслила своей жизни без него, просто обезумела от любви к нему. Юна очень хорошо помнит письмо, так и не законченное из-за появления Ивана, — надеялась, что письмо это излечит ее от любви, как от тяжелого недуга:

«…Ты всегда что-то искал. Хотел знать обо мне больше того, что я сама о себе знала, открывал во мне душевные порывы, которых я еще не чувствовала. Теперь ты будешь в курсе всего. Ни к чему будет искать повода для ссоры, повторять свою излюбленную фразу, что ничего не надо усложнять. Давно хотела сесть и написать тебе, но не было сил взять ручку. Нынче я стала спокойней, поняла, что в то время, когда я тебя любила, а ты меня обманывал и я сама обманывалась, я была статисткой в пьесе любви, которая сильнее нас… Я проклинала тебя, ненавидела, презирала и… Любила! Боялась сама себе в этом признаться. Моя любовь превратилась в сплошное мучение. Сейчас в моей жизни нет тебя. И все же вдруг такая тоска накатит — ничего не мило, и единственная надежда — телефон. Но у меня хватает сил не звонить тебе. Скучаю? Нет… Вернее, очень редко. Может быть, моя любовь стала чем-то другим, мне не известным, это неведомое и мучит? Не знаю. Только помню — раньше не представляла себе, как даже час провести, не слыша и не видя тебя. Не самая ли большая ошибка в нашей жизни, что мы расстались? А ты…»

Тогда она что-то еще хотела выяснить в той, бывшей любви, но на пороге уже стоял Иван — мужчина, сидящий сейчас рядом в машине, — рядом, а такой далекий.

Она опять взглянула на мужа. Слегка ссутулясь, тот по-прежнему сосредоточенно крутил ручку приемника.

…Родной матери Юна не помнила. Весенним днем сорок второго года ее расстреляли фашисты.

— В селе их не ждали. Они у нас и не задержались. То ли боялись партизан, то ли по какой другой причине — не знаю, — рассказывала ей потом Фрося. — В доме был Аркаша, брат мой старший, да мама твоя с тобой. В тот день Аркаша собирался к партизанам и вас с мамой хотел к ним отвести, мы ведь прятали вас. Тебя прятать было легко — ты беленькая, светлоглазая, совсем как наша, сельская. Ну а мама совсем другая. Зачем твоя мама за несколько дней до начала войны приехала в наше село — не знаю, но выбраться уже отсюда не смогла. Так вот, схватили немцы Аркашу, тебя с мамой, по другим домам еще восьмерых, как сказали — подозрительных, и повели к болоту… Оно начиналось прямо у окраины села. Один маму в спину автоматом толкает и покрикивает: «Шнель, шнель!» А она все по сторонам смотрит. Глаза какие-то пустые. Когда я увидела, что и Аркашу вместе со всеми повели, побежала туда же…

Мама тебя на руках несет, а ты чего-то лопочешь, лопочешь… За шею ее держишься. Немцы подвели вас к краю болота, я за деревьями спряталась. День был солнечный, земля только весной напоилась. Немцы подняли автоматы и давай стрелять. Спешили, но по упавшим еще очередью прошлись.

К ночи взяла я лопату, фонарь и пришла к болоту. Хотела Аркашу к лесочку оттащить и там схоронить. Пришла. Убитые вповалку. Стала их растаскивать и вдруг слышу: писк, такой слабенький… Поначалу испугалась, потом прислушалась, поняла — детский плач. Не знаю, откуда силы взялись мертвых растащить. Аркашу нашла, он весь в крови, в грязи. Закрыла я ему глаза, чуть в сторону оттянула. Потом маму твою приподняла, отодвинула немного, а под ней ты лежишь, пищишь. Живая! Схватила я тебя на руки, прижала к себе, слышу, твое махонькое сердечко бьется. Целовала я тебя в глазенки твои, да носик, да щечки, а у самой слезы рекой льются. Целую и все приговариваю: «Доченька, доченька». Было мне в ту пору пятнадцать с половиной. Никак не решу, что делать: то ли Аркашу хоронить, то ли тебя спасать, в отряд к нашим прорываться.

Знаешь, бывает так. Идешь утренним лесом, он еще ночными тенями полон. И холодок… и ветер… И покажется, что весны-то нет никакой. И вдруг видишь: на полянке ландыши белеют, голубчики мои, в капельках росы умытые стоят. И на душе светлей. Так и тот день тобою высветлился.

Похоронили мы Аркашу и маму твою вместе со всеми в братской могиле, а я прорвалась с тобой в отряд.

Из отряда Юну самолетом переправили на Большую землю. Так она оказалась в детском доме на Урале. Записали ее на Фросину фимилию.

А Фрося заменила брата Аркашу, стала связной в отряде, затем в действующей армии санинструктором, а после служила в военном госпитале медсестрой.

Сколько Юна себя помнит, Фросю звала она, на удивление всем окружающим, «мамой». И никто не мог взять в толк, как у этой молодой девушки такая большая дочь! Всю войну Фрося думала о ней, писала письма на детдом, чтобы «Юночке их читали и знала бы она, доченька ее светлоглазая, что есть у нее мама». И подписывалась: «Мама Фрося». Потому что никого у Фроси, кроме Юны, не осталось.

Перед самым концом войны объявился у Фроси жених. А Фрося, ясная душа, возьми да и скажи ему о своей дочери в детдоме.

— Сама махонька да еще махоньку завела, — удивился Василий, солдат. — Ну что ж, будет она и моей дочерью. А еще и своих человек пять заимеем! Хорошо бы мальчишек, чтоб они нашу махоньку защищали.

Василий человек был простой. До войны успел лишь пять классов закончить и курсы комбайнеров. На войне солдатом начал, но до ефрейтора дослужился. Говорил Фросе так:

— Будем детей наших добру учить. Злом хорошего человека не вырастишь. Фашизм от чего, думаешь, родился? От зла.

Но никого учить ему не привелось. В последний месяц войны вышел он из госпиталя, где его Фрося выходила, и тут-то нагнала Василия фашистская пуля. А Фрося осталась не то девкой, не то вдовой.

Еще в госпитале Фрося гадала — куда ехать после войны? Представляла она свое возвращение в село, на пепелище. Мысленно проходила по родным дорожкам и тропинкам, где уж не встретить ей ни родителей своих умерших в тридцать третьем от голода, ни брата Аркашу. И все в ней замирало от слез, подступающих к горлу. И не раз начальник госпиталя полковник Стрелков замечал, что у нее красные, воспаленные глаза.

— Что с тобой, старший сержант, сестра Фрося? — однажды участливо спросил Стрелков.

Фрося не в силах была ответить. Только махнула рукой и разрыдалась. Вечером того же дня начальник госпиталя все же завел с ней разговор по душам.

— А знаешь, Фрося, — неожиданно сказал он, узнав беды девушки, — может быть, тебе податься после войны в Москву? Чем смогу — помогу, не пропадешь. Руки у тебя золотые, душа мягкая.

И начальник госпиталя полковник Стрелков помог ей устроиться медсестрой в Остроумовской больнице в Сокольниках. Поначалу Фрося жила при больнице. Но вскоре ей выделили крошечную комнатку в подвале старинного дома в центре города. Тогда Фрося и решила: пора отправляться в детдом за Юной.

Седьмой год шел Юне, когда в конце сорок шестого за ней приехала Фрося. Детдомовцы того послевоенного времени жили в терпеливом ожидании события значительного, необыкновенного — встречи с родными. Как ни заботилось о них государство, каждый лелеял в душе великую мечту — сказать «мама».

Когда Фрося приехала в детдом, Юна вместе с другими детьми вырезала картинки в комнате отдыха и думала о том, как три дня назад ее наказали за непослушание. Она не раз слышала слово «ток». Знала, что его «ловит» электрическая лампочка, стоит только повернуть выключатель. Когда она спрашивала, как это лампочка ловит ток и сумеет ли его поймать она, Юна, ей отвечали, что ее током может «стукнуть».

«Стукнуть… А где же у него руки? Я их никогда не видела», — думала она. И ей самой захотелось поймать ток. Улучив момент, когда в спальне никого не было, она повернула выключатель и забралась на спинку кровати, а оттуда — на шкаф. Дотянувшись до лампочки, Юна вывернула ее и сунула в патрон палец. Ее действительно «стукнуло». Она свалилась со шкафа. На шум сбежались чуть ли не все обитатели детдома. За это ее и наказали, припомнив и весеннюю «челюскинскую эпопею».

А тогда было так. Неподалеку от детдома протекала речушка. И вдруг весна стала чертить на льду замысловатые линии. Он сопротивлялся, но весна набирала силу. И однажды лед стал лопаться и, крошась, расходиться. Льдины, громоздясь одна на другую, плыли вниз по течению. Дети — и старшие, и младшие — побежали смотреть на ледоход. Юна конечно же вместе со всеми. Незадолго до ледохода она услышала о подвиге «челюскинцев», дрейфовавших на льдине по Северному Ледовитому океану. Слова «дрейфовать» Юна, разумеется, не понимала, но подвиг челюскинцев ее потряс. Значит, на льдине можно уплыть, и даже очень далеко?

Никто не заметил, как Юна вскочила на большую льдину, отломившуюся от берега. Темная полоса воды между берегом и льдиной быстро расширялась. Дети кричали: «Юна, прыгай!» Но страх сковал ее. И тогда какой-то мальчик, не растерявшись, тоже вскочил на льдину, схватил ее за руку и прыгнул с ней на берег. Но не рассчитал, и Юна упала в воду.

Когда ее спросили, почему она полезла на льдину, Юна ответила, что хотела быть как Челюскин. С тех пор ребята прозвали ее Челюскиным.

— Ребкова, к тебе приехали! — крикнул кто-то из ребят.

Она вздрогнула от неожиданности: ее назвали не «Челюскиным», а по фамилии!

Фрося стояла перед ней в военной форме, в сдвинутой набок ушанке и кирзовых сапогах. Сброшенная шинель лежала на стуле. Широкий пояс туго перетягивал талию, а перекинутая через плечо портупея делала ее величественной и строгой. Тут Фрося сняла шапку, и светло-русые длинные локоны упали ей на плечи. Юна обомлела, она уже ничего не видела, кроме этих локонов. Ей показалось, что перед ней стоит принцесса. Нет, не принцесса, а в сто, тысячу раз более красивый и дорогой человек — мама…

А Фрося действительно была хороша с распущенными волосами. Уж она постаралась! Ей так хотелось понравиться своей дочурке! Фрося сама себе диву давалась, как это ей удалось сохранить волосы, не остричь.

С воплем «Фрося! Фросечка!» Юна бросилась к Фросе. Твердя это имя, Юна как бы произносила пароль, известный только им. Он, пароль, должен был дать понять этой красивой женщине, что она, Юна, всегда помнила ее, ждала встречи с ней.

В январе сорок седьмого года мама Фрося и Юна поселились в том самом старинном доме, в семиметровой комнатке. Рядом с их домом стояло здание бывшей гостиницы «Север», в которой встречался Пушкин и Мицкевич. В большинство квартир их дома можно было войти с улицы через невысокую арку, в которой совсем еще недавно были ворота. На одной из стен арки висел жестяной лист, и на нем белой краской написаны номера квартир и фамилии жильцов.

Дом состоял из трех строений, одно из которых — посредине общего двора — делило этот двор пополам. Первый двор жильцы звали передний, а второй — позади здания-отростка — задним. Там чаще всего играла детвора…

Чтобы попасть в свою семиметровку, Фросе и Юне надо было пройти через кухню. В кухню выходили двери еще двух комнат. В одной из них жила бывшая дворянка Рождественская с эпилептиком-сыном. Его в доме почему-то звали на восточный манер — Курбаши, что значит «главный». Он был старше всех детей во дворе, и все боялись припадочного.

Вторую комнату занимала дворничиха Паня, маленькая, с редкими волосиками, щупленькая пятидесятилетняя женщина. На голове Паня во все времена года носила платок.

Когда-то она работала в «услужении и няньках» у хозяина ткацкой мануфактуры Прохорова, потом и на самой фабрике.

Чтобы не было видно худых, «гнутых», как в народе говорят, ног, Паня, будто монашенка, носила длинные черные юбки. Даже летом надевала по три пары чулок, чтобы ноги казались полнее. Паня отличалась бескомпромиссным характером. Людей она делила на две противоположные категории: человек был или «хороший», или «сволочь». И все происходящее вокруг так же было либо «хорошим», либо «плохим».

В юности она жила на Пресне и прекрасно помнила события 1905 года, но связно рассказать о них не умела.

— Он хороший, — говорила Паня о студенте Николае Шмите. — И все…

— А как он выглядел, Паня?

— Он хороший, — стояла она на своем.

Но иногда на нее, что называется, «находило», и она начинала говорить складно, даже помнила героев былинных сказаний. Вспоминала о своей былой силе, о времени, когда она жила «на спальнях» (по-нынешнему в общежитии) мануфактуры Прохорова.

— Чай, не Илья Муромец была, силу-то не мерила, а управляться со всем успевала. Я куски сшивала. Потом их в клетку складывала. До сорока штук! Усталость на тебя как гиря чугунная навалится. Прилечь надо бы, нет же — в кино побежишь… — Она вдруг спотыкалась, складный рассказ обрывался, и Паня продолжала в свойственной ей манере: — Бывалу, идешь оттеда… С бань… поднимешь, она… на себе ее… она мокрая, ватная-то одеялу. Ничего… Типерича чижело шерстяную. Еще в живой воде полоскала.

А перевести это можно было так: когда жила в общежитии, могла запросто постирать ватное одеяло в банях, находившихся недалеко от общежития, а затем в «живой воде» Москвы-реки еще и прополоскать. Теперь силы нет даже на покрывало…

Другая соседка, Рождественская, была особой экзальтированной и не в меру кокетливой. Встречаясь с теми, кого она давно не видела, неизменно спрашивала: «Как я выгляжу?» И не дай бог было сказать, что она сдала. Евгения Петровна начинала взволнованно оправдываться: видите ли, она перенервничала с сыном.

Рождественская была моложе Пани лет на пятнадцать. В двадцатые годы немного занималась в балетной студии, во время войны была в концертной бригаде. А теперь Евгения Петровна работала пианисткой в джазе ресторана. Домой она возвращалась обычно среди ночи, а то и под утро. Была Рождественская набожной, ходила в церковь замаливать грехи и просить здоровья Коленьке — Курбаши. Была начитанна, интеллигентна — ко всем обращалась на «вы», независимо от возраста.

Паня и Рождественская то «смотрели волком» друг на друга, то вдруг проникались взаимной симпатией и почти весь день были неразлучны. Тогда Паня в который раз рассказывала соседке о своих детских годах.

— Типерича неужели как раньше, типерича хорошо, — глубокомысленно изрекала она. И поясняла, почему хорошо, — маленьких девочек в няньки теперь отдавать запрещено.

Рождественская играла ей на чудом уцелевшем, непонятно каким образом втиснутом в полуподвал рояле «Беккер» иногда «Революционный марш» Шопена, иногда этюды Листа.

В эти благостные часы Паня сидела, вздыхала, потом тихонько вставала, а через минуту появлялась с припасенной четвертинкой водки и миской квашеной капусты, которую готовила по строго «секретному» рецепту. Она даже и шинковала ее тогда, когда в квартире никого не было. Женщины выпивали, затем Рождественская снова садилась к роялю.

— Прасковья Яковлевна, — томно щебетала Рождественская, закатив глаза, — что хотелось бы вам услышать?

— Давай лучше споем, — отвечала Паня. — Во́ песня есть: солдат с фронта шел. Посмотрел, а у него дома нет и родных никого. Пошел он на кладбище, поставил на могилку бутылочку, выпил… — И Паня в голос что было мочи завывала:

Не обижай меня, Прасковья, что я пришел к тебе такой.

Хотел я выпить за здоровье, а пить пришлось за упокой.

— Но это же невозможно слушать! — Рождественская пожимала плечами, рот ее кисло кривился; она вскидывала руки, кончиками пальцев касаясь висков.

А дворничиха уже извлекала из своей памяти родную деревенскую песню Рязанской губернии:

За грибами в лес девицы гурьбою собрались,

Не дошли до опушки леса — все там разбрелись.

Паня не пела, а надсадно кричала:

Ходят, бродят, топчат лишь траву,

А по лесу раздается весело: «Ау!»

— Да замолчите же вы! — взрывалась Рождественская. — Ах, до чего я докатилась — музицирую неотесанной деревенщине!

Тогда Паня злилась:

— Сволочь, буржуйка недобитая! — кричала она. — Сволочь!

Евгения Петровна пулей выскакивала из-за рояля в кухню и звала Фросю, приглашала в свидетельницы:

— Фрося, ты только послушай, что она говорит! (Фросю она сразу стала звать на «ты».) Ты ведь девушка образованная, войну прошла. Святым делом занимаешься — ребенка на ноги ставишь. Скажи, за что она меня тиранит? У меня муж на фронте погиб!

Фрося обычно молчала.

— Господи, тиранют?! Слово-то какое, нерусское, — с издевкой подхватывала Паня. И тут же начинала бормотать абракадабру: — Мясу мою видела, исть буду.

Юна хорошо запомнила эти вечера в подвале. Ей нравилась яркая Рождественская, с алым румянцем на щеках, изумрудными глазами, с блестящими темными волосами, уложенными валиком. Одевалась та с шиком — не было женщины во дворе, которая могла сравниться с культурной Евгенией Петровной.

— У меня такая работа. Обязана быть хорошо одетой, — много раз слышала Юна от нее.

Иногда по утрам девочка видела уходящих от Рождественской гостей, чаще всего офицеров, молодцевато подтянутых, хотя, возможно, до конца не осознавших, как они сюда попали…

Рождественская учила Юну играть на фортепьяно. Юна мечтала научиться играть, как «тетя Женя». Того же хотела и Фрося. Ну, уж если не так, как Рождественская, то хотя бы смогла сыграть любимую песню Пани «Гуляет по Дону казак молодой». Юна как-то попробовала подобрать мотив на слух, и неплохо получилось.

— Тебе, Фрося, надо девочку специалистам показать, — говорила Рождественская, — у нее прекрасная музыкальная память.

Фрося задумывалась, но ничего не предпринимала. Ей, конечно, хотелось обучить Юну музыке. Но у нее было слишком много других забот — накормить, обуть, а главное — дать образование Юне. Сама Фрося, хотя Рождественская и называла ее «образованной девушкой», успела закончить лишь семь классов.

«Осенью, — думала Фрося, — я тоже пойду учиться. Будут две школьницы». Она хотела, чтобы Юне никогда не было стыдно за нее, чтобы она могла быть для нее примером. Для Фроси было непреложно — она отвечает за Юну не только перед памятью ее матери, но и перед своим погибшим женихом. Однако пойти учиться ей так и не удалось. Работа и заботы по дому забирали все ее силы.

…Юна часто убегала на задний двор смотреть, как работают пленные. Они ремонтировали разрушенный бомбой флигель. То были первые и последние немцы, которых она запомнила из военного детства. В ее представлении (по карикатурам и рассказам взрослых) немцы должны были походить на страшных зверей. А тут она увидела обыкновенных тихих людей. Немцы даже улыбались ей, особенно один рыженький, курносый, молодой. Во время перерывов он часто играл на губной гармошке.

Был холодный зимний день. Мороз был такой, что заиндевевшие ветки деревьев позванивали при порывах ветра. Фрося стирала, потом она должна была еще приготовить поесть и через несколько часов идти на дежурство. Юна канючила, просилась гулять.

Фрося, прекратив стирку, вытерла мыльные руки о сухую тряпку, начала собирать девочку во двор.

— Боже, валенок-то совсем дырявый! — услышала Юна. Она увидела, как мама всунула руку в валенок и покрутила его из стороны в сторону. — Ладно, доча, завтра обязательно пойду куплю галоши. Ну, иди… Все лучше на воздухе.

— Медхен, ком хер, — поманил Юну рыжий немец.

Она несмело сделала несколько шагов.

— Медхен, мексин, — еще раз повторил он и протянул ей гармошку.

Юна подскочила к нему, выхватила гармошку и стремглав бросилась бежать. А он стоял и улыбался. Юна поднесла гармошку к губам, дунула. Раздался дрожащий нежный звук.

— Мам, угадай, что у меня? — хитро улыбаясь, держа руки за спиной, спросила Юна, вернувшись домой.

— Откуда ж я знаю?

— А вот что! — девочка запрыгала и начала вертеть гармошкой перед лицом Фроси.

— Доча, откуда это у тебя?

— Немец дал! — просияла Юна.

— Немец?! — вскрикнула Фрося и схватила гармошку. — Где этот немец?!

— На заднем дворе.

— Идем, покажешь.

Как была, в халате, с растрепавшимися волосами, едва накинув шинель, Фрося выскочила во двор.

— Забери свою гармошку! — сорвавшимся, хриплым голосом крикнула она немцу — тому самому, на которого кивнула Юна.

— Вас? — в глазах у немца застыло недоумение.

— Не нужна нам твоя гармошка! — Фрося ожесточенно впилась пальцами в полы шинели.

— Вас? — немец, бледнея, отступал от нее.

— Когда ее расстреливал, сам небось на гармошке играл? — Фрося вспомнила то болото, расстрелянных… — Чтоб вы сдохли, фашисты проклятые!

— Фройлян, медхен презент, псшениг, — бормотал немец, то предлагая, то пряча в карман гармошку, которую держал в руке. — Их бин нихт фашист!

Фрося неожиданно обмякла, опустилась на бревно, валявшееся рядом, и заплакала.

— Что же я делаю, что же я делаю?! Мне ведь тебя добру завещано учить! Давай гармошку, — устало сказала она немцу.

Тот стоял, не понимая, что от него хотят.

— Вас?

— Гармошку, — говорю, — давай.

— Их бин нихт фашист, — все повторял немец. — Их бин камарад.

Он заискивающе улыбался, переступая с ноги на ногу.

— Вот чурбан.

— Я, я, чурбан!

— Говоришь, камарад, тогда давай, — Фрося сквозь слезы усмехнулась и протянула руку к гармошке.

Немец понял — протянул.

— Пойдем, доча.

Взяв гармошку, они ушли в свою семиметровку.

Комната была обставлена соседской мебелью, пылившейся до этого в одном из углов кухни. Когда появилась семья Ребковых с небольшим фибровым чемоданом, в котором содержалось их богатство, хозяйство и гардероб, Рождественская предложила Фросе, если той не покажется обидным, обставить комнату этой мебелью.

Таким образом у Фроси и Юны появился однотумбовый письменный стол, ставший и обеденным, хромая трехполочная этажерка с витыми ножками. На первой полке расположилась нехитрая Фросина косметика и галантерея, на второй — Юнины учебники и тетрадки, а на третьей — книги. Из каждой получки Фрося старалась обязательно купить книгу. Они вместе читали, а потом пересказывали друг другу. Эти пересказы не были похожи один на другой, потому что каждый из них придумывал что-то свое, и не раз в конце концов от основного содержания оставались только имена героев.

Ящиков в тумбе стола не было. Вместо них там стоял футляр от патефона с ценными бумагами: облигации, паспорт Фроси, свидетельство об окончании ею курсов медсестер и фотография того весеннего дня, когда жених уходил из госпиталя. Она стояла на крыльце и махала ему рукой. Василий был снят вполоборота. Здесь же лежал дубликат метрики Юны. В графе «отчество» было указано имя Фросиного жениха, поэтому полностью ее имя и отчество звучало как Юнона Васильевна Ребкова. Когда Юна стала учиться в школе и дети начали смеяться над ее именем, она очень просила Фросю изменить имя. Но та ни в какую не соглашалась:

— За него заплачено жизнью твоей мамы. Не позволю ее волю нарушать!

В том же патефоне лежали Фросины медали и орден Красного Знамени. Туда же Фрося всегда складывала свою зарплату. Одностворчатый шкаф со скрипящей дверцей и одним ящиком внизу, два колченогих табурета и огромная, по представлениям Юны, полутораспальная медная кровать, покрытая никелем. Кровать эта сделалась для них символом домашнего уюта, которого обеим так недоставало все эти годы. На кровати они с Фросей спали вместе.

Предлагая Фросе кровать, Рождественская говорила:

— Знаешь, Фросенька, мы эту кровать еще с мужем в тридцатом году на заказ делали. Как только поженились.

Кровать была с двумя закругленными спинками, державшимися на двух рейках. Кое-где никель стерся, и проглядывала рыжина меди. Юна, мечтая о чем-нибудь, любила водить пальцем по этой рыжей отметине. И еще любила высунуть голую ногу из-под одеяла и продеть ее между планками.

Когда на кровать садились, ее сетка протяжно стонала, издавала мелодичный высокий звук, будто спрашивая: «Что случилось?» По утрам, перед школой, прежде чем начать одеваться, Юна неизменно вскакивала во весь рост, прыгала на кровати. И ей казалось, что она летит.

Вернувшись со двора, Фрося присела на кровать и достала из тумбы стола кастрюлю с черным хлебом, завернутым в льняное полотенце. Отрезав краюху, она протянула ее Юне:

— На, отнеси ему. Небось рыжий есть хочет. Может, и в нем зерна добрые не погибли, может, еще прорастут они в его душе. Иди, доча, иди.

С того времени Юна стала замечать, что ведь мама Фрося никогда не жалеет своей души и сердца для людей.

— Добро не должно зависеть от выгоды, которую можно получить за него. И не должно оно выдаваться по карточкам или расписанию, как дежурства в больнице, — иногда говорила Фрося.

Теперь-то Юна понимала, что уже тогда молодая женщина пыталась взрастить в ней, в своей дочке, доброту.

Юна видела — к Фросе обращались с просьбами, и не было в доме квартиры, где бы она не побывала: делала уколы, ставила банки, а в свободные часы просиживала около больного одинокого человека. Не все ей платили добром за добро, но Фрося не озлоблялась, не кляла людскую неблагодарность, всегда искала лучшее в человеке и много прощала даже за маленькую каплю добра.

— Никогда не держи корысти в сердце и не жди платы, — наставляла она Юну нехитрому своему пониманию жизни, — тогда доброе вернется к тебе само. Когда не ждешь.

Как только выдавалось время, они вместе ехали за город. По глубокому Фросиному убеждению, природа давала силы человеку, делала его лучше. Юна очень любила такие путешествия.

Прошло много лет, а Юна помнила выходной день, как ей казалось, лучше которого в ее жизни не было.

На корме парохода их было двое. Светало, когда они решили высадиться на берег, еще окутанный туманом. Фрося и Юна оказались единственными пассажирами, выходившими на этой пристани. Они не сразу заметили, как туман поднялся над землей, открыв берег. Кругом лес и лес. Солнце рыжеватыми бликами продиралось сквозь ветви. Земля, отогреваясь под солнечным теплом от ночной прохлады, исходила запахом парного молока. Тишина, лес, воздух, душистый от смолы и мяты. Юна еще никогда не видела такой красоты.

— Слышь, как деревья переговариваются, — тихо сказала Фрося, неожиданно останавливаясь, — убаюкивают они нас. Ветерок поет, солнце по листьям бежит. Душу покоем обволакивают. А травинки-то посмотри как шепчутся. Земля их соком своей любви напоила. Глянь! Головки друг к другу склонили. Ну-ка, приложи ухо к земле. Да не бойся. Такую радость услышишь, что никакая беда тебе не страшна будет. Счастье на тебя выльется, — Фрося сама легла на землю и приложила к ней ухо.

Юна тоже легла. И Юне показалось: ее наполнила музыка, которой раньше она никогда не слышала.

Но все это позже, позже, а тогда на исходе была первая половина сорок седьмого года.

Не стало пленных немцев во дворе. На улице Горького зацвели высаженные в прошлом году липы. Переулки, улицы будоражил неугомонный перестук скакалок. Детские голоса. На Советской площади готовился к открытию постамент в честь 800-летия основания Москвы. Не смолкала трескотня несущихся по мостовым самокатов, слаженных из дощечек с колесиками на шарикоподшипниках. Под горячим свежим асфальтом исчезали раны выщербленных улиц и булыжных мостовых.

Осенью сорок седьмого Юна пошла в школу. Но летом случилось событие, запомнившееся ей на всю жизнь.

Юна была чуть ли не единственной девочкой своего двора, принимавшей участие во всех мальчишеских затеях. Она играла с ними в войну и в казаки-разбойники, в лапту и чижа, в биту и ножички и даже стояла в воротах, когда они гоняли консервную банку от одной арки до другой. В ребячьих играх возникали свои дворовые законы. Рождалась и своя жестокость.

В то лето верховодил во дворе тринадцатилетний мальчик с ангельским личиком и наглыми глазами. У него была маленькая головка, мелкие черты лица и непропорционально широкое туловище с коротким торсом и несоразмерно длинными ногами. Мальчика звали женским именем Сима. Полностью оно звучало — Серафим. Симка всегда старался во всем быть первым. У него были средства для самоутверждения: во-первых, собственный самокат, во-вторых, он лучше всех гонял мяч — консервную банку, в-третьих — горазд на всякие выдумки.

Симка был старше других детей, не считая пятнадцатилетнего Курбаши, который на все взирал равнодушно — ни учеба в школе, ни игры, ни самокат его не волновали.

Ребята слушались Симку беспрекословно. Мать его работала машинисткой-надомницей. Она часто перепечатывала рукописи писателей, и мальчик не раз оказывался их первым читателем. Читал Сима все без разбора. Нередко случалось так, что он знал окончание произведения, еще не прочитав начала. Иногда бывало, не только ребятам, но и взрослым Симка снисходительно советовал прочесть книгу, которая скоро выйдет из печати.

Никто тогда и не заметил, как Симка бросил в разгоряченные игрой головы ребят незнакомое им слово «шлюха». Оно осело в их памяти. Как потом оказалось, это слово относилось к Рождественской.

Нельзя сказать, что для этого не было никаких оснований. Гость у Рождественской обычно появлялся среди ночи. Он следовал за ней с разбухшей сумкой в руках. Домой Евгения Петровна забирала то, что оставалось от ресторанного застолья. Она не считала это для себя зазорным. Ради «вкусненького кусочка» Евгения Петровна даже другой раз задерживалась на работе, ужиная с незнакомцами.

С возвращением Рождественской домой по кухне распространялся дух ресторана в запахах запеченного в сметане поросенка, анчоусов, заливной осетрины и шашлыков по-карски, жупановской сельди и мяса, тушенного с грибами в горшочках.

Атмосфера веселья, какой-то показной праздничности, проникая в «будуар» Рождественской, подчеркивалась звоном рюмок.

Евгения Петровна занимала квадратную двадцатиметровую комнату с двумя низкими окошечками, выходившими на улицу. Часть комнаты, где находились деревянная кровать (редкость в то время) и тумбочка, была отгорожена платяным шкафом и ширмой. Это и называлось «будуаром». Выпадали дни, когда Рождественская, свободная от вечерней работы, приводила гостя домой часов в девять вечера. Тогда его видели не только жильцы дома, которые собирались вечерами на лавочке и беседовали, лузгая семечки, но и детвора, носившаяся по двору.

Рождественской, как и многим женщинам, которым перевалило за тридцать, казалось, что жизнь уходит, а хорошего так ничего еще и не произошло, она так и не прибилась к берегу. А ей очень хотелось устроить свою судьбу. Хотелось беспокойства о близком человеке и его внимания, а может быть, даже ссор, но своих, семейных… Ведь и из этого складывается женская доля.

Ее большой сын — Курбаши, равнодушный ко всему, гостей матери тоже не замечал. Чаще всего он их не видел — они приходили поздно и ранним утром уходили, — он спал. Вообще гости надолго у нее не задерживались… Может быть, потому, что Евгения Петровна как-то сразу навязывала «ухажеру» свою жизнь и своего недоразвитого сына…

Был обычный довольно прохладный летний вечер. Дети носились по двору, играя во «флажки». То была игра на скорость и находчивость. Территория переднего двора делилась на две половины. В двух противоположных концах двора очерчивалось по небольшому кругу. В каждый круг клали камешек, считавшийся «флажком». Цель игры заключалась в том, чтобы достичь чужого круга, схватить заветный «флажок» и принести его на свою половину. Сделать это было не так-то просто — все хорошо бегали. Причем, если до кого-нибудь дотрагивались рукой — «пятнали» его, он считался взятым в плен. И тогда надо было схватить не только камешек, но и выручать своего товарища по игре.

В тот раз ребята носились по двору и не заметили, как Рождественская с гордо поднятой головой, не обращая на них внимания, вдруг приблизилась к «флажку», к которому в это время мчался Симка.

Рождественская держала под руку мужчину, который солидно шествовал рядом с ней. Невысокого роста, в сером шевиотовом костюме, в лихо заломленной велюровой шляпе с большими полями, мужчина что-то говорил, Евгения Петровна, вся внимание, шла, не глядя под ноги.

Юна считалась Симкиным адъютантом и с готовностью выполняла все распоряжения. Она бежала чуть поодаль от него, стараясь отвлечь внимание на себя. Еще шаг — и Симка уже было нагнулся, чтобы схватить «флажок», но Евгения Петровна в этот момент наступила на камешек. Тогда Симка медленно выпрямился и с кривой своей усмешечкой, как бы невзначай, четко произнес:

— Шлюха!

Юна, оказавшаяся возле Симки, уже слышала несколько дней назад от него это слово, знала, что оно оскорбительно. И все же громко выкрикнула трижды вслед за заводилой:

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Дети восприняли это как призыв, бросили игру и начали вторить ей:

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Рождественская уже почти дошла до подвала, когда на нее обрушился шквал детских голосов. Она недоуменно захлопала ресницами, и черные струйки, оставляя бороздки на алых щеках, побежали к подбородку. Евгения Петровна смотрела на Юну и только тихо повторяла:

— Юночка, как же ты можешь?! Ну как же ты можешь?!

Паня, как всегда вечерами, сидела на лавочке. Она вскочила, схватила Юну за руку и потащила ее в подвал.

— Сволочь, сволочь! — выскакивало из ее почти беззубого рта.

Юна не сопротивлялась — спускалась за Паней, детской интуицией чувствуя, что случилось что-то непоправимое, раз уж Паня назвала ее «сволочь». А та тащила Юну, не переставая приговаривать:

— Вырасти. Ишь ругается — «шлюха»! Женька пианину учит. Она шлюха. Вот сволочь окаянная! Кровать дала, ейным столом ешь!

Дворничиха тут же, на кухне, бельевой веревкой выпорола Юну. Хотя девочка и подвывала при каждом ударе, но все ж они вызывали меньше страха, чем Панино «сволочь».

Рождественская пыталась заступиться за Юну.

— Прасковья Яковлевна, — говорила она, — девочка же неосознанно. Ее научили. Ребенок. Ох господи, вот Фрося-то расстроится…

— Ничего, — отвечала ей Паня. — Наука будет ей. Поймет.

Но Фросе, в тот вечер занятой на очередном дежурстве, ни когда она вернулась домой, ни потом никто ничего не сказал! Для Юны это была первая и последняя порка в ее жизни.

А через неделю мужчина в зеленой велюровой шляпе зарегистрировался с Евгенией Петровной — сочетался, так сказать, законным браком. Звали его Владимир Федорович. И не было во дворе человека, которому бы Паня с явной гордостью не сообщила, что «наша Женька типерича замужня», что «типерича всех переплюнет». Через полтора месяца Владимир Федорович перевелся из своего Челябинска в Москву. И Паня теперь хвастливо называла его за глаза «наш Володька»…

«Женьку нашу годков на пять поболее, — рассказывала она о нем. — Он ажанер, грамоте учился».

Люди с высшим образованием ей казались такими же недосягаемыми, как и те, что были в теле. Из ее рассказа можно было узнать, что семья Владимира Федоровича «погибла в войну» и до Евгении Петровны жил он «бобылем неприкаянным». Говорила она еще, что «Женька ему втемяшилась».

Однажды Владимир Федорович, оказавшись вдвоем с маленькой Юной в квартире, заговорил о своей любви:

— Ты знаешь, Юночка, многие удивляются, как это я на Женечке женился. Малознакомой совсем…. А я ведь с первого взгляда ее полюбил! Знаешь, Юночка, демобилизовавшись, я работал инженером на чугунолитейном заводе. И вот послали меня в командировку в Москву. В столицу попал впервые. Москва меня просто ошеломила. Как-то вечером пошел погулять по улице Горького. Народу полно. Светло… Возле ресторана «Астория», смотрю, у окон люди толпятся. Подошел. Вижу, они на танцующих глазеют. А я посмотрел на оркестр и за пианино увидел… такую женщину, Юночка, такую женщину! Как из трофейного фильма. Прямо Марику Рокк. Четыре дня любовался ею через окно. Потом набрался смелости, решил — войду, буду кутить. Даже велюровую шляпу себе купил. Но покутить не удалось: только собрался в ресторан войти, а она навстречу с сумкой. На меня посмотрела, а в глазах — беспомощность. Я не удержался и спросил: «Можно помочь?» — «Помогите, — отвечает, — только мне здесь рядом. Я в этом переулке живу». Решил ее до дома проводить. Вошли во двор, а тут этот паренек… Симка… под ногами… ругается — «шлюха» Жалко мне стало Женечку. Такая женщина! А сама — в душе еще дитя.

Никогда Юна не видела Евгению Петровну такой веселой и радостной, как в тот год, когда та вышла замуж. Помнит, как она, маленькая девочка, однажды стояла у двери комнаты Евгении Петровны — оттуда доносился веселый смех, шуршала патефонная пластинка, лилась песня «Счастье мое».

Видно, эта песня очень нравилась Рождественской и ее мужу, потому что ставили пластинку беспрестанно. А через какое-то время та же мелодия уже слетала с клавиш рояля, и Евгения Петровна с Владимиром Федоровичем распевали во весь голос незатейливые слова песни:

Счастье мое я нашел в нашей дружбе с тобой,

Все для тебя — и любовь и мечты.

Счастье мое — это радость цветенья весной,

Все это ты, моя любимая, все ты…

Юна постучала в дверь, просясь в гости.

— Входи, входи, — услышала она приглашение Евгении Петровны.

Юна вошла, села на кожаный диван с валиками. Рядом с ней сел Курбаши, и она уже вместе со всеми звонким голоском старательно выводила «Счастье мое» под аккомпанемент Евгении Петровны и Владимира Федоровича. Рождественская обучила мужа брать два аккорда этой самой песенки. Они считали, что «музицируют в четыре руки».

И тут Юна увидела, как Владимир Федорович, одной рукой взяв аккорд, другой прижал к себе жену и склонил голову на ее плечо.

Смущенная присутствием Юны, Рождественская отстранилась от него:

— Ну что ты, Зайчик!

В этот момент послышался ехидный голос Пани, требовательно стучащей в дверь:

— Чайник-то твой тово… Весь уж. Второй тащу. Не натаскаешься-то водицы…

Поправляя прическу, раскрасневшаяся Евгения Петровна выбежала в кухню и убавила огонь в примусе. Счастливо улыбаясь, сказала Пане:

— Знаете, Прасковья… Зайчик мой… почти всю песню разучил! — неожиданно привлекла к себе щупленькую Паню, словно собиралась сказать ей что-то важное, и тихонько допела: — «Все это ты, моя любимая, все ты…»

Паня неестественно громко загоготала, будто причастилась к радости Евгении Петровны.

— Молодец, Женька! Типерича ты молодец!

Евгения Петровна вдруг стряхнула с себя веселье и стала серьезной. Устремив взгляд куда-то поверх головы Пани и вышедшей из ее комнаты Юны, она неожиданно каким-то не своим, чужим голосом произнесла:

— А все-таки всех королей на свете я сильней.

Паня и Юна недоуменно посмотрели на нее: какие, мол, еще короли?! А Евгения Петровна, заметив их замешательство, вдруг заливисто рассмеялась и, будто в нее вселились черти, стиснула Юну, затормошила.

— Счастье он мне принес, прямо на блюдечке! — Евгения Петровна еще сильнее сжала Юну и поцеловала в лоб. — Жизнь замечательную и очень красивую!

«Когда вырасту, у меня тоже будет свой Зайчик, — решила Юна, — принесет нам с мамой на блюдечке жизнь счастливую и красивую».

В чем эта «красивая жизнь» должна выражаться, Юна, конечно, не знала. Ей было просто приятно чувствовать, что, хотя она и обидела «тетю Женю», та все равно счастлива. В памяти девочки страшное слово «сволочь» отзывалось больнее, чем удары Паниной веревки.

…Позже Юна поняла, что предала Евгению Петровну просто так, «за компанию». Ведь она уже знала, Фрося ей объяснила, что это слово относится к дурным — она так и сказала: дурным — женщинам, а она, Фрося, с такими не знакома. И еще пояснила, что, когда хотят кому-то сделать больно, говорят это слово. Значит, Юна заведомо понимала, что Рождественской будет больно, и ради общего азарта она забыла, что Евгения Петровна учила ее играть на своем рояле, забыла о кровати, на которой спала и прыгала, о письменном столе, служившем им с Фросей и обеденным. Обо всем ей напомнила в тот вечер простая дворничиха, не умевшая складно говорить. Давно нет в живых Пани, а бельевая веревка в ее жилистой руке нет-нет возникает перед глазами Юны.

Поздно задумалась Юна о том, что Фрося в житейском понимании не устроила свою жизнь.

В раннем детстве Юна считала, что так и должно быть, что им двоим, Юне и маме, хорошо и больше никого им не надо. Юна готова была терпеть лишения, ходить в магазины, делать все по дому и обязательно хорошо учиться, только чтобы Фрося была довольна.

Однажды она услышала разговор Фроси с Рождественской.

— Пора тебе, Фросенька, замуж, — томно ворковала Евгения Петровна. — Посмотри на себя. Ты — царевна-лебедь, настоящая русская красавица! Знаешь, у Володи есть сослуживец. Вдовец и не очень молодой. Да ты не смотри на это. Ему дашь уход — он опорой будет. У тебя сил много, и на него и на Юну — на всех хватит.

— Не, не надо мне такого, — зарделась, потупившись в смущении, Фрося. — Василек у меня в сердце живет, — нежно сказала она.

Юна не выдержала и влетела в кухню.

— Ма, — с ревом бросилась к Фросе, обхватила ее за шею. — Не надо еще мужа! Нам и так хорошо. Не надо вдовца! Я работать пойду.

Рождественская, чтобы сгладить неловкость, перевела разговор на другую тему — заговорила о будущем Юны:

— Фросенька, надо же что-то делать с Юночкой. Пора показать специалистам по музыке…

— Все время не хватает, — Фрося растерянно развела руками. — Не знаю, как и быть.

Но при первом же удобном случае отвела девочку в музыкальную школу. Оказалось, что у нее действительно есть способности. Тогда все «подвальное общество» стало думать, как помочь Ребковым. Паня вызвалась провожать Юну в музыкальную школу, а Евгения Петровна предложила для занятий свой старинный «Беккер», хотя очень дорожила им. Ведь на нем играл когда-то сам Глазунов.

— Вот, играй! — торжественно произнесла Евгения Петровна, открыв крышку рояля. — Всегда помни. Этих клавиш касался Александр Константинович.

У Юны заколотилось сердце и рука непроизвольно потянулась к позолоченным подсвечникам. Дотронулась и тут же отдернула руку — будто током ее ударило. Через мгновение потянулась опять — холодок меди вдруг наполнил ее душу радостью.

Юна была ребенком своего «подвала» и своего двора, своей улицы и своего города. И как это ни звучит высокопарно, но она всегда ощущала себя ребенком своей страны. У нее не было нянек и домашних учителей-репетиторов, ее не обучали хорошим манерам. Правильно держать вилку и нож она научилась позже. Дома пользовались «татуированными» алюминиевыми ложками, сохранившими имена своих бывших владельцев.

Мчится машина по шоссе… Мелькают деревья по обочине, дома… изгороди…

— Не жми сильно на газ!

Увидев искаженное лицо мужа, Юна оторвалась от воспоминаний. Она уже давно не следила за дорогой. Теперь машину заносило вбок. Юна резко вывернула руль в противоположную сторону. Выписывая «восьмерки», «Москвич» выносило на полосу встречного движения. Повезло, что не было транспорта. Юна растерялась. Забыв о всех предосторожностях на скользкой дороге, она начала то резко тормозить, то газовать.

— Дура, не выключай сцепления! — последнее, что услышала она.

Машину снесло в кювет и перевернуло колесами вверх. Юна и ее муж повисли на ремнях. Мотор продолжал работать.

— Выключи зажигание! — крикнул муж.

Она недоуменно смотрела на его запрокинутое лицо, похожее на маску, еще не сознавая, что случилось.

— Зажигание выключи! Взорвемся же! — снова крикнул он.

И только сейчас в четком постукивании двигателя Юна услышала угрозу катастрофы. Муж попытался дотянуться рукой до ключа зажигания.

— Мне удобнее, — спокойно произнесла Юна и выключила зажигание. И вдруг новая волна неприязни к нему опять овладела ею, и она отвернулась.

— Как будем вылезать?! У меня стекло заклинило.

— Отстегни ремень.

Наконец они выбрались из машины.

— Я же просил: «Не гони! Не гони!» — ворчал муж, присев на корточки, осматривая машину. — Все люди к празднику готовятся, а мы куда-то едем. Зачем? Почему? Ну что с тобой? Что за сюрприз ты приготовила? Может, вот это и есть твой сюрприз? — и он показал на перевернутую машину.

Юна стояла в оцепенении. При слове «сюрприз» словно пробудилась. Много лет назад она тоже пыталась сделать сюрприз.

…Тогда ей шел семнадцатый год. Она как-то по-особому ощущала запахи и краски осени. Запустила занятия и целыми днями бродила по московским паркам, аллеям, возвращалась домой умиротворенная, расслабленная.

Однажды, выходя из метро «Сокольники», Юна заметила незнакомого молодого человека, направившегося в ее сторону. Он явно шел за ней. Ей казалось — он идет след, в след и она слышит его дыхание… Странно в лесу… без Фроси… чужие шаги. В красной перине из опавших кленовых листьев утопали ноги. Безмолвие. Лишь шуршание листьев. Небо с огромным заходящим солнцем и… чужие шаги.

И вдруг легчайшее касание его руки — будто мотылек сел на ладонь. Улыбка, чуть приподнявшая уголки его губ. И голос зазвучал тихо, доверительно: «Меня зовут Гена, а вас?»

Юна остановилась. Страшно было шелохнуться, спугнуть чудо…

Весь день, взявшись за руки, они гуляли по парку, потом по улицам…

От того дня осталось в душе чувство прозрачной радости, заключавшей в себе шуршание парка, птичьи пересуды, запахи и краски прелой листвы…

Следующая встреча произошла только через полгода, в булочной. Была короткой, напряженной, несколько неловкой. Почему не виделись? Кто его знает — не виделись, и все. Шла весна, Юна уже заканчивала школу, когда короткая непредвиденная встреча в булочной толкнула их с Геной друг к другу.

В тот год Москва жила предстоящим Всемирным фестивалем молодежи. Обновлялись дома, открывались новые станции метро, сиял огромными стеклами только что законченный спорткомплекс в Лужниках. Сколько красивых девушек той весной увидела Москва — тонкие талии, модные юбки солнце-клеш! Девушки ходили в туфельках, каблуки которых называли «гвоздики» или «шпильки». Муар и тафта, шурша, переливались на солнце.

Рождественская сказала Фросе:

— Фрося, а ты не находишь, что с девочкой что-то происходит? Может быть, она влюблена? Чего доброго, экзамены завалит, с аттестатом будут неприятности. Хочешь, я с ней поговорю?

— Не, не надо, — смущенно ответила Фрося. — Я сама.

Ведь почти в этом же возрасте Фрося была переполнена любовью к Василию. Василий особый, нет больше таких на свете. А нынешние — разные. Оградить бы дочку от нежданных печалей. Да как? Деликатность помешала. Помешала заговорить первой. Ждала, что Юна сама все расскажет.

…Слово «горе» можно обозначить словом «беда». Оно такое маленькое, коротенькое, юркое, может пролезть в малейшую щель, укрепиться, прочно обосноваться в твоей жизни и разрастись в то, что означается длинным словом «бедствие». Беда приходит в различном облике — в болезни и оговоре, проваленном экзамене или несчастье у близких людей. К Юне она явилась через мужской костюм.

У Геннадия был приятель-танцор, недавно вернувшийся из гастрольной поездки за рубеж. Однажды он пригласил в гости Геннадия с Юной. Они пили чай, слушали пластинки. Потом приятель предложил купить у него заграничный костюм. Как сидел костюм на Гене!

— Сколько стоит? — небрежно спросила Юна. Можно было подумать, что она часто покупает костюмы.

— Тысяча двести, — ответил приятель Гены.

А Гена, словно ребенок, никак не мог расстаться с этим костюмом — то прикладывал к поясу брюки, то вновь накидывал на плечи пиджак. Но было ясно, что денег у него нет.

— Подождите несколько дней, — неожиданно для самой себя сказала Юна, — мы берем!

Когда они вышли на улицу, Юна не дала Геннадию даже рот открыть.

— Я достану, — заявила она.

— Пятьсот мне дадут дома… — пробормотал Геннадий.

Юне нужно было достать семьсот рублей.

«Это больше, чем мамина получка, — прикидывала она в уме. — Но ведь у мамы есть несколько сот рублей — копили ж мы на переезд».

Недавно Фросе в больнице выделили освободившуюся комнату на пятом этаже в доме на улице Горького. Переезд Фрося отложила до тех пор, пока Юна не сдаст выпускные экзамены.

«Сто двадцать получу за кровь, — соображала Юна. — Сто двадцать — это почти четвертая часть накопленных мамой денег».

Что донорам платят деньги, она услышала от Курбаши, который рассказывал, как его «мужики» из сапожной мастерской, где он теперь работал, сдают кровь и получают много денег.

Через три дня она получила деньги за кровь и вместе с Фросиными собрала нужную сумму. От приятеля Гена ушел в новом костюме. Проходя мимо витрины магазина, Гена загляделся на свое отражение, приосанился, подтянулся и перевел взгляд на Юну. Платье ее, скомбинированное из трех материй, разных по фактуре, походило скорее на жакет, пристегнутый к сарафану. Кроме всего прочего, оно было велико Юне. Плечи съезжали вниз, и Юне приходилось то и дело их поддергивать. Да и туфли со сбитыми каблуками, с ободранными носками тоже выглядели неприглядно. Какое-то едва уловимое пренебрежение уловила Юна во взгляде Геннадия, обращенном к ней…

— Это мой сюрприз, — сказала она почти заискивающе.

Но Гена ничего не слышал, видя только себя, приосанившегося в стекле витрины.

Тогда Юна стала отступать. Толпа оттеснила их друг от друга. Издалека Юна увидела, как, посмотрев вокруг и не отыскав ее взглядом, Гена спокойно пошел дальше.

Фрося в тот же день заметила пропажу денег. Надо было принести в больницу свидетельство об окончании курсов медсестер. И она, открыв футляр патефона, увидела, что большей части денег нет на месте. Подозревать соседей в краже она не могла, а чужие люди к ним не заходили…

«Зачем Юне понадобились деньги? Надо спросить. Нет, лучше подожду, когда сама скажет», — подумала Фрося.

Но так было угодно судьбе, что вскоре Фросе потребовалась копия ордера на комнату. Отпечатать копию могла Симкина мать. Фрося поручила Юне пойти к ним, попросить об услуге. Юне идти не хотелось — из-за Симки. Она всегда обходила его стороной — считала стилягой. Про таких часто передавали в радиоспектаклях, да и на улицах на стиляг оглядывались с презрением. Но отказать Фросе Юна не могла.

— А, Юночка, проходи, — проговорила соседка, открывая дверь. — Лизы дома нет, один Симка с друзьями. Слышь, шум какой?

Из комнаты выскочил Симка. Узнав, зачем она пришла, сказал небрежно:

— Оставь бумаженцию. Мама отпечатает. Завтра зайдешь.

Тут в приоткрытую дверь Юна увидела Гену! Он привлек к себе темноволосую девушку и что-то нашептывал ей на ухо. Та улыбалась и льнула к нему.

Юна, видно, переменилась в лице, потому что Симка, проследив за ее взглядом, удивленно спросил:

— Ты что, знаешь Геннадия?

— Тебе-то что за дело?! — Юна бросилась бежать.

Домой Юна влетела осунувшаяся, губы у нее дрожали. Она бросилась к Фросе на шею, рыдания сотрясали ее.

— Он… целовался… с ней… целовался…

Тогда-то Фрося и заговорила с Юной о любви, озаряющей жизнь, когда и смерть не страшна, потому что даже смерть любимого не гасит воспоминаний о нем. Фрося поднялась, открыла тумбу стола, вытащила патефон. Юне показалось, что удары ее сердца слышны не только в комнате, а во всем подвале.

— Ма-ма, — тихо позвала она.

— Чево, доча? — от своего «чево» Фрося так и не избавилась.

— Ма-ма, — Юна, задрожав всем телом, вновь разрыдалась, — я… я… деньги… на… костюм… ему украла… — больше сказать она ничего не могла. С ней началась истерика. Видно, кража денег, так долго ею скрываемая, и обманутая любовь вызвали такую реакцию.

А Фрося была невозмутима.

— Слышишь, успокойся, — она налила в стакан воды и стала по глоточку поить Юну. — Насчет денег я знала… Возьмем у Рождественской.

Много времени спустя, вспоминая этот случай, Юна задавалась вопросом: если бы вдруг Фрося не полезла в патефон, созналась бы она, Юна, в краже? Или Фросе самой все-таки пришлось бы спросить о пропаже? Ответить себе Юна не могла. Но тогда она искренне верила, что сумеет искупить свою вину и возместить урон.

— Я пойду работать, — всхлипывая, говорила Юна.

— Нет, не пойдешь. Тетя Женя сказала, что покажет тебя в Гнесинском училище, там у нее подруга работает. Не поступишь — тогда видно будет.

Фрося вынула патефон, стала искать что-то.

— Ради любви чево не сделаешь! Не только костюм купишь… Только не надо, чтобы во зло другим твоя любовь шла, — говорила она, роясь в бумагах.

— А почему ты не вышла замуж? Даже ухажеров я у тебя никогда не видела, — ни с того ни с сего вдруг спросила Юна, успокаиваясь.

— У меня их и не было, — ответила Фрося. — Как-то один больной предложение сделал. Конечно, возможно, к нему и притерпелась бы. Да не могла я Василька предать, он как бы и отцом тебе уже стал. К тому же одной мне, без тебя, предложение-то он сделал.

Может, именно тогда Юна почувствовала, что она вроде звена в цепи, связующего прошлую Фросину жизнь с настоящей. Фрося, взявшая на себя добровольные обязательства перед прошлым, не могла забыть этого прошлого, отступиться от него. Поэтому, видно, и сосредоточилась вся ее жизнь на Юне. Чего она сама от жизни не получила — внимания, ласки, заботы, — Фрося старалась дать ребенку за мать и за отца. И если кому-то и казалось, что обделяла она свою жизнь, ограничивая себя в земных радостях, то это не так — радость у нее была: Юна.

— Только Пане про деньги не говори, ладно, мам?.. — попросила Юна. Она отчетливо представила себе, как дворничиха может ее обругать словом «сволочь».

— Наконец-то нашла, — Фрося вытащила из патефона вчетверо сложенный пожелтевший листок ученической тетради. — Когда мы только в Москву приехали, Евгения Петровна книжку дала мне. Там стихи были. Кто написал — не помню, не наш писатель. А стихи очень хорошие. Один я себе на память переписала. Послушай, какой.

Когда в раздоре с миром и судьбой,

Припомнив годы, полные невзгод,

Тревожу я бесплодною мольбой

Глухой и равнодушный небосвод

И, жалуясь на горестный удел,

Готов меняться жребием своим

С тем, кто в искусстве больше преуспел,

Богат надеждой и людьми любим, —

Тогда, внезапно вспомнив о тебе,

Я малодушье жалкое кляну,

И жаворонком, вопреки судьбе,

Моя душа несется в вышину.

С твоей любовью, с памятью о ней

Всех королей на свете я сильней.

Фрося умолкла, потом еще раз перечитала последнюю строку.

— А ты спрашиваешь, почему я замуж не вышла. Его любовью я сильна была.

Пустынно шоссе… Но вскоре появляется грузовичок и тормозит около перевернувшейся машины. Воспоминания отлетают от Юны. Она деятельно помогает мужу поставить машину на шасси.

— Конечно, если уж нам повезло остаться в живых, то ремонт, что ни говори, ерунда по сравнению с этим фактом, — недовольно пробурчал Иван, — но рубликов пятьсот вылетит! И еще неизвестно, сколько времени с ним будут возиться в автосервисе. А жаль машинку, совсем новенькая! Черт бы тебя побрал с твоими вечными фантазиями! Надо же было мне пойти на поводу! Куда едем — непонятно, зачем — тоже непонятно. Ну что ты молчишь? Боже, как я устал от твоих многозначительных молчанок! У тебя хотя бы есть связи в автосервисе?

Юне не хотелось отвечать. На нее вновь навалились воспоминания.

— Нужны связи, — когда-то давно учил ее Серафим. — Мне лично одной любви мало. Любовь может утешить. А связи — что? Вознести. Надо знать, чего ты больше хочешь — утешения или славы?

Весной пятьдесят седьмого Сима заканчивал факультет журналистики МГУ. Его фамилия стала иногда появляться на газетных полосах. И не было тогда более счастливого человека, чем его мать. Она гордилась тем, что у нее, машинистки, сын стал журналистом, которого знают не только во дворе, но и во всей стране. Ранним утром она бежала к киоску, чтобы первой купить газету, когда там была напечатана статья Симы.

— Представьте, — с деланным удивлением говорила она всегда одну и ту же фразу киоскерше, — сын машинистки — и надо же! — журналист!

Киоскерша тоже всегда удивленно поддакивала ей в ответ.

А через несколько часов во дворе не оставалось почти ни одной квартиры, где бы не побывала Елизавета Николаевна. Она стучала или звонила и спрашивала: «У вас случайно нет сегодняшних «Известий»? Там статья моего Симочки».

Сима становился знаменитостью, маленьким дворовым божком, перед которым многие заискивали, добиваясь внимания и покровительства. Так уж повелось считать, что популярный человек вхож к начальству и может многое сделать. А Сима, как ни взгляни, — уже знаменитость.

Он был довольно смазливым молодым человеком. Высокий, с пепельными волосами, с мелкими, аккуратными чертами лица, Сима и впрямь походил на сизокрылое божество. Только циничная усмешечка портила его «ангельский» облик. Вокруг Серафима теперь всегда вились модно одетые девушки. Их родители чаще всего могли представить для Симы какой-то интерес в упрочении его будущей деятельности. В те годы Серафим точно наметил и прочертил схему своей жизни. Репутация талантливого, перспективного журналиста делала его и перспективным женихом. Поэтому с выбором невесты, боясь продешевить, он не спешил.

И вдруг вся схема его жизни оказалась на волоске. Много лет встречая Юну, Серафим едва замечал ее. Он даже здоровался с Юной вроде бы свысока, словно нисходил до нее. Но месяц назад Сима открыл для себя, что Юна очень похорошела, прямо-таки расцвела.

Он возвращался домой с очередного редакционного задания, продумывая, как позавлекательнее «закрутить» репортаж. Настроение у него было хорошее. Довольный собой, он насвистывал мелодию из арии тореадора.

Впереди шла девушка, «тонкая, как струна», и было в ней, как показалось Симе, нечто очаровательно юное и в то же время женственное. Сима нагнал ее. С удивлением обнаружил, что это Юна, соседка…

«А шея прямо… Черт подери, ее бы приодеть…» — подумал Серафим, а вслух произнес:

— Приветик! Иду и никак не пойму, что за чувиха передо мной вышагивает.

— Это у тебя чувихи. А я никакая не чувиха.

Юна убыстрила шаг. Он изумленно посмотрел ей вслед.

— Ну и ну! — так его еще никто не отшивал.

На некоторое время Серафим забыл о существовании Юны. Но вот вчера она пришла с ордером… Как она смотрела на Геннадия! Любила, ненавидела одновременно! Это Юна-то, детская подружка, и вдруг такие страсти! И все из-за Геннадия?! Того самого, который пресмыкается перед ним, Серафимом, в рот ему глядит! А он его, Геночку, как «трепача» при себе держит. Хохотал, когда тот рассказывал, что одна девушка в его честь мелодию сочинила. Вчера Серафим поинтересовался, откуда у Мюнхгаузена такой шикарный костюм, а Генка под общий смех сообщил, что костюм подарила ему все та же девушка! И еще сказал, что девушка от радости из-за «сюрприза» стала тут же на улице отбивать чечетку.

— Не набивай себе цену, — оборвал его тогда Серафим. — То же мне — Жорж Дюруа.

— Кто-кто? — переспросил Гена.

— Хорошие книги читать надо, — с издевкой проговорил Серафим. — И как такие олухи в институтах учатся?..

И вот надо же, этого хвастуна и показушника любит пронзительно, до ненависти, такая интересная девушка! Его же, Серафима, который на десять голов выше Геннадия, даже взглядом не удостаивает.

Серафим почувствовал зависть. Его волновало одухотворенное лицо Юны, оно стояло у него перед глазами.

«Надо увидеть ее и видеть ежедневно, — решил Серафим. — Ну, а Генка хорош гусь! Знал, что я с Юнкой в одном дворе живу, и ни слова не сказал! О своих с ней делах…»

Прошло несколько дней. Юна сидела в беседке университетского сада, готовясь к школьному выпускному экзамену. Учебник был раскрыт, но мысли ее витали далеко.

— Кого я вижу! — перед ней стоял Серафим. Он говорил без умолку. Она слышала слова, фразы, но не понимала их смысла. — Почему ты никогда не придешь? — он попытался положить ей руку на плечо. — Повеселилась бы!

— Не люблю узкобрючников, — Юна вызывающе посмотрела на него. — Вообще — стиляг. Все они — плесень.

— Ты что, кроме газет, ничего не читаешь?

— Вот смотри — читаю, — она указала на учебник литературы, — и даже учу наизусть.

— В свое время Эпикур сказал, что суть нравственности заключается в том, чтобы не делать зла ни себе, ни другим — и наслаждаться. Раз все зло в брюках, то брюки снимем. Ведь первая заповедь для нас, рыцарей, — это служение даме своего сердца! Исполнять все ее желания. Оберегать ее, — он говорил серьезно.

Но Юна насмешливо посмотрела на него:

— Уж не ко мне ли это относится — «дама сердца»?

— Почему же нет? Я хочу тебя уберечь…

— От чего?

— Видишь ли… Я скоро иду… — он немного замялся, — ну, на свадьбу. К одному другу. Может, догадаешься — к кому?

Юна оцепенела от нехорошего предчувствия. Она, видимо, изменилась в лице так, что Сима стал говорить даже с каким-то участием в голосе:

— Ну зачем он тебе? Он же не любит тебя. Я говорил с ним. Он просто гулял с тобой, понимаешь — гулял! Он так мне и сказал. И ничего у вас не было.

— Не было… — повторила Юна. Она словно выходила из оцепенения, сковавшего ее. Перед глазами отчетливо появился уголок парка, где они встретились с Геной. Кленовые листья на аллее и солнце, лучи которого скользили меж ветвей деревьев. И стук дятла, и стук их сердец… — Не было… — еще раз повторила Юна. — Да врешь ты все! — вдруг выкрикнула она. — Что ты знаешь о любви?! — У нее стала пульсировать жилка на виске, глаза заблестели, на щеках выступил румянец.

Симка никогда не видел ее такой красивой. Почувствовал, что ему страшно хочется смять ее, сломить, обладать ею. И если он этого не добьется, то, наверное, потеряет покой.

— Вру?! — он с издевкой посмотрел на нее. — Да Генка в тебе даже женщину не видел, — с расстановкой, произнося каждое слово по слогам, отчеканил Серафим. — Сама к нему навязалась. В парке прилипла. И какую-то музыку в честь его сочинила. И костюм ему купила… И чечетку на улице отбивала. Генка хвалился! Деньги-то где достала?

Юна давно уже не слышала его, находясь будто в прострации.

— Какую женщину?! — она непонимающе уставилась на него.

— Обыкновенную. Рождественскую, что ли, забыла? Тебе-то уж ее офицеров лучше помнить. Тебя не добивался, потому что боялся! Заставят жениться… А приданое у тебя — Фрося да Паня, может, еще и сама Рождественская. Мою приятельницу Иру из кордебалета в жены берет. У нее мама… Так она его на всю жизнь обеспечит!

Юна как-то вся поникла, нутром ощущая правду в словах Серафима и необратимость случившегося. Жалкая фигура девушки внезапно вызвала прилив нежности у Серафима.

— Ну, хочешь, я на тебе женюсь, — вдруг виновато сказал Серафим.

— Ненавижу тебя! — почти сорвавшийся до шепота голос Юны врезался в Серафима. — Ничтожество! Да я лучше за Курбаши выйду замуж, чем за такую дрянь… — Она не успела закончить фразу. Звонкая пощечина ошеломила ее. И тогда слезы хлынули из ее глаз. Впоследствии Юна никогда не позволяла себе плакать при людях.

А тогда, недоумевая от пощечины, неожиданной Для него самого, от слез, увиденных им, Сима упал на колени:

— Юночка, родная, не надо. Я все наговорил. От злости. Нравишься ты мне…

Но Юна уже взяла себя в руки, вытерла платком лицо и безразличным металлическим голосом отрубила:

— Встань. Все это правда. Но лучше б ты сдох! — и, повернувшись, пошла.

Спустя годы, когда Серафим и в самом деле стал знаменитостью, однажды он опубликовал хороший рассказ о любви, в котором описал встречу с Юной. Рассказ был одним из самых сильных, самых проникновенных его сочинений. Именно к этому времени он овладел мастерством чужие чувства выдавать за открытые им самим.

…Через несколько дней Юна встретила Гену. Она открыто, как учила ее Фрося, спросила:

— Так ты что, не видишь во мне женщину?

— Женщину? — усмехнулся он. — Ведь ты еще несовершеннолетняя.

— Мне уже восемнадцатый…

— Вот именно. Значит, сейчас-то семнадцать. Чтоб было все ясно, сообщаю… Мы с Ирой в июле расписываемся и едем в Ленинград. Медовый месяц. Светская девушка, светская жизнь. Ее мама дарит «Москвич»… — он еще продолжал что-то взахлеб рассказывать, а она уже бежала домой, не слыша его. Если бы кто-нибудь увидел ее сейчас — не узнал бы. Лицо осунулось, длинная шея еще больше вытянулась. Что-то в измененных чертах ее лица, в блеске глаз напоминало маленького затравленного зверька. Каждая клеточка в ней кричала от боли…

И еще была встреча с Геной. Много лет спустя.

Совсем недавно, когда Юна уже была на пороге сорокалетия, она столкнулась с Геннадием на улице неподалеку от редакции газеты, где Юна числилась внештатным сотрудником. Еще в дни юности Серафим научил ее азам репортерского дела и иногда брал с собой на задания. Потом занималась на курсах рабкоров при Союзе журналистов, чтобы доказать тому человеку, которого любила, что и она на что-то способна. Теперь нет-нет на страницах городской газеты да и появлялась ее фамилия.

Резко притормозив у дверей редакции, Юна выскочила из машины. Вдруг ее окликнули.

— Юна?!

Она обернулась. Геннадий. Белозубая улыбка, искрящиеся радостью глаза. Сердце ее екнуло.

— Ты ли это, Юнка? — во взгляде сквозило недоумение. — Смотрю и думаю, что за светская дама? А ты все такая стройная, красивая. Ты здесь что делаешь? Работаешь?

Он мало изменился за эти годы. Немного морщин на лице, немного седых волос. Элегантен, подтянут. Юна смотрела на него и ничего не могла понять. Сердце билось ровно, спокойно.

— Как же я тогда не разглядел в тебе это комильфо? — продолжал быстро Геннадий. — Где же были мои глаза? Девочка из подвала на своей машине! Впрочем, я иногда встречал твою фамилию в газете. Но не думал, что… Ты что, не замужем?

«Научился задавать вопросы», — подумала Юна.

— Как ты живешь? — продолжал он.

А Юна поймала себя на мысли, что его жизнь ее совсем не интересует. И она вдруг поняла, что за все годы ни разу не вспомнила о нем. Подумала еще: «Боже, неужели я его любила?» Этого нестареющего мужчину, который тянулся к так называемой «светской жизни», и все у него было напоказ, даже женитьба.

— Живу, — нехотя, едва слышно ответила она. — Ты извини, я тороплюсь. Мне некогда. Меня ждут, — и она повернулась, чтобы уйти.

— Подожди! Как тебя можно разыскать?

— Зачем?

— Ты единственная, кто остался у меня в сердце навсегда! — выспренно воскликнул Геннадий. — Я только сейчас это понял! Помнишь чечетку на улице? — он попытался задержать ее воспоминаниями.

— Мне некогда, — повторила она и вошла в здание редакции.

Чечетку Юна — нет, не вспомнила: та чечетка жила в ней подспудно всегда. В ней жил и тот день, когда Геннадий сказал ей о своей женитьбе, и вечер того дня тоже, когда она сумела не только справиться, но и расправиться со своей любовью. Растоптать ее…

Юна очень нравилась себе в довольно свободном крепдешиновом платье довоенного фасона, по белому полю которого были разбросаны мелкие цветы.

Месяца два назад Рождественская, перебирая свои туалеты, отдала платье Фросе, чтобы та переделала его по себе. Фрося была ненамного полнее Юны, поэтому платье перешила с таким расчетом, чтобы и дочке сгодилось для выпускного вечера.

Юна решила пойти к Серафиму и быть такой же нарядной, как его знакомые девушки. Он ведь ее приглашал? Вот она и пойдет. Терпеть его не может, но пойдет. Назло. Кому это назло? Назло всем, всем! Ему, Геннадию. Назло своей несчастной любви.

Надела новое платье — знала, оно ей идет. Фросины босоножки на каблуке — хотелось быть повыше. Чтобы выглядеть старше, впервые распустила волосы — расплела косы.

Переминаясь с ноги на ногу, Юна стояла на пороге Симкиной квартиры, держа за спиной руку с маленьким букетиком незабудок. Наконец, решившись, она позвонила в дверь.

Увидев ее, Серафим растерялся.

— Чем обязан? — и знакомая ей с детства усмешечка подернула его губы.

— Решила тебя поздравить. С наступающей самостоятельностью, — иронически, в тон его усмешечке сказала Юна и протянула ему букетик. — Не знаю, понравятся ли тебе цветы, но я их очень люблю. Они помогают забыть о весне и напоминают, что впереди — лето! С жарким солнцем, омытое дождями…

Эту фразу она придумала заранее и выучила наизусть.

— Ну даешь! Ты прямо лирик! — снова усмехнулся Серафим. — Но кто же мужчинам дарит цветы? (В то время, если цветы дарили женщинам, то наглухо завертывали их в бумагу или газету, чтобы никто не догадался об этом даре.)

В этот момент девушка, которая сидела за столом, очевидно около Симы, выскочила в коридор.

— Фи, разве это цветы! — она выхватила из рук Симы незабудки и замахнулась было, чтобы выбросить их в окно.

Но Юна успела схватить ее за руку:

— Не надо. Они ведь живые. — И, обернувшись к Серафиму, произнесла: — Если тебе не нравятся, я оставлю их себе, — и начала прилаживать цветы возле небольшого выреза в платье на груди. Выпустив из рук сумочку, нагнулась, чтобы поднять ее.

Сима тоже нагнулся, и нечаянно его взгляд упал на декольте. Он смутился и быстро выпрямился.

— Ну что?! Ты приглашаешь меня войти или нет? — спросила Юна деланно равнодушным тоном.

Серафим гостеприимно раскинул руки:

— Заходи, конечно, милости просим. И отдай мне, пожалуйста, цветы. Это первые в жизни цветы, которые мне дарят. Обещаю, что сохраню их навсегда! Они будут мне напоминать о сегодняшнем вечере. — Это было произнесено гаерским тоном, но Юна почувствовала, что говорит он серьезно.

Потом, взяв Юну за руку, он повел ее в комнату. Юна впервые оказалась у него в комнате — раньше дальше коридора она не заглядывала в эту квартиру. Комната выглядела совсем скромно. Мебель была только самая необходимая. На тумбочке умостилась старинная машинка «Рейнметалл». Юна отметила про себя: у них с Фросей стоял письменный стол вместо обеденного, а Симке письменным — служил обеденный. Чего только на свете не бывает!

За небольшим круглым столом сидели гости — человек десять сокурсников и просто знакомых.

— Будем знакомиться! — шумно объявил Сима. Он многозначительно помолчал, затем, подмигнув Юне, сообщил: — Эта девушка — мой адъютант.

За столом поднялся галдеж.

— Ну, положим, когда это было… — вставила Юна.

— В детстве, в детстве, — поправился Симка, — теперь времена изменились, она больше уже не мой адъютант.

— А чей же? — раздался игривый голосок кареглазой девушки.

Юна посмотрела на Серафима настороженно, ожидая, что он еще выкинет.

«Если скажет — Генкин, я за себя не ручаюсь, — подумала она, — только пусть попробует».

— Так все-таки чей? — настаивала кареглазая девушка.

Серафим вместо ответа только развел руками. А Юна сказала:

— За последние десять лет женскому полу дали другие роли.

Гости засмеялись, зашумели, а Юна уже держала стакан с шампанским. Она вообще в первый раз пила вино. То ли от шампанского, то ли от веселья и возбуждения, то ли от внимания, обрушившегося вдруг на нее, она почувствовала себя увереннее. Глаза ее заблестели, щеки запылали. Она танцевала непрестанно, не пропуская ни одного танца.

Серафим весь вечер не сводил с нее глаз. Чувствуя это, Юна все больше и больше заводилась, отдавалась танцу, отрешившись от всего вокруг. Еще крутилась пластинка на диске радиолы, еще Юна пыталась что-то изобразить в своем танце, когда нечаянно кем-то брошенное имя «Гена» вернуло ее на землю. Один из гостей спрашивал о нем у Серафима. Сердце Юны учащенно забилось, краска сошла с лица, глаза потухли…

«Я сейчас умру», — подумала она. Хотела присесть. Потом, раздумав, бросилась к радиоле и включила ее на полную громкость. Хотелось ничего не слышать, оглушить себя…

— Поздно уже, — подошел к ней Серафим и нежно взял за руку.

Юна хотела выдернуть руку, но не выдернула.

— Выгони всех, — вдруг сказала она, — я останусь у тебя.

Серафим опешил:

— Ты что, серьезно?

— Фрося на дежурстве, — она впервые назвала маму по имени.

— Ты что, серьезно? — еще раз переспросил Серафим.

— Я так хочу.

Она даже не видела, как разошлись гости. И вот Симка стоял перед ней на коленях, целовал каждый ее пальчик и бормотал нежные слова. А в сознании Юны горели слова: «Уничтожу! Уничтожу!»

…Ей казалось, что только так она должна поступить, чтобы никогда к Геннадию не возвращаться, даже в мыслях!

Уже поздно ночью Серафим вышел в кухню. Юна соскочила с кровати и спешно натянула платье.

— Надо домой, — пряча глаза, сказала она спокойно вошедшему Симке и удивилась своему спокойствию.

— А у меня в одиннадцать утра самолет, — улыбнулся он. — Наша группа летит в Крым.

Он нервно зашагал по комнате. Затем приблизился к ней, обвил руками ее шею и прижал Юну к себе:

— Я никогда не видел моря. Понимаешь, первый раз!

Юна стояла с безразлично повисшими руками. Серафим приподнял ее подбородок, попытавшись заглянуть в глаза. Юна отвернулась, отстранилась.

— Ну, хочешь, я не полечу? Останусь в Москве, с тобой?

Но Юна, высвободившись из его объятий, быстро заплела распущенные волосы, так, как ее научила Фрося. И неожиданно произнесла не без хвастовства:

— А мы через две недели переезжаем. Завтра я в музыкальное училище пойду. С тетей Женей. Покажемся. Вопрос о приеме решен…

Зачем ей нужно было хвастать? И хвастовство ли это было? Вероятно, ей просто захотелось самоутвердиться, показать, что произошедшему она, Юна, особого значения не придает.

Утро того же дня изменило все в ее жизни.

Ни голоса, ни выстрелы, ни грохот проходящих танков — ничто не доносилось сюда, в этот уголок, отстраненный от мира. Небольшая поляна была залита утренним солнцем, ласковые, мягкие лучи которого пробивались сквозь густые ветви деревьев и кустарника. Солнечные блики скользили по желтым чашечкам куриной слепоты, выцветшим незабудкам, клеверу. Тихо перешептывались травы, испарялась утренняя роса. Всюду был покой. Его не нарушали короткие трели дрозда и привычная суета муравьев. Открывавшаяся им голубизна неба казалась бездонной — ни облачка на нем.

— Как я скучала без тебя!.. — шептала Фрося.

Ее голова покоилась у Василия на плече, а он травинкой осторожно водил по ее лицу.

— Как же я скучала!.. — повторяла она снова и снова.

Он молча улыбался, продолжая водить травинкой. Фрося взяла его руку, поднесла к губам:

— Люблю твои руки, твое дыхание люблю. — Она приложила голову к его груди. — Хочу улететь с тобой. К звездам подняться… Обними меня… Не отпускай больше… Ты жив, мой любимый.

Вдруг Фрося почувствовала удар и услышала грохот. Василий исчез, она перестала его ощущать. Его не было теперь рядом.

— Не уходи, — крикнула Фрося, — я так счастлива с тобой! — но образ Василия растворился в небесной голубизне. — Я еще не все сказала, — уже шептала Фрося. — Наша дочь стала взрослой. Она…

Грохот разорвал безмолвие. Языки огня, пожара, чернота разверзшейся земли и неподвижная голубизна неба смешались. Ее сердце остановилось.

Еще совсем недавно, разморенная от монотонного покачивания автобуса, солнца, бьющего в лицо, Фрося, прикрыв глаза, прислонилась к окну. А теперь она медленно безжизненно валилась набок. Тонкая красная ниточка струилась по ее лицу.

Автобус стоял, уткнувшись в фонарный столб. Солнечные лучи больше не отражались от нагретого стекла. Его не было — несколько острых осколков торчало в проеме окна.

У грузовика, врезавшегося в автобус, не сработали тормоза.

— Какая нелепая смерть, — говорили соседи по дому. — Надо же: пережить войну — и погибнуть в автобусе.

Хоронили Фросю всем домом. Ни одной слезы не уронила Юна. После кладбища она сразу пошла в парикмахерскую.

— Отрежьте мне косы, — сказала она сухо.

Когда увидела одну косу в руке мастера, поняла — детство кончилось. До этого была одна жизнь. Была жива мама. Теперь все другое, теперь все решения надо принимать самой. На улице Юна стала запихивать косы в сумку. Потом поспешно вернулась в парикмахерскую.

— Вот, возьмите. Мне они не нужны, — и она протянула парикмахерше косы.

Что заставило ее тогда их остричь? Воспоминания с годами теряют свои четкие очертания, расплываются в дымке времени. Может быть, таким образом попыталась тогда очиститься перед памятью Фроси? Или, может быть, надеялась утвердиться в своей самостоятельности? На эти вопросы уже не ответить — ушло, истаяло.

На новую квартиру перевозили Юну Паня, Рождественская с мужем и Курбаши.

— Женька, ты куда ево ставишь? — покрикивала Паня на Рождественскую, когда та футляр от патефона поставила на коробку с посудой. — Ейное это приданое! А ты, девка, исть будешь у меня, если нечего, — обернулась она уже к Юне. — Сволочей много…

И поняла тогда Юна, что Паня зовет остаться с ней, что всегда она ее накормит, когда будет трудно.

— Да не на край земли отвозим, — ответила за Юну Рождественская, вскидывая заметно располневшие руки к вискам, — вот мебель перевезем, а Юночка пока у нас поживет. Что ей там одной делать?

— На что одна, — всхлипнула Паня, — я одна остаюся? Вона ты, Женька, лыжи тоже навострила. — Она утерла кулаком катившуюся слезу. — Знаю, твой скоро получит комнату. В Песчаных улицах. Уедешь ты. Юнка пусть со мной пока останется, — твердо закончила дворничиха. — Не рассыпь меблю, осторожно ее! — кричала она уже Курбаши, тащившему спинку кровати.

До сих пор сохранилась у Юны медная кровать Рождественской, та, на которой они с Фросей спали много лет.

Дом, куда Юна переехала, был построен в семидесятых годах прошлого века. Кирпичный, с высокими потолками, венецианскими окнами, большими пролетами лестниц, перила которых были увиты замысловатыми металлическими цветами. Дом создавал впечатление фундаментальности, вечности… Некогда здесь жили купцы и инженеры, известные актеры. Рядом находились церковь, баня и неподалеку — резиденция губернатора. Со временем этот дом надстроили, в подъездах появились лифты, сменились и его обитатели, поселившиеся теперь в «апартаментах» — коммунальных квартирах. Та, в которую въехала Юна, в свое время принадлежала известной московской портнихе и служила одновременно салоном-мастерской. Все шесть комнат, потолки которых были украшены лепкой в стиле барокко, сообщались между собой широко раскрывавшимися дверями, создавая огромную анфиладу комнат. В то же время каждая комната имела свою боковую дверь в узкий коридор. При надобности любая комната могла стать изолированной.

Такая надобность пришла. Смежные двери были забиты, прошиты досками, заштукатурены. И шесть семей поселились в квартире. Каждая из них жила обособленной жизнью. Объединяла жильцов кухня. Здесь решались все проблемы мировые и узкоквартирные. Ко времени вселения Юны старожилов в коммуналке осталось немного.

Ближайшими соседями Юны оказались директор продуктового магазина, крупная женщина с выпученными глазами и всегда непромытыми волосами. Слоновьи ноги, широко расставленные, с трудом передвигали огромное туловище хозяйки. Оно было настолько велико и монолитно, что казалось, будто ее голова с сосульками слипшихся волос начинается прямо от лопаток.

Ее муж, шофер продуктовой машины, был худ и походил на веревку, извивающуюся во все стороны. Муж любил подглядывать в замочные скважины соседских дверей. Не раз он ходил с шишкой на лбу!

В самой дальней комнате жила семья слесаря. Тот в свободное время тачал обувь.

В центре квартиры занимала комнату семья зубного техника. Его мать, расплывчатая седая женщина, повадками напоминала наседку. За глаза, а порой и в глаза ее называли «мамашка». И жила в этой комнате ангорская пушистая кошка, которую «мамашка» ежедневно утром и вечером выводила гулять, повязав на шею бантик, а к нему бечевку. Кошка выглядела кокетливой. Цвета лент на ее шее менялись ежедневно.

Клиенты, ужимаясь в размерах, боком протискивались в комнату протезиста. Они-то и становились причиной скандалов между директоршей и «мамашкой». Директорша блюла порядок в квартире. Она зорко следила, чтобы, не дай бог, кто-то из жильцов мог манкировать своими общественными обязанностями, установленными квартирным «кодексом». «Мамашка» же, наоборот, стремилась провести блюстительницу порядка.

В тот день, когда перевозили вещи Юны, у этих ее будущих соседей шла очередная баталия.

Директорша, всей тяжестью навалившись на свой кухонный стол и скрестив руки на животе, под огромными грудями, выговаривала седой женщине:

— Во всяком случа́е не позволим, чтоб они ходили…

«Мамашка», что-то нервно передвигая на своем столе, оправдывалась:

— У всех протезистов клиенты ходят домой. Почему-сь нам нельзя?

— Тогда мойте после них пол. И за кошку вам надо мыть. Сколько раз с ней пройдете. Туда-сюда, туда-сюда. Грязь волочёте, а мыть не хотите. В коммуналке должен быть порядок! А тут прямо под носом клиенты ходют. Написать бы на вас куда следует. Проверить — может быть, ворюги.

— Почему-сь вдруг ворюги?! — заискивала «мамашка». — Вон Виктор туфли шьет. Может, из казенного материала… А у вас все чисто…

Как и всегда, шум на кухне вдруг затих, и женщины разошлись по своим комнатам.

Первые месяцы Юна на новой квартире почти не бывала. Она продолжала жить в семиметровке и спать на Панином матраце.

В Гнесинское училище показываться ей не пришлось. Спустя месяц после смерти Фроси муж Евгении Петровны устроил Юну лаборанткой в один из НИИ.

— Сейчас век техники. При НИИ есть вечерний техникум. Будет она специалистом, — убеждал он почему-то Евгению Петровну, а не Юну. Будто решалась дальнейшая судьба его жены.

— Но Юночка же закончила музыкальную школу. И Фрося хотела… — возражала Рождественская.

Но тут вмешалась в разговор Паня, без которой в подвальном обществе ни одно дело не решалось:

— Пициальность типерича надо. Неужели так? Папанька привез. Рязани ехали. Нянькой была. Пициальность — всё.

Новое слово, появившееся в ее обиходе, ей очень нравилось.

— Пусть у Юнки будет…

— Ну вот, вы снова Рязань, папаньку вспомнили. Еще Прохорова поминать будете. Здесь, можно сказать, судьба девочки решается, — недовольно пожала плечами Евгения Петровна.

Но Владимир Федорович настаивал, чтобы Юна пошла работать в НИИ и за три года закончила техникум.

Так решилась ее судьба. Она стала лаборанткой и студенткой техникума.

Когда Серафим вернулся из поездки к морю, она работала и училась. О смерти Фроси он узнал из письма Елизаветы Николаевны. Ему захотелось написать Юне, нет, лететь к ней! Он ощутил чувство вины перед Юной… но — не полетел и не написал…

В Москве стояла осень. Ветер обрывал листья деревьев, все сильнее задувал в оконные щели. Небо было свинцовым от тяжелых, низко нависших над землей облаков.

К тому времени в НИИ, где работала Юна, у нее появился друг Лаврушечка. Отслужив пять лет на фронте, Лаврушечка за несколько месяцев до Юны появился в том же отделе. Звали его — Анатолий Иванович, фамилия была Лавров. Он был ладно скроен, среднего роста, розовощекий крепыш с голливудской улыбкой. Когда сильно волновался, на лбу у него выступали мелкие капельки пота, которые он небрежно промокал носовым платком. Большинство мужчин носили брюки-дудочки, а Анатолий, отдавая должное морскому прошлому, продолжал ходить в черных клешах, подметая ими полы лаборатории и тротуары улиц.

Жил он по соседству с Юной, в той самой гостинице «Север», где встречался Пушкин с Мицкевичем. Даже комната была тем самым номером, где два великих поэта и гражданина вели разговоры о судьбах своих народов…

Войдя в лабораторию, куда ей помог поступить дядя Володя, первым Юна увидела Лаврушечку. Он стоял спиной к двери на верстаке. Головы его не было видно. Юна увидела клеши и прыснула со смеху. Лаврушечка соскочил с верстака.

— Что это за фуфела свалилась к нам? — делая серьезное лицо, спросил он.

Юна была в трехматерчатом своем комбинированном платье, плечи которого свисали то с одного, то с другого плеча. Она молчала, недоуменно смотря на него, моргая ресницами.

— Ты чевой-то моргалки включила? Ну-ка выключи. Энергию нечего зазря тратить. Экономно надо жить, — все так же серьезно продолжал Лаврушечка. — Ты чья же будешь, фуфелка?

— Лаборантка ваша. Ты, между прочим, тоже не Жан Марэ, — придя в себя, прыснула опять Юна. Она переняла манеру Евгении Петровны независимо от возраста ко всем незнакомым людям обращаться на «вы». А с ним почему-то сразу, не задумываясь, стала на «ты».

В это время на экранах Москвы шел фильм «Опасное сходство». Многие женщины и девчонки были без ума от Жана Марэ, видели в нем эталон мужской доблести и красоты. Лаврушечке было далеко до Жана Марэ. Перед девушкой стоял парень с веселыми глазами.

— Тебя как зовут, фуфелка?

— А тебя, Швандя?

— Это что же, огрызаться старшему по званию?! — Анатолий Лавров числился старшим техником. — Ну-ка говори, как зовут.

Юна не может понять до сих пор, почему, никогда не вспоминая своего детского прозвища, вдруг выпалила:

— Челюскин!

— Не, — покачал головой Лаврушечка, — Челюскин был бравый мужик. А ты фуфелка. Ну, пожалуй, молоток! Подрастешь — кувалдой станешь. Да ладно. Твоя взяла. Я — Анатолий Иванович Лавров, — и он протянул Юне руку.

— Юна Ребкова, — ответила она и тоже протянула руку, про себя решив называть его «Лаврушечка». Потом она узнала, что так его зовут многие в НИИ.

— Юна… А что это значит?

— Юнона. Богиня плодородия. У римлян. А в Греции она Герой звалась. Неужели не знаешь?

— Не, не помню. А Челюскин-то чего?

И Юна, вдруг неожиданно для самой себя, рассказала ему о детдоме, о Фросе и про ее смерть, про музыкальную школу, которую закончила благодаря соседям.

Во время ее исповеди в комнату вошел кто-то из сотрудников отдела — понадобился Анатолий.

— Линяй отсюда. Не видишь, я занят, — грубовато сказал ему Лавров.

— Ты что? Блатной? — удивилась Юна.

— Не-а. Я морской, а тебя кто пасет?

— Не-а, — в тон ему ответила Юна.

— Значит, я буду твоим лоцманом. Со мной работать будешь. Мне лаборант как раз нужен. Когда шеф с обеда вернется, скажу ему, чтобы тебя ко мне отшвартовали. В одном фарватере ходить будем.

— А ты почему не пошел обедать? — спросила Юна.

— Я? Да, понимаешь, схему запорол! Ошибку ищу. Ну-ка бери паяльник, начнешь помогать. Сначала обмакни его в канифоль, потом олова немного зацепи, — он показал ей, как надо работать паяльником. Держа в руках фигурную лампу, сказал: — Это диод. У него два электрода. Положительный — анод, отрицательный — катод…

— Мы в школе это проходили, — перебила его Юна.

— Слушай, что я говорю! — приструнил ее Лаврушечка.

— Есть слушаться!

Он стал объяснять назначение тех или иных приборов, их деталей.

В комнате, где работал Лавров, стояли еще два верстака и три письменных стола.

— Это стол шефа. Шеф в нашей комнате сидит, — Анатолий показал на двухтумбовый стол, стоящий у окна. — А мой — вот этот. Ты будешь напротив. Рядом с нами сидит Демьян Клементьевич Галкин. Мистер Икс нашей лаборатории. Дня не проходит, чтобы он не пел арии из этой оперетты.

В лабораторию стали возвращаться отобедавшие сотрудники. Вошел довольно грузный седой человек лет пятидесяти. У него был тяжелый, выдвинутый вперед подбородок, что придавало его лицу грубоватую значительность.

— Вы наш новый сотрудник? — обратился он к Юне, еще державшей в руках паяльник. — Мне звонил кадровик.

— Да, в отделе кадров меня направили сюда. Лаборанткой, — ответила Юна.

— Ну что ж, давайте познакомимся. Зотов Игорь Петрович, начальник лаборатории. Вы после десятилетки?

— Да, закончила десять классов. Ребкова… Юна. Две недели уже учусь в вечернем техникуме вашего института.

— Очень хорошо. Нам специалисты нужны…

— Закрепите ее за мной, Игорь Петрович, — вмешался в разговор Лаврушечка.

— Подождите, Анатолий Иванович. Разберемся, ведь Галкин тоже просил дать ему лаборанта, да и в другой группе, у Анны Павловны, — он показал глазами на смежную комнату, — не хватает технического персонала.

— Простите, но вы ведь обещали, что первого нового отдадите мне! — настаивал Лавров.

— Ладно, коли так уж нажимаете — берите девушку, хотя, мне помнится, вы просили лаборанта-парня.

— Пока парня дождешься — сколько воды утечет. А она уже здесь. Главное, чтобы была внимательной, усидчивой. А обучить делу — обучим.

Так Юна начала свою трудовую жизнь в лаборатории под наблюдением «недремлющего ока» Анатолия Ивановича Лаврова.

…Юне нравилось вливаться по утрам в нескончаемый поток людей, спешащих на работу. Теперь и она — капелька в этом потоке. Как интересно приткнуться в уголке переполненного троллейбуса и рассматривать лица! Недоспавшие, хмурые, а порой теплые, молодые, веселые. Она внутренне улыбалась и переступала порог своей лаборатории легко и спокойно.

Юне нравилась собственная самостоятельность, независимость. Она вдруг ощутила себя взрослым, сильным человеком, который многое может.

И действительно у нее появились успехи. Прошло совсем немного времени, а она уже без помощи Лаврушечки может читать несложные схемы и сама их собирать. Даже самостоятельно разработала панель пульта проверки усилителя. Конечно, панель пульта — это слишком громко сказано. Всего-то два тумблера. Один включает-выключает сопротивление, а другой — конденсатор. Однако ведь еще недавно она и этого не умела. Ей так хотелось узнать как можно больше, чему-то научиться, что даже шеф заметил старания новой лаборантки. На собрании он отметил, что «с молодым сотрудником повезло». Лавров свое отношение к Юне скрывал, доброжелательно подсмеиваясь над ней:

— Ну, фуфелка, ты и даешь! Женщина все может! Теперь понятно, почему из всех передряг Россия выходила невредимой. Бабы ее спасали, а не мы, мужики. Умеете вы работать, просто зависть берет. Небось и спутник вы запустили. Страну на весь мир прославили.

Юна в ответ весело смеялась:

— Я-то какое отношения к спутнику имею?

— В стране живешь, где первый спутник запустили, — уже серьезно внушал ей Лаврушечка, — стало быть, имеешь.

Миропонимание Юны было еще молодым, несформировавшимся. На какое-то мгновение слова Лаврушечки приковывали к себе ее внимание, но тут же обыденность отвлекала, и те слова казались высокопарными и не имеющими к ней отношения.

Однажды в обеденный перерыв на опытный завод при НИИ приехала актерская бригада. И с ней Серафим. Он работал в редакции газеты и был разъездным корреспондентом. Вот ему и поручили подготовить репортаж о встрече артистов с рабочими. К тому времени Юна уже не вспоминала о Симке, о той ночи. Смерть Фроси, работа, учеба — все это отвлекло, увело в сторону.

Серафим растерянно улыбался, недоуменно уставившись на нее.

— Я здесь работаю, — отвечая на его немой вопрос, произнесла Юна.

— А я, как приехал с юга, искал тебя…

Она исподлобья посмотрела на него: «Зачем он врет? Я ведь ничего от него не хочу, ни о чем не спрашиваю».

— Тебя сразу не узнать, — продолжал Серафим. — Повзрослела. Косы отрезала. Как же ты живешь без Фроси?

В его словах Юне послышалась участливость, и у Юны непроизвольно вырвалось:

— Сама не знаю — как. Все кажется, вот-вот увижу ее. Недавно окликнула незнакомую женщину: «Мама». Мамин голос слышу… — Она замолчала, опустила глаза.

А Сима увидел тень на щеках от длинных ресниц, почувствовал ее отрешенность и поймал себя на том, что эта девушка опять, как и несколько месяцев назад, волнует его.

— Что делаешь сегодня после работы?

— Иду учиться.

— Жаль. Мы могли бы пойти куда-нибудь вместе. Я ведь соскучился по тебе.

С этого дня Юна уже не жила в подвале. Она перебралась в новую комнату… Ночевать Сима у нее не оставался — беспокоился о ее репутации. Встречались они на квартире его товарища.

Своего отношения к Серафиму Юна ясно определить не могла. Ей льстило, конечно, что он журналист, что у него есть маленькая слава, но теперь она еще видела в Серафиме то, чего в детстве порой не замечала: он умел подольститься к тем, кому хотел понравиться, и унизить даже товарища, если это было в его интересах.

Однако встречаться с Серафимом Юна продолжала. Правда, в их отношениях она не чувствовала того дружеского участия, с каким относился к ней Лаврушечка.

Однажды Юна попыталась рассказать Серафиму про тумблер и конденсатор, про панель пульта, рассказала, как Лаврушечка внушал ей, что она — «часть народа», «часть судьбы народа». Сима недоверчиво посмотрел на нее, а затем громко захохотал:

— Ты что — свихнулась?! Первый класс заканчиваешь? Юнчик, от твоих лозунгов можно обалдеть!

Сначала издевки Серафима приводили Юну в замешательство, она внутренне вся съеживалась, начиная чувствовать свою неполноценность. А потом просто перестала посвящать Серафима в свои мысли, в свои рабочие дела и все реже обращалась к торжественным высказываниям Лаврушечки.

И все-таки с Серафимом ей было интересно: ведь он, безусловно, умнее, образованнее, интеллектуальнее не только ее, но и столь почитаемого ею Лаврушечки.

Бывая у Серафима дома, она любила рыться в книгах, купленных им по большей части у букинистов. От некоторых книг исходил аромат, напоминая Юне запах концертного платья Рождественской. Из многих фолиантов, перебираемых Юной, одна книга, в синем сафьяновом переплете, «Чтец-декламатор», с закладкой — воздушной балериной на ниточке — почему-то волновала ее особенно. Забравшись с ногами в старое, с одним подлокотником кресло, она внимательно разглядывала строки, выведенные чьим-то старательным почерком.

Это были стихи, написанные на отдельном листочке… Стихи Игоря Северянина.

Где волнуется пена,

Где встречается редко городской экипаж,

Королева играла в старом замке Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Королева, экипаж представлялись ей атрибутами неизвестной красивой жизни, о которой она мечтала в детстве и о которой вдруг вспомнила при чтении этих строк. Королевой ей виделась Евгения Петровна…

Назавтра Юна неслась в свою «лаб» к приборам. Она металась между дружбой с Лаврушечкой и встречами с Серафимом. Лабораторией, торжественными речами Анатолия и — вечерами — сатанинским, вкрадчивым пением Вертинского, интеллектуальностью и «престижностью» журналистской профессии Серафима.

Приходя с Серафимом к кому-нибудь в гости, Юна не раз замечала, что он становится «гвоздем программы». Присутствующие с неподдельным интересом слушали его рассуждения, ловили каждое его слово, смотрели ему в рот. И ей это нравилось, даже как-то тешило ее самолюбие: «лучший парень» был с ней, а она вроде бы не очень-то за него и держится.

В то же время Юна чувствовала, что, приглашая ее в гости, Сима ставит преграду между собой и возможной претенденткой на его свободу. Юна видела: самолюбие Симы задевает, что она не имеет на него серьезных видов, замуж за него не рвется. Симка это понимал и злился…

В общем, Юна металась, и в этих метаниях Лаврушечка со своими «лозунгами» нет-нет да и начинал ей казаться примитивным человеком, а Серафим был не тот, кого она хотела бы видеть рядом в своей придуманной, еще не четко очерченной, счастливой и красивой жизни.

Ей было двадцать с небольшим, когда она первый раз попробовала расстаться с Серафимом.

Юна стояла у дверей квартиры приятеля Симы, собираясь уходить. Сима шарил в карманах, искал ключи, а ключи не находились. Юна равнодушно наблюдала за Серафимом, он же все больше и больше нервничал, озлобленный ее невозмутимым спокойствием, ее как бы непричастностью к происходящему.

— А ты порочная, — неожиданно сказал он сквозь зубы.

— Почему? — спокойно спросила она.

— Ведь от пустоты встречаешься со мной. Все еще ненавидишь.

— Какие грехи замаливаешь?

«Разве можно чем-нибудь замолить грех? Это только видимость, что его совершаешь против кого-то или чего-то. Потому что совершаешь ты его, в первую очередь, против себя», — так думала Юна, выворачивая руль вправо, объезжая колдобину.

— О чем мыслишь? — Иван пристально вглядывался в лицо жены.

Голос мужа прозвучал неожиданно. Она была еще там, далеко… с Симкой.

— Ой, глянь-ка, конфетка какая едет!

Их обогнал перламутровый «датсун». Заграничная машина сейчас тоже была неуместна в той, прошлой Юниной жизни.

— Давай помолчим, — попросила Юна.

Когда-то давно она прочитала, что никакая вина не может быть предана забвению, пока о ней помнит совесть. Равноценен ли ее «сюрприз» тому порыву, что возник год назад?

Мать Ивана жила в одной из южных областей Украины. Она часто болела, постоянно жаловалась на недомогание, Юна не придавала значения этим жалобам. Не любила свекровь за ее двуличие.

Мария Дмитриевна плохо влияла на Ивана, и Юна старалась мешать его встречам с матерью. Год назад пришла телеграмма от соседей свекрови. Сообщали, что ее увезли в больницу с сердечным приступом. Иван собрался ехать к «мамуле», Юна решила помешать. Целый день она сидела на телефоне, дозваниваясь до сельской больницы. К вечеру дозвонилась. Свекровь звонку сына несказанно обрадовалась:

— Не приезжай, сынок. Не надо. Я скоро сама выпишусь. Потом вместе приедете. Ванюша, сыночек, живи спокойно. Не нервничай. У тебя ведь столько дел. Соскучилась я, правда. Но ничего, бог даст — в этом году уж обязательно свидимся…

Юна слышала ее слова в трубке параллельного телефона.

— Вот видишь, у нее ничего страшного нет, — сказала она Ивану. — Сдам работу — дня на два туда съездим.

Через неделю пришла вторая телеграмма — свекровь умерла.

Иван не винил Юну, нет. Но как-то затих, отгородившись от Юны… Месяц назад она сказала ему, что едет в командировку. А на самом деле отправилась на родину Ивана и установила памятник на могиле свекрови.

Кто бы только знал, что ей это стоило! Одному богу известно. Да и мысль поставить памятник Марии Дмитриевне пришла неожиданно и для самой Юны.

Уже после смерти свекрови в редакции, где работала Юна, продавали итальянскую кофточку. Юне кофточка понравилась, и она решила ее примерить. Зайдя в туалет, она увидела в дальнем углу с сигаретами двух женщин из другого отдела. Одна из них, полноватая, рассказывала другой:

— Я думала, памятник заказать просто, а столкнулась с этим — и испугалась. Такая очередища! Камней приличных нет.

— Но ты ж поставила памятник, я слышала?

Полноватая женщина засмеялась:

— А как же! Поставила! Ты что, меня не знаешь? Я выход из любого положения найду.

Юну как током пронзило: надо свекрови памятник поставить! «Я должна его поставить! Я!» В этот момент ей казалось, что таким жестом она как бы проведет черту, за которой свекровь больше для нее, Юны, существовать не будет. Свекрови воздавалось сполна.

Женщины потушили сигареты, собрались уходить, а Юна никак не могла найти предлога, чтобы обратиться к полноватой женщине, узнать у нее, где та заказывала памятник. Женщина сама заговорила с Юной, заметив в руке кофточку:

— Ой, какая прелесть! Продаете или покупаете?

— Покупаю.

— Мне бы такую… — вздохнула женщина. — У племянницы свадьба, не знаю, что подарить.

— У меня как раз с деньгами трудно, — соврала Юна, — могу уступить.

С Татьяной Семеновной — так звали женщину — Юна встретилась через полчаса, когда та принесла деньги за кофточку, и разговор о памятнике завязался у них естественно и просто. Татьяна Семеновна дала Юне телефон какого-то Олежека, чтобы та позвонила от ее имени, а уж Олежек парень золотой, он во всем поможет Юне, никаких забот у нее с памятником не будет.

— По-моему, он любит красивых женщин, — хохотнула Татьяна Семеновна, — а ты очень даже пикантная.

Юна поморщилась.

— Да ты не кривись, не кривись, — смеялась Татьяна Семеновна, — Олежек парень замечательный!

Два дня Юна никак не могла пересилить себя, чтобы набрать номер неведомого Олежека, — почему-то тот казался ей то помятым от алкоголя стариканом, то дешевым пижоном, одетым во все заграничное и ничего за душой не имеющим. Наконец она все же позвонила: из-за свекрови страдает, из-за той идет на унижение!

Разговор с Олежеком был по-деловому короток. Татьяну Семеновну Олежек помнил (да и как ее забыть, такую энергичную женщину, такую компанейскую, «свою в доску»), помочь ее подруге был готов, но, чтобы помочь, надо знать точно: какой памятник нужен подруге Татьяны Семеновны? Из габбро? Из лабрадора? Или из другого какого-нибудь гранита?

— Честное слово, не знаю, — проговорила Юна. — А из чего можно сделать?

— Из всего, — сказал Олежек. — Главное, чтобы ваши желания совпадали с возможностями.

— Вы о деньгах?

— О них самых. Понимаю, что на Тадж-Махал ваших денег не хватит, но некоторую сумму иметь надо.

«Ну и Олежек! — удивилась про себя Юна. — Про индийский храм знает».

— А сколько надо? — спросила Юна.

— Ладно, приезжайте завтра к нам на участок, там поговорим.

— Вы думаете, я представляю, где ваш участок?

— Татьяна Семеновна расскажет. У нее спросите. Мне, извините, некогда объяснять, у меня гости, — не попрощавшись, Олежек положил трубку.

На следующий день, отпросившись с работы, Юна поехала на встречу с Олежеком.

Она не сразу его разыскала — пришлось пройти по участку. Кругом камни, камни, одни уже с надписями, другие — необработанные глыбы. На некоторых жирной масляной краской стоит огромная буква «П». Позже Юна узнала, что это означает — продано. Она была оглушена лязгом и шумом, доносившимся со всех сторон. Невольно прикрыла рот и нос от зеленоватой пыли, стоявшей столбом.

Взгляд Юны задержался на глыбе розового гранита, сердце екнуло: такой бы памятник маме… И тут же она одернула себя: нет, надо сперва с «мамулей» рассчитаться.

Подошла к мужчине средних лет с бородкой эспаньолкой, в рваном ватнике и старенькой вязаной адидаске, который смотрел на эту красноватую глыбу, как бы примериваясь к ней.

— Где мне найти Олежека?

Мужчина вскинул на нее неглупые карие глаза:

— Это я.

— Олежеку фанеру отстегнули, — осклабился сосед Олежека, тоже колдующий над глыбой розового гранита.

— Заткнись, Клюква! — цыкнул на него Олежек. — Мадам таких слов не знает.

— Ничего, узнает, — радостно загоготал Клюква, — если хочет, чтобы ее обслужили культурно.

Разговаривали Юна и Олежек, прогуливаясь по участку, и Олежек то и дело с жаргона переходил на словарь, выдававший в нем человека, знакомого не только с технологией изготовления надгробий.

Он объяснил Юне, что ему совсем не просто выполнить ее просьбу, что для провинции в Москве памятник заказать нельзя, но раз Юна подруга Татьяны Семеновны, то он, разумеется, приложит максимум усилий, чтобы все было сделано. Олежек говорил, а Юна гадала: «Кто он такой? Почему судьба привела его сюда?» Да, говорил между тем Олежек, он приложит максимум усилий, но не все зависит от простого каменотеса — ему тоже людей подзарядить надо, чтобы выполнить просьбу Юны.

— Я на все готова, — сказала Юна.

— На все никогда не надо быть готовым, — как-то двусмысленно улыбнулся Олежек. — Но к тому, что предстоят изрядные траты, — к этому будьте готовы.

К ним Юна готова не была, но поднатужилась, засела за статьи и вскоре тайком от Ивана накопила семьсот рублей, которых ей хватило на надгробие свекрови. Пришлось даже кое-что продать из своих вещей.

Памятник и был ее «сюрпризом». Установила — она, Юна, а не сыночек любимый.

«Странное дело, — подумала Юна, — почему-то у тех, кого любим мы, и после их смерти в долгу… У свекрови памятник стоит, а у Фроси — нет. Двадцать с лишним лет прошло, а не собралась поставить. С чужими хочется поскорее, что ли, расквитаться, чтобы не чувствовать себя обязанным».

— Какие грехи замаливаешь? — сквозь пелену времени голос Серафима едва слышно доносится до нее. — Будто дань чему-то отдаешь. И постоянство твое — иезуитское. Думаешь, не знаю…

Хлопнула дверь. Она стоит у подъезда. И — будто гора с плеч, облегчение, определенность… Юна отправилась к Пане.

Паня тогда часто хворала. Редкие приходы Юны становились праздником для нее. В те дни она ставила на стол традиционную четвертинку, горячие щи, которые Паня еще варила, по деревенской привычке, в чугунке. Дымящийся чугунок появился перед Юной на столе. Запах щей разносился по всему подвалу, а вконец усохшая Паня суетилась возле гостьи. Разливала по тарелкам щи, приговаривала старинную пословицу: «Щи да каша — пища наша». Юну разморило. Тепло и нега разлились по телу, и уже откуда-то издалека она слышала незатейливую Панину речь:

— Всей семьей соберемся. Женька придет (пятидесятилетнюю Евгению Петровну Паня называла так же, как и в былые времена), Курбаши с сапожником…

Юна кивала ей. Она уже знала, что Рождественская добилась комнаты и для Пани поблизости от своей квартиры. Скоро Паня должна была переехать. Вещей у бывшей дворничихи было мало, но к переезду она готовилась обстоятельно и заблаговременно.

Впервые за долгое время Юна не пошла домой. Она вдруг поняла, что дом у нее всегда был здесь, в подвале. Пускай в нем осталась только Паня, но пока хоть кто-то из его обитателей здесь — это место и будет ее домом. Юна открыла свою комнату, никому теперь не нужную, взяла у дворничихи матрац, простыню, подушку и пикейное одеяло, легла на спину. Неожиданно она поймала себя на мысли, что, когда Фрося взяла ее из детдома, маме было столько лет, сколько ей, Юне, сейчас.

«А что я успела сделать? Ну, учусь. Скоро техникум закончу. Еще немного — и получу диплом. Работаю. Пятый год пошел, как появилась в лаборатории. Только вот все реже и реже приходит ко мне радость «совместного труда». Может, устала? Спать ложусь поздно. Встаю рано, ни свет ни заря. Сколько сил нужно, чтобы не опоздать на работу. И никто этого не хочет понять. Вон Галкину как-то пожаловалась на недосыпание, так Демьян Клементьевич мне заявил, что «человек, преодолевая свои слабости, набирается мужества. Такому человеку легче жить и труд становится необходимостью». А Галкин все выговаривает, все наставляет: «Тебе, Юна, собраннее бы надо быть. Начала с таким жаром — просто сердце радовалось. И… остыла. Интерес в тебе к жизни, к работе, что ли, пропал. А без интереса ни жить, ни дружить нельзя».

Но с Серафимом же я дружу… Безо всякого интереса… Хотя… только с ним мне и бывает интересно. Прав, видно, Симка, будто я грехи замаливаю, с ним встречаясь. А что, если взять и действительно расстаться? Почему бы нет? Жалко. Чего жалко? Его, Симку. А ведь в жалости есть что-то ущербное, какое-то увечье в ней есть. А как же мама пожалела меня? Выходит, жалость жалости рознь. Когда жалость — сострадание, действие, поступки, она возвышает, такая жалость становится величием духа. Вероятно, именно такой жалости — доброте — учила меня мама. Тут уж не до жалости к себе — надо видеть лучшее в других».

Так размышляла Юна. И поняла, что если расстанется с Серафимом, то совсем пусто станет у нее на душе, что не грехи она замаливает, а отдает дань детству, как бы ставшим для них тем союзом, тем братством, членами которого они были. Ведь и он, Серафим, тоже нуждается в доброте…

Может быть, даже скорее всего, так называемая «дань детству» находила свое место и в ее отношении к Евгении Петровне и Пане.

Посещая их, Юна всегда старалась одарить каждую из них каким-нибудь сувениром. Подарки вызывали у бывших Юниных соседок радостное волнение. Ей было приятно слышать восклицания Евгении Петровны:

— Господи, какое чудо! (А чудом была хрустальная солонка с серебряным ободком и ложечкой или шкатулочка.) Но зачем ты транжиришь деньги?! Посмотри на себя. Интересная девушка должна прежде всего заботиться о своем внешнем виде. Нет, с такими способностями раскидывать деньги ты никогда ничего себе не купишь! Ни пальто, ни туфель…

А Паня, будто слышала, что говорила Рождественская, тоже по-своему призывала ее к бережливости:

— Береги копейкю. Маленька… Своя.

Однажды зимой Евгения Петровна сказала:

— Вот что, девочка. В таком пальтеце на рыбьем меху больше ходить нельзя. Ты зябнешь в этом ветродуе. Будем копить! Каждый месяц приноси мне сто рублей. А пока возьми, — и она достала из кованого сундука серенькую шубку из искусственного меха, которую, вероятно, носила давно. Может быть, еще до войны.

Так Юне и скопили тогда на пальто…

В то же время, вполне возможно, что эта самая «дань детству» в отношениях с Симой выхолащивала, опустошала Юну. И может быть, она не замечала или даже не хотела замечать, что здесь-то, с Серафимом, в чем-то фальшивит, обманывает себя. «Видения красивой жизни», навеянные Симкиным обществом, не приносят желанного покоя и духовной удовлетворенности.

Но случалось и так, что душа ее требовала очищения, и тогда Юна, захваченная благими эмоциями, совершала то, что, по ее пониманию, могла сделать Фрося. Когда ее захлестнула очередная волна «очищения», Юна впервые рассталась с Симкой на долгое время.

Как всегда, Юна выбежала из дома в последнюю минуту. Она едва успела проскочить через проходную и влететь в лабораторию, как тут же к ней кинулся Галкин. Всегда спокойный, солидный и обстоятельный, Демьян Клементьевич на этот раз выглядел по меньшей мере странно: волосы взлохмачены, глаза беспокойно бегают, губы трясутся.

— Юна, — дрожащим голосом выговорил он, — Людочка… Щербак… погибает…

— Как — погибает?! — испугалась Юна.

— Операция была, большая потеря крови, — и Демьян Клементьевич вдруг положил голову на плечо Юны. — Погибает она, понимаешь, погибает! Кровь нужна. У них в больнице резерва нет…

Юна с трудом выяснила у Галкина, что сотрудница их лаборатории Люда Щербак была ранним утром госпитализирована «скорой помощью», определили — прободная язва. Галкин сказал также, что провел всю ночь у Люды, вызвал «скорую».

— А где же ее муж?

— Муж в командировке. А мы в одном доме живем. Люда мне ночью позвонила, что ей плохо…

Тут-то Юна поняла, что свою привязанность к Щербак Галкин тщательно скрывал. Зная всю безнадежность своего чувства к Людочке, которая очень любила мужа и расставаться с ним не помышляла, он ради того, чтобы хоть видеть ее иногда вне работы, обменял свою квартиру — поселился в доме, где жила Щербак.

— Вы давно там живете? — спросила Юна.

— Ей же кровь нужна, — не отвечая на вопрос Юны, выкрикнул Галкин, — отрицательная!

— Надо клич бросить, — забеспокоилась Юна. — Бегите на радиоузел. Пусть объявят. У меня точно резус отрицательный. Побегу в санчасть. А где Игорь Петрович, Лаврушечка, их надо только предупредить, чтобы меня не искали.

— Кажется, Игорь Петрович на совещании у начальства, а Анатолий Иванович в цехе. Ты, Юночка, беги, беги. У тебя действительно отрицательный?

— Точно! — выпалила Юна. Про себя усмехнулась: полгода назад она сделала аборт, ничего не сказав Симке. Почему? Сама не знает. То ли не захотела нарушать его покой, то ли понимала — в этой ситуации она должна сама принимать решения, независимо, правильны они или нет.

Кровь в санчасти Юна предложила одной из первых…

— А ты, Юночка, товарищ. Просто молодец! — сказал Галкин, когда она вернулась в лабораторию.

Ее отпустили домой, так как у нее наступила слабость, кружилась голова и хотелось дремать.

«Что случилось?» — спросили пружины, когда она, одетая, легла на старую кровать.

«Хочу спать», — ответила про себя Юна.

И сон сморил ее, будто провалилась в бездну. Глубокой ночью ее разбудил стук камешков о подоконник — один, другой. Подойдя к окну, Юна увидела Серафима. И вот впервые он оказался в ее комнате ночью. Значения этому она не придала. В квартире ведь его знали, видели, не раз читали его статьи.

— Почему не подходила к телефону, я звонил несколько раз? — еще не переступив порога комнаты, спросил он.

— Не слышала, спала…

— Но я же слышал в трубку, как тебе в дверь стучали…

— Не слышала, спала, — повторила Юна.

— Все героиней хочешь быть, — не выдержал Серафим. — Новоиспеченный Гагарин. В космос, что ли, собралась? На выносливость себя проверяешь?

— При чем тут героиня? — Юна, недоумевая, посмотрела на него.

— Зачем тебе кровь сдавать надо было? Ее все равно не спасли.

— Ужас… Откуда ты знаешь?

— Звонил к тебе на работу. Там мне и рассказали о твоем «мужественном поступке». Кстати, я решил написать очерк. Даже название наметилось: «Связь поколений». Сначала о Фросе, а потом о тебе.

— Не смей ничего обо мне писать. Нас было много.

— Нет, все-таки зачем тебе было надо кровь сдавать?! — Его губы сложились в усмешечку. — Вас было двое, с отрицательным резусом. Может, еще у кого был, но те не пришли. Хватило двоих…

— А долг? — Юна вопросительно посмотрела на него.

— Долг? Ты кому-то должна?

— Гражданский! Мама так же поступила бы.

— Ах да, героиней захотела быть.

Утром, когда закрывала входную дверь, Юна отчетливо услышала, как толстая директорша прошептала ей вслед: «Шлюха!»

Серафим тоже услышал это слово, но сделал вид, что ничего не случилось. Он попытался взять ее под руку. Юна обернулась. Вспомнилось, как давно, в сорок седьмом, она бежит рядом с Серафимом и в лицо Рождественской летит ее собственный голос: «Шлюха, шлюха!»

— Мерзость! — воскликнула Юна и бросилась бежать вниз по лестнице. Ей казалось, что это подлое слово прыгает вслед за ней по ступенькам. — Вот директоршу возьми в героини очерка! Почему о таких не пишешь?

Вечером он ее встретил у проходной НИИ. Они шли рядом и долго молчали.

— Выходи за меня замуж, — вдруг сказал Серафим.

— Никогда. У меня нет ни любви к тебе, ни нужных для тебя связей, — спокойно ответила Юна, хотя понимала: он делает предложение искренне. Но ведь не заступился за нее перед директоршей! — Кто я? Шлюха?! — во весь голос крикнула она. — Ты-то знаешь, что это такое!

На них оборачивались прохожие.

С этого дня больше года Юна жила то у Рождественской, то у Пани в районе Песчаных улиц. На вопрос Рождественской: «Почему дома не хочешь ночевать?» — ответила: «Тоскую без вас». Ни о Симке, ни о директорше и словом не обмолвилась. Своим ответом она затронула «душевные струны» Рождественской. Так любила выражаться бывшая дворянка. А Паня, так та была просто счастлива, что «все опять всей семьей. Типерича можно. Типерича не страшно уходить… Юночка, девонька моя, тут». Рождественская и Юна прекрасно понимали, что хотела сказать Паня: ей хорошо, потому что собрались они всей семьей, — теперь ей и умирать не страшно. Да, Паня слабела все больше и уже редко вставала с постели.

О Серафиме Юна почти не думала. Работа, заботы о Пане, вечерние занятия отнимали все время. Кроме того, были у нее еще друзья — Лаврушечка и его жена Эмилия. Когда начала работать, осенью того же года Юна узнала, что у Толи есть девушка, в которую он «вкладывает душу». А весной Анатолий Иванович как-то подошел к Юне и сказал:

— Ну что, пойдем жениться? — и протянул книгу. — Познакомься, моя невеста.

— «Эмилия Бронте», — прочитала Юна на обложке, ничего не понимая.

— Вот между ними я кручусь! Поначалу с этой познакомился — в книге, понравилась, а когда узнал, что ту тоже Эмилия зовут, сразу решил — все, женюсь.

— А сестры ее согласны? — хихикнула Юна.

— Не, у нее сестер нету. Я еще на кладбище выяснил.

— При чем здесь кладбище?

— Это история длинная… Рассказать? Хорошо. Осенью пошел я на Ваганьково. Мамка велела могилу деда поправить. Только на кладбище вошел — тут же в людское море попал. К Есенину прямехонько все топают. Смотрю, посреди пути барышня стоит, симпапушечка. На церковь уставилась. Всем мешает, чуть ли не каждый ее оговаривает. Она на окрики внимания не обращает и слезы кулачком утирает. Ну, я приблизился к ней. Вопросов сразу ставить не стал: отчего, мол, слезы да кого хороните? Взял я ее за плечи и притянул к себе и тихонько на ухо говорю: «Не стесняйся, плачь вовсю. Я тебя прикрою». Она действительно прижалась ко мне и давай рыдать. Ну, думаю, конец нам приходит — так земля под нами трясется от ее рыданий. Надо, значит, отвлечь чем-нибудь, а не то впрямь земля разойдется. Спрашиваю: «Тебя как зовут, девица?» — «Эмилия». Я чуть не упал. Еще немного — и пришлось бы ей меня поддерживать. Эмилия, сокращенно Эмма, а по-нашему — Анна. Анютка, Нюрка, значит. А мне мамка…

— А как быть с Анной Бронте? — ехидно спросила Юна.

— Опять перебиваешь. Продолжаю. А мамка моя мне всю жизнь говорила, что лучше «Анны» имени нету и что хорошо было бы, если бы мою жену Нюрой звали. Тут меня еще английская Нюра за душу взяла. «Ну, Нюра, — говорю я ей, — пойдем со мной. Умываться пора». Пока успокаивал — узнал, что это ее отца из церкви вынесли. Жил он с женой. Эмка же незаконнорожденная была. А что такое незаконнорожденная? Рождаются все по одному закону — закону любви. Мать у нее в войну умерла, осталась бабка. Потом и бабка дуба дала. За последний год привязалась Нюра к отцу. Он часто болел, все по больницам мотался. Тогда и понял, что дочка у него есть, прирос к ней душой. Других детей не имел, а жена об Эмке и слышать не хотела. Поэтому и рыдала Эмилия у меня на плече, что никого на свете у нее теперь не осталось. И пошла девица со мной. Идем и идем. Думаю, надо же поминки строить. Завел в кафе-мороженое. По полкило мороженого съели! Дальше пошли. Я незаметненько, так, между прочим, пытаю. Чем занимается, сколько лет на данный момент набрала? Выясняю, чуть старше тебя. Тебе сколько сейчас? Месяц, как восемнадцать исполнилось. Я-то помню, что восемнадцать. Тебя проверяю. Может, забыла. Продолжаю дальше. Гляжу, а мы к мамке моей пришли. Отчима нет, он на Север шоферить завербовался, а она с младшими, моими сводными. В квартире отчима места много — две комнаты! Пошевелил я извилинами, и показалось мне, что небось скучно мамке моей с малышней: сестренка в саду, брательник в интернате. Дай Нюру к ней определю. Значит, беру я Нюру за руку, а лицо у нее из-за слез словно тесто, в кастрюле поднявшееся, и ввожу в квартиру. У нее глаза испуганные. Никак не поймет, куда ее привел.

«Вот, мама, познакомься, — заявляю, — Нюру тебе привел. Присмотрись к ней. Теперь вам двоим около меня всю жизнь быть. Привыкайте сразу друг к другу, чтобы потом дров не ломать».

Эмилия моя совсем оторопела. Головку ко мне тянет, словно стебелек к солнцу, ресницами недоуменно шлепает. А мать — прямо каменной бабой стала, не шелохнется.

«Вы что?! Уже сразу столковаться не можете?! — говорю ей. — Ты Нюру хотела? Вот тебе Нюра. Тебе тошно одной? — уже к Нюре вопрос. — Вот тебе дом. Столкуетесь — хорошо. А нет — все равно придется притираться. Так что давайте сразу начинайте». — Лаврушечка, будто посмеиваясь над собой, весело улыбнулся Юне и продолжал рассказ: — А потом, у меня характер знаешь какой?! Я сам кого хочешь боюсь. Только виду не подаю — командую.

С тех пор мать ее Нюрой и зовет. Эмилии не нравится — но терпит. Эмка любит по ночам книги читать, а мать злится — но тоже терпит… А я думаю: еще немного — и друг без друга они жить не смогут. Ну, а теперь пора. Пойдем. Свататься буду. Пора жениться…

Дома у Лаврова дверь им открыла Нюра-Эмилия.

— Это фуфелка, — сказал Лаврушечка, обращаясь к Эмилии. — А это — моя Эмилия…

Слово «Эмилия» он произнес с неожиданной для Юны нежностью. Он не сказал — моя любимая, моя ненаглядная, моя единственная. Лишь произнес — Эмилия.

С тех пор Юна жену Лаврова иначе, как Эмилией, не звала. Через год у них родился Андрюшка. Эмилия заставила своего Анатолия Ивановича поступить в заочный институт. Так с Паней и семьей Лаврушечки Юна почти забыла о Серафиме…

Прошло полтора года. Февраль был на исходе. Она защитила диплом. Это событие отметили «всей семьей» у Пани, потому что была она прикована к постели и как говорила: «Здеся задержавшись. Последние минутки». Через пять дней эти минутки и впрямь оказались последними: Паня умерла. Юна решила позвонить Серафиму, предложить ему проводить бывшую дворничиху в последний путь. Хотелось показать новым соседям Прасковьи Яковлевны, каким уважением она пользовалась: даже известный журналист пришел на похороны.

— Конечно, приду, — сказал Серафим Юне, узнав о смерти Пани. — Теперь у тебя только «Женька» и осталась.

От слова «Женька» на нее дохнуло детством и таким родным, что она еле сдержалась, чтобы не разреветься.

На поминках Серафим говорил о Пане те слова, которые казались Юне единственно верными:

— У нее не было родственников. Но мне очень жаль Юну, Евгению Петровну, Николая, дядю Володю да и себя тоже, потому что мы больше никогда не услышим про «спальни», «типерича». Прасковья Яковлевна была для нас своего рода эпохой. В ней отражалась и доброта, и мудрость народная…

После поминок Юна и Серафим сидели вдвоем и говорили о Пане, о Рождественской, о своем детстве, оставшемся в небольшом московском дворе. Вдруг Симка неожиданно спросил:

— Ты почему коронку не поставишь? Сейчас делают прекрасные, белые.

Юна ясно вспомнила снежную горку во дворе. Ребята притащили откуда-то дырявое корыто и, влезая в него парами, с грохотом скатывались с горки вниз. Юна должна была сесть в корыто с Вовкой Романцом, крупным, сильным мальчиком. Едва она нагнулась, чтобы сесть в корыто, как Вовка решил развернуть его поудобнее. Он со всей силы пнул корыто ногой. Оно подскочило и задело девочку по лицу. Юна упала. Она еще лежала в снегу, а дети, толкая друг друга, стараясь один опередить другого, перескакивали по ступенькам подвальной лестницы вниз и кричали, что Юнку Романец корытом убил. Услышав это, Фрося осела на пол, и Паня не знала, что делать. То ли бежать к Юне, то ли отхаживать Фросю.

— Женька, — истошно закричала Паня, — выдь сюды. Хроську… убили. Да держи ее. Побигла на двор. Ой, что ж будет!

— Да кого убили?

— Ой! Корытом. Девку нашу. Корытом.

Евгения Петровна терла Фросе виски нашатырем, а сухонькая Паня, как молодая, поскакала вверх по лестнице вслед за детьми.

И как же она обрадовалась, когда, ощупав вставшую Юну, выяснила, что та жива и целехонька, что только-то ползуба всего и лишилась! Не проронив и слезинки, Юна вдруг оторвала сама повисший кусочек зуба и расхохоталась:

— Теперь буду щербатая!..

— Чево радуешься? Там Женька, Хроська лежит. Типерича делать-то что? Милок, а?

И, взяв ее за шиворот, как провинившуюся, потащила в квартиру.

— Вона она! Живая! Да очухнись ты, — затормошила она Фросю. — Вона — живая. Щербатая. Надо щи исть. Тащи, Женька, коняку́. Водка моя вся вышла.

«Воскресение» Юны было отпраздновано. Но коронку Юна так и не поставила — щербинка была заметна, только когда она улыбалась широко и открыто. Поэтому улыбаться она приучила себя сдержанно.

Еще во время преддипломной практики Юны в лаборатории появился новый сотрудник — Нина Моисеева, маленькая белокурая женщина лет двадцати пяти — двадцати семи. Нина сразу вписалась в коллектив. Была услужлива, кому-то что-то доставала, приносила то торт, то пирожные. Для любого человека у нее находились комплименты. Можно было подумать, что только ласкательные суффиксы существуют в ее лексиконе. Кроме того, она как-то по-детски всему удивлялась. Наивно раскрыв глаза, неизменно тихо произносила: «Надо же!» — смотря по обстоятельствам, с различными оттенками.

Нина говорила тихо, уверенно, с неким достоинством. Еле шелестящий голос Моисеевой приводил в замешательство Лаврова. Если Нина стояла рядом, потупив глаза, а потом словно невзначай смотрела на него и говорила: «Ох, Толечка, какой ты лапушка!» — тридцатилетний Анатолий краснел, как мальчик.

В общем, Юна заметила, что с Лаврушечкой творится что-то неладное.

— Нинок, подружка ты моя ненаглядная, ты чтой-то к женатому человеку вяжешься? — однажды наигранно-шутливым тоном спросила ее Юна, а глаза так и сверлили Моисееву.

— Что? Что такое? — Нина недоуменно посмотрела на Юну. Казалось, сама непосредственность, сама искренность…

Нельзя сказать, что Юна подружилась с Моисеевой. Просто она чаще, чем другие, слушала ее незамысловатые истории. В них Нина всегда играла роль женщины доверчивой, обманутой, обиженной… То она теряла деньги, которые ей потом собирали всей лабораторией, то ломался замок, и она опаздывала на работу, то была жестоко брошена кавалером.

— Представляешь… — едва слышно, потупив глаза, начинала рассказ Нина, — познакомилась я с журналистом…

Тут она останавливалась. Еще секунда — и пепел с сигареты упадет на платье. И вдруг нет уже томности во взгляде, отрешенности человека, отдавшегося воспоминаниям. Она решительно гасит сигарету, угадав мгновение, когда горячий пепел мог упасть на платье. И затем продолжала так же доверительно, как и начала. Журналист этот, оказалось, работал курьером в редакции! Вечером же учился в мясо-молочном техникуме. Вот, оказывается, в чем трагедия.

— Ну, почему мне всегда так не везет? — говорила Нина, потупив глаза. — Вот познакомиться бы с красивым, умным, замечательным человеком…

Но отчего с каждым днем нарастала тревога в Юнином сердце? Может быть, из-за этой тревоги она однажды намеренно унизила Лаврушечку, когда тот что-то объяснял Нине? Очевидно, Толя нервничал, лоб у него покрылся испариной.

— Росу со лба утри, — язвительно произнесла Юна. Она понимала, что ему будет неприятно, но все же сказала. Он уже и сам в тот момент подносил платок ко лбу.

— Юнона! Проверь схему усилителя, — необычным тоном приказа произнес в ответ Лаврушечка.

Юна хотела возразить, но официальность обращения сломила ее. К тому же она еще никогда не слышала от других своего полного имени. Оно прозвучало каким-то чужим и незнакомым. Юна поняла, что Лавров ставит ее на место, отсылает ее из комнаты. У нее было такое чувство, будто на нее упал забор.

С тех пор они с Лаврушечкой почти не разговаривали. Эмилия звонила, спрашивала, почему Юна не приходит. Она ссылалась на дипломную практику, да и Паня тогда находилась в тяжелом состоянии. Отговорки вроде бы выглядели убедительно.

Холодок в отношениях с Лаврушечкой наступил впервые. Все размыто, неопределенно, тревожно. Юна словно пловец: заплыла далеко в море и возвращается обратно. Берег чуть виден, вдали он расплывчат. Но вдруг проглядывает солнце и делает очертания четкими. Кажется, еще немного — и достигнешь желанной земли. Один гребок, другой — вот он, берег! А встать во весь рост не можешь — нет дна. Так и сейчас — какую-то тревогу чувствует она, но объяснить не может. Неожиданно все встает на свое место. Вчера Юна случайно услышала жесткий голос Моисеевой:

— Думаю, нечего с ней церемониться…

Да, конечно, подслушивать нехорошо, но Юна уже вошла в комнату. Нина говорила по телефону, не замечая ее. Юна впервые услышала уверенность в ее голосе:

— Понимаю, что вы больны. Но другого времени не будет, — говорила Нина. — Я точно знаю. Лебедева подделала справку о травме. Она сама мне сказала об этом. Да, я хочу занять ее место. Вы не ошиблись. Нет, я не шучу. Увольняйте ее. Иначе скажу, что вы покрываете ее, где надо. Нет, голубчик вы мой, это не шантаж! И еще я точно знаю, что она ваша любовница. Нет, никто не слышит. Но если понадобится — услышат все. У вас партийный билет в кармане. Подумайте…

Дальше Юна слушать не стала и незаметно вышла из комнаты. Она была потрясена неожиданным открытием. Нина звонила шефу, Игорю Петровичу домой.

«Он же с сердечным приступом», — пронеслось у нее в голове. И Юна вспомнила, как Нина однажды пожаловалась ей на Веру Лебедеву:

— Юнчик, право, не знаю, что мне делать? Был один кавалер — и того увели. Представляешь — кого? Курьера… И кто, думаешь? Верке он понадобился. Мало ей нашего начальника…

— Откуда ты про шефа знаешь? — перебила ее тогда Юна. — Может, это вранье…

— Когда мне надо, я все знаю! Здесь один Толечка — лапушка…

Потом на собрании Игорь Петрович, глядя себе на живот, объявил о том, что Лебедева подделала справку о травме. Затем выступила Моисеева и тихо, но, казалось, убежденно говорила о необходимости бескомпромиссного отношения к любым нарушениям порядка и законов. И еще о принципиальности и честности. Стояла глубокая тишина. Вдруг прозвучала пощечина. Юна ударила закончившую говорить Нину. Вытирая руку носовым платком, Юна пошла к двери.

— Ребкова, вернитесь, — Игорь Петрович пристально посмотрел на нее. — В чем дело? Что это за выходка? Позор…

— Она знает.

— Вот тебе и подруги, — сказал Лаврушечка.

— Напишите докладную, — обратился Игорь Петрович к Моисеевой, — а вы, Ребкова, объяснительную. Придется обсуждать ваше поведение.

— Никаких объяснений давать не буду, — резко ответила Юна. — Можете увольнять… Как Лебедеву.

Никто ничего не мог понять, кроме, может быть, шефа…

Юна Лебедеву не оправдывала, но ей было обидно, что подделка так бы и осталась никому не известна, если бы не злополучный курьер. Оказалось, что это было не первой подделкой Лебедевой и Моисеева знала об этом. Но говорить Юна никому не стала.

После этого собрания Юна Моисееву не замечала. А тревога за Лаврушечку и Эмилию все нарастала.

Что-то надо было делать. Но что? Лаврушечка тянется к этой ядовитой гадине, к этой зубастой щучке. Вот что не давало Юне покоя. Хотя они с Лаврушечкой еле здоровались, спасение его Юна считала своим святым долгом.

«Хорошо, что вовремя остановилась и не позвонила Эмилии, не растревожила своими подозрениями. Надо с тетей Женей посоветоваться», — решила Юна.

Семья Лавровых была знакома Рождественской. Несколько раз Юна приводила их к Евгении Петровне в гости.

— Может, тебе все это показалось? — разволновалась Рождественская. — Анатолий Иванович человек такой серьезный, умный, — сказала она, услышав о Нине.

— Какой он серьезный?! Все шутит и балагурит.

— Неправда. Он — человек, очень ответственно относящийся к жизни. Не могу я себе его другим представить.

— А если он влюбился в эту щучку? Да, щучку, она даже щукой не станет! — Юна яростно спорила, переходя на крик, словно в комнате, кроме них, было полно народа и она хотела всех перекричать.

— Не кричи. Я не глухая, — остановила ее Рождественская.

— Я не кричу. Я просто возмущена! Эта щучка…

— Что ты заладила «щучка да щучка»! Может, он в Нине увидел то, чего ты в ней не видишь? Может…

— У нее, кроме желаний прекрасной жизни, ничего за душой и нет, — настаивала Юна. — Если бы не несчастный курьер, она о Лебедевой бы даже не вспомнила. И о чести, и о долге не вспомнила бы. Когда ей надо, она на все пойдет. На любую подлость, я знаю…

— А может, ты ошибаешься?

— В чем? В чем я ошибаюсь? В том, что она в чужую семью лезет? Или в том, что у нее эти понятия про черный день спрятаны? Ей, как она говорит, «экзотического» хочется! Спасать Лаврушечку надо…

— Все-таки спасать, может быть, никого и не надо? — Евгения Петровна подмигнула Юне.

— Ну как вы ничего понять не хотите! Он-то ведь на нее смотрит!

— А она на него?

Юна смутилась:

— Думаю, она никак…

— Но, может быть, он ей совсем и не нравится?! Может быть, ей кто-то другой нужен? А ты — «спасать».

Но Юна-то знала: спасать надо!

Юна решила: «Помирюсь с Ниной. Извинюсь перед ней, хотя она и безнравственная дрянь. А чем, собственно говоря, плоха Нина? С Лаврушечкой кокетничает, в себя его влюбляет? Если бы не Лаврушечка, а другой, то тогда что? Все в порядке? И Нина — нравственная?»

«Тогда мне было бы на нее наплевать», — сама себе ответила Юна.

Она не подумала о том, что ее равнодушная связь с Серафимом может быть не менее безнравственна, чем поведение Нины Моисеевой. После смерти Пани отношения Юны и Серафима вернулись на круги своя.

…Теперь Юна ездила в собственную кооперативную квартиру Серафима в девятиэтажном блочном доме, находящемся в районе Текстильщиков.

У нее мелькнула идея познакомить Моисееву с кем-нибудь из «блестящих парней», отвлечь ее таким образом от Лаврушечки. Но для этого по крайней мере надо с ней помириться. А как? Да еще найти такого, на которого Нина бы клюнула. Юна стала перебирать в уме Симкиных знакомых, работающих с ним в редакции. Во! Миша Ахрименко! Парень он видный, красивый. Ухаживать умеет. Недаром все бабы от него без ума! А главное — журналист. Моисеева наверняка обалдеет. Это не какой-нибудь студент мясо-молочного техникума. И день рождения у нее, Юны, скоро, так что можно пригласить Мишу и Моисееву. Отпраздновать у Симки. Но какой же найти повод?

Повод нашелся сам собой. У каждого свои маленькие слабости. Была такая слабость и у Нины. Любила она грызть орешки. И надо же такому случиться — щелк — и передний зуб вместе с расколотым орешком лежит у Нины на ладошке.

«Щучка обломала зубы», — не без ехидства подумала Юна, а вслух сказала:

— Не горюй. У меня сосед — протезист. Вечером поедем, он тебе за два дня все сделает. А то будешь месяц с дыркой во рту ходить.

Моисеева удивленно вскинула на нее глаза, в которых стояли слезы.

— Ты… после всего… предлагаешь помощь?..

— Я давно хотела попросить прощения. Извини мою несдержанность. Я тогда погорячилась. За Лебедеву стало обидно, впрочем, она этого не стоит. А к врачу прямо сегодня давай свожу.

Так и помирились.

И наступил день рождения. Впервые Юна его отмечала вместе с Серафимом. В своей «порядочности» она не сомневалась и не видела схожести своего поступка с поведением Моисеевой, которая, по ее же разумению, «сподличала с Лебедевой».

На вечере Нина не сводила глаз с Ахрименко. Клюнула! Да и вечер удался. Ахрименко рассказывал интересные истории. Симка тоже был в ударе. Он подливал Нине коньячку, срывался с места, протягивал к ее сигарете зажигалку. Нина хохотала и кокетливо острила.

«Наверно, и сама не предполагала, что ей будет так весело и интересно здесь, когда спрашивала о гостях», — подумала Юна.

— Иди потанцуй с ней, — предложила Юна Симе, увидев, что Моисеева остановилась у книжной полки. — Я пока посуду помою.

— Давай помогу.

— Нет, иди потанцуй. Можешь продолжать за ней ухаживать! — она лукаво подмигнула.

— Ревновать не будешь?

— Еще чего! Правда-правда, поухаживай за ней.

— Ну и порочная ты все-таки.

— Опять?! — возмутилась Юна.

— Не буду, не буду. Смотри, а вдруг и по правде начну за ней ухаживать?

Нет, Юна знала, что сегодня он ни за кем по-настоящему ухаживать не будет. На ней было то же шерстяное черное платье, в котором она недавно была на похоронах Пани, на шее косынка цвета перванш. Косынку когда-то подарила ей Эмилия. Узкий блестящий поясок подчеркивал ее тоненькую талию. В маленькое кухонное зеркальце возле холодильника Юна мельком взглядывала на свое раскрасневшееся веселое лицо, слегка растрепанную «бабетту» и чувствовала, что хороша! Слегка опьянев, Симка вертелся рядом, признаваясь ей в любви. Наконец он ее уволок из кухни.

— Надо вот так на всю жизнь, — одной рукой он нежно держал ее за талию, а другой менял пластинку. — Меня пугает… твое постоянство… — непонятно к чему произнес он, жарко дыша ей в ухо.

Гости разошлись незаметно. Когда Юна, закончив уборку, вошла в комнату, то увидела Симку, который сидел в кресле, безжизненно свесив голову. Хмель взял свое. Постелив, Юна затащила его на тахту, раздела и накрыла одеялом. В тишине чужой комнаты тихо тикал будильник. Потушив свет, Юна легла рядом с Симкой, стараясь его не касаться.

«Зачем я здесь?» — вдруг подумала она.

…— А Нина такой хорошенькой стала, — неожиданно сказал Лаврушечка сам себе. В комнате, кроме него, была Юна.

— Еще бы! Она ведь влюбилась, — притворно безразличным голосом произнесла Юна, искоса посмотрев на Анатолия.

— В кого же? — с трудом, как-то запинаясь, спросил Анатолий.

— В одного журналиста, — Юна увидела его растерянность, и чувство торжества у нее пропало. — Я пошутила, — сказала она.

Но Лаврушечка, очевидно, ей не поверил.

Спустя два месяца после дня рождения Нина сама внезапно ушла из НИИ, да и вообще уехала из Москвы. Всякие отношения между Юной и Ниной оборвались, а точнее, рассеялась видимость всяких отношений. Увольнение Моисеевой Юну даже обрадовало — Лаврушечка теперь был спасен.

Юне казалось, что все у Лаврушечки идет наилучшим образом. Его повысили, дали ему группу. Теперь — он руководитель. Вот-вот станет дипломированным инженером. Однажды Лаврушечка предложил Юне перейти к нему в группу и заняться расчетами. Она отказалась, сказав, что у Галкина ей будет интереснее, что и так утомляется на работе, а расчеты — тоска зеленая, уснуть можно.

— Нет, уж лучше я с паяльником в руках работать буду, чем с ЭВМ. К тому же и тебе самому пока надо освоиться. Дело новое…

— Как хочешь, — ответил Лаврушечка, — но только сама знаешь: Галкин — не я. Ошибки он тебе не простит. И у него не посачкуешь…

— Ничего. Как-нибудь притремся друг к другу. Не первый год работаем в одной лаборатории, — ответила Юна. — А не сработаемся, так…

Как в таком случае поступит, она не знала, поэтому и не договорила.

…Прошло четыре года. Однажды Юна проспала, позвонила Галкину и попросила написать от ее имени заявление об освобождении на три часа. Галкин что-то недовольно пробурчал, однако заявление такое написал. Через неделю она утром задержалась у Серафима, помогая ему собираться в командировку. И опять позвонила Галкину.

— Демьян Клементьевич, а я снова проспала! — сообщила ему об этом Юна как о чем-то радостном. — Я в одном доме нахожусь. Отсюда далеко ехать. Вовремя на работу не успею. Не подведите, голубчик! Сделайте одолжение, напишите еще раз заявление.

Юна чувствовала, что явно фамильярничает, но уже остановиться не могла.

— Это безобразие! Халатность! Просто недобросовестность! Я не могу потворствовать разгильдяйству! — закричал в ответ Галкин. — Ты, Юна, в последнее время изменилась до неузнаваемости!

— Так вы напишете заявление или нет? — перебила его Юна.

— Нет!.. — и Галкин бросил трубку.

Юна спросила у Серафима:

— Как быть?

Тот пожал плечами:

— Откуда я знаю? — И спросил в свою очередь: — Не помнишь, электробритву мы положили? — А потом как-то рассеянно добавил: — Придумай что-нибудь.

Юна прогуляла целый день. Через неделю на собрании обсуждался не только ее прогул, но и, как сформулировал Галкин, «недобросовестное, халатное отношение к работе».

Юна смотрела на сотрудников и ничего не могла понять: «Неужели все эти десять лет у меня не было ничего хорошего? Даже Моисееву с пощечиной не забыли. Значит, невыдержанная я, грубая. Большого мнения о себе, а оснований для этого нет никаких», — Юна возбужденно переводила взгляд с одного сотрудника лаборатории на другого, ища поддержки. Тут слово взял Игорь Петрович:

— В общем, учитывая долголетнюю работу Ребковой и то, что такое с ней произошло впервые, предлагаю ограничиться постановкой на вид.

— Ребкова человек неглупый. Должна понять, что все к ней относятся хорошо, доброжелательно. Просто она что-то с катушек сорвалась! — выкрикнул с места Галкин.

Шеф заметил ему громко, на всю комнату:

— А вам, Демьян Клементьевич, не мешало бы вникать, интересоваться, что происходит с вашими подопечными не только на работе, но и дома. Нельзя быть таким сухарем…

Через два дня после собрания Галкин, ни о чем не предупредив Юну, вместе с Анной Павловной, руководителем другой группы, заявились к Юне домой. Вероятно, они полагали, что разговор с соседями прояснит для них личную жизнь сотрудницы. Но ничего, кроме того, что у Юны «есть кавалер», как выразился слесарь-сапожник, они не выяснили. Лишь Тамара Владимировна, директорша, добавила, что соседка их «имеет привычку скрываться неизвестно где по ночам». А когда Юна пришла домой, Тамара Владимировна с презрением ей бросила: «Достукалась! Приходили с работы твоей… Допрашивали нас…»

Юна озлобилась, оскорбилась, высказала свое мнение по поводу «подлости Галкина» Игорю Петровичу и написала заявление об увольнении. Когда оформляла «бегунок», ее встретил в коридоре и отозвал в сторону Лавров.

— Меня все время мучает вопрос… — сказал он. — Но не знаю, как начать разговор…

— А так с него и начни, — улыбнулась Юна.

— Зачем ты совратила Нину? (Юна непонимающе посмотрела на него.) Не делай вид, что не знаешь, о чем я говорю. Зачем ты ее познакомила с тем журналистом?

Юна растерялась: «Откуда он знает? Я же ему никогда не говорила о своих кознях». Между тем Лавров продолжал:

— Нина была очень чистым человеком. Теперь — уехала… Я ее провожал. Она мне на прощание знаешь что сказала?

— Произнесла цитату откуда-нибудь… — усмехнулась Юна.

— Она мне сказала… твоя Юнона надломила мне душу.

— Она была щучка! — вырвалось у Юны. — Мелкотравчатая щучка!

Как щука могла быть «мелкотравчатой», Юна и сама не знала. Но, когда она хотела сказать, что какой-то человек мелок в своих помыслах, поступках, она всегда называла его мелкотравчатым.

— Откуда ты знаешь? Ты интересовалась ее жизнью? Взяла и подсунула ей журналиста!..

— Я тебя, дурака, спасала! Чтобы ты мог всегда говорить «Эмилия» так же, как когда нас познакомил! Нина была и сплыла! А вы есть! И Андрейка есть! И я с вами есть!

— Откуда в тебе такая жестокость! — удивился Лаврушечка. — Ты же добрый человек. Неужели ты не понимаешь, что толкнула ее в среду, которая ей была чужда? Нина сначала не поняла, думала — там свет и радость, а на самом деле — все обман, мишура! И потом, ты спросила у меня — нужно ли меня спасать? Может быть, спасать никого не надо было, может быть, тогда я Эмилию любил еще больше! Ведь она понимала, что со мной что-то творится, но не трогала меня! От Эмки я никогда в жизни не ушел бы! Понимаешь? Она у меня навсегда. И Нину бы не совратил. Я к ней как к ребенку относился. К тому же не нравился я ей, кретинка ты стоеросовая!

Юна была ошеломлена. Но взяла себя в руки и быстро заговорила:

— А меня тебе не было жалко? А? Когда аборт делала от Симки? Не жалко, что я десять лет жила с человеком, которого не любила? Вспомни, когда кровь для Люды Щербак сдавала, ты ведь уже догадывался, что у меня аборт был! Ведь о резусе раньше только в роддомах говорили!

Говоришь сейчас — чистая, светлая Нина. Я, мол, ей душу надломила! Да не о душе ты ее печалишься. О себе! Неприятно, что сорвалась рыбка-то. Нет, о ней я не думаю хуже, чем она есть на самом деле. И о тебе не думаю плохо. Но с тобой можно дружить, а с ней — нет! Знал бы ты, какие подлости она делала Ахрименко: этот мужик еле спасся от нее. Она его чуть вконец не зашантажировала. Знал бы ты, почему Лебедеву уволили! Да ту, четыре года назад! Думаешь, за подделку документов? Нет — это для официального сообщения. А на самом деле — увела у Моисеевой курьера, которого ты всерьез не воспринимал. Да, вот такие-то дела… Нет, не душа у нее надломилась, а планы полетели к черту, когда Ахрименко ее раскусил и сорвал с нее маску…

Не всегда все складывается, как тебе хочется. Бывает и на старуху проруха. Надо же такому случиться, чтобы меня мамин однополчанин разыскал — из ее бывших раненых. У него и сейчас на теле живого места нет, весь в осколках… Один даже в легком застрял. Врачи удивляются, а извлекать не советуют, боятся навредить, да и организм уже приспособился. Пришел он к маме, как к родной. Событие у него радостное. Женится он в сорок лет. В первый раз. Все боялся в тягость быть. А здесь нашлась молодая, кроткая, очень милая женщина. Расстроился очень, что нет мамы в живых, что нелепо погибла в аварии. И вытаскивает мне из кармана пиджака фотографию женщины той кроткой. Смотрю — глазам не верю: Моисеева улыбается. Я ахнула, все маминому однополчанину рассказала. Нисколько не жалею, что сделала. Узнай я все снова — сделала бы то же самое.

С того дня Юна рассталась с Лаврушечкой на долгие годы…

В том же году она окончательно рассталась и с Серафимом.

Говорят, что человек может привыкнуть к любым жизненным обстоятельствам, но полюбить Симу Юна так и не смогла. Она привыкла к тому, что он всегда есть. Да и его это устраивало: Юна ему не изменяет, несмотря на его другие связи и увлечения. Юна была удобной возлюбленной. Хотя непонятное ее постоянство, непонятная покорность судьбе порой бесили его и настораживали. Он как будто все время ожидал взрыва. Но шли годы, и все оставалось по-прежнему. Она стала необходимым предметом его бытия.

И вдруг она ушла от него.

Прошло несколько дней, как Сима вернулся из командировки, но голоса не подавал. О его возвращении Юна узнала нечаянно — обмолвился один из сотрудников редакции, когда она позвонила Серафиму на работу. Она поняла, что Серафим избегает ее: вероятно, у него очередное увлечение. Он всегда себя вел подобным образом, когда у него появлялась новая женщина. Юна решила зайти к нему без предупреждения. У нее был свой ключ от его квартиры, который он ей доверял — на всякий случай, присмотреть за квартирой.

— Что еще за наваждение! Почему без звонка? — раздраженно встретил ее Сима.

— Принесла тебе ключи. Они мне больше не нужны. Вот и все…

— Получила отдельную квартиру? — насмешливо спросил он.

— Нет. Квартиры я не получила. Я получила больше. Полюбила!.. Не тебя!..

Серафим недоуменно поглядел на нее. Он был так уверен в ее постоянстве. Но сейчас понял — это все, точка…

— Я решил жениться! — Серафиму захотелось сделать ей больно, уязвить. — Знаешь, пора обзаводиться семьей. Как-никак достиг возраста Христа! Женился бы на тебе. Да у тебя не может быть детей.

И все-таки он сильно волновался. Чтобы совладать с собой, вышел в кухню. Оттуда донесся звук воды, лившейся в стакан.

Юна села в кресло перед письменным столом. На столе лежала знакомая ей синяя папка. Серафим вынимал эту папку в редких случаях, когда требовались какие-то документы. Юна стала осторожно перебирать бумаги, и вдруг ее пальцы коснулись маленького поблекшего букетика незабудок.

«А он все-таки сентиментален, — подумала Юна, вертя букетик в руках. — Интересно, где сентиментальность в нем пряталась? Может быть, этот букетик был для него своеобразным талисманом? Но теперь мне это уже все равно». Она положила букетик на место и закрыла папку.

В этот момент Серафим вернулся в комнату.

— Рожать я могу, — сказала она ему спокойно. — Пять лет назад представился случай проверить. Я сделала аборт. От тебя. Не хотела тебя связывать. И замуж за тебя выходить. А теперь — прощай, Сима…

Юна подошла к нему, приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку.

— В общем, я на тебя не сержусь!

Когда за ее спиной щелкнул замок, Юна поняла, что захлопнулась дверь за их юностью.

В скором времени Серафим опубликовал свой первый рассказ, где прообразом героини была Юна.

Много лет спустя, читая произведения Серафима, Юна увидела, что она присутствовала почти во всех его романах и рассказах. (Как и букетик засушенных незабудок в папке с особо важными для него бумагами.) Она была, оказывается, всю жизнь рядом… почти тридцать лет.

А в тот день она, Юна Ребкова, поняла, что такое любовь!

2

ЛЮБОВЬ

Годы и годы ее жизнь складывалась из маршрута от дома до работы по утрам. Днем — лабораторные дела, вечером — общение с соседями по коммуналке либо свидания с Серафимом. Иногда распорядок ее бытия нарушался встречами со знакомыми. Семья Рождественской, друзья Симы, Лаврушечка с Эмилией — они тоже были привычной необходимостью ее жизни. Все это являлось для Юны какой-то оболочкой, защищавшей от того, что происходило в мире. С течением времени оболочка так уплотнилась, что Юна порой ощущала себя «завернутой в кокон».

Любви Юна не искала и не ждала.

Давно замечено, что многие события человеку только кажутся неожиданными, произошедшими будто бы от столкновения непредсказуемых случайностей. Но, если вникнуть поглубже в то, что случилось, начинаешь понимать: для события уже была подготовлена благодатная почва.

В тот зимний воскресный вечер Юну одолевала злая тоска. Все поднялось в ней против сослуживцев, «прорабатывавших» ее несколько дней назад за прогул.

«Видеть никого не хочу, — думала она. — А что делать? Жить на что-то надо…»

Юна слонялась из угла в угол, не зная, куда себя деть. К Рождественской ехать не хотелось. Лаврушечка с Эмилией, она знала, ушли в театр. Юна открыла книгу и тут же захлопнула, не прочитав ни страницы. Начала было гладить, но, не закончив и этого дела, выключила утюг. Потом поняла, что раздражение вызвано еще и шумом, доносившимся из кухни. Директорша в очередной раз начальственным тоном распекала «мамашку», а та, как всегда, заискивала перед ней. Юна подумала, что ведь и она теряется перед хамством соседки, хотя пытается той что-то доказать.

«Куда бы пойти?» — и вдруг Юна вспомнила, что Симка, уезжая несколько дней назад в командировку, поручил ей передать какую-то статью Ахрименко. Срочности в этом не было никакой, но она все-таки решила позвонить сослуживцу Симы.

Телефон висел на стенке в конце коридора, около комнаты слесаря-сапожника. Дверь в комнату была распахнута настежь, и Юна увидела празднично накрытый стол, а слесаря-сапожника при галстуке, в белой нейлоновой рубашке, поверх которой был надет длинный черный фартук. Он восседал на высоком табурете и, заглушая Шарля Азнавура, колотил молотком по заготовке, натянутой на колодку. Слесарь явно был навеселе. Он во весь голос пел «Дубинушку», словно соревновался с французским шансонье.

Виктор Васильевич ожидал гостей и в то же время не терял, что называется, времени даром. В его семье гостей любили и принимали, по возможности, «на широкую ногу». С давних пор это стало для них обычаем, праздником. За день до прихода гостей жена Виктора Васильевича допоздна готовила студни и заливные, ставила тесто, чтобы поутру начать печь пироги.

Как только Юна сняла трубку, слесарь нараспев спросил:

— Мае-ешь-ся? Иди-ка сюда, налью беленькой.

— Мне надо позвонить и ехать… Спасибо, — поблагодарила Юна и начала накручивать диск аппарата.

— Гребуешь? Иди выпей, — будто чувствуя настроение Юны, он пригласил ее еще раз.

В это время в коридоре появилась директорша. Обожала Тамара Владимировна, подбоченясь, остановиться возле телефона, когда кто-нибудь пользовался им: занимают, дескать, аппарат, о пустяках треплются, а тут по делу никак не позвонишь. Вот и сейчас директорша нависла над Юной, когда та договаривалась с Ахрименко о встрече.

— Новый кавалер, что ля, появился? А тово ж куда? — поинтересовался слесарь, когда Юна опустила трубку на рычаг.

— А тово я недавно с кралей встретила… — вмешалась директорша.

— Чего встряла? — перебил ее слесарь. — Ну, встренула и встренула…

— Получше-то нашей будет, — ехидно хихикнула директорша, не обратив внимания на слова Виктора Васильевича. — С виду — побогаче. Только в ушах рублей на пятьсот висит.

— Хотя бы раз в месяц вы своему языку выходной давали, — разозлилась Юна, — а то…

— Нет, вы посмотрите на эту нахалку! — возмутилась директорша. — Правда ей не нравится! А я всегда только одну правду говорю! Вот тебе истинный крест — видела его с кралей, и в ушах пятьсот. С места мне не сойти!

Да, в шестьдесят седьмом году серьги за пятьсот рублей, конечно, были целым состоянием.

Слово «любовь» так много в себе заключает. Особенно спаянное с человеческой верой и надеждой. И нежность, и милосердие, и тепло, и терпение — все в этом слове. В своей жизни без Фроси Юна с годами, может быть, все острее ощущала отсутствие ласки, нежности, тепла, которыми так щедро та одаривала свою дочку. Ни друзья, ни Серафим эту потерю восполнить не смогли. Душа ее уже созрела для любви, а значит, неизбежно должен был появиться ОН, долгожданный, единственный…

Когда Юна приехала к Ахрименко, тот провел ее в комнату и представил ей неряшливо одетого человека, примерно одного возраста с Серафимом.

— Познакомься, — сказал Ахрименко Юне. — Саша Корнеев. Мой приятель. И наш автор. — И, обратясь к нему, добавил, немного запнувшись: — Боевой адъютант нашего Симы, его верный друг и товарищ. («Боевой адъютант» — это уже была цитата из Серафима.)

Саша не произвел на Юну особого впечатления. Ростом он был чуть ниже Симы, но шире того в плечах. Сима всегда элегантно и модно одевался, отличался педантичной аккуратностью. А на Саше брюки не только лоснились, но и давно, по-видимому, были не глажены. Манжеты рубашки обтрепаны. На ногах — войлочные ботинки «прощай молодость». Особенно Юне не понравился апломб — при таком-то внешнем виде! — высокомерие по отношению к ней и Ахрименко.

Но голос Саши, с бархатными модуляциями, был хорошо поставлен. Благородные черты лица и вальяжность в поведении сочетались в нем с босяцким облачением.

Заговорили о литературе.

— Ну что ты говоришь? У него рабская психология, — сказал Саша о творчестве поэта, имя которого Юне было неизвестно. Раскинувшись в кресле, своим бархатным баритоном он как бы заполнил всю комнату. Юна не очень-то понимала, о чем он говорил. Но голос его ее обволакивал, умиротворял. — Сейчас все построено на сублимации, — продолжал Саша.

— А что такое сублимация? — спросила Юна. Она словно вернулась из забытья.

— Ну, детка, — Саша снисходительно взглянул на нее, — где вы воспитывались? Обратитесь к любому школьнику или, в конце концов, к толковому словарю. Это — во-первых. Во-вторых, нужна элементарная культура слушания. Не следить за речью собеседника — неинтеллигентно.

— Во дворе я воспитывалась! На улице! — огрызнулась Юна. — А делать замечание женщине в обществе тоже не признак великой интеллигентности.

— Ну какая вы женщина?! — воскликнул Корнеев, явно заводясь. — Девчонка!

— Ладно, ладно, — примиряюще остановил их Ахрименко, — нашли, из-за чего шуметь. Лучше выпьем кофе… — И хозяин перевел разговор на другую тему: — Как Надя?

— Ничего. Благодарствую. Сейчас ей лучше. Но, вероятно, выйдет на работу не скоро, — ответил Корнеев и стал набирать номер телефона.

Юна опять услышала слово «детка» и бесконечно долго произносимое «ца-ллу-ую».

— Валентину помнишь? — кладя трубку на рычаг, спросил Корнеев Ахрименко. — Маленькая, с приплюснутым носом. Ты еще сказал, что ее лицо можно спутать с начищенным дном сковородки — так гладко все на нем. Говорит, что млеет от любви. Говорит, что скучает за мной…

Он закинул ногу на ногу и начал отхлебывать, смакуя, кофе.

«А еще аристократа корчит! Знатока литературы и искусства, — Юна подумала о нем с неприязнью. — Да он просто дешевка».

Она вдруг вспомнила словцо дворового жаргона. Из того времени, когда мальчишки ее дома, подрастая, начали «строить из себя» подворотнюю шпану и отпускать различные хлесткие словечки. Понятием «дешевка» они определяли показушников и хвастунов.

Подумать только, как он произносит «благодарствую» и «ца-ллу-ую»! На старинный манер. Как все в нем нарочито и неестественно! Как он претенциозен в своей откровенности и наигранной раскрепощенности! Он будто все время позирует и сам за собой наблюдает со стороны.

Позже она узнала, что за этими «манерами» Саша скрывает неуверенность в себе, закомплексованность, несамостоятельность.

А тем временем в беседе за кофе наступила пауза. Неожиданно Корнеев, посмотрев на Юну, произнес:

— У вас очень чистые глаза…

Юна с удивлением взглянула на него.

— Что, не так? — он с напускным равнодушием стал изучать ее лицо.

Когда Юна пошла домой, Корнеев проводил ее до метро.

— Дай-ка твой телефончик, — сказал он, прощаясь.

— Мы, кажется, на брудершафт не пили, — рассердилась Юна.

— Ничего, еще успеем, — спокойно отреагировал Саша. — Ну так говори же телефончик!..

Юна почувствовала, что интересует его, и не без ехидства спросила:

— Я вам понравилась?

— Не сказать, чтобы очень, — ответил Корнеев. — Имя Юна мне уж точно не нравится. Юна, Юнга, Дюна. Черт знает что. Я тебя буду звать Тапиром.

— Это что, будет конспиративная кличка?

— Нет. Имя только для меня. Я люблю тапиров, вообще зверюшек люблю. А ты видела тапиров? Покажем. У них хоботочек на мордочке. У тебя такой же, — и он нежно провел пальцем по ее носу.

Телефончик Юна ему дала.

— Ну, оревуар. Я тебе как-нибудь позвоню. А про верного «друга-товарища» забудь. Женщина другом быть не может. Она — или жена, или любовница.

А через неделю Корнеев позвонил ей в НИИ. Она сама сняла трубку и сразу узнала его бархатистый голос:

— Тапирюшка! Это я.

В «тапирюшке» было столько нежности, что у нее вдруг захватило дух.

— Я вас узнала.

— Тапирчик, ты обедал? Еще не успел?! — его обычное «ничего» опередило ее ответ. — Ничего, я тут прихватил пару бутербродов и яблоко для различных зверюшек. Поделимся. А копытцам тепло? В тот раз ты была в легких ботиночках.

— А что?

— Как смотришь насчет путешествия в зоопарк? Погуляем. С родственниками там тебя познакомлю. На большее я пока не взойду.

— Не знаю. Я же на работе…

— А ты уйди.

— Попробую.

— Я жду у входа. Ца-ллу-ую, детка.

Уже звучали гудки отбоя, а Юна все еще стояла с трубкой в руках, и «ца-ллу-ую, детка» напомнило о первой их встрече, когда он вот так же говорил другой женщине, а потом сказал: «Млеет от любви. Скучает за мной…»

В зоопарк Юна с ним не поехала. Но через полтора часа Юна опять услышала в трубке его бархатистый голос:

— Ты что, еще не выехала?

— Я раздумала. И вообще вы мне больше не звоните! — Юна бросила трубку, в душе все ж надеясь, что он перезвонит и спросит ее: «В чем дело? Почему ты так себя ведешь?»

Но Корнеев больше не позвонил. А на другой день в ушах у нее то и дело звучал его голос: «А копытцам тепло?» Может быть, потому, что Серафим никогда не спрашивал, сыта ли она, тепло ли одета. Такие проблемы его никогда не волновали. Правда, он мог позвать ее к себе, сказав, чтобы она взяла такси и что он встретит у парадного и расплатится. Но дальше подобных забот его внимание к ней не шло.

И Юна к этому привыкла. На старой квартире за ней приглядывали Паня и Рождественская. Паня иной раз говорила Рождественской:

— Девка-то того. Изработалась. Вона тухли каки. Носки с дырой.

Рождественская, будто и в самом деле была виновата в том, что Юна плохо одета, начинала оправдываться: деньги, мол, на туфли Юне собрала, но без примерки не купишь. Паня до тех пор донимала Юну, пока они с Рождественской что-нибудь ей не покупали.

Но Пани давно нет в живых. И Юна давно перестала давать Рождественской десятки с зарплат. С того дня, как она сама купила себе платье. На работе. Надо было сразу выложить всю сумму, иначе платье не отдавали, а Юне платье очень шло, и она забрала все, что скопила Рождественская. Увидев платье, та всплеснула руками:

— Не думала, что ты столь глупа! Платье-то ношеное!

Евгения Петровна никак не могла взять в толк, что их Юночка платила деньги, заведомо зная, что платье не новое, ей казалось, что их «девочку» обманули, а «девочке» в то время уже стукнуло двадцать четыре года, и ей очень хотелось иметь такое платье. Это было ее первым неперешитым нарядом.

— В магазине можно купить намного дешевле, и притом новое. Такие деньги! — продолжала сокрушаться Рождественская. — Собираешь деньги ведь месяцами! Вот что: завтра же отнесешь его обратно и заберешь деньги. А мы купим в магазине новое, — решительно заявила Евгения Петровна.

Юна наотрез отказалась. Про то, что она еще влезла в долг, вообще промолчала.

— Ну, если ты, голубушка, такая самостоятельная, то я снимаю с себя миссию казначея. Я перед Фросей и Паней чиста. Видит бог, я не виновата, — посмотрев на икону, висевшую в углу, Рождественская перекрестилась.

Все это вспомнилось Юне после звонка Саши, после его вопросов: «Тапирчик, ты обедал? А копытцам тепло?» Саша не выходил у нее из головы. Но вспомнит подробности того вечера у Ахрименко, и опять поднимается в ней раздражение…

А может, у него что-то случилось? Но почему не перезвонил? Обиделся? Рыцари не обижаются. А настоящий мужчина должен быть рыцарем…

Вообще стремление анализировать мелочи, копаться в деталях, всему придавать значение, пытаться все понять до конца стало ее сущностью. Это приносило ей то радость, то огорчение. «Входя в образ», думая за другого человека, Юна порой сочувствовала тем, кто в этом сочувствии и не нуждался. Главная же ее беда заключалась в том, что она требовала ответного сочувствия к себе. Но ведь не все на это способны! Юна иногда озлоблялась на людей, забывая о наказе Фроси «не держать корысти в сердце и не ждать платы за добро».

Несколько дней Юна только и думала о Корнееве, мысли были противоречивы, раздражение сменялось нежностью, но образ Корнеева стал преследовать ее как наваждение.

Вероятно, именно это и заставило ее снова пойти к Ахрименко. Надеялась увидеть Корнеева? Интуиция ее толкала? Трудно сказать. С волнением подошла она к уже знакомому дому.

Как объяснила она Ахрименко свой неожиданный визит? Это она напрочь забыла. Все ее внимание сосредоточилось на шапке, которую она хорошо запомнила, — шапке Корнеева.

— Здравствуйте, — Юна тихо поздоровалась с ним, окидывая его взглядом и стараясь проявить безразличие. Будто он ее вовсе не интересует. Корнеев на приветствие не ответил. Он продолжал рассматривать книгу репродукций и Юны в упор не замечал. Это показное равнодушие разозлило ее.

«Я тебя тоже замечать не буду».

— Вы ведь знакомы? — сказал Ахрименко, посмотрев на Юну.

— Да. У тебя познакомились, между прочим, — поспешила с ответом Юна. — Твой знакомый что-то говорил о сублимации. Кстати, я заглянула в толковый словарь, — закончила она с издевочкой.

— А я вас что-то не припомню, — Корнеев окинул Юну невидящим взглядом.

— Вы поговорите. Я сейчас приду, — произнес Ахрименко.

Он вышел из комнаты. Наступило молчание. Однако Юна не выдержала — первая его нарушила:

— Вы на что-то сердитесь?

Корнеев снова посмотрел на нее, и на лице его отразилось недоумение.

— Я хотела… Ну, в общем, понимаете… — Юна начала спотыкаться на каждом слове. — Я хотела бы… пойти в зоопарк. С вами!

В этот момент зазвонил телефон, и Ахрименко подозвал приятеля. Юна почувствовала, что Саша разговаривает с женщиной.

«К чему мне все это? — новая волна досады захлестнула ее. — Никаких зоопарков мне не надо! Есть у меня Симка!» — и тут поймала себя на мысли, что за эти дни ни разу не вспомнила о Серафиме. Он будто напрочь выпал из ее жизни.

Повесив трубку, Корнеев взял шапку и сказал, что ему надо срочно уйти.

На следующий день, вечером, Корнеев позвонил Юне домой. И стал говорить так, будто они только что расстались и никаких недоразумений между ними не было.

— Тапирчик! Это ты? — сказал Корнеев. — Я соскучился за тобой, — и голос, мягкий, бархатный, переливчатый, опять захватил Юну, обволок…

Бывает, начинаешь любить в человеке какую-то одну, только тебе заметную в нем мелочь. Например, родинку на загривке, видишь в ней что-то детское и трогательное. И эта родинка волнует тебя, ты готов любить ее всю жизнь. А потом вдруг открываешь, что человека любишь всего. И тело его, и душу…

Может быть, Юна сначала полюбила голос Корнеева? Может быть. Во всяком случае, когда Корнеев звал ее в зоопарк, она уже испытывала головокружение, потому что его голос ее гипнотизировал.

— Хочешь, приду в гости? — продолжал между тем Корнеев. — Ты где живешь? Как лучше к тебе проехать?

Юне очень хотелось видеть Корнеева, но она молчала. Вокруг нее кружила директорша.

— Ты что, немая? — слышала она на другом конце провода.

— Да, — еле слышно пролепетала она и буквально прошептала адрес в трубку.

Корнеев, видимо, понял, что ей мешают говорить.

— Тебя слушают? — спросил он.

— Угу.

Через некоторое время Корнеев с сумкой стоял перед открытой дверью квартиры. Почти все жильцы собрались у двери и смотрели на него. Дело в том, что он нажал сразу на все звонки…

— Вот и хорошо, — проговорил он. — Сразу всех вас увидел! Будем знакомиться. Моя фамилия Корнеев, зовут Александр.

— Еще что выдумал — знакомиться! — проворчала директорша. — Больно кому нужно. Будут тут к ней шляться всякие, а ты…

— А тебя, маленькая, я из списка исключаю! — добродушно улыбаясь, перебил ее Корнеев. — Знай: когда говорит мужчина, баба должна молчать. Ее ипостась — быть глухонемой сироткой…

Директорша обалдело водила выпученными глазами. Слесарь прыснул со смеху. Действительно слово «маленькая» выглядело явной насмешкой по отношению к огромной Тамаре Владимировне. Но еще незнакомое слово «ипостась»… Директорша закипела от гнева и выпалила в ответ:

— Ты чего мне «тычешь»?! Видали мы таких! И не с такими справлялись! Быстренько выкинем! — почему-то себя она часто называла во множественном числе «мы». — «Маленькая»… Мы покажем «маленькая»!

Корнеев уже гладил ангорскую кошку, которая крутилась вокруг его ног.

— Какая киса, какая красавица! — говорил он, взяв ее на руки. Саша начал слегка почесывать Туську за ухом, она жмурилась и блаженно мурлыкала.

А «мамашка», довольная тем, что нашелся человек, который осадил директоршу и признал ее кошку, заискивающе ему улыбнулась и проговорила:

— Очень-сь приятно! Познакомимся! Как вас по батюшке? Александр Андреевич? Очень-сь приятно, Александр Андреевич. А меня — Анна Сергеевна. Туська очень-сь людей чувствует. Видите, сидит, не соскакивает.

Слесарь-сапожник подмигнул Юне и показал ей большой палец: мол, хорош мужик!

— Ейный сосед, будем знакомы, — значительно произнес Виктор Васильевич.

— А ты богатая невеста! Это ж надо столько соседей отрастить, — сказал Юне Корнеев, когда они прошли в ее комнату. Он нежно прижал к себе Юну и поцеловал в макушку.

Она смутилась и высвободилась из его объятий:

— Зачем вы так? Директорша наша теперь меня загрызет. Гадости начнет про меня говорить на каждом шагу.

— Не тушуйся, Тапирчик. Она хамка. А с такими надо обращаться по-хамски. Им это понятнее. И вообще не волнуйся. Нечего тебе бояться. Я у тебя есть. Сама мне все расскажешь о себе. Ну, Тапирюшка, не мучайся…

Намерение Корнеева опекать ее, защищать вызвало в душе Юны ощущение солнечного потока. Ей еще никто не говорил подобных слов. Ей так захотелось поверить Саше! И вдруг вспомнился Геннадий. Юна отшатнулась, сжалась. А если и это так закончится? Вероятно, Корнеев почувствовал ее состояние, ее внезапную скованность. Он опять обнял ее и, наклонившись, прошептал на ухо:

— Ну, малыш, разожмись! Ты мне нравишься. Я ведь правда с тобой.

Юна попыталась выскользнуть из его объятий снова, но обруч его рук все сильнее и сильнее сжимал ее.

— Не пущу. Всю жизнь будут вот так держать, — сказал он ласково.

И Юне показалось, что она вновь стала маленькой, что это мама прижала ее к себе. Она ясно почувствовала, что ей нравится быть окольцованной.

А кухня гудела. Подобного квартира еще не переживала.

— Гляди ж ты, какой умник нашелся! — бесновалась директорша. — Брюки на заднице блестят… А ботинки его видели? Даже мой Славик такие не наденет. (Муж директорши носил бурки — послевоенный предмет роскоши.) Надо же, умник! — не унималась она.

— Мужик ничего. Не привязывайся, — басил слесарь. — Не встревай.

— Он очень-сь даже симпатичный, — сказала «мамашка» и поджала губки бантиком.

В это время Юна подошла к телефону — ей позвонил Лаврушечка. Дверь в ее комнату осталась открытой.

— Интересно, а во сколько он уйдет? — ни к кому не обращаясь, ехидным тоном проговорила директорша.

— А я здесь останусь! Навсегда! — Корнеев вышел в кухню и глазами, отливающими металлическим блеском, уставился на директоршу.

«Ну, зачем он с нею связывается? — подумала Юна, плотнее прижимая трубку телефона, потому что не могла понять, что ей говорил Лаврушечка. — Мне здесь жить… А может быть, наоборот, хорошо, что Саша ставит эту мерзкую бабу на место».

— Не позволим! — кричала вошедшая в раж соседка.

Корнеев равнодушно отвернулся и направился в Юнину комнату.

— Кто звонил? — спросил он, когда Юна вошла, закончив разговор.

— Мой товарищ с работы. А что?

— Ничего. Скажешь этому товарищу, чтобы больше не звонил. Мне не нравится, когда моим женщинам звонят товарищи мужского пола.

— А я еще не ваша женщина…

Ей нравилось, что Корнеев заявляет на нее свои права, но хотелось и независимость свою показать:

— У меня всегда были товарищи мужского пола. И во дворе, и на работе.

Корнеев шагнул к ней и очень спокойно, отчего слова его казались значительными, сказал:

— Двора давно нет. И тех товарищей нет. Есть ты и я. И мы нужны друг другу. Я это чувствую. Мы должны быть вместе.

Он опять привлек ее к себе и начал ласково гладить по голове. Юна почувствовала, что его ласка и нежность размягчают ее, уходит скованность, и она сама незаметно для себя прижала голову к груди Корнеева.

— Ну что, Тапирюшка, мы сегодня поужинаем?! — его глаза заискрились, и Юне сделалось тепло и радостно.

Корнеев ловко вытащил из сумки четыре бутылки пива, бутерброды, пакетики жареной картошки. Все это он разложил на столе. Саша сел на кровать. «Что случилось?» — пропели пружины.

— Ого! — воскликнул он и, приподнявшись, уже нарочно плюхнулся на матрац. — Поет! — и тут он впервые внимательно осмотрел комнату. Да, бедновато…

Вместо подвального однотумбового письменного стола и хромоногих табуреток Юна купила квадратный обеденный и жесткие венские стулья. Не было и радиотарелки: ее заменил маленький прямоугольный репродуктор, который, как и в детстве, она постоянно слушала. Футляр от патефона с ценными бумагами, как и репродуктор, стоял на шкафу. Вслед за Корнеевым Юна словно со стороны увидела свою комнату. Вот глаза его остановились на шторах. Репсовые шторы эти, подаренные Рождественской, от бесконечных стирок посеклись, проносились до дыр. Заканчивались шторы оборкой из другого материала, так как потолки комнаты Юны были много выше, чем у комнаты Рождественской. Оборка раздражала Юну. Она ей словно напоминала нелепое комбинированное платье-сарафан ее детства и юности. Когда Юна купила первое дорогое платье, она дала себе зарок никогда ничего не перешивать и тем более не комбинировать — в этом ей виделись сиротство и нищета, чего она боялась всей душой.

— Я скоро их заменю. Они мне жуть как надоели, — смущаясь, сказала Юна.

— Не бери в голову, малыш. Садись, — он придвинул ее стул поближе к себе и обнял Юну. — Давай-ка выпьем! За встречу. — Корнеев, глотнув пива, закурил сигарету «Дымок». — Расскажи о себе. Только, пожалуйста, все, — попросил он.

И Юна принялась рассказывать. Почему-то сначала о работе в НИИ и Лаврушечке. О собрании, на котором ее прорабатывали за прогул. О том, что сейчас ей в НИИ противно ходить.

— Ничего, — прервал тут ее Корнеев. — Подыщем что-нибудь получше. Теперь есть я.

Затем Юна стала рассказывать о Пане, о детдоме. Неожиданно вскочила со стула и бросилась к шкафу — сняла футляр, бережно вынула фотографии Фроси.

— Это моя мама, — и Юна протянула Саше фотографии, где Фрося была снята в тот год, когда приехала за Юной в детдом. В военной форме, с распущенными локонами по плечам. — Правда красивая?!

— Очень! — ответил Корнеев. — Но и ты тоже красивая!

Юна растерялась. Ни Симка, ни тем более Геннадий никогда не говорили ей, что она красива.

— Сколько же маме здесь лет?

— Кажется, двадцать один, — и Юна стала рассказывать о Фросе, о встрече с ней в детдоме. О книгах и сказках, прочитанных и сочиненных ими вместе. О сказках, которые порой придумывала и сама Фрося. И что она, Юна, полюбила сказки на всю жизнь.

— А ты помнишь хотя бы одну? — перебил ее Корнеев. — Я тоже очень люблю сказки. Как-нибудь тебе сочиню.

— Конечно, помню, — обрадовалась Юна, — хотите, расскажу? Про козлика.

— Валяй. А финал знаю: остались от козлика рожки да ножки.

За панибратством Юна увидела интерес к ней. Она также видела, что удивляет его своей простотой, вернее, отсутствием какого-либо женского жеманства. И интерес этот скрывает за бравадой.

Почему вспомнилась ей эта сказка? Может быть, потому, что она была самой последней, которую Юна услышала от Фроси? Вполне возможно. Перед глазами Юны, словно на фотобумаге, проявился тот день, когда мама рассказала историю про козлика. Тогда Юна заканчивала, кажется, девятый класс и вдруг тяжело заболела. Высокая температура держалась несколько дней, а врачи никак не могли определить, что с ней. Подозревали воспаление легких и лечили от него. А Фрося поила ее настоями из трав. В конце концов болезнь удалось побороть. В тот день прошел кризис. Юна открыла глаза и увидела маму, ее усталые и счастливые глаза.

— Ма, — позвала она.

— Я тут, доча, — отозвалась Фрося. — Чево, ясонька?

— Ма, расскажи сказку, — попросила Юна, — только совсем новую.

И Фрося ей рассказала историю козлика.

— Так вот, слушайте сказку про козлика, — немного даже торжественно проговорила Юна. — Жил-был козлик. И было у него три брата и три сестры. Братья — серенькие, а сестры — беленькие. Все они, кроме козлика, были похожи друг на друга и на своих родителей: папу — козла и маму — козу. Как полагается, были у них быстрые ножки, рога, длинные уши и маленькие бородки. А наш козлик ну ни на кого не был похож. Ноги длинные. Во все стороны разъезжаются, уши короткие, а бороды и вовсе нет. Но самое ужасное — у него был всего один рог, да и тот рос посредине лба. И еще… Этот рог светился в темноте!

«Наш братец-то урод», — говорили сестры.

«Мда-а-а? — мекали утвердительно братья, — бороды нет. Рог — один, да и тот светится».

Братья и сестры играли в разные игры, а козлика не принимали. Он бегал один по лесу и разговаривал только с ветром. Ветер стал его верным другом. Он то догонял козлика, то отставал от него. Но как-то выдался жаркий день. Ветер потерял силы. Листья на деревьях не шелестели. Травинки не замечали друг друга. Они поникли.

«Я заболел. Может, даже простыл, — сказал козлику ветер. — У меня жар. Играй один».

И надо же такому случиться: в это время пролетала бабочка. Козлик повернул голову. Такой красивой бабочки он еще не видел. Другие были обыкновенными, белокрылыми. Их звали капустницами. Эта же коричневая, с красными разводами. Белые крапинки горошком были рассыпаны на ее крыльях. Козлик не мог удержаться и побежал за ней. Ноги его разъезжались, и бабочке было смешно: он такой большой, а догнать ее не может…

«Подожди меня! — крикнул козлик. — Ты самая красивая бабочка, какую я видел!»

«Я знаю, — ответила бабочка. — Недаром майский жук сватается ко мне, — и она села на ветку дуба. — Смотри. Этот дуб он подарит мне, и я буду жить среди его листвы. Ни у одной бабочки не было такого дворца!»

«Нет, лучше выходи замуж за меня, — сказал козлик. — У меня рог светится в темноте!»

«Ты сошел с ума! — бабочка засмеялась. — Чтобы я пошла за такого уродливого однорогого козла?! Нет, вы только на него посмотрите! Я по ночам сплю! Свет мне не нужен. И летать ты не можешь. Даже по земле-то бегать как следует не умеешь».

Козлик пошел прочь от бабочки.

«Какая она злая! Никогда я больше к ней не подойду!» — подумал он.

Не видя дороги, козлик шел, низко опустив голову, и не заметил, как солнце ушло спать и в воздухе стало прохладнее.

«Почему ты такой грустный?» — услышал козлик знакомый голос ветра.

«Ты, наверное, знаешь. Я никому не нужен. Не умею летать, и у меня всего один рог».

«Как — не нужен? — просвистел удивленно ветер. — Я выздоровел. Стал опять крепким и сильным. И ты всегда будешь нужен всем со своим одним светящимся рогом».

В свои огромные легкие ветер набрал столько воздуха, сколько могло уместиться в половине мира, а может быть и больше. А потом как выдохнет все разом, и козлик даже не успел почувствовать, как взлетел. Он летел по небу, и рог его прочерчивал светом путь. С тех пор этот след освещает дорогу всем заблудившимся.

Вот и все, — закончила Юна сказку, — название для нее я придумала уже взрослой: «Тропа единорога». Порой мне кажется, что потерявшиеся путешественники обязательно ищут на небе эту тропу. Она их потом выводит к людям…

Юна пригорюнилась. Она была еще в том времени. Она была еще с Фросей…

— Глупая детская выдумка, но как же мне плохо без мамы!.. — вздохнула Юна. Впервые за десять лет она пожаловалась незнакомому человеку.

— Она что, мама твоя, несчастной была? У нее что, никого не было? — спросил Корнеев.

— Почему — не было? Жених был. Его убили в конце войны. И еще — я была.

— И все? — удивился он.

— И все, — ответила Юна.

— Как глупо! — Всю жизнь только с тобой — и больше никого?! — продолжал удивляться Корнеев. — Где же она для жизни силы брала?

— В его — любимого человека — любви! Хотя его и не было рядом. Мама даже стихотворение такое нашла, — Юна начала рыться в футляре патефона, стараясь найти листок из ученической тетради. — Вот, нашла, — и она прочитала все стихотворение. Последнюю строку: «С твоей любовью, с памятью о ней всех королей на свете я сильней», она перечитала дважды.

— Ого! Это сонет Шекспира! Значит, она жила ретроспекцией. В эпоху раннего ренессанса такие романтические натуры пользовались большим успехом у художников. Сколько же ей было лет, когда она умерла?

— Не исполнилось и тридцати одного.

— Надо же! Мне сейчас на четыре года больше, чем ей.

Он опять ласково притянул Юну к себе.

— Бедняжечка ты моя, — сказал Саша, — давай выпьем на брудершафт. Мне хочется тебя поцеловать! И я ищу повод, чтобы ты не выскальзывала и не смущалась. И я хочу, чтобы ты мне тоже говорила «ты». Сейчас у меня такое чувство, что роднее тебя нет у меня никого на свете… Ну, детка…

— Не зовите меня «детка». Я не детка, «детки» — другие… Я уже вполне взрослая женщина. Мне не нравится это слово. — И вдруг в приливе ревности спросила: — Кто это — Надя?

— Надя? — переспросил Корнеев. — Это просто женщина! С которой я живу. Когда развелся с женой, она, можно сказать, вытащила меня из ямы, собрала из пепла. Это очень милый человек, и я ей очень обязан. Но я ее не люблю.

Голос Корнеева звучал искренне, вполне правдиво, и Юна почувствовала облегчение. Ведь у нее самой был «просто мужчина», с которым она жила без любви… И все же не удержалась от нового вопроса:

— А Валентина? С лицом как сковородка?

— Ты что, теперь про всех будешь спрашивать? — усмехнулся Корнеев, но все-таки ответил: — Я ее видел всего один раз. Пойми! Если я женюсь, то только на тебе!

Когда тебе повторяют одни и те же слова, когда еще и поступки соответствуют словам, то невольно начинаешь верить им. Юна за этот вечер не раз слышала от Корнеева, что нравится ему, да и сама чувствовала, что он увлечен ею и что говорит он искренне. Но осторожность, недоверчивость все же жили в ней, мешали раскрепоститься.

«Что это я к нему придираюсь? — одергивала она себя. — Он же зрелый мужчина. Почему у него не могло быть женщины?»

И Юна постепенно начала успокаиваться. Когда она заговорила о Симке, то поймала себя на мысли, что о Геннадии и думать забыла, даже имени никогда не вспоминала. Лишь тяжесть расплаты за содеянный грех — связь с Симкой назло Геннадию — давила ее годы и годы. А сейчас душа мало-помалу освобождалась от гнета — в душе рассветало. Юне так хотелось видеть в Саше рыцаря.

Следующим же утром он себя рыцарем и проявил — защитил ее репутацию, как некогда дядя Володя честь Рождественской.

Директорша, Тамара Владимировна, когда они выходили из комнаты, стояла в коридоре, картинно подбоченясь.

— Здесь общая квартира, а не псарня! — сказала она громко. — Нам кобелей не требуется!

— Объясняю тебе в последний раз, — обернулся к ней Корнеев. — Пока я здесь — будешь глухонемой сироткой. Услышу, что говоришь о моей жене без должного уважения, — отдеру за уши!

«Тамару Владимировну отодрать за уши?! Вот это да!»

И Юна увидела, что директорша почувствовала силу Корнеева, его уверенность в себе. Саша давал такой отпор, с которым в квартире директорше сталкиваться еще не приходилось. Люди, по ее представлению более сильные, вызывали в Тамаре Владимировне не чувство уважения, нет, они вызывали в ней страх. Она перед ними блекла, даже как-то уменьшалась в размерах. Вот и сейчас она вроде как бы обмякла и стушевалась, заторопившись в свою комнату… Юну она с тех пор не трогала.

Дней через десять, придя с работы, Юна не узнала своей комнаты. Вместо металлической кровати стоял диван-кровать — не новый, правда, — а в углу — маленький телевизор «КВН» с линзой. Юна так и обмерла.

«Откуда он взял деньги?» — пронеслось у нее в голове. Ведь Саша работал всего-то дежурным в ведомственной гостинице некоего учреждения, очень солидного, если судить по намекам Саши, не любившего много говорить о своей работе. Платили ему мало, зато у него оставалось много времени, чтобы заниматься чтением и сочинительством. В редакции газеты, где работал Серафим, Саша нет-нет да печатал очерки, небольшие эссе. Однако денег это давало немного… Еще утром он попросил у Юны мелочь на дорогу и сигареты…

— Тапирчик, тебе нравится? — спросил вечером Корнеев. — Эти вещи я привез с дачи одного… — здесь он немного замялся, — моего приятеля. Они ему были не нужны. Все хотел кому-нибудь отдать. А я подумал: дай-ка Тапирчику обновим комнатушку. Пусть порадуется. Кроме того, я без телевизора не могу. Привык. Ну как — нравится?

— Очень! — ответила Юна и села на диван.

Пружины молчали. Она встала. На диване осталась небольшая вмятина от тяжести тела.

— А где моя кровать?

— Я ее разобрал и отнес в кладовку. Еще шторы заменим. Немного погодя. Мне скоро заплатят за статью. И жилье у тебя будет как жилье. Что еще нужно для счастья? Моя малышуся, телевизор и я. Больше ничего!..

Юна бросилась ему на шею и стала целовать. Она все еще до конца не могла поверить, что он и впрямь любит ее! И боялась сглазить это чувство, спугнуть свое счастье. Видимо, поэтому никому, даже Лаврушечке, не рассказывала о Саше. Теперь ей хотелось во всем подчиняться Корнееву, слушаться его. Впервые после смерти Фроси она почувствовала себя защищенной.

Впрочем, Юна вообще была из числа тех женщин, которым нравится подчиняться мужской воле, идти на поводу у нее. И еще она относилась к тем женщинам, которые могут полюбить в ответ, лишь когда убеждаются, что их любят. Юна так благодарна была Корнееву!..

Теперь с работы домой она бежала, считала минуты до встречи с Сашей!

«Осталось полчаса, двадцать девять минут, двадцать восемь… — то и дело смотрела Юна на стрелки часов. — Нет, уже двадцать пять минут!»

И Юна забывала об обиде на сотрудников, о недавнем собрании. Все в ней ликовало, трепетала каждая клеточка. Она мчалась домой, все повторяя и повторяя одну строку сонета: «С твоей любовью, с памятью о ней всех королей на свете я сильней».

В квартиру влетала словно угорелая и открывала дверь в свою комнату со словами: «Как же я скучала! Как я скучала все эти часы! Мне казалось, что жизнь остановилась. Я люблю тебя!..» Юна прижималась к Саше и замирала, чтобы услышать такое прекрасное слово «Тапирчик».

И вдруг — внутренний озноб, страх потери, и Юна еще сильнее прижималась к Саше и, уткнувшись ему в грудь, шептала:

— Неужели завтра снова разлучаться, идти на службу? Видеть никого не хочу! Меня все раздражают. Галкин как надзиратель. Не дай бог на минутку задуматься, он уже тут как тут: «Юна, где ты витаешь? Не видишь, стрелка зашкаливает. Дай меньше напряжение».

И Корнеев каждый раз твердил одно:

— У тебя есть я. И я не хочу, чтобы ты работала! Ты мне нужна ежеминутно, ежесекундно!.. Тапирчик! Давай не разлучаться!

Через месяц после их знакомства, когда Юна в очередной раз стала ныть, собираясь идти на работу, он категорически заявил:

— Все! Хватит! Бросай работу. Хватит с нас Галкина, Лаврушечки! Есть ты и я. Больше никого в мире. Как-нибудь прокормимся.

И Юна схватилась за предложение Корнеева. Именно тогда она навсегда ушла от Симки, надолго поссорилась с Лаврушечкой, так ничего ему и не рассказав о Корнееве. С «товарищами» все решилось само собой.

Юна не представляла теперь себя без Саши. Не могла жить без его крепких рук. Ее переполняла нежность. Она спала и, казалось, во сне слушала его дыхание.

Не могла уже представить себя без милой клички «Тапирчик»! Весь свой жизненный уклад подчинила его желаниям, интересам. В своей любви она увидела Сашу значительным, сильным, почти всемогущим и с легкостью всю ответственность за их общее жизнеустройство взвалила на его плечи.

Как-то незаметно и соседи по квартире все чаще ее стали называть Тапиром, Тапирюшкой, Тапирчиком. Имя Юна, а тем более Юнона вспоминалось все реже. Оно уходило в прошлое, с которым, кроме Евгении Петровны, ее уже больше ничто не связывало. Но когда Рождественская услышала, как Корнеев назвал Юну, она возмутилась. Правда, у Евгении Петровны хватило выдержки дождаться, когда Корнеев уйдет по делам.

— Что за кличка? Забыла, как мама не захотела тебе имя менять? — Впервые в разговоре с Юной Рождественская назвала Фросю «мамой». — Ну-ка вспомни, как ты умоляла ее дать тебе другое имя, а тут… Тапирчик!

— А мне оно очень нравится! — ответила Юна. — Черт знает что за имя: Юна, Юнга, Дюна! Нет уж, пусть будет Тапирчик. Так лучше. В документах все равно Юнона остается.

Евгения Петровна волновалась. Как в прежние времена, она вскидывала свои полные, но еще красивые руки к вискам.

— Нет, вы послушайте, что она говорит! И что за муж у тебя? — продолжала она. — Толком нигде не работает. Тебя с работы снял…

— Я не маленькая. Никто меня не снимал, — ответила резко Юна. — Сама ушла. Мне там неинтересно…

Рождественская совсем рассердилась:

— Неинтересно? Десять лет было интересно, а теперь неинтересно? На что жить будете? Ты об этом подумала? На его писанину или зарплату сторожа? Молодая женщина должна работать! Без работы можно опуститься. Как Настя — «На дне» у Горького. Помнишь? Или того хуже — как Тэсс из рода Д’Эрбервиллей.

— Или Катюша Маслова, — ехидно добавила Юна. — Вы только книжными страстями и живете! Жизнь теперь другая…

— Во-первых, не огрызайся, слушай, что тебе старшие говорят. А во-вторых, вот тебе пример — наши Паня и Фрося. Прасковья Яковлевна начала работать еще в двенадцатом году и ни одного дня до пенсии не прогуляла. Фрося — фронт и работа, сама знаешь. Я тоже всю жизнь работаю. Осенью мне можно будет уже и пенсию оформлять, а я себя без работы — бездельницей! — не представляю. А тебе через месяц только двадцать семь исполнится! И — уже иждивенка. Куда это годится?

— Я буду Саше помогать…

— В чем? И если у вас такая любовь, то почему он на тебе не женится? Официально?

…Юна до сих пор не может понять, как ее вообще занесло такое сказать:

— А вы что, забыли, почему они не женятся? На ханжество потянуло?

— Сволочь! — вдруг выпалила, как отрубила, Рождественская.

Юна съежилась будто от удара. Неожиданно почувствовала, что это слово Евгения Петровна сказала не от себя, она его произнесла от всех жильцов подвала. Юне показалось, что перед ней сейчас стоит Паня, и поняла, что совершила непоправимое.

Однако Юна не извинилась перед Рождественской. Изобразила обиду, хлопнула дверью, ушла от Евгении Петровны.

Лишь много позже Юна поняла, что, охваченная любовью к Саше, считая себя сильной, она забыла обо всем на свете. Предала и свое настоящее имя, и все свое прошлое. Предала Рождественскую, Паню и Фросю.

…Казалось, жизнь Юны с Корнеевым потекла без особых волнений. Юна чуть ли не боготворила Корнеева за ласковость, нежность, внимание, уважение.

Почему-то так уже повелось, что свое уважение, любовь к женщине современный мужчина перед посторонними людьми проявляет своеобразно. Своим друзьям любимую представляет не иначе как: «Моя любимая женщина», видя в этом некую свободу нравов. Такое представление у друзей недоумения не вызывает. Принимается как само собой разумеющееся сосуществование одной любимой и других — нелюбимых, но также ему необходимых. И порой скорее удивляет ситуация, когда одна и та же женщина выступает в двух ипостасях: и любимой, и жены, то есть становится единственной.

Отчего же это происходит? Не оттого ли, что война унесла огромное количество мужчин и появился их дефицит? На одного сразу несколько любимых и нелюбимых. Или именно потому, что их очень много погибло, они и не успели передать сыновьям того трепетного отношения, которое сами испытывали к своим женам? Объяснить трудно. Но в одном можно быть твердо уверенным, что каждая женщина хочет быть любимой и женой одновременно.

Поэтому Юну и трогало, что Корнеев везде и всюду, где бы ни появлялся с ней вместе, всегда, представляя ее, говорил:

— Это моя любимая жена.

Лишь в одном доме она заметила, что его слова вызвали замешательство и смущение хозяев, но значения этому не придала.

И только месяца через два со времени начала их совместной жизни, когда Юна уже безраздельно ему поверила, она узнала, что это значит — «моя любимая жена».

Несколько раз она просила Сашу, чтобы тот пригласил к ним в гости Ахрименко. Но Саша находил различные отговорки и приятеля не приглашал. Вообще начала замечать, что Корнеева что-то тяготит. Он все чаще делался сумрачным, замкнутым. Потом как будто с явным усилием встряхивался и обрушивал на нее поток ласк. И в эти минуты он повторял ей обычно одни и те же слова:

— Я никогда тебя не оставлю, никому не отдам, козлик ты мой, летящий по небу. Тапирчик, мой любимый.

Иной раз Юне по наивности казалось, что его сумрачность, его тяжелое настроение вызвано… дырявыми шторами. Они же явно его раздражали, да он этого и не скрывал. И вот Юна продала единственное нарядное платье и купила красивые шторы.

Ахрименко она пригласила сама. Тот был удивлен: раньше Юна его к себе домой никогда не приглашала. Юна сказала Ахрименко, что у нее его ждет сюрприз!

Тяготение Юны к «сюрпризам» приводило порой ее жизнь к неожиданным поворотам. О том, что она пригласила Ахрименко, Корнееву сказано не было.

Каково же было их удивление, когда Корнеев и Ахрименко увидели друг друга.

— Знакомься, — сказала Юна, хитро подмигнув Ахрименко, когда тот вошел в комнату. — Мой муж, Саша Корнеев.

— Твой муж?! — Ахрименко переводил непонимающий взгляд с приятеля на нее. Потом, сообразив, что его удивление чересчур затягивается, постарался взять себя в руки: — Ну что ж, познакомимся теперь с ним как с твоим мужем. Значит, вот он, твой сюрприз! — И, будто оправдываясь за свой визит, он обратился к Корнееву: — Понимаешь, она говорит, приходи в гости, тебя сюрприз ждет. Ну я и пошел за сюрпризом.

Когда Ахрименко вошел, Корнеев оторопел. Юна заметила и его изумление, и то, как нервно задвигались желваки на его скулах.

«Может быть, им надо побыть наедине», — подумала Юна, а вслух произнесла:

— Мальчики, вы поговорите, а я займусь по хозяйству. Саша, — Юна посмотрела на Корнеева, — накрой на стол.

Готовя закуски, Юна, с пылающими щеками, веселая, вертелась между кухонным столом и плитой, резала, раскладывала угощения по тарелкам, и все в ней ликовало. Она даже потихоньку напевала: «Я танцевать хочу…»

«Господи, какая я счастливая! — думала Юна. — И за что мне такое счастье? Я люблю! Даже Тамарка меня теперь не бесит, — неизвестно почему вспомнила директоршу. — Вот так всю жизнь вместе», — а в памяти звучали бархатистые переливы голоса Саши и всякие ласковые словечки, которыми он ее награждал. И снова и снова звучал на кухне незатейливый мотивчик: «Я танцевать хочу…»

Юна была уже около комнаты, дверь которой оставалась слегка приоткрытой, когда услышала голос Ахрименко:

— Значит, если бы не Юнка, ты так и не объявился бы? Я уже во всесоюзный розыск хотел обратиться. Звоню на Покровку — молчание. Звоню на Кузнецкий — едва разговаривают. А ты, оказывается, теперь здесь обосновался. Это что, действительно серьезно?

Юна застыла у двери. Тарелки в ее руках задрожали, внутри все похолодело.

— А она про Надю знает? — спросил в этот момент Ахрименко.

— Я Тапирюшке все сказал, — ответил Саша. — Как есть. От Нади я ушел. Разве незаметно, что у нас здесь семья?

— Ушел, пока Надя в больнице! — сказал Ахрименко. — Кстати, она мне недавно звонила. Спрашивала, когда ты должен вернуться из командировки? Я не знал, что ей ответить. Ты исчез внезапно… И Юнка вдруг ушла от Симки… Кто бы мог подумать…

— Почему ты решил, что она ушла? Серафим сам ее бросил. Я слышал от ребят, — зло произнес Корнеев. Но затем его голос проникся нежностью: — Вообще Тапирчика не трогай. Я ее люблю. Понимаешь: люблю! И она меня любит!..

Юна была на грани обморока. Корнеев нервными шагами мерил небольшую комнату.

— Наде я сейчас ничего не скажу. Когда выйдет из больницы — объясню. Слушай, — он обратился к приятелю, — давай к ней завтра съездим вместе. И Наде будет приятно, да и мне легче. Надо все спустить на тормозах. Надо, чтобы она постепенно привыкла к мысли, что все кончено. Ты же знаешь — Надя очень милый человечек и ничего плохого мне не сделала. Просто я ее не люблю…

— А этот диван с дачи забрал? — вдруг спросил Ахрименко.

— Надя хотела его кому-нибудь отдать. Да и телевизор тоже. И будет даже довольна, что их на даче уже нет. А здесь они нужны…

«Господи, что же делать? — пронеслось в голове у Юны. Руки ее продолжали дрожать, щеки пылали. — Войти и сказать, что слышала? «Просто женщина, с которой я живу», — вспомнила она однажды услышанную от Корнеева фразу. — Просто женщина — это просто его жена или, может, одна из жен? Я ведь тоже жена. Может, и Валя — жена? Господи! Ну что же делать? Выгнать, а диван с телевизором выбросить? Но я же не могу без него!» Юна повернулась и, шатаясь, пошла на кухню…

С этого вечера что-то сломалось в ее душе. Сашу она все равно любила. Но любовь ее превращалась в изнеможение, в котором она теряла силы и здоровье.

На следующий день Саша ей сказал, что ему надо поехать по делам. Но Юна-то знала, что он поедет к Наде в больницу с Ахрименко. Она промолчала. Решила ждать. Вечером он вернулся раздраженный, чем-то недовольный.

— Завтра, — проговорил он, — мне нужно встретить одного друга. Выписывается из больницы. Вероятно, придется побыть с ним несколько дней. Необходимо поддержать его, помочь ему. Уладить кое-какие дела… Так что, Тапирюшка, — его голос стал вкрадчивым, — поживешь немного одна. И смотри! Из дому чтоб ни на шаг! Буду проверять.

Корнеев вернулся через три дня.

— Я был у Нади, — прямо с порога, не успев раздеться, объявил он, вытаскивая из кармана бутылку с пивом и маленького бронзового амурчика, которым в далеком прошлом украшались спинки кроватей. Руки амурчика были разведены для натяжения тетивы лука. Но тетива отсутствовала, поэтому создавалось впечатление, что он просто раскинул руки.

— Я знаю.

На сердце у Юны отлегло. Она боялась стать соучастницей обмана, если бы Корнеев солгал, а она не подала бы виду. В душе она понимала, что Корнееву необходимо было объяснение с его прежней женщиной. Не мог же он в самом деле просто так уйти от нее, бросить больного человека…

— А это мое приданое, — продолжал Саша, показывая ей амурчика. — Он — единственное мое, что я забрал от жены. До сего времени амурчик был у Нади. Теперь там все кончено. Мой дом здесь, и амурчик будет здесь создавать уют! — Саша поставил бронзового мальчика на телевизор. — Я Наде все сказал. Что люблю тебя, что не могу без тебя. Надя очень милый человек. Знаешь, что она мне ответила? «Конечно, мне больно, очень больно, но я буду любить тебя всегда. Я подожду. Какой бы ты ни был, когда бы ты ни пришел — всегда буду ждать! И ты все равно вернешься ко мне». Вот так! А теперь, старушенция, давай будем праздновать.

«Зачем он все это мне говорит? — промелькнуло в голове Юны. — Зачем мне все это знать?»

А Корнеев, рассказав Юне о своем разрыве с Надей, вдруг стал веселым и ласковым. Перешел к подробностям — как объяснялся с Надей, как достойно она себя вела. Ему даже стало жаль ее. И он, конечно, дурак, что расстался с Надей, но Тапирчик для него важнее всего в жизни.

Юна чувствовала, что с каждым его словом настроение ее становится все хуже и хуже, что почва уходит из-под ног. И она не сдержалась:

— Для чего ты мне все это говоришь? Мне это неинтересно! Можно подумать, что ты собираешься когда-нибудь к ней вернуться и заранее меня подготавливаешь! Так можешь идти сейчас! Я не держу!..

И Корнеев встал, молча оделся и ушел. Когда хлопнула дверь, Юна никак не хотела поверить в то, что он вот так, без оправданий, без лишних слов, взял и ушел!

Когда квартира уснула, Юна потихоньку вышла в коридор и позвонила Ахрименко. Она решила, что Корнеев сейчас у приятеля. Конечно, в такое время звонить неудобно, но Ахрименко ее простит.

— Слушаю, — раздался в трубке сонный голос Ахрименко.

— Салют. Это я, Юна. Прости, что так поздно. Саша еще не приехал? Нет? Да он скоро должен быть у тебя. Сказал, что едет по делу. Нет, ничего не случилось. Просто я хотела ему кое о чем напомнить. Нет, перезванивать не надо. У нас все спят. Ты слышишь, я шепчу, чтоб не перебудить всех… Спокойной ночи…

Юна повесила трубку и посмотрела на часы. Стрелки показывали без пятнадцати два ночи.

Она не сомкнула глаз до утра. Ждала возвращения Саши, ей хотелось ему сказать, что она была не права, сказать, что у нее нечаянно сорвалось с языка…

Потом целые сутки Юна просидела в комнате, заперев дверь на ключ, чтобы в квартире думали, будто их обоих нет дома. Она не откликалась ни на телефонные звонки, ни на стук в дверь. Юна чувствовала, что бездеятельное ожидание опустошает ее, вот-вот сердце остановится.

И вдруг вспомнила, как отнесся Саша к ее ссоре с Рождественской… Когда она ему сказала, что поводом ссоры послужили их отношения, Корнеев снисходительно посмотрел на нее и с издевкой спросил:

— Тебе что, Тапирчик, нужна расписка? Можем расписаться… Раз и два…

Теперь-то она поняла, что Саша, уже зная ее натуру, сыграл на духе противоречия: он заранее угадал, что такое предложение выглядит подачкой, а она, гордая, подачку не примет…

— Нет, расписка мне не нужна! — независимо вскинув голову, сказала Юна. Но перед самой собой она могла не кривить душой: ей очень хотелось выйти за Сашу замуж. По-настоящему! Со свадьбой. С поздравлениями. — Это тетя Женя считает, — добавила она тогда, — что мы должны расписаться. — Юна как бы всю ответственность за сказанное перекладывала на Рождественскую.

Но Корнеева такое объяснение не успокоило. Ему, вероятно, было важно, чтобы Юна сама уверилась в том, что отношения, сложившиеся между ними, нормальны, и не требовала большего.

— А у тебя своего ума нет? Что за примитивизм мышления? Все козликом по небу прыгаешь? Твоя Рождественская, видно, еще дворовыми законами послевоенного времени живет! А война, слава богу, двадцать с лишним лет как закончилась. Да и ты хороша! Все продолжаешь дворовой девчонкой быть. Печать в паспорт и — навеки мой.

«Неужели я в самом деле такая отсталая, ограниченная, примитивная дура?.. Разве счастье в расписке?» — подумала Юна.

— Впрочем, откуда тебе было набраться знаний, стать интеллигентным человеком? — между тем продолжал Корнеев. — Вероятно, в твоем дворе одно быдло жило, если, как ты говорила, Симку за короля держали! Да и в этой квартире не лучше. Взять, к примеру, Тамару. Чего стоит эта директорша! — И, встав около Юны, подперев бока, как это делала соседка, Саша скопировал ее интонацию и фразу: — «Во всяком случае не позволим!» А что «не позволим», и сама не знает! Главное — «не позволим»! Ты, вероятно, привыкла оглядываться сначала на двор, теперь на квартиру…

— Так я же здесь живу, — перебила его Юна. — Должна с ними считаться.

— Никому ты ничего не должна! Сколько можно тебе внушать это! До чего же въелась в тебя рабская психология…

После этого разговора в доказательство того, что у нее психология не рабская, Юна перестала здороваться с Тамарой Владимировной.

…Утром Юна услышала, что Саша возится с ключом у двери.

— Тапирчик давно ушел? — спросил он у «мамашки», выплывшей из своей комнаты.

— Мы ее что-то очень-сь давно не видели! Со вчерашнего вечера.

— Тапирюшка, ты дома? — игриво произнес Корнеев, открывая дверь. — Ну что, очухалась, — лицо его было помято, словно ни минуты не спал.

«Он был у нее», — пронзило Юну.

— Где ты был? — голос ее дрожал. — Я всю ночь не спала!

— Я тоже всю ночь не спал! — ответил Саша с хмельной игривостью в голосе.

— Где ты был?

— А разве тебе интересно знать, где я бываю? Где я был, там теперь меня нет. — Он налил в стакан вина — початая бутылка у него была в кармане — и выпил его залпом.

— А все-таки? — настаивала Юна.

— Все-таки — у Ахрименко. Всю ночь говорили, обсуждали с ним совместную работу. Утром поехали в редакцию. Потом я зашел в гостиницу, пришлось поменяться сменой. Сама понимаешь, какой из меня сейчас работник!

— А позвонить мне нельзя было?

— Я был зол на тебя.

«Поэтому поехал к ней, чтобы пожалела и приласкала», — подумала Юна. От этой мысли у нее яростно заколотилось сердце. Она хотела что-то сказать, но ее позвали к телефону…

— Юнчик, — раздался в трубке голос Ахрименко. — Саша час назад выехал к тебе. Мы с ним поздно легли и проспали весь день… У меня сегодня свободный…

— Спасибо, спасибо. Все знаю, — перебила его Юна. — Извини, мне сейчас некогда.

«Наверное, Ахрименко позвонил туда, и там сказали, что Саша уехал час назад… ко мне… Он же теперь от нее, конечно, ничего не скрывает! И она его ждет, и принимает, когда ему заблагорассудится приехать. Все терпит эта «святая женщина», «милый человечек»! А с Ахрименко он, видно, раньше не созвонился, и они не договорились, как мне врать».

Тревога все глубже проникала в существо Юны, и одновременно в ней поднималась волна злости против незнакомки. От недоверия и своего бессилия ей становилось страшно.

— Кто Тапирчику звонил? — услышала Юна, как только вернулась в комнату. Корнеев ласково притянул ее за талию к себе.

Юна резко высвободилась из его объятий.

— Мы обижаемся?! — усмехнулся Саша. — Все-таки хорошо, что заменили шторы. Совсем другой вид, — он явно пытался переключить внимание Юны на что-то иное, перевести разговор на другую тему.

Она, однако, насупившись, молчала.

— Тапирчик, хватит сердиться! Обещаю: в следующий раз, если задержусь, обязательно позвоню. Я голоден как зверь. У нас есть что перекусить?

«Если я сейчас ему не скажу о своих подозрениях, — тем временем думала Юна, — то потом уже не скажу ни за что! И ложь будет стоять между нами. Мы будем жить и притворяться, что все в порядке».

— Я знаю, где ты был, — наконец решилась она сказать. — Только что говорила с Ахрименко. Он сказал, что вы всю ночь беседовали и весь день проспали. Но ведь я ему звонила в два часа ночи! Больше мне не лги. Даже если разлюбишь — не лги. Правду трудно, но возможно пережить.

— Сама виновата. Указала мне на дверь, а я не детдомовский. Мне есть где жить.

Юне казалось, что пол заколебался у нее под ногами. Саша подошел к ней, прижал к себе. Она стояла, безвольно опустив руки, с ужасом переживая сказанное им. А он шептал:

— Тапирюшка, прости меня. Я виноват. Я был зол на тебя. Ноги как-то сами собой понесли меня туда. Засиделся. Решил остаться. Меня с Надей ничего не связывает. Мы давно спим в разных постелях. И не могу я с Надей вот так, сразу порвать. Она для меня столько сделала. И никого у нее, кроме меня, нет. Но люблю-то я тебя! Ну, Тапирчик, потерпи, родненький. Немного потерпи.

Это признание Корнеева опять вернуло душе Юны доверие. Теперь она готова была терпеть его выходки, на все готова ради него… Даже сама бы отправила Сашу к Наде, пусть навестит, поможет в чем надо — лишь бы домой вернулся. Она опять ему верила. А Саша, замаливая вину перед Юной, доказывая, что она действительно единственная для него на всем белом свете, обрушил на нее ласки, нежность. У Юны закружилась голова…

Потом он сказал:

— Вот что, Тапирюшка, собирайся, идем в ресторан! Отпразднуем наше примирение и помолвку. Я в гостинице стрельнул немного. А скоро получим еще копеечку. Не волнуйся.

И Юна успокоилась совсем. Ей показалось, что наступила прежняя безмятежность и гармония в их жизни, что ничто не может омрачить ее. Ведь красивые у них отношения, ведь счастлива она!

Спустя некоторое время как бы между прочим Юна сказала Корнееву, что этим летом исполнится десять лет со дня смерти Фроси.

— У меня отец пропал без вести, — вздохнул Саша. — А я к нему на фронт бежал, да поймали и отправили домой. Так что я тебя хорошо понимаю. Маме твоей обязательно что-то сделаем. Поставим ограду и недорогое надгробие. Я в одном месте должен получить кое-что. На эти деньги и сделаем.

И Юну безгранично тронули эти слова — ведь Фросю он никогда не видел, а заботится о памятнике.

До поры до времени ничего Юна не стала говорить об этом Рождественской. Виделся Юне день в солнечных лучах и зелени деревьев, когда они с Евгенией Петровной придут к могиле Фроси и Рождественская в изумлении остановится перед оградой и доской, на которой будут выбиты самые простые слова. Евгения Петровна спросит: «Откуда это? Кто сделал?» И тогда Юна с гордостью ответит: «Саша постарался. Весь гонорар за статью отдал».

Наступила весна. В один из апрельских дней Корнеев пришел от Ахрименко и сообщил Юне, что будет дежурить в гостинице два дня подряд, так как у сменщика кто-то заболел из домашних. Пользуясь отсутствием Корнеева, Юна занялась уборкой. Но вскоре он вдруг пришел и стал что-то искать в бумагах.

— Что, дежурство отменилось? — спросила Юна.

Корнеев молча продолжал перебирать бумаги.

— Что ты ищешь?

— Страничка одна потерялась. Не помню, то ли здесь оставил, то ли у Ахрименко. Хотел сегодня в перерыве занести в редакцию, оставить там на вахте. Не помнишь, когда я ночью от Миши звонил, про страничку не спрашивал?

— Нет, ты сказал, что прямо от Ахрименко поедешь на работу.

— А приехал к тебе, — напомнил Саша, — но — ненадолго, все равно дежурить два дня подряд! Ох, как мне все это надоело! Отчего мы так скудно живем? Была бы, например, машина… Взял бы Тапирчика, и поехали куда глаза глядят. А здесь — иди добывай хлеб насущный. Нет, пора заняться творчеством вплотную, иначе вся жизнь пойдет прахом, — и он, поцеловав ее, ушел.

Юна стала разбирать черновики Корнеева и нечаянно натолкнулась на клочок бумажки, который он, вероятно, и искал. Она развернула бумажку. Начав читать, поняла, что записка написана утром.

«Кисуля! Не забудь! Завтра, 28 апреля, вечером идем в «Метрополь», — Юна в волнении закусила губу до боли. — Поздравляю тебя, мой родной, с юбилеем нашей встречи и помолвки. Очень прошу, надень замшевый пиджак. Не пренебрегай. А то получается, что его напрасно купила. Сто рублей принесу в ресторан, чтобы ты сразу отвез свой долг и мог считать себя «порядочным человеком».

Кисонька, прошу тебя, сократись в долгах. Не то машинные деньги все разлетятся. Тебе же хочется машину, и твой «котеночек» старается все сделать для этого…»

Дальше шло перечисление дел, которые надо переделать Корнееву в ближайшие дни. Все в записке яснее ясного говорило о продолжающейся совместной жизни — его и Нади. Юна почувствовала, что она готова убить незнакомую женщину. Но… как же так? Что — у той никакого самолюбия нет? Знает, что он ее не любит, так нет же, все еще опекает.

И тут Юну будто что-то толкнуло. Она ощутила, что Корнеев продолжает быть с прежней — черт ее знает, кто она ему, — в близких отношениях, а Юне врет, что не может так, сразу оставить друга-товарища и тому подобное.

И Юна решила повидать Надю.

Адрес Юна запомнила еще тогда, зимой, когда встретила Корнеева у Ахрименко. Они шли к метро с Сашей, и Юна спросила у Корнеева, где он живет. Теперь-то она уверена, что адрес этот и есть адрес Нади! Корнеев, помнится, еще очень подробно объяснил, как лучше всего доехать до дома, где он жил, как пройти во флигель — флигель стоял в глубине за другими постройками. Саша хвалил тогда и район, и сам дом, и квартиру… Единственное, о чем он сокрушался, так это, что квартира на первом этаже.

Вечером Юна поехала к Наде. Несколько раз подходила к квартире, на двери которой висела металлическая пластинка с выгравированными фамилиями: «Воронихина Н. В., Корнеев А. А.», и все не решалась позвонить.

«Что я ей скажу? — думала Юна. — Потребую — оставьте Сашу в покое? Он вас не любит? Нет, надо же, как получается — ограду маме делать на деньги этой «просто женщины»! С ума сойти!»

Наконец все-таки Юна позвонила. Дверь ей открыла невысокая женщина с коротко стриженными волосами под «горшок». Длинная челка закрывала лоб, отчего ее глаза глядели маленькими коричневыми буравчиками.

Женщина была коренастая. Юне невольно вспомнился гоголевский Собакевич. На вид ей было около пятидесяти, и у Юны мелькнула мысль, что по годам она годится ей в матери.

— Простите, мне нужна Надя, — сказала Юна.

— Я — Надя. Что вам угодно?

— Вы?! — удивилась Юна. Она почему-то считала, что Надя должна быть ее ровесницей или, может быть, чуть-чуть постарше, но уж никак не старше Корнеева. Юна никогда не спрашивала у Саши, как Надя выглядит и сколько ей лет. Не спрашивала — и все. Теперь она смотрела на Надю и не знала, как объяснить той свой приход. И тут Юну будто озарило: она вспомнила Моисееву. — Извините, а ваше отчество? — Юна решила подчеркнуть разницу в возрасте. — Мне неудобно вас называть по имени. Да, я не представилась. Простите. Я знакомая Миши Ахрименко. Нина Моисеева. Его сейчас нет в Москве, а перед отъездом он дал ваш адрес и телефон. Но телефон я, к сожалению, потеряла. Поэтому пришла без предупреждения. Ахрименко просил меня взять у вас какие-то бумаги, о которых вы знаете, передать в редакцию. Он сказал, чтобы я обратилась к Корнееву или к Наде…

— Мне Саша ничего не говорил! Но вы пройдите в комнату. Я сейчас попробую ему дозвониться на работу. Узнать, что за бумаги. Я что-то не помню. Правда, дозвониться очень трудно. Бывает, что в течение часа не прозвонишься.

Юна эта тоже очень хорошо знала! Только мобилизуя свою настойчивость, она могла в течение часа крутить диск аппарата к неудовольствию соседей. Но как же сейчас она так промахнулась, не подумала, что Надя попытается до него дозвониться?

— Если не дозвонитесь, ничего страшного не будет. Я тороплюсь. Я мимо проходила — зашла. Не знала — застану вас дома или нет. Так что засиживаться не могу, — проговорила Юна, подготавливая путь к отступлению.

Квартира у Нади была небольшая, но из двух изолированных комнат. Меньшая служила столовой, а большая — спальней. Через открытую дверь в маленькой комнате Юна увидела струганый, на толстых ножках стол, такие же простые деревянные скамьи. Стены комнаты были обшиты деревом. Икона в серебряном окладе висела над телевизором. Главную роль в убранстве комнаты играли складни и всяческая церковная утварь — кадила, лампады и тому подобное. Комната была стилизована под деревенскую избу.

— Саша любит старину, вот мы и собираем, — когда вошла в комнату, сказала Надя. — Это дуэльный пистолет пушкинских времен. Я сумела его купить всего год назад. Но нам кажется, что он у нас висит всю жизнь…

Вторую комнату занимал старинный низкий комод и антикварная горка на витых тонких ножках. Еще там стояла очень широкая кровать красного дерева. На одной из ее спинок восседал такой же амурчик, какой Корнеев принес Юне. И в руках у этого был лук с натянутой тетивой. Телефон стоял прямо на атласном одеяле.

— А где же второй? — спросила Юна, потрогав амурчика.

— Он у нас есть. Просто сейчас Саша его отнес в починку. У амурчика оборвана тетива и что-то случилось с резьбой. Правда, не знаю, когда он вернется обратно. Какая-то не совсем понятная история произошла с этим амурчиком. Мастер сам починить не смог и попросил еще кого-то. В общем, его придется разыскивать, а Саше сейчас недосуг. У него уже почти четыре месяца такой завал в делах, голова идет кругом. Да вы же, наверное, знаете, что они с Ахрименко сняли специально квартиру для работы, чуть ли не за городом, без телефона. Чтобы никто не мешал. Я, бывает, его неделями не вижу, не слышу. Но какие же люди рвачи! Квартира без телефона, в отдаленном районе, правда, в две комнаты, — сто рублей берут! Где только у них совесть запрятана?!

Слушая разоткровенничавшуюся Надежду Викторовну, Юна все сильнее сжимала кулачки — так, чтобы ногти впивались в ладони, — боль почувствовать. Надя еще названивала Корнееву, когда Юна ее спросила:

— У вас раскладушка есть? — спрашивая, она как бы услышала слова Корнеева: «Мы спим давно в разных постелях…»

Надя перестала крутить диск.

— Что-то занято все время, — сказала она, а когда до нее дошло, о чем спрашивала Юна, с удивлением воскликнула: — Какая раскладушка?!

— Ну… если гости останутся ночевать…

— Пока никто не оставался, — усмехнулась Надя. — А кровать я купила года три назад. Я вам уже говорила, что Саше нравится старина, вот и купила. Она, сами видите, чуть ли не всю комнату заняла. Пришлось кое-что отвезти на дачу. У меня дача еще от родителей осталась. Недалеко от Москвы. Я ведь Саше предлагала, чтобы они с Ахрименко на даче жили и работали. Тем более что дача теплая. Не надо было бы платить. «Нет, — сказал он, — ты мне будешь мешать своими наездами». И знаете, даже адреса той квартиры не дает!

Вероятно, Надя давно ни с кем не разговаривала о доме и своей жизни. Ее потянуло к откровенности. Почему-то бывает и так, что самым сокровенным начинаешь делиться с совершенно незнакомыми людьми.

— Может быть, с адресом я вам еще и помогу! — интригующе проговорила Юна. — Мне Ахрименко тоже ничего пока не говорил о той квартире, но я у него адрес обязательно выпрошу!

Надя снова стала крутить, не переставая, диск аппарата и одновременно делиться своими мыслями:

— И зачем он туда пошел работать! Ума не приложу. Хочет чувствовать себя независимым? Конечно, мужское достоинство — великая вещь! Но ему творчеством заниматься надо… А не в гостинице сидеть…

«Вот откуда ветер дует. Вот почему сегодня столько слов о творчестве было», — подумала Юна.

— Уж я как-нибудь на двоих заработаю, — продолжала Надя.

— А кем вы работаете?

— Я? Художник-реставратор. В основном по старинной живописи, по иконам. Ой, простите, — спохватилась она, — я вам и чаю не предложила. А может, чего-нибудь покрепче? Саша только портвейн пьет, все усмехается, что, мол, на большее не зарабатывает. А сейчас он работает над повестью, — Надя гордо встряхнула головой, — так что почти не пьет. Может, все же коньячку вам налить?..

— Корнеев когда должен прийти? — вдруг оборвала ее резко Юна.

— Завтра утром. Часов в десять.

— Может быть, дадите ваш телефон? Сейчас я тороплюсь, а завтра вам позвоню.

— Да, так, пожалуй, лучше, а то я нервничаю, что не могу дозвониться, и вас задерживаю. Только позвоните, пожалуйста, до шести часов. Мы вечером идем в «Метрополь». У нас юбилей.

Надя радостно улыбнулась, и Юна увидела, что эта женщина даже симпатична. Когда же она улыбается, ее лицо становится просто красивым.

— Спасибо, я обязательно позвоню. Вы очень симпатичный челове… — Юна чуть было не сказала корнеевское «человечек», но в последний момент удержалась и продолжала: — Не помню точно, но, кажется, Ахрименко говорил мне, что ваш Корнеев почти герой, что мальчишкой он бежал на фронт, когда его отец пропал без вести.

— Ну, Ахрименко что-то спутал, — сказала Надя. — Саша на фронт не убегал. Он с матерью жил в эвакуации. А отец его еще до войны ушел от них…

Когда Юна вышла от Надежды Викторовны, она решила, что поедет в гостиницу.

«Хватит. Пора рвать, — думала она. — Несколько месяцев сижу дома. То боюсь пропустить его звонок, то боюсь пропустить его приход. Сижу и трепыхаюсь. И впрямь стала настоящая иждивенка. К тому ж живем на деньги «просто женщины»! А я, дура, всему верю, даже тому, что он каждый месяц сто рублей гонорара зарабатывает. Еще жалуется, что у него «разметка» такая — больше этой суммы в редакции заработать ни за что не дадут».

Но по дороге в гостиницу запал оставлял ее. Она решила не торопиться, не совершать опрометчивых поступков. В свое время она, Юна, уже наломала дров — так «поторопилась», что пробыла с Симкой целых десять лет. А как быть, если она сейчас порвет с Корнеевым? Денег нет, с работы уволилась. Да, затянули ее основательно инертность и леность. «Не пори горячку», — сказала она себе.

Конечно, Надя рассказала Корнееву о посещении незнакомки, задававшей довольно странные вопросы. И конечно, по описанию Нади он понял, что это была Юна. Прямо из ресторана Саша приехал к Юне. Таким элегантным и свежим она его еще никогда не видела. Замечательный коричневый замшевый пиджак отлично сидел на нем. Из-под обшлагов выглядывали накрахмаленные манжеты, сверкали старинные серебряные запонки с горным хрусталем. Но что подкосило ее окончательно — золотое обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки, которое он, вероятно, забыл снять!

— Что за пассаж ты устроила? Зачем ты туда заявилась? — сдержанно и сухо бросил ей Корнеев в лицо прямо с порога.

— Решила разыграть интермедию. Посмотреть, как моя музыкальная часть фуги выглядит между двумя проведениями темы, — Юна вспомнила термин из своего музыкального прошлого. Она вроде бы подшучивала над собой.

— Ну, и чего ты добилась? Пришла к незнакомому человеку, прекрасному, милому человеку, скажем откровенно, как лазутчик, и начала выспрашивать, вынюхивать. Что за манера?! Никакой интеллигентности! Надя себе этого, конечно, никогда бы не позволила.

— Ей уже поздно себе что-то позволять, — произнесла Юна, ехидно глядя на него в упор.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Что хотела, то и сказала. В ее возрасте ничего другого не остается, как быть интеллигенткой и для кого-то собирать старину.

— Что ты все усложняешь?! — вспылил Корнеев. — Надо жить проще! Ах, жаль, что тебе не хватает интеллигентности! Если бы была — всем сразу стало бы легко!.. Да, о какой еще раскладушке ты ее пытала?

— А какую квартиру ты снимаешь вдали от родных пенат?! И вчера ты ночевал там, у нее! — вырвалось у Юны.

Злость начала захлестывать ее, как и накануне, когда она обнаружила записку Нади. Юна представила широкую кровать с единственным амурчиком.

— Что, старше «котеночка» никого не нашел? Повесть пишем! Коммунальных Ромео и Джульетту изображаем! Об интеллигентности беседуем! Правильно, в моем дворе, по твоим понятиям, не было интеллигентных людей. По твоим понятиям. А на самом деле… Все, с меня хватит! Завтра же пойду устраиваться на работу. Не хочу быть больше двоюродной любовницей. Да, да, именно двоюродной! И нечего улыбаться! На родную еще рангом не вышла, интеллигентностью. Вообще — ты или там все заканчиваешь и переезжаешь сюда, или же…

— Или же?.. — Корнеев вдруг принялся хохотать.

Его смех, его вопрос вынуждали Юну к определенности, нужно было ответить! И тут она испугалась, что сейчас дает повод Корнееву повернуться и уйти насовсем. Как страшно…

— Или же… — и она осеклась.

— Ну, ты все сказала? Теперь послушай меня, — Саша удобно устроился на диване. — Еще раз повторяю: ничего не надо усложнять, живи проще! Не создавай трудностей там, где их нет. Ты же видишь, что я здесь, а не там. Люблю-то я тебя! У Нади сегодня день рождения. Восемь лет назад мы в этот день познакомились. Ей хочется этот день считать юбилеем, ну и пусть считает, раз ей так хочется. Не прийти к ней я не мог. За то время, что мы с тобой, вспомни, сколько раз я с ней виделся? Всего три раза. Раз — когда привез из больницы. Второй — когда ты меня выгнала. Вчера же прибежал к ней утром, перед работой, когда ее уже дома не было, поэтому она и оставила записку. Я тебе же, дурехе, звонил ночью от Ахрименко. Во сколько? В первом часу ночи.

— А почему же она себя держит так, будто ты там живешь все время? Постоянно? — сомнение еще не оставило ее.

— Нет, Надя должна была сказать человеку, которого она впервые видит, что у ее мужа любовница и в данное время он живет у этой любовницы?

— Так, значит, все-таки у мужа? А я — любовница?! — Юна опять вскипела.

— Что ты привязываешься к словам? — завелся Саша. — Прекрасно знаешь, что я не женат, в паспорте чисто. — И, словно спохватившись, что опять сказал не то, поправился: — Официально не женат. Все знают, что моя жена ты. Кто Надя для меня, я тебе не единожды уже говорил, больше не хочу.

Юна молчала, глядя на кольцо, блестевшее на его руке. Корнеев перехватил ее взгляд.

— Вот дура на мою голову свалилась! И я дурак, что люблю эту дуру. Надя просила меня надеть кольцо. Она давно его купила, но я не ношу. Надел для гостей! — продолжая свои объяснения, Корнеев снимал пиджак.

Юна, увидев, что Саша никуда не собирается уходить, начала понемногу успокаиваться.

— Да, кстати, — произнес Корнеев, доставая из пиджака деньги, — это я приготовил для мамы…

— Моя мама еще подождет… — спазмы сдавили горло Юны. — Подождет до тех пор, пока ее дочь все-таки сама что-то сможет сделать для нее.

Юна чувствовала, что еще немного — и разревется, а ей очень не хотелось, чтобы Корнеев видел ее слезы, и она выскочила на кухню.

— Как знаешь…

Несколько дней они почти не разговаривали друг с другом. Юна молчанием и показным равнодушием создавала какую-то невидимую стену. А Саша все эти дни пытался как бы замолить перед ней грехи, разрушить эту стену. И в конце концов ему удалось это сделать.

Наступило лето. И тут Корнеев снова пропал! И Юна снова закрылась в комнате на ключ. А Саша не появлялся и не появлялся. Прошло два дня. В эти дни, а особенно в эти ночи Юна невероятно остро ощутила его отсутствие. Диван ей казался огромным пространством — слишком огромным для ее беспокойного сна. Просыпалась в испуге от того, что рука ее не чувствовала рядом Сашу. Затем вспомнила, что его нет уже вторую ночь, и опять впадала в забытье. На третий день Юна поняла, что теперь ей уже не скрыть от соседей, что Корнеев пропал. Она представила, с какой усмешкой посмотрит на нее директорша, как Анна Сергеевна заискивающе-жалостливо начнет интересоваться ее здоровьем, а слесарь-сапожник отпустит двусмысленную шуточку. И Юна бросилась к Евгении Петровне, как несколько лет назад, когда поссорилась с Серафимом, уехала жить к Пане.

У Юны будто пелена упала с глаз. Она неожиданно поняла, что оторвалась от людей, вспомнила свою «лаб», Лаврушечку, Галкина, с которым так часто ссорилась, и сердце ее сжалось до боли. Может быть, именно этих людей ей и не хватало все время? Даже Демьяна Клементьевича, с которым можно было поделиться, найти сочувствие.

«А теперь вот на ключ запираюсь, чтобы никто ничего не узнал», — горько усмехнулась про себя Юна. Неожиданно ее кольнула мысль, что, может быть, и любовь к Саше у нее от одиночества и хватается-то она за него только из страха остаться одной.

Юна ясно ощутила, что попала в полную зависимость от Корнеева, как материальную, так и духовную; что мыслит, как он; что незаметно для себя во всем подражает ему. Даже многие любимые его словечки употребляет к месту и ни к месту.

И стыдно стало ей еще и потому, что ранила близкого человека — Рождественскую:

— У вас рабская психология! Вам надо ее в себе уничтожать! Все вкалываете, давно могли бы жить на пенсию.

Приехала тогда взять денег в долг, а начала поучать бывшую соседку, как той надо жить. Однако Евгения Петровна достойно ей ответила:

— Не могу сидеть сложа руки, как беспомощная старуха…

А если в самом деле Евгения Петровна не может жить без работы? Вполне возможно, что ресторанный оркестр действительно продлевает ей жизнь. Если не хочет тетя Женя идти на пенсию, нужно ли думать, что у нее что-то не в порядке с психикой? Нет свободы духа и инициативы мышления, нет раскрепощенности? Ведь Евгения Петровна как раз видит свою «раскрепощенность» в возможности трудиться и хотя бы маленькой толикой давать людям радость.

Евгения Петровна была интеллигентна. Она не стала, как Тамара Владимировна, которой Юна некогда сделала такое же замечание, отвечать словом «дура». Тетя Женя сказала так:

— Твой возлюбленный, — она никак не желала Корнеева считать мужем, — развратил тебя. Он вывалял твою душу в грязи. Ему нестерпимо, чтобы ты была лучше, светлее его. Поэтому забивает тебе голову пошлостью. Да, да, он пошляк! И циник! И вся его «свобода духа» — от пошлости и лености! Нет у него ничего святого за душой! Уж лучше бы пошла замуж за Серафима…

— Я люблю Корнеева, и никого больше, — ответила Юна. — Мне с ним интересно. Он мне как мать и отец, муж и брат — все вместе. Поймите это, тетя Женя! Вам он пошляком кажется, потому что не признает загса. Только обыватели стремятся в загс!

Юна хорошо понимала, что Рождественская имела в виду более серьезные вещи, но решила повернуть разговор в такое русло, чтобы сбить Евгению Петровну с толку. Еще хорошо, что не произнесла слово «быдло», которое в последнее время все чаще употреблял Корнеев, когда хотел сказать, что тот или иной человек стоит ниже их по культурному уровню. Она сказала «обыватели».

— А интеллигентные люди и так доверяют друг другу. Они… — тут Юна умолкла, поймав себя на том, что говорит не то, что думает сама, а повторяет слова Корнеева. — И зачем вы Симку вспомнили?

Рождественская «клюнула» на поворот в разговоре.

— Елизавета Николаевна, его мать, несколько раз ко мне приезжала, — сказала Рождественская. — Просила, чтобы я с тобой поговорила. Нравилась ты Симке. И женился бы он на тебе по-настоящему, а не как «этот», — она никогда не называла Корнеева по имени. — Я с тобой о Серафиме никогда не говорила. Все ждала, что сама скажешь. Да и Паню не хотела расстраивать. Она на тебя, как на икону, молилась. Лишь бы у «девки того, как у людей».

Когда Корнеев исчез на сей раз и Юна прибежала к Евгении Петровне, скрывшись от насмешек соседей, а по сути — от себя, своих мыслей, своего стыда, первыми словами тети Жени были:

— Ты не забыла, что скоро годовщина — десять лет со дня смерти Фроси? Как время быстро летит! Будто только вчера ее хоронили. А «этот» собирается с тобой на кладбище?

Что могла ответить Юна тете Жене, когда вообще не знала, где он и что с ним. Конечно, день смерти мамы она не забыла, но то, что задумала — поставить надгробие, — сделать не смогла. И ограду тоже. А врать нет сил. Такая тоска на душе!..

— Тетя Женя, — еле слышно спросила вместо ответа Юна, — можно я у вас немного поживу? — И, опустив глаза, тихо добавила: — Тошно мне. Хоть из окна бросайся!

— Еще что надумала, — спокойно проговорила Евгения Петровна, — что, Фрося для того тебя и спасала, и воспитывала, чтобы ее доча из окна прыгала?!

Рождественская подошла и потрепала Юну по волосам, как в детстве.

— Богу молиться надо, что бросил «этот», — и перекрестилась. — Может, теперь ты за ум возьмешься. На работу пойдешь. А пожить у меня можешь. Живи. Видишь, две комнаты теперь у нас.

«Нет. Надо все с ним порвать», — решила Юна.

В тот же день Юна поехала на кладбище и посадила на могиле Фроси анютины глазки, которые та очень любила. Тут же, стоя у могильного холмика, она твердо решила, что, когда начнет работать, первые деньги потратит на ограду и надгробие.

У Рождественской Юна прожила уже больше недели, когда там ее разыскал Корнеев. И опять убедил ее, что никто, кроме нее, ему не нужен, а исчез неожиданно потому, что не смог ее предупредить. Подвернулась хорошая командировка, в гостинице договорился с ходу.

— Грех было отказываться от этой поездки, — говорил он. Разве Тапирчик не звонил ему на службу, разве ей ничего там не сказали?

Нет, Юна не звонила Саше ни на работу, ни к Наде. Из гордости.

И снова Корнеев жил у Юны. А через некоторое время опять исчез, и опять Юна решила, что «надо все рвать».

Еще там, на кладбище, вспоминая маму, Юна подумала о том, что решение порвать с Корнеевым верно. Когда Корнеев снова «пропал», самолюбие ее к этому времени было уже достаточно уязвлено. Ей надоело ходить с опущенной головой, чтобы не встречаться с насмешливым взглядом директорши. Тамара Владимировна будто говорила: «Ну, кто оказался прав?» И опять Юна едет к Рождественской. Ей нужно было как-то оправдаться, утвердиться и защитить свое самолюбие. И она объявила соседям, что с Корнеевым «все кончено».

— Правильно, — поддержала директорша. — Какая ты ему жена? Сожительница посменная. Как у нас в магазине. День — в утро, день — в вечер. Гони ты его в шею…

— Серафима разве сравнишь с ним, — сказала «мамашка». — Культурный был человек. Что говорить, начальник и есть начальник. У начальника понятий больше, как с людьми вести себя.

— Его фамилию, — подхватила директорша, — всегда в газете найдешь, а сожителя — не видать. Нет, правильно сделала, что выгнала. А то сколько бы еще такое продолжалось. Напрасно ты Серафима, такого человека, упустила! Хорошо, что работать снова пошла…

Юна с осени работала корректором в технической редакции одного из научных институтов Москвы.

Редакция находилась в центре Москвы, в старинном особняке с колоннами. Какой-то мудрый хозяйственник решил, что особняк никакой исторической ценности не представляет, и позволил приспособить его под нужды института. Кроме редакции, в особняке находились два или три отдела, слесарная мастерская и склад. Ежедневно приходя на работу, Юна с робостью поднималась на крыльцо, шла к колоннам и толкала тяжелую дубовую дверь, стараниями институтского АХО изуродованную до невозможности: ее покрасили в противный коричневый цвет, при этом покрасили неаккуратно, и потеки масляной краски застыли возле петель. От былой красоты и торжественности двери остались только витые медные ручки, блестевшие в солнечные дни.

Техническая редакция размещалась в двух комнатах. В одной, большой, сидели пять сотрудников, в меньшей — заведующий редакцией Григорий Пантелеевич Мокану.

Было Григорию Пантелеевичу под семьдесят. Он давно мог бы выйти на пенсию и даже попробовал походить в звании пенсионера, но как выразился он сам: «Надоело два месяца то в окно смотреть, то в тарелку». (Происходило это еще до прихода Юны в редакцию.) И снова вернулся к своему столу — благо что должность его за эти два месяца не успели занять, словно знало институтское начальство, что Мокану вернется, не выдержит его деятельная натура безделия. Да и редакции он отдал без малого сорок лет.

При первом знакомстве с Григорием Пантелеевичем Юна испытала смущение: ей показалось, что начальник во время разговора постоянно с каким-то ехидством подмигивает ей. Лишь потом она узнала, в чем дело, — оказалось, еще в гражданскую войну Григорий Пантелеевич был контужен, у него поврежден малый третичный нерв, и подмигивание является следствием этого.

Невысокий, кряжистый, Григорий Пантелеевич был вдобавок ко всему глуховат. Когда говорил по телефону, постоянно кричал в трубку: «Говорите громче! Говорите громче!»

Одевался он на удивление элегантно. Когда-то, говорят, он был большим модником, но теперь от былого осталось только желание выглядеть элегантно. Надо сказать, что Григорию Пантелеевичу это удавалось вполне. Юне казалось, что одеждой Мокану как бы компенсирует свою глухоту и самопроизвольное подергивание глаза. Может быть, так оно и было, но Юна, вероятно, не понимала до конца Григория Пантелеевича, — два поколения, разделявшие их, словно бы какую-то стену воздвигали между ней и Мокану. Она никак поверить не могла, что этот брюзгливый старик, так придирчиво относящийся ко всему, что делали сотрудники, был когда-то лихим кавалеристом, дружил с Котовским и ходил в синих шароварах с красными лампасами.

На праздничные вечера Григорий Пантелеевич приносил в редакцию гармошку и во время застолья, когда оно достигало апогея, брал ее в руки, растягивал мехи и лихо пел частушки из далеких-далеких дней, подернутых туманом:

У меня коса большая,

Лента зелениста!

Никого любить не буду,

Кроме коммуниста!

Григорий Пантелеевич подмигивал зачем-то слушателям и начинал новую частушку:

Полно, мать моя родная,

Полно плакать обо мне,

Ведь не всех же, дорогая,

Убивают на войне!

После проигрыша новая неизвестная частушка срывалась с губ Мокану:

Нынче новые права —

Старых девок на дрова:

Девятнадцати — любить!

Двадцати пяти — рубить!

Григорий Пантелеевич родился в Кишиневе в семье наборщика. Заброшенный судьбой в Москву, он прижился на ее почве и даже с годами избавился от акцента, только иногда из слов, произносимых Мокану, куда-то ускальзывал мягкий знак или, наоборот, неуместно пристраивался после «л»: «впольне» вместо «вполне» говорил Григорий Пантелеевич и «машинално» вместо «машинально».

Очень часто в обед сотрудники редакции ходили есть пирожки и пить кофе в хлебный отдел гастронома, расположенного в высотном здании, которое заслоняло собой полнеба и хорошо было видно из окон редакции. Григорий Пантелеевич обедал в своем кабинете — еду ему приносила жена, статная красавица, на целую голову выше Мокану. Они были очень странной семейной парой. Так казалось Юне, потому что было непонятно ей, чем мог Григорий Пантелеевич привлечь такую женщину, — жена Мокану по-настоящему была красива даже в старости, а в юности, наверно, тем более.

— Гришенька, — доносился из-за двери кабинета Мокану ласковый голос его жены, — котлетки попробуй, диетические, только что пожарила.

Григорий Пантелеевич что-то недовольно отвечал — может быть, укорял жену за этот тон, казавшийся ему неуместным в служебной обстановке.

Кроме Мокану, еще один мужчина работал в редакции на должности, которую редко занимают мужчины, — курьера. Звали его Ленечкой, было ему за тридцать.

Как и Григорий Пантелеевич, он был контужен — только уже в Великую Отечественную, осенью сорок первого, во время бомбежки. Мокану лет пятнадцать назад встретил его на трамвайной остановке у зоопарка. Просительно улыбаясь, Ленечка стоял с протянутой рукой. Видимо, другой человек на месте Григория Пантелеевича прошел бы мимо, да и проходили мимо сотни людей, а Мокану разговорился с Ленечкой, выведал, что и как, взял за руку, привел к начальству, и на следующий день в редакции появился новый курьер.

Работы у Ленечки было немного — отнести гранки в типографию, принести их из типографии. Время от времени он ездил к кому-нибудь из заболевших авторов на дом, отвозя корректуру им и привозя назад. Большую же часть времени Ленечка сидел неподалеку от двери в кабинете Мокану, и стоило Григорию Пантелеевичу появиться в большой комнате, как Ленечка моментально вскакивал, вопросительно заглядывал в глаза Григорию Пантелеевичу: не надо ли что-нибудь сделать?

В своем развитии Ленечка застыл годах на одиннадцати, когда его контузило. Он очень любил сладости и мог целый день проходить с леденцом за щекой. Все сотрудницы (и Юна тоже) время от времени покупали ему их, и, принимая кулек с леденцами, Ленечка благодарил, заикаясь, и глаза его светлели, и у всех женщин от этого теплело на душе.

Неожиданно для самой себя Юна обрела в маленьком коллективе редакции врага. Врагом этим оказалась заместитель Григория. Пантелеевича — Ираида Семеновна, женщина, бывшая в молодости, судя по всему, видной, но теперь поблекшая, словно георгин, тронутый морозом.

Вражда между Юной и Ираидой Семеновной возникла незаметно, почти никогда не проявлялась явно, но обе относились друг к другу настороженно. А причина вражды заключалась в том, что Ираида, оказывается, спала и видела себя сидящей на месте Мокану. Она явно не подходила для этой должности, она и замом стала случайно, потому что иной кандидатуры не нашлось, а человека со стороны руководство института приглашать не стало, но, оказавшись в ранге начальства, Ираида Семеновна вдруг возомнила себя способной и на дальнейшее продвижение по служебной лестнице. В Ираиде Семеновне воплотилось для Юны понятие «карьерист». И даже то, что жила Ираида Семеновна одиноко, с больной, впавшей в маразм матерью, не примиряло Юну с Ираидой Семеновной. Рассудком Юна понимала, что Ираиду Семеновну можно пожалеть, но в сердце жалости не возникало. Оно оставалось холодным, когда Ираида повествовала о своих мучениях, об очередных причудах матери, которые только поначалу вызывали смех, а стоило задуматься, и не было во всем этом ничего смешного, только жалость могла вызвать беспомощная мать Ираиды Семеновны.

На должности корректора работала также в редакции Лена Егорова, она была ровесницей Юны. Мать двоих детей, рожденных ею очень рано, Лена всю себя посвятила им да мужу, шоферу, возившему директора института. Злые языки утверждали, что лишь поэтому Лена оказалась работницей редакции, а не, например, АХО или чертежницей в каком-нибудь отделе, потому что особой грамотностью Лена не отличалась, и Юна частенько помогала ей работать над правкой.

Еще одну сотрудницу, тишайшую Раису Георгиевну, одетую и зимой и летом в одну и ту же темно-синюю кофту, Юна разглядела чуть ли не через полгода работы в редакции. Раиса Георгиевна уже сидела на своем рабочем месте, когда прочие сотрудники приходили, и еще сидела, когда они покидали редакцию. Она была пенсионеркой и, кажется, намеревалась до гроба просидеть тихо и незаметно в своем углу в неизменных очках на кончике носа, в вечной своей темно-синей кофте, с пакетиком леденцов в верхнем ящике стола. Это она первой принесла Ленечке леденцы, а потом уже стали носить и остальные сотрудники. Говорили, что Раиса Георгиевна — жена очень большого начальника, погибшего в конце тридцатых годов. Потом он был реабилитирован, но внезапное падение с высоты в эту неприметную редакцию, видно, так ошеломило Раису Георгиевну, что она никак не могла опомниться. Лишь иногда, когда самоуверенная Ираида Семеновна с апломбом начинала нести какую-нибудь ахинею, Раиса Георгиевна словно бы просыпалась и веско ставила все на свои места. Речь ее была серьезна и аргументированна, в словах сквозила ирония. В такие моменты всем становилось ясно, что и по образованию, и по воспитанию Раиса Георгиевна могла бы больше пользы принести, но уже, к сожалению, не принесет — историческая несправедливость исковеркала ее судьбу.

Такие разные сотрудники редакции все-таки все праздники старались встречать вместе. Лена приглашала своего мужа, почти двухметрового здоровяка, получившего в редакции прозвище Поддубный. Приходила жена Мокану. Мать Ленечки, как и сын, боготворившая Григория Пантелеевича, тоже появлялась время от времени, влюбленными глазами глядя на сотрудников: они виделись ей удивительно добрыми людьми, раз сумели приютить ее убогого, казалось, ни на что не способного сына, вернули ему ощущение, что он — человек.

Григорий Пантелеевич пел частушки, Юна, Лена и Поддубный танцевали. А заканчивалось празднество обычно дружной застольной песней, от которой их лица обретали какую-то умиротворенность, очищались от едкой суматохи буден и делались удивительно похожими друг на друга.

Вроде бы Юна по-настоящему полюбила своих сослуживцев, хотя техническая редакция и представлялась ей порой путами, которые крепко привязывали ее к земле, в то время как с Корнеевым она в часы покоя парила в облаках…

…С Корнеевым они были опять вместе. Проработав полтора года корректором, Юна решила доказать ему, что и она на что-то способна в жизни, что она нисколько не хуже Нади.

«Стану журналисткой», — сказала она себе и начала заниматься на вечерних курсах рабкоров при Союзе журналистов. Еще при Серафиме ей нравилась живая работа репортера, постоянное общение с людьми, смена событий. Заметив тогда ее интерес, Симка старался понятно, доходчиво объяснить, в чем скрыты особенности профессии журналиста.

Поначалу Саша смеялся над ней:

— К славе стремишься, Тапирчик?

Однако учеба все больше увлекала Юну. Когда Корнеев понял, что она всерьез отдается занятиям, он стал ехидничать, иронизировать:

— Честолюбие замучило? — Потом старался убедить серьезными доводами: — Для того чтобы быть репортером и тем более хорошим журналистом, одного желания мало. Человеку для этого дела требуется особая интуиция. Реакция на момент! Как каскадеру, когда он подсекает лошадь.

В принципе Корнеев был прав. Действительно Юне хотелось и славы. Но не столько для себя, сколько для того, чтобы он понял, кого он может потерять в ее лице!

— Интуиции у меня достаточно, — отрезала Юна. — А реакция придет.

— Неудавшийся музыкант, полутехнарь пишет сериал очерков на сельскохозяйственные темы. Тапир, от тебя можно обалдеть. — За насмешкой Корнеева чувствовалась его озабоченность желанием Юны стать самостоятельной. Он считал, что любая женщина должна жить только интересами мужчины и беспрекословно ему подчиняться. Корнеев придумал для таких женщин даже термин, которым он их определял: «Глухонемая сиротка»! А тут вдруг Юна выходит из повиновения! Ускользает как-то от него…

Это его бесило.

В той же технической редакции после окончания курсов Юна перешла на работу младшего редактора. Дело это было ей по душе. Однажды Юне предложили взять интервью у профессора института, при котором эта редакция существовала. Интервью напечатали в ведомственной газете. Профессор был подан не только человеком науки, но и человеком многосторонних интересов и знаний. Оказывается, в свободное время он очень любил работать лобзиком, вырезая замысловатые рисунки для рамок. Об этом не знали и некоторые лучшие его друзья.

Да, уроки Серафима не прошли даром. Не раз он ей говорил, что прежде всего в человеке, о котором пишешь, надо что-то открывать, находить неизвестную черточку, «играющую на образ».

Каким-то образом интервью попало на глаза одному из сотрудников отдела науки городской газеты. Он отметил нестереотипность напечатанного материала, разыскал Юну и привлек ее к внештатному сотрудничеству.

Звали этого сотрудника Владимиром Александровичем Юсуповым. Несмотря на такую аристократическую фамилию, происходил Владимир Александрович из крестьян, был по-крестьянски крупным. Доброта светилась в его глазах. Над высоким лбом Юсупова венчиком лежали седые волосы, всегда старательно причесанные, — так Владимир Александрович старался скрыть лысину.

Не одну Юну привлек Юсупов к сотрудничеству в своей газете. Это было чем-то вроде его хобби: искать новые имена, звонить людям, предлагать им написать заметку, а если получится, то репортаж или фельетон.

Сам Владимир Александрович писал мало, но не потому, что не мог, а потому, что большую часть своего времени тратил на чужие заметки, корректируя их, сокращая, подсказывая, на что стоит обратить больше внимания, какие нюансы усилить, а что, может быть, приглушить.

В редакции своей газеты Юсупов занимал небольшой пост, но ему тем не менее выделили отдельный кабинет, чтобы было где принимать десятки посетителей, которые постоянно приходили к нему.

Когда Юна впервые увидела Владимира Александровича, ее поразило несоответствие его облика с тем, что он — журналист. Нет, журналисты, которых она знала (тот же Симка!), были совсем не такими. Владимир Александрович напоминал скорей завхоза из какого-нибудь захудалого учреждения, чем журналиста. Но впечатление от внешности Юсупова было обманчивым. За простотой облика крылась немалая эрудиция. То и дело двери кабинета Юсупова открывались и заглядывал кто-нибудь, чтобы задать Владимиру Александровичу самый неожиданный вопрос. И на любой из этих вопросов следовал неожиданный ответ. Со своей эрудицией Юсупов был в редакции своеобразной достопримечательностью — порой ему задавали вопросы только для того, чтобы удивить и увидеть реакцию какого-нибудь знакомца, случайно забредшего в редакцию: а у вас вот таких феноменов нет!

Стол Владимира Александровича стоял у окна. Заоконный свет падал слева на крупную голову Владимира Александровича, рельефно очерчивая его губы, подбородок с ямочкой посередине, резкие морщины над переносицей и в уголках глаз. Еще свет выхватывал из полумглы десятка два репродукций, прикнопленных к бледно-зеленой стене. Эти репродукции Юсупов аккуратно вырезал из «Огонька».

Юна совсем не понимала живописи, и длинные разговоры с Владимиром Александровичем о художниках и картинах были, может быть, той радостью, ради которой Юна и приходила в кабинетик Юсупова. Но не единственной радостью. Куда важнее было для нее просто смотреть на простодушное лицо Юсупова, осознавая, что он, выходец из деревни, сам сделал свою судьбу! Что это значит? А то, что и она, Юна, при старании, усидчивости, целеустремленности может добиться того же!

Она никогда не задумывалась: почему Юсупов столько сил и времени тратит на нее? Да и зачем, казалось ей, задумываться: разве к ней одной с такой теплотой и нежностью относится Владимир Александрович, разве, кроме нее, не бывает в его кабинете десятков других людей? Она, собственно, и не считала, будто Юсупов как-то по-особенному относится к ней. Ей представлялось это нормой — его доброта и бескорыстие. Юна не пыталась спросить себя: а она сама сможет сделать доброту и бескорыстие нормой своего существования?

После разговора с Юсуповым Юна всегда чувствовала в себе прилив уверенности. Если надо, она все сможет! И заметки для городской газеты она напишет. Не боги горшки обжигают. Она тоже способна не только делать разметку, выверять корректуру и вычитывать рукописи в своей технической редакции, но и быть журналистом!

С той поры время от времени в городской газете стали появляться ее небольшие заметки и репортажи. В основном о людях техники. Встречи с ними расширили кругозор Юны, ей стало интереснее жить. Появились новые знакомые в редакции, в журналистских кругах. Через некоторое время Юна поняла, что и Корнеев с интересом приглядывается к ней, продолжая, впрочем, подсмеиваться над ее «творческими потугами».

Когда было напечатано ее первое интервью, она тут же поехала к Рождественской. Ведь на маленькой «четвертушке» напечатана фамилия — «Ю. Ребкова». Рождественская очень обрадовалась, засуетилась — то переставляла зачем-то с места на место старую, потускневшую от времени хрустальную вазу, в которой не было цветов, то принималась разглаживать скатерть. Потом, спохватившись, предложила Юне поесть.

— Такой успех! — говорила она по привычке, вскидывая вверх руки. — Прасковья Яковлевна может спать спокойно! «Девка не пропала». А главное мама твоя — Фрося. Может, повезет. Начнешь печататься, деньги будут, надгробие поставишь. А то с «этим» твоим далеко не продвинешься. Бог даст и от него отлипнешь.

Да, ни ограды, ни надгробия на могиле мамы так и нет. Только бугорочек, обложенный дерном, да маленькая железная трафаретка. А она почти три года уже работает!

Прошел еще год, а могила так и осталась голой. И от Корнеева Юна не «отлипла». Теперь в ее жизненных перипетиях принимали участие не только соседи, Евгения Петровна, но и сотрудники редакции, которые не раз обсуждали и осуждали Корнеева. А когда Юна приходила на работу с синевой под глазами, с сухим блеском в глазах, ее сослуживцы уже знали, что Саша опять ушел от нее. Юна каждый его уход переживала с прежней болью… Они сочувственно поддакивали ей и часто повторяли одну и ту же фразу: «Надо же, какой подлец! Тунеядец несчастный, альфонс проклятый! Да брось ты его!»

И что же! Теперь, когда Сашу поносили, ей на какое-то время становилось полегче, будто она свою беду перекладывала на их плечи, не ощущая, что тем самым предает Корнеева.

Но почему сотрудницы считали его тунеядцем и альфонсом? Да потому, что Юна сама так называла его в момент остервенелости, когда ей не хотелось жить, когда она знала, что он у Нади. О том, что он работает, худо-бедно зарабатывает и делится с ней, она в такие минуты забывала: тунеядец — и все!

Когда же она улыбалась, все у нее спорилось, всем становилось понятно, что Саша опять появился на горизонте. И Юна уже не считала, что мужчина должен трудиться в поте лица своего, особенно такой талантливый человек, как Корнеев.

«Таким необходимо заниматься творчеством», — думала она. И готова была все силы свои отдать работе, лишь бы только он был при ней и писал свои сочинения, лишь бы он не задумывался о заработке.

«Согласна даже уборщицей в метро подрабатывать или еще как-нибудь», — решала она про себя.

И хлопотала о работе по совместительству, но тут Корнеев внезапно исчезал из ее поля зрения на неделю, и все ее устремления летели к черту.

Почему она никогда не звонила Наде? Ведь знала номер ее телефона, ведь могла убедиться в обмане Корнеева! Боялась правды. В течение всех лет она — через самообман — давала ему возможность возвратиться к ней.

После нескольких лет такой странной и суматошной жизни — то Корнеев дома, муж, то исчезает на неделю — Юну постигло несчастье. Болезнь, первый приступ был еще при жизни Фроси, проявилась снова. В один из вечеров, когда Корнеев отсутствовал очередной раз, Юна почувствовала сильную боль в пояснице. У нее даже в глазах потемнело. Пришлось вызвать «скорую», и в больницу ее отвезла «мамашка».

Уже на следующий день Юне виделось, что ее отделяла широкая полоса от прежней жизни — та вдруг сделалась чужой, нереальной. Казалось, не существовало ни квартиры в коммуналке, ни редакции. Даже образ Евгении Петровны, с которой была связана почти вся жизнь Юны, потускнел. И Корнеев ушел в тень. Теперь о нем напоминала только жалость к себе: вот лежит тут одинокая и заброшенная.

Но ранним утром следующего дня в больницу приехала взволнованная и растерянная Рождественская. Она все выспрашивала у гардеробщицы, как здоровье ее «девочки», которую вчера привезли на «скорой».

Однако нужна была Юне не Рождественская, а он, Корнеев. Порой ей начинало казаться, что в будущем она сможет обойтись без него, что, как только выйдет из больницы, она порвет с ним. И еще она думала о своей маме, о Фросе. Нигде так, как в больнице, не выверяются многие человеческие качества, понятия о добре, милосердии и сочувствии. А именно этими качествами обладала Фрося.

Через несколько дней приступ у Юны прошел. Но по лицам врачей она видела, что дело обстоит гораздо сложнее. Ее назначили на консультацию к профессору. За час до этого Юна сказала лечащему врачу, что, если у ее обнаружат рак, она покончит с собой.

— Я знаю, что больным этот диагноз не называют, — произнесла она. — Но мы живем в век всеобщей грамотности, и обозначение ЦР знают почти все. Зачем мучиться самому и мучить других? От рака еще никто не спасся…

После консультации Юна позвонила Рождественской и сообщила, что, возможно, ей будут делать операцию и просили приехать кого-нибудь из родственников. Но это решится после результатов биопсии, дня через два…

— У меня никого, кроме вас, нет, — едва ворочая языком, говорила Юна Евгении Петровне.

— Девочка, родная, — услышала она в ответ ласковый голос Рождественской. — Не думай ни о чем плохом. Мы с дядей Володей — твои родственники.

О Корнееве она не сказала ни слова — он для Евгении Петровны вообще не существовал.

После разговора с Рождественской Юна обманом заставила молоденькую сестру посмотреть запись профессора в истории болезни. Там она увидела слова: «Болезненный отек справа».

«Отек — это та же опухоль», — пронеслось в голове у Юны. И вдруг она почувствовала, что очень хочет жить. Что мужество, которым еще недавно бравировала, куда-то уходит. Она поняла, что ничего лучше жизни нет и что за нее надо бороться не меньше, чем за любовь.

— Ребкова, — позвала Юну нянечка. — К тебе пришли. Спустись вниз…

В холле для посетителей стояли тетя Женя и… Серафим. От неожиданности Юна чуть не ахнула. За недолгий промежуток времени, что прошел после разговора с Юной, Рождественская нашла Серафима. Она боялась, что будет волноваться и не сможет обстоятельно поговорить с врачом.

«Здесь необходим мужчина, — решила она. — И мужчина серьезный и весомый, — а «весомее», чем Серафим, у нее знакомых не было. То, что Серафим женат, при таких обстоятельствах значения не имело. Важно другое — чтобы врачи знали: судьбой «девочки» обеспокоен известный журналист и писатель…

Серафим, услышав от Рождественской о болезни Юны, сразу сказал:

— Ждите меня. Сейчас выезжаю. Что ей можно привезти?

И вот он стоит в холле больницы перед Юной и говорит что-то веселое, стараясь отвлечь ее от нерадостных мыслей:

— А я, по правде сказать, думал, что выйдет ко мне дряхлая старуха. Ты же все такая же! Ну куда это годится, чтобы мой адъютант мог позволить себе такую недисциплинированность — заболеть. Юнчик, а ты же вообще — молодец! Встречаю твою фамилию в печати. Значит, мои уроки не прошли даром? Да ты не волнуйся. Все, что нужно, — сделаю. Ты же знаешь. Не могу же я в самом деле допустить, чтобы мой верный адъютант выбыл из строя. И лекарства достану. Ты только не волнуйся.

Серафим взял Юну за руку и нежно пожал ее, а затем ласково провел пальцами по волосам… И Юна почувствовала его уверенность в том, что все будет хорошо, и эта уверенность передалась ей. Она прильнула головой к плечу Серафима. И вдруг увидела Корнеева! Сначала она замерла от неожиданности, потом отпрянула от Серафима!

— Это тебе, — тихо произнес Корнеев, вытаскивая из сумки бутылки с соками, фрукты и бросая ей на колени. — А это Виктор Васильевич шлет. Его мадам тебе специально готовила, — и Саша вслед за фруктами вытащил банку с какой-то настойкой. — Я думал, что действительно у тебя все очень неважнецки. Оказывается, тут идиллия! — уже громко продолжал он. — Мне просто здесь делать нечего! А ты, Тапирчик, решил вернуться к старому?! — он повернулся и пошел к выходу…

Юна хотела броситься за ним, остановить, объяснить. Но осталась сидеть, словно пригвожденная к стулу, не смея пошевельнуться.

— Ладно, Юнчик, поправляйся. Я пошел, — Серафим поднялся. — Но ты не волнуйся. Все, что будет зависеть от меня, я сделаю, — повторил он. — Главное, что мы с тобой из одного двора, из одного детства.

— Как чувствовала, что «этот» все испортит! — воскликнула Рождественская, когда ушел Серафим. — Такое несчастье, а он фортели выкидывает, амбицию свою показывает.

Когда ушла и Рождественская, Юна все сидела на подоконнике и отрешенно смотрела на проходивших мимо посетителей.

«Может, я и правда дура, что упустила Симу, — думала она. — Нет! Люблю-то я Корнеева! Даже готова сейчас позвонить Наде и попросить, чтобы он ко мне пришел снова…»

Тут она подумала о Фросе, пытаясь сравнить свою любовь к Корнееву и любовь мамы к Василию. Мамина любовь давала ей силы, а Юна в своей любви к Корнееву только теряла — и силы, и веру в хорошее, чистое.

Через два дня новое событие потрясло душу Юны. Она выкрала свою «историю болезни» и узнала результаты биопсии. На маленьком синеньком клочке бумаги, вклеенном в «историю», было написано: «злокачественных клеток не обнаружено». Однако врачи сходились во мнении, что без операции ей не обойтись и что, скорее всего, операцию придется провести в два этапа.

Сима оказался на высоте. Он поговорил с профессором, достал нужные лекарства, в которых могла возникнуть необходимость после операции. Лекарства он передал через Рождественскую, а сам уже в больнице не появлялся.

Корнеев же приехал тогда, когда Юна уже знала результаты биопсии и все в ней ликовало. Она не стала выговаривать ему за недавнюю выходку. Радовалась уверенности, что победит болезнь. И решила: по выходе из больницы поставит свои условия Саше. Теперь же ей не хотелось портить настроение ни себе, ни ему. Тем более что Корнеев покаялся в своем неприличном поведении и даже позвонил Серафиму и поблагодарил того за участие в «судьбе Тапира».

Саша был ласков, внимателен, терпелив. Казалось, он готов исполнять самые несуразные ее желания и даже ему доставляет удовольствие ухаживать за больной Юной.

Теперь мысли Юны занимали не столько предстоящие операции, сколько дальнейшая жизнь после них. Юна никак не могла представить, что ее ждет дальше. Возникали какие-то неясные видения, но… внезапно они обрывались и исчезали. И Юна опять чувствовала себя беспомощной. Неожиданно для себя она поняла, что эту новую жизнь ей, вероятно, предстоит просто придумать.

Юна расхаживала по коридору, бездумно выглядывала в окна и видела: то привезли простыни на каталке, то разгружали «рафик» с продуктами. Однажды она ощутила на себе чей-то внимательный взгляд. Юна обернулась. Через открытую дверь палаты из дальнего угла незнакомая женщина подзывала жестом ее к себе.

Юна зашла в палату:

— Вам плохо? Позвать сестру?

— Посидите со мной. (Юна села на стул рядом с кроватью.) Операция? Я несколько дней вижу, как вы меряете коридор. Страшно?

Юна пожала плечами.

— Даже не знаю, страшно или нет. Знаю, что надо. От нее зависит вся дальнейшая жизнь, — Юна посмотрела на женщину и отчетливо поняла, что женщина не жилец на этом свете. Также поняла неожиданно, что предстоящий разговор будет похож на исповедь. Только кто перед кем будет исповедоваться? Юна ощутила — несмотря на то, что она видит женщину впервые, — та готова к исповеди.

— Меня зовут Светлана. Сегодня, восьмого апреля тысяча девятьсот семьдесят второго года, мне исполнилось тридцать семь лет. Да, да, тридцать семь, а не пятьдесят.

— Ну что вы — почему пятьдесят! Мы почти ровесницы.

— Ровесницы? Сколько же вам?

— Меня зовут Юна. Мне тридцать два года.

Женщина вздохнула.

— Ровесницы. Пусть будет так. Тогда, может быть, будем на «ты». Ты никуда не спешишь? Идти никуда не надо? Посиди со мной, — еще раз попросила Светлана. Замолчав, она утомленно прикрыла глаза, затем широко раскрыла и вдруг произнесла: — Ты знаешь, последнее время я очень много раздумываю о добре и зле. Обо всем, что связано с этим. Я твердо уверена, что в совершении добра таится чудо. И когда это чудо ты делаешь своими руками, то есть своим существом, то нет большего ощущения счастья. Значит, если совершаешь добро — это и есть счастье! Но почему твое добро другими не воспринимается как чудо, как что-то сверхъестественное? И почему человеку, желающему делать добро, так необходимо признание этого добра потом, то есть благодарность другого?

Когда я была ребенком — принимала все на веру. Например, действия и слова взрослых людей казались мне непогрешимыми, порядок, установленный у нас в доме, казался мне самой лучшей формой жизни, самой правильной! Детский максимализм во мне по сей день сохранился. Из-за него, вероятно, и не состоялась моя судьба. Ведь обычно в каждом возрасте трансформируются человеческие понятия, они меняются, и человек как бы притирается к тому или иному времени или к тому или иному событию.

Светлана на мгновение умолкла. Лицо ее было сосредоточенно, она о чем-то, видно, напряженно думала, а затем вновь заговорила:

— А мой максимализм, особенно требовательность к верности и дружбе, довел меня до одиночества! Да, Юночка, я одинока. Одна на всем белом свете. А все потому, что коварное слово «навсегда» — любить, дружить, верить — прочно засело в моем мозгу еще в детстве. Вот я и стала требовать от своих друзей — как мужчин, так и женщин — постоянства. Верности навсегда! Но любое постоянство несет в себе и застой! Даже гибель! Я не могла совместить все это…

…Моя мать всю жизнь любила моего отца, который так и не стал ей мужем. Правда, мне всегда почему-то казалось, что любит она его не как живого человека, а придуманного любит, свою иллюзию любит.

Может быть, грех так думать, но, по-моему, главным для нее в жизни был лишь он. А я — постольку, поскольку напоминала эту иллюзию. Я даже не могу понять, любила ли она меня. Но и мне все-таки любви досталось. Меня любила бабушка. Может быть, оттого — опять же мои предположения, — что чем-то я ей напоминала ее любимого мужа, умершего очень давно и вдруг каким-то образом вернувшегося в моем существе. Бабушка ощутила новый прилив любви и отдала всю себя, без остатка мне, забыв, что у нее есть дети!

Немного отвлекусь на другое. Однажды я прочитала об открытии американских ученых-медиков в области генетики рака. Они утверждали, что некоторые разновидности этой болезни передаются по наследству, то есть генетически уже запрограммированы — закодированы в определенных хромосомах. Поэтому, считают они, научившись выделять эти хромосомы, можно предупреждать профилактическим путем заболевание раком у людей, к нему предрасположенных.

И еще у меня возникает мысль: не является ли рак и психическим заболеванием? Почему в наше время процент людей, пораженных психическими и раковыми заболеваниями, превышает процент людей, пораженных этими же заболеваниями в предыдущие столетия? Ведь о раке знали чуть ли не в первом веке нашей эры. И в литературе древних государств есть упоминания о существовании этой болезни.

И еще есть у меня мысли, связанные с генетикой. Наверное, существует код любви, верности в специальном гене. Во всяком случае, в нашей семье, может быть, уже поколений пять он определяет судьбы моих предков. Не только моя мать была предана своему Вячеславу, но и мои дядья были верны и преданны своим женам. Другие женщины для них не существовали. Моя мать была человеком, ничего не достигшим в жизни. Не было у нее определенного материального достатка. Наверное, она жила эмоциями и своей добротой. Отчего же Вячеслав так и не женился на ней? Сейчас можно только догадываться. Вероятно, нечто в мире остается постоянным — слава, деньги, власть. Моя мать не была такой личностью для него, которая могла бы его удержать около себя.

В конце концов, примерно то же случилось и со мной. В пятнадцать лет я стала сиротой и, когда встретилась с одним человеком… ну, назовем его условно Алексей… то была нищей, несколько раз ограбленной. К тому времени — нашей встречи — Алексей в жизни еще ничего не достиг. Я показалась ему личностью, и он за меня ухватился. Но быстро разобрался в том, что я ничего собой не представляю. А я-то уже успела повязать себя закодированной по наследству верностью и преданностью! И попала в болото «гена любви», выбраться из которого не было никаких сил. Я погружалась в него все глубже и глубже, совершая поступки все более невероятные! Я жаждала благодарности, ответного «сигнала» верности и преданности, не понимая, что у Алексея совсем другой генетический код. И так получилось, что я, человек, не сделавший никогда никому плохого, живший легко, как порхающая бабочка, не обращавший внимания на трудности, представляешь, это я-то, я каким-то косвенным путем подвела его к самоуничтожению.

Вот тогда все сильнее меня стала угнетать мысль: так ли я поступаю, делая добро? Нужно ли оно другим, коли ты ждешь, ищешь за него благодарности? Добро-то твое тогда оборачивается злом! Может быть, надо поступать наоборот? Не делать добра? И так получилось, что вскоре я действительно перестала интересоваться окружающими людьми, их делами и нуждами. Едешь в метро, делаешь вид, что спишь, только бы не уступить место пожилому человеку. Обращаются к тебе с просьбой, ты отвечаешь, что исполнить ее не имеешь никакой возможности, хотя на самом деле это тебе не стоит особого труда. Люди-то тебя помнят как отзывчивого, доброго человека и не перестают к тебе обращаться… Инерция памяти… Юна, тебе не скучно? Нет? Ну ладно…

И вот пришло время — и уже ничего не осталось от твоей доброты. В душе — сплошное равнодушие и лень. Впрочем, глядишь, и зло нет-нет выбирается наружу… Потихоньку-полегоньку оно готовит себе почву для захвата твоей души. Начинает действовать вроде незаметно, опираясь, пожалуй, больше всего на зависть.

«В какой степени, — пробивается внутренний голос, — с тобой считаются там-то и там-то? А ты смог бы добиться того-то и того-то?» Сначала гонишь этот вкрадчивый голос, но он все больше и больше пролезает в душу. И вот уже зависть овладевает сердцем. И не знаешь, что искать в жизни — и нужно ли? Счастья? Истины? Обернулся — а жизнь почти прошла. Страшно ли тебе? Когда молод, то мысль о смерти редко посещает наши головы. Если она и возникает, то, как правило, в связи с потерей каких-то близких людей и знакомых. Самому же она кажется далекой. До нее чуть ли не целые века.

А сейчас я все чаще задумываюсь о смерти. Поняла главное: человек должен сам себя подготовить к неизбежному исходу. Тогда будет не так страшно. Его психика должна перейти рубеж своей «вечности», понять это явление как необходимость.

Ведь человек боится смерти, скорее всего, потому, что он не всегда успевает попользоваться всем тем, что ему было отпущено природой. И я пришла к выводу, что смерти не надо бояться, но надо всегда помнить о ней! Чтобы каждый день казался тебе подарком судьбы и думалось, что ты еще какое-то время можешь дышать воздухом, видеть солнце, слышать чириканье птиц. И это хорошо! И еще мне кажется, что приход смерти легче для тех, кто не завидовал, не подличал, не грабил, не убивал, не унижал… Я не боюсь смерти, но умирать не хочу! Не хочу мучиться…

Светлана замолчала, плотно прикрыла веки. Но из-под них слезы все-таки нашли выход, быстрыми ручейками заспешили по бледным, впалым щекам…

Юна поняла, что настало время уйти, сейчас же, немедленно. Она встала, порывисто наклонилась и поцеловала худую, невесомую руку Светланы.

А на другой день Светлана умерла. Юна не находила себе места. В ней еще звучал тихий исповедальный голос Светланы. Когда появился Корнеев, Юна, желая уйти от тягостных воспоминаний, пересказала ему исповедь Светланы.

— Она — баба какая-то ущербная. О добре и зле размышляла по-дилетантски. Мало ей болезни было, так еще какой-то любовный генетический код выдумала! Я лично своим психоанализом обойдусь. Так что, Тапирюшка, эти рассуждения могут только тебе служить пособием в жизни…

В скором времени Юне сделали первую операцию. Через полгода предстояла вторая. Но Юну это не беспокоило: она знала, что после всех этих испытаний наступит выздоровление. А после всех переживаний она, наконец, будет с Корнеевым постоянно.

Корнеев привез Юну из больницы в середине лета и с этого момента безотлучно находился с ней больше двух месяцев. Она успокоилась, понимая, что ставить сейчас какие-то ему условия просто нелепо. Даже Рождественская в последнее время стала называть Сашу по имени и отчеству…

Но в середине сентября Корнеев опять исчез — правда, всего на три дня. Больше терпеть его «отлучки» Юна не захотела и потребовала: либо рви с Надей, либо уходи от меня.

Саша выбрал последнее. Он ушел от Юны. Ей было очень тяжко, она уже корила себя за горячность, но, решив выдержать характер, не позвонила ему ни завтра, ни послезавтра.

Томление и тревога не отступали от нее. Закончилась третья неделя их разлуки, самой длительной за все пять лет связи. Она написала ему письмо, но оно так и осталось неотправленным. На пороге ее квартиры встал Иван…

3

МУЖ

Такое, наверное, бывает только в кино. Когда оно случается в жизни, этому не верят. Говорят: не может быть! Еще утром в тот сентябрьский день Юна даже и предположить не могла, что в ее жизни могут произойти какие-то изменения. Но раздался звонок в дверь, и молодой человек спортивного сложения появился на пороге.

— Вот я вас и отыскал, — сказал он, стоя в дверях и простодушно улыбаясь.

Он держал в руках огромный арбуз. Еще только минуту назад Юна мечтала об арбузе! И вот он неожиданно вырос перед ней. Чудеса!

— Арбуз?! — удивленно воскликнула она, словно не веря своим глазам.

Нет, ей не привиделось.

— Вы, наверно, меня не помните, — напористо продолжал говорить молодой человек. — Я однажды был у вас в больнице, вернее, у товарища. Вы сидели тогда на подоконнике и так отрешенно смотрели на посетителей… Не знаю почему, но у меня появилось неодолимое желание прижать вас к себе и погладить…

«Ничего себе, — подумала Юна, — какой речистый».

— А вы вдруг соскочили с подоконника и ушли. Потом я хотел вас навестить, но пришлось мне уехать надолго… Господи, неужели я вас нашел?

Ничего не понимая, Юна недоуменно глядела на него да и на арбуз тоже. Молодой человек перехватил ее взгляд.

— Давайте съедим арбуз! — радостно предложил он.

От молодого человека исходил жизнеутверждающий импульс. Парень заинтересовал Юну. А он протянул ей арбуз. И тогда-то она увидела его руки, вернее, пальцы. Ей показалось, что их изваял скульптор, вложив в них свое понимание красоты и мужественности. Настолько они были пластичны и сильны. Его руки показались ей надежными!

Известно — и это можно наблюдать нередко, — как человек от жалости к самому себе вдруг совершает поступки, которые ранее казались ему не только невероятными, но и бессмысленными! В такой момент жалость к себе как бы подавляет другие чувства, и человек, как говорится, бросается очертя голову в омут.

Что-то похожее произошло и с Юной. Не представляя своей жизни без Корнеева и не помышляя ни о ком другом, она неожиданно почувствовала в молодом человеке необъяснимую силу, которой ей не хватало.

И Юна пригласила его войти.

— Входите. Как вас зовут?

— Иван.

— А меня.. — Юна замялась, не зная, как ей представиться. Она видела, что Иван моложе ее, и ей захотелось выглядеть в его глазах значительной, серьезной. Захотелось показать ему, что не было легкомыслия в ее поспешном приглашении. — Меня зовут… Юнона Васильевна.

— Ваше имя и фамилию мне в больнице сказали… и что арбузы вам надо есть, — проговорил Иван, разрезая арбуз, который трещал от спелости под нажимом ножа.

— Правда?! — кокетливая удивленность прозвучала в ее голосе. Она искоса посмотрела на него.

Юну поразило признание Ивана и в глубине души очень обрадовало: оказывается, он ее не только запомнил, но и побеспокоился достать то, что ей необходимо!

— Когда я вас увидел, — продолжал Иван, — вы какая-то пустая были, неземная. На людей смотрели, а их не видели. Мой товарищ тогда в вашем отделении лежал. Потом он мне и ваш адресок презентовал. У сестры выпросил по моей просьбе. Я хотел в больницу прийти, навестить вас. Уж больно вы жалкая, никудышная были, а пришлось к маме уехать.

Тут Иван назвал южную область на Украине. Слово «мама» он произнес очень нежно, и что-то детское появилось в выражении его лица.

— Моя мама тоже все хворает. А я, негодяй, даже письмеца ей не накропаю. Нет мне, конечно, в этом никаких оправданий. — Он мягко улыбнулся. А Юна отметила про себя, что его речь звучит тяжело и несуразно. — Юнона Васильевна, у вас вечер не ангажирован? На заводе билеты давали в театр. Я на всякий случай взял два. Вот, — Иван вытащил билеты на спектакль, о котором Юна давно слышала как об очень интересном. Но Корнеев театры не любил, поэтому она даже и не пыталась попасть на эту постановку. При воспоминании о Корнееве у Юны застучало сердце. Иван вопросительно посмотрел на Юну и добавил: — Может, культурно просветимся?

Она вдруг ощутила огромную разницу между Иваном и Корнеевым — Корнеев излагал свои мысли легко, непринужденно, красиво.

В то же время неуклюжая речь Ивана возвышала ее, Юну, в собственных глазах! Она видела, что он завороженно смотрит ей в рот, когда она рассказывает об актерах, занятых в этом спектакле. Различные пикантные истории из их жизни — возможно, и сплетни — она сама еще совсем недавно слышала от Корнеева.

— Эх, жаль! Сдаваться мне надо, — вдруг изрек Иван. — Пойдемте сегодня в театр, Юнона Васильевна, — он просительно заглянул ей в глаза. — Потом мне будет что вспомнить.

— Как — сдаваться? — удивилась Юна.

— Милиции сдаваться. Я, можно сказать, из-под конвоя убежал. Паспорт у них остался. А я прямехонько к вам. Арбуз по дороге купил — и к вам. Дело такое — одному типу по уху врезал. Задирался. Чуть побольше сверчка, а туда же, в ораторы, полез. Но — он утек, а меня повязали. Могут пятнадцать суток влепить. Не знаете, там наголо бреют?

И тут-то Юна почувствовала, что какой-то своей детской незащищенностью он трогает ее.

«Мальчик, оказавшийся без мамы», — подумала она и не заметила, как обратилась к нему на «ты»:

— Вот что, Ванечка! Мы с тобой обязательно пойдем в театр. Я сейчас быстренько соберусь. И сама с тобой пойду в отделение. Как же так — пятнадцать суток?! — ей уже не хотелось с ним расставаться.

— Неужели правда?! — он радостно захлопал в ладоши. Глаза его сияли. — А вы настоящая девчонка. То есть ты! Ты действительно настоящая девчонка! Знаешь, все-таки одному противно в милицию идти. Вдвоем легче.

— Мне ведь тоже надо будет сдаваться. Только несколько позже. И не милиции, а врачам, — грустно проговорила Юна.

— Зачем? — он обеспокоенно заерзал на стуле.

— Надо вторично оперироваться.

— Ладно, ты подожди сдаваться. Вот освобожусь — что-нибудь придумаем. Со мной не пропадешь. — Он опять стал взрослым. — Я тебя вытащу!

К тридцати двум своим годам Юна в любовь с первого взгляда уже не верила. Но желание Ивана помочь показалось ей искренним, и это было для нее приятным откровением. Юна понимала, что на какой-то период болезнь, предстоящая операция выливаются в ее слабость, которая, в свою очередь, может явиться проверкой великодушия Ивана. В тот вечер Юне также показалось, что Ивану самому необходимо ощутить себя сильным. И она неожиданно утвердилась в мысли, что может на него опереться.

После спектакля, когда они шли в отделение милиции, Иван спросил:

— Ты замужем?

— Нет. А что? — Юна и сама не поняла, почему она так ответила. Ведь еще утром она считала себя замужней женщиной.

— Освобожусь. Поженимся. Я позвоню тебе. Встретимся и поедем в загс, — решительно, в такт словам взмахивая рукой, сказал Иван.

— А ты знаешь, сколько мне лет? И сколько тебе? И куда ты собираешься звонить?

— Какое это имеет значение? Я знаю, что ты мне нужна, еще с тех пор, с больницы. Когда увидел несчастной и жалкой. И я хочу…

— Прямо вот так, сразу полюбил? С первого взгляда?

— Да. И хочу, чтобы ты была моей женой. А сейчас, чтобы дала мне свои опознавательные знаки… и свое согласие. И еще я знаю, что я могу тебя и должен вытащить!

— Ты представляешь, что значит тридцать два? А ведь тебе меньше? О какой любви ты говоришь? Мы с тобой знакомы всего несколько часов. И что ты знаешь обо мне, а я о тебе? Неизвестно, увидимся ли еще когда-нибудь. Может быть, у меня есть человек, без которого я не могу жить.

Они подошли к зданию милиции. Иван взял руку Юны и нежно ее поцеловал.

— Просто сейчас мне надо идти сюда сдаваться. Выйду. Позвоню. А его ты разлюбишь… Я постараюсь, чтобы от него даже воспоминаний не осталось в твоей душе. Это я тебе говорю точно! У меня хватка есть.

— Ты еще мальчик и ничего не понимаешь!

— Я взрослый мужчина. Мне двадцать шесть. И у меня есть хватка. Будь спок.

И Юне захотелось остаться с Иваном, остаться навсегда. Хотя она еще любила и ждала Корнеева. Но Юна уже поняла, что, если Иван за время отсидки не передумает и сделает ей предложение вновь, она согласится! Согласится потому, что он ей увиделся надежным. А разве не надежность — первое качество рыцаря, о котором она мечтала с детства.

Ивана отпустили на пятые сутки. Вероятно, в том, что срок «скосили», немаловажную роль сыграл приход Юны в милицию на следующее утро. Она защищала Ивана с такой убежденностью, что не заметила, как соврала: убедила дежурного, что видела драку своими глазами и что Иван просто защищался!

Сразу после освобождения Иван позвонил Юне в редакцию. Они встретились и подали заявление в загс. Он не хотел переселяться к ней из общежития до регистрации.

— Зачем торопиться? — сказал он Юне, когда она предложила ему забрать вещи из общежития и переехать к ней. — Я не хочу, чтобы на тебя смотрели как на легкомысленную женщину. Пусть будет все, как положено. Моя мамочка тоже делает все, как положено.

Юну рассмешило его представление о браке. Уже давно никто не удивляется тому, что и молодые люди сходятся задолго до регистрации. А она ведь взрослая женщина… На соседей к тому времени Юна уже вообще не обращала внимания.

Ей шел тридцать третий год, когда в ее жизни появился Иван. Рядом с ним она почувствовала себя увереннее. От Ивана Юна ничего не скрыла: ни своей болезни, ни своих связей с Корнеевым и Серафимом. Почему-то при упоминании имени Симки перед ней всплыло лицо директорши — в тот день, когда она ссорилась с Тамарой Владимировной у телефона.

— Представляешь, — сказала Юна, — эта одноклеточная директорша надо мной смеялась! Видите ли, Симка шел с девушкой, у которой в ушах были серьги. На взгляд директорши, они рублей пятьсот стоили. Где уж, мол, мне с ней тягаться!.. Как раз в тот день я и познакомилась с Корнеевым.

И Юну охватило безумное желание увидеть Корнеева, уколоть его! Пусть бы он пришел к ней, и она, представляя Ивана, ему сказала бы всего три слова: «Познакомься. Мой жених».

Приближался день регистрации, и Юна послала по адресу Нади бандероль с амурчиком, вложив в нее короткую записку:

«Возвращаю амурчика, чтобы не затерялся по мастерским. Возвращаю в том виде, в котором получила. Починить — возможности не представляется, так как материал для любовной тетивы весь вышел. Мастер же занялся устройством личной жизни. Тапир».

Подписав записку именем, которым ее наградил Корнеев, она тем самым, по ее представлению, возвращала ему символ их общей несостоявшейся жизни.

В ближайшую субботу Корнеев появился. Иван в тот день работал и с работы еще не вернулся. Юна пришивала пуговицы к куртке жениха, когда услышала щелчок открывающейся двери. Она подумала, что это Иван. Но… вошел Корнеев! От неожиданности Юна растерялась, уколола палец.

— Ну, Тапирушка, ты даешь! — сказал он. Будто ничего между ними не произошло и виделись они не далее, как вчера. — Ни на минуту нельзя тебя оставить. Что-нибудь да выкинешь! Какую еще ты обструкцию устроила Наде? Прилетаю ночью из тундры. Тебя да и соседей твоих не хочу беспокоить, еду прямо к ней, и первое, что делает она, задает мне вопрос: «Кто это — Тапир? И где сейчас амурчик?..»

И Юна ощутила, что готова все ему простить! Лишь бы слушать его голос, который на нее так магически действует. Как же она соскучилась по этим бархатистым переливам! Зачем же она так поспешила с бандеролью, кому больше досадила с амурчиком и запиской — ему или себе?

А Корнеев продолжал:

— Чую — Тапирчик что-то набедокурил! Из тундры ну никак не мог прозвониться, а письма, сама знаешь, писывать я не мастер. Я ведь сразу тогда уехал…

Юна сидела смотрела на него во все глаза, не смея пошевелиться. Она теперь с ужасом думала о том, что вот-вот откроется дверь и войдет Иван. И что она скажет Корнееву? Ей вовсе не хочется, чтобы Саша знал о «женихе», Иване. Корнеев тем временем доставал из сумки бутылку пива, хлеб, колбасу, сыр.

— Из гостиницы я ушел. У меня, кажется, скоро все наладится с квартирой, и мы с тобой заживем! Ох и соскучился я за тобой! — Он подошел к Юне и тут заметил, что у нее на коленях лежит мужская куртка. — Никак, Тапирчик решил прирабатывать?.. — Здесь его прервал стук в дверь. — Да войдите! — по-хозяйски крикнул Корнеев.

Дверь открылась. На пороге стоял Иван.

— Познакомься, Саша… Мой… новый знакомый, — сказала Юна. — Очень хороший товарищ. Его зовут Иван. А это… Ваня, я тебе о нем говорила… Мой Корнеев.

— Садитесь, — снова тоном хозяина сказал Корнеев. — Выпьем за друзей моей…

— Садись, садись, — перебила Корнеева Юна и стала усаживать Ивана к столу. Она испугалась, что Корнеев произнесет «моя любимая женщина». И в то же время ей не хотелось, чтобы Корнеев уходил.

А Корнеев с вежливой неприязнью начал издеваться над Иваном:

— Вы не знаете, кто такие были фарисеи? Тапирюш, ты разговаривала с этим прекрасным молодым человеком когда-нибудь на исторические темы? С этим твоим новым товарищем? Нет, оставлять тебя одну нельзя. Обязательно какие-нибудь глупости натворишь. Познакомишься, например, с неандертальцем!..

— У меня еще есть время разведать о фарисеях, если они мне понадобятся, — сказал Иван и улыбнулся.

Юна, увидев улыбку жениха, подумала, что она придает лицу Ивана глуповатое выражение.

«Ну зачем он улыбается? Ну зачем он улыбается? Неужели не чувствует, что сразу становится похож на Иванушку-дурачка?» — сокрушалась про себя Юна.

— Сейчас у меня другие задачи, — продолжал тем временем Иван. Он мягко взглянул на Юну и добавил: — А теперь извините, Юнона Васильевна, мне надо уйти. А с вами я прощаюсь, — повернулся он к Корнееву. — Думаю, у нас свиданьиц больше не будет.

— Я на тебя не обижаюсь, — сказал Иван Юне на площадке. И ей опять показалось что-то мальчишеское в нем. — Тебе сейчас надо решиться. Ну, а я пойду куплю билеты на вечер. В кино пойдем?.

— Корнеев пришел сам. Я его не приглашала, — стала оправдываться Юна. Она не знала, что и делать. Сердцем рвалась к Корнееву, а разумом понимала, что ей нужен, ох как нужен Иван.

Потом с насмешливой улыбкой Корнеев язвительно говорил ей:

— Где ты отыскала это ископаемое? Ты хорошо подумала, когда выбирала этого товарища? Он мне не нравится! Его психология не нравится. И вообще я — ухожу. Черт знает что получается. Возвращаюсь из труднейшей командировки, из тундры, а у нее товарищ завелся! Что ж теперь — каждый раз, как буду уезжать, возвращаясь, нового товарища буду видеть? Надя, между прочим, себе такого никогда бы не позволила… Вспомни, я ведь тебе говорил, что мне не нравится, Когда у моих женщин товарищи мужского пола.

«Опять Надя, — подумала Юна, — и так будет всю жизнь — Надя!» Юну что-то толкнуло изнутри, и она сказала:

— Я больше не твоя женщина. Уходи к своей Наде. И оставь ключи.

Иван позвонил вечером. Подражая Корнееву, он проговорил:

— Тапирюша, это я. Мы идем в кино?

— Я не Тапир, — ответила Юна. — У меня есть имя, и ты его знаешь. Никогда больше меня так не называй. Где мы встретимся?

Юне захотелось покончить со словом «Тапир» в жизни и лексиконе. Захотелось освободиться от всего того, что было с ним связано.

Иван стал звать ее, как и все, — Юна.

В редакции НИИ у Юны была очень близкая подруга Валентина. С ней Юна обсуждала свои переживания и любовь к Корнееву. Валентина поддерживала Юну в дни, когда он исчезал, успокаивала ее. Она очень радовалась разрыву Юны с Корнеевым и ее предстоящему замужеству.

— Найти такого замечательного парня, такого жениха — это не иначе как божье провидение, — говорила она, когда Юна рассказывала ей об Иване.

Так уж получилось, что со времени знакомства Юны с Иваном Валентина никак не могла выбраться к подруге и познакомиться с ее женихом. Тогда, придумав какой-то повод, Валентина собрала у себя в одно из воскресений гостей и пригласила Юну прийти с Иваном.

Валентина была на три года моложе. Глаза у Валентины зеленые, раскосые. Волосы — длинные, распущенные, русалочьи. Хорошая стать. Порой Юне казалось, что перед ней актриса, игравшая колдунью. Но замуж Валя почему-то не выходила. Подсмеиваясь над собой, говорила, что хотя «это для нее главная задача в жизни», но она никак не может найти себе пару. Может быть, как и Юна, Валентина тоже искала своего рыцаря.

Вечеринка у Валентины удалась. Юна просто сияла — каким внимательным, предупредительным был к ней Иван! Прикажи только — и он бросится добывать, ну скажем, луну!..

И Юна приказывала. И вкушала сладость своего женского могущества, познавала чувство обладания собственностью, которой, как хозяйка, она может распоряжаться. Этой, в ее представлении, собственностью был Иван.

Ей хотелось, чтобы все видели, как ее любит Иван. Корнеев все-таки ее подавлял… А сейчас…

Иван кружился с Валей. Юну это не тревожило. Она была в нем уверена. После танца они о чем-то беседовали, вероятно, интересном, потому что никак не могли отойти друг от друга… И вдруг до Юны донесся Валин странный вопрос:

— Так что же все-таки важнее: числитель или знаменатель?

«Что за математические шарады они разгадывают?» — подумала Юна про себя, не подозревая, что в этой шараде ей отведена важная роль.

На следующий день, едва успев в редакции сесть за стол, Юна услышала:

— Знаешь, а он ведь тебя не любит! — Валентина говорила непривычно жестким голосом.

В Юне что-то оборвалось, и ей стало зябко.

— Правда? — с наигранной беспечностью спросила она, едва справляясь с волнением.

— Видишь ли, когда мы танцевали, он очень много говорил. Но — ни слова не сказал о тебе! Я знаю, что сейчас говорю тебе очень неприятные вещи. Разберись в них. Я думаю, что он еще хуже, чем Корнеев. Может быть, это мелочь — но он… хочет влюбиться!

— Как — влюбиться?

— Когда мы танцевали, он прижался ко мне и, очень проникновенно глядя мне в глаза, сказал… ты даже представить не можешь что! А сказал: «Если бы ты знала, как мне хочется влюбиться! По-настоящему, по большому счету!» Думал, наверно, что я клюну и скажу, что тоже хочу настоящей любви. А я не удержалась и спрашиваю: «А Юнка по какому счету проходит у тебя?» — «Я ее просто вычислил, — говорит он. — Еще в больнице. Она же никудышная была».

Валя, возбужденно жестикулируя, ходила взад-вперед около ее стола.

— «Как это — никудышная?» — спросила я. «А так: больна сильно. Кто раньше был у нее, тот непостоянный. Мне товарищ рассказывал, что он в больнице появился, когда ей уж выписываться надо. А она ждала его. А что она с ним имела? Ровным счетом ничего. Меня мама учила — для жизни в семье никудышную надо брать, чтобы она обязанной себя чувствовала. Такие будут верными и преданными. Они знают — кому еще нужны? Все стараются, чтобы числитель был больше. В нем вроде все самое положительное собирается, а я по знаменателю ориентируюсь. Чем больше он, тем для меня лучше. Дробь тогда меньше. Вот я и вычислил: знаменатель у Юноны тот, что надо». — «Ну и скотина ты», — сказала я ему. Вот и все. Кажется мне, что он действительно тебя вычислил!..

Вечером того же дня Иван, как обычно, появился у Юны, чтобы побыть с ней, а затем уехать ночевать в общежитие.

— Значит, вычислил? — спросила его Юна, не дав ему даже снять пальто. — А я-то думала, что мне наконец повезло. Значит, больную, никудышную, убогую и несчастную подобрал? Ты…

— Понятно, откуда дует, — перебил Юну Иван. — Успела донести. Она ведь сама не прочь… Ох, как она тебе завидует, если бы только… Да черт с ней. Знай — подруг нет и быть не может.

— Думала я, вместе жить будем и красивую жизнь создадим, — продолжала Юна, не слушая Ивана. — А он, оказывается, меня вычислил! Дура я, еще диву давалась — как он относится ко мне: трепетно, вежливо, внимательно! До регистрации, видишь ли, переезжать не хотел, чтобы я «женщиной легкого поведения» не прослыла. А у него, оказывается, только расчеты!.

Иван не дал ей договорить. Своими сильными руками он взял ее голову, повернул к себе и, глядя прямо в глаза, спокойно сказал:

— Я думаю, что моя Юнона словам завистников верить не будет! Я сделаю все, чтобы развеять твои сомнения. Честно могу сказать — нужна мне только ты, и никто больше! Мне… да ладно! Все равно от тебя не отступлюсь. И ты будешь меня уважать!

В его словах были напористость, сила, убежденность, и Юна даже растерялась.

Иван сразу же поехал в общежитие и перевез свои вещи. Через неделю они расписались, и все в жизни Юны «образовалось». Валю она видела теперь только на работе и почти с ней не разговаривала. Уверена была в том, что все ей завидуют, и в первую очередь Валентина.

Время от времени Ивана вдруг охватывал какой-то восторг преклонения перед Юной. Причину этого она не понимала, да и не очень стремилась понять. Ей нравились такие всплески в настроениях мужа, они тешили ее самолюбие. А Ивану словно того и надо было — быть таким, каким Юна его хотела видеть. Он брал ее на руки и кружил по комнате.

— Юнона, моя Юнона, — повторял Иван ее полное имя. И вслушивался, словно пытался разглядеть тайну, запечатленную в ее необычном имени.

Чувствуя его силу, она как бы впадала в забытье, заливалась смехом. Все в ней ликовало тогда, все вокруг ей виделось прекрасным, безоблачным. А Иван вновь и вновь повторял ее имя и кружил, кружил по комнате.

— Юнона, Юнона… Это — победа! Мы с тобой всех победили! У нас с тобой часто будет праздник — праздник побед!

И она постигла тогда радостное состояние победительницы: ведь она одержала победу над своей любовью к Корнееву, над болезнью, над теми… кто ей завидовал. Юна ощущала ясно, что сила рук Ивана, его слова укрепляют ее душевные силы, дают уверенность в жизни и радость.

Еще с детства Юна из всех праздников выделяла один, чтила его больше всего — День Победы! Трудно сказать, когда пришло к ней осмысление значительности этого дня и понимание какой-то своей неотделимости от него. Но в чем Юна уверена твердо, так это в том, что произошло оно в двадцатилетний юбилей окончания войны.

Может быть, ощущение праздника пришло к ней оттого, что День Победы был объявлен нерабочим днем? Или оттого, что с утра по квартире распространился и стал дразнить обоняние ни с чем не сравнимый запах только что испеченных пирогов? Или от раннего песнопения слесаря-сапожника? Бывший танкист гвардейского полка начал распевать: «Соловьи, соловьи, не будите солдат…» Голос его разносился по длинному коридору.

А может, это случилось, когда она, убираясь в комнате, вдруг обнаружила в футляре патефона свою школьную синюю тетрадку в косую линейку за третий класс. Чуть ли не со дня переезда из подвала в эту комнату Юна патефон не открывала. Найденная тетрадь стала для нее неожиданностью. Там было домашнее задание, сделанное девятого мая 1950 года. Оно называлось «День Победы».

«22 июня началась война. Было лето. Наши войска пошли в бой Команьдир сказал нам надо пойти в наступлени. Наши войска строжались отважно. И фашысты были разбиты. Наши войска празнавали победу. Еще во дворе жыл рыжый Гунтер. Он недолго жыл. Он мне тогда дал гармошку. Потом он с мамой ругались. Потом он уехал. А гармошка асталась… — «Оказывается, того немца звали Гюнтер», — Юна прикрыла глаза, стараясь вспомнить лицо немца. Но, так и не вспомнив, она продолжила чтение: — Мама сказала, что он фашыст недоконца. Ево дети будут еще меньше фашысты недоконца. Еще раньше было. Мама купила куклу. Я ее звала Оля. Потом тетя Женя сказала дети зовутся в честь победы. Я Олю решила звать победой. Теперь мы живем трое МАМА Я И ПОБЕДА. Сегодня день победы».

Ни одна из многочисленных ошибок в тетради не была исправлена. Не было в ней и отметки. В тот день Лидия Васильевна никому отметок не поставила. Она сказала, что все написали замечательно. Фрося положила тетрадку туда, где хранились ее медали и орден Красного Знамени, Васина фотокарточка — все самое ценное и дорогое для нее. Читая свое сочинение, Юна вспомнила, что действительно многих детей, рожденных после войны, родители называли Виктором или Викторией. Она же тогда поняла слова соседки в прямом смысле. Тряпичная кукла Победа еще долго жила в семиметровке, пока, как и губная гармошка, не затерялась в буднях самостоятельной жизни Юны.

В тот день полное ощущение праздника пришло к ней тогда, когда она вышла на улицу. Москва, ликующая и хмельная от счастья, вобрала ее в свои объятия. Юна шла, шла, шла, улицы, освещенные майским солнцем, были заполнены людскими потоками. Торжественность, праздничность усиливались музыкой, доносящейся из репродукторов, нескрываемыми слезами радости на счастливых лицах, поцелуями незнакомых людей, даривших друг другу цветы. Машины замедляли ход, едва двигаясь в людском море. Праздник набирал силу и высоту. Гимн солнцу и миру звучал по всему великому городу, частью которого в этот момент Юна себя ощущала.

Да, наверно, именно тогда она впервые осознала все величие и святость этого дня — Дня Победы. С годами Девятое мая как бы превратилось для нее в живое существо. Она чтила его как своего рода божество, знавшее цену добру и злу на земле и имевшее право судить о жизни.

В первую совместную весну с Иваном жизнь Юне представлялась как веселый праздник, освещенный ярко сверкающим фейерверком. Какая-то немыслимая энергия, жажда изменений руководили всеми помыслами Ивана. Они только поженились, а он уже затеял ремонт. Юна не возражала, подозревая в душе, что он хочет избавиться не только от всего, что могло еще напоминать Корнеева (и гвоздь в стене, забитый когда-то Сашей, и пивное пятно, огромной медузой расползшееся над столом), но и доказать свою преданность ей. И вот однажды Иван ввалился в дом, нагруженный обоями, банками с олифой, белилами, красками.

— Вот так, моя маленькая, — услышала Юна. — Отметим наше счастьице ремонтом. Обновленная комната — это уже показатель нашего с тобой, дружок ты мой, благополучия. Пора осуществлять эту мечту, засучивать рукава и добиваться своего.

И он засучил рукава, взялся за ремонт самолично. Новый год они уже встречали в обновленной комнате. Когда Юна только что вернулась после второй операции домой — комнаты она не узнала.

Не было ни маленького телевизора «КВН» с линзой, ни кровати-дивана, привезенных когда-то Корнеевым с дачи Надежды Викторовны, ни одностворчатого шкафа из подвального детства.

В комнате стояли — импортная тахта, трехстворчатый шкаф и телевизор на ножках, про который Юна подумала, что он почти такой же, как у Нади. Юна так и ахнула:

— Ты что, волшебник? На какие деньги все это?..

— Я тебя предупреждал. Со мной не пропадешь! Я же хват! Ты мне дала заявку на красивую жизнь… Я и строю ее. Главное, чтобы ты, моя родная, была довольна. Вот я и забочусь. О Юноне нашей хорошей, — тут Иван начал скакать вокруг Юны. — Подожди, еще не то будет! Телевизор, правда, в кредит. А на тахту и шкаф мамулька моя единственная, моя роднулька, прислала. — Сел. Почему-то испытывающе посмотрев на нее, спросил: — Ты меня уважаешь? Я тебя ох как уважаю!

Юна подумала: «Странный вопрос… При чем здесь уважение?» — но не придала значения его словам и только сказала, мягко улыбаясь:

— Какой же миленький у меня муженек… — Незаметно для себя она уже стала подражать разговорной манере Ивана. — Ты мой зайчик. Надо же! У меня тоже теперь есть зайчик!

Юна еще не догадывалась, что в слова «Ты меня уважаешь?» Иван вкладывал свой, особый смысл, понятный только ему. И не знала, что в этот момент он ждал от нее понимания его значимости. Ответ: «Я тебя уважаю» — становился как бы утверждением его собственного «я», которое для него значило больше, чем любовь.

С каждым днем Юна все больше привязывалась к Ивану. Образ Корнеева постепенно стирался в ее сердце.

…Все чаще Юне приходил на память разговор покойной Светланы — ее мысли о благодарности, которая вызывает желание созидать добро. Нередко теперь у Юны возникало желание сделать Ивану приятное. Не упускала она и случая сказать ему почти волшебные слова: «Я тебя уважаю», от которых он так и млел.

Вопрос: «Ты меня уважаешь?» — стал своего рода кодом или паролем в их отношениях, то есть своеобразной игрой. Этими словами часто начинался и заканчивался их день.

Кажется, в начале лета Иван влетел в комнату и чуть ли не с порога выкрикнул:

— Ты меня уважаешь?

Юна ответила как-то рассеянно, без выражения — она сидела за очередным репортажем для городской газеты. Поэтому не сразу включилась в игру.

— Нет, скажи громче: «Ты меня уважаешь?» — настаивал Иван, вертя перед ее глазами маленькой коробочкой. Потом добавил: — А это для моей маленькой. Для моего кукушончика. Моего мумуси-кукуси, — тут он раскрыл коробочку, вытащил из нее кольцо с маленьким бриллиантом и надел Юне на палец. — Помнишь, — сказал он, глядя на ее руку с кольцом, — еще осенью, ну, когда мы познакомились, ты говорила, что Тамара оценила знакомую Серафима по ушам. Ты еще смеялась. Называла директоршу примитивной. А я тогда знаешь что подумал? В жисть не догадаешься! Подумал я вот что: Тамара, пожалуй, права. Чем дороже уши, тем скорее станешь человеком… И, мол, надо, чтобы у моей Юноны тоже были такие уши, уважаемые уши. Ну, а пока начнем с рук. Ох, Юнона, Юнона, вот и мы с тобой выходим в люди. А людей, знаешь, уважают.

И помнит Юна, как бросилась мужу на шею и шепнула:

— Зайчик, я тебя очень и очень уважаю!

Она не спросила, на какие деньги куплено кольцо с бриллиантом. Вместе с Иваном уже радовалась приобретению новых вещей и старалась не задумываться над тем, на какие деньги все покупается. Стремление Ивана к, сиюминутности исполнения задуманного не вызывало в ней никакого сопротивления.

Когда кольцо засверкало на ее пальце, Юна, радуясь его появлению, даже не вспомнила, что жизнь близких ей людей складывалась совсем из других интересов.

— Не в этом счастье, — вздохнула Рождественская, когда через несколько дней Юна приехала к ней и похвасталась ценным подарком. — Главное, чтобы было друг к другу уважение и согласие обоюдное.

— Нет, и в этом тоже счастье, — снисходительно отпарировала Юна. — Потому что это показатель нашего благосостояния. Теперь у меня все — как у людей. А уважения у нас хватает. — Она не обратила внимания на то, что говорит не только языком Ивана, но и директорши, которую еще в недавнем прошлом презирала за примитивность.

Рождественская окинула Юну недоуменным взглядом. Она даже не сразу сообразила, о чем Юна толкует. Жалостливо всплеснула по привычке руками.

— Девочка, откуда в тебе все это? — спросила она. — Это же рабская психо… — она оборвала фразу. — Тьфу ты! Надо же! Вспомнила выражение «этого»! Господи, да так, как ты сейчас, могут рассуждать только мещане. Люди ограниченные. Духовно отсталые. А ты же в таком месте работаешь! — и Рождественская начала рыться в книгах.

«Ну вот, — подумала Юна, — началось. Сейчас Катюшу Маслову вспомнит, Тэсс из рода Д’Эрбервиллей. Потом — Паню. Совсем стара стала тетя Женя. Не понимает, что сейчас не сорок седьмой и не шестьдесят третий, когда умерла Паня, а слава богу…»

— Вот возьми, перечитай. Это — подарок, — Евгения Петровна протянула ей тоненькую книжицу — то были «Мещане» Горького — и сосредоточенно уставилась на свои руки.

Впервые за многие годы Юна обратила внимание на них. Она увидела, что с годами пальцы Евгении Петровны утратили свою красоту, деформировались. Синие дорожки вен ярко выделялись на запястье. Тетя Женя тем временем с усилием сняла с безымянного пальца кольцо, знакомое Юне еще с детских лет и которое, как говорила Рождественская, чудом сохранилось в войну…

И вот эта единственная дорогая вещь Рождественской лежала у Юны на ладони.

— Нельзя терять достоинство. Продай и отложи деньги на памятник. Вдруг умру, а его так и не установим, — сказала пожилая музыкантша.

Кровь бросилась в лицо Юны. Кольцо, подаренное Иваном, сжимало ей палец…

— Не надо, тетя Женя. Иван сам мне подарил… У мамы будет памятник. Скоро. — И она сняла это кольцо и положила в сумку.

По дороге домой Юна стала думать о том, что вложила тетя Женя во фразу о достоинстве.

«Кажется, радоваться надо, что у меня есть муж. Законный муж. Заботливый, внимательный. Ну и что с того, что он хочет, чтобы мы жили красиво? Разве хорошие вещи не дают ощущения гармонии, удовлетворенности?

«Ты в его неуемной энергии не замечаешь определенного нетерпения, — передразнила она мысленно Рождественскую, — боязни чего-то упустить, чего-то не достичь…»

«И что у нас недостойного? — продолжала рассуждать Юна. — Живем хорошо, через год квартиру купим. Ну и что, что свекровь помогает? Она же сыну помогает, а не чужому человеку. Нет, тетя Женя здесь не права».

Юна знала, что свекровь ежемесячно высылает сыну деньги. Также знала, что она собирает им деньги на кооператив. Свекровь жила на юге, у моря, и в свой дом пускала отдыхающих с ранней весны до поздней осени. Кроме того, она получала пенсию и работала уборщицей в соседнем санатории. Деньги у нее «водились», и Юна не задумывалась над тем, хорошо или плохо брать деньги у матери мужа. Она не раз слышала, как Иван приговаривал:

— Наша мамулька, роднулька, наша единственная, постарается, чтобы мы с маленькой были людьми. Она все выложит! Да и я подсуечусь! Ты знай, я своего не упущу. Так, счастьице ты мое! Кусочек ты мой! Будь спок!

«Хороший у меня муженек. Зайчик… Я его уважаю», — убеждала себя Юна.

Завороженная суетливой деловитостью мужа, Юна легко оказалась вовлеченной в его дела, в поток его энергии. Вслед за Иваном она устремилась к жизненным высотам, которые, по их представлению, давали преимущество перед другими.

— Надо жить престижно, — говорил Иван, просто и незатейливо излагая свое понимание престижности. — Жить в своей квартире, и чтобы солнце в баккара играло, чтобы музыка в коврах тонула. И еще — моя малипусенька за рулем, а я сбоку, вот он я, незаметненько притулился. И все ниточки наших радостей у меня в кулачочке, — он потряс огромным кулаком. — Какую захочу, такую и дерну.

Юна ощущала всем своим существом его энергию, напористость и тягу к магическому для него понятию «престижность». Однако противиться Ивану уже не могла, да и не хотела! Юна соглашалась с ним, что надо жить только друг для друга, укрепляя семью и свое благополучие.

Однажды Иван ее попросил достать книгу. Так, ничего особенного, детектив, но дефицитный, читаемый нарасхват.

— Разведай у себя в редакции. Может, есть возможность купить? Пусть на заводе видят, что у меня он есть. А потом я сделаю великое одолжение мастеру — продам ему книгу. Мол, только из уважения! Да еще скажу, что у жены в редакции спокойно можно достать ценные книжки. Мастер их любит. Пусть передо мной заискивает. Потом сгодится, что стребовать за сделанное одолжение. Душить их надо одолжениями. Вот так! — и Иван слегка обвил ее шею своими длинными пальцами.

Кого «душить их» — Юна не поняла, но почувствовала удушье. И может быть, впервые взглянула на Ивана, на его руки по-новому, другими глазами. Нет, уже давно он не виделся ей мальчиком, требующим опеки. Его слова поразили ее, но все же она постаралась свести все к шутке. Осторожно высвободившись, Юна сказала:

— Ого, какой у меня муженек! А он, оказывается, и правда хват. С таким мальчиком и в самом деле не пропадешь!

Поначалу ее коробили подобные признания мужа. Но Юне хотелось все большего достатка. Она будто с кем-то соревновалась, сводила счеты. Возможно, это был Корнеев, который ушел из ее жизни, но, вероятно, подспудно все же жил в ней самой. И может быть, она хотела убедить себя, что не пропала без него, а, наоборот, любима и живет богато? Все может быть.

Иван проявлял свою заботу о Юне не только на словах, но и на деле.

Вон и незаметно год прошел, как она носит кольцо. Порой ей даже кажется, что на пальце у нее горит маленькое солнце. А как изменилась комната! Немного потерпеть — и квартира будет. И, наверное, прав Иван, что ей все завидуют. Ей — когда-то бесприданнице и сироте.

Конечно, «сирота» слишком сильно сказано, и не совсем это правильно; полусирота — точно. Как он ее в первый день назвал? «Никудышная». Теперь она уже не «никудышная». Живет престижно, благополучно.

Незаметно для самой себя Юна понятия «престижность» и «благополучие» уравняла в значениях, сделала их взаимосвязанными и немыслимыми друг без друга.

Не замечала Юна и того, что стала все чаще идти у Ивана на поводу, на многое смотреть его глазами.

Вместе с ней сотрудницы редакции радовались повороту в ее судьбе. Но… на седьмом году ее работы и третьем году замужества в редакции получила повышение одна сотрудница. Она давно тут работала. Юну же оставили на прежнем окладе. Она не огорчилась — сотрудница через год должна была уйти на пенсию, а недавно похоронила мужа.

И вообще-то, может быть, и не появилось бы в душе Юны смятения, если бы, придя домой, она не рассказала Ивану, как само собой разумеющееся, об этом событии.

— Ты что, дурная? Блаженная? Ну Юнона, Юнона! — вдруг взорвался Иван. Он не произносил больше своих сюсюкающих слов. — Разве можно от своего отказываться? Моя мамулька знаешь как учила? Она говорит, что надо свое завоевывать, даже если приходится выдирать из глотки… Короче. В первую очередь о себе надо думать! Славу богу, ты не ребенок. Сама должна понимать такую простую вещь, что всем ненауступаешься! Злости в тебе мало. А без злости ничего не добьешься… Завидуют тебе…

И Юна разозлилась… на руководство редакции. Что, она хуже других? Видно, прав Иван, что завидуют ей. Ее замужеству, благополучию. И она пошла к заведующему, чтобы выяснить: почему ее обошли? Почему не повысили? Она ведь имеет все права…

— Я думал, в вас благородство есть, — нахмурился Мокану. — Все годы, что мы вместе работаем, я даже не сомневался в этом. Жаль мне вас, Юнона Васильевна, — он впервые назвал ее по имени и отчеству. — Очень жаль. Я от вас такого не ожидал. Кстати, например, Валентину Ивановну надо было бы раньше всех повысить — сама отказалась. Заявила, что подождет. Ну, не будем терять время, идите работайте, — сухо закончил заведующий.

Когда раздраженная Юна вернулась домой, Иван вроде посочувствовал ей, стараясь ее успокоить. Но его сочувствие лишь вызывало озлобление, раздражение против людей, с которыми Юна работала. Со стороны могло показаться, что Ивану даже доставляет удовольствие сложившаяся ситуация.

— К большому несчастью, я оказался прав, — покачал головой Иван. — Не считаются с тобой. Не зависят — вот и не уважают. Выходит, не нужна ты им, — голос Ивана звучал искренне, и Юне думалось, что, кроме мужа, у нее никого нет. — Нечего тебе больше на них корячиться, — продолжал он. Ей уже не резал слух лексикон мужа, она в нем слышала только его правоту. — Пусть без тебя побудут. Сама говорила, что работы невпроворот, а людей нет. У меня знакомый есть. Враз тебе бюллетень нарисует. Тем более что при твоей болезни ты всегда можешь освобождение взять. А он обязан мне кое в чем.

Больничный Юне «нарисовали».

«Пусть покрутятся без меня. Пусть эта Лидия Антоновна свое повышение и отработает», — злорадствуя, рассуждала она сама с собой.

Придя вечером с завода домой, Иван спросил, как обычно: «Ты меня уважаешь?» — и, получив подтверждение, протянул Юне красивую сумку.

— У нас в цехе женщина продавала. А я о тебе, мой миленький, только и думал. Чем обрадовать, думал. И вот тебе сувенир, в некотором роде — презент! Пусть еще больше завидуют. Не понравится — другую купим. Еще лучшую. Ты только скажи. Мне все исполнят. Есть знакомые…

Близких друзей у Ивана не было. Это Юна узнала давно. Но знакомых-приятелей — полно! Телефонная книжка испещрена фамилиями «нужных людей». И время от времени она слышала, как он говорил в трубку: тот-то обязан ему или тому-то обязан он.

Как-то через полгода после замужества Юна спросила Ивана:

— Почему у тебя нет друзей? Хотя бы одного закадычного! Разве в детстве ты ни с кем не дружил?

— Нет, не дружил, — ответил он. — Все друзья становятся со временем отъявленными врагами. Моя мамуля давно это поняла. И еще она говорит, что самая крепкая дружба существует только между родителями и детьми. На посторонних людей никогда положиться нельзя.

Юна недоуменно посмотрела тогда на мужа:

— А как же я?

— Ты?.. Это ты! Ты — исключение! — великодушно разведя руками, проговорил Иван. — Надо знать, кому доверять. Потом, ты тоже моя единственная.

Получалось так, что своим признанием он делал Юне комплимент в неколебимости ее авторитета для него. Затем, словно подсмеиваясь над собой и Юной, над ее недавними сомнениями, сказал:

— Ты же знаешь, что я тебя вычислил! И теперь поняла, что нет подруг и нет… сомнений. И ты меня уважаешь. Скажи: «Ты меня уважаешь?» — он весело посмотрел на нее, и Юна ответила:

— Уважаю.

…Прошло два года их супружества, а Юна все не может понять, что для нее значит это «уважаешь?». С одной стороны, она, конечно, уважает мужа за свою благополучную жизнь, а с другой — Юна как-то неожиданно оказалась только с ним. Никто у них в доме не бывает, сами тоже ни к кому не ходят. Если к Рождественской раз в два месяца съездят, и то событие. Правда, иногда какие-то знакомые Ивана появляются в доме, но чаще Юна их не видит. Напрасно она пошла у него на поводу и влипла в эту неприязнь с повышением. Валентина теперь ее и вовсе не замечает. Может быть, действительно прав муж, что Валя завидует ей. Завидует в том, что Иван ей, Юне, «красивую жизнь построил».

В новую квартиру Юна переезжала на третьем году замужества. Тогда-то вдруг и почувствовала — состояние праздничности ушло из ее души, что-то оборвалось. Казалось бы, только теперь и радуйся. Не увидит она больше завистливо-пренебрежительных взглядов директорши, которая явно завидовала ей, ее «жизненному взлету» и злилась. Не услышит она больше сотрясающего по вечерам квартиру стука молотка слесаря-сапожника. Не будет у нее болтаться под ногами ангорская кошка «мамашки».

И все же, все же какая-то неведомая грусть овладела Юной, когда она в ожидании Ивана с машиной и грузчиками сидела на тахте в разоренной комнате и размышляла о предстоящей на новом месте жизни. И как-то незаметно начала вспоминать свой переезд из подвала в эту комнату. Да, тогда, в подвале, оставила она свой настоящий дом, свою семью. Целых восемнадцать лет прожила она в этой коммуналке — но так и не ощутила такого тепла и уюта, как в подвале.

Вспомнила и маму, добрую, чистую, сильную. Этими чертами наделяла Юна своего воображаемого рыцаря, которого искала всю свою взрослую, самостоятельную жизнь. Сначала за рыцаря Юна ошибочно приняла Корнеева, затем Ивана.

В этой комнате, в коммуналке, теперь оставляет она свою пережитую любовь, свалившуюся на нее несколько лет назад.

Юна не слышала, как вошел Иван.

— Так, значится, сидим ждем, пока наш муженек появится? В облака унеслись! Ничего не слышим и не видим! — раздался над ней голос Ивана, прервав ход ее мыслей. — Ты что, оглохла? Я сигналил. Я кричал. Ждал, что выйдешь… Иди к машине. Будем переносить вещи. А вы, Анна Сергеевна, — обратился он к «мамашке», — сделайте одолженьице, побудьте здесь.

— Вы очень-сь не торопитесь. Обязательно-сь посмотрю, — ответила «мамашка».

Взревел мотор машины, забитой доверху вещами. Юна вдруг выскочила из кабины и истошно крикнула:

— Кровать! Мы не взяли кровать!

— Какую еще кровать? — возмутился Иван.

— Мамину! Рождественской! — Юна, задыхаясь, уже летела вверх по лестнице через две ступени. — В кладовке! Медная!..

— Зачем она тебя нужна? — Бросившийся вслед за ней Иван схватил Юну за руку и крепко сжал.

Юна попыталась ее высвободить.

— Отпусти. Мне больно.

— Ты что? С ума сошла? — он разжал пальцы и отпустил руку. — Везти допотопщину в совсем новую квартиру?! На фиг она сдалась?! — зло сказал Иван.

Но Юне вдруг показалось, что лишиться кровати — это порвать с детством, а порвать с детством — потерять жизненную опору.

— Это единственное, что осталось у меня от детства!.. Она напоминает мне мой дом.

— А ты сейчас куда едешь? Не в свой дом?

— Нет, она — мой дом, мой дом, — повторяла Юна, — она от прошлого. Она — мой дом!

— Ты думаешь о том, что говоришь? Придут люди — что я им скажу?

— Кто к нам ходит? — Юна попробовала вставить слово, но Иван, не слушая ее, продолжал излагать свое отношение к происходящему:

— Скажу, что моя жена при фантазии? Она, видите ли, бережет свое прошлое? Старье в новую жизнь тянуть?! Нет уж! Мне нужен престиж, а не прошлое. Все живут настоящим. Моя мамуля права, что самое важное в жизни — деньги и авторитет. Только тогда, когда они есть, человек становится человеком! Ты что, бестолочь? Не понимаешь, в какое время живем? Скажи спасибо, что я обо всем думаю, а то прозябла бы в своей конуре. Да, мне нужна престижность, а не шарики и перекладины на старой кровати. И не сваливай все на меня. Тебе так же нужен авторитет, как и мне. А кому нужно твое прошлое? Какие у тебя с него дивиденды? И кто тебе за него спасибо скажет? Разве что выживающая из ума твоя тетя Женя. Я хочу, чтобы меня уважали!

Юна была ошарашена тоном и словами мужа. Злостью, с которой он их произносил. И впервые поймала себя на мысли, что Иван не испытывает к ней той любви, в которой она, можно сказать, сама себя уверила и которую старалась выставить напоказ окружающим. А она так гордилась этой любовью, считала себя ее владычицей.

Кровать Юна все же отстояла, и ее в разобранном виде пристроили на антресолях новой квартиры.

Но первая ссора, возникшая у нее с мужем, насторожила Юну, заставила задуматься. Она поняла, что Иван ей больше не кажется мальчиком, которого надо опекать. Он — взрослый человек. У него свой внутренний мир, своя жизнь, которыми он время от времени делится с ней, Юной. У него и свой круг людей.

«Кто эти люди, которых Иван хочет удивить обстановкой, уровнем жизни?» — не раз Юна задавала себе этот вопрос.

Она была знакома с некоторыми приятелями Ивана, мнением которых он дорожил. Эти люди иногда появлялись у них еще в коммуналке. После переезда они стали бывать чаще. И Юна не могла себе представить, что общего у них с Иваном, а у него — с ними.

Прошло несколько дней, как они вселились в новую квартиру. Вернувшись с работы, Юна увидела у себя дома знакомого мужа по фамилии Колосов.

— Кого сегодня наша маленькая пропечатала в газете? — произнес Иван свою традиционную фразу. — Она, бедненькая, так устает, столько дел у нее в редакции… — И, забрав сумку из рук Юны, он помог ей раздеться. — Она ведь у меня большой человек в редакции, — продолжал он. — Если надо будет кого прижать, мы быстренько сделаем. У Юноны есть знакомые. — Полное ее имя он также каждый раз произносил при гостях, чтобы они даже в имени уже почувствовали неординарность его жены.

Колосов, не раз слышавший от Ивана о «достоинствах» Юны, проникся к ней, как ей показалось, особым почтением, почти подобострастием.

— Ну, это Иван шутит, — Юна, как всегда, засмеялась. Ей было неудобно за странное хвастовство мужа. Ведь никакой «большой пост» она не занимала, а числилась обычным младшим редактором в технической редакции. И в то же время разоблачать Ивана ей не хотелось.

— Ну и скромница! — сказал Иван и начал доставать вырезки из вечерней городской газеты с заметками, подписанными фамилией жены. — Не надо о своих заслугах умалчивать! Хорошие люди должны знать о них.

— Ладно. Реклама — двигатель торговли, — отшутилась Юна.

По выражению лица Колосова она видела, что тот теряется в догадках: что же на самом деле представляет собой жена Ивана Донцова? Гость явно выражал замешательство. Тут Иван, как бы между прочим, заметил, что неплохо было бы достать джинсы, которые очень хочет Юнона, да и ему бы не мешало приобрести себе новые.

Юна недоуменно посмотрела на мужа. Она не могла вспомнить разговора о джинсах. Но Иван, не обращая внимания на ее взгляд, продолжал:

— А Юночка поможет в деле. Я ее обязательно уговорю.

Когда Колосов ушел, она спросила Ивана:

— О каких джинсах я мечтаю? И в чем я ему должна помочь?

— Не твоя забота, — заметил Иван. — Делать все буду я. А он пусть знает, что помогает ему журналистка. А раз знает — будет стараться мне помочь. Может быть, еще по дешевке сделает…

— А деньги откуда возьмем?! Сразу рублей триста. Они ведь не валяются?! А квартира каких расходов требует!..

— Не волнуйся. Деньги есть, — Иван вытащил пачку денег, в которой, на взгляд, было рублей пятьсот…

В ту осень после переезда (хотя и была уже размолвка с Иваном из-за кровати) Юна продолжала еще жить сравнительно легко, — как бы плыла по течению. Она реже стала ездить к Рождественской, оправдываясь сама перед собой, что ехать далеко. Все меньше думала о надгробии Фросе, которое собиралась поставить еще пятнадцать лет назад. Устройство быта, создание уюта целиком поглотили ее мысли и время. Казалось, ничто другое на свете не беспокоит.

Когда Юне исполнилось тридцать семь лет, в институте (при котором находилась ее редакция) произошло событие, которое временно нарушило спокойствие ее жизни.

Арестовали инженера по строительству. Тот из-за беспечности своего характера не раз хвастал перед сотрудниками, что у него много денег. В результате по институту прокатился слух, что инженер этот спекулировал машинами. И вот его арестовали. Говорили, дадут немалый срок. Событие это очень подействовало на Юну: она вдруг провела параллель между инженером и своим мужем.

В тот день она прибежала домой запыхавшись. С нетерпением и тревогой стала ждать приход Ивана с вечерней смены. Мозг ей прожигали сказанные когда-то Евгенией Петровной слова о неуемности энергии Ивана, боязни что-то упустить, чего-то не достичь.

«Но неужели для того, чтобы жить спокойно, надо прозябать в бедности?» — она словно спорила с Рождественской.

Впервые за пять лет замужества Юна задалась вопросом, где Иван берет деньги. Уже два года, как они живут в кооперативной квартире. За это время свекровь денег им ни разу не прислала — откладывала, как говорила, на покупку машины.

— Откуда у тебя деньги и что у тебя за дела? — этот вопрос, прозвучавший впервые, был для Ивана неожиданностью.

— Ну и вопросец ты задала! Отчего такой интерес? Красиво жить надоело?

— И все-таки откуда у тебя деньги? Я хочу знать, — упрямо стояла на своем Юна. — Ведь у нас большие затраты. Лишних быть не может. И еще — хочу знать, чем тебе обязан Шульгин? — она вспомнила фамилию мастера. — И чем ты обязан Козыреву? Он-то живет в Сибири и добывает там нефть! Или Колосову, который имеет какое-то отношение к Козыреву — сантехнику в аптекоуправлении? Они ведь друг друга и в глаза-то не видели!

— Ну все, высказалась?! Наконец-то догадки хватило поинтересоваться делами своего муженька. А то меня все желание обуревает выкинуть что-нибудь такое-этакое, интерес чтобы пробудился ко мне. — И Иван вытащил из кармана пиджака двести рублей. — Вот видишь, тоже деньги. Заработал честным трудом. Это на мелкие расходы.

— Какой это честный труд, когда за день платят двести рублей?! Академики и то меньше, наверное, получают!

Он насмешливо посмотрел на нее:

— Значит, деньги тебе душу жгут? Ладно, уберем их, чтобы наша малипусенька не страдала, — слово «малипусенька» сейчас в его устах прозвучало издевательски. Деньги он спокойно убрал в карман пиджака.

Юна взорвалась:

— У нас вот в НИИ инженера посадили! Тоже в кармане большие суммы носил на мелкие расходы. Оказалось — спекулировал машинами. Я хочу спать спокойно! И позор-то какой! Знала бы моя мама… — Только сейчас, через много лет, она свою жизнь соотнесла с именем Фроси.

— Что ты причитаешь? Испугалась, да? — Иван явно смеялся над ней. — Спать она спокойной хочет! — И добавил равнодушно: — Я тоже хочу спать спокойно. И чтобы не было никакого позора. И чтобы меня все уважали. Кто я? Я — снабженец цеха, а для всех непосвященных рабочий крупного завода, студент-заочник, вот-вот оканчивающий институт.

— Который с четвертого на пятый курс никак не переползет? — вставила Юна.

— А это — потому, что думаю о моей маленькой. Создаю дом… Продолжаю. Значит, кто я? Рабочий и студент. А это уже биография, анкета. Моя мамочка учила, что анкета должна быть чистой, ничем не запятнанной. Возьми в толк, в свою головку никудышную, что не могу я заниматься криминальными делами! Ясно? Не могу! Но я хочу жить красиво. Держать все нити радостей в своем кулаке. Чтобы радовалась мамуля и… ты. А что нам с тобой для этого надо, ласточка ты моя? Не знаешь? Необходима зависимость. Я разработал систему. Систему одолжений. Она не карается законом, под нее нет статей. По ней я не использую служебного положения, не несу ничего с завода, не краду в кладовке, не спекулирую. Я только торгую одолжениями! Поняла? И меня люди за них благодарят. Кто как может. Кто деньгами…

— А кто борзыми щенками? — усмехнулась Юна.

— Тебе, между прочим, тоже в этой системе место есть. Вот ты интересовалась, что связывает меня с Шульгиным, Колосовым, Козыревым? Расскажу. Вспомни, кто Шульгину достал книги, которые ему очень хотелось? Вспомнила? Одна наша с тобой знакомая по имени Юнона. В благодарность за это он, как своему родственнику, устроил путевку в дом отдыха на Черном море Козыреву. Тот живет в Сибири и очень хотел покупаться в теплых водах. Козырев узнал, что постаралась ему сделать путевку моя жена, журналистка, занимающая большой пост… За это он мне прислал для тебя шкурки песца, купленные за полцены прямо у охотников.

— А я их что-то и не видела! — прервала его Юна.

— Я тебе их и не показывал. Решил, что возни с ними много. Надо искать скорняка, чтобы выделать. У меня, правда, есть один знакомый мастер, но он чаще портит, чем делает как надо. Да и песец был не качественный. А у тебя есть волчья ушанка! Вот я и отдал Колосову шкурки по той же цене. Заметь, ни копейки дороже не взял. Зато он достал нам сантехнику, о какой ты мечтала. И мы с тобой заплатили за нее столько, сколько она стоит в магазине. Вот, пожалуйста, экономия в расходах. Значит, двойную переплату я заработал честным трудом, ведь сама понимаешь, во сколько могла эта сантехника обойтись. Я ни у кого ничего не вымогаю и не прошу. Но всегда ставлю дело так, чтобы люди понимали: за одолжение надо благодарить. А от благодарностей я не отказываюсь. И все надо держать в голове. Радовалась бы, что у тебя муж такой деловой, и не устраивала бы истерики о спокойном сне. Видишь ли!..

«Какой цинизм, — подумала Юна, — сижу слушаю как само собой разумеющееся эту жизненную философию. Даже циник Симка себе таких рассуждений не позволял. Он просто разглагольствовал. Хотел слыть умником. Иван же — действует! Вот, оказывается, что означают слова «надо знать, кому доверять». Мне доверяет, мне, по его понятию, «никудышной», ему обязанной и никому больше не нужной… Поэтому и окружил вниманием, чтобы я за него держалась и уже ни о чем не думала. Да, да, держалась и боялась, избалованная полученным благополучием, это благополучие потерять, а вместе с ним и мужа».

Но скоро ее мысли приняли иной оборот. Она подумала, что система Ивана очень убедительна.

«Может, и правда мне надо смотреть на все проще и радоваться, что у меня такой заботливый и внимательный муж? Не каждой же женщине так везет. У многих ли хватит ума сделать так, чтобы тебе за совет выложили двести рублей. А Иван вот получил! Деловой он и умный. И что же здесь плохого, если его хотят отблагодарить?»

…Но с каждым новым шагом к намеченным житейским высотам Юна все чаще испытывала опустошение, духовную леность, безразличие ко всему. И каждый раз, когда грустные мысли одолевали ее, она гнала их, уговаривая себя, что ей очень повезло. Усилием воли восстанавливала в себе равновесие, и тогда все шло вроде бы опять своим чередом. И все же… размышления о пустоте и безликости своей жизни все чаще посещали Юну.

Тут голос Ивана вывел ее из раздумий.

— Надо ценить такого мужа, — сказал он. — Эх, только моя мамулька понимает цену всему в жизни.

Марию Дмитриевну, мать Ивана, Юна не любила. За все время своего замужества Юна виделась со свекровью всего два раза. Так случилось, что свекровь из-за болезни приехать к ним на свадьбу не смогла. Впервые Юна встретилась с Марией Дмитриевной после переезда на новую квартиру. Они с Иваном решили провести отпуск у свекрови…

— А вот моя мамуля, — услышала Юна счастливый голос Ивана, когда они подошли к седой женщине, стоявшей около грядки.

Она была причесана, как школьница; на прямой пробор, тонкие косички уложены корзиночкой на затылке. Одета небрежно. Чего только стоил ее черный балахон с длинными рукавами, весь покрытый сальными пятнами, которые от жаркого летнего солнца, кажется, еще шире растекались по штапелю.

Жесткий взгляд свекрови пронизывал Юну насквозь. Словно она не очень верила в реальность существования невестки. Поджатые губы придавали властным чертам лица недовольно-презрительное выражение. Мария Дмитриевна сделала было шаг, но разношенные, большого размера мужские полуботинки сваливались с ее темных от загара и грязи ног. Она споткнулась и остановилась.

— Ну, поцелуйтесь! Поцелуйтесь! Родственнички ведь! — произнес Иван. — Вот тебе, Юнона, и мама. Можешь мамульку так называть! Я разрешаю…

Они со свекровью, не шевелясь, смотрели друг на друга.

От слов мужа у Юны перехватило дыхание. Неужели это чучело надо называть «мама»? Нет! Одна Фрося могла слышать от нее это святое слово, и больше никто и никогда не услышит. Юна сделала шаг вперед и протянула свекрови руку.

— Познакомимся. — Юна постаралась придать голосу мягкость, даже некоторую легкость, располагающую к беседе. — Я и есть Юна. А вы — Мария Дмитриевна, мама нашего с вами единственного мужчины.

И Юна выдала самую очаровательную из своих улыбок. В сказанное она вложила столько теплоты, что необходимость в поцелуях отпала сама собой. Но невидимый барьер между Юной и собой свекровь все же ощутила. Она долгим взглядом изучала невестку.

— Что ж, доченька, — елейным голосом проговорила Мария Дмитриевна, едва разжав губы. — Располагайтесь, отдыхайте. Желаю приобрести у нас крепкого здоровья. Я для вас сарайчик приготовила. Прибралась и там тумбочку поставила и приемник старый. Он испорчен, но для виду ничего, сойдет.

— Ну мамулька, ну выдумщица! Ты у нас прямо молодчинка! Все для нас приготовила! — стал восторгаться Иван.

А Юна почему-то подумала, что он не испытывает того восторга, который изображает, что это, как и приемник, «для виду». Она только недоумевала — для кого эти выражения восторга предназначены?

— В самом доме у меня квартиранты, — продолжала спокойно Мария Дмитриевна. — С двумя детьми. Телевизор я включаю, когда они уходят. Сказала, что сломан. Вы уж меня не подведите, при них не смотрите.

— А если они включат и увидят, что он работает? — поинтересовалась Юна.

— Без меня не включат. Я предохранитель у себя в комнате держу. Когда надо — вставляю, потом опять вынимаю. Так что не подведите.

— Ну умничка, ну умничка! — снова стал восторгаться Иван. — Конечно, если все начнут пристраиваться возле нашего телевизора, так ножек и рожек от него не останется.

— Да, забыла сказать, — будто только сейчас вспомнила свекровь. — В сарайчике пока еще студентка живет. Она через неделю уедет. Юна пока с ней побудет, а ты, сынок, со мной в большой комнате поживешь.

Юна почувствовала острую обиду, кровь бросилась ей в виски.

«Моя мама, — подумала она, — если бы была жива, наверное, не знала бы, как лучше устроить дочку с зятем. Да и тетя Женя как нас принимает, суетится, чтобы «Ванечке было хорошо, удобно». Лучший кусок ему всегда кладет. А эта… расщедрилась на сарай, да и тот со студенткой».

Иван же сам уговаривал ее поехать к маме, познакомиться лично и заодно его тридцатилетие в материнском доме отметить. Вот и познакомились. Даже «доченькой» назвала. Все в Юне заклокотало, и она проговорила:

— Не беспокойтесь, Мария Дмитриевна, — сухость прозвучала в ее голосе. — Мы всего на неделю приехали!

Свекровь от неожиданности разинула рот. Она переводила взгляд с Ивана на Юну и с Юны на Ивана. Ивана передернуло.

— Я думаю так, — продолжала Юна, — Ванюша, конечно, пусть живет с вами. А мне не хочется стеснять студентку. Я себе сниму койку. Неподалеку.

Юна почувствовала, что еще немного, и она сорвется.

«Взять развернуться и поехать домой. К тете Жене, — мелькнуло у нее в голове. Но разум сдержал порыв. — Нет, так Ивана потеряю. Придется потерпеть. Но к ней больше никогда не приеду».

— Мамуля, не обращай на нее внимания! Она у меня шутница, — стремясь сгладить неприятный осадок, заговорил Иван. — Что же это мы все на дворе стоим? Солнце моей Юноне в голову-то и печет. Пора разбираться. — А потом, обратившись к Марии Дмитриевне, спокойно, но твердо добавил: — Вот что, роднулечка ты моя славная, студентку возьми к себе в комнату, а мы поживем в сарайчике. В нем и попрохладнее.

Когда вещи студентки были перенесены и они обосновались в сарайчике, Иван сказал:

— Обиделись? Не так нас приветили?! Только неделю пробудем и уедем? Не дадим мамочке насладиться встречей. А она небось думала, что счастьице к ней подвалило с сыночком повидаться, полюбоваться на него и с невестушкой познакомиться. Нехорошо получается…

Юна, все еще не успокоившись от обиды, жестко ответила:

— Познакомились уже. Ты можешь оставаться. Тебе никто…

— Что мне — никто? — Иван с силой ударил кулаком по тумбочке. Стекло неработающего приемника задребезжало и чуть не вылетело наружу. — Тебе что, здесь отдельной квартиры, как в столице нашей родины, не хватает?! И здесь подавай хоромы?! А мать для твоего же блага старается — жильцов берет! Деньги для нас копит!

— Как хочешь, но я больше недели не выдержу, — заупрямилась Юна. — Скажешь матери, что я не смогла получить отпуск на весь срок. Вообще соври что-нибудь. Про отгулы, про что хочешь…

— Все! — снова стукнул кулаком Иван. — Хватит! Проживем столько, сколько надо…

И они пробыли у свекрови весь отпуск.

Мария Дмитриевна была одного возраста с Рождественской. Ивана родила поздно, в тридцать четыре года.

— Я замуж вышла еще до войны, — рассказывала она потом Юне. — Жили мы на Дальнем Востоке. Муж мой, Георгий Алексеевич Донцов, работал инструктором в ОСОАВИАХИМе. Отменный был спортсмен. Да и парень завидный. А я в ОСОАВИАХИМе кассиром служила. В то время все парашютами увлекались, самолетами. Мой Жорик тоже много прыгал. Любила я его, можно сказать, до безумия. В свободное время я на поле аэродрома бегала. Посмотреть, как мой касатик, муженек мой славный, приземляется! Ох и важный он тогда был! Сначала стропы соберет, парашют отстегнет и сложит его, а потом уж махнет мне и голову повернет. Только тогда я могла к нему подойти. А подойду, обниму за плечи, от гордости за него в глазах слезы блестят, и давай ему нашептывать: «Сокол ты мой ясный! Красавец ты мой ненаглядный!» Я из-за него и замуж поздно вышла. Но все-таки за него! Ведь облюбовала его, когда мне двадцать исполнилось. Он-то на два годика всего меня постарше был. А двадцать восьмой год пошел мне, когда мы с ним расписались. Перед самой войной я его выкохала. Девки на него липли, а я себе цену знала. Вольностей никаких. Зато слез пролила — одной подушке известно. В общем, всегда цену себе надо знать. Нельзя ни в чем дешевить.

Потом не один раз за время отпуска слышала от нее Юна эти слова…

— Так вот девки лезут, а я плачу. Чуть ли не силой их разгоняла. «Никуда ты от меня не денешься, — говорила ему, — не отступлюсь от тебя». За год до войны у него история с одной девкой получилась. Так, шваль какая-то была. У нее уже дети от других, а ей он приглянулся. Женить на себе решила. А зачем ему чужие дети, скажи ты мне, когда он своих иметь может? Тут-то я на него и насела. Знала: если сейчас не женится, когда ему плохо, то потом уж ни за что мне его не видать. Не заполучу, и все тут.

Вот с тех пор я поняла, что, когда человеку плохо, тогда и надо брать его в оборот хорошими делами. Но такими, что и тебе на пользу идут. Потом тот человек благодарен будет. Потому что в плохое время он же никудышный был…

— А если никудышный духом воспрянет? — перебила ее рассказ Юна. — Поймет он, что силен и может сам, без благодетеля, жить?

— Надо сделать, чтобы так не думал он, — будто топором отрубила свекровь. — В общем, женился мой Георгий Алексеевич на мне в сороковом году, — продолжала Мария Дмитриевна. — Уж я с него глаз не спускала! Вокруг него каких только танцев не выделывала, лишь бы его душенька довольна была…

«Вот что, Маруся, — сказал он мне как-то. — Давай годик-другой сами для себя поживем, а потом уж деток заведем».

А мне — лишь бы он со мною был. Он мне как детка. А тут через год и война грянула. Ушел мой Жорик на фронт. Я из ОСОАВИАХИМа уволилась. В магазин устроилась. Кассиром. Думаю, чего ломаться на заводе? Мне его надо дождаться, чтобы все во мне играло, а не измученной, изработанной встретить. Наконец война кончилась, а от Жорика ни слуха ни духа. Стала я справки наводить. Оказывается, он в Воронеже. На фронте себе жену нашел, из тех… И в Воронеж.

— Моя мама тоже на фронте замуж вышла, — не удержалась Юна.

— Порядочных там было немного, — сказала свекровь.

Юна вдруг почувствовала необходимость вступиться за женщин, несших в те суровые годы непосильную ношу солдат и деливших наравне с мужчинами все тяжести фронтовой жизни, за женщин, которые отдавали свои жизни…

— Между прочим, — у Юны дрогнул голос, — они не только, как вы заметили, выходили «там» замуж, но и воевали, погибали. Погибали, чтобы вы могли жить.

— Ну, и я говорю — были там порядочные! — вывернулась Мария Дмитриевна. — Не о них речь. Слухай дальше… Ну, приехала я в Воронеж. Жорик уже на работу устроился, на завод авиационный. Все у них с этой чин чином. Она в Жорика вцепилась руками и ногами. «Мой муж, — кричит мне, — не мешайте нам жить!»

Я же комнатку неподалеку от них сняла. Ведь не знаю, сколько времени там высиживать придется. Тоже кое-как на работу пристроилась. Развода Жорику не даю, а без развода какие они муж и жена? Так себе, приемыши. Это я так называю тех, кто сожительствует, а себя за мужа и жену выдают. И все-таки через два месяца я его высидела. Случай выпал, затянуть его к себе удалось. Стол приготовила. Все самое лучшее выставила. Дорогое. Даже бутылку коньяка. Только он того-другого откушал, как я ему в ноги повалилась. У самой слезы градом, а я к его ногам все крепче прижимаюсь и приговариваю: «Неужели я не люба тебе совсем? Не хочешь жить со мной — не надо. Отпущу я тебя. Только ребеночка хочу». А сама ласкаю его, китель расстегиваю. Он еще в военном ходил. Наверно, он тоже по мне соскучился, не знаю. Но смотрю — обмякает. А я все твержу свое: «Ничего мне не надо, только ребеночка».

Потом уже коньяку ему налила.

«Выпей, — говорю, — за здоровье наше!»

Радостная, возбужденная. Столько лет мужа ждала! И вот тебе — дождалась. От чужой вырывать приходится. Я потом и Ванечку учила, что за свое надо бороться. Если что — из глотки вырывать. Чтобы во всем он так делал.

Значит, радостная я вокруг Жорика вьюсь, а у самой мысль, как его опять к себе приучить? Бутылку-то того коньяка я ему всю вылила. Он хоть с фронта пришел, а к вину не пристрастился. Я бы, наверно, тогда и такое стерпела, если бы он и пил. Лишь бы со мною был.

И подняться с бутылки той он не смог. Раздела его. Уложила рядом. Вот он, комочек мой родной. Всю ночь глаз не смыкала. Обняла его крепко да всякие ласковые словечки нашептывала.

…Утром мой соколик в себя прийти никак не может. А как понял, где он, — заторопился и к ней побежал. Каково мне было смотреть на все это, как думаешь? В общем, прожила я в Воронеже больше полугода. Когда живот округлился, пошла я в партком завода. На него и на нее заявление написала. Она на том же заводе работала. Написала — вот, мол, жду ребенка, а муж из семьи ушел. После войны с такими делами строго было. Особенно к партийным придирались. А Жорик — член партии. Испугался он и ко мне вернулся! Тут легкие раненые у него заболели. Сложила я тогда манатки, Жорика своего ненаглядного под ручку и сюда, на юг, подалась. Ванюша уже здесь родился. В этом доме и поселились. Я в сберкассу контролером устроилась, а Георгий Алексеевич — все как-никак капитаном демобилизовался — в школу военруком пошел. Да прожили мы вместе недолго. Ванечке пять лет успело исполниться, как муженек мой и помер. От ран и воздух ему не помог. Так что ты думаешь? Открыла я еще, что все эти пять лет он с Воронежем, с той, переписывался. Кто ей сообщил об его смерти — не знаю, но только на похороны она приехала.

Ведь горе-то какое! Любимого мужа потеряла! А ее я как увидала — все во мне перевернулось и закипело. Подошла я к ней и каждое слово медленно так цежу: «Моим мужем он умер, а не твоим! И поминок тебе по нему не видать!» Здесь — бац — и без сознания упала. Очнулась, а на душе муторно. Любил все ж он ее.

Слушая свекровь, Юна подумала о том, что обе женщины, такие разные — и Фрося, и свекровь, — были верны своей единственной любви.

Но все же любовь ее мамы отличалась от любви Марии Дмитриевны! И даже от ее собственной к Корнееву. Наверно, ничего, кроме досады на жену и на ее любовь, муж свекрови не испытывал. И может, все оставшееся время презирал себя за трусость.

Юна знала, что свекровь осталась одна с пятилетним Иваном на руках и что вся ценность мира стала для нее заключаться в нем. Она ни в чем ему не отказывала и стремилась в его глазах быть значительной, с несокрушимым авторитетом. У нее так же, как и у Ивана, было много знакомых, но — никого близких. И можно было удивляться, как у этой неряшливой женщины в мужских полуботинках довольно часто бывали в гостях люди, резко отличавшиеся от нее по занимаемому положению в обществе.

Когда Юна однажды спросила у Ивана, что могло быть у Марии Дмитриевны общего с такими людьми, он усмехнулся, хитро посмотрел на жену и проговорил:

— Не забывай, где мамулик работала. Ведь на пенсию она совсем недавно вышла, после того как я женился на тебе.

— Она же была простым контролером в сберкассе!

— Вот именно — контролером! Поселок наш небольшой. Все на виду. У иных здесь такие вклады на книжке, что только руками можно развести…

— Но у нас тайна вклада охраняется государством, законом! Разглашать ее — преступление…

— Вот мамуля и не разглашала, а охраняла. Никогда никому она не говорила, сколько у кого на книжке. Даже я не знал, хотя у нас с ней никаких секретов друг от друга не было. Она поступала по-другому, умно… Спрашивала у некоторых: мол, откуда у него такие большие деньги? Так, между прочим, с шуточкой. Знала, кому задать такой вопрос. Выбирала… ну таких, кто мог пригодиться. И многие пригодились. О том, что она так делала, мамулечка совсем недавно мне рассказывала. Но даже сейчас ни одной фамилии не назвала. Нет, моя мамулька самая умная, самая понимающая жизнь женщина на свете…

Возможно, Юна тайно так бы и презирала свекровь, не принимая ее близко к сердцу. Но ханжество, напористость, бесцеремонность Марии Дмитриевны часто приводили Юну в замешательство, пугали своей силой и стойкостью. Только тогда, находясь у свекрови в гостях, Юна утвердилась в мысли, что та плохо влияет на Ивана. Позже Юна как могла стремилась мешать их встречам, придумывая различные причины, чтобы отговорить Ивана от поездок к матери. И когда пришла телеграмма о том, что Мария Дмитриевна попала в больницу, Юна телеграмме не поверила.

Именно тогда, гостя у Марии Дмитриевны, Юна заметила своеобразную форму общения свекрови с людьми. При встрече с кем-либо она начинала свою речь обычно с одного и того же выражения:

— Я тебе прямо в глаза скажу. Не буду с кем-то за спиной шушукаться.

И она говорила прямо в глаза многое, что было человеку приятно или неприятно. Но неприятное почему-то подавалось ею как некая, что ли, примечательность собеседника. И тот не мог взять в толк, что же она имела в виду. И все же осадок какой-то приниженности в нем потом надолго оставался.

Не обошла Мария Дмитриевна своей «прямотой» и Юну. За день до их отъезда в Москву свекровь сказала ей:

— Я тебе прямо в глаза скажу. Женщина ты моложавая. Может, Ивану и повезло, что на тебе женился. И ума тебе, видно, занимать не приходится, и должность у тебя стоящая. Но, думаю, что тебе больше повезло в том, что Ванюшенька — твой муж. Прямо скажу — без него ты ноль без палочки. А чем ты его взяла — головы не приложу.

Выходило из ее слов, что ничего не представляющая собой Юна женила на себе Ивана, которому цены нет. И это обстоятельство в глазах свекрови становилось для нее достижением невестки.

После разговора с Юной Мария Дмитриевна присела на бревно, лежащее чуть поодаль от сарайчика, и, разведя небольшой костер из мусора, позвала сына.

— Ванюша! — негромко крикнула она.

Проснувшийся недавно Иван быстро подошел и встал около нее, сладко потягиваясь.

— Сядь, сынок, — сказала она. — Посиди с мамочкой. Давненько мы с тобой так мусор не жгли. Помнишь, как ты в детстве любил на огонь смотреть? И чтобы пламя все больше разгоралось. Хочешь, кинь веточек.

Иван тоже сел на бревно, склонил голову и прижался к плечу матери. Мария Дмитриевна продолжала подкидывать мусор в огонь, не обращая внимания на невестку, перебиравшую на пороге сарайчика вишню. Свекровь стала подчеркнуто громко делиться с сыном своими планами на будущее:

— Ты знаешь, я теперь на машину кладу денежки. А как машину купим — в Воронеж съездим. Уж больно хочется мне перед окнами той сучки с тобой проехаться. Сколько лет со дня смерти нашего папочки прошло, а я ее ненавижу все больше и больше. Пусть знает, что все осталось у меня. И муж. И сын. И Москва теперь у нас, а не Воронеж. Все есть.

— Конечно, мамулик, съездим. В этой жизни все для нас, всего добьемся. Как захочешь, так и будет. Ты же у меня единственная.

— Сынок, — потише продолжала свекровь, так что Юна с трудом разбирала, что та говорит, — а не продешевил ли ты с женой?

Юна внезапно перехватила взгляд свекрови, указывающий на нее. Та, не отводя глаз, нисколько не смутившись, уже обращаясь к Юне, сказала:

— Ты мелкую вишню от крупной тоже отделяй.

Далее Юна улавливала лишь отдельные слова Марии Дмитриевны о ее беспокойстве за судьбу Ивана. По ее выходило, что все лежит на плечах Ивана: и деньги заработай, и авторитет создай. И что она, Юна, напоминает ей ту, воронежскую, которая была не прочь на чужое губы раскатать.

И еще услышала Юна о предусмотрительности Марии Дмитриевны. Если они вдруг с Иваном разойдутся, то в этом случае на имя Ивана дарственная есть. Так что Юне придется Ивану еще и пай за квартиру выплачивать. Знакомый юрист подсказал, как все оформить.

— Так что наши денежки при всем при том у нас останутся, — услышала Юна. — Потом и на машину сделаю. Все твоим будет. Так что не волнуйся: тебя устраивает — значит, и меня будет устраивать. А молодая…

— Она меня устраивает, — перебил мать Иван тоже громко, так, чтобы Юна слышала. — И для вида она даже очень ничего! Все ж журналистка!

— Ты тоже не лыком шит. Вот-вот кончишь институт.

Иван наклонился к матери и просительно сказал:

— Может, приедешь когда-нибудь? Выберешься, найдешь время проведать своего сыночка? Тогда увидишь — дом у нас то, что надо. Будь спок!

«Он что, решил, что своим одобрением обрадовал меня?» — разозлилась Юна. Она вскочила, задев таз с ягодами, которые сразу рассыпались, и бросилась в сарайчик.

«С меня довольно! Сейчас же уеду! И завтра не буду дожидаться».

И она начала, не складывая вещи, беспорядочно кидать их в сумку.

— Все! — перебил ее воспоминания недовольный голос Ивана, когда она, резко вывернув руль, едва не задела крылом едущий впереди грузовик. — Опять набираешь скорость? Все! С меня хватит! Возвращаемся домой!

Но Юна от принятого решения привезти Ивана к надгробию свекрови отступать не хотела. Это было главной целью поездки. Казалось ей, что вот-вот случится какой-то поворот в ее судьбе.

— Я должен знать — куда и зачем мы едем? Сколь необходим этот вояж! — кончиками пальцев Иван отбивал на приборной панели каждое слово, произносимое ровным, спокойным голосом.

— Я сейчас не могу сказать, — ответила Юна. — Потом поймешь. Обещаю одно, что дальше буду ехать осторожно. Прошу, ни о чем пока не спрашивай.

— Ладно, — сдался Иван, — поехали. — Безразличие ко всему сквозило в его тоне. Казалось, он смирился с ситуацией, в которую попал по прихоти жены. — Все равно я всюду опоздал. У меня деловая встреча была назначена. Одного типа хотел… — Иван оборвал фразу. В салоне наступила тишина, нарушаемая треском приемника, ручку которого опять крутил Иван.

«…День Победы порохом пропах…» — услышала Юна знакомую песню. Иван крутанул стрелку приемника, и мелодия пропала.

— Оставь. Я люблю эту песню, — попросила Юна.

Он послушно вернул стрелку на место.

«…Это праздник с сединою на висках…» — продолжал певец.

— А помнишь, мама к нам приезжала на День Победы? — в голосе мужа звучали все те же спокойные интонации; она почувствовала, как Иван ласково дотронулся до ее плеча. — Первый раз тогда в Москву приехала. Сколько лет прожила, а Москвы не видела. Ты тогда ее еще к Большому театру повела, а потом салют смотрели.

Юна молчала, глядя вперед на дорогу. А он продолжал:

— Ну, помнишь же, тогда я к вам на Ленинские горы приехал, к салюту. Еле поспел. Сколько народу было! Мама всему удивлялась. Неужели не помнишь?

Отчего же? Она тот День Победы очень хорошо помнила. Было это всего два года назад.

Иван работал на одном из крупных заводов и учился в институте. Когда свекровь приехала на праздник Победы в Москву, он уже заканчивал институт и работал на должности мастера участка. Вместе с ним в группе занималась молоденькая девушка — Оля. Она нередко пропускала занятия, а потом просила у Ивана конспекты. Юна совершенно хладнокровно смотрела на их товарищеские отношения с Иваном.

Мария Дмитриевна приехала в Москву и гостила уже несколько дней. Не раз она слышала телефонные разговоры Ивана с Олей. Вероятно, когда Юны не было дома, свекровь поинтересовалась у сына, кто звонит, и сделала свои выводы. Но это Юна поняла позже, после того «проверочного» звонка…

Еще до праздника Юна подошла к Валентине и, пересилив себя, тихо проговорила:

— Мне стыдно признаться, Валя, но ты была права. Меня все-таки вычислили. Я привыкла к жизни с Иваном, но… есть свои обстоятельства… свои сложности… А на что-то решиться — у меня сил нет.

— Я эти годы думала о тебе, — ответила Валентина. — И скажу: мне все время было жаль тебя. Сколько раз хотелось подойти и сказать: «Юнчик, милый! Что ты делаешь? Ты ведь тонешь в мещанстве». Господи, как я рада, что ты, ты… прозреваешь. Я тебя, дуреху, ругала все время. Так что случилось?

— На праздник к нам свекровь приехала. У них с Иваном… всегда свои планы на будущее. Подозреваю, что мне в них нет места. В общем, хочу свекровь проверить. Позвони, пожалуйста, к нам домой и скажи, что ты — Оля. Если подойдет к телефону Иван, положи трубку, а если свекровь — скажи, что любишь Ивана безумно, что жить без него не можешь! У тебя голос молодой, так что сойдет. Мне нужно знать, что она тебе ответит. Я в параллельную трубку послушаю.

Валя начала отказываться:

— Я не смогу, пожалуй. Заикаться начну.

Но Юна продолжала настойчиво просить ее, и в конце концов Валя согласилась:

— Ладно. Позвоню. Если бы это касалось кого другого, а не Ваньки твоего, ни за что на свете не пошла бы на такую авантюру. Но мне думается, что даже Корнеев перед Ванькой личность.

Валентина позвонила в тот же день к вечеру. Мария Дмитриевна сразу поверила, что звонит Оля. Заговорила елейным голосом:

— Да, Олечка, это я. А Ванюшеньки нет. Когда будет? Не сказал, доченька.

Юна, пораженная ее тоном, вцепилась в трубку, боясь пропустить хоть одно слово и стараясь запомнить интонацию.

— Конечно, ты молодая, — сказала свекровь в ответ на исповедь Валентины, — ему больше подходишь. Да и ты ему нравишься. Что делать? Не знаю, что делать. Время покажет…

Дальше Юне слушать стало невмоготу. Она положила трубку параллельно аппарату.

— Теперь понимаешь, с кем мне приходится жить? Пока, правда, у него еще никого нет. Но мне что, все время начеку надо быть? Предупреждать события?..

— Эта Ольга разве не в любовницах у него?

— Нет. Только сокурсница.

— Ну и ну! — покачала головой Валентина. — Похоже, попала ты в болото какое-то…

А День Победы Юне запомнился… Для нее он начался вечером, когда они втроем — она, свекровь, Иван — за стол сели. Подготовилась Юна к празднику с выдумкой. Купила бутылку дешевого портвейна, хотя в доме были хорошие вина и коньяк. Пили за тех, кто не дожил до этого дня, и за здоровье живущих. За мир и счастье. А потом Юна принесла бутылку портвейна, села около свекрови и сказала:

— Хочу со своей свекровушкой выпить. За счастье наше семейное, — и налила ей полный стакан портвейна, а себе — чуть-чуть.

— Откуда ты такую дешевку выкопала? — обратив внимание на бутылку портвейна, спросил Иван. — И зачем им напоить мать хочешь? Да и тебе не нужно больше…

— Как мы ценим друг друга, так и пьем…

— Ты что несешь? — пальцы Ивана стали отбивать нервную дробь по столу.

— Не несу, а говорю. Несут мусор на помойку. И у нас тут его хватает…

Поняла ли свекровь ее намек, почувствовала ли подвох — неизвестно. Но стакан портвейна выпила до дна. И держалась весело, ничем не выдавая своего беспокойства. Только нет-нет да и бросит короткий взгляд на сына.

Оставшись наедине с Юной, Иван спросил:

— Чем это опять тебе мать не угодила? Что с ней не поделила? Зачем сивухой поила — чтобы «скорую» вызывать? О какой цене болтала?

Юна не знала, рассказала ли свекровь ему о звонке Оли и догадалась ли сама, что звонок подстроенный и что это дело рук невестки?

— О той цене, которая определяет наше отношение друг к другу, — ответила Юна. — О дешевой.

— Значит, мамуля дешевой тебе кажется? А она уже на машину тебе деньги собрала. По десять курортников в дом запихивает, лишь бы невестушка была одета-обута, ни в чем не нуждалась… тоже от дешевизны своей большой?

— Может, она тебе приданое собирает? Думает, может, еще удачнее тебе надо в жизни устроиться?

Иван удивленно посмотрел на жену, помотал головой и замолчал.

В День Победы Юна видела свекровь во второй — и в последний — раз. Утром на следующий день Мария Дмитриевна улетела в свой южный город. Уезжая, жалостливо звала Ванюшу в гости. Но не дождалась — через год умерла от сердечного приступа…

…А Юна плыла и плыла по течению. Но от внешне благополучной жизни не испытывала той радости, которую помнила по своему почти нищему детству и полуголодной юности… Даже связь с Корнеевым теперь порой представлялась ей как некое своеобразное счастье.

Сейчас Юне было уже ясно, что Ивана она не только не любила, но и не уважала. Однако и без него не мыслила себя. Ее сковывал страх при одной мысли, что она может остаться одна. Именно из-за этого страха Юна и не сопротивлялась жизненной позиции мужа, примирялась с ней.

И в то же время себя она считала существом более высокого плана, чем муж, и втайне презирала его за «ухватистость». Порой она смотрела на него как бы со стороны и удивлялась тому, что так долго находится рядом с ним. Но от знаков внимания Ивана, в чем бы они ни выражались, Юна не отказывалась. Она принимала их как должное, словно снисходила до них, делала одолжение мужу. Эта манера Юны была замечена Иваном. Она вызвала в нем раздражение и недовольство.

Когда свекровь умерла, Иван сник. Юна больше не слышала от него шутливого сюсюканья, к которому он был так склонен. Она больше не слышала от него вопроса: «Ты меня уважаешь?» Он часто был сумрачен и рассеян… И у нее опять временами появлялось ощущение, что он мальчик, которого необходимо приголубить, приласкать. Появилось желание отвлечь его от тяжелых дум, вывести из состояния отрешенности.

Теперь Юна ластилась к нему. Положив руки на плечи мужа, она, нежно глядя в глаза Ивана, говорила ему:

— Ванечка, знаешь?! Я тебя очень и очень уважаю. — В эти минуты она почему-то решала, что и на самом деле уважает мужа.

И все же перемена ее отношения к мужу была шита белыми нитками и выглядела неестественно. В ответ Иван натянуто улыбался и снимал с плеч ее руки. И Юна понимала, что вызывает у мужа неприязнь к себе, и понимала то, что он не простил ей отношения к свекрови, пренебрежения, с которым она относилась к жалобам Марии Дмитриевны на недомогания…

Такая реакция мужа злила Юну. Но она еще с большей настойчивостью продолжала навязывать ему свое сочувствие, упрямо желая убедить в том, что она ему необходима.

В один из летних дней Юна надумала поехать на несколько отпускных дней вместе с мужем на пароходе по Москве-реке. Выйти, как когда-то с мамой, ранним утром на одной из пристаней и насладиться тишиной и природой. Ведь радостнее воспоминания, чем воспоминание о загородной прогулке с Фросей, в душе Юны не было.

Однако это желание так и осталось желанием. Неожиданно позвонил Лаврушечка и сообщил, что решено отметить юбилей лаборатории в ресторане «Кристалл».

— Юнону Васильевну можно? — чей-то знакомый, такой знакомый мужской голос раздался в трубке, но Юна его все же не узнала. — Неужели не узнаешь, фуфелка!

Юне спазмы сдавили горло.

— Лаврушечка, ты?! Господи, как ты меня нашел?!

И не было как будто двенадцатилетнего перерыва в их дружбе, не было Нины в их судьбе. Будто виделись они только вчера! Перебивали друг друга, обменивались шутливыми упреками.

— Лаврушечка, а ты негодяй, — прозвучал веселый смешок. — Не пригласил меня на защиту кандидатской!

— Ты тоже хороша, змеюшка, — вторил ей Лавров. — Небось куплеты с кем-то поешь, а меня в свой местный хор не принимаешь. Я и сейчас помню, как ты на вечерах институтских бацала на роялях. Некрасиво так себя вести.

Оба были счастливы, что нашли друг друга. Потом он спросил Юну:

— Как поживает Евгения Петровна?

— Совсем старенькая стала, — ответила Юна. — Ей почти семьдесят. Но за собой следит. Никогда не подумаешь, что ей столько лет. Держится, в общем. Волосы красит, чтобы седых не было видно. Губки подмажет — хоть замуж отдавай. А дядя Володя давно на пенсии. Знаешь, к старости многие мужчины ворчунами становятся. И он оказался как раз из этой категории. Все ей выговаривает: то не так, это не эдак. Тетя Женя жалуется на него. Говорит даже, что, наверно, скоро придет конец ее терпению, разведется. Но, думаю, насчет развода она шутит. У Николаши с возрастом припадки прошли. Сейчас он работает на обувной фабрике мастером. Женился. На женщине с ребенком. Тетя Женя от девочки устает, но любит ее как родную внучку. Музыке учит. Говорит: «Если из одной не вышло пианистки, может, из другой что получится… Правда, у Шурочки способностей меньше, чем у тебя, — делает мне комплимент, — но устремленности, Юночка, у нее больше». — «Будто я не хотела учиться… Сами же тогда определили на работу и в техникум!» — «Нет, — продолжает тетя Женя, — была бы устремленность — настояла бы на своем…» Можно подумать, что у меня от мамы рента осталась. А на что жить тогда? Конечно, с тетей Женей я об этом не говорю. Она ведь со мной всю жизнь провела, сама все знает…

— Фуфелка, — перебил ее рассказ Лаврушечка, — так, значит, насчет юбилея заметано? Учти, возражения не принимаются.

— Неужели ты можешь сомневаться? Кто же будет у вас массовиком-затейником, если не я?

— Учти еще, — сказал Лаврушечка, — собираемся мы без жен и мужей. Но если хочешь, так и быть, прихватывай своего. Ты ведь все равно при деле будешь. Макаров придет с аккордеоном, и вам придется играть по очереди. Давно уже ничего не играешь? И инструмента нет? Иногда музицируешь у тети Жени? Понятно. По настроению. Все понятно, фуфелка. Нет, машины у меня нет. Сейчас новое веяние — ходить пешком. Вот мы с Эмилией и ходим в походы. Скоро внуков начнем брать. Не говори. Бежит время. Стареем, стареем… Эмилия во внучке души не чает. Ты же знаешь мою Эмилию.

Юну вдруг охватила тоска, защемило сердце. От чужой чистоты, от свежести чувств, живущей в людях годы.

— Ты Евгению Петровну давно видела? — донесся до нее вопрос Лаврушечки.

— Давно, к сожалению. Больше трех месяцев назад… В начале мая, — ответила Юна. — Мы Девятого мая всегда вместе на кладбище ездим. А вообще-то видимся редко.

— Отчего ж?

— Далеко живем друг от друга. Ей ездить к нам трудно. Мне — некогда. То да се… Общаемся в основном по телефону. И тоже не часто. Тетя Женя все читает мне нравоучения, воспитывает. Заговаривает меня по телефону. Забывает, что мне не двенадцать лет, как ее внучке, Шурочке, а на следующий год сорок исполнится!

— Так это замечательно, что она о тебе думает! Значит, не безразлична ты ей. Она тетка у тебя замечательная! Ты ей цены не знаешь. Привыкла, что есть, и внимания не обращаешь. Прояви великодушие. Рождественская, почитай, единственная близкая душа, кто у тебя и есть-то… Звони ей, навещай… Запиши мои телефоны, — он продиктовал номера рабочего и домашнего телефонов. — Не опаздывай. Мы ждем тебя.

— Хорошо, Толечка, слушаюсь!.. Ты был на нашей улице? — неожиданно почему-то спросила Юна.

— Нет, давно не был, — ответил Анатолий Иванович. — Твой дом уже лет восемь как снесли. Наш? Наш весь выселили. Гостиницу теперь женщины в свои руки взяли, комитет свой устроили.

Кладя трубку на рычаг, Юна подумала, что прав Лаврушечка, надо сейчас же позвонить тете Жене и ежедневно звонить… Потом ее мысли перекинулись на предстоящую встречу с бывшими сослуживцами и на то, как ей одеться.

Юне захотелось выглядеть элегантно, но не крикливо. Пусть все увидят, что стало с бывшей лаборанткой в нелепом трехцветном платье-сарафане. И мужа она с собой возьмет. Пусть Иван наденет свою английскую тройку. Она ему очень идет и сидит на нем ладно. Пусть увидит, какие люди с ней работали! И что веселиться она умеет. Это с ним она про все забыла.

В размышлениях Юна и не заметила, как Иван вернулся с вечерней смены. Она это поняла лишь тогда, когда услышала, как он возится на кухне, готовя себе ужин.

«Опять на ночь ест», — только и подумалось.

Предложение Юны пойти с ней на юбилей лаборатории энтузиазма у Ивана не вызвало.

— Что я там не видел, на вашей встрече? У меня самого будет встреча.

— Но я тебя очень прошу пойти со мной. Неужели тебе один раз трудно пожертвовать своими делами ради меня? — настаивала Юна. Она начинала понемногу заводиться.

— Ты же хочешь получить водительские права? Разве нет? Вот мне и надо насчет курсов договориться.

Прошло, всего несколько дней с того времени, как они купили новый «Москвич» на деньги, скопленные свекровью. Деньги Мария Дмитриевна отправляла по тысяче, потому что боялась всяких непредвиденностей. На каждую тысячу она не забывала делать дарственную. Последняя тысяча пришла чуть ли не за день до погубившего ее приступа.

— Нет, думаю, нечего мне с вами вечер терять, — продолжал Иван. — Что, мне интересно, что ль, слушать, как вы будете друг перед другом хвалиться? Кто больше успел в жизни. Будете друг другу говорить комплименты, а про себя достигнутые успехи сравнивать начнете. Я и без этих эффектов обойдусь. Про тебя я и так все знаю.

— Что ты про меня знаешь? — ее брови недоуменно поднялись. — Что ты этим хочешь сказать?

— А то, что без меня ты ноль без палочки. Так, тьфу — и нет тебя. Толку-то с тебя ничегошеньки. Ничего не значишь в жизни. И журналистика твоя — сплошная липа. Для «развесу». Для несведущих, вроде моих, как ты их называешь, клиентов.

— Ну, ты хамишь! — взорвалась Юна. — Однако при надобности очень хорошо ты моей журналистикой спекулируешь. Это, может, единственное, что меня связывает с людьми…

— Да где ты людей нашла? — перебил ее Иван. Он схватил со стола тарелки и с ожесточением бросил их в мойку. — В твоей редакции дурацкой, где одни неудачницы собрались и завистницы? Все до одной они завистницы — вроде твоей бывшей подруги. Как ее… Валя? Завидуют, что я твой муж! Усекла? Или же ты людей нашла среди тех, кого описываешь? Может, где-то еще людей видела? Сомневаюсь. Я, например, кроме своей мамочки, что-то никого не упомню. Мамулечка умная была. Не раз она мне говорила: в люди выбиваются только истребители. Так она называла тех, кто своих конкурентов истреблял, а из них — кто выше поднимался.

«Нет, милый, — думала Юна, глядя на дорогу, бегущую навстречу. — Людей я встретила! Обыкновенных и вовсе не… истребителей. Просто добрых, хороших людей. Жаль, что так поздно я стала понимать, что есть они, и немало их…»

Она словно спорила с мужем, сидящим рядом с ней. Иван опять стал настраивать приемник. Радиоволна все время куда-то уплывала, и голос певца слышался откуда-то издалека.

— Они бы, эти люди, тебе рассказали, к чему приводит желание первенствовать, подавляя других. Это ведь фашисты истребляли ради собственного господства. Меня вот тоже… чуть не истребили…

И опять пришли ей на память Фрося, Василий, имя которого стало для Юны не только отчеством, но и символом отечества, ее защитившим.

В тот поздний вечер она уже дошла до крика, пытаясь убедить Ивана:

— Не редакция дурацкая! Я сама виновата. Годы ходила на работу как на каторгу! Людей сторонилась! Хорошо, хоть теперь наконец с Валентиной помирилась!

— Значит, опять между вами дружба разыгралась? А мне и словечка об этом не промолвила. Подожди, она козу тебе заделает! Прибежишь жаловаться…

— Да говори ты человеческим языком! Надоел твой жаргон!

— Ко мне, говорю, прибежишь жаловаться! — продолжал Иван, перекрикивая ее. — Кому ты нужна? Никому! Может, разве мне только еще чуть-чуть… Чтобы можно было именем твоим спекулировать, — с издевкой закончил он и ехидно засмеялся.

— Зато ты мне совсем не нужен! — в запале вырвалось тогда у Юны.

Получилось неожиданно для нее самой. И тут она испугалась, что Иван вдруг оскорбится и уйдет, бросит ее… Кому тогда она действительно будет нужна? Как-никак ей уже тридцать девять, а не семнадцать, когда начинала с Лаврушечкой работать. И кто ей еще сможет такую, как она имеет, жизнь «построить»?

— Черт знает, до чего скоро договоримся, — Юна пошла на попятную, стараясь загладить неприятный осадок, который мог возникнуть от ее слов у Ивана. — Ладно. Не хочешь идти со мной на юбилей — не надо. Но зачем оскорблять людей, которых ты не видел, не знаешь? И грубить мне необязательно. Раньше ты таким не был…

— Не был — потому что терпел. Твою блажь терпел. Больше — не могу. Из-за этого… — Иван умолк и отвернулся от Юны. Она поняла, что спазмы сдавили ему горло. Но Иван справился с собой и закончил: — Я негодяй! К мамуле не выбрал времени приехать! А теперь невестушка зато на ее машинке кататься будет! Нет, никто мне теперь не нужен, никто!

Черты его лица исказились, будто он что-то в себе сдерживал, и Юне даже показалось, что еще немного — и он просто расплачется. Ей стало не по себе.

Минутой раньше она готова была завестись и высказать мужу все, что она думала о нем и об его «мамулечке». Но необъяснимое женское чутье подсказало ей, что все эти годы Иван чувствовал себя ребенком, сыном и вдруг осиротел — и ему пришлось в одночасье повзрослеть. Неожиданно от этого прозрения Юна осознала себя сильной, необходимой ему. Сейчас именно тот момент, когда она может заставить его уверовать в ее незаменимость.

И Юна обняла мужа, прижала его голову к груди и начала гладить, уговаривая, как маленького больного ребенка:

— Ванечка, миленький, успокойся. Все образуется. Все уляжется.

Что образуется, что уляжется — она и сама не знала.

Ее убаюкивание успокаивало, усыпляло. На какое-то мгновение он затих и даже прижался к ней. Лицо стало разглаживаться, в нем исчезла напряженность. Но вдруг оно опять исказилось болью. Иван отпрянул от Юны. Губы его сжались точь-в-точь, как некогда недовольно их поджимала Мария Дмитриевна, и Юна ощутила, что ему неловко за свою минутную слабость, стыдно, что он позволил жене успокаивать себя.

— В общем, как хочешь, — равнодушным тоном произнес Иван. — Если ты настаиваешь — могу и пойти. А сейчас давай спать. Мне завтра рано вставать. Я лягу в гостиной.

Он молча повернулся и пошел в большую комнату.

От слов Ивана веяло холодом, и настроение Юны опять испортилось. Она поняла, что проиграла, и больше превосходства над Иваном не ощущала. Она также поняла, что кончина свекрови не оборвала невидимую, духовную ее связь с сыном. И что Иван ни на какую встречу не пойдет. Да и ей нечем удивлять своих бывших сослуживцев. Не о чем ей с ними говорить. Не о свекрови же в конце концов, которую она презирала, не о муже, которого вроде бы терпит около себя, принимая его «дарственные», а вместе с ними видимость абсолютного благополучия?

На следующий день Юна сообщила Анатолию Ивановичу, что прийти на встречу не сможет из-за внезапной болезни мужа. Что с ним, она не знает. Ночью у Ивана поднялась высокая температура.

— Жаль. Может, он поправится? — огорченно проговорил Лаврушечка.

— Кто знает?.. Но я так хочу тебя увидеть! Слышишь, Толечка? Ты меня слышишь?! — Она еле сдерживалась, чтобы не разреветься.

Каждый год Девятого мая Юна и Рождественская ездили на кладбище, где рядом с Фросей была похоронена и Паня. Это давно стало для Юны и Евгении Петровны традицией. В свое время они добились, чтобы Паня была похоронена рядом с Фросей. Для этого им пришлось долго и упорно уговаривать заведующего кладбищем. В конце концов они его убедили, что не в родстве дело, что и чужие люди порой бывают друг другу роднее родных.

Заведующий кладбищем, мужчина цветущего вида, во время их разговоров согласно кивал. Юна смотрела на него и поражалась контрасту между цветущим видом заведующего и печальной должностью, которую он занимал. Потом, когда Юна приезжала на могилы Фроси и Пани, она, случалось, встречала заведующего. Они здоровались как старые знакомые и даже порой беседовали о чем-нибудь незначительном, как обычно разговаривают малозначащие друг для друга люди.

В торжественный День Победы восьмидесятого года Юна снова увидела заведующего кладбищем. Он стоял у входа, в тени липы. Возле его ног вился пес неопределенной породы.

— А вашей могилой интересовались, — сказал он, здороваясь с Юной.

— Кто ж это?

— Он не представился. Но я ему подсказал, где могила.

«Кто же это? — подумала Юна, направляясь к дорогим ее сердцу холмикам. — Странно…»

Потом, увлекшись работой, убирая прелую листву с могил, унося ее к вместительным металлическим контейнерам, она и думать забыла о разговоре с заведующим кладбищем.

Юна наклонилась, чтобы посадить очередной кустик рассады, и в это время боковым зрением заметила мужчину, приближающегося к ним, с букетом черемухи. Он был высокого роста, худощавый, лет шестидесяти. Глубоко залегшие складки на щеках делали их мешкообразными. Его огромный открытый лоб незаметно переходил в лысину.

Мужчина остановился недалеко от могилы и стал оглядываться по сторонам. Потом достал из кармана пиджака очки, протер их носовым платком, надел и, оглянувшись еще раз, подошел к Юне совсем близко.

— Кажется, здесь, — проговорил он. — Правильно, — и громко прочитал надпись на металлической трафаретке: — «Ребкова Е. Т. 1926 года рождения».

Юна не могла отделаться от мысли, что его она где-то видела, этого человека, но где — вспомнить не могла.

— Надо же! — продолжал разговаривать сам с собой незнакомец. — Как быстро пробежало время! Сейчас ей было бы пятьдесят четыре. Даже не могу этого себе представить!

Юна не выдержала и спросила его:

— Простите, но откуда вы знаете маму?

Мужчина поклонился:

— Разрешите представиться. Вадим Константинович Новиков. Я ее однополчанин. Я был у вас дома… Лет шестнадцать… нет, семнадцать тому назад. Хотел тогда Фросю на свою свадьбу пригласить… Ведь она меня спасла. Я ей жизнью обязан. Такие вот девчонки, а сколько добра сделали на войне. Ими-то мы и были сильны!

Он замолчал. Юна тоже молчала, глядя на жалкую могилу с только что посаженными анютиными глазками…

И она вспомнила день, когда к Фросе, к ним, этот человек приходил. Действительно, он же говорил, что его зовут Вадим Константинович, что он инвалид. И фотографию невесты показал. Кроткой женщины, согласной за ним ухаживать. Юна взглянула — Моисеева! И вспомнила Юна, как горячо она отговаривала Новикова от брака с Моисеевой, рассказала ему о ее приключениях и аферах. И не знала Юна, что Новиков был наслышан об этих «историях» Моисеевой, но от принятого решения не отказался. И тем не менее они не поженились. Но совсем по другой причине… По какой — Юна, конечно, не знала. Знала она только одно: и сейчас отговаривала бы его от подобного брака.

Пауза становилась уже неловкой. Чтобы прервать ее, Юна спросила:

— Значит, это вы?

— Значит, это я, — ответил Новиков. — Ефросинье я на всю жизнь благодарен…

— А осколок в легком сидит?

— Ну и память! — удивился он.

— Я только сейчас вспомнила об осколке, — Юна немного смутилась. — Как и об остальном, — сказала она. — А вы сегодня где-нибудь празднуете? Если нет, приходите к нам, вернее, к Евгении Петровне, — и она указала на Рождественскую. — Тетя Женя наша бывшая соседка. Я как-то вас и не познакомила. Мы вместе в подвале жили. Мы всегда у нее празднуем этот день. Никого чужих, своя семья. Правда, мой муж в командировке, — Юна умолкла.

— Спасибо. Но сегодня у меня собираются однополчане, так что покинуть их не смогу. Может быть, наоборот, вы придете ко мне?

Юна всеми фибрами души ощутила — необходимо встретиться с людьми, которые могли знать ее маму. Преклониться перед ними и даже, может быть, «очиститься» перед памятью Фроси.

И она приняла приглашение Новикова, взяла его адрес. Иван уехал около двух недель назад в командировку и должен был вернуться к началу июня.

На встречу с фронтовиками Юна захотела принести фотографии и награды Фроси. Их надо было еще разыскать в новой квартире, где они жили с Иваном уже пятый год.

Еще несколько лет назад, живя в коммуналке, Юна не обратила внимания на исчезновение футляра от патефона с документами. Некоторое время он красовался на шкафу. Но Иван часто ворчал, что футляр нарушает «общую красивость» в комнате, и в скором времени содержимое футляра было разложено по пакетам и спрятано в тахту. Сам же футляр выброшен за ненадобностью.

В новой квартире пакеты с документами Фроси и ее наградами лежали на антресолях, засунутые то ли в коробки, то ли в драный чемодан с ненужными вещами, которые были завалены поломанными стульями, полками, принесенными невесть откуда Иваном. Там же, на антресолях, лежали какие-то железки, резиновый шланг, канистра, провода. Все это ему, как он говорил, было необходимо. Хотел навести на антресолях порядок, да так и не собрался — руки не дошли.

Юна нередко говорила себе, что пора это барахло оттуда выкинуть, найти пакеты, отыскать фотографии Фроси, увеличить их и повесить в рамках над столом. Ведь фотографии свекрови давно и прочно заняли свое место в квартире.

И на этот раз она до антресолей не добралась. А когда собралась идти к Новикову, сообразила, что осталась и без цветов, которые предполагала купить, да не успела.

У Новикова собралось шесть человек однополчан. Когда Юна вошла, некоторые из них беседовали, предаваясь воспоминаниям, другие рассматривали фотографии своей юности и нынешних дней.

— Ребята, — сказал Вадим Константинович, — это дочь Фроси Ребковой. — Юна. Она… За мать сегодня с нами.

Юну сжала в объятиях седая, но еще моложавая женщина:

— Фросина дочь! Какая же ты большая, доча!

Слезы потекли по щекам Юны. Она так давно не слышала этого ласкового слова! Они сели рядом с Софьей Иосифовной — так звали седую женщину, — и та стала разглядывать Юну, будто пыталась найти знакомые черты…

— Мы с мамой твоей многих ребят, раненых, из боя вытаскивали! — она кивнула на фронтовиков. — Помню, в минуту передыха Фрося мне говорила: «Знаешь, Сонюшка, я ведь счастливая. У меня дочь растет, ей пятый год пошел. А имя знаешь какое у нее красивое? Юнона, почти что Юность. Правда красивое?» Тогда я все диву давалась — откуда у нее может быть дочь такая большая? Самой ведь только восемнадцать исполнилось! Я была-то старше, мне вот-вот двадцать должно было стукнуть.

Потом ребята объяснили, что спасла Фрося тебя. Помню, письмо придет из детдома, она, радостная, бежит к нам, вся как светится. «Доча письмо прислала!» Тебя так у нас и звали — «Доча». Потом контузило меня в конце сорок четвертого — и демобилизовали. А Фросю я так и потеряла. Замуж-то она вышла?

— Вдовой она была. — Почему Юна так ответила? Может быть, только сейчас она ощутила, что ее мама и правда осталась вдовой, несшей свою вдовью печаль до конца жизни…

— Счастливая, — вздохнув, проговорила Софья Иосифовна. — А я даже этого не испытала. Замуж не выходила. Кого любила — не получилось. За нелюбимого не хотела. Свои принципы были. Теперь жалею, что со своими принципами… — Она немного замялась, а потом продолжила: — Ребенка не родила! После войны работала и училась без отрыва. Да ты и сама, наверно, помнишь, какая после войны была полуголодная жизнь. Потом бытовые трудности, так что и влюбиться-то было некогда. Институт закончила в тридцать семь лет. Оглянулась, а для меня никого и не осталось. Только мужья чужие да молодежь, в дети годятся. А в сорок пять обзавелась отдельной квартирой. Поняла: какое же это несчастье — одиночество! Но в то же время думала всегда, что лучше быть одной, чем жить с корыстным эгоистом, с пьяницей или бабником…

«А что толку быть замужем? — подумала про себя Юна. — Я вот замужем, а у меня одиночество вдвоем! Порой даже кажется, что с тех пор, как умерла мама…»

— А помнишь, какие у Фроси были красивые волосы? — прервал мысли Юны полковник Барков, вся грудь в орденах, склонившийся к Софье Иосифовне. — Мы все ее волосами любовались. Они и сейчас у меня перед глазами. Как-то я спросил Фросю: «Трудно ведь на войне с волосами управляться?» А она в ответ с улыбкой: «Чево управляться? Зато радости-то зараз сколько. Смотрят же товарищи бойцы на мои волосы, и, може, им война не такой тяжкой становится. Раз дивчина в таких волосах. Ну а война кончится. Приду домой и моей доче обязательно косы сращу. Во́ красавица буде!» — и показала мне большой палец.

— А как она смогла меня тащить на себе? — вступил в разговор Новиков. — До сих пор диву даюсь! Я же вдвое, если не втрое, тяжелее ее. Она ж как пушинка была. Помнится — сознание теряю, а голос ее слышу: «Ну, сынку, потерпи. Чуток, ну, милочек мой, потерпи». И сейчас его слышу!

— А у Юночки волосы совсем не такие, как у мамы ее, — непонятно к чему произнесла Софья Иосифовна, — но тоже красивые.

— Эх, жаль, что у тебя ее фотографии нет! — упрекнул полковник, обращаясь к Новикову.

От стыда Юна не знала, куда деться. Фотографии она так и не разыскала!

В памяти Юны нередко возникали то глаза мамы, то улыбка, то взмах руки, приглаживающей волосы. Но все же Юне стоило больших усилий вспомнить лицо Фроси целиком. Так что же осталось в памяти? Мамина любовь к Василию.

Да, Юна сегодня должна быть «за свою маму» и должна поделиться с ее товарищами тем, что долгие годы хранила в себе ее мама. Юне показалось, что ее губы едва шевелятся, что голос ее звучит глухо. Но она любимое мамино стихотворение дочитала до конца.

— «С твоей любовью, с памятью о ней всех королей на свете я сильней», — закончила она дрожащим от волнения голосом. Будто одарила людей великой, чистой любовью мамы. Ее добротой, которой, может быть, многим из сидящих здесь не хватало не только на войне, но и все эти мирные годы. — Я в следующий День Победы обязательно приду опять и принесу мамины фотографии. И… Василия тоже. У нас есть одна-единственная его фотокарточка. Я обязательно приду. Мне это надо, — сказала Юна, не сомневаясь, что так оно и будет.

Не всегда размышления о ценности своей жизни вызваны крупным событием. Часто от какой-то маленькой детальки, штришка, даже слова рождается буря чувств, заставляя человека пересмотреть свое прошлое. Юна и не предполагала, что сочетание слов «она за нее», сказанное Новиковым своим товарищам, перевернет ее внешне уже устоявшуюся жизнь.

Вернувшись за полночь от Новикова, едва скинув жакетку, Юна влезла на стремянку и стала сбрасывать с антресолей все то, что загораживало подступ к коробкам с пакетами. Она вставала на стремянку и спускалась вниз с барахлом, чтобы шумом не будить соседей за стенкой, и клала все аккуратно на пол. И здесь она увидела колесики со спинок медной кровати, о которой со дня переезда на эту квартиру и не думала. Перед глазами встал день пятилетней давности, когда она отстояла кровать. Иван, недовольный тем, что «допотопщина» появилась в современной квартире, уложил спинки плашмя на антресоли. Потом уже навалил весь свой хлам, невесть откуда им приносимый. Металлическая сетка, сделанная когда-то на заказ, вошла в стенной шкаф.

Когда Юна увидела колесики кровати, в ней возникло неодолимое желание, как в детстве, подпрыгнуть на этой кровати и услышать мелодию ее пружин…

«А почему бы не вытащить кровать? — мелькнула у нее мысль. — Вот будет смеху! Впрочем, нет, смеху не будет… Иван тогда со свету меня сживет вместе с кроватью».

Продолжая вытаскивать коробки, поочередно каждую открывая в поисках нужных пакетов, Юна думала все же о кровати. Она не давала ей покоя.

«Вот возьму и поставлю в свою комнату», — наконец решила она.

С того вечера, как Иван ушел спать в гостиную, он там и остался. Через некоторое время Юна предложила ему поменять стоявшую в спальне широкую импортную тахту на маленький диванчик, находившийся в гостиной. Иван удивился, но не стал возражать.

А Юна, предлагая это, не хотела сознаться даже себе, что еще с тех пор, когда Корнеев «выпадал» из ее жизни, она боялась оставаться одна на широком пространстве большой постели, чувствовать себя одинокой…

Уже почти разгребла антресоли, а пакетов с фотографиями она так еще и не нашла. Коробки были просмотрены. Остался старый чемодан Ивана, в котором он перевозил свои вещи из общежития, да польская желтая сумка, напоминавшая сундучок. Сумку ей подарила Валентина на тридцатилетие. Сумка была громоздкой и неудобной. И поэтому еще в коммуналке Юна забросила ее в кладовку. Здесь же сумка ей на глаза не попадалась. Увидев теперь ее, Юна вспомнила день переезда и то, что в самый последний момент она положила фотографии и награды Фроси именно в эту сумку-сундучок, чтобы находились в одном месте.

Сняв сумку с антресолей, Юна присела прямо на ступеньку стремянки и, вынув фотографии, начала их рассматривать.

«Какая же она здесь молодая», — подумала она, держа в руках маленький снимок, сделанный Фросей для паспорта. — Подумать только — мама еще в военной форме».

— Вот эту-то и увеличу, — сказала Юна вслух. — Я сейчас чуть ли не на десять лет старше ее. А что успела? — И она вроде бы Фросе начала рассказывать свою пройденную жизнь: — Квартирой обзавелась. Машину вот купила. Вожу я. Но права на нее не имею, — горькая усмешка проскользнула по лицу Юны. — Нет, все-таки кровать я сниму.

И, что-то вспомнив, она соскочила со стремянки, схватила молоток, лежащий в ящике для инструментов, и решительно вошла в свою маленькую комнату — бывшую спальню.

— Нечего ей здесь делать! — Юна сняла висевшую в изголовье диванчика фотографию свекрови с недовольно поджатыми губами. Красивую деревянную рамку Юне когда-то подарил профессор, у которого она брала свое первое интервью. — После праздников для «мамулечки» куплю другую, металлическую рамку. А в эту вставлю маму, — сказала она себе. И Юна перевесила фотографию Марии Дмитриевны в гостиную.

Когда наступило субботнее утро, Юна все еще не закончила разборку документов мамы. Еще не освободила антресоли от оставшихся там вещей. В девять утра она вышла на площадку и позвонила в соседнюю дверь.

Дверь открыл сосед, пожилой мужчина с небритым, одутловато-серым лицом.

— Борис Кузьмич, — обратилась она к нему. — Большая просьба. Помогите. Иван уехал в командировку, а я одна не справлюсь.

— Чё надо-то, Ювасильна? — спросил сосед. Почему он всегда звал ее так странно, Юна не знала. Подозревала, что, называя ее так странновато, Борис Кузьмич как бы выказывал ей свое расположение и уважение.

— Помогите, пожалуйста, кровать снять с антресолей, — сказала Юна. — Ну, и установить…

Вдвоем они быстро установили кровать и стали «пригонять» ее к месту. И тут Юна поняла, что у нее нет матраца, который кладется на сетку. Она двигала кровать то за одну спинку, то за другую, всматривалась, как кровать вписывается в современный интерьер.

— Не мучайся, — проговорил Борис Кузьмич, наблюдавший за Юной. — Я у Клани подзор попрошу, куда-то она его заховала. Принесу тебе. А тумбочку отседа убери и в прихожку поставь. Все будет прелесть…

— И правда, — согласилась Юна. — Если тумбочку убрать, она будет на месте стоять, — и пододвинула кровать к окну.

Тут она вспомнила, что необходимый ей матрац есть у Евгении Петровны. Из-за него уж который год идут распри в семье Рождественской. Сей злополучный матрац лежит в старом диване с валиками, а на диване спит дядя Володя. С этим диваном он никак расстаться не желает. А Евгения Петровна давно хочет выбросить его. Дядя Володя стал на дыбы против такого «легкомыслия» жены. И мотивом для защиты дивана было то, что матрац некуда будет деть, если диван «изгонят из дома».

— А это что ж за прелесть будет! — Борис Кузьмич осторожно взял со стола за края своими заскорузлыми руками ту самую фотографию Фроси, что Юна хотела увеличить.

— Это моя мама. В молодости. Сразу после войны, — гордость звучала в ее голосе.

— Что-то ты, Ювасильна, на нее не похожа. Да и молода она здесь для того, чтобы твоей мамой быть. — Видимо, сосед прикинул в уме и увидел слишком большую разницу во внешности и возрасте одной и другой.

— И все-таки это моя мама! — улыбнулась Юна.

— Не, Ювасильна, я тебе правду скажу, не обижайся на меня. Она прелесть, мамка твоя. А волоса-то, уж волоса!.. Я то ж тогда молодой был. Огонь-парень. И дело ко мне огненное приставлено было — саперное. Прелесть, она и есть прелесть. Правильно я говорю, Ювасильна? У меня тож была, — и он ей хитровато подмигнул, — прелесть! Клаша моя. Прелесть. Теперь… — Борис Кузьмич умолк, видимо забыв, что хотел сказать.

Он уже переступил порог, вышел на площадку, а до Юны еще доносилось, как он, стоя около двери в свою квартиру, повторял слово «прелесть», вероятно запавшее в его сердце.

Когда за соседом закрылась дверь, Юна даже оглянулась по сторонам, словно проверяя, не подсматривает ли кто за ней, затем вскочила на кровать… и подпрыгнула. Пружины откликнулись. Их мелодию не нарушило ни долгое пребывание в кладовке, ни в стенном шкафу…

«Что случилось?» — как бы услышала Юна знакомый с детства вопрос.

— Я счастлива! — крикнула Юна. И подскочила еще раз. — Вы снова поете. Мне радостно! Как же я скучала без вас!

Впервые за долгие годы ничем не сдерживаемые слезы радости покатились по ее лицу.

Утром, не заснув ночью и на минуту, Юна позвонила Рождественской и сказала, что сейчас же едет к ней.

— Что-нибудь случилось? — перепугалась Евгения Петровна. — Какие-нибудь неприятности?

— Тетя Жена, не волнуйтесь. Я соскучилась по вас, а вы — неприятности! Я, тетя Женя, только сейчас поняла, как я вас люблю! Как я все время скучала!

— Господи, девочка, ты, никак, пьяна?! — всполошилась от неожиданных излияний Юны Рождественская. — Где ты вчера была? — Может быть, признания Юны навели ее на мысль, что та была вовсе не у Новикова, а где-то в другом месте, где «девочку», которой исполнилось сорок, напоили…

— Что вы, тетя Женя! Разве вы видели когда-нибудь меня пьяной? Я просто пьяна от счастья. Я сейчас еду к вам, и вы все поймете…

С этого дня медная кровать Рождественской прочно заняла место в маленькой комнате Юны.

Иван все еще был в командировке. Однажды Юна решила не дожидаться следующего Дня Победы, поехать к Вадиму Константиновичу и показать ему фотографии мамы, ее награды и единственную фотографию Василия, на которой тот был снят вполоборота. Созвонившись с Новиковым, Юна договорилась о встрече в субботу днем.

Вадим Константинович жил в центре города, в доме, архитектуру которого относили к советскому классицизму. Окна его квартиры выходили на старинные пруды — достопримечательность Москвы. До войны, зимой, он здесь катался на коньках, а летом — на лодках. Теперь на прудах не было катка, не держали и лодок. По их глади плавали лебеди и утки.

После окончания артиллерийского училища в ноябре тысяча девятьсот сорок первого года Новиков ушел отсюда на фронт. В том бою, из которого его, раненого, вытащила Фрося, осколки мины стали его «верными спутниками», прочно «вписавшимися» в жизнь. Время от времени они напоминали о себе внезапными приступами. Он даже, случалось, терял сознание. Софья Иосифовна рассказала Юне в тот День Победы, что после войны Новиков закончил Московский университет и уже много лет преподает литературу на немецком языке в специальной школе.

О своей инвалидности Новиков говорить не любил. Узнавали о ней обычно, когда его увозила «скорая помощь». Так как приступы повторялись через довольно длительные интервалы, то о них мало кто знал. С годами осколки сделались своеобразными капсулами и как бы зафиксировались. Поэтому беспокоили Вадима Константиновича все реже.

— Софья Иосифовна, — спросила тогда Юна, — почему он все же не женился? Ему бы, наверно, было легче жить. Ведь он, смотрите, все делает сам. Да и теперь мог бы. Ведь ему, кажется, еще не так много лет.

— Да он у нас еще молодой, — с улыбкой ответила Софья Иосифовна. — В сентябре исполнится пятьдесят семь. Он ведь двадцать третьего.

— Я почему-то думала, что ему больше.

— А насчет того, что не женился, — трудно ответить. В юности, вернее после войны, считал, что не имеет права. А потом уж вроде и засиделся в женихах. Не мог никак решиться. Перед самой войной он пережил душевную травму.

В школе, в одном классе с ним, училась Ирочка Егорова. Она до сих пор в соседнем доме живет. Я ее как-то по его просьбе навещала. От нее и узнала всю историю. Они были одноклассниками и соседями по домам. Ирочка увлекалась французской литературой, языком. Сейчас ее учебники французского языка очень популярны и их трудно достать. Так вот, примерно за месяц до окончания школы несколько учеников их класса устроили вечеринку у своего товарища. На вечеринке был и Вадим Константинович, тогда просто Вадик, и Ирочка.

Началась какая-то игра, Ирочка спряталась за штору и встала на подоконник открытого настежь окна. Второй этаж, и вроде не очень высоко. Ирочку Вадик не видел, он стоял неподалеку от окна и разговаривал с товарищем. В этот момент бежавший мимо парень поскользнулся около Вадика и толкнул его. Вадим покачнулся и, стремясь сохранить равновесие, врезался в стоящую за шторой Ирочку. И так получилось, что вытолкнул ее. От неожиданности она не успела ни за что ухватиться и упала со второго этажа.

С тех пор она передвигается с трудом и только на костылях. Когда Вадим уходил на фронт, он оставил на ее имя аттестат, а после войны тоже считал своим долгом ей помогать. И вот Ирочка успешно закончила институт, начала писать учебники, зарабатывать больше его, но он все равно до сих пор посылает ей деньги. Лет пятнадцать назад Вадим Константинович как будто собрался жениться. Но с невестой у него вышла неувязка. Он сказал невесте, что у него есть обязанности перед женщиной-инвалидом, от которых он не собирается отказываться. Невеста, вероятно, неправильно все поняла и порвала с ним.

«Щучка, она и осталась щучкой, — подумала тогда Юна. — А я-то решила, что он из-за моих рассказов на Моисеевой не женился!»

— Когда ж я его спросила, почему он не женится, он ответил: «Я не один и сам не очень здоров», — закончила свой рассказ Софья Иосифовна…

Все это припомнила Юна, придя к Новикову с фотографиями мамы. Они сидели вот уже третий час подряд, а беседе не было видно конца. Он ей рассказывал то о первом бое, принятом им под Москвой, то о форсировании Днепра, то о своих учениках, то снова о войне, о людях, встреченных им на фронтовых дорогах.

Еще с того вечера, в День Победы, Юна отметила в Новикове особенную манеру речи, ее, что ли, назидательность. Прежде чем что-то высказать, он на какое-то мгновение задумывался, стремясь, вероятно, точнее сформулировать свою мысль, а потом с расстановкой, медленно произнося каждое слово, начинал говорить, методично разъясняя свою мысль, отчего его речь выглядела как поучение.

Вот и теперь он сидел задумавшись, держа чашку с чаем. Потом спросил:

— Вы любите карусель?

— Не знаю, — оторопела от вопроса Юна. — В детстве любила. Забыла, когда в последний раз каталась.

— А я очень люблю. Почти что с карусели прямо на фронт ушел. Потом она мне в госпитале снилась. Когда демобилизовался, в Москву приехал, первое, что сделал, — пошел в парк Горького на карусель. Как это ни банально, но наша жизнь — та же карусель. Чем быстрее она вертится, тем меньше видишь окружающее.

Что-то заволновало, забеспокоило его. Вадим Константинович закурил сигарету.

— Вы знаете, Юна, — он внимательно посмотрел на нее, — за всеми скоростями, темпами, стрессами сегодняшнего дня война как будто забывается. Но она осталась не только в ранах фронтовиков, но и в сердцах всех людей моего поколения. А за нами какое уже идет по счету — второе, третье? Меня постоянно мучает мысль. Мысль о личной ответственности перед будущей жизнью. Ваше поколение — это дети войны, вы связаны с ней пережитым. А как быть со следующим? С теми, кто не знает ее? Как развить в них чувство благодарности тем, кто завоевал им право на жизнь? Научить их любить и ценить ее. Вероятно, здесь и самому надо многому учиться.

Новиков встал и ходил теперь взад-вперед по комнате. Юне казалось, что он ее не замечает, что он рассуждает сам с собой вслух, забыв, что она находится у него в гостях.

— Нет, когда помнишь о таких своих обязанностях, тогда все решается очень просто. — Новиков остановился около нее и, положив ей руку на голову, заглянул в глаза. — Видно, нельзя облегчать свою жизнь, отказываясь от обязанностей, отгородившись от них!..

«И он еще учит любви к немецкому, к литературе Германии!» — пронеслось неожиданно у нее в голове.

Юна вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, пятиклашкой, на уроке любимого учителя. Ей было смешно сознаться себе в удовольствии сидеть вот так, уютно сжавшись в кресле комочком, и слушать, слушать, как уверенный, мужественный человек говорит ей то, что она знала, но забыла и теперь вспоминает, радостно улыбаясь. Как верно все, точно то, что говорит Новиков.

Она молча следила за ним, за тем, как крупными жилистыми руками он передвигает на столе пепельницу, стакан, карандаш, все машинально расставляя по местам. В этом угадывались уверенность и спокойствие человека большого, крупного во всем.

Юне было хорошо. Господи, ну как надоело быть всегда умной, взрослой, старшей! Она мельком вспомнила лицо Ивана в тот момент, когда он затихал на ее груди, а она его баюкала. Юна поскорей отогнала от себя это почему-то ставшее неприятным воспоминание.

Голос Новикова вернул ее к реальности. Он еще продолжал размышлять о жизни, и Юна поняла, что ей всю жизнь не хватало дружбы с таким человеком. С человеком, обладающим цельной и бесстрашной натурой. Она почувствовала, что ей хочется чаще, видеть Вадима Константиновича, потому что она как бы заряжается от него энергией, силой, желанием творить доброе и прекрасное. Чистотой своей души он напоминал ей маму. Юне был необходим такой друг, и она сказала:

— Вадим Константинович, я хотела бы с вами дружить. Если вы не против…

Приехав от Новикова домой, Юна еще долго размышляла над его словами об обязанностях в жизни, о благородности к людям. Перед глазами ее стояло его лицо — мудрое, немного печальное и такое доброе. Да, Вадим Константинович прав: если время заполнено обязанностями, то перестаешь думать о своем одиночестве, о своей ненужности. Пожалуй, они, обязанности, даже превращаются в силу, противодействующую эгоизму. Тут Юна вспомнила Софью Иосифовну с ее неудачной, неустроенной жизнью. Она подумала, что та стала одинокой из-за своего эгоизма, из-за того, что не хотела ни с кем делить своего сердца!

«И необязательно было ей рожать ребенка. Сколько сирот осталось после войны. Просто не захотела взять на себя обязательств. А мама взяла! И Вадим Константинович взял перед своей одноклассницей… И все эти разговоры об одиночестве — это просто дань эгоизму. Скольким людям требуется помощь! И Светлана, — Юна вспомнила еще и случайную знакомую по больнице, — вероятно, тоже была эгоисткой, раз ждала благодарностей, потому и умерла в одиночестве».

Тут мысли Юны перелетели на Ивана и на свою жизнь.

«Что я сама успела сделать? Кто я?» — размышления Юны были прерваны звонком в дверь. Она посмотрела на часы. Они показывали шесть часов. В это вечернее время Юна никого не ждала. Вошел сосед.

— Ювасильна, — Борис Кузьмич, в свежей рубашке, побритый, в отглаженных брюках, которые на нем сидели все-таки мешком, стоял перед ней. — Зайди в гости. Нашу Клашеньку орден нашел, — он молодцевато подмигнул Юне. — Наша Клава — это наша Клава. В общем, пойдем. Дочка с мужем приехали.

— Да как-то неудобно, Борис Кузьмич. У вас там собрались все свои.

— Да ты что, Ювасильна! Разве ты не своя? Наша Клашенька тоже, как мамка твоя, прелесть была. Теперь ей, моей половиночке, орден положили. Не обижай, пойдем.

Юна впервые видела Бориса Кузьмича таким радостным. Он был горд за свою жену. Пить почти не пил, а говорил какие-то от волнения отрывистые слова, из которых Юна поняла, что Клавдия Евдокимовна для «парня-огня», да еще сапера, была самым страшным, самым грозным зарядом взрывчатки. Он боялся всю свою женатую жизнь, что взорвется она однажды и уничтожит его напрочь. Но она, голубушка его родная, не только на войне за ним ползла и связь наводила, но и в мирной жизни. Вот и доползла она с ним, с мужем своим единственным, до сегодняшнего дня. Может быть, и орден только сейчас вручили поэтому, а не тогда! Проверяли все годы, мол, правильно ли дали, потому что все ж муж «парень-огонь»…

Юна наблюдала, как ласково смотрел Борис Кузьмич на свою «прелесть» Клавдию Евдокимовну. Она с трудом, из-за полноты, выходила из-за стола, чтобы принести то пирожки, то закуски. Юна слышала, как «его голубушка» отвечала, что действительно такого «парня-огня» поискать и поискать… И орден-то она благодаря ему получила.

— Дело было. Тянула катушку с проводами под огнем, где не то что по земле проползти, но и по воздуху не пролетишь, так все горело вокруг. А знала — к его роте надо прорываться. Должна доползти. И доползла.

После ужина Борис Кузьмич попросил Юну:

— Ювасильна, Ванька хвастал, что ты играть умеешь. Сыграй. Мы вот для внучки пианину завели. Только купили. Обнови. У нас никто не может.

Юна уже несколько лет как не подходила к инструменту. Даже у Евгении Петровны она как-то стороной обходила старый рояль. А здесь с удовольствием стала играть все, что любили Евгения Петровна, Прасковья Яковлевна. То были и этюды Шопена, и разудалая песня «Гуляет по Дону казак молодой…», которую сейчас они пели все вместе. Юне вспомнился ее подвал и двор…

Ей давно не было так весело и легко, как теперь в семье пенсионера, бывшего «парня-огня». Вдруг оборвала игру, оставив пальцы на клавишах. Затем, затаив дыхание, осторожно начала подбирать мелодию.

— Клавдия Евдокимовна, Борис Кузьмич, — взволнованно сказала Юна. — Это для вас! За вашу негаснущую любовь! В общем, для всех, кто любит… — Юна сначала робко, а потом все увереннее начала играть давно забытую, когда-то ею сочиненную мелодию первой любви.

В начале июня приехал из командировки Иван. И тогда день, проведенный у Новикова, и вечер в гостях у соседей сразу показались Юне чем-то нереальным…

— У нас, никак, переселеньице, — первое, что услышала Юна от Ивана, едва он, перешагнув порог квартиры, вошел в большую комнату. Взгляд его был направлен на фотографию матери, которую Юна повесила над тахтой.

— Что?

— Говорю, великое переселеньице народов произошло, пока меня не было. Моя мамуля невестушке помешала в спальне… Избавились от нее. Даже на рамку денег не пожалели.

«Мне для нее ничего не жаль!» — хотела сказать Юна и добавить, что скоро поедет устанавливать надгробие на могиле свекрови. Но так ничего и не сказала. Отложила до худших времен. Чтобы было ей чем опровергать Ивана.

— А это как понимать? Это что же, бунт на корабле?

Иван переводил дикий взгляд с кровати на Юну и обратно.

— Мне на ней удобнее, чем на диванчике, спать, — Юна решила как-то смягчить, сгладить озлобление, охватившее Ивана.

— Тебя не поймешь, — раздраженно продолжал он. — То тебе давай диванчик, то он тебе не нужен! — И ехидно добавил: — Все ясненько. Ты все это заранее придумала, чтобы мне насолить! Очень позлить захотелось! Поэтому и мамулю убрала, и кровать допотопную притащила. Надо было мне стараться квартирку делать, чтобы опять перекладины и шарики глаза мозолили!

Иван хлопнул дверью и ушел из дома.

С этого дня между ними установилось какое-то холодное равновесие. Встречались они только по утрам за завтраком или вечером за ужином, в зависимости от смены на работе Ивана.

Так прошло месяца два.

За это время Юна раза три звонила Новикову, хотела зайти, но так и не выбрала времени. А тут еще позвонил Олежек, сообщил, что памятник свекрови готов, и Юне пришлось снова окунуться в заботы, угнетавшие и раздражавшие ее.

Тайком от Ивана Юна несколько раз ездила на участок. Вначале, чтобы посмотреть надпись на памятнике. На красноватом граните золотом сверкали жирные буквы и цифры: «Донцова Мария Дмитриевна, 1912—1979». Мастер, вырубавший их в граните, словно знал характер свекрови и придал буквам какую-то купеческую вальяжность и крикливость. Надпись видна была издалека. Вблизи же буквы поражали самодовольством, таившимся в их загогулинках и изгибах.

Второй раз она ездила, чтобы рассчитаться с Олежеком. Долго мучилась, как передать ему деньги, а потом решила передать в конверте.

Деньги Олежек взял спокойно, не открывая конверта.

— Спасибо, — поблагодарил он Юну, — собрание сочинений Ключевского куплю.

— Да? — не поверила Юна. — Зачем оно вам?

— Мадам, — сказал Олежек, — нам не дано видеть свою судьбу до конца. Я, между прочим, не всегда гранит рубил. И не всегда рубить собираюсь.

Они простились. Несмотря ни на что, Юна была благодарна Олежеку за помощь.

В последний раз она приехала на участок, чтобы забрать памятник. После чего отвезла на Рабочую улицу, где его заколотили в деревянный ящик и твердо пообещали, что недели через три Юна спокойно может ехать встречать памятник в южных краях.

И Юна поехала на родину Ивана, сказав ему, что ее срочно отправляют в командировку.

Был конец сентября, когда она снова надумала позвонить Вадиму Константиновичу. Хотя часы показывали довольно позднее время, трубку никто не взял. Через час Юна снова набрала номер Новикова, но и теперь ответами ей были длинные гудки… Юну охватило беспокойство, предчувствие беды, и она позвонила Софье Иосифовне. Вроде бы просто так, пообщаться, а на самом деле — выяснить, что с Новиковым.

— Юночка, ты? — раздался заспанный голос Софьи Иосифовны. — Ты что, доча?

— Извините, что так поздно, — ответила Юна. — Но я позвонила Вадиму Константиновичу — он мне нужен по делу. А у него никто не отвечает.

— Он же в больнице, — сказала Софья Иосифовна и назвала госпиталь, куда попал Новиков. — Я как раз у него сидела, когда с ним приступ случился. Неделю назад ему операцию сделали. Наконец решились извлечь один осколок. Не знаю, что делать. Я уезжаю в отпуск, кто будет его навещать? Ума не приложу. И, как назло, наших никого сейчас в Москве нет.

— Софья Иосифовна, я завтра после работы к нему поеду. Что можно привезти?

— Куда поедешь? — в полуоткрытую дверь высунулся Иван. Когда Юна уже клала трубку на рычаг, он сказал: — Завтра мне самому машина будет нужна. Вообще я решил — буду ездить сам! А то какие-то сопляки у нас на заводе раскатывают на машинах, а я — на метро. И, в конце концов, машина была куплена мамулечкой мне.

— Что ты распаляешься? Я разве возражаю? — спокойно проговорила Юна. Но внутри в ней все клокотало. — Пожалуйста, бери. В конце концов машина действительно была куплена тебе… Как и все остальное…

На следующий день она поехала к Новикову на метро. Он, конечно, не ожидал ее увидеть и был очень удивлен. И обрадован. Юна не заметила, как втянулась чуть ли не в ежедневные эти поездки. Понимала, что ее присутствие поддерживает Вадима Константиновича. По собственному опыту она знала, что больному человеку обязательно нужна уверенность, что в своей беде он не одинок, что за дверями больницы его ждут.

Как-то она пригласила поехать с ней к Новикову Рождественскую.

— Мне неловко, — смутилась тетя Женя. — Мы виделись-то всего раз.

— Вы же знаете, тетя Женя, — его мама спасла! А мы теперь за нее. Ему же нужно, чтобы вокруг него были люди, — наседала на Евгению Петровну Юна. — Да он вообще нам теперь как родственник.

Она и в самом деле ощутила, что Новиков теперь ей действительно родственник.

Новиков обрадовался приходу Рождественской.

— Милый Вадим Константинович! — в голосе Евгении Петровны звучали теплые, материнские нотки. — Мы теперь считаем вас нашим родственником, располагайте нами, — и она погладила его по плечу.

Во время своих посещений Новикова Юна рассказала ему о том, как жила с мамой, о Гене, о редакции, о своих маленьких репортажах, о Валентине.

— Вот выздоровеете, — описывая ему подругу, сказала Юна, — познакомлю вас с ней. И поженю! Она вам будет хорошей женой. Хозяйка прекрасная, чистюля. Очень хороший друг и верный товарищ.

Новиков застенчиво улыбнулся, открыл было рот, но так и не нашел нужных слов. Все, что касалось Ивана, Юна обходила стороной, не упоминала даже его имени.

Визиты в госпиталь были Юне совсем не в тягость. Может быть, потому, что, не стесняясь, говорила она с Вадимом Константиновичем о своей жизни, советовалась и даже жаловалась. Новиков не видел в Юниной жизни пустоты и бесполезности. И она, пожалуй, только теперь ощутила свою необходимость другим.

Нередко Юна старалась прийти пораньше, чтобы помочь кому-то из больных, лежащих в той палате. Она видела их благодарные глаза, и это ее трогало.

И еще она чувствовала, что из ее сердца уходит ожесточение и недовольство Иваном, жизнью. А ведь совсем недавно ее душа была полна горечи. Юна поняла, почему ее мама говорила, что не надо ждать платы за добро, а надо делать его…

Перед самыми Ноябрьскими праздниками Юна надумала повезти Ивана в поселок, где жила свекровь. Показать ему надгробие. Она убедила его, что ей нужна консультация врача, который живет не в Москве, а там, на юге. И уговорила Ивана взять неделю в счет отпуска, так как без него она ехать не может. Но город, который она назвала мужу, находился несколько в стороне от поселка свекрови.

— А все-таки куда мы едем? — в который раз спросил Иван. Певец закончил песню, и снова треск приемника врезался в их уши. — Что за дурацкие секреты? Да, кстати, раз у меня не вышла встреча, как приедем, позвонишь, дома скажу кому. Договоришься насчет стройматериалов. Заготовишь письмо из редакции.

— Какие стройматериалы?

— Я взял садовый участок. Буду строить дачу.

— Кому нужна дача и кто на ней будет жить? И кто всем будет заниматься — стройка, огород? И все для того, чтобы проводить там отпуск. Странно это. Быть привязанным к даче?.. Понимаю — были бы дети. Ради них можно и постараться, а так… — Юна умолкла.

Лицо Ивана позеленело.

— Неужели ты думаешь, что я всю жизнь собираюсь быть без детей, без семьи? — выкрикнул он. — Слава богу, квартира есть. Машина тоже. Будет дача.

Юна резко затормозила и остановила «Москвич».

— О каких детях, о какой семье ты говоришь?

— Мне в тебе надобности все меньше, — продолжал злобно Иван. — Правильно мамулечка говорила — ты ноль без палочки.

Он еще говорил что-то обидное, но Юна уже не слышала его. Она сидела, уткнувшись лицом в руки, лежащие на руле, и горькие мысли сверлили ей мозг.

Сидит в машине, а за дверцами сыплет то дождь, то снег, и слушает оскорбительные гадости. Как вообще она прожила с этим человеком восемь лет? Где были ее достоинство и честь? Как случилось, что она дошла до жизни такой?

Может быть, только сейчас Юна стала понимать, что достоинство свое она теряла постепенно, что началось это еще тогда, когда она отдалась Симке без любви. И потом теряла, когда, любя Корнеева, терпела его распущенность. И, наконец, когда без любви вышла замуж за Ивана. Что стремление к благополучной и «красивой жизни» уже почти лишило ее достоинства.

«Почему, собственно, я должна все это слушать от него? Разве мама для того меня спасала, воспитывала?»

— Я поставила надгробие твоей матери, — мертвым голосом сказала Юна, поднимая голову. — Где там кладбище, ты знаешь. До Курска осталось пять километров. Дойду пешком. Прощай. Я ухожу от тебя…

Юна взяла сумку, вышла из машины, хлопнув дверцей.

Опять начал падать снег. Он шел все гуще, все сильней, и Юна щурилась, ловя снежинки губами. Подмораживало, сапоги ее поскрипывали на ходу. Белоснежное шоссе, белое-белое от чистого снега, лежало перед ней, как новая страница еще не прожитой жизни.

Content

На полпути к себе...

1 ФРОСЯ И СИМКА

2 ЛЮБОВЬ

3 МУЖ