Рут Уэйр

Смерть миссис Вестуэй

Ruth Ware

THE DEATH OF MRS WESTAWAY

First published as THE DEATH OF MRS WESTAWAY by Harvill Secker, an imprint of Vintage. Vintage is part of the group of companies.

Перевод с английского Е. Шукшиной

Компьютерный дизайн В. Воронина

Печатается с разрешения Penguin Random House group of companies и литературного агентства.

Серия «Психологический триллер»

Ruth Ware, 2018

Перевод. Е. Шукшина, 2019

2019

* * *

Издательство благодарит Элисон Борроумен за помощь при подготовке книги к изданию.

Маме. Всегда

Читателям:

Действие романа «Смерть миссис Вестуэй» происходит в современном Брайтоне, однако знакомый с городом читатель заметит несоответствие. Здесь еще стоит Западный пирс. Надеюсь, брайтонцы порадуются возрождению излюбленной городской приметы, пусть лишь вымышленному.

Прилетела к нам сорока.

Значит, будем танцевать.

Две сороки прилетели —

Будем горе горевать.

Если три, родится мальчик.

А четыре – будет дочь.

Пять сорок – уснешь голодным.

Шесть – получишь медный грош.

Ну а семь – узнаешь тайну,

Что несли из рода в род.

29 ноября 1994 года

Опять сороки. Странно, как же я их ненавидела, когда попала сюда. Помню, ехала с вокзала на такси и увидела с аллеи: выстроились рядком в парке, вот как сейчас, и знай себе чистили перышки.

Сегодня две уселись на покрытую бахромой инея ветку тиса, и я вспомнила, как в детстве мама, чтобы не накликать беду, тихонько шептала в таких случаях: Добрый день, сударыни.

Одеваясь у окна, я считала сорок. Две – плохо, дурное предзнаменование, я содрогнулась. Но нет, на обледеневшем газоне еще. Четыре, пять… шесть… и еще одна прыгает по плитам террасы, склевывая лед, намерзший на столе и стульях. Значит, семь.

Ну а семь – узнаешь тайну,

Что несли из рода в род.

Тайна-то тайна, но несли из рода в род – вряд ли. Придется открыться, и довольно скоро. Выбора нет.

Я почти оделась, когда в кустах рододендрона послышался шорох листьев. Какое-то время трудно было понять, что это, но затем в проломе ветвей появилась лисица. Она неторопливо пересекла усыпанный опавшими листьями газон, и рыжее золото пугающе ярко загорелось на фоне оцепеневших от мороза зимних красок.

В родительском доме лисы на дворе были обычным явлением, но они редко выходили днем, тем более так нагло, как эта: рассекает по просторному газону прямо перед домом. Мне приходилось видеть разодранных кроликов, раскуроченные мешки с мусором, оставшиеся после лисьей охоты, но подобного хамства я еще не встречала. Наверно, она либо очень смелая, либо в безвыходном положении, коли на глазах у всех шарашит по газону. Присмотревшись к лисице, я решила, что скорее второе: совсем молодая и страшно тощая.

Сначала сороки ее не заметили, но потом та, что прыгала по террасе и, по-видимому, была внимательнее остальных, увидела подкрадывающегося хищника и ракетой взмыла с обледеневшей террасы, громко, отчетливо просигналив тревогу, нарушившую утреннюю тишину. Теперь у лисицы не было ни единого шанса. Остальные птицы по очереди взлетели в воздух, кроме двух на ветке тиса – на безопасном расстоянии от лисы, и та струей расплавленного золота, пригнувшись к земле, рванула по газону обратно, оставив в покое этих двух сорок, которые принялись громко стрекотать, отмечая свою победу.

Две.

Две сороки прилетели —

Будем горе горевать.

Не будет этого. Я ни за что, никогда не буду опять горевать никакое горе, несмотря ни на что, несмотря на бурю, которая, знаю, приближается. Сейчас сижу в гостиной, пишу эти строки и слышу ее – свою тайну: она опаляет меня изнутри такой пылкой радостью, что кажется, иногда должно просвечивать сквозь кожу.

Я перепишу стишок. Две сороки – к радости. К любви. К будущему.

Глава 1

Девушка не столько шла, сколько сопротивлялась ветру, крепко зажав в руке промокший пакет с фиш-энд-чипс, хотя шквальный ветер вырывал его, пытаясь разодрать и разметать содержимое по морскому берегу к вящей радости чаек.

Переходя через дорогу, девушка стиснула в кармане мятую записку и обернулась на длинный темный тротуар – нет ли кого позади. Но никого не было. Во всяком случае, ничего такого, никаких призрачных фигур она не увидела.

Берег редко бывал столь пустынным. Из открытых чуть не всю ночь баров и клубов на приморскую гальку до самого рассвета сыпались местные и приезжие гуляки. Но в этот промозглый вторник даже самые закаленные не решились выйти на улицу, и сейчас, без пяти десять, набережная была в полном распоряжении Хэл. Единственным признаком жизни на пирсе служили мерцающие огни, если не считать чаек, которые с криком кружились над темными, беспокойными водами Ла-Манша.

Коротко стриженные черные волосы налипли на лоб, очки запотели, а губы потрескались от соли, на которую богат морской ветер. Но Хэл лишь покрепче зажала пакет под мышкой и свернула с набережной на узкую улицу с высокими белыми домами, где ветер вдруг так внезапно прекратился, что она пошатнулась и чуть не споткнулась. Когда она еще раз повернула к Живописным виллам, дождь, казалось, зарядил даже еще сильнее, хоть ветра больше не было.

Название квартала сильно грешило против правды. Не было тут никаких вилл, лишь обычные, довольно запущенные дома с облупленной от вечно соленого воздуха краской. И живописного ничего – ни тебе вида на море, вообще ни на что. Может, когда-то, когда дома только поставили, отсюда и было видно море. Но с тех пор ближе к морю выросли дома повыше, и какой бы вид ни открывался раньше из окон Живописных вилл, теперь их жильцам приходилось довольствоваться зрелищем кирпичных стен и шиферных крыш, даже Хэл в ее мансардной квартире. Единственное преимущество жизни на самом верху четырехэтажного дома с узкой, шаткой лестницей заключалось в том, что над головой не топали соседи.

Хотя сегодня, похоже, даже соседей не было, причем уже довольно давно, если судить по тому, что из-за завалов рекламных проспектов, скопившихся на полу в подъезде, дверь отказывалась открываться. Пришлось навалиться на нее, наконец та подалась, и Хэл, нырнув из мрака улицы в темноту подъезда, принялась шарить выключатель. Щелчок не дал желаемого результата. То ли предохранитель полетел, то ли лампочка перегорела.

В тусклом, просачивающемся с улицы свете она выбрала из вороха бумаг корреспонденцию, адресованную ей, и начала карабкаться наверх.

На лестнице не было ни одного окна, и после первого же марша стало темно хоть глаз выколи. Но Хэл знала свою лестницу наизусть – от проломленной доски на площадке до отошедшего коврового покрытия на самом верху – и устало поднималась, мечтая лишь об ужине и постели. Хотя есть уже не очень хотелось. Однако фиш-энд-чипс стоили пять с половиной фунтов, а судя по количеству счетов, которые она отобрала из груды почты, это были те самые пять с половиной фунтов, которые она не могла позволить себе отправить в мусорное ведро.

Наверху она вжала голову в плечи, пытаясь уберечь голую шею от капель, падавших с потолочного окна, открыла дверь и наконец очутилась дома.

Квартирка была маленькая – одна-единственная комната за просторной прихожей, служившей и кухней, и гостиной, и всем прочим. Она тоже была довольно запущена, краска так же отслаивалась, ковер протерся, а деревянные окна, когда ветер дул с моря, кряхтели и дребезжали. Но это был ее дом, всю ее двадцатиоднолетнюю жизнь, и как бы она ни устала, ни продрогла, когда переступала порог, сердце всякий раз подпрыгивало – слегка.

В дверях Хэл остановилась, чтобы протереть о коленку, обтянутую потрепанными джинсами, очки с налипшими солеными брызгами, и кинула пакет с едой на кофейный столик.

Было очень холодно. Дрожа, она опустилась на колени перед газовым обогревателем и стала щелкать кнопкой, пока наконец не зажегся огонь. Мало-помалу тепло вернулось в огрубевшие, покрасневшие руки, и Хэл развернула мокрый от дождя бумажный пакет, вдохнув резкий запах уксуса, наполнивший небольшое помещение.

Подцепив деревянной вилкой обмяклый брусочек теплой картошки, она принялась сортировать почту. В одну стопку шла макулатура, в другую – счета. Картошка была соленой, пряной, обтрепавшаяся рыба еще горячей, но по мере того как росла стопка счетов, в животе усиливалось неприятное ощущение. Ее беспокоила не столько высота стопки, сколько количество счетов, помеченных отметкой Последнее предупреждение, и, почувствовав тошноту, она отодвинула рыбу.

Нужно платить за квартиру – естественно. Электричество тоже на одном из первых мест. Без холодильника и освещения квартира для жилья непригодна. Газ… Ладно, сейчас ноябрь. Без отопления не очень уютно, но выжить можно.

Однако послание, от которого ее в самом деле чуть не стошнило, отличалось от коммунальных счетов. На дешевом конверте, судя по всему, брошенном прямо в почтовый ящик, шариковой ручкой было написано лишь: Хэрриет Вестуэй, верхняя квартира.

Адреса отправителя не было, но он и не требовался. У нее появилась ужасная догадка, от кого письмо.

Хэл проглотила картошку, которая едва не застряла в горле, и сунула самый неприятный конверт под стопку счетов, поддавшись непреодолимому желанию спрятать голову в песок. Больше всего ей хотелось сейчас перевалить проблемы на кого-нибудь, кто старше, мудрее, сильнее.

Таких людей у нее не было. Не осталось. Однако и в самой Хэл таились скрытая сила и упорство. Может, она и маленькая, тощая и бледная и такая еще молодая – но далеко не ребенок, за которого ее по привычке принимают. Она повзрослела три года назад.

И эта сила заставила ее опять вытащить конверт и, кусая губы, вскрыть его.

Внутри обнаружился всего один лист бумаги, на котором было напечатано несколько фраз:

Жаль, что не застали Вас дома. Мы хотели обсудить Ваше финансовое положение. Позвоним.

В животе у Хэл екнуло, и она нашарила в кармане бумажку, которую нашла у себя на работе после обеда. Письма были идентичны, не считая помятостей и пятен от чая, которые она посадила на первое письмо, когда открыла.

Содержание их не было для Хэл новостью. Уже несколько месяцев она старалась без особой нужды не подходить к телефону и не отвечала на СМС, связанные с ее финансовым положением.

Трясущимися руками она аккуратно положила письма друг подле друга на кофейный столик, содрогаясь при мысли о том, что они означают.

Хэл привыкла читать между строк, догадываясь о важности того, о чем люди не говорили, впрочем, и того, о чем они говорили. В некотором роде это была ее работа. Но о смысле не сказанных здесь слов гадать не приходилось.

Ей говорили: Мы знаем, где ты работаешь. Мы знаем, где ты живешь. И мы еще придем.

Остальное отправлялось в макулатуру, и Хэл затолкала бумаги в корзину. Устало опустившись на диван, она закрыла лицо руками, стараясь не думать о печальном состоянии банковского счета. Она слышала голос мамы. Та будто стояла у нее за спиной и читала нотацию про подготовку к экзаменам на получение аттестата. Хэл, я понимаю, что у тебя куча дел, но тебе нужно поесть! Ты такая худая!

Я знаю, мысленно отвечала она. У нее так всегда: когда она нервничала или переживала, аппетит исчезал в первую очередь. Но она не имеет права болеть. Не сможет работать – не будут платить. Не могла Хэл себе позволить и выбросить еду, даже если та намокла и остыла.

Стараясь не обращать внимания на боль в горле, Хэл заставила себя зацепить еще один брусочек картошки. Но, не донеся его до рта, заметила кое-что в корзине для бумаг. Кое-что, чего не должно там быть. Письмо – плотный белый конверт, адрес написан от руки – угодило в корзину вместе с рекламой доставки еды на дом.

Хэл положила картошку в рот, облизала соль с пальцев и нагнулась к корзине за письмом. На конверте было написано: Мисс Хэрриет Вестуэй, кв. 3с, Живописные виллы, Брайтон. Адрес чуть запачкан жиром с пальцев.

Должно быть, она сунула его туда по ошибке, вместе с пустыми конвертами. Ну, по крайней мере, это не очередной счет. Послание скорее смахивало на свадебное приглашение, что было маловероятно. Хэл не могла вспомнить никого, кто собирался жениться.

Она просунула большой палец в щель под клапаном и вскрыла конверт.

Вынутый ею лист бумаги приглашением не являлся. Это было письмо, написанное на плотной, дорогой бумаге, с шапкой адвокатской конторы наверху. Живот у Хэл свело спазмом, перед ней пронеслась вереница устрашающих вариантов развития событий. Может, кто-то подал на нее в суд за то, что она наговорила во время сеанса гадания? Или – о Боже! – это связано с квартирой? Мистеру Хану перевалило за семьдесят, и он, одну за одной, продал почти все квартиры в доме. Домовладелец пока не продавал квартиру Хэл главным образом из жалости к ней и привязанности к ее маме – Хэл была в этом уверена. Но такое подвешенное состояние не могло длиться вечно. В один прекрасный день хозяину понадобятся деньги на дом престарелых, или его одолеет диабет, и детям придется ее продать. И не важно, что здесь от сырости отходят обои, что выбивает пробки, если включаешь фен одновременно с тостером. Это единственный дом, который она знала. И если мистер Хан ее вышвырнет, шансы найти другое пристанище по той же цене не просто призрачны, они равны нулю.

Или это связано с… Да нет, невозможно. Тот человек никак не мог обратиться к адвокату.

Однако адвокатская контора, откуда пришло письмо, находилась не в Брайтоне, и Хэл вздохнула с огромным облегчением. Адресом значился Пензанс, что в Корнуолле.

Значит, дело не в квартире – слава богу. И ничтожно мала вероятность того, что это недовольный клиент, – Пензанс слишком далеко. На самом деле она вообще никого не знала в этом Пензансе. Отправив в рот еще кусок картошки, Хэл разложила письмо на кофейном столике, поправила на носу очки и принялась читать.

Дорогая мисс Вестуэй!

Пишу Вам по поручению моей клиентки, Вашей бабушки, миссис Эстер Мэри Вестуэй, проживавшей в имении Трепассен, что в Сент-Пиране.

Миссис Вестуэй скончалась 22 ноября у себя дома. Полагаю, эта новость явится для Вас ударом; пожалуйста, примите мои искренние соболезнования.

Мой долг адвоката и душеприказчика миссис Вестуэй – снестись с ее наследниками по завещанию. Вследствие значительности состояния необходимо будет официально подать ходатайство об утверждении завещания и оценить завещанное состояние с целью определения пошлин на наследство. Получить свою долю наследники смогут не раньше, чем это будет сделано. Однако если Вы уже сейчас сможете предоставить мне копии двух документов, устанавливающих Вашу личность и адрес (список необходимых документов, удостоверяющих личность, прилагается), я получу возможность приступить к проверке документов.

В соответствии с пожеланием Вашей покойной бабушки мне также поручено информировать наследников о ее погребении. Оно состоится 1 декабря в церкви Св. Пирана в Сент-Пиране в 16.00. Поскольку возможности размещения в городе весьма ограниченны, члены семьи приглашены в имение Трепассен, где состоятся поминки.

Если Вы намерены воспользоваться этим предложением, пожалуйста, напишите экономке Вашей покойной бабушки миссис Аде Уоррен, она позаботится о комнате для Вас.

Еще раз прошу Вас принять мои соболезнования и уверения в моем внимательнейшем отношении к делу.

Преданный Вам,

Роберт Тресвик.

«Тресвик, Нант и Дин», Пензанс

Картошка упала на колени, но Хэл не двинулась. Просто сидела, снова и снова перечитывая письмо, снова и снова возвращаясь к списку необходимых документов, удостоверяющих личность, как будто он мог что-то объяснить.

Значительность состояния… наследники по завещанию… В животе у Хэл заурчало, она подобрала картошину и съела ее, почти не заметив этого, пытаясь найти какой-то смысл в словах, что были написаны на лежавшем перед ней листе бумаги.

Поскольку смысла в них не было. Ни малейшего. Дедушка и бабушка Хэл умерли более двадцати лет назад.

Глава 2

Она не знала, как долго просидела над письмом, переводя взгляд со сложенного листа белой бумаги на страницу поисковика в телефоне. Но когда подняла голову, часы, вмонтированные в микроволновку, показывали без пяти двенадцать, и она потянулась, с резким беспокойством осознав, что газ был включен все это время. Хэл встала и выключила обогреватель, прислушиваясь к щелчкам внутри остывающего прибора, и мысленно прибавила еще пятьдесят пенсов к уже лежавшему рядом счету за газ. И тут взгляд ее упал на фотографию на каминной полке.

Фотография стояла там лет десять по меньшей мере, но теперь, взяв в руки, она посмотрела на нее словно другими глазами. На снимке были изображены девочка лет девяти-десяти и женщина на брайтонском пляже. Держась за руки, они смеялись, подняв головы навстречу порывистому ветру, одинаково забавно взметнувшему их длинные темные волосы. Фотография дышала такой свободой, такой близостью двух людей, что сердце у Хэл стиснуло от боли, к которой она почти привыкла за последние три года.

Девочка – это сама Хэл. И все-таки другая Хэл, не девочка с фотографии стояла сейчас перед камином с коротко, под мальчика, подстриженными волосами, пирсингом в ушах и татуировкой на спине, чуть выглядывающей из-под выреза поношенной футболки.

Девочке на фотографии не нужно было делать пометки для памяти на коже – все, что она хотела помнить, находилось совсем рядом. Та девочка не носила черное – у нее не имелось причин для траура. Возвращаясь домой, она не опускала голову, не поднимала воротник, поскольку ей не от кого было прятаться. Ее окружало тепло, сытость, а прежде всего – любовь.

Еда совсем остыла, Хэл завернула ее в бумагу и затолкала в мусорное ведро, что стояло в углу комнаты. Во рту пересохло от соли, горло болело, и вдруг показалась уютной мысль о кружке горячего чая перед сном. Она сделает чай, оставшимся кипятком наполнит грелку, тогда простыни будут не такими холодными, и это поможет заснуть.

Чайник зашумел, и Хэл пошарила в шкафчике, висевшем над раковиной, в поисках коробки с чайными пакетиками. Но рука наткнулась на другое – словно она действительно искала другое. Не на легкую картонную коробку, а на стеклянную бутылку, наполовину пустую. Хэл не нужно было снимать ее, чтобы понять, что это такое, но тем не менее она достала бутылку и прикинула вес на руке – за стеклом заплескалась маслянистая жидкость. Водка. Она теперь редко пила, ей не нравилась женщина, которой она стала, – со стаканом в руке; но потом ее взгляд упал на письма, что лежали на кофейном столике, и она быстрым движением открутила крышку и щедро плеснула водки в чашку, предназначавшуюся для чая.

Когда закипел чайник, она поднесла чашку ко рту, вдохнув едкий, слегка бензиновый запах, глядя, как в тусклом свете, падающем от уличного фонаря, колышется натянутая поверхность жидкости. На мгновение вдруг возникло предстоящее ощущение – огненное жжение, а потом легкий гул в ушах. Но затем что-то ее остановило, и, вылив водку в раковину, она сполоснула чашку и заварила в ней чай.

Идя с чашкой в спальню, Хэл с некоторым беспокойством поняла, что забыла про грелку. Ладно, не важно. Она слишком устала, чтобы еще возиться, а чай горячий, такой замечательный. Хэл не раздеваясь свернулась в постели, отхлебнула чаю и уставилась в яркий экран телефона.

На нем была найденная в «Гугл-картинках» раскрашенная открытка, наверно, 1930-х годов, с изображением сельской усадьбы. Длинный фасад светлого дома с георгианскими окнами увит плющом. На шиферной крыше больше десятка каминных труб, все разные. Сзади дом продолжался пристройкой – вроде бы из красного кирпича и в другом стиле. Перед домом раскинулся пологий газон. Поперек открытки тянулась надпись: Перед поездкой в Пензанс мы чудно пили чай в имении Трепассен.

Значит, это и есть имение Трепассен. То самое. Не скромный коттеджик, не часть викторианского таунхауса с претенциозным названием, а настоящая загородная усадьба.

Да с долей, пусть и небольшой, такого наследства можно не только оплатить все счета, можно куда больше. Можно вернуть уверенность, которую Хэл потеряла после смерти мамы. Даже пятьсот фунтов дадут ей передышку, в которой она так нуждалась уже много месяцев.

Часы в верхней части экрана показывали половину первого, Хэл понимала, что надо спать, но не закрывала телефон. Наоборот, она села в кровати – от пара, поднимающегося от чашки с чаем, запотели очки – и продолжила поиск в Интернете, гуляя по страницам и чувствуя странную мешанину возникающих эмоций, согревающих ее больше, чем чай.

Тревогу? Да. А еще страх, и в немалой степени. Но больше всего то, на что она не осмеливалась много лет. Надежду.

Глава 3

На следующее утро Хэл проснулась поздно. Солнце уже взошло и косыми лучами пробивалось сквозь занавески в спальне, а она лежала неподвижно, чувствуя смешанное со страхом возбуждение и пытаясь сообразить, чем оно вызвано.

Вспомнив, она съежилась, как будто ей пару раз крепко саданули по почкам.

Страх – это стопка счетов на кофейном столике, а еще хуже счетов – два напечатанных письма, отправленных не по почте… А вот возбуждение…

Ночью Хэл пыталась убедить себя, что все это ерунда. Тот факт, что Эстер Вестуэй жила в Трепассене, еще не означал, что она в самом деле владела этим огромным имением с открытки. В наши дни ни у кого не бывает таких больших домов. То, что она там умерла, еще не значит, что имение было ее собственностью. Скорее всего, сейчас там дом престарелых.

А экономка? – шептал голос в глубине сознания. А эти слова – «позаботится о комнате»? Ведь так бы не писали о доме престарелых, правда?

– Не важно, – сказала Хэл вслух, испугавшись звука собственного голоса в безмолвной квартире.

Она встала, оправила помятую одежду и нацепила очки. Прилаживая их на нос, строго посмотрела в зеркало.

Не важно, владела ли Эстер Вестуэй комнатой, или флигелем, или коттеджем на территории Трепассена, или всем этим чертовым имением. Несомненно, произошла ошибка. Она не бабушка Хэл. Деньги принадлежат кому-то другому, вот и вся история. Завтра она напишет письмо мистеру Тресвику и все объяснит.

А сегодня… Хэл посмотрела на часы и покачала головой. Сегодня у нее едва осталось время принять душ. Часы показывали двадцать минут двенадцатого, и она почти уже опоздала на работу.

Хэл стояла под душем, горячая вода молотила по черепной коробке, выбивая оттуда все мысли, когда, заглушая шум воды, опять послышался шепот: А если это правда? Ведь ты получила письмо? У них есть твой адрес, они знают, как тебя зовут.

Нет, если начистоту, это все-таки ерунда. Единственный дедушка и единственная бабушка Хэл умерли много лет назад, до ее рождения. И бабушку звали не Эстер, ее звали… Мэрион?

Может быть, Мэрион – второе имя? Так ведь бывает? Одно имя на каждый день, а другое для документов. А что, если?..

Заткнись, сказала себе Хэл. Немедленно заткнись. Ты знаешь, что это ерунда. И просто уговариваешь себя, потому что хочешь, чтобы это было правдой.

И все-таки голос присмирел, и Хэл, скорее для того, чтобы он не вернулся, закрыла воду, закуталась в полотенце и прошла в спальню. Под кроватью стоял тяжелый деревянный ящик. Она его вытащила, поморщившись от скрежета колесиков по деревянному полу и понадеявшись, что соседи снизу не балуют себя долгим валянием в постели по утрам.

В ящике в полном беспорядке были навалены важные бумаги – страховка, арендный договор на квартиру, счета, ее паспорт… Хэл поднимала слой за слоем, чувствуя себя археологом собственной истории. Договор на приобретение пакета телевизионных каналов – мимо, счет за ремонт прорванной трубы – мимо. Дальше, вниз – к прослойке, где была сплошная боль: свидетельство о смерти мамы, копия ее завещания, полицейский протокол, мамины выцветшие водительские права. Под документами темнела сложенная аккуратным квадратиком вуаль – тонкий черный газ, обшитый капельками гагата.

Ком встал в горле у Хэл, когда она откладывала ее в сторону, стараясь поскорее проскочить горькие воспоминания и перейти к более древним слоям – бумагам, которые считала нужным хранить мама, сложенным аккуратнее, – сама Хэл совала документы абы как. Там были конверт с ее собственными экзаменационными сертификатами, программка школьного спектакля с ее участием, ее фотография вместе с давным-давно исчезнувшим ухажером, на которой она выглядела очень робкой.

И наконец пластиковая папка с аккуратной надписью: Важное – метрики, а в ней два красно-бежевых документа, заполненных от руки, наверху – корона с пышным орнаментом. Заверенная копия – значилось в верхней части листа. Сначала Хэл: Хэрриет Маргарида Вестуэй, родилась 15 мая 1995 года. Мать: Маргарида Вестуэй. Род занятий не обозначен. В графе «Отец» был крепкий прочерк, словно чтобы никто не посмел заполнить квадратик по собственному усмотрению.

Под этой метрикой лежала другая, более старая, с более отчетливыми потертостями на сгибах. Маргарида Вестуэй. Мама. Взгляд Хэл переместился к графе «Родители». Отец: Уильям Ховард Райнер Вестуэй, род занятий: бухгалтер, а ниже: Мать: Мэрион Элизабет Вестуэй, девичья фамилия: Браун. У бабушки род занятий тоже не обозначен.

Ну что ж, так тому и быть.

Она не осознавала, как же сильно надеялась на чудо, пока все не лопнуло, а соблазнительные мысли об оплате долгов и какой-то там уверенности не сдулись подобно воздушному шарику.

Значительность состояния… – заманчиво шептал голос прямо в ухо. Наследники по завещанию… члены семьи…

Это по отцу, продолжал голос, пока она одевалась. У тебя ведь есть и вторая бабушка.

Хэл с горечью мотнула головой. Если наше подсознание и может нас выдать, то подсознание Хэл как раз этим сейчас и занималось.

Годами она выдумывала истории про своего отца, сплетая все более сложные для подружек в школе, чтобы скрыть, что она ничего не знает, и злость на мать за то, что та так мало ей рассказывает. Он то был летчиком, который потерпел аварию и упал в море. То полицейским, внедренным в преступную среду, которого начальство потом заставило вернуться к настоящей жизни. То знаменитостью, имя которого раскрыть нельзя, иначе их затравят таблоиды и на жизни отца можно будет поставить крест.

Наконец слухи дошли до учителей, кто-то кому-то что-то сказал, и мама, отведя Хэл в сторонку, рассказала ей правду. Оказывается, с ее отцом мама провела один вечер в брайтонском ночном клубе и больше его не видела. У него был испанский акцент, а больше мама ничего не знала.

– Ты даже не спросила, как его зовут? – недоверчиво нахмурилась Хэл, и мама, закусив губу, покачала головой. Щеки у нее пылали, и ей было так неловко, как Хэл, пожалуй, еще не видела.

Прости, сказала мама. Я не хотела, чтобы ты узнала все так, но нужно же положить конец этому… Она запнулась, из деликатности не произнеся слова, вертевшегося на языке, но Хэл даже семи лет от роду была достаточно проницательна и догадалась о том, что не было сказано.

Этому вранью… А правда в том, что ее отец не представлял собой ничего особенного. Кем он был, где жил – она понятия не имела и вряд ли когда-нибудь узнает. Скорее всего, вернулся себе в Испанию, или в Мексику, или откуда он там приехал. Но одно она знала точно: его почти наверняка звали не Вестуэй.

Так что откуда бы ни взялась ошибка, она явно не отсюда. Но это ошибка. Где-то перепутались проводки. Может быть, в другом городе живет еще одна Хэрриет Вестуэй, имеющая все права на наследство. А может, это какие-то охотники за наследниками. Когда умирает человек, не имеющий прямых наследников, деньги обращаются в пыль, если только душеприказчики, чтобы поживиться, не разыщут каких-нибудь родственников, сколь угодно дальних.

Где уж там правда, но деньги не ее, она не может на них претендовать. И на это голосу ответить было нечего.

Хэл торопливо засунула бумаги под кровать и оделась. Куда-то подевалась щетка, но она, как могла, пригладила волосы руками и осмотрела себя в зеркале у входной двери. Лицо напряженное, бледнее обычного, непричесанные мокрые черные пряди придают вид ненаписанного персонажа «Оливера Твиста». Макияж, пожалуй, мог бы исправить положение, но это не ее стиль.

Когда она надевала не просохшее с ночи пальто, голос напоследок шепнул: А знаешь, попробуй-ка ты их получить. На это мало кто способен, но если кто и выцарапает эти деньги, так это ты.

Заткнись, сказала про себя Хэл, заскрежетав зубами. За-ткнись.

Она сказала так, не потому что не поверила. А потому что это было правдой.

1 декабря 1994 года

Сегодня первый день адвента, и воздух должен бы дышать чем-то новым, должен бы начаться отсчет времени перед таким важным событием, а вместо этого я проснулась разбитая, с неясным страхом.

Я не притрагивалась к картам больше недели. Не видела необходимости. Но сегодня сидела за столом у окна, укутавшись в пуховое одеяло, и у меня зачесались руки, я решила, что неплохо бы разложить. Но только потратив кучу времени, перебирая, перемешивая карты, пробуя разные расклады, ни один из которых не показался мне правильным, я поняла, что нужно сделать.

У меня в комнате не было свечей, поэтому я пошла в гостиную и взяла из большого латунного подсвечника свечку и спички, лежавшие у камина. Спички я бросила в карман, а слишком длинная свечка в карман не помещалась, поэтому я сунула ее в рукав кофты, на случай если кто-нибудь встретится на лестнице и спросит, что я собираюсь делать.

Вернувшись к себе, я разместила на столе все свое хозяйство: карты, свечку, спички и пустую чайную чашку. Оплавив нижний конец свечи, я закрепила ее на дне чашки, зажгла и три раза провела карты через пламя.

Сделав это, я задула свечу и просто сидела с картами в руках, глядя в окно на заснеженный газон. Карты стали… другими. Более легкими. Как будто сгорели все сомнения и дурные предчувствия. И я поняла, что нужно сделать.

Разложив старшие арканы лицом вниз, я выбрала три карты и выложила их в ряд. Прошлое. Настоящее. Будущее. Вопросы теснились в голове, но я постаралась мыслить ясно и сосредоточиться лишь на одном – и не на вопросе, а на ответе, распускающемся цветком в моем теле. Потом перевернула карты лицом вверх.

Первой картой, обозначающей прошлое, оказались Влюбленные – не вверх ногами, а как положено, и я невольно улыбнулась. В картах таро не всегда правильно останавливаться на первом же значении символа, но в данном случае оно уместно. На лежавшей передо мной карте были изображены переплетенные обнаженные тела мужчины и женщины, их окружают цветы; рука мужчина покоится на груди женщины; сверху влюбленных заливает пылающий свет. Я люблю эту карту – и смотреть на нее, и толковать, но значения ее необязательно радостные. Это могут быть и сладострастие, и искушение, и уязвимость. Однако сейчас, после очищения огнем, я видела только самое простое – вот мужчина и женщина, и они любят друг друга.

Следующая карта, которую я перевернула, оказалась Шутом, но вверх ногами. Этого я не ожидала. Все заново, новая жизнь, перемены – это пожалуйста. Но вверх ногами? Глупость. Каприз. Неосмотрительность. Улыбка сползла с моих губ, я отпихнула Шута и поспешила к третьей карте, самой важной – будущему.

Она тоже открылась вверх ногами, и у меня свело живот. Я почти пожалела, что уселась за карты. Хоть бы не сейчас, не сегодня. Я отлично знала свою колоду, мне не нужно было переворачивать карту, но даже так, вверх ногами, я посмотрела на нее другими глазами, будто видела впервые. Справедливость. Женщина с серьезным лицом сидит на троне, словно осознавая свою ответственность, а равно невозможность добиться правды в таком мире, как наш. В левой руке она держит весы, а в правой – меч, готовый и карать, и миловать.

Я долго смотрела, пытаясь понять, что хочет мне сказать женщина, сидящая на троне, и все-таки даже сейчас точно не знаю. Я так надеялась, что, если буду вести дневник, прояснится, что хотят сказать мне карты, но вместо этого ощущаю лишь смятение. Подлость? Неужели это действительно может оказаться правдой? Или я неверно толкую? Сижу, перебираю остальные, более глубокие, более тонкие значения: готовность обманываться, ловушки черно-белого мышления, ложные предположения – и ни одно меня не убеждает.

Целый день я думала о последней карте – о будущем. И все-таки не поняла. Как бы я хотела с кем-нибудь поговорить, обсудить это. Но я прекрасно знаю, что Мод думает о таро. Груда дымной дури, сказала она, когда я предложила погадать ей. Потом, правда, согласилась, но фыркнув с презрительным видом. Я видела, как она задумалась, когда я перевернула выбранные ею карты, и поинтересовалась, на какой вопрос она хочет получить ответ.

– Если уж ты такая до мозга костей ясновидящая, может, сама скажешь? – спросила она, постукивая по карте кончиком пальца.

Но я только покачала головой, пытаясь скрыть раздражение, и ответила, что таро – это не фокусы на вечеринке, не ментализм дешевых иллюзионистов по субботнему ящику, которые называют людям их второе имя или угадывают надпись на карманных часах. Это больше, глубже, реальнее.

После гадания я протерла колоду, расстроившись даже не тому, что Мод дотрагивалась до карт, а ее презрительному к ним отношению. Но теперь, вспоминая тот день, я кое-что понимаю. Когда Мод перевернула карту будущего, я сказала ей кое-что еще, о чем мне следовало бы вспомнить сегодня самой и что дает некоторое утешение. Дело в том, что карты не предсказывают будущее. Они лишь показывают нам, как может повернуться та или иная ситуация, создаваемая нашей энергией, которую мы привносим в толкование. Другой день, другое настроение, другая энергетическая картина – и на тот же самый вопрос можно получить совершенно иной ответ.

Все мы обладаем свободной волей. Ответ, который дают карты, может направить нас по нашему пути. Мне же нужно лишь понять, что они говорят.

Глава 4

Был почти полдень, когда Хэл торопливо вышла на набережную и запахнула пальто, пытаясь защититься от порывистого ветра. Он резал, будто нож, по лицу и пальцам и кусал кожу на коленках, торчащих из драных джинсов.

Когда Хэл нажимала на кнопку светофора у пешеходной зебры, у нее опять свело живот. Возбуждение. Тревога. Надежда…

Нет, не надежда. Все надежды абсурдны. Документы из-под кровати поставили точку. Никаких шансов, что это может оказаться правдой. Претендовать на деньги с ее стороны – это, знаете ли… В общем, чего вилять? То, о чем она размышляет, называется мошенничество. Ясно и просто. Преступление.

Если кто и выцарапает эти деньги, так это ты.

Когда Хэл переходила улицу, мысль предательски высвечивалась в глубине сознания, и она потрясла головой, пытаясь не обращать на нее внимания. Но это было не так просто. Потому что если у кого и могло хватить духу появиться в незнакомом доме и заявить, что женщина, которую она никогда не видела, ее бабка, так это у Хэл.

Хэл была гадалкой, из лучших. В своем маленьком офисе на Западном пирсе Брайтона она раскладывала карты таро и предсказывала будущее. Но лучше ей давались таро, к ней приезжали даже из Гастингса и Лондона, многие не по одному разу. Потом такие клиенты рассказывали друзьям о том, что Хэл угадала их тайны, выложила факты, о которых никто не мог знать, предсказала будущее.

Она старалась не считать их глупыми, но вообще-то они такими и были. Не столько отдыхающие, например, девчонки, которые приезжали на девичники и приходили к ней похихикать и спросить, какого размера прибор у ухажера и не ударит ли он лицом в грязь в свадебную ночь. Когда Хэл произносила заученные фразы (Шут – начало чего-то нового, Императрица – женственность и плодовитость, Дьявол – сексуальность, Влюбленные – страсть и преданность), они визжали и обмирали от восторга. Иногда она прятала в руке карты, которые были ей нужны, чтобы успокоить клиента, и выкладывала их в определенный момент, чтобы не расстроить младшими арканами и такими старшими арканами, как Смерть или Жрец. Но вообще-то к концу дня уже не имело значения, какие карты выбирали девочки; Хэл подгоняла картинки под то, что они хотели слышать. Она, как полагается, хмурилась, качала головой, чтобы произвести на них впечатление и довести до экстаза, а в конце ободряюще хлопала по руке. В итоге у нее всегда выходили любовь и счастье, даже с самым безнадежным мужчиной, хотя могли наступить и трудные времена. Таких Хэл дурачила без зазрения совести.

Но были и другие. Постоянные клиенты. Те, кто верил, кто наскребал пятнадцать, двадцать фунтов и приходил опять и опять, желая получить ответы, которые Хэл дать не могла не потому, что не понимала, чего они хотят, а потому, что не могла найти в себе силы им лгать.

С такими было проще всего. Они записывались на сеанс, давали свои настоящие имена и телефоны, так что их можно было найти в «Гугле» или на «Фейсбуке». Даже посетители с улицы несли достаточно информации о себе: Хэл угадывала их возраст, социальное положение, замечала дорогие, но поношенные туфли, свидетельствовавшие о неблагоприятной перемене в судьбе, или недавно купленную дизайнерскую сумочку, что говорило об обратном. В неярком свете кабинета она тем не менее подмечала белую полоску, оставленную только что снятым обручальным кольцом, или трясущиеся руки несчастного, кому не удалось сегодня опохмелиться.

Иногда Хэл даже не сразу понимала, откуда она все это знает, и тогда ей действительно начинало казаться, что карты о чем-то рассказывают.

– Я вижу, вы огорчены, – могла сказать она. – Тут… ребенок?

И глаза женщины наполнялись слезами, она кивала и, прежде чем одуматься, уже выкладывала историю либо выкидыша, либо мертворождения, либо бесплодия. И только потом Хэл недоумевала: а откуда она, собственно, это взяла? А потом вспоминала, что когда выглянула пригласить клиентку в кабинет, та смотрела на молодую мамашу, прогуливающуюся с подвязанным к животу младенцем и карапузом, мордашка которого была измазана сахарной ватой, вспоминала затравленный взгляд клиентки и все понимала.

Тогда у нее появлялось очень скверное чувство, и иногда она даже возвращала деньги, говоря клиентам, что карты запретили ей брать вознаграждение, хотя это, казалось, только подстегивало их и сильнее убеждало, что необходимо прийти еще раз с купюрами в кулачке.

Но в целом Хэл любила свою работу. Ей нравились хриплые, пьяные девичники. Нравились даже грубые мужики, которые не верили ни во что, гоготали и сыпали грязными шутками по поводу того, что надо бы проверить на ощупь ее хрустальные шары. Ей казалось, что она, пусть чуть-чуть, помогает слабым. Не считая ищущих пустого развлечения девушек, она не опускалась до низости и не говорила клиентам того, что они хотели слышать; она говорила лишь то, что люди вообще-то должны были знать сами. Что правду не найти на дне бутылки. Что наркотики не дадут никаких ответов. Что оставить мужа, на совести которого побои, виднеющиеся из-за ворота блузки, вполне нормально.

Она была дешевле психотерапевтов и деликатнее экстрасенсов, которые совали свои визитки людям под дверь, уверяя, что в состоянии исцелить неизлечимые заболевания при помощи кристаллов, или предлагая побеседовать с умершими возлюбленными и детьми – за определенную плату, разумеется…

Хэл никогда ничего подобного не обещала. Когда у нее спрашивали, может ли она вызвать дух Дэвида, Фабиана или маленькой Коры, она качала головой. Она не зарабатывала деньги спиритическими сеансами, наживаясь на горе, видном невооруженным глазом.

– Карты не предсказывают будущее, – снова и снова подстраховывалась она, поскольку ситуация могла развернуться по-всякому, но помимо этого стремясь втолковать клиентам то, что им нужно знать: железобетонных ответов не существует. – Они только показывают возможные варианты, а те зависят от энергии, которую вы несете сегодня. Таро – не тюремная камера, а руководство к действию.

Правда заключалась в том, что как бы Хэл ни старалась внушить людям обратное, им нравились таро, поскольку они давали иллюзию, что человек в состоянии контролировать происходящее, в силах управлять своей жизнью и защищен от бессмысленной беспорядочности судьбы. А Хэл нравилась им, поскольку хорошо делала свое дело. Из тех образов, что живописали клиенты, она умела сплести историю, умела слышать их вопросы, их боль и надежды.

Она всегда была робкой, в присутствии незнакомых людей помалкивала, в школе, где царили грубые нравы, чувствовала себя, как рыба, которую вытащили из воды. За те годы, что Хэл держалась в тени и наблюдала за окружающими, она, не сознавая того, обучилась независимости суждений и приобрела навыки, которые в один прекрасный день стали ее профессией. Она видела, какими люди хотят выглядеть в глазах других, видела признаки, свидетельствующие о том, что они нервничают, питают надежды или пытаются убежать от правды. Она сделала открытие, что самая главная правда часто в том, чего люди не говорят, и научилась отгадывать тайны, которые человек прячет у всех на виду – в одежде, в выражении лица, когда он думает, что на него никто не смотрит.

В отличие от большинства своих клиентов Хэл не верила в то, что карты, лежащие у нее в кармане, обладают какой-то мистической силой помимо ее собственной способности обнажать то, в чем люди не признавались даже самим себе.

Но сейчас, торопливо шагая по Дворцовому пирсу, вдыхая запах жареной рыбы и картошки, который доносил морской ветер и от которого урчало в животе, Хэл вдруг стало интересно. Вот если бы она верила… если бы верила… Что скажут карты об имении Трепассен? О женщине, которая не была ей бабушкой? О выборе, который ей предстояло сделать? Бог весть…

Глава 5

– Добренького утречка, леденчик!

– Доброе утро, Рег. – И Хэл просунула пятидесятипенсовую монету в окошко. – Чашку чая, пожалуйста.

– Еще бы. Для коктейлей-то сегодня холодновато, а? Чашечку чайку, – принялся бормотать Рег, бросая пакетик в надтреснутую белую кружку. – Чашечку… чайку для моей любимой… чикули.

Чикуля. Девушка.

Рег не был брайтонцем, он приехал из Лондона и щедро уснащал свою речь словечками из кокни, правда, Хэл не была уверена, что это действительно кокни. Язык кокни он, несомненно, знал, по крайней мере, освоил его самостоятельно, так как родился под звон колоколов Сент-Мэри-ле-Боу[1] и в детстве гонял по улицам Ист-Энда. Но было в нем какое-то актерство, и Хэл подозревала, что все это имеет отношение к курортному колориту, который так нравится приезжим. Эдакий старый добрый чудак с пирогами и чайком.

Рег, нахмурившись, смотрел на чайник.

– Чтоб ей пусто было, этой посудине, опять дурит. Контакт, наверно, отходит. Есть десять минут, Хэл?

Хэл посмотрела на часы.

– Не очень… Предполагается, что я открываюсь в двенадцать.

– Ай, не бери в голову. Никого у тебя там нет. Они все равно идут мимо меня. Мелка тоже еще нет, так что с ним у тебя проблем не будет. Зайди, присядь.

Он открыл дверь будки и кивком зазвал Хэл. Та помялась, но все-таки зашла.

Мелок, мистер Уайт, был управляющим пирса. Хэл как самостоятельный предприниматель в известной степени сама определяла часы своей работы, но Уайт любил, чтобы все заведения открывались, как положено. Ничто не действует так угнетающе, любил говорить он, как сплошные опущенные ставни на пирсе. Чтобы завлечь посетителей на свой променад, Западный пирс уже вкалывал больше, чем его близнец Дворцовый, и когда сборы, как обычно бывает зимой, упали, Уайт начал склоняться к тому, чтобы пересмотреть договоры об аренде фирм и фирмочек, не приносящих солидных доходов. А потерять офис Хэл сейчас никак не могла.

В будке у Рега было тепло и сильно пахло беконом от гриля у задней стенки. В зимние месяцы коронным блюдом лондонца были сандвичи с беконом и чай, а летом мороженое «Мистер Уиппи» и банки с кока-колой.

– Сейчас вскипит, – сказал Рег. – Как дела, старушка?

– Нормально, – ответила Хэл, хотя это был не самый честный ответ.

При мысли о двух листах бумаги с напечатанным текстом, которые мирно лежали у нее дома на кофейном столике, по-прежнему подташнивало, и она почти боялась обнаружить еще один конверт, открыв офис. Если бы только… Если бы только письмо мистера Тресвика в самом деле предназначалось ей.

Чайник наконец закипел, и Хэл смотрела, как Рег одной рукой ловко манипулирует краником и кружкой, а другой переворачивает бекон. Оказывается, беседовать со своим подсознанием проще, чем смотреть в лицо старому другу. Лучше бы она не видела его глаз, которые потемнели от беспокойства.

– Ну, в общем… – Говорить было трудно, и, сглотнув, Хэл заставила себя продолжить. Но сказала она вовсе не то, что собиралась: – В общем, может быть, даже лучше, чем просто нормально. Вчера вечером я получила письмо, в котором сообщается, что я вроде как наследница тайного состояния.

– Вроде как – что? – Рег повернулся с кружкой в руке и с откровенным изумлением посмотрел на нее. – Сделай одолжение, повтори.

– Вчера вечером. Я получила письмо. От адвоката. В нем говорится, что мне причитается значительное наследство, типа того.

– Ты меня дуришь? – спросил Рег, и брови его взмыли практически до линии, где должны были начинаться отсутствующие волосы.

Хэл покачала головой, и Рег, видя, что она говорит серьезно, в свою очередь покачал головой и протянул ей чашку.

– Будь осторожна, детка. Какие только кидалы не попадаются. Мое горе луковое как-то подцепила одного такого, сказал ей, будто она выиграла в венесуэльскую лотерею или еще какую-то чушь. Никогда никому не передавай никаких денег. Хотя чего тебе об этом говорить, – подмигнул Рег. – Сама не промах.

– Вряд ли это надувательство, – задумчиво сказала Хэл. – Если уж фигня, то скорее ошибка. Думаю, меня с кем-то перепутали.

– Так ты считаешь, это те охотники, которые, когда кто-нибудь помрет, сбиваются с ног в поисках дальних родственников? – Рег нахмурился, но не с беспокойством, а будто разгадывая головоломку.

– Может быть. – Хэл повела плечами и осторожно втянула глоток обжигающего чая. Он был еще и горький – такой замечательный.

Леденящая липкая мысль о письмах на кофейном столике начала отступать, и на мгновение вспыхнуло воспоминание о том, как это бывает, когда просыпаешься утром и не терзаешься из-за каждого счета, не думаешь, когда придет очередное требование арендной платы, не боишься стука в дверь. Господи, чего бы она не дала, чтобы опять вернуть это спокойствие…

В ней что-то начало сгущаться – железная решимость…

– Ладно, – сказал наконец Рег, – если кто и заслуживает шанса, так это ты, дорогуша. Бери деньги, которые тебе предложат, и беги, вот тебе мой совет. Бери деньги и беги.

Глава 6

– До свидания, – сказала Хэл, когда три не вполне трезвые девушки вывалились из кабинета и с визгом и смехом помчались по направлению к барам и клубам. – Да сопутствует вам удача, – как обычно, добавила она, но они были уже далеко и не могли ее слышать.

Посмотрев на часы, Хэл поняла, что скоро девять и пирс сейчас закроется.

Она устала – если совсем честно, просто выбилась из сил – и несколько часов назад, поскольку время шло, а пирс пустовал, думала свернуться, повесить табличку Закрыто и отправиться домой. Но, по счастью, осталась. Целый день клиентов почти не было, а к семи как прорвало: две товарки пришли спросить, что им делать со свирепствующим боссом, а потом, часов в восемь, три подвыпившие девушки придумали-таки, над чем похихикать. Не бог весть какой заработок, но, кажется, она сможет оплатить аренду офиса за неделю, а это больше того, на что она твердо может рассчитывать в зимние месяцы.

Вздохнув, Хэл выключила маленький обогреватель, стоявший у ног, и встала, собираясь погасить небольшую неоновую вывеску у входа.

Мадам Маргарида – было написано кучерявыми прописными буквами, и хотя это имя не очень подходило Хэл, вызывая в воображении какой-то цыганский образ в духе Джипси Роуз Ли, у нее не хватало духу сменить вывеску. Внизу мельче было приписано: Специалист по картам таро, предсказаниям и гаданию по руке, хотя Хэл не очень любила гадать по руке. Может, все дело было в физическом контакте, в теплых потных ладонях посетителей. А может, не хватало антуража; карты таро ей просто нравились – мягкие, ломкие, с изящными картинками.

Хэл щелкнула выключателем, снаружи погас свет, но тут в стекло кто-то постучал. У нее свело живот, и на мгновение она застыла, даже дыхание прервалось.

– Я стучу-стучу, – послышался задиристый женский голос. – Вам что, не нужны клиенты?

Хэл облегченно вздохнула, напряжение схлынуло, и она открыла дверь.

– Извините. – Она говорила спокойно, как профессионал, в которого превращалась, беря в руки карты. Голос звучал легко и серьезно одновременно, на тон ниже, чем обычно, хотя сейчас, когда сердце еще колотилось после внезапной волны страха, оказалось нелегко попасть в нужную тональность. – Вам следовало постучать чуть раньше.

– Будь вы настоящим экстрасенсом, вы бы поняли, – злорадно сказала посетительница, и Хэл подавила еще один вздох. Кажется, одна из этих.

Она никогда не могла понять, что приводит в ее кабинет неверов. Она ведь никого не заставляла. Не рекламировала свои услуги, не обещала исцелений, не рекомендовала рискованных затей, даже не настаивала на том, что ее гадания не просто забавное времяпрепровождение. Так что для разоблачений можно было найти и кого-нибудь получше. А они все-таки приходили, скрещивали на груди руки, поджимали губы, сопротивлялись и с мрачным удовольствием воспринимали каждый ее промах, хоть и отчаянно хотели поверить. Но Хэл не могла себе позволить отказывать клиентам.

– Пожалуйста, проходите, садитесь.

Женщина, не произнеся ни слова, отодвинула стул и села, плотнее запахнув пальто в елочку, сжав потрескавшиеся губы и сузив глаза.

Хэл уселась за стол, подтянула шкатулку с картами и приступила к обычному введению, заготовленному для новых клиентов с улицы: пара-тройка общих наблюдений о посетителе, которые могут сойти за догадки и призваны поразить слушателя проницательностью, немного самовосхваления вперемежку с историей таро, которая отскакивала от зубов и предназначалась для неосведомленных, тех, кому нужен контекст, чтобы понять, что она собирается делать…

Но буквально через несколько фраз женщина ее перебила:

– Не очень-то вы тянете на экстрасенса. – Она осмотрела Хэл с головы до пят, захватив обтрепанные джинсы, серьгу в правом ухе в форме крупного шипа, татуировку, проглядывающую из-под выреза футболки. – Я думала, нужен прикид, потрепанная вуаль… Как полагается. Там у вас вывеска «Мадам Маргарида». Какая вы мадам? Скорее двенадцатилетний пацан.

Мадам Маргарида только улыбнулась и покачала головой, но женщина ее сбила, и, вернувшись к своему спичу, Хэл поняла, что думает о тонкой черной газовой вуали с гагатовыми капельками по краям, лежащей дома, в ящике под кроватью. Она начала спотыкаться на заученных фразах и обрадовалась, добравшись до финала, в конце, как всегда, задав вопрос:

– А теперь, пожалуйста, скажите мне, что привело вас сегодня посоветоваться с картами?

– А вы сами не знаете? – резанула посетительница.

– Мне кажется, у вас накопилось немало вопросов. – Хэл постаралась не выдать нетерпеливости. – А времени не так много.

И я хочу домой, подумала она, правда, не произнесла этого вслух. Повисла пауза. Ветер завывал между сваями пирса, в отдалении слышался скрип волнорезов.

– Мне нужно принять одно решение, – наконец ворчливо произнесла женщина, как будто из нее клещами тянули слова. Она шевельнулась на стуле, отчего пламя свечи дернулось и закоптило.

– Да, но… – осторожно начала Хэл с полувопросительной интонацией. – Мне кажется, перед вами два пути, правда, они извиваются, петляют, далеко вам не видно. Вы хотите знать, по какому из них пойти.

То же самое – принять решение, сделать выбор, – только другими словами. Негусто, что и говорить, на руках у нее почти ничего. Но тут женщина мрачно кивнула.

– Сейчас я перетасую карты, – сказала Хэл и, открыв лакированную шкатулку, в которой хранила рабочую колоду, быстро ее перемешала и разложила на столе длинной дугой. – Теперь держите в голове вопрос, на который хотите получить ответ, и укажите мне на одну карту. Не дотрагивайтесь до нее, просто укажите пальцем на ту, что на вас смотрит.

Женщина плотно стиснула зубы, и Хэл вдруг не на шутку запаниковала. Что угодно, но не рядовой вопрос привел сюда эту посетительницу; она пришла против воли, покорившись чему-то, во что поверила вопреки себе. Женщина наклонилась – в вырезе блузки блеснул крестик – и указала на карту так резко, как будто боялась, что рука попадет в капкан.

– Эта? – уточнила Хэл, вынимая карту из разложенной колоды.

Женщина кивнула.

Хэл положила карту лицом вниз в центр стола и украдкой посмотрела на часы за спиной у посетительницы. Обычно она раскладывала Кельтский крест, но ни фига, не будет она тратить столько времени на эту женщину, она устала и продрогла, а в животе урчит. Расклад из трех карт – максимум.

– Эта карта, – Хэл коснулась карты, выбранной клиенткой, – говорит о нынешней ситуации, о проблеме, с которой вы пришли ко мне. Теперь выберите вторую.

Женщина щелкнула пальцами над другой картой, и Хэл положила ее рядом с первой, тоже лицом вниз.

– Эта означает препятствия, с которыми вы столкнулись. Теперь последнюю.

Женщина заколебалась, а затем указала на первую карту с левого края дуги. Так поступали не часто, обычно тыкали в ближайшую к себе, в середину аккуратной линии, в которую была выложена колода; редкие клиенты, более внушаемые, словно подчиняясь молчаливому приказу, указывали на последнюю справа, самую нижнюю в колоде. Выбор первой карты слева был необычным, и Хэл удивилась. Хотя могла бы и догадаться, подумала она. Перед ней человек изломанный, строптивый, который будет делать обратное тому, что, как ему кажется, от него ждут.

– Эта последняя карта и есть тот совет, который дают вам карты, – сказала Хэл.

Она перевернула первую карту и услышала всхлип – женщина что-то прошептала и закрыла рот рукой. Глаза у нее расширились и наполнились слезами, в них появилось измученное выражение, и вдруг Хэл все поняла. Поняла, зачем та пришла, поняла, что означало для нее изображение на карте.

Молодой человек идет с узелком на палке в одной руке и цветком в другой, на небе яркое солнце, и только то, что юноша в шаге от обрыва, которого он не замечает, дает ключ к более глубокому, темному значению карты – нетерпеливость, глупость, несдержанность.

– Эта карта называется Шут, – мягко сказала Хэл и, когда посетительница тихо, судорожно вздохнула и, преодолевая себя, кивнула, продолжила: – Но таро не имеют простых значений. Шут может обозначать и шутовство, однако далеко не всегда. Иногда эта карта говорит о начале чего-то нового, иногда о том, что человек склонен поступать, не думая о последствиях, не обращая свои мысли на будущее.

Женщина еще раз сухо, сдавленно всхлипнула, пробормотала: «Его будущее», – и в голосе ее была такая горечь, что Хэл не смогла удержаться и протянула к ней руку.

– Я… Простите меня, но… Это вопрос о вашем сыне?

И тут женщина заплакала, не выдержала. Она плакала, кивала, что-то говорила, Хэл слышала отдельные слова – названия наркотиков, оздоровительных центров, которые, как ей было известно, располагались в Брайтоне, что-то о стерильных иглах, о деньгах, украденных из сумочки, о проданных или заложенных фамильных ценностях, о бессонных ночах, проведенных в ожидании телефонного звонка, которого так и не было. История, прерывающаяся мучительными рыданиями, была достаточно прозрачна – отчаянная борьба за спасение сына, который не хотел, чтобы его спасали.

Да, нужно принять решение, как и сказала посетительница. Хэл понимала, что это за решение, и пожалела, что открыла дверь. С нехорошим чувством она перевернула вторую карту. Это было Колесо Фортуны, но вверх ногами.

– Вторая карта означает препятствие, которое на пути у вас обоих – и у вас, и у вашего сына. Это Колесо Фортуны, или Колесо Жизни. Оно означает судьбу, обновление, жизненный цикл и говорит о том, что вы и ваш сын подошли к развилке… – Короткий, неохотный кивок, женщина резким движением вытерла глаза. – Но оно перевернуто – видите, карта открылась вверх ногами? Перевернутое Колесо означает неудачу. Это то самое препятствие, которое вошло в вашу жизнь. Злые силы, которые вы не в состоянии контролировать, но они необязательно внешние; они могут быть и результатом прошлых решений – ваших и, разумеется, вашего сына.

– Его решений, – с горечью промолвила женщина. – Его решений, не моих. Он был таким хорошим мальчиком, пока не связался с этими парнями в школе и не начал торговать. Что мне было делать: стоять рядом и смотреть, как он гибнет?

Ее глаза превратились в бесцветные впадины. В ожидании ответа Хэл посетительница так крепко закусила потрескавшуюся губу, что показались бусинки крови.

Хэл покачала головой. Вдруг ей отчаянно захотелось, чтобы все это как можно скорее кончилось.

– Последняя карта означает возможное направление действий, но… – Жадное нетерпение в глазах собеседницы заставило ее торопливо добавить: – Важно понимать, это не предписание. Карты не предсказывают будущее, не указывают путь, гарантированный от неудач. Они просто говорят, как в один прекрасный день может решиться ваша проблема. Бывают случаи, не имеющие простых решений. Все, что мы можем сделать, это пойти по пути, который несет наименьшую опасность.

Она перевернула карту, и к тусклому мерцающему свету обратила свое ясное лицо Жрица.

– Что это? – требовательно спросила женщина. Все ее неверие ушло, уступив место отчаянному желанию получить ответ. Она пристально смотрела на фигуру, изображенную на карте: женщина сидит на троне, рука поднята в благословляющем жесте. – Кто это? Что-то вроде языческой богини?

– В некоторой степени, – медленно начала Хэл. – Некоторые зовут ее Персефоной, некоторые Артемидой, богиней охоты. А кто-то дает еще более древние имена. По-французски она называется la papesse.

– Но что это значит? – еще требовательнее спросила посетительница. Пальцы, будто когти, крепко обхватили запястье Хэл, так что ей стало больно, и она с трудом подавила желание отпихнуть настырную руку.

– Интуиция, – коротко сказала она, высвободив руку под предлогом того, что нужно сложить колоду, и поместила Жрицу сверху. – А также символ неизвестности – как в нас самих, так и в будущем. Это означает, что жизнь меняется, будущее всегда неопределенно вне зависимости от того, сколько нам удастся о нем узнать.

– Так что же мне делать? – вскрикнула женщина. – Я не могу больше жить с этим! Но если я оттолкну его, что же я буду за мать?

– Я думаю… – Хэл осеклась. Эту часть действа она ненавидела. Ненавидела, когда у нее требовали ответы, которые она не могла дать. Она сосредоточилась и продолжала: – Знаете, у вас очень необычный расклад. – Она перевернула колоду и разложила ее, показав посетительнице все карты в соотношении старших и младших арканов, объясняя, что подавляющее большинство из них как раз младшие. – Эти карты – вот эти, помеченные числами, с увеличивающимся количеством символов, – мы называем младшими. Конечно, они тоже имеют свое значение, но они более… гибкие, что ли? Более открыты разным толкованиям. А вот эти, – Хэл указала на карты, которые выбрала посетительница, и на оставшиеся старшие арканы в колоде, – называются старшими арканами, или козырями. Вытянуть одни козыри статистически маловероятно. Их просто не так много. Они как раз символизируют сильные ветры судьбы, поворотные пункты в нашей жизни. Если вы выбрали такие карты, это может означать, что вы не владеете ситуацией, что она разрешится по велению судьбы.

Женщина ничего не отвечала, только смотрела на Хэл такими жадными глазами, что той стало страшно. Свеча скудно освещала лицо клиентки, еще глубже запавшие глазницы.

– В конечном счете, – мягко добавила Хэл, – вам самой решать, что сказали карты, но мне кажется, что Жрица призывает вас слушать вашу интуицию. Вы уже знаете ответ. Он здесь, в вашем сердце.

Женщина отпрянула от Хэл, затем очень медленно кивнула и опять закусила белые, потрескавшиеся губы. После чего встала, бросила на стол смятые в комок купюры и повернулась к выходу.

Впустив порыв ветра, сильно хлопнула дверь офиса, и Хэл, вынужденная придержать купюры, разгладила их и ахнула, увидев, как много оставила клиентка.

– Подождите! – позвала она.

Она бросилась к выходу и с силой толкнула дверь, преодолевая сопротивление ветра. Ручка не удержалась в ладони, и дверь с грохотом опять закрылась, заставив Хэл испугаться за хрупкое стекло в викторианском стиле, но мимолетный взгляд убедил ее, что все в порядке. Однако посетительница исчезла.

Хэл рванула бегом, скользя по мокрым доскам.

– Подожди-ите!

Ветер к вечеру усилился, и смесь дождя и соленых брызг стегала по глазам. Хэл добежала до освещенной вывески над входом на пирс, которая отбрасывала длинные пляшущие тени.

– Подождите, вернитесь! – крикнула она в мокрую ночь, пытаясь разглядеть сквозь струи дождя неясную фигуру. – Это слишком много!

Хэл запыхалась, но попыталась дышать бесшумно в надежде расслышать торопливые шаги в темноте, однако, кроме морского гула и дождя, нельзя было ничего разобрать. Пустой променад, женщина исчезла, будто сотканная из дождя.

Хэл отчаялась догнать щедрую клиентку. К тому же она насквозь промокла и продрогла. Рука все еще сжимала банкноты, почти размякшие под капавшим с навеса дождем. Посетительница заплатила шестьдесят фунтов – невероятную сумму, – столько Хэл не получала и за четыре обычных расклада по пятнадцать минут. И казалось бы – за что? За то, что пару раз попала в точку и порекомендовала прислушаться к тому, что той и так уже известно?

Она покачала головой, засунула купюры в карман и, стуча зубами, повернула обратно. Надо было запереть офис на ночь. Проходя под крытым входом, она машинально погладила пластмассового пса-поводыря с прорезью в голове для пожертвований – так делали сотни детей. В детстве Хэл, когда заходила к маме на работу, всегда гладила этого пса, и иногда, когда у них случался лишний фунт, мама разрешала ей просунуть в прорезь монетку. Она старалась не нарушать эту традицию, хотя в последнее время фунт усыхал до пятидесяти пенни, а то и до пенни.

Сегодня, прекрасно помня о двух анонимных письмах, она вообще не собиралась ничего жертвовать, но теперь, проходя в высокие полукруглые ворота, помедлила и вернулась.

Пес терпеливо сидел, худо-бедно защищенный навесом от непогоды, рядом с двумя другими емкостями для пожертвований, хотя те не пользовались такой популярностью у детей. Одна имела форму корабля, и накопленные в ней деньги шли на Королевский национальный институт спасения на водах, а вторая представляла собой гигантский стаканчик мороженого с надписью: Жертвуйте на благотворительную акцию Западного пирса! В этом месяце пожертвования идут на… – и окошком, куда можно было вписать очередную уважительную причину раскошелиться.

Хэл нагнулась к вставленному туда мокрому клочку бумаги. Разобрать слова было трудно, дождь или морская вода затекли под пластик, чернила размылись, но ей удалось сложить слова: Проект «Маяк». Реабилитация наркозависимых. Брайтон и Хоув. Хэл нащупала в кармане солидный комок купюр, оставленных посетительницей, вспомнила «последние предупреждения» на кофейном столике, письмо, просунутое под дверь офиса.

Когда она пересчитывала банкноты, руки дрожали, но потом Хэл одну за одной засунула их в прорезь стаканчика с мороженым, стараясь не думать о счетах, которые могла бы оплатить, горячих обедах, да даже новых туфлях, которые могла бы позволить себе на эти деньги.

Наконец последняя купюра проскользнула в прорезь, и Хэл повернула обратно. В этот момент стаканчик зажегся ярким синим светом, отбросившим в дождливую ночь длинную тень.

Глава 7

По пути в офис Хэл дрожала. Она пожалела, что, сломя голову бросившись догонять посетительницу, не прихватила пальто. Теперь она промокла насквозь, домой придется идти в мокрой, холодной одежде, а потом еще потратить больше денег на газ, пытаясь отогреться перед сном.

Она шла осторожно, обходя сломанные доски; ноги скользили по намокшему от дождя деревянному настилу; в свете редких уже огней блестели лужи. Было всего десять вечера, но на пирсе почти все свернулись – бальный зал закрыт, на будке Рега опущены ставни, а в киоске с сахарной ватой изнутри видны жалюзи. Здесь не принимают наличные – гласила надпись на киоске, хотя если бы Хэл не видела ее уже сотни раз, то вряд ли разобрала бы слова: полосы света прыгали на порывистом ветру и бросали на все бешено мечущиеся тени. Пирс не закрывался на зиму. Раньше закрывался, но теперь был открыт круглый год, как и его близнец дальше по берегу, однако в конце сезона воцарялась атмосфера запустения, и Хэл вздохнула при мысли о долгой зиме, что ждала впереди. И вдруг задумалась: а сможет ли она дальше тянуть офис? А если нет, что тогда?

Дверь была закрыта, хотя Хэл не помнила, чтобы захлопнула ее. Она положила руку на покрытую соляной коростой ручку, повернула ее и проскользнула в темный кабинет, испытав облегчение, что прекратился ветер и ее окутало остатками тепла от обогревателя.

– Привет, солнышко, – послышался голос, и на столе включилась лампа с красным абажуром.

Кровь отлила у Хэл от лица, и сердце забилось в ушах – с таким звуком волны разбиваются о берег.

Мужчина, стоявший в круге света от лампы, был очень высокий, очень широкий и очень лысый. Он улыбался, но в улыбке не было доброжелательности. Он улыбался, как человек, который получает удовольствие при виде напуганных людей. А Хэл была напугана.

– Что… – начала она, но голос не слушался. – Что вы здесь делаете?

– Может, хочу раскинуть карты, – пошутил человек, а рука в кармане пальто поглаживала нечто, и это Хэл почему-то очень не понравилось. Посетитель слегка шепелявил, высвистывая слова в щель между передними зубами.

– Я закрылась, – выдавила Хэл, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Да брось ты, – с мягким упреком бросил пришелец. – Ведь можно кинуть пару карт для старого друга матери, правда?

Внутри у Хэл все похолодело, а потом оцепенело.

– Что вам известно о моей матери?

– Я навел о тебе справки. Просто из дружеского любопытства.

– Я бы предпочла, чтобы вы ушли, – сказала Хэл.

У нее в кабинете была тревожная кнопка, но она располагалась как раз там, где стоял пришелец, да и потом все зависит от того, на месте ли охранник пирса.

Человек покачал головой, и Хэл запаниковала, ей стало трудно дышать.

– Я сказала – уходите!

– Ну-ну-ну… – Человек покачал головой, на секунду перестав улыбаться, хотя улыбка не исчезла из глаз – своего рода удовольствие от ее страха и попыток его скрыть. Свет от лампы освещал лицо снизу, как в фильмах ужасов. – Что бы сказала мама своей девочке, которая так обращается с ее старым другом?

– Я вам не девочка, – прошипела Хэл сквозь стиснутые зубы. Она обхватила себя, пытаясь унять дрожь в руках. – И я не верю, что вы были знакомы с моей матерью. Что вам нужно?

– Думаю, тебе прекрасно известно, что нам нужно. И ты не можешь отрицать, что мы пытались уладить дело по-хорошему. Мистер Смит даже написал тебе письмо. А он пишет далеко не всем клиентам.

– Что вам нужно? – не дрогнув, повторила Хэл, но, в общем-то, чего спрашивать? Она знала ответ. Как знала и то, что означали письма.

Пришелец опять покачал головой:

– Да будет вам, мисс Вестуэй. Давай не будем играть в кошки-мышки. Ты отлично знала условия, на которые соглашалась.

– Я заплатила уже в три, в четыре раза больше. – Голос чуть не сорвался от отчаяния. – Ради всего святого, пожалуйста. Вы же знаете, что я заплатила. Отдала вам больше двух тысяч фунтов. А занимала пятьсот.

– Договор есть договор. Ты согласилась на проценты. Если не по душе, не надо было соглашаться.

– У меня не было выбора!

Но пришелец опять улыбнулся и покачал головой:

– Ерунда, моя милая. Выбор всегда есть, мисс Вестуэй. Ты сделала свой и заняла деньги у мистера Смита, а он хочет получить их обратно. Но он вполне здравомыслящий человек. Твой долг в настоящий момент составляет… – Человек сделал вид, будто справляется по клочку бумаги в руке, хотя Хэл была абсолютно уверена, что это спектакль. – Три тысячи восемьсот двадцать пять фунтов. Однако мистер Смит любезно предлагает уплатить три тысячи наличными как окончательный взнос, и будем считать дело улаженным.

– Но у меня нет трех тысяч фунтов, – сказала Хэл. Она невольно повысила голос и сглотнула, приказав себе перейти с крика на деловой разговор.

Тише. В голове зазвучал голос мамы, мягкий, успокаивающий. Хэл помнила, как та рассказывала о методах общения со сложными клиентами. Дай им понять, что ты контролируешь ситуацию, не они. Не позволяй чего-то требовать. Помни, ты тут главная. Ты задаешь вопросы. Ты определяешь темп.

Если бы только сейчас шел сеанс гадания. Если бы этот человек сидел напротив нее за столом, а между ними лежали карты… Но ситуация была совсем иная. Придется разбираться с ней. И ей это по силам.

– Послушайте, – по-деловому начала Хэл. Судорожно захватив воздуха, она заставила себя сменить оборонительную позицию и развела руки, демонстрируя свою открытость. Она даже попыталась улыбнуться, хотя, наверно, точнее было бы назвать это зверской гримасой. – Послушайте, я не меньше вашего хочу решить вопрос. На самом деле даже больше. Но у меня нет ни трех тысяч, ни возможности их заработать. С таким же успехом вы могли бы потребовать с меня луну с неба. Давайте попытаемся определить, что для меня посильно, а для вашего босса приемлемо. Пятьдесят фунтов в неделю?

Она не сделала паузы, чтобы подумать о том, где будет доставать эти деньги. В это время года у нее не было пятидесяти фунтов в неделю. Но может быть, мистер Хан разрешит ей отсрочить на месяц выплату арендной платы, а скоро Рождество – всегда некоторое оживление в бизнесе: корпоративные вечеринки, открытые допоздна магазины. Да плевать, найдет она деньги.

– Вот. – Хэл подошла к столу и взяла стоявшую сбоку лакированную шкатулку, где хранила сборы за день. Руки у нее дрожали так, что она с трудом справилась с замком, но наконец шкатулка открылась. Вынимая оттуда банкноты, она заставила себя поднять на пришельца нарочито кокетливый взгляд сквозь ресницы и улыбнуться, словно была маленькой девочкой, робкой, просительной, взывающей к лучшим сторонам его души – если они у него были, конечно. – Смотрите, вот здесь двадцать… тридцать… почти сорок фунтов. Возьмите.

Не важно, что ей еще нужно заплатить Мелку-Уайту за аренду офиса. Плевать на счета, на аренду, на то, что дома пусто. Лишь бы выпроводить его отсюда и выиграть время.

Но пришелец покачал головой:

– Понимаете, если бы решал я, я бы с удовольствием согласился. Больше всего на свете хочется помочь молодой девушке, такой, как вы, столь одинокой в нашем мире. – Оценивающим взглядом он обвел кабинет. – Но от меня ничего не зависит. А мистер Смит полагает, что он проявил немалую щедрость, а вы его просто использовали. Мистеру Смиту нужны деньги. Разговор окончен.

– А иначе что? – с вызовом бросила Хэл. Вдруг ей все это надоело. Она засунула деньги в карман, и где-то глубоко, под самым сердцем вспыхнул гнев, и от его неуемного жара начал отступать холодный страх. – Что он сделает? Присвоит мое имущество? Я ничего не могу вам предложить. Вы можете продать все, что я имею, и не наскребете трех штук. Потащит меня в суд? Я ничего не подписывала; вы можете только утверждать, равно как и я. Или обратится в полицию? Знаете… – Хэл осеклась, как будто эта мысль только что пришла ей в голову. – А что, идея. Может, нам в самом деле стоит обратиться в полицию? Мне кажется, их заинтересуют методы мистера Смита возвращать долги.

Предложение настроило пришельца на серьезный лад. Он наклонился так близко к Хэл, что во время ответа его слюна брызгала ей на лоб. Она заставила себя не двинуться.

– Очень, очень глупая идея, мисс Вестуэй. У мистера Смита множество друзей в полиции, и я думаю, они огорчатся, если услышат такие рассказы об одном из своих приятелей. Говоришь, ничего не подписывала? Ладно, дай подумать, что это значит, мисс Сообразительность. У тебя ни черта нет никаких улик. Тебе нечего предъявить полиции, кроме твоего слова против моего. Я даю вам неделю, чтобы найти деньги, и слышать не хочу всю эту лабуду, что вам негде их взять. Продайте что-нибудь, или украдите что-нибудь, или встаньте на углу и отсосите на заднем сиденье у подвернувшихся бизнесменов за двадцатку у каждого – мне плевать. Я хочу эти деньги ровно через неделю в это же время. Ты говоришь, у тебя ничего нет? А может стать еще меньше, радость моя. Намного меньше.

С этими словами он повернулся и одним движением смел все с полки позади стола, так что Хэл вздрогнула. Хрустальный шар на деревянной подставке, резные крашеные безделушки, глиняная кружка, которую она давным-давно сделала маме на Рождество, книги, чашки, стаканчик с китайскими палочками для гадания – все повалилось сначала на стол, а оттуда на пол.

– Упс, – бесстрастно сказал пришелец, и шепелявое «с» лишь прибавило язвительности. Развернувшись, он улыбнулся Хэл широкой улыбкой, обнажив редкие зубы. – Извини. Знаешь, я иногда неуклюж. Есть на моем счету и поломанные кости. Мно-ого костей. И выбитые зубы – как-то выбил целых три. Случайно. Но ведь бывают в жизни случайности, правда?

Хэл затрясло. Ей захотелось выбежать из офиса, кинуться к охраннику или забиться под вымокший настил пирса, пока не уйдет этот ужасный человек, но она не могла – не хотела – уступить. Не хотела показать свой страх.

– Ну, я пошел. – По пути к выходу пришелец, вынув руку из кармана, небрежно щелкнул по столу, отчего разлетелись карты, а чашка чая, стоявшая тут с утра, свалилась на пол. Холодный чай брызнул Хэл на лицо, и ее передернуло.

В дверях человек остановился и поднял воротник.

– До свидания, мисс Вестуэй. – Опять это шипящее, свистящее «с». – Увидимся на следующей неделе.

И вышел, хлопнув за собой дверью.

Хэл было холодно, но она долго стояла замерев, прислушиваясь к его затихающим на пирсе шагам. А затем словно что-то отключилось, она трясущимися руками задвинула засов входной двери и прислонилась к ней спиной, содрогаясь от облегчения и страха.

Эти деньги она взяла почти год назад. Теперь просто не верилось, что можно было быть такой идиоткой. Но в тот момент положение казалось безвыходным – приближалась зима, доходы падали, падали, и наконец наступила ужасная неделя, когда она заработала всего семьдесят фунтов. Соседи по пирсу, пожимая плечами, говорили, такие, дескать, выдались недели – необъяснимо скверные. Но для Хэл это означало катастрофу. У нее не было ни накоплений, которые могли бы ее выручить, ни второй работы. Она опаздывала с внесением платы за квартиру, с оплатой счетов, она даже не могла покрыть аренду офиса. Чего она только не делала. Размещала рекламу, что сдает полкомнаты, но никто не хотел квартиру, где хозяйка спит в той же комнате. Пыталась найти подработку в баре, но время работы совпадало с часами открытия ее офиса, да и в любом случае, взглянув на ее жидкий послужной список, в большинстве мест, куда она обращалась, просто качали головой. Даже в центре занятости присвистнули, когда она сказала, что так и не окончила школу. Тот факт, что мама ушла из жизни за две недели до экзаменов, не засчитывался.

Пойди к родственникам, сказал один парень с пирса, попроси у друзей. И Хэл не знала, что ему ответить, не знала, как сказать, что она совсем одна. Да, она выросла в Брайтоне, у нее даже водились здесь друзья, до смерти мамы, но трудно было объяснить, как устрашающе быстро разошлись их жизни после этого. Она помнила, как появилась в школе после похорон, смотрела, как девчонки смеются над счетами за мобильный, над своими парнями, которых лишили водительских прав за какие-то мелкие проступки, и чувствовала, что она из другого мира. В то время Хэл часто представляла себе железную дорогу: прямые рельсы до самого горизонта, все предопределено – школа, университет, практика, карьера… А потом кто-то перевел стрелку, и ее понесло по другому пути. Теперь она просто пыталась выдюжить, оплатить счета, прожив один день, постараться прожить следующий. А ее друзья продолжали катиться по привычной колее, по которой пошла бы и Хэл, если бы не тот автомобиль, мчавшийся на бешеной скорости.

Времени на школу не было. И она ее бросила, переняла мамин офис и справлялась как могла. Она то пыталась все забыть, отстригая себе волосы, чтобы не видеть каждый день в зеркале мамину прическу, что приносило такую боль, или напиваясь до бесчувствия в дни, когда могла позволить себе алкоголь, то с болезненной дотошностью цеплялась за воспоминания, запечатлевая их в татуировках.

Сейчас она не тот человек, каким должна была быть. Девушка, которая раздавала карманные деньги бездомным, покупала на пирсе всякую ерунду, проводила воскресенья с попкорном в кинозалах, где показывали плохие фильмы, исчезла. Ее место занял какой-то сухарь, которому, чтобы выжить, пришлось засохнуть. Улыбчивая победительность прежней девушки, гуляющей по пляжу, ушла в песок, но она нашла в себе совсем другую силу, которой до сих пор и не знала – холодную, жесткую решительность, заставлявшую ее морозным утром вставать и идти на пирс, даже когда из носа текло ручьями, а глаза были красными от слез. Внутренняя стальная сила, позволявшая ей двигаться дальше, а когда она слишком уставала, чтобы нормально идти, – переставлять ноги.

Она стала другим человеком. Человеком, который теперь отворачивался, проходя мимо нищих. Телевизор был продан, и по воскресеньям она никуда не выходила. Она чувствовала постоянную усталость от работы, да почти ото всего… а больше всего от одиночества.

Через несколько месяцев после похорон она увидела в центре Брайтона компанию старых друзей – они даже не узнали ее. Прошли мимо, продолжая говорить, смеяться. Она было повернулась и открыла рот, чтобы окликнуть их, но осеклась. Между ними разверзлась пропасть, слишком широкая, чтобы кто-то из них мог перекинуть мост. Они ничего не поймут в том человеке, которым она стала.

Хэл молча смотрела им вслед, а через несколько недель бывших друзей разбросало по университетам в разных городах по всей стране, по работам, карьерам, академическим отпускам, и больше она их не видела, даже издалека.

Но она не знала, как объяснить все это парню с пирса. Нет, только и ответила она, а горло туго перехватило от утраты и негодования на столь легковесную уверенность в том, что у каждого должен быть кто-нибудь, на кого можно опереться. Нет, этого я не могу.

Хэл не помнила точно, как ей пришло такое в голову, но как-то она услышала о человеке, предоставляющем займы, гарантии не требуются. Проценты высокие, однако кредитор довольствуется небольшими выплатами, а если ты на мели, даже позволяет пропустить неделю. Все неофициально – никаких тебе офисов, просто встречи там-сям и конверты с наличностью. Но казалось, ее молитвы были услышаны, и Хэл без колебаний воспользовалась этой возможностью.

Только через пять месяцев она додумалась спросить, какую часть долга уже выплатила.

Получив ответ, Хэл зашаталась. Она брала в долг пятьсот фунтов – вообще-то просила триста, но собеседник любезно предложил ей чуть бо́льшую сумму, чтобы выкарабкаться из трудностей.

Хэл выплачивала по несколько фунтов в неделю почти четыре месяца. И теперь долг составлял больше тысячи.

Хэл запаниковала. Она вернула кредиторам неистраченную часть изначального займа и подняла выплаты до того предела, какой только могла себе позволить. Но ее чересчур оптимистичные планы рухнули. Она не смогла удержать новую планку и после одной особенно неудачной недели на пирсе не уплатила еженедельного взноса, через месяц это повторилось. По мере того как ее выплаты становились все мизернее, звонки от коллекторов мистера Смита становились все агрессивнее, и Хэл наконец поняла: выхода нет.

Вскоре у нее осталась одна-единственная возможность. Она просто перестала платить. Перестала отвечать на звонки с неизвестных номеров. Перестала открывать дверь. И начала озираться по сторонам, когда по вечерам возвращалась домой. Она как могла утешала себя спасительной соломинкой: они не знают, где она работает. На пирсе она чувствовала себя в безопасности. И – до сегодняшнего дня – уговаривала себя, что их возможности не беспредельны. Отбирать у нее нечего, кроме того, она была почти уверена, что сама по себе сделка на грани законности. Маловероятно, что ее поволокут в суд.

Но теперь они ее выследили и терпение у них закончилось.

Когда Хэл, не переставая дрожать, отошла от двери, слова пришельца еще раздавались у нее в голове. Поломанные кости. Выбитые зубы. Хэл никогда не считала себя трусихой и не бахвалилась этим, но при мысли о том, как ботинок с носком из кованой стали стремительно приближается к ее лицу, как хрустит нос и крошатся зубы, ее невольно передергивало.

Так что же делать? Очередной заем не обсуждался. Ей просто не у кого просить – во всяком случае, у кого могла бы оказаться такая сумма. Что до номеров на углу улицы, которые предлагал пришелец… Хэл скривилась от непреодолимого отвращения. В Брайтоне процветала торговля подобного рода услугами, но такой степени отчаяния Хэл еще не достигла. Пока нет. Что остается? Воровать.

Перед вами два пути, правда, они извиваются, петляют… Вы хотите знать, по какому из них пойти…

Добравшись до дома, Хэл остановилась в подъезде и тихо постояла, прислушиваясь. Сверху не доносилось ни звука. Она поднялась по лестнице. Ее дверь была заперта, свет снизу не пробивался.

Однако, присмотревшись к замку, Хэл решила, что царапины на врезной полосе какие-то другие, как будто кто-то орудовал отмычкой. Или это уже паранойя? На всех замках царапины и зазубрины – все небрежно вставляют ключи и корябают металл.

Хэл повернула ключ в замке, и сердце забилось быстрее – она не знала, что обнаружит там, в квартире. Но когда дверь открылась и она нашарила на стене выключатель, то перво-наперво решила, что здесь волшебным образом ни до чего не дотрагивались. Почта там же, где она ее оставила, – на столе. Вот ноутбук. Ничего не сломано, ничего не украдено в счет погашения долга.

Сердцебиение выровнялось. Закрыв за собой дверь, заперев ее на два оборота и стряхнув пальто, Хэл выдохнула – это было не в полном смысле облегчение, но что-то сродни. И только подойдя к кухонной стойке, чтобы поставить чайник, она заметила одну странность.

Кучка пепла в раковине. Его точно там не было, когда она уходила. Как будто здесь жгли лист бумаги… Или два. Присмотревшись, Хэл различила на нерассыпавшемся обуглившемся клочке серебристые буквы на черном фоне: …ше финан…, – прочитала она, а внизу: …воним…

Она поняла, что это, даже не обернувшись на кофейный столик, где рядом со счетами аккуратно разложила письма от мистера Смита. Она знала, что они исчезли, еще прежде чем обернулась. И все-таки кинулась проверять. Отпихнув стопку с «последними предупреждениями», она отчаянно искала эти письма, надеясь, что их сдуло на пол, когда она открывала дверь. Тщетно. Письма испарились, а с ними и единственная улика, которую она могла предъявить полиции.

И тут Хэл, пошатнувшись, заметила еще одну странность. Фотография с камина – она с мамой, рука в руке, на брайтонском берегу, с взметнувшимися на морском ветру волосами. Ее не было.

Она сделала шаг к полке, где стояла фотография, и под ногами что-то хрустнуло. Хэл опустила глаза. Рамка снимком вверх валялась в камине, стекло раздроблено ударом ботинка, снимок расцарапан и порван – его давили каблуком.

Руки задрожали, взгляд поплыл. Хэл с усилием подняла фотографию, прижала к груди, как маленькое раненое животное, и принялась снимать с бумаги осколки стекла. Особого смысла в этом не было. Снимок был безнадежно испорчен, смеющиеся лица девочки и ее мамы исчезли навсегда.

Она не будет плакать. Ни за что. Да и помимо боли в ней поднялось что-то большое, горькое, неукротимое. Несправедливость жгла, как уксус в горле. Ей захотелось выплеснуть ее вместе с воплем, от подлости она готова была кричать. Из сердца рвались слова: Я хочу свой шанс. Хоть раз я хочу получить свой шанс и пойти своим путем.

Не сознавая, что делает, Хэл под грузом навалившихся бед опустилась на колени и свернулась калачиком на осколках стекла, вжав голову, подобрав колени к животу, словно чтобы сделаться как можно меньше, как можно надежнее защититься. Но защиты больше не было, не было никого, кто бы мог прижать ее к себе, вынести мусор, заварить чашку горячего чая. Все вопросы придется решать самой.

Когда она начала собирать стекло, осторожно сметая осколки рукавом, в голове зазвучал голос Рега, его уютное кудахтанье на кокни. Если кто и заслуживает шанса, так это ты, дорогуша. Бери деньги, которые тебе предложат, и беги, вот тебе мой совет. Бери деньги и беги.

О, если бы… Хэл стряхнула стекло в мусорное ведро, следом полетели клочки фотографии.

Перед вами два пути, правда, они извиваются и петляют… Вы хотите знать, по какому из них пойти…

Не отдавая себе отчет в том, что делает, Хэл достала из кармана телефон и открыла страницу с расписанием поездов.

1 декабря.

07.00.

Брайтон – Пензанс, обратно.

Нажала.

Если кто и выцарапает эти деньги, так это ты.

Когда на экране появились цены на билеты, она невольно вздрогнула. Денег, что у нее в кармане, не хватит на дорогу. Даже в один конец. А кредит исчерпан. Но может быть… может быть, если интернет-сайт не свяжется с ее банком… Она достала банковскую карту, ввела номер и затаила дыхание… Волшебным образом платеж прошел.

Но Хэл не до конца верила в удачу, пока телефон не завибрировал, сигнализируя о получении письма. Здесь все, что вам нужно для поездки в Пензанс, прочла она, а номер билета внизу подтверждал, что покупка совершена.

В животе что-то ухнуло, как будто она плыла на теплоходе по бурному морю и под судном опустилась волна. Неужели она в самом деле готова на это? А что взамен? Ждать, когда приспешники мистера Смита нанесут ей повторный визит?

Я вроде как наследница тайного состояния.

Слова, которые она сказала Регу, раздавались в ушах полунасмешкой-полуобещанием. Хэл встала, тело затекло; после того как сошел адреналиновый страх, мышцы налились усталостью.

А может, это правда. А если нет, может, ей удастся сделать так, что это станет правдой. Нужно только самой поверить.

По дороге в спальню она говорила себе, что тут же ляжет спать. Но вместо этого достала со шкафа обтрепанный мамин чемодан и начала укладывать вещи. Шампунь, дезодорант. Это первым делом. С одеждой сложнее. Черное не проблема – больше половины вещей Хэл были серыми или черными. Но не могла же она появиться на похоронах незнакомого человека в драных джинсах и футболке. Предполагается платье, а оно у нее всего одно.

Хэл вытащила платье из нижнего ящика шкафа, куда засунула его три года назад, после похорон мамы, а маму хоронили в солнечный июньский день. Приличное, но слишком уж летнее для декабря – дешевый прозрачный хлопок, короткие рукава. Можно надеть с колготками, хотя ее единственные колготки поползли на бедрах. Хэл натянула их на руку, проверяя дыру, и осторожно закрепила спустившуюся петлю капелькой лака для ногтей. Оставалось надеяться, что это сработает.

Еще пара футболок, толстовка и ее последние поношенные джинсы. Запасной лифчик. Несколько трусиков. Наконец, бесценный ноутбук и пара книжек.

Осталось только удостоверение личности, и с этим сложнее всего. Его непременно попросят, и в письме сказано, чтобы она взяла его с собой. Проблема в том, что Хэл не имеет ни малейшего представления, что им известно. Полную метрику нельзя брать ни в коем случае, но вот можно, например, паспорт или сокращенный вариант метрики – ни там, ни там родители не упоминаются. Оба документа просто подтверждают то, что им и так известно, – имя Хэл. Загвоздка в том, что там указана еще и дата рождения.

Если в Пензансе ожидают человека тридцати пяти лет, все будет кончено, стоит им ее увидеть, и паспорт не понадобится. Но Хэл надеялась, что ее облик сгодится на пятнадцать – двадцать пять, даже тридцать. Если только Эстер Вестуэй не слишком рано вышла замуж и тут же не нарожала детей, есть шанс, что женщина, которую ищут, именно в этом возрастном диапазоне. Но если в адвокатских бумагах значится, что ребенок родился в декабре девяносто первого, а Хэл предъявит паспорт, из которого следует, что она родилась в мае девяносто пятого…

Она опять достала письмо из Пензанса и перечитала, какие принимаются документы, удостоверяющие личность. Второй пункт – адрес – проблемы не составлял. В письме значились Счета за коммунальные услуги. Этого добра у нее выше крыши. И вряд ли они могут сказать адвокатам что-то новое.

Хэл опять достала из-под кровати ящик и принялась искать конверт, который прежде отбросила в сторону. Найдя, сразу перешла от маминой метрики к своей, внизу. Вот полная, а под ней… да, сокращенная. Имя: Хэрриет Маргарида Вестуэй, – было написано там. – Дата рождения: 15 мая 1995 г. Пол: женский. Место рождения: Брайтон, Восточный Сассекс.

Если им не известна дата рождения, все просто – остается только предъявить свои подлинные документы.

Если… Хэл внимательно осмотрела документ, подержала его на свет, проверяя бумагу. Это не был очень замысловатый экземпляр: бумага имела водяные знаки, но на первый взгляд, сверху, они были не видны, чернила казались самыми обычными. Потратив какое-то время, повозившись со сканером и подлинным документом, возможно, ей удастся смастерить что-то более-менее убедительное.

Сгибы были старые, мягкие; Хэл аккуратно их разгладила и положила метрику во внутренний карман чемодана, к счетам за коммунальные услуги.

Она уже собиралась застегнуть молнию на чемодане, как вдруг на секунду застыла и потянулась к тумбочке у кровати, где стояла маленькая жестяная коробочка – видавшая виды, с облупившейся краской. Когда-то в ней хранился «Голден Виргиния», но запах табака давным-давно выветрился.

Открыв коробку, Хэл прикоснулась пальцами к картам, водя по обтрепанным краям, по нежной гибкости состарившегося картона, глядя на знакомые картинки, замелькавшие, когда она пересыпала карты из одной руки в другую, – лица на рисунках внимательно смотрели на нее.

Подчинившись внезапному импульсу, она перевернула колоду и, не перемешивая, один раз сняла. При этом она закрыла глаза, держа в голове один-единственный вопрос.

Опять открыв глаза, на карте в ладони Хэл увидела молодого человека. Он стоял посреди урагана, по небу мчались тучи, внизу бушевало море. Над головой он занес меч, готовый нанести удар. Валет Мечей. Действие. Ум. Решимость.

Если бы Хэл гадала клиенту, она бы знала, что сказать. Мечи – это масть разума, мысли, анализа, а валет – карта энергии и решительности. Посреди бурных вод валет поднял меч. С какой бы трудностью человек ни столкнулся на пути, он готов ее встретить, и с ним всем придется считаться. В таро не бывает ничего определенного, это не зеленый свет, сказала бы она клиенту. Но именно валет Мечей, может быть, наиболее близок к этому значению.

Однако за рутинным толкованием ей слышался голос мамы, которая не уставала повторять: Не верь сама, никогда не верь своей болтовне. Актер, утративший ощущение реальности, писатель, поверивший собственной лжи, – уже проиграли. Это всего лишь фантазии, никогда не забывай об этом, как бы тебе ни хотелось верить.

В словах была коварная правда – склонность к подтверждению своей точки зрения, так хорошо знакомая неверам, ученым и особенно психологам. Она хотела верить в то, что говорил ей валет Мечей. Хотела верить, что он дает ей зеленый свет, даже когда сложила вместе две половины колоды и положила ее обратно в коробочку, закрыв крышку.

Чистя зубы в крошечной ванной и глядя на собственное отражение, слегка мутное, непривычное без очков, Хэл сказала себе: Необязательно решать сейчас. Утро вечера мудренее. Ничего непоправимого еще не случилось. Но, выходя из ванной, она прихватила с собой зубную щетку. Поеживаясь от холодного ветра, задувавшего в сквозившее окно, с минуту она нерешительно постояла возле кровати, а затем почти демонстративно сунула щетку в открытый чемодан, резко чиркнула молнией и забралась под одеяло.

Прошло много времени, прежде чем Хэл отложила книгу, и еще больше, прежде чем уснула. А когда уснула, во сне над ней стоял молодой человек с поднятым мечом.

Глава 8

Таро Хэл научила мама, она запомнила изображения на картинках, еще прежде чем начала ходить, – улыбающаяся Жрица, строгий Жрец, жуткая Башня, где томятся погибшие души. И довольно часто, когда не было занятий в школе, а мама не могла найти никого, чтобы с ней посидеть, маленькая Хэл ходила в ее офис на пирс. Она тихо сидела за занавеской с книжкой, слушая, как мама ловко нащупывает верный ответ, и потихоньку, сама того не ведая, стала понимать ее тактику – то, как она задает наводящие вопросы, элегантно подбирает варианты. Брат… – клиент смущенно покашливает. Нет, подождите, кто-то вроде брата. Друг? Родственник?

Она училась, до какого предела можно говорить общо, когда лучше подать назад, если забуксовала. Запоминала, как мама никогда не настаивала на своем, если клиент упорно качал головой, как меняла тактику, как могла вдруг невозмутимо заявить: Впрочем, толкование этого образа я предоставляю вам. Возможно, его значение придет к вам позже, а может быть, это предупреждение на будущее.

Она много впитала, даже не прилагая для этого особых усилий. Но заняться гаданием самой… это, знаете ли, совсем другое дело.

Однако у нее не было выбора. Вскоре после ее восемнадцатилетия, в жаркий летний день, прямо у дома, мама погибла под колесами умчавшегося автомобиля, водителя так и не нашли. Хэл шатало от горя, и она сломалась.

Несколько недель спустя к ней пришел управляющий пирса мистер Уайт с предложением, даже не лишенным любезности: он сказал, что предоставляет ей выбор: отказаться от офиса или вести его самой. Но в разгар сезона место пустовать не может. Если она хочет, чтобы офис перешел ей, нет ничего проще. Однако тогда пора приниматься за дело. Стоял июнь, по пирсу днем и вечером сновало множество народу, и закрытые будки никому не сулили ничего хорошего.

И Хэл взяла мамины карты, включила неоновую вывеску и сама стала мадам Маргаридой.

С постоянными клиентами было легко. Она видела, как мама регулярно им гадала, слышала оброненные фразы о непостоянных мужьях, раздражительных начальниках, трудных детях. Со случайно забредавшими пьянчугами тоже было не так плохо, тут она могла блефовать напропалую, к тому же это, как правило, были отдыхающие, которые скоро уезжали навсегда.

Нет, беспокоили ее те, кто записывался на прием. Кто платил за целый час консультации, звонил заранее удостовериться, что она на месте.

С такими Хэл опускалась до того, чего никогда не позволяла себе мама. Жульничала. Ужас, сколько всего можно узнать в Интернете. До смерти мамы Хэл не пользовалась «Фейсбуком», но в те первые, полные неопределенности дни она создала аккаунт на вымышленное имя, взяв безобидную фотографию блондинки из «Гугл-картинок» и назвавшись Лил Смит.

Имя она выбрала сознательно. Оно могло быть сокращением от Лили, Лайла, Лилиан, Элизабет и множества других имен. Фамилия Смит была проста, как и непритязательная миловидность девушки.

Поразительно, с какой готовностью люди принимают предложение дружить от человека, которого никогда не видели, но часто ей не приходилось делать даже этого, так как режим конфиденциальности был настроен на открытость всем и каждому и она узнавала о семье клиентов, их работодателях, образовании, родном городе, не выходя из дома.

Когда поезд запыхтел на запад, Хэл открыла ноутбук и занялась Вестуэями, правда, живот у нее при этом сводило нервными судорогами.

Первое, что она нашла, было сообщение в «Курьере Пензанса» о смерти Эстер Мэри Вестуэй, родившейся 19 сентября 1930 года и умершей 22 ноября 2016 года в Клауз-Корт, что в Сент-Пиране. В коротком некрологе говорилось, что миссис Вестуэй была вдовой Эразма Хардинга Вестуэя, которому родила троих сыновей и одну дочь. Скорбят сыновья Хардинг, Абель и Эзра Вестуэи, а также внуки, – писала газета.

И что, предполагается, что она дочь одного из этих господ?

Ни Абель, ни Хардинг не оказались большими любителями «Фейсбука», но найти их сложности не представляло. Всего по одному результату на каждого. Хардинг с готовностью указывал своим родным городом Сент-Пиран и теговал своего брата Абеля. Когда Хэл пролистывала его аккаунт, разглядывая фотографии свадеб, крестин, семейных праздников и школьного детства, ком стоял у нее в горле. Она рассмотрела также жену Хардинга Митци Вестуэй (урожденную Паркер) и троих детей – Ричарда, Катерину и Фредди, от двенадцати до пятнадцати.

Абель был значительно моложе, приятный мужчина с аккуратной русой бородкой и волосами цвета темного меда. Его матримониальный статус был не очень понятен, но, просматривая фотографии в аккаунте, на многих Хэл заметила симпатичного голубоглазого мужчину, который именовался Эдвардом. В теге была фотография, где друзья гуляют по Парижу на День святого Валентина в 2015 году, и еще одна с какого-то торжественного мероприятия, где они, оба в черных галстуках, держатся за руки. Абель улыбался другу с какой-то затаенной гордостью. Прием в пользу сирот с Филиппин, – гласила подпись.

Оба аккаунта прямо-таки сочились уверенностью и благосостоянием, и у Хэл от тоскливой зависти заныло сердце. Она не увидела ничего сногсшибательного – никаких яхт, круизов по Карибскому морю. Но вскользь упоминались поездка в Венецию, лыжи в Шамони, частные школы, налоговое планирование; на слайд-шоу мелькали дети верхом на пони, внедорожники и снаряжение для поло, а в избранном пестрило от ресторанных блюд и семейных встреч.

Об Эзре не было ни слова.

Судя по «Фейсбуку», и у Абеля, и у Хардинга могли быть дети старше двадцати, но внимание Хэл привлекла отсутствующая дочь. Скорбят сыновья. А что случилось с дочерью?

Не зная имени, выяснить это было невозможно, а ни Хардинг, ни Абель сестру не упоминали. Коротко подумав, Хэл, а точнее, Лил Смит отправила предложение о дружбе старшему сыну Хардинга, Ричарду Вестуэю. Она сознательно выбрала не Абеля. У того всего девяносто три друга, и он не производил впечатления человека, который принимает непрошеные предложения о дружбе от незнакомых девушек. С Хардингом дело обстояло еще хуже – у него было всего девятнадцать друзей, и, похоже, он не заглядывал в «Фейсбук» почти четыре месяца. А вот у Ричарда было пятьсот семьдесят шесть друзей, и он только что запостил последнюю фотку на автозаправке под Эксетером.

Хэл только открыла другое окно, как замигало сообщение: Ричард принял ее предложение. Она вошла в его аккаунт и лайкнула первую попавшуюся фотографию – чумазый Ричард размахивает какой-то чашкой. Под фотографией написано: ОПЯТЬ обули Св. Варнаву в регби. Не иначе как у них блуждающий полузащитник – девчонка с волосатым лицом [задумчивый эмодзи]. Хэл закатила глаза и вернулась к поиску.

В кадастровом реестре она не нашла ничего об имении Трепассен, а в списках Регистрационной палаты там не значились никакие фирмы. Такого названия не было также ни в списке домов престарелых, ни в списке инспектируемых заведений общепита. Все говорило за то, что Трепассен – просто частная собственность. Но в «Картах» «Гугла» Хэл его нашла и открыла сначала в «Гугле» «Планета Земля», а потом в режиме просмотра улиц. Последний оказался малоинформативен, она разглядела лишь сельскую дорогу, вдоль которой тянулась длинная кирпичная стена, сзади облепленная тисовыми деревьями и рододендронами, заслонявшими все остальное. Хэл «прошлась» по дороге пару миль в обоих направлениях и в конце концов наткнулась на кованые железные ворота, которые высились прямо посреди дороги, но снимок был сделан не под тем углом, и дома вообще было не увидеть. Она вернулась на «Планету Земля».

Нечеткое изображение было к тому же слишком мелким, чтобы рассмотреть что-то, кроме крыши с фронтонами и обширной огражденной территории имения, где газонное покрытие перемежалось деревьями. Больше ничего увидеть не удалось, но во всяком случае, Хэл поняла, что имение большое. Очень большое. Скорее дом-музей. У этих людей есть деньги. Серьезные деньги.

– Ваш билет, пожалуйста, – ворвавшись в мысли, произнес голос над плечом, и, подняв голову, в соседнем отсеке Хэл увидела кондуктора в форме. Она достала из кошелька билет. – Домой на выходные? – поинтересовался кондуктор, компостируя билет, и Хэл, собравшаяся было покивать, вдруг передумала. Рано или поздно ей придется войти в эти воды.

– Нет, я… я еду домой на похороны.

– О, простите. – Кондуктор протянул билет. – Кто-то близкий?

Хэл сглотнула. Под ней разверзалась земля. Это просто игра, роль, сказала она себе. Ничем не отличается от того, что ты играешь каждый день. У нее перехватило горло, но она сумела выдавить:

– Бабушка.

В первую секунду эти слова показались тем, чем и являлись, – враньем. Но затем она соорудила на лице выражение… не скорби – это было бы слишком, – но некоей торжественной печали. И по телу прошла волна озноба, такой же озноб она чувствовала, когда впервые включила вывеску на офисе и начала представляться гадалкой.

– Весьма соболезную вашей утрате, – сказал кондуктор и, прежде чем пройти в следующий вагон, строго кивнул.

Хэл засунула билет в почти пустой кошелек, и тут поезд нырнул в туннель, отчего погас свет, так что какое-то время единственным источником освещения был экран ноутбука, да еще искры, выбиваемые колесами, шарашили молниями по почерневшим кирпичам туннеля.

Экран ноутбука светился изумрудом: необъятные газоны, узкая петляющая дорога… И вдруг Хэл захлестнуло бешенство. Как у одной семьи, у одного человека может быть так много? На территории Трепассена можно поселить не только целый дом Хэл, но всю улицу, да еще почти всю соседнюю. Подстричь газон стоит, наверно, больше, чем она зарабатывает за месяц. Да только ли это. Пони, поездки… И легкое отношение ко всему, как к чему-то само собой разумеющемуся. Разве правильно, что у одних людей так много, когда у других так мало?

Помигав, снова зажегся свет, и выскочило еще одно сообщение с «Фейсбука». Еще одно обновление Ричарда. Хэл нажала, и на весь экран открылась фотография: Ричард с семейством на фоне стены, выстеленной деревянными панелями, все гордо сияют. Хардинг с такой силой обнимает сына, что тот даже слегка скособочился.

Ричард разместил в избранном, гласила надпись, и, приблизив глаза, Хэл прочла: Вручение премий в Сент-А. У ма так зашкаливает гордость за сына, што как бы чево ни расколошматила. Па только што потвердил што наша сделка в силе – пять сотен за сданную математику и – ПРИВЕЕЕЕТ, Ибица!

Когда поезд выехал из туннеля на дневной свет, у Хэл опять свело живот, но теперь она знала, что назад уже не повернет.

Потому что спазмы свидетельствовали не только о переживаниях. И не только о зависти. Это было своего рода возбуждение.

Глава 9

Было около трех, когда поезд почти бесшумно затормозил в Пензансе. Хэл остановилась под большими часами, что висели над перроном, и, погрузившись в вокзальную гулкость, попыталась понять, что делать.

Наверху она увидела знак такси и, повесив на плечо сумку, двинулась по стрелочке к очереди перед зданием вокзала. Но в нескольких футах от надписи Очередь здесь остановилась и залезла в кошелек.

После сандвича, купленного в поезде – самого дешевого: яйца и кресс-салат, один фунт тридцать семь центов, – у нее осталось тридцать семь фунтов и пятьдесят четыре цента. Хватит этого, чтобы доехать до Сент-Пирана? А если да, как она доберется обратно?

– Ты на такси, сынок? – услышала она голос сзади и подскочила, но, обернувшись, никого не увидела. Только когда из машины высунулась голова, она поняла, что вопрос был задан таксистом.

– О, простите. – Она засунула кошелек обратно в сумку и подошла к машине. – Да, на такси.

– Извини, любовь моя. – Водитель покраснел, когда она подошла поближе. – Не разобрал. Это все твои короткие волосы, понимаешь.

– Ничего страшного, – честно ответила Хэл. Такое случалось слишком часто, чтобы расстраиваться. – Послушайте, вы можете мне сказать, сколько будет стоить доехать до церкви в Сент-Пиране? У меня при себе не очень много наличных.

И не при себе тоже, подумала она, но вслух не сказала. Водитель, отвернувшись, принялся вбивать что-то в экран на панели приборов – то ли в навигатор, то ли в телефон, решила Хэл, хотя уверена не была.

– Примерно четвертной, дорогуша, – довольно быстро ответил он.

Хэл вздохнула. Так и есть. Если она сейчас сядет в такси, то окажется на мели – пути назад не будет, если только не найдется какой-нибудь благодетель на том конце маршрута. Ее опять одолели сомнения. Неужели она действительно пустится в эту авантюру?

– С третьего пути отправляется поезд четырнадцать сорок девять в Лондон-Паддингтон. Поезд следует с опозданием, – произнес металлический голос диспетчера, ворвавшись в ее мысли подобно высшей силе, еще раз напоминающей о том, что не обязательно ступать на этот путь, что можно просто развернуться и сесть на поезд, который отвезет домой.

Где через шесть дней ее будет ждать мистер Смит…

Если кто и выцарапает эти деньги, так это ты.

– Эй, ты меня слышишь? – спросил таксист. Благодаря корнскому выговору прозвучало не так резко, как у какого-нибудь брайтонского водителя. – Примерно четвертной, говорю, устраивает?

Хэл еще раз глубоко вздохнула и обернулась на здание вокзала. Вспомнила картинки из «Фейсбука» и «Гугла» – раскинувшееся имение, поездки за границу, машины, дизайнерская одежда… А потом – изуродованную каблуком фотографию. Разбитые безделушки в офисе, страх, который охватил ее, когда зажглась лампа с красным абажуром… Задумалась, что бы она отдала за пару тысяч фунтов из наследства, всего пару тысяч, которых не хватило бы ни на одну из этих машин – может, только на колеса.

У них уже все есть. Им не нужно больше денег.

Опять появилось ощущение, что внутри сжимается что-то острое и твердое, причиняя пылающую боль, которая, остывая, переходит в шаткую решимость.

Если она проиграет, то останется ни с чем. Значит, нужно постараться не проиграть.

– Хорошо.

Водитель потянулся назад и открыл заднюю дверь. С чувством, будто она прыгает со скалы, Хэл запихнула мамин чемодан и забралась следом.

– Похоже на похороны, – произнес голос с переднего сиденья, и Хэл, вздрогнув, подняла голову.

– Простите, вы что-то сказали?

– Я говорю, похоже на похороны, – повторил водитель. – В церкви. Вам туда? Родственник, да?

Сквозь сильный дождь, зарядивший, когда они выехали из Пензанса, Хэл всмотрелась в окно. Ей удалось с трудом различить небольшую каменную церковь, угнездившуюся с края поля на фоне серых туч, и немногочисленную стайку участников погребения у входа на кладбище.

– Да, – еле слышно ответила она, а когда водитель приложил руку к уху, громче повторила: – Да, мне туда. Это… – Хэл помедлила, но во второй раз вышло легче. – Это моя бабушка.

– А-а, соболезную, дорогая, – сказал таксист, снял плоскую кепку и положил на соседнее сиденье.

– Сколько я вам должна? – спросила Хэл.

– Двадцати хватит, милочка.

Кивнув, Хэл отсчитала на маленький подносик между сиденьями одну десятифунтовую банкноту, две по пять и замялась. А может она позволить себе чаевые? Затаив дыхание, она пересчитала оставшиеся в кошельке монеты, соображая, как доберется от церкви до имения. Но с ее места был виден счетчик, и на нем светилось – 22.50. Черт, он берет с нее меньше. Чувствуя себя виноватой, она положила на подносик еще один фунт.

– Большое спасибо, – сказал таксист, сгребая деньги. – Осторожнее под дождем, дорогуша. В такой день недолго и собственную смерть подхватить.

Слегка вздрогнув от этих слов, Хэл в ответ лишь кивнула, открыла дверь и вылезла под проливной дождь.

Когда такси отъехало, выбивая из-под колес фонтаны брызг, Хэл с минуту постояла, пытаясь справиться с чемоданом. Дождь залепил стекла очков, и она в конце концов сняла их, чтобы рассмотреть сквозь ливень кладбищенские ворота и маленькую серую церковь, сгорбившуюся у подножия скалы. Кладбище огораживала низкая каменная стена, за которой Хэл, конечно, очень смутно, но разглядела темный пролом в земле. Судя по форме, почти наверняка это открытая могила в ожидании гроба женщины, которую она собиралась обмануть.

На какой-то момент Хэл овладело почти непреодолимое желание развернуться и бежать – не важно, что до ближайшего вокзала тридцать миль, не важно, что у нее нет денег, а дешевое черное пальто и туфли совсем не по погоде.

Но пока она раздумывала, ее похлопала по плечу чья-то рука, и, резко обернувшись, она увидела перед собой невысокого человека с аккуратной седой бородкой, который смотрел на нее сквозь запотевшие от дождя очки.

– Здравствуйте, – сказал он со странной смесью робости и уверенности. – Я могу помочь? Мое имя Тресвик. Вы на похороны?

Хэл торопливо нацепила очки, но они не помогли ей узнать лицо. Правда, при имени Тресвик прозвенел звоночек, и Хэл лихорадочно принялась перебирать в голове имена, но потом с облегчением и одновременно тревогой вспомнила.

– Мистер Тресвик! Вы мне писали! – воскликнула она, протягивая руку. – Я Хэл, то есть Хэрриет Вестуэй. – В конце концов, в таком виде это не вранье.

Повисла пауза. Живот у Хэл опять свело спазмом. Наступил момент истины – или первый из множества. Если искомой Хэрриет Вестуэй тридцать пять, или она блондинка, или шести футов ростом, все было кончено, не начавшись. Тогда она может попрощаться даже с мыслью зайти в церковь, не говоря уже о наследстве, и отправится обратно в Брайтон тем же поездом, с прохудившимся кошельком и заметно уязвленным самолюбием.

А мистер Тресвик все молчал, только качал головой, и в животе у Хэл что-то оборвалось. Господи, все пропало. Все-все-все пропало.

Но вдруг, прежде чем она успела сообразить, что сказать, адвокат заключил ее руку в свои руки, окутанные теплыми кожаными перчатками.

– Ну вот и славно, вот и славно… – Он качает головой, потому что не верит, решила Хэл. – Вот чудеса так чудеса! Как я рад, как рад, что вы приехали. Я не был уверен, что письмо дойдет вовремя. Должен признаться, вас непросто было найти. Ваша мать… – Вдруг адвокат решил, что разговор заходит не туда, и, осекшись, попытался скрыть смущение, сняв и протерев очки. – Ну, впрочем, теперь это уже не имеет значения, – продолжил Тресвик, снова водрузив очки на нос. – Скажем просто, нам здорово повезло, что мы вовремя вас отыскали. И я так рад, что вы нашли возможность приехать.

Ваша мать… В океане неизвестности эти слова показались Хэл чем-то, на что можно опереться, деталью, на которой она может попытаться что-то выстроить. Значит, она думала в правильном направлении: связующим звеном является дочь миссис Вестуэй.

– Разумеется, – ответила она и даже выдавила улыбку, хотя челюсти у нее намертво сцепило от холода. – Я тоже оч-чень р-рада.

– О, да вы дрожите, – с беспокойством заметил Тресвик. – Позвольте мне провести вас в церковь. Совершенно несносный день, и, боюсь, в Святом Пиране не топят, так что внутри ненамного лучше. Но по крайней мере там сухо. Вы уже?.. – начал он, но в этот момент они дошли до ворот, адвокат открыл их и, отойдя в сторону, пропустил Хэл.

– Я уже – что?.. – переспросила она, когда они на секунду остановились под навесом.

Тресвик опять надумал протереть очки – зря, решила Хэл, посмотрев на дорожку, по которой им предстояло пройти до церкви.

– Вы уже виделись с дядьями? – осторожно спросил адвокат, и, несмотря на промозглый день, Хэл вдруг стало тепло у сердца. Дядья. У нее есть дядья.

Да нету у тебя никого, строго сказала она себе, пытаясь отогнать возникшее ощущение. Они тебе не родственники. Но думать так было нельзя. Если она хочет чего-то тут добиться, нельзя только делать вид, надо хоть чуть-чуть поверить.

Однако что же ей сказать? Как ответить на вопрос? Хэл замерла, стараясь что-нибудь придумать, а потом вдруг до нее дошло, что она уже довольно долго таращится на мистера Тресвика. Невысокий человек тоже смотрел на нее – озадаченно.

– Нет, – произнесла она наконец. В общем, чего тут ломать голову? Никакого смысла делать вид, будто знаешь людей, которые в двух шагах и изобличат тебя в ту самую секунду, как увидят своего адвоката. – Нет, мы не встречались. Если честно… – Хэл закусила губу, соображая, все ли делает правильно, но, несомненно, по возможности лучше говорить правду. И она быстро закончила: – Если честно, я и не знала, что у меня есть дядья, пока не получила ваше письмо. Моя мать никогда о них не рассказывала.

Мистер Тресвик ничего не ответил, только опять покачал головой, и Хэл не поняла, означает ли этот жест спокойное принятие к сведению или смущенное сомнение.

– Двинулись? – спросил он наконец, подняв глаза на свинцово-серое небо. – Не думаю, что дождь вообще пройдет, так что придется пробежаться.

Хэл кивнула, и они торопливо прошли расстояние от ворот до церкви.

У входа Тресвик, пропуская Хэл, опять протер очки и потуже затянул пояс макинтоша, но, уже проходя за ней следом, по-собачьи повел головой и обернулся на звук мотора.

– А-а, простите меня, Хэрриет, кажется, это погребальный кортеж. Присядьте. Я могу вас здесь оставить?

– Конечно, – ответила Хэл, и адвокат нырнул в дождь, предоставив ей зайти в церковь самостоятельно.

Дверь лишь приоткрыли, чтобы не впускать в помещение проливной дождь и ветер, но Хэл первым делом обратила внимание не столько на холод, сколько на то, что церковь почти пуста. На скамьях вразброс сидело несколько человек. Хэл сначала решила, что те, кого она увидела еще из такси, – опоздавшие, торопящиеся присоединиться к остальным, но теперь поняла, что больше-то никого и нет.

На второй скамье спереди сидели три весьма пожилые женщины, подальше мужчина лет сорока, похожий на бухгалтера, а у входа, словно чтобы проще было улизнуть, если служба затянется, женщина в облачении патронажной сестры.

Хэл осмотрелась, пытаясь сообразить, куда лучше сесть. Существует какой-то особый похоронный этикет? Она попыталась вызвать в памяти панихиду по маме в брайтонском крематории, но вспомнить ей удалось только маленькую капеллу, забитую коллегами с пирса, соседями, благодарными клиентами, старыми друзьями, людьми, которых она даже не знала, но жизнь которых пересеклась с жизнью мамы. Они теснились сзади, вжимаясь в стену, чтобы дать место тем, кто приходил еще, и Хэл увидела, как Сэм, торговавший фиш-энд-чипс, уступил место пожилой соседке с Живописных вилл. Кто-то придержал для Хэл место впереди, но, в общем-то, она понятия не имела, по какому принципу они расселись и существует ли на похоронах какая-то иерархия.

Однако каковы бы ни были правила, несомненно, ранг незнакомого с усопшим скорбящего не мог быть высоким. И она села поближе к выходу, хотя и не столь явно, как бухгалтер и медсестра – на пару рядов впереди них, справа. По очкам еще ползли высыхающие капли дождя, и она сняла их, чтобы протереть, стараясь унять дрожь и прислушиваясь к шороху ног, стуку дождя по крыше, покашливанию женщин впереди.

У Хэл имелось всего два пальто – потертое кожаное она практически не снимала, а темный мамин макинтош был ей велик. Кожаное пальто, конечно, черное, но для похорон оно не годилось, и Хэл взяла макинтош. В поезде она не мерзла, но в какой-то момент продолжительной жизни пальто его водонепроницаемость приказала долго жить, и за короткую пробежку из такси ткань вся пропиталась влагой. Теперь она сидела в холодной церкви и чувствовала, как ей затекает за шиворот. Хэл посмотрела на посиневшие руки, лежавшие на коленях, и засунула их в карманы тонкого пальто, чтобы пальцы не тряслись от холода. В глубине одного кармана занемевшая рука нащупала что-то круглое и шершавое. Хэл вытащила комок из кармана и улыбнулась. Перчатки. Будто подарок от мамы.

Она как раз надевала их, когда невидимый органист издал первый громоподобный звук и двери церкви распахнулись, впустив порыв ветра, разметавший по нефу тонкие листы с богослужебными текстами. Первым шел священник, или викарий, Хэл не поняла, а за ним четыре человека в черных костюмах несли узкий темный деревянный гроб.

Мужчину сзади слева она узнала сразу, это был Тресвик. Он снял плащ, под которым оказались костюм и галстук. Ему досталось, так как он был ниже ростом трех других мужчин, и, чтобы гроб не перекосило, ему приходилось держать свой угол выше, чем, очевидно, было удобно.

Спереди справа шел лысеющий человек лет пятидесяти, и Хэл узнала Хардинга Вестуэя. Она пристально всмотрелась в круглое щекастое лицо, бесцветные тонкие волосы, силясь запечатлеть их в памяти. У него был вид человека, который плотно поел, но не может остановиться и продолжает забрасывать в рот орешки, сыр, фрукты, чтобы потом жаловаться на скверное пищеварение. В нем было какое-то самодовольство и одновременно неуверенность. Странное сочетание. Хардинг чуть застенчиво поправил волосы, словно почувствовал на себе оценивающий взгляд Хэл.

Слева от него шел бородатый человек с каштановыми волосами, уже седеющими на висках. Этот был слишком похож на Абеля Вестуэя, чтобы Хэл поняла: четвертый из несущих гроб – третий сын, Эзра.

Он был моложе остальных и в отличие от светлокожих и светловолосых братьев имел темную шевелюру и смуглую кожу. Он единственный во всей церкви удосужился надеть на лицо маску старательной скорби, однако, проходя мимо Хэл, улыбнулся кривой улыбкой Чеширского кота, что ее потрясло, настолько эта улыбка была не к месту и не ко времени. Смутившись, она отвернулась, сделав вид, что не заметила, и стала смотреть вперед, чувствуя, что щеки запылали.

Дело не просто в улыбке, хотя уже одно это скверно. Но в ухмылке, в сморгнувших – а может, даже и подмигнувших – глазах было что-то… какое-то кокетство. Он не знает, что он твой дядя, подумала Хэл. Он понятия не имеет, кто ты такая.

Да он просто-напросто не твой дядя, резко огрызнулась совесть.

У нее в голове будто шло сражение. Руками в перчатках Хэл сдавила лоб – шерсть была пропитана холодом дождя. Она прекрасно понимала, что если не совладает с собой, то недотянет даже до поминок; ее изобличат как мошенницу, еще прежде чем она выйдет из церкви.

Узкий гроб медленно пронесли вперед, поместили перед алтарем, и несшие гроб с подобающей торжественностью расселись на передних скамьях, как и шедшие за ними немногочисленные члены семьи. Началась служба.

Глава 10

Час спустя все закончилось – или почти закончилось. Небольшая конгрегация гуськом вышла под сильный дождь, чтобы постоять вокруг могилы. Гроб опустили в сырую землю, и священник возвысил голос, стараясь молитвой перекрыть завывание морского ветра.

Уже сгущались сумерки, стало еще холоднее, и Хэл, несмотря на все свои усилия, дрожала в тонком пальто. И все-таки она была благодарна ветру и дождю. Под погодным покровом все примут выражение ее лица просто за усталость и измученность.

Когда она смаргивала капли, стекающие с волос, глаза были застланы подлинными слезами. Никто не ожидал, что она станет плакать, это она знала, но следующей проверкой были поминки в имении Трепассен, и Хэл понимала, что там ее будут рассматривать под микроскопом. И когда все сгрудились вокруг могилы, она пусть на несколько минут, но с облегчением перестала думать о выражении лица и защитном языке тела. Пока ветер бьет по лицам скорбящих, она может держать оборону и проклинать исключительно непогоду.

Наконец священник произнес положенные слова, и Хардинг из ведра, стоявшего сбоку от могилы, бросил в нее горсть песчаной земли. Земля упала со шлепком на деревянный гроб, и Хардинг передал ведро брату Абелю, который тоже бросил горсть, покачав при этом головой, хотя Хэл не поняла, что это значило. Ведро пошло по кругу, горсть за горстью. За землей в могилу летели обмякшие от влаги цветы. Последним ведро принял Эзра. Он бросил землю – почти небрежно – и обернулся к Хэл, которая пряталась прямо за его спиной, пытаясь не привлекать к себе внимания.

Он ничего не сказал, просто протянул ей ведро, и Хэл взяла его. И в это мгновение с болью почувствовала: есть что-то глубоко неправильное в том, что она собирается сделать, что-то почти кощунственное в этом символическом жесте погребения женщины, с которой она никак не была связана. Но глаза всех членов семейства устремились на нее, и выбора не осталось. Земля склеилась от дождя, ей пришлось стянуть перчатку и поскрести грязь ногтями. Земля упала на гроб странным финальным аккордом, и Хэл вернула ведро священнику.

– Прах к праху, – заговорил тот, – пепел к пеплу, в твердой надежде на воскресение в жизни вечной…

Хэл суеверно вытерла грязную ладонь о пальто и попыталась не слушать, но не могла отогнать воспоминания о добросердечном викарии, распоряжавшемся церемонией кремации мамы, его бессмысленные слова об утешении, обетованиях, в которые она не могла верить. Земля давила под ногтями, и, почувствовав что-то вроде удара в грудь, она вспомнила ощущение от пепла мамы. Когда она развеивала его, три года назад, он был шершавым на ощупь. В другой декабрьский день, такой же ветреный, как сегодня, хотя и не дождливый, она босиком – ноги заледенели на камнях – спустилась на брайтонский пляж и подошла к самой воде. Зайдя по щиколотку в пенящиеся водоросли, она смотрела, как ветер вытягивает из ладоней пепел и развеивает его над морем.

Сейчас она смотрела в зев холодной, мокрой могилы, и у нее опять стиснуло сердце болью утраты, как будто задели старую, еле затянувшуюся рану. Стоило ли опять погружаться в мрачные траурные обряды и воспоминания ради того, что могло оказаться уродливой лампой или коллекцией почтовых открыток?

Перед вами два пути, правда они извиваются и петляют…

Хэл вдруг поймала себя на том, что впилась ногтями в ладонь, и вспомнила валета Мечей, с поднятым мечом решительно шествующего навстречу бушующему морю.

Все дело в том, что двух путей уже нет. Она выбрала один, перечеркнув тем самым то, что мог предложить другой, будто его и не существовало вовсе. Дороги назад нет, и бессмысленно гадать о последствиях такого решения. Она сделала выбор, потребовавшийся от нее, чтобы выжить, и теперь предстояло протаптывать только одну тропку – все глубже в обман. Она никак не могла позволить себе проиграть.

Наконец священник начал собираться, и участники траурной церемонии, защищаясь от шквального ветра и проливного дождя, подняли воротники и потянулись к машинам.

Сердце у Хэл екнуло от страха. Нужно что-то сказать, и быстро. Нужно попроситься к кому-нибудь в машину, но мысль о том, чтобы свалиться этим совершенно незнакомым людям как снег на голову, вдруг испугала еще больше всего остального. То была не просто боязнь разоблачения. Что-то глубже, словно из детства. К кому же напроситься? И как?

– Я… – начала она, но горло свело и сказалось хрипло: – Я… Может быть…

Однако никто не обернулся. Впереди в окружении трех подростков шел Хардинг, сбоку от него женщина, вероятно, Митци. Хэл вспомнила «Фейсбук» и узнала Ричарда, который, плетясь за отцом к парковке, уже проверял мобильник. Абель и Эзра шли позади, погрузившись в беседу. Они попали в поле зрения Хэл как раз в тот момент, когда Абель приобнял брата будто в утешение, но тот несколько раздраженно отпрянул. Остальные тоже разбрелись по машинам, припаркованным под раскидистыми тисовыми деревьями. Над Хэл нависла реальная опасность, что она останется на пустынном кладбище одна. Горло захлестнуло волной паники.

– Простите, – опять прохрипела она уже несколько громче и опять, второй раз за день, почувствовав на плече чью-то руку, резко обернулась.

Мистер Тресвик протягивал ей зонтик.

– Хэрриет, могу я предложить подбросить вас до Трепассена?

– Да. О да. О, большое спасибо, я просто не знала… – Получилось не слишком связно, слова мешались во рту.

– Боюсь, машины от агентства заполнены, все места в официальном кортеже заняты, но если вы не откажетесь от моей машины…

– Н-нет, конечно, нет. – Зубы у Хэл стучали от холода, и она попыталась взять себя в руки, чтобы благодарность не вышла преувеличенной. – Благодарю вас, мистер Тресвик, вы очень любезны.

– Ерунда. Вот, держите мой зонтик – только осторожнее, иначе он вывернется наизнанку. Боюсь, морские штормы несколько непредсказуемы. Я возьму ваш чемодан.

– О, что вы, – запротестовала Хэл, – п-пожалуйста.

Но было уже поздно. Зонтик очутился у нее в руке, а маленький человек, ловко подхватив чемодан с гравийной дорожки, куда она его поставила, двинулся под дождем к машине, припаркованной на обочине, где ее высадил таксист.

Заведя «вольво», мистер Тресвик включил печку на полную мощность, и машина, разбрызгивая лужи, выехала на проселочную дорогу. На кладбище Хэл казалось, что она уже никогда не сможет согреться, холод пронизал ее будто до самых костей. Теперь, когда в теплом воздухе, что дул из вентиляторов, пальцы начали оттаивать, их заломило от боли, однако стылость глубоко внутри казалась вечной мерзлотой.

– До Трепассена около четырех миль, – поддерживая разговор, сказал Тресвик, когда они медленно вырулили на главную дорогу. По лобовому стеклу бешено метались дворники. На каждом перекрестке водитель тормозил, сквозь мглу всматриваясь в дорогу и тщетно стараясь разглядеть машины сбоку. Затем, держа в руках две жизни, он нажимал на газ, машина переезжала перепутье и набирала скорость. – Надеюсь, стараниями миссис Уоррен нас ждет чай. Вы останетесь на ночь?

– Я… – Хэл почувствовала себя виноватой. Она не написала экономке – времени не было. Кроме того, она понятия не имела, что будет делать, если приглашение заночевать в имении в силу обстоятельств окажется недействительным. – Да, я бы с удовольствием, но, боюсь, я не написала миссис Уоррен, что приеду. Ваше письмо пришло всего два дня назад… Я думала, ответ все равно не поспеет…

– О, простите, – извинился мистер Тресвик, – мне следовало указать номер моего мобильного. Но это не столь существенно. Миссис Уоррен, конечно, откроет для вас комнату, я уверен. Должен вас предупредить… – Адвокат с сомнением покосился на мокрое пальто. – В Трепассене нет центрального отопления. Боюсь, миссис Вестуэй так и не собралась его провести. Но зато там множество каминов, грелок и прочего. Вы будете… – Он замялся. – Ну, в общем, вам будет там очень, очень удобно.

– Благодарю вас, – кротко ответила Хэл, хотя что-то в его голосе заставило ее усомниться в правдивости его слов.

– Должен признаться, – Тресвик переключил сцепление, так как они поднимались на холм, – я с некоторым удивлением узнал, что у Мод есть дочь.

Мод. Вот, значит, как зовут недостающую дочь. М. Вестуэй, как и мама. Может, ошибка отсюда? Хэл испытала невероятное облегчение, что взяла сокращенный вариант метрики, но следом за облегчением вспыхнула смутная тревога. Значит, Тресвик с удивлением узнал о существовании у Мод дочери. И что это означает? То, что она не знает чего-то такого, что должна бы знать. Спросить? Но ведь незнание ее выдаст?

– Я… Что вы имеете в виду? – спросила она наконец.

– О, – усмехнулся мистер Тресвик. – В детстве она была весьма решительной особой. Клялась, что никогда не выйдет замуж и не заведет детей. Помню, как-то я сказал – ей было лет двенадцать, – что, мол, когда она подрастет, то может и передумать. А Мод в ответ рассмеялась и назвала меня старым ослом. Она была довольно прямолинейной девочкой, ваша матушка. Заявила, что дети – висячий замок на патриархальных оковах брака. Именно так и выразилась, я очень хорошо помню. Я тогда еще подумал, какой необычный оборот, особенно для ребенка. Поэтому несколько опешил, когда узнал, что она в самом деле родила ребенка. И в довольно юном возрасте, как я понимаю?

– В восемнадцать… Ей было восемнадцать, – еле слышно ответила Хэл, – когда я появилась на свет.

Восемнадцать. Когда она была маленькой, ей казалось, это вполне нормальный возраст – по крайней мере, человек уже взрослый. Теперь, когда ей самой шел двадцать второй год, она не могла себе представить, через что прошла мама, какую борьбу ей пришлось выдержать, чтобы в таком юном возрасте родить ребенка и потом одной его воспитывать.

Но едва произнеся эти слова, Хэл поняла свой прокол. Волна холодного бешенства прокатилась вниз по спине от того, что она сморозила. Черт. Черт! Какая глупая, дилетантская ошибка.

Первое правило гадалок и экстрасенсов: говорить как можно туманнее, ничего конкретного, если только потом нельзя пойти на попятную или перевернуть смысл сказанного – в случае грубой ошибки. Я слышу мужское имя… Кажется, там есть буква «ф». И никогда: Я вижу вашего брата Фреда. Если есть острая необходимость сказать что-то конкретное, выбирай статистически более вероятное. Я вижу синюю машину… Только не зеленую.

А она, не сказав и десяти слов, только что совершила две грубейшие ошибки. Выдала и конкретную информацию – вовсе не необходимую, – и статистически наименее вероятную. Сколько женщин рожают в восемнадцать лет? Два процента? Хэл понятия не имела. Да и вообще, она слишком мало знает о жизни Мод Вестуэй, чтобы подобным образом тыкать пальцем в небо. А что, если этой женщине сейчас под пятьдесят? А что, если в восемнадцать лет она еще жила в родительском доме? Ее бдительность усыпили вероломные слова Тресвика насчет юного возраста – толика информации, которая вроде бы накладывалась на жизнь Хэл. Но возраст возрасту рознь. Сегодня и двадцатипятилетняя женщина считается юной матерью. Она просто-напросто накосячила – и очень скверно. Значит, не такой уж она и крутой профессионал, пристыдила себя Хэл.

Она нервно покосилась, не хмурится ли Тресвик, складывая в уме числа. Но, похоже, он ничего не заметил. Даже как будто и не слышал ее. Мысли его витали в другом месте.

– Патриархальные оковы брака, – усмехнувшись, повторил он. – При этих словах я всегда вспоминаю вашу мать. Хотя, конечно… – Он метнул на Хэл взгляд бойких, как у птички-малиновки, глаз. – Она ведь так и не вышла замуж, насколько я понимаю?

– Н-нет, – ответила Хэл.

Несмотря на холод, который пробирал ее до костей, лицо, опаленное струей воздуха из печки, пылало. Какая идиотка. Теперь она вообще никому ничего не скажет – просто будет кивать на то, что услышит.

Хотя, может быть… Машина свернула, и колеса зашуршали по мокрому покрытию, а Хэл прижалась щекой к холодному стеклу, пытаясь думать. Может, не такая уж она и идиотка, что выдала возраст мамы. Вполне возможно – даже вероятно, – что на чем-нибудь ее все равно поймают. Может, лучше сейчас добровольно сообщить правдивую информацию. Тогда, если ее уличат, она сможет сделать вид, что все это не продуманный мошеннический трюк, а благополучно разрешившееся недоразумение. А вот если бы она начала лгать сейчас, потом выхода не будет. Во всяком случае, без обвинения в мошенничестве.

Мод Вестуэй. Если бы только она знала это имя раньше, то поискала бы в Интернете, нашла бы что-нибудь о женщине, которая, по предположениям местных обитателей, является ее матерью. Как хоть она выглядит? Сколько ей лет? И что с ней случилось?

Но в присутствии мистера Тресвика она не могла достать телефон и начать поиски. Хотя мысль вооружиться хоть какими-то базисными фактами, прежде чем предстать перед мнимыми дядьями, была соблазнительна. Она не может позволить себе еще раз оступиться. Удастся ли уединиться, когда они доберутся до имения? Может, сказать, что ей нужно переодеться в сухое?..

Оставшуюся часть пути Хэл молчала. Тресвик тоже, хотя и бросал на Хэл странные взгляды, пока «вольво» проворно преодолевала длинные сельские мили. Только когда машина начала сбавлять скорость, Хэл встряхнулась, и Тресвик громко сказал, пытаясь перекрыть скрип дворников:

– Ну, вот мы и на месте. – Он кивнул налево, где мерцающий свет золотил дождевые капли. – Имение Трепассен. О, ворота открыты. Отлично. Должен сказать, мне не улыбается мысль в такую погоду сражаться с засовами.

Они медленно проехали в огромные кованые ворота и запетляли по подъездной аллее.

Далеко впереди Хэл увидела длинное низкое здание и внезапно осознала, что оно ей знакомо. Изображение высветилось у нее в голове – высокие окна, пологий газон… Ну да, вот и газон, прямо у нее под носом, как будто фокус.

Хэл опешила и какое-то время недоумевала, а потом, с некоторой печалью, поняла. Конечно, открытка, которую она нашла в Интернете. Мы чудно пили чай в имении Трепассен. Снимок был сделан не отсюда, а с газона, и то, что она не сразу узнала это место, объяснялось сдвигом перспективы. Она заметила, какие изменения произвело время: плющ и виноград, на открытке служившие умеренным симпатичным декором, теперь буйно разрослись по всей стене и, казалось, душили эркерные окна и колонны, поддерживавшие портик. Штукатурка уже не поражала девственной белизной, как на открытке, а потрескалась и кое-где отслоилась. Газон не пострижен, над нежной травой возвышались сорняки.

Надеждам Хэл, равно как и праведному негодованию, охватившему ее в поезде, был нанесен удар. А где же пони, приметы заграничных поездок, дорогущие машины? Если тут и были деньги, то их очень долго никто не тратил.

Они въехали в рощицу тисовых деревьев, и под густым навесом ветвей дождь моментально прекратился. Вдруг с одного дерева стремительно спикировало что-то черно-белое, мистер Тресвик рефлекторно крутанул руль, и машина колесами проскрежетала по гранитному валуну из тех, что обрамляли аллею.

– Проклятие! – сердито воскликнул он, снова выруливая на гравийное покрытие.

Последние несколько ярдов до дома адвокат проехал совсем медленно. Когда машина вынырнула из-под деревьев, дождь возобновился.

– Что это было? – спросила Хэл, обернувшись. – Чайка?

– Нет, сорока. Бич дома, настоящий бич. Они могут быть на диво агрессивны. – Тресвик проехал сводчатую арку и затормозил на покрытой гравием площадке для машин, расположенной справа от главного фасада. Затем выключил мотор и вытер трясущиеся руки о брюки. – Понимаете, считается, что они и дали имя поместью. Piasenn по-корнски будет сорока, а tre значит ферма, или усадьба. Получается, что Трепассен – это искаженное Tre Piasenn, «сорочья ферма». Понятия не имею, правда это или нет, но название подходит. По другой версии, название происходит от корнского слова, обозначающего «прошедшее», passyen. Сам я ничего не могу утверждать. Боюсь, я не специалист по корнскому языку. – Тресвик пригладил волосы и отстегнул ремень, впервые за время их общения заметно смутившись. – Я… Я не большой любитель птиц, у меня своего рода фобия. Хотелось бы преодолеть, но не получается. А здешние сороки… – Он рефлекторно содрогнулся. – Ну, в общем, как я уже сказал, их довольно много, и они вовсе не страдают робостью. Но зато… – Тресвик потянулся за зонтиком и улыбнулся слабой, совсем не веселой улыбкой. – Зато в этом доме нечего опасаться горестей.

– Горестей? – не поняла Хэл.

– Ну да, вы разве не знаете стишок?

Прилетела к нам сорока.

Значит, будем танцевать.

Две сороки прилетели —

Будем горе горевать…

И так далее. Хотя танцы тоже маловероятны. Я ни разу не видел тут меньше пяти-шести сорок.

– Да… – медленно проговорила Хэл. – Да, я знаю этот стишок. – Вспоминая, она засунула руку под пальто и дотронулась до плеча, затем безвольно уронила руку. – По крайней мере, первые четыре строки. А сколько их там всего? Шесть?

– Вроде десять. – Мистер Тресвик сосредоточился. – Погодите-ка…

Прилетела к нам сорока.

Значит, будем танцевать.

Две сороки прилетели —

Будем горе горевать.

Если три, родится мальчик.

А четыре – будет дочь.

Пять сорок – уснешь голодным.

Шесть…

Как там дальше?.. По-моему, шесть – получишь грош. Да, точно, шесть – получишь медный грош.

Получишь медный грош, закусив губу, повторила про себя Хэл. Будь она суеверной, можно было бы считать это предзнаменованием. Но от суеверий Хэл отстояла далеко. Несколько лет работы с картами таро не привили ей никакой веры, скорее наоборот. Многие ее коллеги верили, она встречала таких. Но Хэл считала, что знаки и символы придумали люди, ищущие непонятные слова и ответы, а сами по себе они не означают ничего.

Теперь, когда Тресвик показал рукой, она увидела сорок, прячущихся в тисовых деревьях. Правда, две прыгали по земле и клевали ягоды, но четыре сидели на ветвях. А последняя, та самая, которая торпедировала машину, уселась под дождем на перекрытии портика, злобно глядя на них вниз.

– А если семь? – шутливо спросила Хэл. – Тогда больше грошиков?

– Нет, – рассмеялся Тресвик. – К сожалению, нет. – Он вылез из машины и торопливо обошел ее кругом, раскрыв зонт. Из-за дождя, который стучал по ткани, Хэл с трудом разбирала его слова. – Семь как раз в конце: «Ну а семь – узнаешь тайну».

Хэл вытащила из багажника чемодан, спряталась под зонтик мистера Тресвика и пошла рядом с ним ко входу в дом. Может быть, все дело было в дожде или завывавшем ветре, но она почему-то содрогнулась.

4 декабря 1994 года

Утром мне опять стало плохо, в ночной рубашке я скатилась по крутой лестнице и по длинному коридору помчалась в туалет. Рухнула коленями на холодную плитку, и меня стошнило последними остатками вчерашнего ужина.

Потом я почистила зубы и подышала в руку – убедиться, что дыхание не имеет предательского кислотного привкуса. Открыв дверь в коридор, я увидела Мод. Она стояла, скрестив руки, прикрывшие принт рок-группы «Смитс» на старой драной футболке, в которой кузина спала вместо пижамы.

Она ничего не сказала, но что-то в выражении ее лица мне не понравилось. Она смотрела на меня, и в ее взгляде были озабоченность и что-то еще, точно не знаю. Может… жалость? Эта мысль меня разозлила.

Мод прислонилась к стене, преградив мне дорогу, и не двинулась, даже когда я вышла из ванной и закрыла за собой дверь.

– Прости. – Я откинула волосы с лица, пытаясь говорить непринужденно. – Долго ждала?

– Прилично, – без экивоков ответила она. – Ты в порядке?

– Конечно. – Я двинулась прямо на нее, заставив вжаться в стену, и бросила через плечо, проходя мимо: – Почему я должна быть не в порядке?

Она только пожала плечами, но я поняла, что она имела в виду. Прекрасно поняла. Помню выражение ее лица, пристальный взгляд черных глаз. Сейчас сижу у себя на кровати, в заснеженном саду низко летают сороки, я пишу дневник на коленях и все думаю: насколько я могу ей доверять?

Глава 11

Через боковой вход Тресвик провел Хэл в сводчатую прихожую, пол которой был выложен красной керамической плиткой. Она зашла следом и, когда шелест дождя сменился отдельными каплями, стекающими с ее пальто и зонтика мистера Тресвика, потрясла головой.

– Миссис Уоррен? – позвал Тресвик, и голос эхом отдался в длинном коридоре. – Мис-сис-Уор-рен! Это Тресвик.

Какое-то время стояла тишина, а потом вдалеке послышался топот каблуков по кафельной плитке, сопровождаемый непонятным звяком. Повернув голову, сквозь стеклянные двери слева Хэл увидела пожилую женщину, одетую в черное. Она не столько шла, сколько ковыляла по коридору.

– Это миссис Уоррен? – не придумав ничего лучше, шепотом спросила Хэл у Тресвика. – Да она, кажется…

– Ей никак не меньше восьмидесяти, – тихо ответил тот. – Но она и слышать не хотела о том, чтобы уйти с работы, пока была жива ваша бабушка.

– Это ты, Бобби? – В словах, произнесенных надтреснутым вороньим голосом, слышался выраженный корнский акцент.

Тресвик вздрогнул, и, несмотря на напряжение, Хэл с трудом сдержала улыбку, заметив, как под седой бородой вспыхнул румянец.

– Это Роберт Тресвик, миссис Уоррен! – крикнул он в коридор, но та покачала головой.

– Говори громче, мой мальчик, я тебя не слышу. Все вы, молодые, одинаковы. Бормочете, бормочете… Из-за этих хлопот с вашим приездом я даже не смогла проводить хозяйку. Вы во всем и виноваты.

Тресвик поджал губы.

Когда экономка подошла ближе, Хэл заметила у нее в руке палку. Железный наконечник стучал о плитку с тем самым звяканьем, которое ее удивило. Ходила экономка странно, неритмично: топ-топ… звяк… топ-топ… топ… звяк. В конце концов она подошла к стеклянным дверям и остановилась, пытаясь справиться с палкой.

Тресвик подскочил и открыл ей дверь, хотя Хэл показалось, что это совершенно излишне. Экономка, прихрамывая, вышла в вестибюль.

– Так. – Проигнорировав Тресвика, она остановила взгляд удивительно темных, живых глаз на Хэл. Та не поняла значения этого взгляда, но теплым он точно не был. Куда там. Экономка будто напряженно раздумывала. И в голосе не было улыбки, когда она сказала: – Значит, вы та самая девушка. Ну что ж.

– Я… – Хэл сглотнула. В горле у нее пересохло, как будто его обсыпали пылью, и она вдруг поймала себя на том, что заняла оборонительную позицию: скрестила руки и стряхнула волосы на лицо, чтобы скрыть его. Поставь себя на место клиента, услышала она голос мамы. Представь, что он хочет увидеть, когда заходит к тебе. И Хэл пожалела, что не сняла свою крупную серьгу, однако сейчас уже ничего не поделаешь. Она выдавила улыбку, по возможности пытаясь предстать открытой, безобидной девушкой. – Да, это я.

И протянула руку, но старуха отвернулась, будто не заметив, и Хэл осталось только опустить руку.

– Мне не сообщили, что вы приедете, – бросила через плечо миссис Уоррен, – но на всякий случай я проветрила комнату. Вы, конечно, захотите переодеться.

Это был приказ, не вопрос, и Хэл вяло кивнула.

– Следуйте за мной, – сказала миссис Уоррен, и Хэл, поймав взгляд Тресвика, в немом вопросе подняла бровь.

Он сдержанно улыбнулся и махнул рукой в сторону лестницы. Миссис Уоррен, не дожидаясь Хэл и цепляясь подагрическими пальцами за перила, уже тяжело поднималась по длинному лестничному маршу.

– Это на чердаке, – сказала она, обернувшись вполоборота на Хэл, поспешающую за ней с чемоданом, который бился о каждую ступеньку.

Ковровая дорожка была закреплена латунными ковродержателями, но из-за невероятного количества пыли их трудно было рассмотреть, как и узор самой дорожки.

– Конечно, – запыхавшись, проговорила Хэл, когда они дошли до лестничной площадки и миссис Уоррен нацелилась на следующий марш, ступени которого имели более практичное покрытие. Хэл чувствовала под ногами жесткость и даже бугорки. – Никаких проблем.

– Смысла жаловаться нет, – отрезала миссис Уоррен, как будто Хэл жаловалась. – Меня никто не предупредил, так что придется смириться.

– Чудесно, – кивнула Хэл. Она подавила обиду на резкость миссис Уоррен и опять улыбнулась, надеясь, что та услышит улыбку в голосе. – Честно. Я и не думала жаловаться. Я очень благодарна за то, что у меня вообще будет комната.

Наконец они добрались до самого верха. Дальше ступеней не было, только выложенный кафелем коридор с длинной вереницей дверей по обе стороны, вероятно, ведущих в комнаты. В одной из них, наверно, было открыто окно, потому что от холодного сквозняка под ногами у Хэл шевелилась пыль.

– Умывальник здесь, – коротко отрезала миссис Уоррен, кивнув на дверь в дальнем конце коридора. – Ванная этажом ниже.

Ванная? В единственном числе? В таком-то доме наверняка больше одной ванной?

Но миссис Уоррен уже открывала одну из тех дверей, что Хэл приняла за вход в комнаты. За ней показалась прилепившаяся к стене лестница. Экономка щелкнула выключателем, и голая лампочка, вспыхнув, осветила узкие ступени, на сей раз не покрытые ни тебе ковром, ни даже половичком, только тонкую полоску линолеума она увидела позже наверху. В такт шагам старухи палка с железным наконечником стучала о дерево.

Хэл помедлила внизу лестницы под предлогом того, что ей необходимо перевести дыхание. Что-то ей тут не понравилось, может, узкая лестница, может, отсутствие дневного света, поскольку окон не было даже на потолке, а может, то, что эта часть словно отрезана от остального дома и дверь внизу скрывает само ее существование. Но, сглотнув, Хэл как можно шире распахнула дверь и двинулась следом за миссис Уоррен.

– Здесь живет прислуга? – спросила она, и вопрос гулко срезонировал в замкнутом пространстве.

– Нет, – не оборачиваясь, бросила миссис Уоррен. Хэл будто съездили по морде, но, когда они дошли до верха, экономка остановилась и, посмотрев на гостью, вроде бы несколько смягчилась. – Теперь уже нет. Помещения для прислуги, когда перестраивали дом, перенесли на этаж над кухней. Конечно, все они сейчас заперты, осталась одна я, а я живу внизу, рядом с комнатой миссис Вестуэй, на случай если бы я понадобилась ей ночью.

– Понятно, – смиренно сказала Хэл. Она дрожала. Никогда она не чувствовала себя настолько неуютно – в грязном, мокром пальто, поехавших колготках, с короткими волосами, которые, высохнув после дождя, встали торчком. – Ей повезло, что у нее были вы.

– Несомненно, – не стала возражать миссис Уоррен. Рот ее уложился в тонкую струнку усталого недовольства. – Видит Бог, семья практически о ней не заботилась. Однако ж, как погляжу, вы все с радостью слетелись расклевать добычу, как сороки.

– Я… Я не… – начала Хэл, задетая за живое, но не договорила.

А миссис Уоррен тем временем отвернулась и, прихрамывая, прошла по короткому неосвещенному коридору к закрытой двери, подергав ручку шишковатыми пальцами.

Что тут скажешь? В конце концов, это правда, по крайней мере, если говорить о ней. Хэл помалкивала и ждала, пока миссис Уоррен, зажав палку под мышкой, справится с заклинившей дверью.

– Влажность, – коротко бросила та через плечо, продолжая дергать ручку. – Дерево набухло.

– Можно я вам… – начала Хэл, но дело было уже сделано. Не успела она закончить фразу, как дверь неожиданно подалась, и холодный свет залил коридор.

Миссис Уоррен отступила в сторону, пропуская Хэл. За дверью оказалась тесная комнатка, неприятно голая: железная кровать в одном углу, столик для умывания в другом и маленькое, как в детской, зарешеченное окошко, выходящее в парк. Ковра не было – голые доски и крошечный половичок с бахромой, брошенный ближе к изголовью кровати. Не было и радиатора, лишь небольшой камин, заполненный углем и уже подготовленной лучиной.

От решетки на окне у Хэл заныл живот, хотя она не поняла почему. Может, от неожиданности увидеть ее здесь, на чердаке. На первом этаже они, возможно, и нужны, чтобы отвадить непрошеных гостей. Но железные перекладины наверху имели только одно объяснение: они предназначались не для того, чтобы помешать кому-то проникнуть в дом, а для того, чтобы удержать тут кого-то. Только… это не детская, где подобные меры могли уберечь взобравшегося на окно карапуза. Это комната горничной, на отшибе от остальных помещений, совершенно непригодная для маленького ребенка. Что же это за монстр, кому приходилось такими средствами удерживать горничных?

– Ну, вот ваша комната, – с неприязнью сказала миссис Уоррен. – На каминной полке спички, однако у нас не так много угля, так что не думайте, что можете топить, сколько вам заблагорассудится. Денег на отопление нет. Я оставлю вас распаковать вещи.

– С-спасибо. – Зубы у Хэл стучали. Она стиснула их, пытаясь унять дрожь. – К-когда нужно сп-пуститься?

– Остальные еще не приехали, – сказала миссис Уоррен, вроде бы ответив на вопрос, но толком ничего не объяснив. – Они, конечно же, поехали берегом. В это время года всегда сильные штормы.

И, прежде чем Хэл успела еще что-нибудь спросить, экономка развернулась и заковыляла вниз по узкой лестнице. Хэл подождала, услышала, как внизу быстро захлопнулась дверь, опустилась на убогую кровать и начала осматриваться.

От стены до стены была всего пара ярдов, а зарешеченное окно придавало комнате вид тюремной камеры, даже с открытой дверью. Было также страшно холодно. Когда улеглось движение воздуха, вызванное движением тел, Хэл заметила, что, если с силой выдохнуть, изо рта идет пар. Она стащила с кровати светло-зеленое пуховое одеяло и завернулась в него. Тонкий чехол натянулся в намертво вцепившихся в него пальцах так, что она испугалась, как бы не лопнула ткань, но сидеть, не пытаясь согреться, было нестерпимо.

Она думала растопить камин, но поскольку скоро придется спускаться, чтобы предстать перед семьей, особого смысла в этом не было. А при одной мысли о том, чтобы попросить еще ведерко угля у суровой миссис Уоррен – стиснутые губы, угрюмое лицо, – Хэл хотелось забиться в угол.

Интересно, миссис Уоррен так не любит всю семью или только ее? Может, все из-за того, что она приехала, не предупредив? Но ведь по большому счету экономка не так уж сильно и удивилась. А может, все дело в ненадлежащем виде? Или… она что-то подозревает? Экономка смотрела на Хэл с таким странным выражением на лице… как будто настороженно что-то прикидывала. В голову пришло сравнение со взглядом ребенка, который видит кошку, крадущуюся к стае голубей, и делает шаг назад, чтобы понаблюдать за бойней.

Что же это все значит?

Несмотря на одеяло, Хэл продолжало колотить, но, вспомнив о своих намерениях, она достала из сумки телефон и открыла поисковик. Пальцы, набиравшие слова для поиска, не слушались – вовсе не только от холода, – и ей пришлось довольно долго ждать, прежде чем она смогла нажать на «Искать».

Мод – Вестуэй – Сент-Пиран – без вести пропала – скончалась.

Колесико крутилось долго, и Хэл с сомнением посмотрела на символ уровня сигнала в верхнем правом углу экрана. Две палочки из пяти. Негусто. Но ведь хватит, чтобы пробиться хоть в какой-то Интернет?

Наконец на экране появились результаты поиска, и у Хэл потемнело в глазах, потому что первым был результат, которого она ждала и боялась – газетная статья о смерти мамы.

Мод – Вестуэй – Сент-Пиран – без – вести – пропала – скончалась, – было выделено серым шрифтом внизу и означало, что поисковик не нашел все заданные слова в одном тексте, но эта ссылка наиболее удовлетворяла запросу.

Хэл не стала ее смотреть. Зачем? В печально-торжественной заметке, содержащей жуткие подробности, не было информации, которую она искала. К тому же она прекрасно помнила: Гадалка-самоучка, известная в Брайтоне личность в оригинальной одежде, – как будто мама была пациенткой реабилитационного отделения, а не веселой, практичной женщиной, которая как могла лучше устроила жизнь свою и своей дочери. Хотя там все-таки говорилось о большой потере для обитателей пирса, что было правдой.

Хэл казалось, это было вчера: когда она пришла на пирс, чтобы занять мамин офис, все сгрудились вокруг нее, и на лицах читалось молчаливое сочувствие. Долгие месяцы после этого она в холода находила под дверью офиса чашку с остывающим чаем, а покупая рыбу с картошкой, иногда получала неправильную сдачу – в ее пользу.

Хэл смаргивала, пропуская ссылки на информацию об этом несчастном случае, а когда пыталась понять, о чем идет речь в других текстах, буквы расплывались перед глазами. Она открыла несколько, но ни один не имел отношения к делу. Был какой-то пропавший без вести высокогорный терьер из Сент-Пирана и куча совершенно ненужных ссылок – от сайтов, посвященных детским именам, до туристической информации о Сент-Пиране.

Наконец она закрыла экран, натянула одеяло и уставилась в маленькое зарешеченное окно на залитый дождем парк.

Кто бы ни была Мод Вестуэй, что бы с ней ни случилось, похоже, она исчезла без следа.

Глава 12

Хэл подскочила от шуршания шин по гравию за окном, ворвавшегося в ее мысли. Одеяло соскользнуло с плеч, она рефлекторно его подхватила, но затем бросила и подошла к окну посмотреть, кто приехал.

Вновь прибывшие торопливо шли к главному входу. Сверху Хэл не могла видеть их лиц, только макушки и зонтики, но рассмотрела припаркованные машины, составившие траурный кортеж, – два длинных, черных, гладких, как акулы, лимузина. Семейство приехало. Скоро начнется настоящий экзамен.

Хэл вдруг почувствовала, что у нее сдают нервы, а в голове от напряжения мутится. Вот оно. Встреча лицом к лицу с мнимыми родственниками. Неужели она действительно решится?

Она играла роль гадалки, зарабатывая деньги на жизнь, и в минуты честности перед собой это знала. Но тут другое. Тут не просто втюхать легковерным людям то, что они хотят слышать или уже знают. Тут преступление.

– К дьяволу чай, – спустившись на третий этаж, услышала Хэл голос, донесшийся до лестничного колодца. – От чего бы я сейчас не отказался, так это от виски. Или от коньяка, если уж у вас нет виски, миссис Уоррен.

Хэл не услышала ответа миссис Уоррен, но что-то сказал второй мужской голос, и послышались глухие смешки. Еще кто-то из детей пожаловался, что не может найти телефон.

Вот, значит, как. Момент истины. Эти слова пришли ей в голову, и она усмехнулась. Истины? Нет, лжи. Момент лжи. Всю свою жизнь она собирала силы для этого момента.

Если кто и выцарапает эти деньги, так это ты.

Хэл размяла пальцы, чувствуя себя боксером перед выходом на ринг. Хотя это не совсем точно. Ей предстоял экзамен на умственную увертливость, не физическую. Может, как гроссмейстер перед шахматной партией? Хэл посмотрела на себя будто со стороны: рука занесена над пешкой, она готова сделать первый ход.

Спускаясь по лестнице, она вроде даже согрелась, лицо раскраснелось от ожидания, а под черным платьем тяжело билось сердце.

– Я посмотрю, может, удастся приготовить тебе горячий шоколад, дорогой, – услышала она женский голос. Это не миссис Уоррен. Голос был резче и как-то побогаче. Наверно, Митци. – Жуткое стояние у могилы вымотало вконец, Хардинг. Китти замерзла. Где здесь чертовы обогреватели?

– Здесь нет обогревателей, Мит, что тебе прекрасно известно. Но, надеюсь, в гостиной развели огонь.

Сделав поворот на лестнице, Хэл всех их увидела. Хардинг стаскивал пиджак от «Барбура», Абель, все еще в плаще, стоя в глубине прихожей, что-то щелкал на телефоне, Митци помогала детям раздеться.

Пока Хэл спускалась по последнему лестничному маршу, никто не обращал на нее внимания. Наконец она шагнула на пол, и Эзра поднял взгляд.

– Приве-ет, – протянул он, и когда в ее сторону повернулись все лица – гамма эмоций простиралась от любопытства до откровенного изумления, – Хэл вспыхнула. – Я, кажется, видел вас на похоронах?

– Да, – хрипло ответила Хэл. Горло пересохло и болело, как будто в нем застрял шип, впившийся прямо в мясо. – Да, я… Меня зовут Хэл, это сокращенное от Хэрриет. Хэрриет Вестуэй.

Выражение лиц не изменилось, только за спиной Хардинга раздался сухой кашель.

– Хэрриет… дочь Мод.

Эти слова произнес адвокат Тресвик, и его спокойный голос пресек болтовню в прихожей, как будто ее перерезали ножом.

Прозвучавшие имена очевидным образом ничего не говорили юным членам семьи. Но у троих братьев и Митци, которая, коротко ахнув, погнала детей дальше по коридору и следом за ними ушла сама, реакция была такая, как будто адвокат грязно выругался или разбил пустую китайскую вазу, что стояла у подножия лестницы. Хардинг, нашарив за спиной стул, рухнул на него, словно вдруг перестали слушаться ноги. Абель громко охнул и потянул воротник. Только Эзра не пошевелился – просто замер и страшно побледнел. Первым дар речи обрел Хардинг:

– У нее… у нее дочь? – Ему как будто было трудно произносить комковатые, неповоротливые слова. – Но почему мы не знали?

– Никто не знал, – ответил Тресвик. – Очевидно, кроме вашей покойной матушки. Может быть, ваша сестра рассказывала ей, я не знаю.

Абель покачал головой.

– У нее дочь, – повторил он за братом, однако с совершенно другой интонацией, словно не в силах поверить в эти слова или в ту реальность, которую они обозначали. – Дочь Мод. Но… это же абсурд.

У Хэл потемнело в глазах, она крепко схватилась за перила – вспотевшие ладони заскользили по полированному дереву.

– Это просто абсурд, – бормотал тем временем Абель. – Она не… она же не…

– И тем не менее, – поведя головой, сказал мистер Тресвик. – Это Хэрриет.

Хэл сделала шаг в прихожую, чувствуя, как сердце быстро и сильно бьется в груди, думая о роли, которую ей предстоит сыграть. Естественно, что ты паникуешь, подсказал внутренний голос. Ты впервые в жизни видишь родных. Используй этот страх. Сделай его своим.

– Я не знала, что у меня есть дядя, – сказала она, не пытаясь скрыть дрожь в голосе, и протянула руку Хардингу. – Н-не говоря уже о трех.

Всеми десятью теплыми толстыми пальцами Хардинг обхватил ледяную руку Хэл и крепко пожал ее, как будто рукопожатие могло гарантировать их союз.

– Так, так, так, – приговаривал он. – Очень приятно познакомиться с вами, Хэрриет.

А Абель, так тот просто прижал ее к себе, с такой силой вдавив очками в мокрый плащ, что она услышала, как бьется его сердце.

– Добро пожаловать домой, – только и сказал он, а голос дрожал от какой-то надсадной искренности. – О, Хэрриет. Добро пожаловать домой.

5 декабря 1994 года

Мод все знает.

Вчера ночью она пришла ко мне в комнату, когда я уже легла, но я поняла это раньше. Поняла по выражению лица, с каким она наблюдала за обедом, как я гоняю вилкой по тарелке остывшую треску и размякшую брокколи, борясь с подступившей тошнотой. И еще по взгляду, которым она на меня посмотрела, по тому, как отодвинула свою тарелку и встала, я поняла – она догадалась.

– Сядь, – резко сказала ее мать. – Ты не уйдешь из-за стола без разрешения.

Мод бросила на нее взгляд, исполненный чуть ли не ненависти, но села.

– Я могу уйти из-за стола? – спросила она, выплевывая каждое слово, как будто это были кости трески, кру́гом разложенные у нее на тарелке.

Лицо миссис Вестуэй на мгновение приняло странное выражение; в нем читалось желание настоять на своем и одновременно понимание, что в один прекрасный день она навсегда оттолкнет Мод и в конечном счете ничего не сможет поделать с непокорной дочерью.

– Да, – ответила она наконец с большой неохотой. Но когда Мод встала, добавила: – После того как доешь рыбу.

– Я не могу это есть! – воскликнула Мод, бросив салфетку на стол. – И Мэгги не может. Ты только посмотри – это же отвратительно. Сплошные кости и безвкусное белое дерьмо.

Я увидела, как побелел нос у моей тетки – признак того, что она в бешенстве.

– Ты не будешь в этом доме говорить о еде в таком тоне.

– Врать я тоже не буду. Ей-богу, в этом доме уже столько лжи!

– Что ты имеешь в виду?

Теперь миссис Вестуэй тоже встала, и они стояли друг напротив друга – такие похожие и все же такие разные: Мод – вспыльчивая, тетка – хладнокровная, Мод – страстная, тетка – сдержанная, но злость и негодование на обоих лицах настолько усилили сходство, что я лишь сейчас впервые осознала, насколько же они похожи.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

С этими словами Мод взяла пальцами вялый кусок трески и затолкала его в рот. Когда она начала жевать, мне показалось, раздался хруст костей. В горле у меня поднялась тошнота. Стараясь удержать ее, я покрылась испариной.

– Довольна? – с полным ртом спросила Мод и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из столовой, хлопнув дверью так, что на столе зазвенела посуда.

Я склонилась над тарелкой, пытаясь не выдать дрожание рук. Подцепив вилкой кочешок брокколи, я положила его в рот, хотя в глазах плыло.

Не смотри на меня, в отчаянии подумала я, зная, как холодная ярость тетки могла перекинуться на любого, кому не посчастливилось подвернуться ей под руку. Не смотри на меня.

И она не посмотрела. Я услышала скрип ножки стула по паркету и стук захлопнувшейся двери по другую сторону столовой, а подняв глаза, поняла, что пребываю в благословенном одиночестве.

* * *

Мод зашла ко мне намного позже. Я сидела на кровати в ночной рубашке с грелкой в ногах и тасовала карты, когда послышались шаги на лестнице. Не зная, кому они принадлежат, сначала я замерла, но по стуку в деревянную дверь все поняла.

– Мод?

– Да, я. – Она говорила тихо, наверняка не хотела, чтобы ее услышали. – Можно войти?

– Да, – прошептала я в ответ.

Ручка повернулась, и Мод вошла в комнату, пригнув голову в низком дверном проеме. Она была закутана в огромную кофту, но при этом босиком.

– Господи, да ты же вся промерзла!

Она кивнула, зубы у нее стучали. Не говоря ни слова, я подвинулась и поправила для нее подушку. Она забралась на узкую кровать. Ноги у нее, когда она скользнула ими по моим, были холодные как лед.

– Ненавижу ее, – только и сказала она. – Как же я ее ненавижу. Как ты здесь выдерживаешь?

У меня нет выбора, подумала я, хотя понимала, что на самом деле у меня не меньше возможностей, чем у Мод, а может, и больше.

– Она живет, как будто сейчас пятидесятые, – с горечью продолжила Мод. – Телевизора нет, нас с тобой держат взаперти, как каких-то монахинь. Миссис Уоррен гробится на кухне. Она что, не понимает, что так уже не живут? Наши ровесники бегают на концерты, надираются, трахаются… Тебя не волнует, что мы здесь томимся, как в неволе, в придуманной послевоенной стране моей матушки?

Я не знала, что ответить. Не могла же я признаться Мод, что мне никогда не хотелось надираться и бегать по концертам. Что я никогда и не делала этого, даже имея возможность.

– Может, мне это больше подходит, чем тебе, – сказала я наконец. – Мама всегда говорила, что я немножко старомодна.

– Расскажи мне о своей маме, – тихо попросила Мод.

У меня ком встал в горле. Я вспомнила маму: копается в саду – обычная картина, – а рядом папа, напевая из Пола Саймона, разрыхляет грядку или сажает цветочные луковицы. Я старалась не думать об этом последние кошмарные месяцы… Предсмертный выдох мамы в аппарат искусственной вентиляции легких, а спустя несколько недель сердечный приступ у папы.

– Что тут рассказывать? – пожала я плечами, стараясь не выдать голосом, как мне больно. – Она умерла. Они оба умерли. Точка.

От такой несправедливости у меня все еще мутится в голове. Но вместе с тем я поняла, что есть тут и своего рода справедливость. Я была дочерью двух беззаветно любящих друг друга людей. Они были созданы друг для друга – в жизни и в смерти. Вот только если бы эта смерть помедлила.

– Я просто хочу понять… – очень тихо начала Мод. – Я хочу понять, как это бывает, когда не… не ненавидишь свою мать?

На этот раз я вздрогнула не от ее холодных ступней, а от желчи в голосе.

Моя тетка – не самый простой человек, я это знала еще прежде, чем переехала сюда. Тот факт, что она умудрилась поругаться с моим отцом, объяснил мне все, что нужно было знать. Мягче человека, чем папа, трудно себе представить. И все же я оказалась не готова к реальности, которую встретила здесь.

– Если бы я могла уехать, – пробормотала Мод себе в колени с тихим ожесточением. – Его она отпустила.

Она не сказала, кого – зачем? Мы обе знали, о ком она говорит. Эзра. Поступил в школу-интернат. Удрал.

– Думаешь, потому, что он мальчик? – спросила я.

Мод пожала плечами, стараясь казаться спокойной, но все было видно насквозь. Глаза у нее были красные, значит, после ужина она плакала.

– Девочкам образование не нужно, – горько усмехнулась она. – Во всяком случае, они недостойны того, чтобы за их образование платили. Но что бы она там ни думала, у меня мозгов вдвое больше, чем у него. Я буду в Кембридже, пока его натаскивают для пересдачи экзаменов на каких-то захудалых курсах в Суррее. Я ей покажу. Летом. Эти экзамены – мой билет на выход отсюда.

А… как же я? Если Мод уедет, что будет со мной? Неужели я останусь здесь, как в тюрьме, одна – с ней? Но я промолчала.

– Всегда ненавидела эту комнату, – тихо продолжала Мод. – В детстве она запирала нас тут в наказание. А теперь… Даже не знаю. Теперь мне кажется, что здесь укрытие ото всего остального дома.

Мы долго молчали. Я пыталась представить себе, как это – что у меня такая мать? А еще – каково страдать от этого ребенку? Но у меня не получилось.

– Можно, я останусь у тебя на ночь? – спросила Мод, и я кивнула.

Она перекатилась на кровати, я выключила свет и повернулась на бок спиной к ней. Мы лежали в темноте, чувствуя тепло друг друга, содрогание и скрип матраса, когда кто-то ворочался.

Я почти заснула, когда вдруг послышался голос Мод, такой тихий, что мне сначала показалось, она дышит во сне.

– Мэгги, что ты будешь делать? – спросила она.

Я не ответила. Просто продолжала таращиться в черноту. Но от вопроса тяжело забилось сердце.

Она все знает.

Глава 13

Следующие полчаса один за другим, без перерыва, следовали вопросы и уклончивые ответы. Это оказалось тяжелее, чем предполагала Хэл, но в то же время странно забавляло. С трудом справляясь с разговором, отчаянно пытаясь запомнить, что кому успела сказать, она вдруг поймала себя на том, что отказалась от сравнения с шахматным матчем и вернулась к образу боксера. Вот он туже затягивает запястья, выходит на ринг и принимается уворачиваться от ударов – так она отбивалась от вопросов, пытаясь, иногда неловко, переадресовывать их собеседнику.

Но ведь это не поединок. С одним противником было бы проще. Это ей было не в новинку – хотя ситуация почти ничем не напоминала контролируемую обстановку на работе. Однако невнятная мешанина – нечто совсем иное: беспорядочный гул голосов, перекрывающих друг друга, влезающих с вопросом еще до того, как она успела ответить на предыдущий, встревающих с разными историями и воспоминаниями. Это настолько не похоже на то, к чему она привыкла, что Хэл просто очумела, чуть не оглохла.

Всю жизнь семьей для нее были она сама и мама – вдвоем, связанные накрепко, и больше никого не надо. Взрослея, Хэл никогда не чувствовала, будто ей чего-то не хватает, хотя иногда и мечтала о каникулах в кругу большой семьи, как у других детей в школе, о бесконечных вереницах братьев, сестер, кузенов, с кем можно играть, о горе подарков на Рождество и дни рождения от целого племени сородичей.

Теперь, когда домочадцы окружили ее, перекрикивая друг друга, расспрашивая ее про воспитание, учебу, вообще жизнь, она поразилась, как могла завидовать когда-то другим детям, что у них есть дядюшки и тетушки.

Хуже всего было с Хардингом, он резко задавал один прямой вопрос за другим в манере войскового старшины – это больше напоминало допрос. Стиль Абеля оказался совсем другим – легким, дружелюбным. Время от времени, когда Хэл не знала, что ответить, он начинал смеяться и рассказывал что-нибудь о себе. Эзра помалкивал, но Хэл чувствовала, что он не спускает с нее глаз, наблюдает.

Конец расспросам положила Митци. Рассмеявшись смехом, который в другой ситуации показался бы Хэл неприятным, она воскликнула:

– Господи, мальчики! – И, разбив плотное кольцо темных костюмов, она шлепнула Абеля по плечу и взяла Хэл за руку. – Да оставьте вы девочку хоть на несколько минут! Посмотрите на нее – вы ее сейчас просто раздавите. Хэл, я могу предложить вам чаю?

– Д-да… Да, пожалуйста.

На пирсе она пыталась скрывать легкое заикание, говоря тихо и медленно. К тому же так Хэл казалась старше своих лет и напоминала клиентам, что она здесь хозяйка, а они у нее в гостях. Но сейчас, когда Митци отвела ее в сторону, до нее дошло, что неловкость – это алиби, что она может ее использовать. Зачем пытаться скрывать свое смущение, свою молодость? Наоборот. Идя за Митци, Хэл опустила плечи, чтобы и без того субтильная фигурка показалась еще меньше, и сбросила челку на лицо, словно застенчивый подросток. Обычно окружающие недооценивали Хэл. Иногда это преимущество.

Хэл позволила Митци подвести себя к дивану у камина, где сидел подросток, шараша по телефону так, что Хэл сразу поняла: играет. Но это был не Ричард. Кто там еще? Фредди?

– Ну вот, так-то лучше, – заботливо сказала Митци, когда Хэл села. – Могу я наконец вам что-нибудь предложить? Возраст позволяет вам бокал вина?

И уже несколько лет, подумала Хэл, но вслух не сказала. Надраться здесь не самая светлая мысль. Она сознательно неопределенно засмеялась.

– Я бы предпочла чай, который вы упомянули, благодарю.

– Вернусь через секунду. – И Митци с силой потрепала сына по голове. – Фредди, выключи.

Когда родительница вышла, Фредди даже не сделал вид, что собирается отложить телефон, но покосился на Хэл.

– Привет, – сказала она. – Я Хэрриет.

– Привет, Хэрриет. А что у тебя за татуировка?

– Татуировка? – Хэл было удивилась, но вовремя сообразила, что хлопчатобумажное платье съехало, обнажив плечо и край крыла. – Ты про эту? – Она ткнула пальцем за спину, и Фредди кивнул:

– Похоже на птицу.

– Это и есть птица. Сорока.

– Круто, – сказал он, не поднимая головы, так как, судя по всему, столкнулся с каким-то препятствием в игре, а потом добавил: – Я ужасно хочу татуировку, но мама говорит, что через ее труп.

– До восемнадцати тебе закон не позволяет, – быстро включилась Хэл. Тут хоть безопасная территория. – Ни один уважающий себя мастер не пойдет на это. А ты ведь не хочешь к тем, кто пойдет? Тебе сколько лет?

– Двенадцать, – с грустью протянул Фредди, захлопнув телефон и впервые подняв глаза на Хэл. – А можно посмотреть?

– Хм-м… – Этот вопрос переходил определенную черту, но Хэл не знала, как отказать. – Ну… да. Наверно, можно.

Она пригнулась и почувствовала, как Фредди оттянул ворот, обнажив склонившую голову набок птицу. Пальцы у него были холодные, Хэл постаралась не вздрогнуть.

– Круто, – еще раз сказал он, на сей раз с завистью. – Ты сделала ее из-за этого дома? Ну, здесь все эти сороки… – Он махнул рукой в сторону деревьев за окном, и Хэл невольно обернулась.

На улице совсем стемнело и только свет из комнаты поблескивал на мокрых ветвях, но Хэл будто воочию снова увидела сорок, рядком рассевшихся на ветвях тиса, с которых капала вода. Она покачала головой и натянула ворот платья, закрыв птицу.

– Нет. Моя… мою маму зва…

В самый последний момент до нее дошло, что, утратив бдительность, она чуть было не ляпнула непоправимое. Ведь эту татуировку она сделала в память о маме. Мэгги[2]. Будем горе горевать. Тогда это казалось правильным. Но волна липкого ужаса обдала ее, когда она поняла, что готова была произнести настоящее имя мамы. Глупо. Как глупо!

– Я звала ее сорокой. Такое прозвище, – сказала она после паузы, довольно долгой для того, чтобы в полной мере прочувствовать, как под ногами разверзлась бездна. Легенда была ниже всякой критики, но с ходу ничего лучше в голову не пришло. Правда, мальчишка, кажется, не заметил затянувшейся паузы.

– Это сестра папы? – спросил он.

Хэл кивнула:

– Да.

– Хотя, наверно, надо говорить была сестра папы. Она ведь умерла, правда?

– Фредди! – Митци подошла с чашкой чая и, поставив ее на стол, слегка стегнула сына по колену. – Это уже… Ради бога, извините, Хэрриет. Подросток… Что тут скажешь?

– Все в порядке, – искренне ответила Хэл.

Паренек не просто продемонстрировал ей то, о чем она уже догадывалась. Это была та почва, на которую Хэл могла встать прочно, обеими ногами. Не было больно слышать такие слова от других людей, ей даже больше нравилась мальчишеская прямота, чем все эти деликатные усопла или покинула нас. Мама не уснула и не вышла в соседнюю комнату. Она умерла. И эту реальность не смягчит никакой эвфемизм. И еще это, по крайней мере, правда. И она сказала, обращаясь к Фредди:

– Да, умерла. Я сделала татуировку в память о ней.

– Круто, – почти машинально повторил опять Фредди. Теперь, в присутствии матери, ему стало неловко. – А еще у тебя есть?

– Есть… – начала Хэл, но вмешалась Митци:

– Фредди, умоляю, прекрати изводить бедную Хэрриет личными вопросами. Так не ведут себя на…

Она осеклась и не произнесла на поминках.

Хэл улыбнулась – во всяком случае, попыталась – и взяла чашку с чаем.

– О, чудесно.

Рассказывать про татуировки было проще, чем отвечать на вопросы Абеля, Хардинга и Эзры. И поэтому ее слегка затошнило, когда она увидела, как Хардинг, потрепав Абеля по плечу, следом за женой двинулся к камину.

– Греетесь, Хэрриет? – спросил он, подойдя. – Очень мудро. Боюсь, дом просто губителен для здоровья. Мать не очень-то доверяла современным удобствам вроде центрального отопления.

– А… он давно принадлежит семье? – спросила в свою очередь Хэл. Она вспомнила, как мама рассказывала о своей работе. Не позволяй клиентам задавать вопросы, спрашивай сама. Проще направлять разговор, если ты за рулем, а собеседник чувствует себя польщенным, когда ты проявляешь к нему интерес. – Мама никогда не рассказывала об этом доме, – честно призналась она.

– О, да фигову тучу лет, – небрежно ответил Хардинг. Он встал спиной к камину, разведя полы пиджака, чтобы огонь грел спину. – Мы сейчас находимся в самой старой части, она датируется началом восемнадцатого века. И много лет это была скромная ферма. А в конце девятнадцатого века ваш прапрапрадед, дед моей матери, сколотив приличные деньги на фарфоровой глине, возле Сент-Остелла, решил полностью перестроить дом и сделал это, надо сказать, на широкую ногу. Здание сохранило георгианское ядро старой фермы, где разместились гостиная, столовая, главные жилые комнаты, но к нему были пристроены расползшиеся крылья и помещения для прислуги в стиле «Искусства и ремесла». Получилась элегантная усадьба. Однако его сын оказался, увы, никудышным предпринимателем, и карьер перешел партнерам. С тех пор у семьи уже не было денег на поддержание дома, и с двадцатых годов его облик не менялся. Чтобы довести тут все до ума, нужно вложить добрый миллион фунтов. Разумеется, не те деньги, которые может достать из кармана средний покупатель. Разве что крупная гостиничная сеть… Хотя, конечно, сегодня на вес золота земля.

Хардинг посмотрел в окно, на мокрый от дождя газон. Хэл чуть ли не воочию видела, как он рисует себе повыскакивавшие грибами на территории парка типовые дома, подсчитывает барыш и слышит хруст банкнот, когда поспевает очередной урожай на продажу. Она кивнула в ответ и, поскольку сказать было нечего, отхлебнула чай. Руки у нее, несмотря на огонь в камине, все еще были ледяные, а щеки пылали, и вдруг ни с того ни с сего она чихнула.

– Будьте здоровы, – сказал Абель.

Хардинг сделал шаг назад и чуть не залез ногой в камин.

– О Боже, надеюсь, вы не простудились у могилы.

– Вряд ли, – ответила Хэл. – Меня так просто не возьмешь.

Но последние слова не удались, потому что она снова чихнула. Абель вытащил красиво накрахмаленный носовой платок и заботливо протянул ей. Хэл покачала головой.

– Бисквиту, Хэл? – спросила Митци, и Хэл взяла одно печенье, вспомнив, что не ела с самого утра.

Но бисквит оказался черствым и лежалым, поэтому она обрадовалась, когда с другого конца комнаты раздался кашель, которым Тресвик постарался заглушить остальные голоса.

– Могу я попросить минуту вашего внимания?

Хардинг бросил взгляд на Абеля, тот пожал плечами, и оба пересекли длинную комнату, подойдя к адвокату, который стоял возле рояля, перебирая бумаги.

Хэл встала с дивана, но в нерешительности замялась, не зная, относится ли просьба и к ней.

– Вы тоже, Хэрриет, – сказал Тресвик и положил стопку бумаг на крышку рояля. Подойдя к двери, он открыл ее, и в резком контрасте с нагретым камином воздухом в комнату из коридора ворвалась холодная струя. – Миссис Уоррен! – позвал Тресвик, и голос его гулко разнесся по коридору. – У вас найдется некоторое время?

– Дети понадобятся? – спросила Митци.

Тресвик покачал головой:

– Нет, если только им интересно. Но вот если бы Эзра мог к нам присоединиться… Где он, кстати?

– По-моему, вышел покурить, – пожал плечами Абель.

Он покинул комнату и скоро вернулся с братом, у которого от дождя намокли темные курчавые волосы.

– Простите, я не догадался, что вы собираетесь провернуть трюк в духе старика Эркюля Пуаро, мистер Тресвик, – улыбнулся Эзра какой-то кривой улыбкой, как будто прозвучала шутка, понятная ему одному. – Вы откроете нам, кто убил нашу матушку?

– Вовсе нет, – ответил Тресвик с крайне неодобрительным выражением на лице. Он опять перебрал бумаги и, согнув палец крючком, поправил очки, явно раздосадованный игривым настроением Эзры. – И мне не кажется, что это уместно в ситуации… Ладно, не важно. – Он опять кашлянул, но скорее от смущения, пытаясь собрать мысли. – Несмотря ни на что, благодарю вас всех, что уделили мне время. Долго я вас не задержу, но из беседы с миссис Вестуэй я понял, что она не обсуждала с вами свои завещательные намерения. Это верно?

Хардинг нахмурился.

– Да, строго говоря, не обсуждала, но имелось более чем ясное понимание, что после смерти отца она будет жить в доме до конца своих дней, после чего он перейдет…

– Ну, я постараюсь, чтобы на этот счет не было заблуждений, – торопливо перебил его Тресвик. – Я настоятельно рекомендую всем клиентам обсуждать свои завещания с бенефициарами, но, разумеется, не все выбирают такой путь.

В коридоре раздалось постукивание палки, и в комнату вошла миссис Уоррен.

– В чем дело? – довольно резко спросила она и, увидев, как Рич подсыпает угля в камин, бросила ему: – Не разбазаривайте уголь, молодой человек.

– Прошу вас, миссис Уоррен. Я бы хотел побеседовать со всеми бенефициарами завещания миссис Вестуэй, и мне представляется, что лучше всего это сделать, когда собрались все.

– О, – произнесла миссис Уоррен, и на лице ее появилось выражение, которое Хэл трудно было понять. Какое-то… ожидание? Вряд ли жадность. Скорее… возбуждение. Чуть не ликование. Может, экономка знает что-то такое, чего не знают остальные?

Абель пододвинул ей табурет, стоявший у рояля, и экономка села, поместив палку на колени.

Тресвик прочистил горло, взял с крышки инструмента бумаги и опять перебрал их, в чем вовсе не было необходимости. Каждый дюйм в нем, от начищенных башмаков до очков в проволочной оправе, выдавал волнение и неуверенность, и у Хэл заломило в затылке. Она заметила, как у Абеля меж бровей залегла складка, выдававшая его озабоченность.

– Ну что ж. Постараюсь быть кратким, я не большой любитель театрализованных зрелищ в викторианском стиле, связанных с оглашением завещания. Однако в целях прояснения ситуации необходимо сказать два слова, поскольку меньше всего я бы хотел, чтобы у заинтересованных лиц сложилось ошибочное представление о…

– Ради бога, выкладывайте, старина, – нетерпеливо перебил его Хардинг.

– Хардинг… – Абель, желая успокоить брата, положил ему руку на плечо, но тот оттолкнул ее.

– Да оставь ты меня в покое со своими хардингами, Абель. Ясно ведь, милейший мистер Тресвик предпочитает ходить вокруг да около. Я мечтал бы поскорее перейти к сути и понять, о чем речь. Неужели мамаша сошла с ума и оставила все приюту для бездомных животных или что-нибудь в этом роде?

– Не совсем так. – Тресвик посмотрел на Хардинга, затем на Хэл, потом на миссис Уоррен, потом опять на Хардинга, снова перетасовал бумаги и попрочнее закрепил очки на переносице. – Одним… Иными словами… Короче говоря, состояние включает порядка трехсот тысяч фунтов в денежных вкладах и ценных бумагах – львиная доля этой суммы пойдет на оплату налога на наследство – и имение, которое еще только предстоит оценить, но оно, несомненно, является основной частью наследства. Его стоимость превышает миллион фунтов. Возможно, два миллиона, зависит от обстоятельств. Особо миссис Вестуэй оставила тридцать тысяч миссис Уоррен… – Экономка строго кивнула. – И по десять тысяч каждому внуку…

При этих словах сердце у Хэл забилось сильнее и стало труднее дышать.

Десять тысяч фунтов? Десять тысяч фунтов?! Так она же сможет отдать долг мистеру Смиту, заплатить за квартиру, за газ… Даже сможет куда-нибудь съездить. Теплая волна разлилась по телу, словно Хэл выпила что-то особенно горячее и питательное. Она постаралась сдержать улыбку. Напомнить себе, что предстоит уладить еще массу сложностей. Но в голове звенело помимо ее воли. Десять тысяч фунтов. Десять тысяч фунтов.

Все, что Хэл могла сделать ради соблюдения условностей, это остаться на месте, поскольку все ее тело от нежданной радости хотело плясать. Неужели правда?

Но мистер Тресвик продолжил:

– Точнее, каждому – за исключением внучки Хэрриет.

О.

Как будто проткнули воздушный шарик и он стремительно съежился в жалкий шматок резины – быстрее, чем требуется времени, чтобы это описать.

Одной фразой все было перечеркнуто. Хэл увидела, как десять тысяч фунтов уносит морским ветром, с выступа скалы банкноты упархивают в Атлантический океан.

Тяжело расставаться с мечтой, но следя за тем, как разлетаются банкноты, она поняла: дикой фантазией было полагать, будто у нее что-то получится. Комедия, ей-богу. Поддельная метрика, вымышленная дата рождения. О чем она только думала?

Ладно, история закончилась, но по крайней мере обошлось без разоблачений. С чем была, с тем и осталась. Что же до мистера Смита и его посланников… Сейчас она все равно не в состоянии об этом думать. Сначала надо закончить здесь и убраться подобру-поздорову.

Хотя… было довольно-таки жестоко на секунду помахать у нее перед носом надеждой и тут же ее лишить.

Когда схлынула волна адреналинового возбуждения, Хэл совсем обмякла и, вытянув руку, оперлась на стул. А Тресвик тем временем еще раз прочистил горло, готовясь продолжить.

– Хэрриет, – как-то стыдливо произнес он, опять перетасовав бумаги, и, словно нехотя, закончил: – Мисс… Хэрриет… мисс Вестуэй получает все остальное состояние – после уплаты налога на наследство.

Воцарилось долгое молчание.

Первым, нарушив тишину, взорвался Хардинг:

– Что?!

– Я, конечно, понимал, что это может вызвать своего рода потрясение, – робко сказал Тресвик. – По этой причине мне показалось, было бы лучше проинформировать вас лич…

– Да к черту! – заорал Хардинг. – Вы совсем рехнулись?

– Пожалуйста, не надо повышать голос, мистер Вестуэй. К большому сожалению, ваша матушка не сочла нужным обсудить этот вопрос с вами при жиз…

– Я хочу посмотреть, как там написано, – перебил его Хардинг, скрежеща зубами.

– Там?

– В завещании. Какая там формулировка? Мы будем его оспаривать. Мать, должно быть, сбрендила. Каким числом датирован этот кошмар?

– Миссис Вестуэй составила завещание два года назад, мистер Вестуэй, и, хотя я, конечно, понимаю ваше волнение, боюсь, не может быть никаких сомнений в ее правоспособности. В день составления завещания ваша матушка пригласила врача, полагаю, имея в виду не допустить успеха подобных опротестований.

– Тогда это пагубное влияние!

– Насколько мне известно, миссис Вестуэй никогда не видела свою внучку, так что трудно представить, чтобы они могли состоять в…

– Да дайте же мне наконец это чертово завещание! – крикнул Хардинг и выхватил лист бумаги, который протянул ему Тресвик.

Хэл крепко держалась за спинку стула, стиснув ее так, что пальцы онемели и побелели. Пока Хардинг просматривал длинный документ, она чувствовала на себе взгляды Митци, Абеля и Эзры.

Наконец Хардинг, кажется, нашел нужное место и начал читать:

– Я, Эстер Мэри Вестуэй, дата рождения… Господи, да тут целый роман… А, вот оно… Моей внучке, Хэрриет Вестуэй, последнее известное место жительства Живописные виллы, Брайтон, я передаю все мое оставшееся состояние… Дьявол дери его за ногу, правда. Она точно сошла с ума.

Хардинг нетвердым шагом подошел к дивану и тяжело сел, еще и еще раз просматривая документ, словно в поисках хоть какого-нибудь объяснения, хоть чего-нибудь, что могло бы рассеять это безумие. Когда он поднял голову, лицо у него было пунцовым.

– Да кто такая вообще эта девица? Мы ни черта ее не знаем!

– Хардинг, успокойся, – попытался остановить его Абель, снова положив руку брату на плечо. – Сейчас не время для…

– А вы, Тресвик, просто дешевый жулик. Какого черта вы позволили матери подписать такой документ? Я подам на вас в суд за злоупотребление доверием!

– Хардинг! – решительно воскликнула Митци. – Абель, мистер Тресвик, да посмотрите же вы на девушку!

– По-моему, она сейчас хлопнется в обморок, – с бесстрастным любопытством произнес чей-то голос справа от Хэл.

Хэл еще успела заметить, что все взгляды в гостиной обратились на нее, хотя комната начала распадаться на части. Она не помнила, как спинка стула выскользнула из ослабевших пальцев. Вскрики Митци донеслись словно издалека. Она даже не почувствовала удара, когда упала на пол. Огромной милосердной волной ее накрыла пустота.

Глава 14

– Хэрриет?

Голос был настойчив, он вытаскивал ее откуда-то снизу, где она пробыла, похоже, довольно долго.

– Хэрриет? Пора приходить в себя. – А потом, будто обращаясь к кому-то еще: – У нее все еще температура. Лоб как печка.

Хэл моргнула и сощурилась на яркий свет, который очень мешал.

– Что?.. Как?.. – В горле у нее пересохло, гортань пылала.

– О, слава богу. Мы так беспокоились!

Голос женский.

Хэл опять моргнула и нашарила очки. Заведя дужки за уши, она осмотрелась. Сначала взгляд сфокусировался на лице Митци, за ней Хэл разглядела мужскую фигуру, ей показалось, Абеля. И все вспомнилось: Сент-Пиран, похороны, имение. И – о Господи – сцена с Хардингом…

– Вот, – сказала Митци, и под носом у Хэл очутился стакан с водой. – Выпейте немного. Вы долго были без сознания. У вас, несомненно, сильное обезвоживание.

– Я… Который час?

– Около девяти. Мы очень беспокоились. Мы с Абелем уже думали вызвать врача.

– А ч-что случилось?

Опустив глаза, она увидела, что лежит на какой-то кушетке, по ощущению платье задралось до спины, хотя ноги, слава богу, оказались укрыты одеялом. Комнату она не узнала – на вид что-то вроде библиотеки, с рядами потрепанных, затянутых паутиной книг в кожаных переплетах, на светло-коричневых полках до самого потолка – высокого, покрытого пятнами плесени.

– Вы упали, а когда мы попытались вам помочь, вы уже горели. Хорошо, что вы такая худая.

– Как вы себя чувствуете, Хэрриет? – Только теперь Хэл услышала голос Абеля. Высокий тенор звучал мягко и встревоженно. Абель подошел и, опустившись на колени возле кушетки, нежно дотронулся до ее лба. Хэл пришлось сделать над собой усилие, чтобы не оттолкнуть его руку, настолько жест был интимным, но пальцы прикоснулись такой приятной прохладой. – Хотите, мы позовем доктора?

– Врача? – Хэл с трудом приподнялась на кушетке, подняв тучу пыли, взвихрившейся в золотом свете настольной лампы. – Боже упаси. Я хочу сказать, спасибо, конечно, но не думаю…

– Да я и не уверен, что нам удастся быстро найти дежурного терапевта, – сказал Абель и задумчиво погладил усы. – Но если вам нехорошо, может быть, в больницу?

– Мне не нужен врач. – Хэл постаралась, чтобы голос прозвучал как можно тверже.

– У нее все еще жар, – сказала Митци, будто не услышав последних слов. – Как ты думаешь, мы найдем в доме вашей матери градусник?

– Понятия не имею. – Абель встал, отряхнув пыль с колен. – Может быть, в аптечке со времен королевы Виктории и завалялся какой-нибудь несовместимый с жизнью агрегат. Пойду посмотрю.

– О, правда? Ты чудо. На айфоне Рича есть какая-то программа, которая уверяет, что измеряет температуру, но я не верю, чтобы показания были точными.

– Я в порядке, – сказала Хэл.

Она опустила ноги на пол, что было встречено неодобрительными возгласами Абеля и Митци.

– Дорогая… – Абель положил ей руку на плечо, вдавив обратно в кушетку. – Вы только что были белая как простыня и валялись в обмороке. Так что вы где угодно, только не в порядке. Если я оставлю вас с Митци и отправлюсь на поиски градусника, вы обещаете никуда не бежать?

– Обещаю, – не особенно сопротивляясь, ответила Хэл.

Она опять втянула ноги на кушетку и легла, прикрыв глаза от света лампы.

Митци заметила этот жест и пригнулась.

– Свет бьет в глаза?

– Немножко, – признала Хэл. – А у вас нет никаких обезболивающих? Голова разламывается.

– Ничего удивительного, – резко сказала Митци, развернув лампу, чтобы свет не бил Хэл в глаза. – Вы упали с жутким звуком. Вот здесь, сбоку, весьма внушительная шишка. Ужасно… Хоть бы вы упали как-то иначе, на ковер, например. Правда, он такой потертый, что вряд ли бы помогло. Да, у меня в сумке есть парацетамол, но она в другой комнате. Потерпите, я схожу за ним?

Хэл кивнула, и Митци встала.

– Не делайте глупостей. Я не хочу, чтобы вы опять потеряли сознание.

– Не буду, – слабо отозвалась Хэл.

Она не стала говорить, что мысль побыть одной несколько минут, пока Митци будет ходить за сумкой, была куда привлекательнее, чем болеутоляющее.

Когда дверь за «теткой» закрылась, Хэл опустила голову на кушетку и попыталась собрать воедино все, что случилось в тот странный, безумный промежуток времени между заявлением Тресвика и ее обмороком.

Потому что все это полный абсурд. Все до малейших деталей. В завещании покойной она названа по имени. Указан ее адрес. Подразумевалась она, в этом нет никаких сомнений. Так что же… правда, что ли? Она что, действительно столь долго пропадавшая внучка миссис Вестуэй?

Загорелся лучик надежды. От сильного желания стало почти больно.

Сохраняй трезвость, Хэл, услышала она шепот мамы, и вдвойне, когда хочешь чему-нибудь поверить.

В том-то и проблема. Она выстраивала заманчивые версии не потому, что они имели вероятие, а потому, что она хотела, чтобы они его имели. Но ни одна из них не могла оказаться правдой, как бы Хэл ни хотела убедить себя в обратном. Метрика мамы никак с ними не увязывалась. Хэл прокручивала в голове разные версии, но ничего путного не выходило. Возможно, мама какая-то дальняя родственница этому семейству. Вестуэй – довольно редкая фамилия. Но если вспомнить обе метрики – ее и мамину, Хэл никак не могла приходиться миссис Вестуэй внучкой.

Что означало… Хэл попыталась вспомнить… Что там говорил мистер Тресвик на кладбище? А если ошибка произошла не до составления завещания, а раньше? Если Эстер Вестуэй поручила кому-то найти свою дочь, а потом как-то страшно перепутались проводки?

Хэл надавила пальцами на глаза. Лицо пылало от жара, а в голове стучало так, как будто она собиралась взорваться.

– А вот и я, – послышался голос в дверях.

Хэл открыла глаза и увидела, как Митци быстро идет мимо книжных стеллажей с белой упаковкой.

– Примите две. Помимо прочего, это собьет температуру. Ах, Абель! – воскликнула она, когда один из шкафов отъехал и в проеме появился ее деверь, держа что-то в руке. – Как раз вовремя. Это термометр?

– Да. – Он протянул градусник, и в свете лампы сверкнул серебристый кончик. – К моему собственному изумлению, я оказался прав. Только ради бога, Хэрриет, не жуйте его, это все-таки ртуть. Не хочу, чтобы меня обвинили в отравлении собственной племянницы.

Собственной племянницы. Хэл невольно вспыхнула, когда засовывала под язык такое прохладное в горячем рту стекло, но ответить не могла, только сомкнула губы.

– Эдвард звонил, – сказал Абель, обращаясь к Митци. – Он на автозаправке под Бодмином и скоро будет. Ему жаль, что он не попал на службу, но дежурство в больнице… Да потом, он мало знал мать, так что было бы, наверно, лицемерием просить его брать день за свой счет.

– Но все-таки он твой муж, – возразила Митци.

– Партнер, дорогая Митци, партнер. А это большая разница, по крайней мере для отдела кадров. Ты без разговоров получишь право проводить в последний путь тещу или свекровь. Однако на какую-то там мать сожителя это не распространяется. Эдвард – мой сожитель, – объяснил Абель для Хэл. – Он врач, и, думаю, нам всем станет намного веселее, когда он вас осмотрит.

Хэл кивнула, и градусник звякнул о зубы. Митци и Абель умолкли, и все прислушались, как волнами поднимаются голоса в соседней комнате. Абель задумчиво гладил усы одним пальцем.

– Хардинг успокоился? – спросил он.

Митци закатила глаза и пожала плечами.

– Не слишком. Мне очень жаль, мой муж… – начала она, обращаясь к Хэл. – Я понимаю, это было не очень красиво, но вы должны понять, ужасный удар. Как старший сын он, видимо, предполагал, что…

– Еще бы, – подхватил Абель. – Всю жизнь добивался признания матери и теперь вот получает такое – из могилы. Бедняга.

– О, Абель, перестань разыгрывать из себя святошу! – воскликнула Митци. – У тебя ровно столько же оснований расстраиваться.

Вздохнув, Абель пересел в потрепанное кресло, подобрав на коленях брюки, чтобы не растянуть ткань.

– Что ж, я не был бы человеком, если бы не испытал некоторого разочарования. Но, дорогая Митци, разница в том, что у меня было двадцать лет, чтобы к этому привыкнуть. И к вящему неудовольствию матушки, я примирился много лет назад.

– Мать лишила Абеля наследства, оставила без гроша, – объяснила Митци для Хэл таким голосом, как будто просто не могла в это поверить.

– Тогда это стало для меня нешуточным ударом, – как бы скучая, добавил Абель. – Но время идет, сейчас уже совсем другое дело.

– Это было в девяносто пятом году! – оборвала его Митци. – Взгляды твоей матери были старомодны уже тогда, Абель. Не извиняй ее за то, что она сделала. Я на твоем месте даже не пошла бы на похороны. Ты просто слишком добрый…

– Ну, не важно. – Абель повысил голос, перебив ее. – Я не ждал от завещания ни единого пенни, так что ни малейшего потрясения не испытал.

– Что ж, браво твоему здравому смыслу. А Эзра? Тебя не удивило? Хардинг всегда говорил, что он был любимчиком матери.

Абель пожал плечами:

– В детстве да. Но, знаешь, повзрослев, он сам отошел от нас, от матери тоже. Мне кажется, как раз… после сестры, нашей сестры… после того как она…

Абель осекся, будто невысказанные слова причинили ему физическую боль, потом сморгнул, и Хэл, увидев у него на ресницах слезы, вдруг ощутила резь в боку – материализация пожирающего ее чувства вины.

– Простите… – Из-за градусника вышло неразборчиво. Слово выскочило почти непроизвольно, упав в ватную тишину, воцарившуюся после того, как Абель умолк, и тот встрепенулся.

– Не извиняйтесь, моя дорогая. Если тут кто и виноват, так точно не вы. – Он смахнул слезы с глаз и, отвернувшись, стал смотреть в тень, отбрасываемую пустым камином. – Но должен сказать, как бы я ни любил Мод, как бы ни понимал, почему ей пришлось поступить именно так, удрав, она все-таки сыграла с нами дурную шутку, особенно с Эзрой. Провести двадцать лет в неизвестности, не дать о себе знать, жива она или нет, объявится ли когда-нибудь… А теперь на́ тебе – взрыв бомбы. Так что же с ней случилось, Хэрриет?

Сердце у Хэл сжалось, будто его сдавила чья-то рука, перекрыв кровоток, и она подумала было изобразить еще один обморок, но уйти от этой темы в долгосрочной перспективе все равно невозможно. Она чувствовала, как все то время, что братья расспрашивали ее в гостиной, незаданный вопрос висел в воздухе, понимала, что они кружат вокруг, пытаясь добиться от нее ответа, и спасло ее только типично английское нежелание затрагивать личные, щекотливые вопросы при первом знакомстве. Как умерла твоя мать? Задать такой вопрос не очень-то просто, и Хэл рассчитывала на то, что хозяева думают так же.

Но теперь, в узком кругу света от лампы, когда она лежит на кушетке, закутанная в одеяло, спасения нет. Ясно, что бы там ни случилось на самом деле, Абелю по крайней мере судьба сестры неизвестна. Ей придется рассказать собственную правду, а если она не совпадет с тем, что удалось узнать Тресвику, так тому и быть, игра будет кончена.

Намерения ее и в самом деле заходили уже слишком далеко, и не только потому, что она очень сильно рисковала. Хэл собиралась использовать свое маленькое горе в низких, бесчестных целях. Но обойти это препятствие не представлялось возможным.

Когда-то, давным-давно, школьный учитель называл ее «мышонком», что было очень обидно, хотя она точно не понимала почему. Теперь поняла. Кем бы она ни казалась сторонним наблюдателям, в глубине души Хэл была… не мышью, нет, скорее уж крысой – маленькой, мрачной, упорной и выносливой. И теперь она чувствовала себя крысой, которую загнали в угол и которая вынуждена бороться за жизнь.

Хэл вынула градусник изо рта, не выпуская его из рук, набрала побольше воздуха и спокойно сказала:

– Она погибла. Чуть больше трех лет назад, через несколько дней после моего восемнадцатилетия. Ее сбила машина. Она умерла на месте. Водитель уехал. Я была в школе. Мне позвонили…

Хэл замолчала, поскольку не могла продолжать, но дело было сделано.

– О Господи, – сказал, точнее, прошептал Абель, проведя рукой по лицу.

Впервые с тех пор, как она попала сюда, считая и похороны миссис Вестуэй, Хэл увидела настоящую скорбь, и от понимания того, что она только что наделала, у нее заболел живот. Боль Абеля была неподдельная, осязаемая. Хэл стало плохо не только оттого, что она использовала смерть мамы, – этим она подкашивала только себя. Но помимо этого вышло так, что походя она взвалила свое горе на Абеля.

Это живые люди. Она посмотрела на Абеля, лицо которого освещала лампа, и как-то оцепенела. Не вымышленные богатые снобы, которых ты придумала в поезде. Живые люди. И настоящее горе. Человеческие жизни, которыми ты играешь.

Но думать так сейчас Хэл не имела права. Она начала игру и должна через это пройти, выбора у нее нет. Невозможно вернуться к мистеру Смиту и его нетерпеливым коллекторам, а кроме того, к ежедневной отчаянной борьбе за хлеб, за выживание…

– О, Абель, дорогой… – у Митци вышло несколько хрипло.

– Простите, – сказал Абель и, сильно моргая, вытер слезы. – Я думал… Я действительно думал, что примирился с мыслью о ее смерти. Я хочу сказать, мы ведь так долго ничегошеньки о ней не знали. Разумеется, мы предполагали… думали все это время, что она жива-здорова… Мы же не знали. Господи Боже. Бедный Эзра.

Бедный Эзра? Но у Хэл не оказалось времени поразмыслить над этим замечанием Абеля, так как заговорила Митци.

– Ты не думаешь, Абель… – начала она, но осеклась. А потом продолжила с сомнением в голосе, как будто не знала точно, что сейчас скажет: – Ты думаешь поэтому?

– Что поэтому?

– Ну… Завещание. Ты думаешь, она осознала? Ну, что выгнала Мод и, может быть, чувствовала… не знаю… какую-то вину?

– Вроде как хотела загладить вину? – Абель опять пожал плечами. – Честно? Не думаю. Бог его знает, я никогда не понимал мотивов ее поступков и, хотя прожил с ней почти двадцать лет, не могу похвастаться тем, что для меня был ясен ход ее мыслей. Мне не кажется, что вина – чувство, которое она когда-либо принимала во внимание, не говорю уж понимала. Мне бы, конечно, хотелось думать, что это что-то конструктивное, вроде искупления, но в общем-то… – Он замолчал, посмотрел на Хэл и как-то криво усмехнулся, будто желая сменить тему разговора. – Да что меня слушать, все болтаю, болтаю. Бедная Хэрриет вцепилась в термометр мертвой хваткой. Давайте посмотрим, что там.

Хэл протянула градусник.

– Простите, – еще раз повторила она, и на сей раз это не была простая фигура речи. – За все. Завтра я уеду.

Но Абель поднес термометр к свету и, присвистнув, покачал головой.

– Сто один и пять[3]. И речи быть не может, чтобы вы куда-то там уезжали, юная леди.

– Сто один! – вскрикнула Митци. – Господи, помилуй. Определенно вы завтра никуда не сможете уехать, Хэрриет, и слышать ничего не хочу. В любом случае… – Она бросила на Абеля быстрый встревоженный взгляд. – Как хотите, но вам придется остаться. Столько нужно обсудить. В конце концов, теперь это ваш дом.

Глава 15

Теперь это ваш дом.

Теперь это ваш дом.

Эти слова причиняли боль. Пытаясь осознать, что произошло, Хэл лежала в темноте на чердаке, слушая скрип деревьев на ветру, потрескивание в камине и шум моря.

У нее не хватило духу встретиться с Хардингом; Абель с Митци, по счастью, вняли ее мольбе о том, чтобы пораньше отправиться спать. Абель помог Хэл подняться по лестнице, развел огонь и, когда она с трясущимися от усталости и жара руками и ногами стала переодеваться, тактично удалился.

Хэл уже сидела в кровати, когда появилась Митци с подносом, на котором стояла миска супа.

– Боюсь, это всего лишь «Хайнц», – сказала она, поставив поднос на прикроватный столик, но, проверив содержимое, воскликнула: – О нет! Уже холодный. Когда я выходила с ним из кухни, он еще булькал, клянусь!

– Все хорошо, честно, – ответила Хэл. Голос у нее сел, а лицо, несмотря на сырую, холодную кровать, раскраснелось от огня. – Я не очень голодна.

– Да, но вам необходимо поесть. Ей-богу, не так уж много у вас резервов. Эдвард будет через несколько минут, перед ужином он заглянет и осмотрит вас.

– Спасибо, – кротко согласилась Хэл.

Щеки у нее горели не только от жара и огня в камине, но и при мысли о том, какие несчастья она принесла этой семье и как милы с ней были Митци и Абель. Из Брайтона все выглядело иначе, совсем иначе. Рискнуть всем ради того, чтобы выудить пару сотен фунтов у парочки состоятельных незнакомцев, казалось даже изысканным – чем-то в духе Робин Гуда.

Но вот она здесь, в своем имении, и наследство составляет не несколько сотен и даже не несколько тысяч, на которые Хэл позволяла себе надеяться в самых дерзких мечтах, а что-то устрашающе огромное. И ее действия можно назвать как угодно, только не подвигом Робин Гуда.

Однако избранный ею путь не предоставлял выбора. Бешенство Хардинга наводило на мысль о судебном иске, оспоренном завещании и частных детективах. Но теперь поздно поворачиваться и бежать. Она тут застряла – вполне буквально.

Живот сводило судорогами, но под внимательным взглядом Митци Хэл отхлебнула ложку супа и заставила себя проглотить ее.

Когда она подносила ко рту вторую ложку, в дверь постучали, и Митци встала открыть. На пороге стоял Абель со спутанными и растрепанными ветром волосами цвета меда, а рядом с ним красивый голубоглазый мужчина в мокром от дождя плаще. Хотя теперь на его лице красовались густые светлые усы, Хэл узнала гостя по фотографии с «Фейсбука», еще прежде чем Абель произнес:

– Хэрриет, это мой партнер, Эдвард.

– Эдвард! – Митци расцеловала его в обе щеки и только потом провела в комнатку. Высокий, широкоплечий Эдвард, казалось, заполнил ее всю. – Проходи, познакомься с Хэрриет.

– Очень приятно, Хэрриет, – сказал вновь прибывший. Он говорил четко, как человек, получивший дорогостоящее образование, а новехонький плащ был отличного покроя. Однако прежде чем сесть в ноги к Хэл, он стащил его и небрежно перебросил через руку. – Что ж, довольно странный способ знакомства с племянницей, и тем не менее рад. Эдвард Эшби.

Эдвард Эшби протянул руку, и Хэл, поколебавшись, пожала горячими пальцами холодную ладонь.

– Не стану долго вас задерживать, поскольку полагаю, вы мечтаете только об одном – поскорее уснуть, но Абель сказал, с вами случилась мелкая неприятность, так?

– Я упала в обморок, – ответила Хэл. – Ничего серьезного, честное слово. – Она старалась, чтобы голос не звучал хрипло. – Просто забыла поесть, вы ведь понимаете, как это бывает.

– Честно говоря, не совсем, – усмехнулся Эдвард. – Мой желудок для меня святое, я начинаю думать об обеде в девять тридцать утра, но коли вы говорите… Ладно, у вас, похоже, температура. Голова болит?

– Просто синяк там, где ударилась, – солгала Хэл. На самом деле голова у нее раскалывалась, хотя парацетамол немного помог.

– Тошнит?

– Вообще не тошнит. – Это по крайней мере была правда.

– Вы поели. Хороший знак. Что ж, думаю, все не так плохо. Но если станет хуже, скажите кому-нибудь, ладно?

– Ладно, – кивнула Хэл, закашлявшись и попытавшись задушить кашель ладонью.

– Вы что-нибудь принимали от жара? – спросил Эдвард.

– Парацетамол.

– Если хотите, можете еще принять ибупрофен. По-моему, у меня есть.

Он встал, похлопал карманы пиджака, затем проверил в карманах плаща и в конце концов достал какие-то таблетки. Это был медицинский пузырек без фабричной маркировки, только наклейка с каракулями провизора, которые Хэл не сумела разобрать. Эдвард Эшби открутил колпачок и вытряхнул на стол две таблетки.

– Спасибо, – поблагодарила Хэл. Больше всего она хотела, чтобы все ушли, но заставила себя улыбнуться.

– Глотайте, – тепло сказал Эдвард. – Станет получше.

Хэл взяла таблетки – белые, гладкие, без каких-либо букв и линий разлома. Разве на таблетках не делают такие черточки, обозначающие дозировку? У нее промелькнула в голове параноидальная мысль, что лекарство может оказаться чем угодно, от виагры до снотворного. Но это смешно, разумеется.

– Примите, Хэрриет, – попросил Абель. – Мы не хотим, чтобы у вас ночью подскочила температура.

Хэл нехотя положила таблетки в рот, отпила воды и проглотила.

– Отлично, – улыбнулся Эдвард. – А засим предоставляю вас вашему супу. Мне жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, Хэрриет, – добавил он, подхватывая плащ. Хэл не очень поняла, что он имеет в виду – похороны, ее головную боль или все вместе. – Но ничего не поделаешь. Отсыпайтесь.

– Спокойной ночи, Хэрриет. – Абель легонько стиснул плечо Хэл, и от простого прикосновения ее передернуло, однако она улыбнулась, попытавшись скрыть неприязнь.

– Спокойной ночи, Хэрриет, – повторил Эдвард, кивнув ей, и вышел следом за Абелем из комнаты.

– Скажете Фредди и Китти, что им пора в постель? – попросила Митци вдогонку. Абель кивнул и что-то ответил, но Хэл не разобрала. – Милый Абель, – улыбнулась Митци, когда мужчин поглотил узкий темный лестничный колодец. – Такой мягкий человек. Как жаль, что у него нет детей. Всего себя посвящает работе.

– А чем он занимается? – прохрипела Хэл.

– Лоббирует детские благотворительные организации. Похоже, хорошо известен в этом своеобразном мире. Но кроме того, он просто один из самых замечательных людей, которых я встречала. Уж не знаю, как ему удалось уцелеть при таком обхождении матери, но факт остается фактом. Уверена, кто другой превратился бы в ядовитого моллюска. Но хватит мне тут болтать и отвлекать вас. – Митци положила палец на поднос. – Суп лучше доесть. Вы почти к нему не притронулись.

– По-моему, я слишком устала, чтобы много есть, простите, М-митци.

Хэл споткнулась на имени, не зная точно, как называть новую знакомую. Миссис Вестуэй? Тетя Митци? Но навязывать ложное родство – уж вообще ни в какие ворота. По счастью, Митци, кажется, не обратила на ее заминку внимания. Просто вздохнула и встала.

– Что ж, не можете, так не можете, однако хороший сон, по-видимому, – то, что вам действительно нужно. Спокойной ночи, дорогая.

– Спасибо, – ответила Хэл, точнее, попыталась ответить, но ком встал в горле и сплюснул спасибо, заглушенное вдобавок шагами Митци, поскольку та уже шла к лестнице, чтобы присоединиться к остальным.

После ее ухода Хэл отодвинула миску с холодным, склеившимся супом, выключила свет и легла горячей щекой на подушку. Огонь в камине угас, оставив на небольшой решетке лишь красный жар, но в щель между занавесками сквозь голые ветви деревьев светила мерцающая луна, создавая на белых стенах абстрактные узоры.

Мои стены, с изумлением думала Хэл. Мои деревья.

Нет, не твои.

Слова не выходили из головы, мешаясь с неумолчными голосами братьев, кучей вопросов, на которые нужно найти ответы до завтра, кучей почему, а что, если да как…

Если бы… О, если бы наследство оказалось тем, на что она уповала, – парой тысяч фунтов, завещанных, как и положено, долго пропадавшей внучке. Тогда она получила бы их, не задавая слишком много вопросов или не задавая их вовсе, ушла бы обратно в тень и вернулась к прежней жизни.

Однако, пока она пыталась вырваться из пут, которыми сама себя повязала, реальность тяжеленным мельничным жерновом вдавливала ее в землю. По-быстрому получить деньги уже не получится, смыться обратно в Брайтон в духе стратагемы «оборвать контакты с родственниками» тоже не получится.

Но почему же все-таки миссис Вестуэй решила лишить наследства сыновей и оставить все девушке, которую никогда не видела, дочери той, кого тоже не видела много-много лет? И почему решила проделать это именно таким способом – обрушив завещание на головы членов семьи после собственной смерти? Из трусости? Это предположение не очень совпадало с тем портретом, который нарисовали ее дети. Сведя воедино все детали, Хэл увидела перед собой неукротимую, непокорную и совершенно бесстрашную женщину.

Ей вдруг стало дурно от неимоверной усталости, глаза слипались от обдавшего волной изнеможения. Закрыв глаза, Хэл лежала на узенькой кровати, чувствуя щекой прохладу подушки и прислушиваясь к звукам дома, обитатели которого собирались на покой. Удушающее присутствие Вестуэев ощущалось везде.

Окно забрызгали капли вновь зарядившего дождя, и ей показалось – хотя, может быть, то была игра воображения, – она услышала далекий шум разбивающихся о берег волн. И вдруг привиделась картина: поднимающиеся воды смыкаются у всех у них над головой, а из разверстой могилы хохочет миссис Вестуэй.

Хэл открыла глаза, от внезапного страха по коже поползли мурашки.

– Хватит, – прошептала она.

Этому приему мама обучила ее, когда Хэл была маленькой: когда ночные кошмары перетекают в явь, иногда достаточно произнести что-то вслух, и чары развеются, живой голос заставит умолкнуть воображаемые ужасы.

Откуда бы ни взялась эта картина, она отступила. Но послевкусие осталось… Желчная старуха отошла туда, где ей ничто уже не может повредить, и предоставила живых их собственной участи.

И во что она только ввязалась? Что затеяла?

Глава 16

Когда Хэл проснулась, в чердачную комнатку пробивался яркий солнечный свет, и она долго лежала, моргая и ничего не соображая. Тело было сковано непонятной тяжестью, ей пришлось усилием сбросить сонливость и заставить себя сесть. Зевая и протирая сонные глаза, она попыталась вспомнить, где находится.

Память восстановилась одним рывком, но спокойнее от этого не стало. Оказывается, она не дома, в собственной квартире на верхнем этаже в квартале Живописных вилл, и ей не нужно идти на пирс. Она в Корнуолле, в странном холодном доме. И даже прежде чем память вернулась полностью, по неприятному спазму в животе Хэл поняла, что у нее серьезные, очень серьезные неприятности.

Последовательно восстанавливая события вчерашнего дня, она чувствовала боль, тяжесть в руках, ногах, которые отказывались слушаться. Ее давила усталость, и даже не просто усталость – изнеможение, голову забила вата, как будто сонный паралич все еще не отпускал сознание.

С трудом спустив ноги с кровати, Хэл вспомнила Эдварда, как он протянул ей таблетки безо всякой маркировки, как настаивал на том, чтобы она их приняла, и задрожала – не просто от холода. Да не может быть. Ведь он же доктор. И кроме того – зачем?

Скорее всего все это просто последствие переохлаждения на кладбище и удара головой. Хэл осторожно потрогала место, которым ударилась об пол: было чувствительно, но вообще-то никакой шишки. Она мерзла, но не сотрясалась от вчерашнего странного пламенно-ледяного озноба. Обычный холод зимнего утра. Когда она шла наискосок по комнате к чемодану, где рядом была розетка и заряжался телефон, ноги сами отскакивали от мерзлых голых досок.

Семь двадцать семь. Рано, конечно, но не страшно рано. Хэл увидела СМС с номера, который не узнала. Кто-то с пирса? Она нашарила очки, нацепила их на нос и открыла сообщение.

ПЯТЬ ДНЕЙ – весь текст. Без подписи. Но Хэл прекрасно поняла, кто его отправил.

Сонную муть как рукой сняло. Теперь она полностью проснулась, по спине от страха побежали мурашки, как будто в любой момент в дверь мог войти шепелявый человек в ботинках с коваными носами, вытащить ее из узкой кровати и ударить по лицу. Поломанные кости… Выбитые зубы…

Она вдруг поймала себя на том, что ее трясет.

Здесь тебя не найдут. Здесь ты в безопасности.

От этих слов несколько улеглось сердцебиение, и она принялась повторять их как мантру, пока не перестали дрожать руки и она смогла расстегнуть чемодан.

Ты в безопасности. Просто продержись сегодняшний день. Делай по одному шагу.

По одному шагу, хорошо.

В маленькой комнате было невероятно холодно. Когда она натягивала джинсы и футболку, изо рта шел пар. На дне чемодана лежал свитер. Он был в одном мотке с другой одеждой, и Хэл торопливо вытащила его, не заметив завернутой в него жестяной коробочки. Та со стуком шлепнулась под ноги, крышка отскочила, и по полу рассыпались похожие на ярко расцвеченные осенние листья карты таро.

Наверху лежала та, что она вынула перед отъездом, – валет Мечей. Подняв голову, юноша на картинке дерзко смотрел на нее с полуулыбкой, которая могла означать все, что угодно, – от вызова до отчаяния. Хэл видела эту карту миллион раз и знала каждую подробность, от птицы в ногах у валета до крошечной царапинки в правом верхнем углу. Но подобрав ее вместе с остальными картами, она мгновение помедлила. Что-то привлекло ее внимание в этом лице, она попыталась понять, что именно.

Понять ей не удалось, но тревога ушла, и Хэл бросила карты на кровать. Продолжая дрожать, она расправила свитер и натянула его через голову.

Знакомое тепло окутало ее, как объятия родного человека, и когда она надела носки и влезла в высокие, до колена байкерские ботинки, то странным образом почувствовала себя вооруженной, каким-то другим человеком, готовым к встрече с семейством Вестуэев. Она больше не ощущала себя налетчиком, кем по прихотливому стечению обстоятельств стала вчера.

Потом Хэл руками соорудила некое подобие прически, схватила с прикроватного столика телефон и осмотрелась – не забыла ли чего.

В ярком утреннем свете комната казалась несколько другой, может быть, не такой призрачной, но более строгой, унылой, еще менее гостеприимной. Все подмеченное ею вчера выступило еще рельефнее: железная, крашенная черной краской решетка на окне, черный же металлический каркас кровати; крошечная каминная решетка, не больше коробки из-под обуви; узор, оставленный сыростью на потолке. При дневном свете то, что она вчера приняла за тень в верхней части окна, оказалось довольно широкой щелью. Подойдя поближе, Хэл услышала, как в нее со свистом врывается струя холодного воздуха. Ничего удивительного, что в комнате так холодно.

Хэл просунула руку сквозь решетку и дернула оконную створку, попытавшись закрыть окно, но та, кажется, застряла, а перекладины решетки мешали дернуть сильнее. Тогда она просунула обе руки и, наклонившись, чтобы угол захвата был лучше, дернула еще раз. Тут что-то блеснуло. Царапина на стекле. И не одна. Послание.

Хэл выпрямилась, пытаясь разобрать буквы. Они были как раз за перекладиной и не читались, но когда она повернула голову набок, низкое утреннее солнце вдруг упало под нужным углом, высветив слова так, как будто они были написаны белым огнем.

По стеклу крошечными корявыми буквами шла надпись: ПОМОГИТЕ МНЕ.

Сердце у Хэл забилось быстрее. Долго она просто стояла, не в силах отвести глаза от послания, пытаясь понять, что оно означает.

Кто это написал? Горничная? Ребенок? И когда?

Это не крик о помощи. Написавший эти слова не мог рассчитывать на то, что послание увидят снаружи или даже изнутри, так надежно оно спряталось. Значит, скорее всего его сознательно укрыли за перекладиной. И даже Хэл никогда бы его не заметила, если бы не встала точно в этом месте.

Нет, тут что-то… что-то другое. Желание не столько быть услышанным, сколько выговориться, прокричаться.

Хэл вспомнила маму, вспомнила, как та велела ей говорить вслух, чтобы прогонять кошмары, вспомнила свою мантру для изгнания бесов: Хватит! Может, тут то же? Может, кто-то старался вернуться в реальность и отогнать голоса, нашептывающие жуткие мысли?

Помогите мне.

Несмотря на теплый свитер, Хэл вдруг стало холодно, очень холодно, озноб сотрясал ее изнутри, а в голове звучал голос, она буквально слышала его, он повторял одни и те же слова.

Помогите мне.

И тут Хэл мысленно увидела девушку – она была одна, в этой комнате. На окне решетка, дверь заперта. Почти как сейчас, только вот дверь не заперта. Самое Хэл по крайней мере не заперли. И что бы здесь ни случилось, не ее это дело. Не ее семья, не ее тайна, да и вообще ей есть о чем подумать, кроме давным-давно исчезнувшей девушки, склонной к мелодраматическим жестам.

Что происходило в этой комнате, каким было прошлое этого дома – не имеет значения. Важно лишь пережить сегодняшний день, не выдав себя и разузнав как можно больше о Мод. А получив такую информацию – дату рождения или хотя бы второе имя (если, разумеется, ей удастся найти подходящий способ узнать), – она сможет улизнуть в Брайтон и подделать метрику, которая успокоит Тресвика. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Тьфу-тьфу-тьфу. Хэл знала, что бы ей сказала мама. Она ясно увидела ее – насмешливо покачивает головой, улыбается уголком рта. Вдруг Хэл так захотелось очутиться рядом с ней, что сердце стиснуло физической болью.

Не верь, Хэл. Никогда не верь собственному вранью.

Потому что все суеверия – ловушка. Этому она научилась за те годы, что занималась своим ремеслом на пирсе. Можно стучать по дереву, скрещивать пальцы, считать сорок… Только это вранье, все вранье. Обманчивые надежды, призванные создать иллюзию, будто ты в силах что-то контролировать, будто есть смысл в мире, где единственный творец твоей судьбы ты сам. Ты не в силах предсказать будущее, Хэл, не уставала повторять ей мама. Не в силах повлиять на судьбу или изменить то, что не в твоей воле. Но ты в силах решить, что делать с выпавшими тебе картами.

Это правда, Хэл соглашалась. Непростая, неумолимая правда. Ей всегда хотелось крикнуть это клиентам, приходившим к ней опять и опять в поисках ответов, которые она не могла дать. Не существует каких-то заоблачных смыслов. Иногда что-то происходит просто так, без причины. Судьба жестока и капризна. Стучите по дереву, бормочите заклинания на удачу – они не помогут вам увидеть приближающуюся машину, не помогут избавиться от опухоли, которая уже сидит внутри, просто вы не знаете. На самом деле все ровно наоборот. Напряженно ожидая, что вторая сорока улетит, и тем самым надеясь заменить невзгоды удачей, вы не делаете того, что как раз можете: не смотрите на светофор, не замечаете мчащейся машины, пропускаете момент, когда еще можно сделать шаг назад.

Люди, приходившие к ней на пирс, искали смысла и возможности контролировать ситуацию, но искали не там. Отдавая себя во власть суеверий, они отказывались от работы над собственной судьбой.

Что ж, если Хэл чему и научилась, так это тому, что в эту ловушку она не попадется. Она сама создаст свою жизнь. Сама изменит свою судьбу. Сама станет творцом своего счастья.

Глава 17

Гостиная, где они сидели вчера вечером, оказалась пуста, в камине серела остывшая зола, на столе сиротливо стояли брошенные стаканы с виски. Но где-то в глубине дома гудел пылесос, и Хэл двинулась на звук по выложенному кафелем коридору, где вдоль стен за пыльными стеклами насупились чучела хищных птиц. Путь вел через малую столовую, где было накрыто к завтраку: банки со злаками, масленка, а возле допотопного тостера упаковка с дешевым нарезанным хлебом.

За столовой находилась оранжерея, где росли – по крайней мере, когда-то – виноград и апельсиновые деревья. От апельсиновых деревьев остались только таблички с надписями на кадках: Кара-Кара, Валенсия, Моро. Отдельные кусты винограда поднимали от земли толстые узловатые стебли, но большинство погибло. Листья на них пожелтели, к шпалере прикрепилось несколько гроздей ягод, похожих на изюм. Живыми здесь можно было назвать только тонкие пряди травы, упорно пробивающейся между плитками на полу. Было очень холодно, откуда-то дул ледяной ветер, шевеливший увядшие листья, которые шуршали на мертвых кустах. Подняв голову, Хэл увидела, что одно из стекол на крыше разбито, в дыру свободно задувало.

Звуки пылесоса стали громче, они доносились из комнаты по другую сторону от оранжереи, и Хэл, продравшись через погибший виноград, открыла дверь.

Там оказалась своего рода гостиная, очень темная, заставленная почти в викторианском стиле – все эти гардины с кистями, столики, диваны, в которых недолго и утонуть. В центре комнаты на ковре стояла миссис Уоррен, отставив в сторону палку, с мрачной решимостью толкала взад-вперед пылесос. Сначала Хэл хотела потихоньку уйти, но передумала. Ей нужны сведения о Мод, и, пожалуй, это прекрасная возможность – легкий разговор один на один… Так намного проще вести беседу, вывернуть на то, что тебе требуется. Кроме того, можно использовать возраст миссис Уоррен, ее ослабевший слух. Немолодые дамы любят повспоминать, а нестыковки легко прикрыть, сделав вид, что экономка недослышала.

Хэл кашлянула, но из-за шума пылесоса миссис Уоррен ее не услышала. Тогда Хэл прочистила горло и подала голос:

– Здравствуйте! Здравствуйте! Миссис Уоррен?

Продолжая пылесосить, экономка сначала обернулась и лишь потом выключила агрегат.

– Что вы здесь делаете?

Выражение на ее лице было крайне неприветливым, и Хэл спасовала.

– Я… Простите, я услышала пылесос и…

– Это моя гостиная, личная, понимаете?

– Я не знала. – Поведение экономки рассердило ее, захотелось дать ей сдачи. – Простите, но я просто не могла этого знать…

– А следовало бы знать, – отрезала миссис Уоррен, поставив пылесос на попа и взяв палку. – Приходите сюда, шляетесь тут, как будто это ваша собственность…

– Да вовсе нет! – Миссис Уоррен таки выбила ее из колеи вежливости. – Я не собиралась этого делать, я просто не зна…

– Спрашивать надо, понятно? Вы не будете совать нос в дела, которые вас не касаются. – Миссис Уоррен замолчала и крепко сжала губы, как будто хотела что-то добавить, но передумала. В Хэл впился взгляд, исполненный неприкрытой враждебности.

– Послушайте, я же извинилась. – Перейдя в оборону, Хэл скрестила руки на груди. Это было очень обидно, но она не могла как следует отбиться, поскольку не стоило конфликтовать с человеком, который может сообщить столь нужную ей информацию. Кроме того, по сути, старуха права. Хэл в самом деле вторглась в ее пределы, как бы ни старалась делать вид, что это не так. – Я пойду в другое крыло. Я… – Вдруг ее осенило: – Я просто хотела спросить, не нужна ли вам помощь.

Она улыбнулась, радуясь своей находчивости, но улыбка тотчас сползла, когда она увидела, как миссис Уоррен выпрямилась во весь свой не очень высокий рост с язвительной улыбкой.

– Надо же, какие мы любезные. Я, может, и постарела, но еще не совсем выжила из ума и не нуждаюсь в помощи таких, как вы. – Ей удалось сказать последние слова так, что они прозвучали прямым оскорблением. – Завтрак в восемь.

С этими словами она отвернулась и опять включила пылесос.

Хэл закрыла дверь и вернулась в оранжерею. Разговор ее расстроил. Почему миссис Уоррен так болезненно отреагировала на ее последние слова? Словно хотела оскорбиться. Какие мы любезные.

Это неприятно, тем более поскольку несправедливо. Если бы на ее месте оказались Ричард или Китти, она бы по крайней мере проявила понимание. Но у Хэл денег куры не клюют, потому что клевать нечего. Она вспомнила детство, как сама после школы гоняла их старенький кашляющий пылесос по гостиной, пока мама не возвращалась с пирса – та всегда старалась облегчить ей жизнь, как могла. Ношеную одежду и мальчишеские ботинки, когда не было девчачьих ее размера, мама хватала на благотворительных ярмарках. Знаешь, говорила она, взглядом умоляя дочь, чтобы ей понравилась обнова, по-моему, так даже круче. Тебе идет. И Хэл улыбалась, кивала и носила ботинки со всей гордостью, какую могла в себе найти. Мне так больше нравится, говорила она одноклассницам. В них удобнее бегать, прыгать и играть в футбол.

И в конце концов это стало правдой.

Вы же ничего обо мне не знаете! – хотелось ей крикнуть через дверь миссис Уоррен.

Она медленно прошла по оранжерее, думая, чем бы заняться, пока не спустились остальные. Сквозь зеленую плесень на окнах смутно виднелся полого спускающийся к морю газон, а за ним – покореженные тисовые деревья, самые дальние погнулись от неослабного морского ветра. По газону скакали сороки, и Хэл вспомнила стишок, который вчера читал мистер Тресвик. Она насчитала семь. Это показалось неожиданно точным – в доме явно живет тайна.

В гостиной все еще гудел пылесос, больше никаких звуков. Но может, ей удастся как-то использовать этот антракт.

Стараясь шагать бесшумно, Хэл открыла третью дверь из оранжереи. Она вела в маленький коридорчик. С одной стороны был туалет, где в бачке унитаза гулко капала вода, а с другой стороны – еще одна дверь, плотно закрытая.

Живо помня гневные слова миссис Уоррен, что она сует нос не в свои дела, Хэл осмотрелась, но пылесос еще работал, и, подкрепившись адреналином, она подошла к двери, повернула ручку и, проскользнув внутрь, как можно тише закрыла за собой дверь.

Это был кабинет, хотя им, несомненно, не пользовались долгие годы. Пресс-папье затянула паутина, а такие телефоны из пожелтевшего бакелита, что стоял на столе, Хэл видела только в кино. Еще на столе лежала тетрадь в потрескавшемся кожаном переплете с надписью поблекшими золотыми буквами Ежедневник, и Хэл медленно ее открыла. Календарь и ежедневник, 1979 год, – прочла она. Старше ее самой.

Чей это кабинет? Хозяином его определенно был мужчина. Хэл не могла точно сказать, почему она так решила, но трудно себе представить, чтобы здесь работала миссис Вестуэй. Ведь существовал же Эразм Хардинг Вестуэй.

Хэл перелистнула несколько страниц ежедневника в надежде, что попадется что-нибудь полезное. День рождения Мод было бы, конечно, пределом всех мечтаний, но, может, удастся разыскать хоть что-то, что можно будет потом использовать. Однако почерк владельца ежедневника не блистал аккуратностью, читать было очень трудно, а те чисто деловые записи, что ей удалось расшифровать, никакого интереса не представляли: встреча с К.Ф., позвонить Уэбберу, 12.30 – м-р Уобёрн, «Барклайс».

Хэл осторожно закрыла ежедневник и принялась осматривать кабинет. Напротив стола стояли полки с книгами до самого потолка, такие же пыльные и затянутые паутиной, как и все остальное, кроме, как внезапно заметила Хэл, одной, которую вынимали сверху справа, – тонкой книжонки с ярко-желтым корешком без надписи.

Возле полок стояла деревянная лесенка, чтобы можно было дотянуться до верхних полок, и, приглядевшись, Хэл заметила на пыльных ступенях след – тоже уже пыльный, но этой пыли было не тридцать лет, как той, что покрывала кабинет.

Хэл прислушалась к пылесосу – он все елозил взад-вперед, взад-вперед, – а затем забралась на лесенку, чтобы достать книгу, стараясь ставить ноги след в след.

Сняв книгу с полки, она поняла, что это фотоальбом. Когда Хэл открыла его, картонные страницы тихонько хрустнули и чавкнули слегка склеившиеся пластиковые пленки, покрывавшие снимки.

На первой странице она увидела черно-белый моментальный снимок, на котором был изображен светловолосый толстый младенец в старомодной коляске и крошечном аранском свитере, мутным взглядом уставившийся в объектив. Он лежал на фоне пологого газона, и Хэл узнала вид с главной террасы Трепассена, сразу за гостиной. В углу карандашом аккуратно было написано: Хардинг, 1965.

Хэл переворачивала страницы, чувствуя себя путешественником во времени, наобум бредущим по прошлому. Был еще малыш примерно двух лет от роду, на берегу за домом. Еще малыш, сидящий на коленях у строгого мужчины с застывшим взглядом и топорщащимися усами. Малыш – это, вероятно, Хардинг. А мужчина? Мистер Вестуэй?

Еще фотографии, цветной снимок того же малыша, на сей раз чуть постарше, на голубом трехколесном велосипеде. Х., июнь 1969, – гласила подпись. Потом Хардинг в школьной форме, а потом еще один краснощекий ребенок, совсем младенец. Мод? И когда она опускала взгляд на подпись в поисках даты, опять сердце у Хэл подпрыгнуло. Но нет: Абель Леонард, род. 13 марта 1972 г. На соседней странице черно-белая фотография того же младенца – лежит на ковре и сучит ногами. А.Л., 3 месяца, – было написано внизу.

Прежде чем она перевернула следующую страницу, шум заставил ее замереть. Голоса. Не миссис Уоррен, кого-то из членов семьи. И они приближались.

Ее не должны здесь обнаружить. Да еще когда она копается в семейном архиве.

Хэл торопливо засунула альбом на место, слезла с лесенки, на сей раз не столь тщательно ставя ноги след в след, и встала, пытаясь задержать дыхание и понять, откуда доносятся голоса. Сначала у нее слишком колотилось сердце, она ничего не могла разобрать. Потом услышала: Миссис Уоррен, а как можно раздобыть капельку кофе? – и поняла, что разговаривают в малой столовой.

Хэл стремительно выскочила из кабинета, закрыла за собой дверь и торопливо пересекла коридорчик. Едва она вошла в оранжерею, как дверь, ведущая в столовую, открылась и в проеме появилась голова Хардинга. Она еле успела.

– Миссис… – И он осекся. – О, Хэрриет.

– Да, – едва дыша, ответила Хэл. Руки у нее были в кабинетной пыли, и она за спиной украдкой вытерла их о джинсы. – Я просто старалась убить тут время до восьми. Миссис Уоррен предупредила, что завтрак в восемь.

– Да, но проходите же. – Хардинг несколько смущенно прокашлялся и, сняв воображаемую пылинку с синего пуловера, добавил: – По поводу вчерашнего, Хэрриет. Разумеется, новости явились ударом, но я надеюсь, что вы не…

– Пожалуйста, – выдавила Хэл. Предательский румянец покрыл щеки. – Не нужно…

Однако Хардинг явно собрался закончить фразу, и Хэл оставалось только терпеливо выслушать довольно пафосный спич, который по большому счету свелся к извинениям за вчерашнее.

– Это не значит, – закончил Хардинг, – что меня не тревожит умственное состояние матери. Но я был не прав, весьма не прав, предположив, что вы как-то связаны с этим, Хэрриет. Если вы и имеете отношение к этой истории, то только как сторонний наблюдатель. Ну что ж, довольно. – Он кашлянул и опять принялся снимать пылинки с пуловера. – Поговорим о более приятных вещах. Надеюсь, вам лучше?

– О да, – закивала Хэл, хотя щеки у нее все еще пылали. – Спасибо. Я прекрасно себя чувствую. Сегодня уже смогу пуститься в дорогу.

– Сегодня в дорогу? – Хардинг поднял брови. – Об этом не может быть и речи, дорогая. Все бенефициары должны быть у мистера Тресвика в его конторе в Пензансе, да и помимо этого, нам тут многое надо уладить.

При упоминании встречи с адвокатом Хэл затошнило, да так сильно, как будто под ней разверзлась земля. Конечно, она понимала, что будут разного рода препятствия и формальности, но, воображая, как обделать свое дельце, она полагала, что пошлет документы почтой с далекого безопасного расстояния. Правда, это было раньше, пока она еще надеялась на пару тысяч фунтов максимум. А теперь, когда к удостоверению ее личности привязано все огромное состояние…

Мысль о том, что надо идти туда стоять с ноющим сердцем, пока будут просматривать ее бумаги, не очень вдохновляла. Вероятно, придется также отвечать на разные вопросы – непростые, те, что Хардингу, Абелю и Эзре на поминках не позволила задать вежливость. А у нее не будет времени найти правдоподобные ответы и подобрать слова. А что, если Тресвик поймет свою ошибку еще во время встречи? Он что, позвонит в полицию?

Хэл открыла рот, чтобы ответить, но прежде чем сообразила, что сказать, дверь за ними распахнулась, и на пороге появилась миссис Уоррен с палкой в правой руке.

– О, миссис Уоррен, – воскликнул Хардинг с подобострастной улыбкой. – Вы, конечно, поедете с нами сегодня к мистеру Тресвику?

– Конечно, не поеду, – ледяным голосом отозвалась старуха. – Я найду возможность увидеться с Бобби.

Слегка прокашлявшись, Хардинг предпочел сменить тему:

– А мы тут как раз говорили о завтраке. Как любезно с вашей стороны поставить тостер и все такое. А где можно разжиться чаем и кофе?

– Еще нет восьми, – не допускающим возражений голосом ответила экономка.

Хардинг сморгнул, изо всех сил стараясь не выглядеть побитой собакой.

– Да, разумеется, но сейчас семь пятьдесят пять…

– Хардинг хотел спросить, – послышался голос сзади, и Хэл, обернувшись, увидела в дверях Эзру. Он был небрит, и вид как с похмелья – одежда помята, волосы нечесаные, но губы тут же изогнулись в очаровательной ироничной улыбке, которая, что бросилось ей в глаза при первом знакомстве, преображала все его существо. – Хардинг хотел спросить, миссис Уоррен, не можем ли мы уговорить вас передать нам часть вашей работы, мы бы сами приготовили чай.

– Ну, не знаю, мистер Эзра. – Свободной рукой миссис Уоррен пригладила волосы. Ее корнский акцент вдруг стал сильнее. – Моя кухня – это моя кухня. Я посмотрю, что можно сделать.

Она повернулась и вышла в дверь, что располагалась в дальнем конце оранжереи.

Эзра подмигнул Хэл.

– Хэрриет. Приятно видеть вас в вертикальном положении. Неплохой концерт вы устроили нам вчера вечером.

– Я… – Хэл вспыхнула. Неплохой концерт. Намек вполне прозрачен – на то, что она симулировала обморок, но слова были неприятно близки к правде. – Я чувствую себя намного лучше.

– Это тебя непривычно видеть в вертикальном положении в такое время, если уж на то пошло, – едко сказал Хардинг.

– Что ж, тебе повезло. Может, удастся выпить чаю. Как там про кошку и про доброе слово?

– К черту кошек. Какая сварливая старуха. Не понимаю, как мать терпела ее все эти годы. Похоже, в мечтах она уже получила свои тридцать тысяч и убралась подобру-поздорову.

– Да дело-то не в этом. – Улыбка у Эзры исчезла, и он посмотрел на Хардинга с выражением, очень похожим на открытую неприязнь. – И говори тише, если не хочешь оставшиеся дни питаться холодным супом.

– Что ты имеешь в виду? Какое дело?

– Я имею в виду, что лет пятнадцать о матери заботилась главным образом миссис Уоррен – за мизерную плату. Или ты полагаешь, за те деньги, что мать ей платила, мы могли нанять постоянную сиделку? Так что тридцать тысяч, по-моему, – это еще дешево отделаться.

– Как забавно слышать, что это, оказывается, мы не могли нанять сиделку, – разозлился Хардинг. – Не представляю, что тебе может быть известно, с учетом того, что тебя не видели в наших краях почти двадцать лет. Абель тоже сбежал, но у него хотя бы есть оправдание. Те же из нас, кто до конца выполнял свой долг…

– Вот ты всегда был лицемерным дерьмом, – перебил его Эзра и усмехнулся, будто это такая шутка, правда, на сей раз в его лице не было ни очарования, ни юмора, он скорее напоминал оскалившего зубы волка.

Хэл затаила дыхание, гадая, чем кончится перепалка, но Хардинг ничего не ответил. Просто закатил глаза и развернулся в сторону столовой. На пороге он остановился, открыл дверь Хэл и учтиво подождал, пока она пройдет.

На одном конце длинного стола уже сидели Митци с детьми. Абеля и Эдварда не было.

– Хэрриет, дорогая, – поздоровалась Митци. Она решила сегодня накрасить губы, и теперь ее лицо ярким пятном невпопад выделялось в глухом, блеклом полумраке комнаты и бледном утреннем свете. – Как вы сегодня?

– Спасибо, Митци, хорошо, – ответила Хэл. Она подошла к стулу, который отодвинул для нее Хардинг, и села, оказавшись между ним и Эзрой. – Даже не знаю, что такое вчера приключилось. Холод и голод, наверно, все вместе.

– Не говоря уже о потрясении, – закивала Митци, но, потянувшись за мюсли, неодобрительно поджала губы. – Не знаю, о чем думал мистер Тресвик, вывалив на нас эдак всю историю с завещанием.

– Ну, когда-то нужно было сказать, – заметил Эзра. Он вроде бы отошел от стычки с Хардингом, на лицо вернулась более убедительная улыбка. – Может быть, он решил, что лучше отодрать пластырь одним рывком, так сказать. И покончить с этим.

– Нужно было нас подготовить, – упрямо сказала Митци. – Особенно бедного Хардинга.

– А почему это именно бедного Хардинга? – улыбнулся Эзра, глядя на Митци через стол. – Знаешь, остальных это тоже в некоторой степени касается. Или когда тебя ставят на одну доску с нами, нищебродами, это слишком суровое испытание?

– Эзра… – У Митци был вид человека, терпение которого на пределе. – Ты уехал, но Хардинг, несомненно, имел все основания ожидать…

– Какой облом, особенно когда уже внесен задаток за новый «лендровер», – сочувственно произнес Эзра.

– Знаешь что, дорогой, – сказал Хардинг, перебив готовую уже огрызнуться Митци, – ты просто провоцируешь.

Эзра только рассмеялся, откинув голову назад. Хэл невольно увидела небритый подбородок и впадину над ключицей, там, где ворот рубашки не прикрывал шею. Затем он встал, бросил салфетку и потянулся, так что рубашка вылезла из брюк.

– Да идите вы, – рубанул он и, перегнувшись через стол, выхватил у Ричарда кусок хлеба, на который тот как раз намазывал масло. – Не в моих привычках за завтраком уминать столь щедрую порцию ханжества. Я ухожу.

– Куда это ты уходишь? – требовательно спросила Митци, но Эзра, сделав вид, что не услышал вопроса, откусил огромный кусок от тоста Ричарда, бросил оставшееся на стол и вышел.

– Он просто невыносим! – взорвалась Митци, когда за ним захлопнулась дверь. – Хардинг, неужели ты ему спустишь?

– Черт, Мит, а что я, по-твоему, должен сделать? – Хардинг с силой отодвинул тарелку. – В каком-то смысле он прав.

– Что ты такое говоришь? Он вырвал у Ричарда тост! И как он смеет обвинять тебя в лицемерии?

– О, ради бога! – Хардинг встал, подошел к тостеру и сунул в него еще два тоста. – Довольна? Вряд ли дело в хлебе.

– Нет, но ты – и лицемер? Какая наглость!

– Я думаю, Мит, это не было строго в мой адрес. И хотя его слова здорово меня разозлили, они довольно точно бьют в цель, ты не находишь? Все мы вчера сидели в церкви с эдакими старательно мрачными физиономиями, а между тем я сомневаюсь, был ли там хоть один человек, кто сожалел о смерти матери.

– Да как вы смеете. – Голос раздался с порога, все взгляды обратились туда. В дверях стояла миссис Уоррен, в руке у нее трясся кофейник. – Как вы смеете, вы, маленький хныкалка, бездельник!

– Миссис Уоррен! – Хардинг поджал губы и выпрямился во весь рост. – То, что я сказал, предназначалось для моей жены, и в любом случае…

– Я вам не миссис Уоррен, вы, дрянной ничтожный паскудник! – Из-за корнского акцента последнее слово прозвучало каким-то заимствованным ругательством.

– Миссис… – начал Хардинг, но закончить не успел.

Жахнув кофейник об стол с такой силой, что кофе забрызгал все тарелки, миссис Уоррен отвесила Хардингу нехилый подзатыльник, как будто перед ней стоял упрямый ребенок.

Хэл оцепенела. Сцена казалась нереальной: Хардинг имел вид насупившегося школьника, которого застали в коридоре за сквернословием; лицо миссис Уоррен исказилось от бешенства, Митци с детьми от изумления широко раскрыли глаза.

– Миссис Уоррен! – проворчал Хардинг, потирая затылок.

Но тут Китти крикнула:

– Папа! – Хардинг не откликнулся, и она крикнула громче: – Папа, тосты!

Все, как по команде, повернулись к древнему тостеру в конце стола, из верхней прорези которого вырывался дым. Пока Хэл в ужасе смотрела на это, почерневший хлеб охватило пламя.

– Чертов урод! – взревел Хардинг. – Это просто смертельный капкан. Его нужно было выбросить на помойку много лет назад.

Он подскочил к розетке, выдернул вилку и набросил на дымящийся тостер плотную тряпичную салфетку. Пламя погасло. Едкий запах паленого хлопка добавился к запаху сгоревшего хлеба, и Митци судорожно вздохнула.

– О Господи! Хоть на что-то можно положиться в этом доме? Миссис Уоррен, вы не могли бы?.. – И в негодовании умолкла.

Миссис Уоррен уже ушла.

Глава 18

Завтрак завершился в гнетущей атмосфере, никто не хотел обсуждать выходку миссис Уоррен и демарш Эзры. И хотя Хэл понимала, что нужно использовать это время, чтобы раздобыть сведения о Мод до встречи с мистером Тресвиком, она только заглотила тост и как можно скорее откланялась.

В прихожей она помедлила, пытаясь понять, что делать. У нее не было никакого желания возвращаться в свою похожую на гроб комнату, но шастать по дому, как будто он уже ее собственность, представлялось неслыханной наглостью.

Нужно выйти на улицу, проветрить голову, постараться обдумать следующий шаг.

В конце коридора она увидела открытую дверь, ведущую в парк, куда, вероятно, и вышел Эзра, и двинулась по хрустящему под ногами гравию перед домом. Впереди извивалась подъездная аллея, где через камушки пробивались сорняки и побеги молодых деревцов. Слева темнели невысокие постройки – гаражи, а может, бывшие конюшни, решила Хэл. Запах сигаретного дыма из-за угла сказал ей, что Эзра скрылся именно сюда, а у нее не было ни малейшего желания сталкиваться с ним. Сейчас нужно передохнуть от них всех.

И она свернула направо. Пройдя мимо довольно неприятного куста, от которого сильно пахло кошками, Хэл пошла вдоль фасада, который видела на открытке: длинный низкий дом, пологий, спускающийся к морю газон. Мы чудно пили чай в имении Трепассен…

Мирный вид, запечатленный на открытке, чай на газоне в духе Агаты Кристи – все исчезло, все поглотил упадок. Возникло какое-то странное, тревожное чувство. Не просто ощущение, которое приходит, когда видишь дом, долго находившийся в небрежении. Что-то куда более мрачное, как бывает там, где таятся тайны, где люди были страшно несчастны и никто не пришел их утешить.

Погрузившись в эти мысли, Хэл пересекла замерзший газон, слыша, как под ногами потрескивают промороженные травинки. Воздух был свеж, холоден; она выдохнула и стала смотреть, как рассеивается пар. Потом обернулась на дом и поняла, что отошла уже довольно далеко и парк на самом деле огромен. Почти дойдя до края газона, в паре сотен ярдов от дома, она заметила рощицу. За деревьями по центру почудилось что-то темное. Вода?

– Умиляетесь своим владениям?

Голос послышался сзади, с пригорка, и Хэл, подскочив, завертела головой. По газону, засунув руки в карманы, спускался Абель.

– Вовсе нет.

Ответ вырвался в оборонительной интонации, еще прежде чем она успела его обдумать, и вспыхнули щеки – явно не от холода.

Однако Абель только рассмеялся и подкрутил усы.

– Я не Хардинг, вам нечего беспокоиться на мой счет, с моей стороны не будет никакой враждебности, уверяю вас. Я, как вы уже слышали, и так ничего не ждал.

Хэл обхватила себя руками, не зная, что сказать. Для человека, которому безразлично то, что его оставили без наследства, Абель уделял этому обстоятельству достаточно много внимания. Она вспомнила слова Митци, сказанные той в библиотеке. О, Абель, перестань разыгрывать из себя святошу! Неужто он в самом деле такой бессребреник? Неужто можно искренне не испытывать никакой горечи, когда твоя родная мать оставляет тебя без гроша?

Абель, кажется, почувствовал, что разговор ее смущает, по крайней мере, вызывает неловкость, и сменил тему.

– Но расскажите же мне, что произошло за завтраком?

– За завтраком? – замялась Хэл. Она припомнила, как чуть не подрались Хардинг и Эзра, и решила, что лучше остаться в стороне, не ввязываться в эту сложную паутину обид и привязанностей, столь ощутимо опутавшую братьев. – Я… Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду. Хардинг и Эзра слегка… словом, несколько повздорили.

– О, не волнуйтесь за них, – рассмеялся Абель, поравнявшись с ней и подстроившись к ее шагу. – Они дерутся с тех пор, как Эзра научился говорить. А кстати, если мы здесь свернем налево, я смогу показать вам лабиринт.

– Здесь есть лабиринт?

– Ну так, средненький. Вон там. – Абель махнул в сторону, противоположную роще, в дальний конец газона. – Но вообще-то я не о нем. Видите клубы дыма на лестнице?

– Ах, это! – Хэл рассмеялась с облегчением, что щекотливая тема осталась позади. – Тостер загорелся.

– Да вы что? А я-то думал, это миссис Уоррен пыталась поджечь дом, чтобы он не достался недостойному наследнику.

Хэл будто ударили, щеки вспыхнули, и лицо у Абеля перекосилось.

– О Господи, Хэрриет, простите, это невероятно грубо с моей стороны. Я не имел в виду вас, я хотел сказать… Знаете, в миссис Уоррен всегда было что-то от миссис Дэнверс[4]. Думаю, ее не осчастливил бы никто из нас в качестве наследника, за исключением, может быть, Эзры.

– Все в порядке, – отрезала Хэл. Она даже себе не могла признаться в том, какую боль ей причинили слова Абеля. – А почему она так любит Эзру? – выдавила она после неловкого минутного молчания.

Будто задумавшись, как ответить, Абель дыханием попытался отогреть себе руки, выпустив облако белого пара, которое обволокло обе их головы.

– Кто знает, – сказал он наконец. – Причин для этого нет – документально подтвержденных, по крайней мере. Он всегда был очаровашкой, но видит Бог, миссис Уоррен довольна устойчива к такого рода влияниям. Он и у матери ходил в любимчиках. Может, как последыш. Младший сын, по меньшей мере. Конечно, ваша мать еще младше – ну, на пару часов.

– Они близнецы? – выскочило у Хэл, и ей тут же захотелось откусить себе язык.

Она никогда не считала себя особенно болтливой, скорее наоборот. Знавшие Хэл часто отмечали ее сдержанность, нежелание вмешиваться в чужие дела. Но здесь задача состояла не только в том, чтобы не сказать слишком много о себе и скрыть свое незнание – нет, она будто брела по болоту и в любой момент могла оступиться. Об этом ни на секунду нельзя забывать. Однако Абель, похоже, не заметил ее смущения и только кивнул.

– Они… были очень близки. Я на четыре года старше, а Хардинг еще старше, он на восемь лет старше меня, так что, когда малышня начала ходить, его уже отправили в школу. Но Мод и Эзра… я думаю, именно поэтому он так и не оправился после ее исчезновения. Он всегда был горяч, но когда она сбежала… Не знаю, как сказать, Хэрриет. Что-то в нем изменилось. Как будто весь огонь обратился внутрь, на него самого. Понимаете, он ведь искал ее много лет.

– Мне так жаль. – От неискренности у Хэл запершило в горле.

Абель ласково положил ей руку на плечо. Она испугалась, что прикосновение сейчас обожжет, но этого все-таки не произошло.

– Она… она была удивительная, – медленно продолжил Абель. – Не знаю, что она рассказывала вам о своем детстве, но после того как нас с Хардингом отправили учиться, остаться здесь с матерью было несладко. Эзра в основном тоже жил в пансионе, а даже когда приезжал домой, самое страшное каким-то образом доставалось не ему, ну… Короче, наша мать была непростым человеком, поладить с ней удавалось не всякому, даже в лучшие времена, а с возрастом она становилась все более странной и раздражительной. Думаю, миссис Уоррен в самом деле оказалась единственной, кто мог переносить ее общество, и не уверен, что ей это давалось легко. Но, послушайте… – Абель умолк, прокашлялся, перевел дыхание и решительно улыбнулся. – Почему я вас искал… Я кое-что нашел у себя в комнате и решил… ну, решил, что вам может понравиться.

Они остановились, Абель запустил руку в карман и достал фотографию, сложенную, с загнутыми уголками, подернутую той странной золотистой дымкой, что всегда появляется на фотографиях, которым исполнилось несколько десятков лет.

– Простите, она не в лучшем состоянии, но… впрочем, смотрите.

Хэл взяла из рук Абеля клочок бумаги и развернула, пытаясь понять, что на нем изображено. А когда поняла, у нее перехватило дыхание.

– Хэрриет? – обеспокоенно спросил Абель. – Простите, может, мне не стоило?..

Но говорить Хэл не могла. Она лишь смотрела на снимок, который стиснула, чтобы дрожащие пальцы не выдали ее потрясения.

Потому что там на газоне Трепассена были изображены четыре человека – две девушки и два молодых человека, один постарше, лет двадцати с небольшим. Тот, что постарше, был Абель – рыжие волосы подстрижены ужасным брит-попом девяностых, одежда далека от нынешнего дорогостоящего прикида, но это несомненно Абель.

Второй юноша – Эзра, его можно было узнать сразу – по черным волосам и ироничной улыбке. Рядом с ним сидит светловолосая девушка в поношенных ботинках «Док Мартенс», она улыбается Эзре. Должно быть, его пропавшая сестра-близняшка – давно исчезнувшая Мод.

А вторая девушка сидит отдельно от остальных и темными глазами смотрит на того, кто делает снимок. И эта девушка – мама Хэл.

Хэл поняла, что не дышит, и заставила себя сделать медленный, глубокий вдох и опять выдохнуть, пытаясь ровным дыханием не выдать своего состояния.

Мама была здесь?! Но что она тут делала?

– Хэрриет? – окликнул ее Абель. – Вы в порядке? Простите, вам, должно быть, нелегко.

– Д-да, – выдавила Хэл, хотя вышло шепотом. Она сглотнула и заставила себя вернуть фотографию Абелю. – Абель, это вы, Эзра, м-моя мама, а… – Она опять сглотнула, отчаянно стараясь понять, как это произнести, как задать вопрос, ответ на который ей нужно получить, не выдав себя с головой. – А кто вторая девушка?

– Мэгги? – Абель взял у нее фотографию и нежно улыбнулся группке на снимке, навечно оставшейся в солнечном свете, навечно застыв в юном возрасте. – Господи. Маленькая Мэгги Вестуэй. Я почти забыл о ней. Она была… в общем, что-то вроде дальней родственницы. Ее настоящее имя, по-моему, Маргарида, как и у Мод, хотя мы никогда не звали ни ту, ни другую этим именем – слишком длинно. Она называла мать тетей, но кажется, на самом деле ее отец был моему отцу… племянником? Или кузеном? Что-то в этом роде. Ее родители умерли, когда ей еще не было двадцати – ситуация похожа на вашу, Хэл, – и она переехала сюда закончить школу. Бедняжка. Не думаю, что она была тут счастлива.

Хэл смотрела на девушку, что сидела на траве, на внимательные темные глаза и поняла, что имеет в виду Абель. В ее взгляде было что-то настороженное, неуловимое. Она единственная на фотографии не улыбалась.

– Да, вижу, – выдавила Хэл, стараясь унять дрожь в ногах и удержать мышцы, чтобы они не выдали ее. – Спасибо. Спасибо, что показали. Это для меня очень много значит.

– Это вам, – сказал Абель, протягивая ей фотографию.

Хэл с изумлением взяла ее, проведя пальцем по лицу мамы.

– Правда? Вы уверены?

– Ну конечно. Мне она не нужна. У меня достаточно воспоминаний о том времени, и не все из них приятные. Но то был чудесный день. Помню, мы ходили купаться на озеро. А потом… впрочем, не важно. Но я буду рад, если снимок сохранится у вас.

– Спасибо. – Хэл аккуратно сложила фотографию по сгибу и осторожно положила в карман. Тут она вспомнила о приличиях и заставила себя улыбнуться. – Благодарю вас, Абель. Я сохраню.

После чего повернулась и пошла по промерзшему склону к дому. Дольше притворяться она была не в состоянии.

Быстро поднимаясь по лестнице на чердак, она чувствовала квадратик фотографии в кармане джинсов и лишь усилием воли не прикрыла его рукой, чтобы спрятать ото всех.

Мама. Господи помилуй, мама.

К концу лестницы она запыхалась, а зайдя в комнату, захлопнула дверь, вытащила фотографию из кармана и опустилась на пол, прислонившись спиной к двери и не спуская глаз с небольшого снимка.

Все получило свое объяснение: совпадение имен, ошибка Тресвика. Единственная странность заключалась в том, что Абель, видя фотографию, не угадал правду. Ведь теперь, когда Хэл имела перед собой доказательство, все стало до боли ясно.

Абель назвал ее маму Мэгги. Хэл никогда не слышала, чтобы мама называла себя так, но это обычное сокращение от имени Маргарида. Как-то Хэл спросила у мамы, почему родители выбрали для нее такое странное, труднопроизносимое имя, и она ответила, что это фамильное. Хэл хотела еще расспросить маму о детстве, о ее давно умерших родителях, но та, как часто бывало, оборвала разговор.

Мамино полное имя тоже Маргарида, как и у Мод.

Две кузины, обе Маргариды Вестуэй. И в поисках одной Тресвик наткнулся на другую, не поняв, что произошла путаница. Да и знал ли он вообще о существовании другой Маргариды? Скорее всего нет, иначе постарался бы найти нужную. У него ведь было только имя, да такое необычное… Если ты ищешь и находишь Джона Смита, то сделаешь все, чтобы убедиться, что это именно тот Джон Смит. Но Маргарида Вестуэй… Простительно, если Тресвик решил, что нашел, кого искал.

Однако, когда прошло первое потрясение от фотографии с изображением мамы – молодой, бесстрашной, да еще здесь, в Трепассене, – начало усиливаться беспокойство.

Вопрос стучал в голове, когда она бежала вверх по ступеням: как же Абель, глядя на снимок, не сложил два и два? Теперь, когда Хэл опять смотрела на поблекший, пожелтевший снимок, мысль вернулась, вызвав еще большую тревогу. У другой Маргариды, «настоящей», той, что сидела рядом с Эзрой, были светлые волосы, как у Хардинга и Абеля. А у мамы темные волосы, как и у Хэл.

Всю жизнь Хэл только и слышала ото всех, как же она похожа на маму, и ее всегда это удивляло. Только одинаковым цветом волос… Однако имея перед глазами фотографию, на которой мама изображена в возрасте, столь близком к ее нынешнему, Хэл видела сходство слишком отчетливо. Настороженные глаза цвета черного кофе, прямые черные волосы, нос с горбинкой и даже вызывающе выдвинутый подбородок – все мамины черты напоминали Хэл ее самое.

Перед ней четкое доказательство правды – и совершенной ошибки. Сколько времени пройдет, прежде чем Абель – или кто-то еще – это заметит?

Хэл резко встала, подошла к окну и выглянула на улицу. Солнце ушло, вдалеке взметнулась в небо серая, подернутая белым масса. Могло быть облако, но Хэл показалось – хотя она не рискнула бы утверждать, – что это море.

Вдруг ею завладело непреодолимое желание убежать отсюда, и она невольно схватилась за перекладины решетки, будто могла расколошматить их и вырваться на свободу из мансардной тюрьмы, которую сама устроила себе со всей этой историей.

Потому что, во второй раз убирая фотографию в карман, Хэл поняла, что доказательство, явленное на снимке, еще полдела. Главная проблема в другом.

Приняв фотографию, задав свои вопросы, задав их именно в таком виде, Хэл зашла слишком далеко. Теперь она стала не просто пассивной жертвой ошибки мистера Тресвика, не имевшей никакого доказуемого злого умысла, не просто исходила из ложной предпосылки. Нет. В ту секунду, когда она взяла в руки фотографию, пошло мошенничество, обман Вестуэев – и это можно проследить и доказать. А потенциальный барыш от этой аферы уже не несколько тысяч фунтов, а целое имение, уведенное из-под носа законных наследников Эстер Вестуэй.

До сих пор, размышляла Хэл, она могла сослаться на неведение или путаницу. Могла привести в доказательство письмо Тресвика, свалившееся на нее как снег на голову, напомнить, что никогда не видела своих дедушку и бабушку, могла на голубом глазу сделать вид, что она тут не при делах, что ее втянули в эту запутанную историю, могла прикинуться наивной девушкой, слишком застенчивой, чтобы задавать вопросы, когда в рассказах собеседников что-то не сходится.

Но теперь, приняв фотографию и не сказав, что вторая девушка на снимке – ее настоящая мать, она зашла совсем в другие воды. Теперь она стала мошенницей.

6 декабря 1994 года

Сегодня я так и не смогла уснуть. Лежала, не смыкая глаз, сдавив руками живот, чтобы он не выступал, и вспоминала ту ночь, когда это случилось. Стоял конец августа, дни были длинными и невообразимо жаркими, а небо пылало яркой корнуолльской синевой.

Мальчики приехали кто из школы, кто из университета, наполнив дом непривычным шумом и жизнью, которые показались очень странными после приглушенной тишины, к которой я привыкла за последние несколько месяцев. Тетя зачем-то уехала в Лондон, а миссис Уоррен отправилась в Пензанс к сестре. Без их вороньей мрачности дышать стало легче, в воздухе разлилось счастье.

Мод зашла ко мне, когда я читала, – прямо-таки ворвалась, в одной руке полотенце и ярко-красный купальник, в другой солнечные очки.

– Поднимайся, Мэгги! – крикнула она, вырвав у меня книгу и бросив ее на кровать. Я со вспышкой раздражения заметила, что моя страница захлопнулась. – Мы идем на озеро!

Я совершенно не хотела никуда идти – даже странно вспоминать. Я не против бассейна или моря, но всегда терпеть не могла купаться в озере – склизкие водоросли, каша на дне, гниющие ветки, которые хватают тебя за ноги. Но Мод трудно отказать, и в конце концов я позволила ей стащить меня вниз, где ждали мальчики. У Эзры в руках была пара весел.

В рассыпающемся лодочном сарае Мод отвязала неустойчивый плоскодонный ялик, и мы поплыли к острову. Под каркасом лодки темнела коричневая, в пятнах вода. Мод привязала лодку к самодельному причалу, и мы вылезли. Первой пошла купаться Мод. Она длинным плавным прыжком бросилась в воду с подгнивших деревянных мостков, и на фоне золотисто-бурой воды купальник вспыхнул ярко-красной ракетой.

– Давай, Эд! – крикнула она.

Тот встал, улыбнулся мне и следом за Мод с разбегу прыгнул в воду.

Я думала, что не пойду купаться, с меня было достаточно смотреть на остальных – они смеялись, играли в воде, плескались и визжали. Но солнце припекало все жарче, и наконец я неуверенно встала, прикрыв глаза от солнца.

– Давай! – завопил Абель. – Тут так здорово.

Я подошла к краю мостков, чувствуя, как голые ступни скользят по мокрому дереву, и макнула ногу – одни пальцы – в воду. Мне понравилось, как под водой горит алый лак для ногтей, одолженный у Мод.

А потом – я даже не успела сообразить, что произошло, – чья-то рука схватила меня за щиколотку, дернула, я плюхнулась лицом, чтобы не удариться спиной о доски – и вот я уже в воде, золотая вода сомкнулась над головой, вокруг поднимаются клубы тины… Все до невероятия красиво и страшно.

Я не видела, кто меня сдернул. Это оказался он. Я чувствовала, как в воде его кожа касается моей, руки сцепились, словно в борьбе. Когда мы поднимались на поверхность, его пальцы прошлись по моей груди, и я задохнулась, меня будто прошило током – не просто от шока, вызванного падением в воду.

Наши глаза – голубые и темные – встретились, он улыбнулся, и у меня свело живот от голода, какого я никогда не знала. И тут я поняла, что люблю его и отдам ему все, даже себя.

Вернувшись к дому, мы пили чай на газоне, завернувшись в полотенца, а потом растянулись на траве погреться на солнышке.

– Сними нас, – лениво потягиваясь, сказала Мод. Ее загорелые руки и ноги золотисто блестели на фоне линялого голубого полотенца. – Я хочу запомнить сегодняшний день.

Он простонал, но послушно встал, пошел за фотоаппаратом и принялся его настраивать. Я смотрела, как он наводит фокус, снимает с объектива защитный колпачок.

– А почему все такие серьезные? – спросил он, посмотрев на нас, и я поняла, что сосредоточенно хмурюсь, пытаясь запечатлеть в памяти его лицо.

Он улыбнулся мне своей неотразимой улыбкой, и мои губы невольно изогнулись в беспомощной попытке повторить ее.

Вечером после ужина миссис Уоррен отправилась на покой, а мы взялись за бильярд на поблекшей зелени стола. Все смеялись, как никогда не смеялись в присутствии тети. Эзра спустился со своим стереомагнитофоном, который взорвался песнями «Джеймс», «Ар-И-Эм» и «Пиксиз»[5], по очереди заполнявшими комнату грохотом барабанов и гитар.

Я никогда не умела играть на бильярде – кий у меня вечно делал не то, что нужно, и шары отскакивали от бортов. Мод говорит, что я просто не пыталась, что это совсем нетрудно – определить причину и следствие и рассчитать, куда угодит шар, но это не так. Наверно, у меня не хватает какого-то гена. Ну, может, не гена, но нет у меня того, что позволяет Мод видеть, под каким углом ударить по шару, чтобы он отрикошетил в нужном ей месте.

И я, оставив их за бильярдным столом, вышла на газон к самой старой части дома. Я сидела, смотрела на предвечернее солнце и думала о том, как же здесь, несмотря ни на что, красиво. Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидела его – красивого, загорелого, волосы в беспорядке падают на уши.

– Прогуляемся? – спросил он.

Я кивнула и пошла за ним по утоптанной тропинке к морю. Потом мы лежали на теплом песке и смотрели, как солнце в красно-золотом ореоле опускается в волны. Я молчала, боясь нарушить эту гармонию, боясь, что он вдруг встанет и уйдет навсегда, и все вернется на круги своя.

Но он не встал и не ушел. Он лежал рядом со мной, глядя в небо. Его молчание казалось вдохом – вдохом, который делают, прежде чем сказать что-то очень важное. Наконец полоска солнца исчезла за горизонтом, и он повернулся ко мне. Я решила, что он сейчас заговорит, но вместо этого он опустил с плеча тесемку летнего платья. И я подумала – вот оно. Этих чувств я ждала всю свою жизнь, это то, о чем шепчутся девчонки в школе, то, о чем поют в песнях и пишут в стихах. Вот оно. Вот он.

Но теперь солнца нет, сейчас зима, и мне очень холодно. И я совсем не уверена, что была права.

Глава 19

Хэл не знала, сколько просидела так, не сводя глаз с фотографии и пытаясь сообразить, что делать. Наконец она услышала, как далеко-далеко часы пробили одиннадцать, и встала, потянувшись, – все тело у нее затекло, и она замерзла.

Ее не оставляло сильное желание убежать обратно в Брайтон и спрятаться от того кошмара, что она сама сотворила. Только вот им известно, где ее искать. У Тресвика есть адрес, он приедет, найдет ее и начнет задавать вопросы. А еще… Когда она вспомнила об ожидающих ее сборщиках податей мистера Смита, о порушенном офисе, у нее потемнело в глазах. Когда-то она самонадеянно не считала себя трусихой, но теперь приходится признать, что это не совсем так. Хэл вспомнила голос того вечернего гостя, его тягучую, тихую шепелявость… Поломанные кости… Выбитые зубы… И поняла, что у нее нет сил встретиться с ним еще раз. Нет. Она не может вернуться без денег.

А если убежать навсегда – ото всех? Но куда? И как – без денег? У нее не хватит даже на такси до Пензанса, не говоря уже о том, чтобы начать новую жизнь в незнакомом городе.

Ладно, как бы то ни было, прятаться здесь вечно все равно нельзя. Когда-то придется спуститься в гостиную, в лоно семьи.

Разминая продрогшие пальцы, Хэл открыла дверь и в нескольких дюймах увидела совершенно неподвижную во мраке коридора фигуру. Темная одежда сливалась с тенями.

Хэл ойкнула и попятилась обратно в комнату, прижав руку к груди.

– Господи… Да что же…

Руки у нее затряслись, и она схватилась за металлическую спинку кровати, чтобы опереться.

– Что?

Голос был надтреснутый, с явным корнским выговором. Страх отступил, и поднялась волна возмущения.

– Миссис Уоррен? Какого черта вы вынюхиваете тут у меня под дверью?

– Это тут не у вас под дверью, – желчно ответила та и сделала шаг вперед, переступив через порог. Смерив жалкие пожитки Хэл презрительным взглядом, экономка добавила: – И вам тут никогда не будет «у вас», если кто-то поинтересуется моим мнением.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы прекрасно знаете что.

Хэл засунула руки в карманы, чтобы скрыть дрожь. Старуха не должна заметить, что она ее испугалась.

– Пропустите меня.

– Да пожалуйста. Я пришла сказать вам, что он ждет вас внизу.

– Кто он? – Хэл постаралась, чтобы голос у нее не дрожал, поэтому вышло резче и холоднее, чем она хотела.

– Хардинг. Он в гостиной.

Хэл не могла заставить себя сказать «спасибо», однако кивнула – один раз, – и миссис Уоррен, повернувшись к ней спиной, шагнула и опять слилась с тенью коридора.

Хэл двинулась за ней и как раз закрывала дверь, когда экономка, через плечо кивнув головой обратно на комнату, на разбросанные вещи Хэл, сказала:

– Та тоже занималась этой дрянью.

– Что? – Рука Хэл замерла на ручке еще не до конца закрывшейся двери, в щель был виден фрагмент комнаты.

– Картами этими. Тарри, или как там она их называла. Вся эта языческая рухлядь, демоны и голые мужики. Если бы спросили меня, их бы и в помине не было в доме. Я бы их попросту сожгла. Отвратительно.

– Кто? – спросила Хэл, но миссис Уоррен продолжала медленно идти по коридору, будто не услышала вопроса, и Хэл, не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, подскочила к ней, схватила старуху за пояс – грубее, чем ей бы хотелось, – и заставила ее повернуться. – Кто? О ком вы говорите?

– Мэгги. – Миссис Уоррен прошипела это имя, словно ругательство, и ярость слюной попала на лицо Хэл. – И если вы хоть немного дорожите собой, то больше не будете меня ни о чем спрашивать. А теперь отойдите.

– Что? – ахнула Хэл.

Слова будто пощечиной ударили по лицу, в голове зароились вопросы, они метались с такой скоростью, что их было не ухватить. Правда, один, стучавший в голове, формулировался четко, однако задать его было нельзя: Так она знает?

Пока Хэл стояла, разинув рот, миссис Уоррен высвободилась – с силой, которую Хэл в ней не предполагала, – и торопливо начала спускаться по лестнице – молча и злобно.

Хэл сделала долгий, судорожный выдох и вернулась в комнату. Сердце билось с такой скоростью, что кружилась голова.

Мэгги. Уменьшительное имя мамы. Которая была здесь больше двадцати лет назад. Так она тоже, что ли, жила в этой комнате? И почему миссис Уоррен поселила Хэл именно здесь? Угроза? Или она знает правду? Но тогда почему молчит?

Ответов не было. Наконец, чтобы хоть чем-то себя занять, Хэл собрала карты и принялась укладывать их обратно в жестяную коробочку. В ушах раздавалось шипение миссис Уоррен. Ведь не осмелится же она в самом деле их сжечь? Это смешно, и тем не менее в желчном голосе было что-то, что заставляло Хэл поверить в реальность угрозы.

Ни дверь ее комнаты, ни чемодан не запирались на ключ, так что Хэл оставалось только положить карты в коробочку, запихнуть ее поглубже в чемодан и надеяться на лучшее.

Зачем она вообще взяла их с собой? Ведь она же вроде не верит.

Хэл застегнула чемодан на молнию и собралась выйти из комнаты, но вдруг, почуяв недоброе, на мгновение замерла, опять открыла чемодан и положила коробочку к себе в карман, рядом с фотографией. Пусть миссис Уоррен порыщет. Пожалуйста, пусть заходит и роется во всех отделениях чемодана. И только спустившись по узкой, темной лестнице на третий этаж, она кое-что вспомнила – вчерашний стук палки миссис Уоррен о деревянные ступени. Но у женщины, стоявшей сегодня у нее под дверью, палки не было, она подошла совершенно бесшумно.

При этой мысли Хэл затрясло, хотя было не очень понятно почему, и она опять пожалела, что дверь ее комнаты не запирается на ключ. До приезда сюда Хэл вообще никогда не запирала свою комнату, но мысль о злобной старухе, которая тихонько крадется по дому, открывает ее комнату…

Хэл помедлила, осмотрев узкий темный коридор, и вспомнила, как миссис Уоррен стояла здесь в темноте. Так что же она тут делала? Подслушивала? Подсматривала?

Хэл уже собиралась пройти дальше, как кое-что привлекло ее внимание – темное на темном. Сделав несколько шагов назад, она встала перед закрытой дверью в свою комнату и провела пальцами по деревянной панели. Она не столько поняла, сколько ощутила, как же была не права.

Дверь имела засов. Даже два. Два длинных толстых болта – сверху и снизу. Но они располагались снаружи.

Глава 20

Когда Хэл спустилась наконец в коридор, миссис Уоррен там уже не было, и с минуту она постояла, поправляя коробочку с картами в кармане и вспоминая, где гостиная. Она проходила мимо, когда шла на завтрак, но тогда дверь стояла открытой. Теперь все комнаты были закрыты, и длинный унылый коридор сбивал с толку.

Хэл наугад ткнулась в одну дверь, но та вела в мрачную, обшитую деревянными панелями большую столовую, в самом деле намного больше, чем малая, где они сегодня завтракали. Ставни на высоких окнах были закрыты, тонкие серые полосы света прорезали тени, а огромный стол, покрытый пыльной хлопчатобумажной скатертью, еще более удлинял помещение. На потолке висело что-то огромное, закутанное в серое, и Хэл сначала решила, что это два гигантских осиных гнезда. Она рефлекторно пригнулась, но потом глаза, привыкнув к полумраку, узнали люстры, завернутые в защитную ткань. Над оставленными ею следами повисли облачка пыли. Медленно пятясь, Хэл тихонько вышла и двинулась дальше.

Она уже поднесла руку к следующей двери, но не успела постучать, как услышала за дверью голос и замерла, не зная, стоит ли прерывать чужой разговор.

– …потакать маленькой золотоискательнице.

Голос мужской, одного из братьев. Хардинг?

– О, ты в самом деле невыносим. – Женский голос – Митци – сорвался от раздражения. – Она сирота, ваша мать просто пожалела ее.

– Во-первых, у нас нет никаких доказательств. Мы ничего не знаем об этой девчонке, представления не имеем, кто был или есть ее отец и присутствует ли он еще в ее жизни. Судя по тому, что нам известно, он мог подбить мать на такой шаг. А во-вторых… – Точно Хардинг, поняла Хэл, когда оратор повысил голос, стараясь перекрыть горячие возражения Митци. – Во-вторых, Мит, если бы ты хоть немного знала мою мать, ты бы поняла, насколько невероятно, чтобы она руководствовалась такими соображениями, как милосердие и жалость к сиротам.

– О, Хардинг, какая глупость! Твоя мать была одинокой старой женщиной, и, может быть, если бы ты в свое время решил оставить прошлое в прошлом, дети и я смогли бы узнать получше и ее, и всю эту…

– Моя мать была злобной, бессердечной фурией! – прокричал Хардинг. – И мое нежелание травить тебя и детей ее ядом было продиктовано исключительно заботой о вас. Так что даже не смей, слышишь, Митци, даже думать не смей, что я тут в чем-то виноват.

– Я не думала так ни одной секунды, – ответила Митци, и за раздражением в ее голосе пробивалась нотка мольбы. – Я понимаю, дорогой, ты хотел как лучше. Но я просто думаю, может быть, не так уж удивительно, что твоя мать решила отодвинуть двух сыновей, которые полностью отдалились от нее, и третьего, который почти двадцать лет не подпускал к ней свою жену и детей. Трудно ее осуждать, если она приняла это близко к сердцу. Я бы обиделась. Когда мы были здесь последний раз? Ричарду точно было не больше семи.

– Именно семь, и когда он обжег палец о решетку, она назвала его маленьким трусом и нытиком, помнишь?

– Я не говорю, что она все делала правильно…

– Митци, ты меня не слышишь. Моя мать была ядовитой женщиной, и ее единственной целью в жизни было разливать свой яд, где только можно. Как это на нее похоже – продолжать ссорить людей из могилы. Единственное, что меня удивляет, так это то, что она не оставила имение Эзре в надежде, что он, Абель и я в конечном счете окончательно рассоримся и все наследство уйдет на судебные издержки.

– О, Хардинг, это просто абсурдно…

– Я должен был догадаться, что так и будет, – продолжал Хардинг, и Хэл решила, что на самом деле это он не слышит своей жены. – Она мне написала, тебе об этом известно? С месяц назад. Разумеется, ни слова о своей болезни, это было бы слишком просто, слишком прямодушно. О нет. Обычное ее письмо, полное жалоб, но подпись другая. Это-то и должно было меня насторожить.

– В каком смысле другая?

– Она всегда подписывалась твоя мать. Всегда. Даже когда я жил в пансионе, ночи напролет выплакивая себе глаза. Всем остальным мальчикам мамы писали люблю, целую, всегда любящая тебя мамочка, тысячу раз обнимаю и всякое такое. Но моя – нет. Твоя мать. Никакой любви. Никаких поцелуев. Просто ледяная констатация факта. Право, прекрасный образ ее жизни в целом.

– А то, последнее письмо? Она что-то добавила?

– Да. – И Хардинг замолчал.

Воцарилась такая гнетущая тишина, что Хэл затаила дыхание, стараясь представить, что сейчас будет. Ведь вряд ли Хардинг дождался любви матери, которой ждал всю жизнь? Молчание длилось так долго, что Хэл уже решила, будто чего-то не расслышала или Хардинг передумал отвечать, и уже занесла руку, чтобы постучать, но тут опять послышался его голос:

– В конце я прочел: aprés moi, le déluge. Ни имени, ни подписи. Только эти четыре слова.

– Aprés чего? – Митци совершенно растерялась. – После… дождя? Что, черт побери, это значит?

Хэл замерла, но тут позади раздался голос:

– Подслушиваешь?

Сердце подскочило, и она резко обернулась.

Дочь Хардинга. Как ее звали? Китти. Она стояла, накручивая на палец длинные светлые волосы, и что-то жевала. Поскольку Хэл молчала, Китти протянула ей какой-то пакет.

– Хочешь?

– Я… – Хэл сглотнула. Она говорила тихо, так как не хотела, чтобы ее услышали Хардинг с Митци. – Я не… Знаешь, это не… Я собиралась зайти, но они, кажется…

– Э-э, меня можешь не бояться. – Китти вскинула свободную руку, и на запястье звякнул браслет с амулетом. – Это единственная возможность что-нибудь здесь разузнать. – Она достала из пакета жевательную конфету, строго на нее посмотрела и сунула в рот. – Слушай, все хочу тебя спросить, а ты кто?

– Я? – Хэл опять сглотнула. Во рту у нее пересохло, и она сжала холодные пальцы в кармане, впившись ногтями в ладонь, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Ей неприятно было сознавать, что браслет от «Пандоры» на левом запястье Китти скорее всего дороже, чем все, что на ней надето, а может, и всего ее гардероба. – Кто я? Не совсем тебя понимаю…

– Ну как? Ты какая-то там родственница, но папа толком не объяснил какая. Ты пропавшая тетушка? Нет, подожди, для нее ты слишком молодая, правильно?

– В общем, да… – Хэл моргнула, соображая, а что, собственно, она здесь делает по легенде. Вспомнилась фотография сидящей на газоне мамы – и она на секунду крепко зажмурилась, пытаясь отогнать видение, и потерла лоб, словно чтобы отвернуться от маминого лица. Нельзя думать про маму. Нужно помнить, за кого она себя выдает, а не кем является на самом деле. Мод была сестрой Хардинга, значит… – По-видимому, я… твоя кузина?

– Ну да, конечно. Так это твоя мама сбежала?

– Ну… наверно. Она… вообще-то она мне об этом не рассказывала.

– Как круто, – с тоской сказала Китти, сунула еще одну конфету в рот и продолжила говорить с набитым ртом: – Знаешь, я иногда серьезно об этом думаю, но, наверно, должно исполниться хотя бы восемнадцать. Иначе стопудово окажешься на улице, а потом еще попадешь в лапы какому-нибудь педо-сутенеру.

– Хм… – Хэл не знала, что ответить. Девочка держалась с такой уверенностью, какой у нее самой никогда не было. – А сколько тебе лет?

– Четырнадцать. Ричу скоро шестнадцать. Фредди двенадцать. Он полный дебил, с ним и говорить-то бесполезно. Рич нормальный, если уговорить его снять наушники. А кроме того, я же учусь в школе для девочек, мне нельзя с ним ссориться, верно? Ведь через него можно кадрить мальчишек постарше.

– Никогда об этом не думала, – слабо проговорила Хэл.

– У тебя есть парень? – спросила Китти.

Хэл покачала головой:

– Нет, последние годы мне было не до того, чтобы устраивать личную жизнь.

– Поня-ятно, – с мудрым видом протянула Китти и, покивав, бросила в рот еще одну конфету. – Тебе надо попробовать сайт знакомств. Там могут подобрать по месту жительства.

– Да я вообще-то не… – начала Хэл, но тут дверь гостиной отворилась, и, обернувшись, девушки увидели в проеме Митци.

– О, девочки. Мне показалось, я слышала голоса. Китти, если хочешь попасть в Пензанс, обувайся и скажи Ричарду, чтобы он поторопился. Хэрриет, если у вас есть минута, ваш дядя хотел бы с вами поговорить.

Хэл кивнула и посмотрела в комнату, туда, где стоял Хардинг – спиной к двери, глядя на темное от облаков небо и набухший дождем газон. В дымке утонуло море.

Пропустив Хэл, Митци вышла из гостиной и закрыла за собой дверь. Хэл услышала ее решительные шаги по коридору и голос, читавший нотацию Китти.

Хэл стояла в ожидании, пока Хардинг обернется, но он не пошевелился и заговорил, не отводя взгляда от окна:

– Спасибо, Хэрриет, что согласились встретиться со мной.

Хэл не сразу сообразила, что ответить. Ее резанула неуместность фразы, как будто два бизнесмена обсуждают слияние фирм, а не… А не – что?

– Я… Разумеется, – выдавила она наконец и неуверенно шагнула вперед.

Но Хардинг отмахнулся, как будто был твердо намерен высказаться и не хотел, чтобы его сбивали.

– Как вы, возможно, заключили из слов мистера Тресвика, сказанных им вчера вечером, нам предстоит множество писанины, прежде чем он сможет запустить процесс официального утверждения завещания.

– Я… да… конечно… – промямлила Хэл. При упоминании о писанине у нее потемнело в глазах. Что же делать? Отложить встречу? Или лучше пойти, выяснить, что от нее нужно, и заявить, что она забыла взять это с собой? – Хотя не знаю, я, может, не взяла…

– Нам многое нужно обсудить. – Хардинг обвел рукой имение. – Вот это… – Он кивнул на пологий газон под окном. – Все это налагает огромную ответственность, и вам предстоит принять серьезные решения, Хэрриет, причем в ближайшее время. Но об этом позже. А пока у нас встреча с мистером Тресвиком в Пензансе. – Хардинг посмотрел на часы. – Ровно через сорок минут, так что, если мы хотим успеть, следует поторопиться. Вы на машине?

Сорок минут? От ужаса Хэл только разинула рот. Все развивалось слишком стремительно. Ей нужно время, чтобы разведать, о чем – скорее всего – будет спрашивать Тресвик. А что, если ее заставят заполнить какую-нибудь анкету и она погорит на самой ерундовой мелочи? Она не сразу поняла, что Хардинг ждет от нее ответа на свой вопрос, сглотнула и еле слышно ответила:

– Я… Нет.

– Не важно. Мы вас втиснем в нашу. В багажнике есть откидное сиденье.

– Но дя… – Хэл осеклась, она не смогла себя заставить произнести это слово и начала заново: – Знаете, мне кое-что нужно…

– Все потом, Хэрриет, – без церемоний оборвал ее Хардинг. Он стряхнул с себя задумчивость, обернулся, хлопнул Хэл по плечу, так что она пошатнулась, и открыл дверь в коридор. – У нас будет много времени поговорить в дороге, а теперь пора ехать, иначе опоздаем. Встреча назначена на двенадцать, так что дай бог успеть.

Сникнув, Хэл вышла за Хардингом в коридор, а оттуда на улицу, где их ждала машина, в которой на заднем сиденье уже были пристегнуты все трое детей.

– Секундочку, Хэрриет, я устрою сиденье в багажном отделении, – сказал Хардинг, но когда поднялась большая задняя дверь, лицо у него перекосилось. – Митци, а где откидные сиденья?

– Что? – Митци обернулась через плечо. Мотор уже урчал, и ее нетерпение было понятно. – О чем ты, Хардинг?

– Откидные сиденья. Где они? С нами едет Хэрриет.

– Но это невозможно, у нас нет места. Мы вынули сиденья, чтобы влезли чемоданы, помнишь?

– О Господи. Неужели в этой семье никто не может рассчитать больше, чем на два хода вперед? – в раздражении вскинул руки Хардинг. – Что ж, есть простое решение. Фредди придется остаться.

– Во-первых, дорогой, – голос у Митци заострился, как осколок стекла, – это была твоя идея убрать сиденья, если помнишь. А во-вторых, Фредди не может остаться, он упомянут в завещании. Мистеру Тресвику необходимо удостоверить его личность.

– Господи ты боже мой! – взорвался Хардинг.

У Хэл вспыхнула искорка надежды. Может, ей все-таки не нужно ехать? Она уже хотела сказать, что останется, как вдруг позади послышался голос:

– Всем доброе утро.

Хэл и Хардинг обернулись, и Хэл услышала шумное сопение Хардинга, как будто кит всплыл на поверхность глотнуть воздуха.

– Эзра, – без выражения сказал он.

Тот, засунув руки в карманы, широко улыбался.

– Привет, братец. И еще раз привет, Хэрриет. Мило видеть, как Хардинг засовывает вас в багажник. Это называется сапоги всмятку. Хардинг, надеюсь, ты навел справки, что будет с имением, если Хэрриет не переживет поездочки?

– Эзра! – рявкнул Хардинг. – Совершенно неуместная шутка. И нет, Хэрриет не поедет в багажнике, так как кое-кто, – он демонстративно проигнорировал нетерпеливый вздох закатившей глаза Митци, – забыл взять откидные сиденья. Мы как раз обсуждали, как быть.

– Что ж, могу поспособствовать решению вашей проблемы. Мне тоже надо в Пензанс. Нужно снять немного денег, пока мы здесь торчим. Я возьму Хэрриет.

– О. – Хэл показалось, что Хардинг будто бы даже расстроился оттого, что больше нет причин для раздражения. А может, был недоволен тем, что теперь обязан брату. – Что ж. Решение… удачное. Прекрасно. – Он громко захлопнул заднюю дверь и расправил на животе пиджак. – Хорошо. Отлично. Ты помнишь дорогу, Эзра?

– Еще бы, – улыбнулся Эзра, крутя на пальце ключи от машины. – Я, конечно, давно здесь не был, но Пензанс не столь огромен, чтобы заблудиться. Увидимся там, Хардинг.

– Отлично. У тебя есть номер моего мобильного?

– Нет, – беспечно бросил Эзра. – Но с учетом того, что я так долго прожил без него, уверен, мы справимся.

Хардинг раздраженно вздохнул и вынул из внутреннего кармана пиджака портмоне. В нем было несколько визитных карточек. Он взял верхнюю и протянул ее Хэл.

– Поручаю это вам, Хэрриет, так как не могу положиться на организационные способности своего брата. Не потеряйте. И не опаздывайте. – Хардинг открыл левую переднюю дверь и сел в машину. – Встреча назначена на две…

Но окончание фразы заглушило шуршание колес по гравию – Митци набирала скорость. Хэл еще услышала из окна водителя: Пока, Хэл! – и машина двинулась по аллее. Когда она проезжала под тисовыми деревьями, в воздух взмыли возмущенные сороки.

Глава 21

– Та-ак… – тягуче протянул Эзра, направившись вдоль конюшен к площадке, буйно заросшей травой. – Значит, вы, надо полагать, моя… племянница?

– Да. – Ответ почти потонул в шуршании гравия под ногами и шуме ветра в ветвях, и, поскольку Эзра не повел головой, Хэл повторила громче, постаравшись вложить в голос побольше уверенности: – Да.

– Отлично. – Эзра покачал головой, однако не стал ничего объяснять и протянул ключи к низкой темной спортивной машине, припаркованной под деревьями на другом конце площадки. Машина тихонько пикнула, и сразу загорелись фары. Значит, не была заперта. Когда они подошли поближе, Эзра зло хохотнул и посмотрел вверх на дерево. – Чертовы отродья, – ругнулся он. – Надо было матери их потравить.

Хэл не сразу поняла, о чем говорит новоиспеченный дядя. Она проследила за его взглядом и увидела сорок, нахохлившихся на пронизывающем морском ветру. Яркие глаза-бусинки следили за ней. Однако только когда Хэл опять опустила взгляд на машину, до нее дошло, что имел в виду Эзра. Сзади машина была чистой, но капот, покрытый дорогой матовой краской, и лобовое стекло, пришедшиеся как раз под дерево, были щедро усеяны плотными черными плюшками – чем-то между птичьим пометом и кроличьим навозом.

– Что это? – спросила Хэл, опять подняв взгляд на деревья, а затем скривилась. – Простите, глупый вопрос.

– Вы верно догадались, – довольно мрачно ответил Эзра. – Не стоило забывать, что здесь машину ставить нельзя. Хардинг наверняка об этом помнил. Ну вот, пока я схожу за ведром, небольшая пауза. Простите, Хэрриет, мы точно опоздаем, но я не могу так ехать, а кроме того, эта гадость разъедает краску. Побудьте здесь, я постараюсь побыстрее.

– Не волнуйтесь.

Она смотрела, как Эзра повернулся и пошел обратно по площадке, оставив ее наедине с машиной и птичьим стрекотом. Через несколько минут он вернулся с ведром теплой воды и коротко сказал:

– Отойдите.

Хэл отошла как раз вовремя, поскольку Эзра окатил машину из ведра, от чего птицы разорались и поднялись в воздух. Правда, они довольно быстро успокоились и опять уселись на ветки.

– Ну что, без настоящей мойки лучше не сделаешь, – через какое-то время сказал Эзра. – Давайте-ка садитесь, и уберемся отсюда подобру-поздорову, пока можно.

Когда они выехали через кованые ворота на дорогу, Хэл почувствовала огромное облегчение и невольно шумно вздохнула. Эзра покосился на нее, скривив рот в ироничной, но одобрительной улыбке.

– Рад, что я такой не один.

– О, – Хэл вспыхнула, – я вовсе не хотела…

– Ради бога. Со мной необязательно лицемерить. Жуткое место. Почему, вы думаете, мы все вырывались отсюда при первой возможности?

– Простите. – Хэл не знала, что сказать. – Так… странно, потому что, в общем-то, это очень красивый дом.

– Просто здание, – отрезал Эзра. – Которое никогда не было домом, даже когда я тут жил.

Хэл ничего не ответила. Ей вспомнились слова Хардинга. Моя мать была ядовитой женщиной, и ее единственной целью в жизни было разливать свой яд, где только можно. Эзра вырос в такой атмосфере. Как и все они.

А если Хардинг прав? И решение оставить имение Хэл было последней местью его матери?

– Меня Трепассен не интересует, – сказал Эзра. Когда они подъехали к плохо просматривающемуся съезду, он обернулся назад через плечо и вписался в поворот дороги. – Я приехал только для того, чтобы увидеть, что мать таки похоронили. Говорю вам это, Хэрриет, чтобы вы поняли: я не испытываю никакого неудовольствия в связи с ее завещанием. Продавайте. Раздирайте на части. Мне действительно все равно.

– Понимаю, – тихо ответила Хэл.

В машине стало тихо. Хэл соображала, что сказать, чтобы не дать Эзре задать вопросы, которые непременно прозвучат, если пауза затянется слишком надолго. Контролируй беседу, услышала она голос мамы. Крепко держи руль в руках, не уступай его клиенту. Ею вдруг овладело острое желание разузнать о прошлом мамы, о ее жизни здесь. Каково это было – очутиться в Трепассене на правах кузины-сироты? Испытывала ли она ту же гнетущую тяжесть, о которой говорил Эзра, которую Хэл чувствовала и сама? Как долго она пробыла здесь? Неделю? Месяц? Год?

Может, спросить у Эзры? Ведь были же они знакомы. Фотография, которая грелась у Хэл в кармане, служила тому доказательством: они встречались, разговаривали.

– Ваша… ваша машина, – сказала наконец Хэл, с трудом выдавливая слова. – Левый руль, я только сообразила. Вы живете за границей?

– Ваша правда. – Минуту казалось, что Эзра не собирается объясняться, но затем он добавил: – На юге Франции, недалеко от Ниццы. У меня там маленькое фотоателье.

– Как чудесно. – Зависть в ее голосе была неподдельной. – Я один раз была в Ницце, со школой. Красиво.

– Да, симпатичное местечко, – лаконично заметил Эзра.

– И давно вы там?

– Лет двадцать.

Пока Эзра объезжал припаркованную на обочине машину, Хэл занялась арифметикой. Ему никак не больше сорока, значит, он уехал из Англии сразу после школы. Лондон был слишком близко.

– А вы живете в Брайтоне, да? – покосившись на нее, спросил Эзра.

Хэл кивнула.

– Да. Там тоже хорошо, берег не так красив, как в Ницце, но… Не знаю. Не могу себе представить, как это – жить далеко от моря.

– Я тоже.

Какое-то время они ехали молча. Только на окраине Пензанса Хэл кое-что пришло в голову и она решилась спросить:

– Дя… – Язык не поворачивался, но она выдавила: – Дядя Эзра, а вы, конечно… говорите по-французски?

Эзра опять покосился на нее, отведя взгляд с дороги. На лице у него мелькнуло несколько ироничное выражение и какое-то сомнение, которое Хэл не до конца поняла.

– Говорю. А почему вы спрашиваете?

– Просто интересно… Я тут слышала фразу. Aprés moi, le déluge. Что это значит? Мне где-то попадалось это выражение.

– Буквально – после меня потоп. – Эзра метнул на нее пристальный взгляд и, включив поворот, обогнал грузовик, после чего машина вернулась на свою полосу. – Во Франции это очень известное изречение. Обычно его авторство приписывают Людовику XV, последнему королю, умудрившемуся прожить без революции и погубившему своего сына. Но смысл фразы более глубокий и неоднозначный. Ее можно понять и так: после того как я уйду, все низвергнется в хаос, поскольку я единственный, кто может гарантировать, что плотину не прорвет или не случится чего похуже.

– Еще похуже? – Хэл усмехнулась. – И так-то несладко.

– Как посмотреть. Это может значить: я сделал все, чтобы не допустить беды, но теперь умираю, и все полетит в тартарары, а может значить… – Эзра прервался в ожидании зазора между машинами, и Хэл догадалась, что он имел в виду.

– Например, ощущение… как будто ты точно не знаешь, что может случиться, но хочешь, чтобы это случилось, – сказала она. – И осознаешь свою роль в том, что все летит с катушек. Вы это имели в виду?

– Точно.

Хэл не могла сообразить, что ответить. Опять представила, как старая женщина, понимая, что конец близок, потирает руки, составляя завещание, которое стравит между собой ее близких. Неужели же она правда так мстительно все рассчитала?

Хардинг и Эзра не любят друг друга, не нужно быть экстрасенсом, чтобы увидеть это. Но какова в этом ее, Хэл, роль?

Последнюю милю они проехали в молчании, Хэл погрузилась в собственные мысли. Наконец Эзра свернул на стоянку и остановился, выключив мотор и подняв крякнувший ручной тормоз.

– Ну, вот мы и приехали. Только одна незадача.

– Какая?

– Сейчас двадцать минут первого. Боюсь, мы опоздали.

– О. – Посмотрев на часы на торпеде, Хэл испытала целую гамму чувств: облегчение, что сегодня не придется встречаться с Тресвиком – правда, одновременно ее кольнула совесть, – а кроме того, тревогу при мысли о реакции Хардинга и осознание того, что она лишь отсрочила свидание. – Черт, – ругнулась она, не подумав, и закусила губу. Брань противоречила тому впечатлению, которое она хотела создать о себе у Вестуэев, – слабая, скромная девушка, тише воды ниже травы. Никакие ругательства сюда не вписывались, и она разозлилась на себя, как будто только что обложила клиента. На щеках проступил румянец – не столько от стыда, сколько от раздражения на собственную неосторожность. – Простите, это было…

– О, я вас умоляю, вы взрослая девушка. А я не ваш воспитатель. И кстати, коли уж мы об этом заговорили, давайте заканчивать с дядей Эзрой. Я вам не дядя.

Хэл невольно вздрогнула, и, судя по всему, Эзра это заметил, так как поправился:

– Я не хотел, чтобы прозвучало жестко. Но мы же только познакомились. Обращение дядя подразумевает отношения, которых между нами нет, а как я уже говорил, на лицемерие в этой семье монопольное право у Хардинга. С меня хватит.

– Ладно, – медленно проговорила Хэл. – Тогда… как же мне вас называть?

– Эзра было бы замечательно. Ну что, пойдемте? – И он открыл дверь машины.

– Подождите, – порывисто остановила его Хэл, вытянув руку, но не дотронувшись до Эзры. – Если… если уж мы представляемся друг другу…

– Да?

– Здесь все называют меня Хэрриет, но так не… – Хэл осеклась. Она хотела сказать, что мама звала ее иначе, однако слова застряли у нее в горле. – Друзья зовут меня иначе.

– И как же? – Эзра вопросительно поднял бровь.

– Хэл. – Сердце у нее забилось, будто она отрезала от себя кусок. Никакой логики в этом не было: Вестуэи знают ее настоящее имя, а благодаря мистеру Тресвику даже и адрес. По сравнению с тем, что она уже натворила, Хэл ничем не рисковала, называя свое уменьшительное имя, никак себя не разоблачала. И все-таки это был акт высшего доверия. – Меня зовут Хэл.

– Хэл, – медленно, будто обкатывая слово во рту и пробуя его на вкус, повторил Эзра. – Хэл. – И загорелое лицо расплылось в широкой, щедрой улыбке, совсем другой, нежели его обычная, сардоническая ухмылка. – Мне нравится. Ну что, отметимся и получим нагоняй?

– Да, – кивнула Хэл. Она глубоко вздохнула и открыла дверь машины. В заднем кармане чувствовалась коробочка с картами, и она вспомнила валета Мечей, клубящиеся за ним грозовые облака, грозные волны под ногами. Aprés moi, le déluge… – Да, идемте.

Глава 22

– Восхитительно. – Голос Хардинга сочился ядом. – Вы, конечно, понимаете, что натворили, Хэрриет?

– Я?

Хэл разозлилась на несправедливое обвинение, но, спохватившись и вспомнив свою роль слабой, послушной племянницы, постаралась изобразить на лице крайнее отчаяние.

Тут заговорил Эзра.

– Хардинг, если кто-то и виноват, – сказал он со скукой, – так это я. Точнее, долбаные сороки.

– К черту сорок. Сегодня пятница, если вы еще не заметили. Нотариальные конторы закрываются на выходные. И ваша медлительность означает, что нам придется тут торчать до понедельника и продолжать наши словопрения.

– Кажется, я понял, – сказал Эзра, и в голосе послышалась интонация, которая уже резанула Хэл за завтраком, – ты не дашь мне денег на карманные расходы и запретишь пользоваться игровой приставкой.

– До понедельника? – перебила его Митци. – Но это невозможно. Почему нельзя вернуться сюда после обеда?

Они стояли у входа в контору Тресвика, на узкой боковой улочке, в портовой гавани беспокойно плескалась вода.

– К сожалению, у мистера Тресвика после обеда встреча в Труро, которую отменить нельзя. Поэтому наше свидание было назначено на двенадцать. Так что самое раннее мы его увидим в понедельник утром. Документы, конечно, нетрудно переслать по почте, но нужно подписать бумаги и кучу всего обсудить, а это можно сделать только при личной встрече.

– Но в понедельник детям в школу! – воскликнула Митци.

Хардинг тяжело вздохнул:

– Короче, мне очень жаль, но, кажется, единственным разумным решением будет тебе с детьми вернуться домой. Я позвоню Тресвику. Возможно, закон позволяет в подобных ситуациях отцу действовать от имени несовершеннолетних детей. Так что Эзра, Абель, Хэрриет и я остаемся тут все уладить.

– Говори за себя. – Эзра растягивал слова, как бы скучая, подавляя раздражение, но у Хэл возникло ощущение, что бешенство его не улеглось. Он был похож на собаку, которую с трудом удерживают на поводке. – Я не намерен тут торчать, и, полагаю, Абель тоже. Мы не упомянуты в завещании. Да и с чего бы?

– К несчастью, – ядовито ответил Хардинг, – ты там упомянут. Оказывается. Как и я. И Абель тоже. Не в качестве наследников, но в коротком разговоре помощник Тресвика сообщил мне приятное известие, о котором сам он предпочел умолчать. По какой-то причине мать сочла нужным сделать нас всех троих душеприказчиками, наряду с самим Тресвиком.

– Что?! – Эзра, казалось, не поверил своим ушам.

– Ты меня слышал.

– Да ты шутишь! Это равносильно тому, как если бы она хотела, чтобы мы перегрызли друг другу глотки.

– В чем я и не сомневаюсь, – ответил Хардинг. – Пожалуй, даже рискну утверждать, что все и было задумано именно с этой целью.

– Черта с два. – Лицо у Эзры стало напряженным, темные брови сдвинулись, что придало ему вид грозного бога Сатурна. – Я… слагаю с себя полномочия. Или какая там требуется долбаная формулировка. Никто не вправе заставить меня стать душеприказчиком.

– В долгосрочной перспективе, я уверен, ты имеешь на это право, – раздраженно ответил Хардинг. – Но было бы простой вежливостью проинформировать мистера Тресвика. Кроме того, конечно же, процедура такого отказа сопряжена с определенными формальностями. Сильно сомневаюсь, что ты можешь сесть в свой «сааб» и дунуть обратно в Ниццу, не сказав никому ни слова.

– Проклятая ведьма, – прошипел Эзра, и в наступившей вслед за этим тишине Хэл услышала, как, не таясь, хихикает Фредди. – А ты заткни пасть! – прорычал Эзра.

– Эзра! – ахнула Митци.

Челюсть у Фредди отвисла, а лицо от неожиданности побелело. Хэл увидела, как, стоя за спиной брата, Китти прыснула в ладошку.

С минуту все молчали, затем Митци нацепила сумку на плечо и выпрямилась в полный рост.

– Ладно. В самом деле достаточно. Ричард, Кэтрин, Фредерик, пойдемте.

– Но… – начал Ричард.

– Я сказала, мы уходим, – рявкнула Митци. – Поищем, где пообедать. Хардинг, я напишу, когда мы найдем кафе.

Хардинг хмыкнул, изъявляя то ли покорность, то ли раздражение, и Митци гордо двинулась по узкой улочке. За ней поплелись дети.

Хэл подавила желание броситься следом, точнее, просто броситься, обогнать Вестуэев, добежать до вокзала, сесть на поезд, вернуться к прежней жизни и забыть сюда дорогу. Пока она боролась с собой, Митци и дети завернули за угол и исчезли из виду.

– Черт. – Эзра провел рукой по небритому лицу, по волосам, взъерошив их, так что они встали торчком и растрепались во все стороны. – Черт. Прости, Хардинг. Это было не очень красиво. Мальчишка… Конечно, не нужно было…

Хардинг пожал плечами.

– Чего передо мной извиняться, хотя, наверно, задобрить Митци не помешало бы. Но, полагаю, в школе Фредди доводилось слышать словечки и похлеще, так что, думаю, переживет.

– Прости, – повторил Эзра, а потом добавил: – Вот дерьмо.

– Знаешь, – несколько нетерпеливо проговорил Хардинг, – Фредди меня беспокоит сейчас меньше всего. Ты сорвался. Это еще не конец света. Куда больше меня волнует этот треклятый вопрос, при решении которого нам необходим Тресвик. Я хочу покончить с этим точно так же, как и ты, Эзра. Но бежать – значит создавать дополнительные проблемы. Если ты будешь настаивать на том, что тебе необходимо срочно уехать, я, конечно, не смогу тебе помешать. Но осмелюсь предположить, что в конечном счете намного быстрее будет уладить все здесь и сейчас, чем пересылать туда-обратно через Ла-Манш бумаги и документы. Хэрриет, – обратился он к Хэл, – простите за эти неудобства, но полагаю, вы сможете взять свободный день, учитывая сложившиеся обстоятельства?

– Я… Не знаю, – ответила Хэл, чувствуя на себе взгляды обоих братьев. Она опять представила себя загнанной в угол крысой, которая отчаянно ищет выход.

– Если ваш работодатель захочет с кем-то поговорить…

– Нет, все в порядке, – поспешила ответить Хэл. – У меня, можно сказать, свое дело. Мне нужно думать только о себе.

Возможно, стоит позвонить Уайту, попросить кого-нибудь нацепить на будку записку для клиентов, которые вдруг решат заглянуть на огонек. Но он вряд ли станет устраивать скандал из-за смерти чьей-то там бабушки. А в будние дни, да в начале декабря ее вряд ли кто хватится, кроме, может быть, Рега.

– Свое дело? – Застегивая пальто, Хардинг поднял брови. – Только сейчас до меня дошло, Хэрриет, я вас не спросил, а чем вы занимаетесь?

– Я… я работаю на пирсе, – не ответила на вопрос Хэл.

Она не любила таких расспросов. О ее профессии нередко заходила речь в беседах с новыми знакомыми, ее занятие неизменно привлекало всеобщее внимание – крайне для нее неприятное. Реакция бывала разной – в зависимости от окружения и обстановки. В разговорах на ходу случалось всякое – от вежливого интереса до плохо скрытой насмешки. На вечеринках и в пабах чаще начинали ржать, ерничать или настойчиво просить погадать. Назойливые требования тут же выдать какое-нибудь предсказание быстро отучили Хэл произносить слово гадалка. Она не могла забыть, как один парень в пабе, приблизив вплотную свое лицо, все твердил: Ну скажи, о чем я думаю. Давай же. Ну скажи мне, о чем я думаю, если ты из этих чертовых цыганок. При этом он пялился на ее маленькую грудь, и Хэл захотелось крикнуть: Да знаю я, о чем ты думаешь! Но она промолчала.

Теперь, если у нее вымогали подробности, она просто говорила, что раскладывает карты таро, а когда кто-нибудь просил разложить, уже могла рассмеяться и объяснить, что не носит карты с собой.

Минуту ей казалось, что Хардинг может начать задавать всякие вопросы, но, к счастью, у него зажужжал телефон, и, достав его из кармана, он посветлел лицом.

– А, это Мит. Нашла кафе. Хорошо, Хэрриет. Пойдемте?

На обратном пути в Трепассен Хэл молчала. Эзра не пошел обедать, сославшись на то, что ему нужно в банк, и она больше часа ждала в условленном месте на парковке. Митци и Хардинг давно уехали. Наконец появился Эзра, от него пахло виски. Однако на вождении это не сказалось, хотя Хэл невольно вздрогнула, когда он не пропустил на парковке стремительный «лендровер». Они почти доехали до дома, когда Эзра заговорил:

– Вы в порядке? Что-то затихли.

– Простите, – отозвалась Хэл. Она с усилием выпрямилась на сиденье и изобразила на губах чуть нервную улыбку. Помни, ты мышонок, а не крыса. Маленький мышонок Хэрриет. – Просто… задумалась.

– Задумалась о?..

– Просто… – Она замялась, стараясь придумать что-нибудь, что могло бы показаться правдой, но правдой не являлось. Слова сказались почти помимо воли. – Просто о Хардинге… его семье. Мне кажется, им невдомек, как они счастливы… в каком-то отношении.

Эзра помолчал и, прежде чем перед крутым поворотом переключить коробку передач, бросил на нее еще один взгляд.

– Да, они счастливы, – кивнул он наконец. – И вы правы, они этого не знают. Возможно, именно поэтому я набросился на бедного Фредди. – Проведя рукой по лицу, Эзра вздохнул, и Хэл опять учуяла слабый запах виски. – Каковы бы ни были недостатки Хардинга – а Бог свидетель, он не без греха, – он лучше большинства отцов.

– У меня была замечательная мама. – Голос Хэл невольно задрожал, и она стиснула зубы. Я не буду плакать. Не сейчас. Не здесь. Я не стану использовать ее смерть, чтобы вызвать его сочувствие. И все-таки ей не удалось удержать слезинку, которая скатилась по носу. Она с яростью смахнула ее. – Моя потеря огромна, но до этого мы прожили бок о бок восемнадцать лет. И я бы не стала менять за все это время ничего.

Эзра опять переключил сцепление и с видимым усилием произнес:

– Хэрриет, Абель рассказал мне о… – Он с трудом сглотнул. – О том, что случилось с Мод, об автокатастрофе. Он сказал, что… – Эзра умолк, и лицо его искривилось от горя. – Я ничего не знал. – Голос стал хриплым, и Хэл увидела такую же настоящую, всепоглощающую и обнаженную скорбь, как и у нее. – Я искал ее много лет, но даже не знал, что все эти годы она была жива, здорова и жила просто по ту сторону Ла-Манша, и это… Господи… это просто убивает меня. Я так зол, так зол на нее. Как она могла?

– Не знаю, – прошептала Хэл.

И опять она с острой болью в душе почувствовала себя предательницей из-за всей той лжи, что продолжает тут городить. Садясь на поезд, она не понимала, во что ввязывается. Врать про себя, про свою жизнь, кошки-мышки с Тресвиком – все это скорее похоже на забаву. Но играть с прошлыми трагедиями людей – на такое она не подписывалась.

Как это – потерять своего близнеца, свою вторую половину?

– Простите. – Голос Хэл охрип от усилий удержать слезы. – Мне не нужно было заговаривать о ней, я не хотела…

Она осеклась, и Эзра покачал головой, однако в жесте не было упрека. Он словно выражал то, о чем ни один из них не решался сказать.

– А что ваш отец? – спросил наконец Эзра, прочистив горло.

Они въехали с низкой трассы на горную дорогу, которая вилась до самого Трепассена. Хэл неотрывно смотрела в окно на громаду моря – темную, странного цвета кремния, совсем другую, чем молочно-меловые воды у Брайтона.

– Я его не знала. – Голос у нее стал тверже. Тема по крайней мере не причиняла боли. Рассказав эту историю, она никого не предавала. К тому же на подобные вопросы она отвечала множество раз. – Он был, что называется, на одну ночь. Мама даже не знала, как его зовут.

– Значит, он где-то существует? – спросил Эзра.

Хэл пожала плечами:

– Наверно. Но я не вижу ни единого шанса его разыскать, даже если бы и хотела.

– Так вы не хотите?

– Да, в общем, нет. Нельзя тосковать по тому, чего у вас никогда не было.

В каком-то смысле так оно и было. Но произнеся эти слова, Хэл вспомнила, как Хардинг за обедом приобнял Китти, укрыв ее от сквозняка, и поняла, что правды тут не больше половины.

8 декабря 1994 года

Сегодня из Оксфорда приехал Абель. Семестр закончился на прошлых выходных, но он долго добирался домой и еще гостил у друга в Уэльсе. Я не упрекаю его в том, что он не торопился домой. Хардинг, которого я так до сих пор и не видела, не растекаясь мыслью по древу, сообщил, что лондонская аудиторская фирма, где он работает, не может без него обойтись и на Рождество его не будет. А в пансионе Эзры каникулы начинаются только на следующей неделе.

Что приехал Абель, я поняла по тому, что Мод навострила уши, как услышавшая шорох колли. Мы с ней сидели в гостиной, единственной теплой комнате во всем доме, не считая будуара тети, и подобрались поближе к огню. Я раскладывала пасьянс, а Мод слушала что-то в плеере. Я как раз ломала голову над особенно сложным раскладом, как вдруг она стащила наушники и сказала:

– Боже, у нас с тобой, наверно, вид, как у тех гребаных маленьких женщин[6]. Что за…

Она резко осеклась, прислушалась и, прежде чем я успела спросить у нее, что же она там услышала, вылетела из гостиной и понеслась по коридору к входной двери.

– Ал! – услышала я.

И его ответный вопль.

Я тоже вышла и увидела Мод в объятиях Абеля. Он подхватил ее и крутил в своих огромных медвежьих лапах, а она визжала и со смехом отбивалась.

– Привет, Абель, – сказала я, вдруг оробев, и он кивнул мне поверх головы Мод, поставив ее обратно на ковер.

– Привет, Мэгги.

И все. Так здороваются с чужими людьми или шапочными знакомыми. Он поднял чемодан, другой рукой обнял Мод за плечи, и они ушли. Я слышала, как Абель рассказывает Мод о семестре, о какой-то новой знакомой, и почувствовала… Не знаю что. Наверно, удушающую обиду. Горесть, что после всего, что случилось этим летом, он даже не удосужился спросить, как у меня дела или что произошло в моей жизни. В те беззаботные летние дни мне казалось, мы все были так близки. А в последующие недели, месяцы мы с Мод стали еще ближе, ближе, чем сестры. Но теперь стало ясно: по крайней мере для Абеля я чужая в этой семье. Может быть, навсегда.

Эта мысль расстроила меня, и я по холодному коридору вернулась в относительное тепло гостиной, обдумывая возможное развитие событий. Скоро правда выйдет наружу, хочу я этого или нет. Вопрос в том, сомкнут ли они ряды против меня, когда это случится.

Когда я приехала сюда, я думала, что обрела вторую семью взамен той, которую потеряла. Но теперь… теперь я совсем в этом не уверена. Увидев, как обнимались Мод и Абель, как смеялись, забыв про меня, притом что вовсе не хотели никого обидеть… Словом, это напомнило о правде, которую мне никогда нельзя упускать из виду: что бы общего ни было между нами, кровь гуще воды. И если они сплотятся против меня, идти мне больше некуда.

Глава 23

Вылезать из машины Эзры было неудобно. Хэл споткнулась, жестяная коробочка выскользнула из кармана и, со стуком ударившись о гравий, раскрылась.

– Черт!

Хэл нагнулась, чтобы собрать рассыпавшиеся веером карты, прежде чем их подхватит и унесет ветер. Эзра хлопнул своей дверью и обошел машину, чтобы ей помочь.

– Что-то уронили? – спросил он и, наклонившись, поднял одну карту, с любопытством посмотрев на нее. Тут лицо у него изменилось, словно он увидел привидение, но затем взял себя в руки и рассмеялся. – Таро!

– Именно этим я и занимаюсь, – коротко сказала Хэл. Одна карта попала под колесо машины, и она постаралась выцарапать ее оттуда, не повредив краешек о камень. – Я гадаю на картах таро на пирсе в Брайтоне.

– Не может быть! – Теперь Эзра по-настоящему рассмеялся. – Правда? А вы скрывали.

– Да нет. – Хэл просунула руку под машину, куда улетели еще две карты, достала одну, но не смогла дотянуться до второй. – Вы можете… Вы не могли бы достать вон ту карту с середины? Между колесами?

Эзра нагнулся, посмотрел, затем протянул руку и подхватил карту пальцами.

– Есть.

Но когда он встал, отряхиваясь, и посмотрел на то, что, собственно, достал, Хэл поняла, что это не карта, а фотография, которую дал ей Абель.

– Ого. – Он с минуту держал снимок в руках, стряхивая песчинки с потертых сгибов. – Откуда она у вас?

– Абель дал. – Хэл закусила губу. – Он… он решил, что мне она может пригодиться. Потому что у меня не так много маминых фотографий.

– Понятно. – И Эзра замолчал, не отрываясь глядя на фотографию. Хэл заметила, как он пальцем нежно погладил лицо сестры, которая сидела на снимке рядом с ним и улыбалась ему. – Вы… – Он с трудом сглотнул. – Вам, должно быть, очень ее не хватает.

– Да. Да, очень.

От того, насколько это была правда, у Хэл заболело горло. Говорят, время лечит, но это неправда или неполная правда. Первые рваные раны от потери затягиваются и рубцуются, но шрамы, которые они оставляют, не исчезнут никогда. Навсегда останутся чувствительными и болезненными.

Эзра еще раз смахнул со снимка воображаемые песчинки и потом, как показалось Хэл, почти неохотно отдал его с улыбкой, в которой было что-то от ее собственной оголенной боли.

– Мне тоже, – сказал он и, повернувшись, пошел к дому, как будто ему нечего больше было сказать.

Глава 24

– Итак, ввиду всех обстоятельств можно сделать вывод, что мы застряли тут до понедельника, – устало сказал Хардинг, плюхнувшись на диван в гостиной. Он взял с подноса чашку чая, который поставила перед ним Митци, и сделал глоток.

– Ты смеешься надо мной. – Абель закрыл лицо руками. – Я не могу остаться. У меня назначена встреча с клиентами на понедельник после обеда.

– Что ж, полагаю, тебе придется ее перенести, – разозлился Хардинг. Он разгладил рубашку, которая разошлась на животе, обнажив мягкую белую кожу, похожую на сырое тесто. – Могу также добавить, что отчасти это и твоя вина тоже. Оказалось, что нам всем надо было быть там как штык. Вот смотрю я на вас с Эзрой, и у меня создается впечатление, что я единственный, кто пытается распутать весь этот клубок.

– Да я представления не имел, что мать сделала меня этим чертовым душеприказчиком! – воскликнул Абель. – Какая вожжа ей под хвост попала?

– Ты лучше спроси, какая вожжа попала ей под хвост, что она вообще все это устроила, – отрезал Хардинг. – Включая то, что лишила наследства всех своих детей.

– Злость – коротко и ясно, – отозвался Эзра из угла комнаты. Он встал, взял с подноса чай и бисквит с тарелки. – У меня нет никаких сомнений: единственное, что радовало нашу матушку на смертном одре, – мысль о раздорах, которые неминуемо должны были возникнуть после ее смерти.

Абель мрачно закивал.

– Могу себе представить. Вероятно, она решила, что многолетние судебные разбирательства, которые проглотят все имение, гарантируют распри на долгие годы.

Многолетние судебные разбирательства. От этих слов у Хэл свело живот, а страх приковал к полу. Таких разбирательств не выдержат никакие сфальсифицированные ею документы, это совершенно ясно. Все выйдет наружу: правда о маме, бабушке – все. Но пути назад нет, она зашла слишком далеко. Уже невозможно правдоподобно придать этому мошенничеству вид простодушного заблуждения.

Она представила себя в зале суда. Вот адвокат с деланым недоумением говорит: Повторите для меня еще разок, мисс Вестуэй. Вы искренне верили, что ваша бабушка по материнской линии изменила имя с Мэрион на Эстер и переехала из скромного муниципального дома в Суррее в корнуолльское имение после собственной смерти?

И ей опять захотелось во всем признаться. Самозванка. Я самозванка.

Есть только один выход. Он, правда, не спасет ее от мистера Смита, но, когда все разъяснится, уже ничего не спасет. Даже если каким-то чудом удастся справить подложные документы приличного качества, чтобы они прошли проверку, и обвести всех вокруг пальца, до назначенного мистером Смитом срока никаких денег все равно не будет. Нет. Во избежание самого худшего надо выбираться, пока еще можно.

Она встала и размяла руки в карманах, чтобы они не дрожали.

– Послушайте, я тут подумала…

– Не сейчас, Хэрриет, – отмахнулся Хардинг. Он обмакнул бисквит в чай и зацокал, когда кончик раскрошился.

– Нет, сейчас! – твердо сказала Хэл. Ее будто душило какое-то отчаяние, она понимала, что с каждым днем делает все только хуже и скоро вообще может не остаться никакого выхода. – Я подумала… о наследстве… я не…

Она замялась, подбирая слова, раздумывая, как правильнее сказать.

Но ее опередил Эзра:

– А знаете, Абель прав. Вполне вероятно, мать в самом деле хотела, чтобы мы потратили наследство на тяжбы и распри. Не вижу никаких других причин, почему она так поступила. Но давайте честно: разве кто-то из нас заслужил хоть одно ее пенни? – Он посмотрел на Хардинга, потом на Абеля.

Абель пожал плечами:

– А мы что, требуем пенни? Я точно нет. Не лучше ли просто наплевать на ее желания и забыть про все это?

Сидя в углу дивана, Китти начала напевать мелодию песенки «Отпусти и забудь» из «Холодного сердца»[7].

Абель рассмеялся:

– Отпусти и забудь. Здорово, Китти. В этом есть что-то… высвобождающее. Ну, по отношению к себе я ничего другого и не ожидал и, уж конечно, не хочу, чтобы Трепассен мельничным жерновом висел на моей шее. Буду только рад, если имение достанется Хэрриет.

– Нет! – в отчаянии воскликнула Хэл. – Вы не понимаете… Я не… Я его не хочу.

– Простите? – Хардинг обернулся к ней, приподняв бровь.

– Я не хочу – вот этого всего. – Хэл обвела рукой дом, газон за окном. – Это не то, к чему, как мне казалось, я была готова, когда ехала сюда. Получив письмо от мистера Тресвика, да, я понадеялась на наследство. – Она говорила слишком быстро, слова приходили сами, они шли от сердца, Хэл не успевала их обдумать. – Но не на такое, не на все. Я никогда не мечтала о такой огромной ответственности. Я хотела только оплатить счет за отопление и отдать кое-какие долги. А существует ли какая-то возможность мне… не знаю… отказаться?

Воцарилось долгое молчание, только Китти продолжала вполголоса мурлыкать «Отпусти и забудь» и приглушенно что-то шипело в наушниках Фредди.

– Что ж, – сказала наконец Митци высоким, слегка срывающимся голосом. – Я считаю, это очень порядочно с вашей стороны, Хэрриет.

– Ну… об этом, разумеется, следует поразмыслить, – проговорил Хардинг. Он встал, заправил поглубже рубашку в брюки со стрелками и подошел к окну. – По-моему, это называется договор об изменении условий, он дает возможность наследникам – если, конечно, все заинтересованные лица согласны, – изменить свои доли по завещанию… Но мы, разумеется, обязаны рассмотреть вопрос, корректно ли это с моральной точки зрения, ведь пожелания матери…

– Я не хочу ее денег, – без обиняков сказал Эзра. – Я не хочу их от нее, и я не хочу их от Хэрриет.

– Послушайте, это прекрасный жест, никаких сомнений, и я очень горд, что Хэрриет его сделала. – Абель крепко обнял Хэл за плечи. – Но такие вопросы не решаются с наскока. Утро вечера мудренее, и для Хэрриет тоже, и тогда, может быть… – Он оглядел братьев. – Нам стоит поговорить об этом всем с глазу на глаз. А потом, перед встречей с мистером Тресвиком в понедельник, мы все обсудим. Согласны?

– Согласен, – кивнул Хардинг. – Хэрриет?

– Хорошо, – кивнула Хэл. Руки у нее все еще были стиснуты в кулаки под рукавами свитера, а мускулы энергично сопротивлялись объятиям Абеля. – Но я не изменю своего решения.

Глава 25

Спустя несколько часов Хэл, прогуливаясь в сгущающихся сумерках по парку, пыталась сообразить, что же ей, черт подери, делать. Помыслы о подвигах бесстрашного Робин Гуда испарились, она чувствовала только, как ее все больше охватывает паника, угрожая просто-напросто задушить.

После чая Абель попытался отвести ее в сторону и поговорить, но она прервала, по сути, неначавшийся разговор, так как была не в состоянии принять его благожелательную заботу. Похлопывания по руке, пустые фразы, избыточно эмоциональные объятия – все это словно перекрывало воздух, и под предлогом усталости она заявила, что хочет к себе. Абель был вынужден ее отпустить.

Однако когда Хэл поднялась на чердак, ей стало совсем нечем дышать. Она прилегла на узкую железную кровать. Перед глазами, будто в тюремной камере, была только решетка на окне. Ее не покидала мысль о болтах на двери и нацарапанных крошечными буквами словах Помогите мне. Что же тут произошло? Почему мама никогда не рассказывала об этой части своей жизни? Или случилось что-то настолько ужасное, что она не в силах была об этом говорить?

В конце концов Хэл встала и тихонько, на цыпочках спустилась по лестнице, прошла мимо гостиной, где Митци продолжала талдычить детям что-то про домашние задания, и вышла в сумеречный парк.

Выпала роса, и в свете из окон гостиной засеребрилась трава. Обернувшись на газон, Хэл увидела оставленный ею след. Джинсы намокли, влага просочилась в ботинки.

Она шагала, не разбирая дороги, и вдруг поняла, что опять вышла к рощице, на которую обратила внимание в первый день. На этот раз сквозь деревья она ясно увидела мерцание воды и двинулась по заросшей тропинке, продираясь через крапиву и заросли ежевики к густо поросшему непроходимым, неухоженным лесом берегу небольшого озера. Наверно, когда-то это было красивое место, подумалось Хэл. Но теперь, зимним вечером, оно имело невыразимо печальный вид, гнилые листья придавали ему торфяной цвет. Посреди озера чернел маленький островок с одичавшими деревьями и кустарником, а на той стороне что-то темное, какая-то постройка, подумала Хэл, хотя в тусклом свете глаза с трудом различали очертания.

Она сняла очки и протерла их, чтобы попытаться лучше разглядеть померещившееся ей здание, как вдруг позади послышался хруст, и, резко обернувшись, увидела на фоне огней дома высокую фигуру.

– Кто тут?.. – выдавила она, а сердце заколотилось в груди.

Послышался низкий, заразительный смех.

– Простите. – Голос был мужской, и когда его обладатель подошел ближе, она трясущимися руками снова нацепила очки и узнала Эдварда. – Не хотел вас напугать. Ужин. Вы разве не слышали гонга?

– Как?.. – Хэл трясло, однако было непонятно, почему она так испугалась появлению Эдварда на темной тропе. – Откуда вы уз-знали, что я здесь?

– Прошел по вашим следам по росе. С чего вам вдруг взбрело в голову отправиться сюда? Довольно жуткое местечко.

– Не знаю. – Сердце у Хэл билось все еще гулко, но уже не так быстро. – Я… Мне захотелось прогуляться. Подышать свежим воздухом.

– Меня это не удивляет. – Эдвард принялся рыться в карманах. Интересно, что он может там искать? – подумала Хэл. Эдвард вынул сигарету, закрыл ладонью нижнюю часть лица и прикурил. – Только не говорите Абелю. Он не любит.

Бледный на фоне темнеющего неба дым поплыл вверх, и Хэл вдруг задумалась об этом человеке. После вчерашнего визита к ней в комнату она его не видела. Где он пропадал все это время?

– Тогда пойдемте? – предложила она.

Эдвард кивнул:

– Только медленно, мне нужно докурить.

Он сделал еще одну затяжку, а Хэл начала продираться обратно к газону. За то время, что она гуляла, сильно стемнело и тропы было уже почти не видно. Вдруг ей руку обожгла крапива, и она дернулась, задержав дыхание от резкой боли.

– Ежевика? – спросил сзади Эдвард.

– Крапива, – лаконично ответила Хэл. Она отсосала ужаленное место, языком почувствовав вздутие ожога. Начинало болеть.

– Ой, – коротко отреагировал Эдвард и затянулся. Сигарета зашипела, и кончик ее накалился.

– Скажите, а что это за постройка на том берегу? – спросила она, скорее чтобы отвлечься от боли в руке, чем из интереса.

– А-а, ее использовали как лодочный сарай. Раньше. А сейчас по озеру вряд ли можно проплыть на лодке, так оно заросло. – Эдвард бросил окурок за спину, и Хэл услышала, как он шикнул в воде. – Его надо чистить. Летом воняет.

– А я думала, вы здесь впервые, – удивилась Хэл. Слова вырвались у нее, прежде чем она успела подумать, но Эдвард, кажется, решил не обижаться. Она услышала, как у нее за спиной, в темноте, он тихонько рассмеялся.

– Абель всегда был немного романтиком. Как вам известно, мать лишила его наследства. Мне кажется, несколько лет вся эта мутотень насчет не переступай порога моего дома была вполне серьезной. Но в последние годы они сблизились.

– Люди нередко смягчаются к старости, правда? – осторожно начала Хэл.

Они вышли из рощи, и Эдвард поравнялся с ней.

– Может быть, – ответил он. – Но не думаю, что это касается Эстер. У меня сложилось впечатление, что она стала еще неприятней. А Абель… впрочем, он известный чудак. Можно сказать, всепрощающий – ему так лучше. Не выносит, когда у него с кем-то плохие отношения. Готов на все: глотать оскорбления, ходить по раскаленным углям, унижаться до бесконечности, только бы не чувствовать чьей-либо враждебности. Не самая привлекательная его черта, но в каком-то смысле так жить проще. В последние годы он изредка наведывался сюда.

Хэл не знала, что сказать. Она обратила внимание, что Эдвард довольно критичен по отношению к своему партнеру. Но возможно, это результат долгих отношений.

Когда они пересекли газон, Хэл, увидев, что в большой столовой по-прежнему опущены шторы и не горит свет, обрадовалась. На посыпанной гравием площадке Эдвард свернул налево и, пройдя вдоль фасада к оранжерее, где она была утром, ввел ее в малую столовую, где проходил завтрак.

Все остальные ждали. Хардинг сидел в кресле с подголовником во главе стола. Фредди, развалившись на стуле, играл в какую-то игру, а его брат и сестра тайком, припрятав под скатертью, проверяли свои телефоны. Митци сидела рядом с Абелем. По другую сторону от нее стоял стул, на спинку которого был наброшен пиджак Эдварда. Только Эзры не было.

Хэл молча села на свободное место возле Ричарда, стараясь не привлекать к себе внимания. Едва она придвинулась на стуле, как дверь, ведущая в оранжерею, отворилась и миссис Уоррен, хромая, внесла огромный горшок с жарким.

– О, миссис Уоррен! – воскликнула Митци, прервав свои разглагольствования о предстоящем отъезде, и вскочила. – Позвольте вам помочь.

– Позвольте вам помочь… – Миссис Уоррен, состроив гримасу, передразнила выговор Митци, свидетельствующий о принадлежности к высшим классам, и шарахнула горшок на стол, так что струйка подливы вылилась на скатерть. – Что-то я не слышала ничего такого, когда целый день стояла у плиты.

– Миссис Уоррен, – сухо сказал Хардинг, – это не вполне уместное замечание. Моя жена ездила по делам, связанным с завещанием матери, как и все мы. А если вам кажется, что вы не справляетесь с готовкой, только скажите, мы будем рады вам помочь.

– На моей кухне не место всяким пришлым бездельникам, – отрезала та.

– В самом деле, миссис Уоррен, вряд ли мы такие уж пришлые, – огрызнулся Хардинг, но экономка уже отвернулась и вышла из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась. – Боже милостивый, она становится просто невыносима!

– Но она такая старая, дорогой, – просительным тоном начала Митци. – И с такой преданностью ухаживала за твоей матерью. Думаю, немножко мы ее еще потерпим, а?

– Согласен, Мит, но нужно подумать о том, что делать с…

Он прервался, поскольку снова появилась миссис Уоррен с блюдом отварного картофеля, которое она грохнула об стол и вышла, не произнеся ни слова. Митци, вздохнув, отвлекла Фредди от игры.

– Хватит, дай я тебе наложу, пока не остыло.

Жаркое было серым, неаппетитным, и, когда Митци протянула сыну обратно тарелку с шишковатыми коричневатыми комками и водянистой жижей, лицо у того скривилось от отвращения.

– Фу, мам, какая гадость.

– Это ужин, Фредди, придется съесть. Возьми картошки.

Митци взяла тарелку Китти и начала накладывать ей. Китти подцепила одну картофелину пальцами и, кинув ее на край тарелки, поморщилась.

– Картошка прямо каменная. Как яйца динозавров.

– Боже мой! – воскликнула Митци, поставив тарелку Ричарду, и стала накладывать Эдварду.

– Должен сказать, запах не слишком заманчивый, – ввернул тот, когда Митци передавала ему полную тарелку. Он положил в рот кусочек мяса и начал осторожно жевать. Хэл решила, что это все-таки говядина, хотя могло быть все, что угодно, – от баранины до дичи. – Как вы думаете, я могу попросить немного горчицы? – спросил он с полным ртом.

– Лично я бы не рискнул, – отозвался Абель. С мрачной решительностью отпилив кусок мяса, он положил его в рот и слегка скривился. – Да в общем, не так уж и плохо.

– Что я пропустил? – раздался голос в дверях, и Хэл, обернувшись, увидела Эзру, опершегося плечом на дверной косяк.

– Ах, это ты, – строго произнес Хардинг. – Как мило, что ты снизошел и присоединился к нам.

– Судя по выражению лица Абеля, пропустил я немного, – сказал Эзра. Он выдвинул стул, соседний с Хэл, и сел, положив загорелые руки на стол. – Так, и что же у нас на ужин?

– Серая тошниловка и яйца динозавров, – хихикнула Китти.

– Китти! – прогремел Хардинг. – Тобой я сыт сегодня по горло.

– О, ради бога, Хардинг. – Митци шлепнула перед ним тарелку. – Оставь ребенка в покое. Она не виновата, что у тебя плохое настроение.

– У меня не плохое настроение, – прорычал Хардинг. – Я просто прошу соблюдать за столом минимальные приличия.

– Ну послушай, миссис Уоррен совсем старая, она старалась, как могла, – начал Абель, но Эзра перебил его:

– Ах, Абель, перестань. Девочка права. Готовила миссис Уоррен всегда чудовищно, просто в детстве мы могли сравнивать ее стряпню только с пансионами, вот и не понимали, насколько это ужасно. Хардингу не повезло – у него для сравнения имеются более высокие стандарты.

Тарелка Хэл вернулась к ней с порцией жаркого, и она, осторожно отковыряв серый комок мяса, отдала предпочтение вареной картошке. Кожура на картофелине сморщилась, но когда Хэл попыталась раздавить ее, оказалось, что в середине та сырая.

– В общем, я это есть не буду, – твердо сказала Китти, отодвигая свою тарелку. – Я видела, как мама сегодня в Пензансе покупала бисквит.

Десерта не было вовсе, но после ужина все перешли в гостиную, где на столе у камина оказался еле теплый кофейник. Митци вышла из комнаты и вернулась с тремя пачками бисквита, которые тут же открыла и раздала присутствующим. Дети набросились на них, как умирающие от голода беспризорники. Хэл взяла шоколадное печенье и макнула в кофе, который налил ей Эдвард. Во рту размякший кусочек раскрылся совсем домашним вкусом, и на мгновение она перенеслась в детство, в мамину кровать воскресным утром, когда она потихоньку макала печенюшки в мамин же утренний кофе.

– Все в порядке, Хэрриет? – ворвался в ее мысли голос Митци. – Вы вдруг так глубоко задумались.

Хэл проглотила печенье и выдавила улыбку.

– Да, все хорошо, простите. Просто отвлеклась.

– А я кое-что узнал сегодня о Хэл, – неожиданно сказал Эзра из другого угла гостиной. Он поднял чашку и отхлебнул кофе, не отрывая взгляда от новообретенной племянницы. – Кое-что, о чем она хранила молчание.

Хэл испуганно подняла голову, сердце забилось сильнее. Она припомнила разговор в машине, особенно сосредоточившись на том, что говорила о маме. Неужели что-то ляпнула? Когда она ставила чашку на блюдце, рука чуть дрожала, и фарфор звякнул.

– И что же это? – выдавила она наконец.

– О… Мне кажется, вы прекрасно понимаете, Хэл. – Эзра лукаво улыбнулся. – Почему бы вам не рассказать всем?

Ну вот, подумала Хэл. Он что-то разузнал и дает мне шанс признаться самой, прежде чем сам расскажет всем о моем прошлом.

– Вы правы. – Хэл сглотнула, так как во рту у нее вдруг пересохло. – Понимаете… Я кое о чем вам не рассказывала. Дядя Хардинг… Я…

Эзра похлопал себя по заднему правому карману джинсов, где у Хэл лежала коробочка из-под табака «Голден Виргиния». Кровь бросилась Хэл в лицо, она поняла свою ошибку и какую чуть было не сделала глупость. Вдруг от неожиданного облегчения отпустило все нервы, и захотелось расхохотаться.

– Хэрриет гадает на картах таро, – сказал Эзра. – Так ведь, Хэл?

– О! Я не поняла, что вы об этом… Да, правда.

– Гадаете на картах! – воскликнула Митци, захлопав в ладоши. – Какая экзотика! Хэрриет, что же вы молчали?

– Не знаю, – искренне ответила Хэл. – Наверно… некоторые довольно странно к этому относятся.

Она вспомнила миссис Уоррен, бешенство, охватившее ту, когда она увидела карты.

– А знаете… – начал Абель. – Знаете, это забавно. Никогда бы не подумал, что дочь Мод занимается чем-то подобным. Сестра ни во что не верила. – Хэл посмотрела на него, но ни в лице, ни в голосе не было ничего воинственного. Только взгляд несколько печален, словно он вспомнил прежние времена. – Мод была… Ну, вы-то, конечно, знаете об этом лучше нас, она была очень разумна, – продолжил Абель. – У нее просто не было времени на то, что она назвала бы дерьмовым вздором. Простите, Хэрриет, – поспешил добавить он, потрепав ее по руке. – Я не хотел, чтобы прозвучало так грубо, как, вероятно, прозвучало. Надеюсь, я вас не обидел.

– Все в порядке, – кивнула Хэл и почти невольно улыбнулась. – Я не обиделась. И на самом деле… я не очень верю сама.

– Правда? – с некоторым сомнением в голосе спросила Митци. – Как же вы тогда гадаете? Вы не чувствуете некоторой… вины, что ли, беря с людей деньги за то, что считаете ерундой?

Хэл вспыхнула. Она редко признавалась в этом шапочным знакомым, и уж точно не клиентам. Это как если бы врач заявил, что не верит в аллопатию, или психотерапевт принялся бы честить Фрейда.

– Возможно, это прозвучало жестче, чем я имела в виду, но… Я не суеверна. Не верю, что нужно стучать по дереву, перекрещивать пальцы, пялиться в кристалл и все в таком духе. Не думаю, что карты обладают какой-то оккультной силой, хотя вряд ли я сказала бы об этом клиентам напрямик. Но они верят. – Оказалось нелегко формулировать то, что она редко анализировала даже для себя. – Они, конечно, имеют смысл, и даже ничего не зная о таро, вы увидите богатство символики и образов. Идеи, представленные в них, – это универсальные силы, которые оказывают влияние на нашу жизнь. Наверно, так: я верю не в то, что карты могут сказать вам то, что вы уже и так знаете, или что у них есть волшебные ответы на ваши вопросы. Но они дают… открывают вам возможность задать вопросы. Я понятно выражаюсь? Вне зависимости от того, верно или нет то, что я утверждаю, когда вижу карты, они дают человеку шанс поразмышлять об этих универсальных силах, проанализировать их сущность. Не знаю, правильно ли я объясняю.

Но Митци кивала, между аккуратными бровями залегла складка.

– Да-а, – медленно проговорила она. – Да, я могу это понять.

– Погадаешь? – спросила Китти с расширенными от предвкушения глазами. – Погадай мне! Пожалуйста, я первая!

– Китти, – строго сказала Митци, – Хэрриет не на работе.

– Глупости. – Эзра улыбнулся Хэл. – Ее ведь никто не заставлял брать с собой карты.

Хэл скрестила руки на груди, испытывая неприятное чувство и не зная, что сказать. В общем-то, Эзра прав. Она сама решила взять с собой карты, причем именно эти. Но ей совершенно не хотелось гадать – здесь, сейчас и на этих картах. Гадание – всегда откровение, и не только для клиента. Хэл знала, что, рассказывая, она сама открывалась почти так же, как открывала для себя клиента.

Но Китти умоляюще смотрела на нее, нетерпеливо сложив руки домиком, и, чтобы отказать ей, у Хэл не хватило то ли духу, то ли умения сделать это изящно в доме, где она была гостьей.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Один расклад я сделаю. Для тебя, Китти.

– Круто! – завопила Китти. – Что тебе нужно? Какой-нибудь специальный стол или еще что-нибудь?

Хэл покачала головой:

– Нет. Обычного стола вполне достаточно. Сядь напротив.

Китти встала на колени по другую сторону стола. Хэл открыла коробочку и достала карты.

– О-о! – выдохнула Китти, когда Хэл разложила их на столе. Взгляд ее метался от одной карты к другой: двойка Жезлов, Отшельник, королева Кубков… – А это что? – спросила она, указав на Звезду.

– Вот эта? – Хэл взяла ее. На карте была изображена женщина, купающаяся ночью в лесном озере. В свете звезд она обливалась водой. Красивая карта, прозрачная, спокойная. – Это Звезда. Она означает… обновление веры, мир, гармонию с собой, ясность. А вверх ногами наоборот – уныние, попытки решить трудные вопросы.

– А вот эта? – Китти показала на карту с краю колоды.

На карте была изображена девушка, бредущая по заснеженной земле. С темного, мирного неба тихо падают снежинки – ярким контрастом к происходящему на земле, где девушка обречена на бесконечную борьбу. Ее окровавленные пальцы впиваются в снег, оставляя в нем глубокие борозды, она продирается вперед к невидимой цели, а за спиной у нее девять мечей. Они все разные – короткие, длинные, с красивыми рукоятками или просто деревянные палаши. Десятый меч, из стекла, а может быть, изо льда, девушка держит в руке.

– Это десятка Мечей, – объяснила Хэл. Она прекрасно знала эту карту, но все-таки взяла ее и внимательно посмотрела еще раз, прежде чем развернуть лицом к Китти. Это была одна из самых темных карт в колоде, и Хэл всегда поеживалась, когда приходилось ее толковать. – Она означает… предательство, нож в спину, разрыв… Но может также значить, что испытание подходит к концу. Что будет ниспослан мир, хотя цена его такова, что, возможно, ее не захочется платить.

– Потому что она умрет, что ли? – У Китти еще больше расширились глаза.

– На карте – да, умрет. Но образы нельзя понимать буквально. А теперь, – Хэл взяла колоду и перемешала карты, – я разложу колоду и попрошу тебя выбрать десять карт. Не дотрагивайся до них, просто покажи пальцем.

В привычном занятии было что-то утешительное. Кельтский крест Хэл могла разложить во сне, и сейчас, когда принялась перебирать карты, повторять отскакивавшие от зубов рекомендации и объяснения, в голове у нее прояснилось.

Она сказала правду. Она не верила ни в какую мистику, но верила в то, что карты обладают силой нечто открыть как для толкователя, так и для самого человека.

Она не стала спрашивать у Китти, в чем ее вопрос, поскольку по вспыхнувшему лицу поняла – что-то про мальчиков, никаких сомнений. В глазах у Китти не было ни страха, ни колебаний, ни отчаяния, которые она видела, когда к ней приходили с вопросами о жизни и смерти, о здоровье ребенка или родителей. Для Китти это лишь очередная забава. Любит – не любит. Так и должно быть в ее возрасте.

Когда они добрались до последней, итоговой карты и Хэл перевернула ее, это оказались Влюбленные – обнаженные мужчина и женщина слились в объятиях, его рука покоится у нее на груди, их заливает солнечный свет. Карта открылась как положено, не вверх ногами. И по пунцовому румянцу, поднявшемуся от шеи и бросившемуся в лицо Китти, Хэл тут же поняла, что была права.

– Эта карта, – сказала она, невольно улыбнувшись, так заразительна была смущенная радость Китти, – означает итог, она перевешивает все остальные и ближе всего к прямому ответу на твой вопрос. Ты выбрала Влюбленных, карту старшего аркана, одну из самых сильных в колоде. А это значит – любовь. Любовь, союз, связь. В качестве последней из десяти она говорит о том, что в будущем у тебя любовь и, да, счастье. Я вижу очень важные для тебя отношения, которые будут тебе очень дороги и принесут большую радость. Но… – неожиданно для себя добавила она, заметив, как Митци вдруг надула губы, – кроме того, это означает еще и выбор, выбор между истиной и ложью, путем праведным и неправедным. Показывает соотношение различных сил в твоей жизни и говорит о важности выбора правильного направления, который позволит сохранить эти силы в нужных пропорциях. Романтическая любовь – далеко не все, и она не всегда будет вести тебя по правильному пути. Будь осторожна, она не должна задавить остальное в твоей жизни. Удовлетворение, получаемое в других сферах – на работе, в семье, например, – не менее важно и может принести не меньшее счастье. А еще эта карта говорит мне, что ты всегда будешь любима. – Хэл помедлила, подумав о Митци и Хардинге, о теплых пеленах надежности, в которые они укутали своих детей. – У тебя всегда кто-то будет. Ты можешь смело идти в мир, уверенная в этой любви, уверенная, что любовь тебя найдет.

Хэл умолкла, наступило непродолжительное молчание, после чего послышались негромкие аплодисменты присутствующих.

– Прекрасные слова, Хэрриет, – произнесла Митци.

Китти порозовела и светилась, и Хэл вдруг обрадовалась, что согласилась разложить карты.

– Кому-нибудь еще? – спросила она и удивилась, когда Абель, улыбнувшись, поднял руку.

– Давайте, – сказал он. – Мне.

Хэл посмотрела на часы на камине. Дело шло к десяти, гадание Китти продолжалось дольше, чем она думала.

– Хорошо, – кивнула она. – Но вам я разложу более короткую версию, поскольку Кельтский крест занимает довольно много времени. Этот расклад проще, он называется Тройка. Его можно использовать в различных целях: чтобы получить ответ на свой вопрос, чтобы сделать выбор или даже узнать ваше прошлое, если вы в это верите. Но сейчас давайте просто посмотрим прошлое, настоящее и будущее. Это здорово и очень просто. С такого гадания часто стартуют, когда начинают интересоваться таро.

Хэл перемешала карты и опять двинулась по знакомой дорожке: попросила Абеля сформулировать про себя вопрос, дала ему снять карты и на сей раз выбрать три. Затем она разложила их рубашкой вверх – прошлое, настоящее, будущее – и помедлила, собирая мысли, прислушиваясь к установившейся в гостиной тишине, потрескиванию в камине, гулу ветра в трубе и тиканью часов на каминной полке.

Наконец мысли успокоились, прояснились, и она перевернула одну карту – прошлое. Все столпились у стола, чтобы посмотреть, и, когда увидели, что Абелю выпала та же карта, что и Китти, послышался приглушенный смех. Влюбленные. Хэл улыбнулась, но покачала головой.

– Я понимаю, что вы думаете – это та же карта, которую вытянула Китти, значит, я скажу то же самое, но она перевернута, выпала вверх ногами.

– И что это значит? – спросил Абель.

Хэл наблюдала, как он смотрит на карту, пытаясь понять его реакцию. Это оказалось не так легко, но Хэл решила, что Абель не воспринимает гадание всерьез. Он, правда, не улыбался, но так сжал губы, словно прятал улыбку.

Хэл не злилась на тех, кто посмеивался над таро. Она не любила злобные выпады, а против насмешек ничего не имела. Сейчас она опустила глаза и нахмурилась, стараясь прояснить мысли и отлить их в слова.

– Вы слышали, как я говорила Китти, что Влюбленные означают выбор, – начала она. – Если коротко, это карта сплошных противоположностей: женское – мужское, небо – земля, огонь солнца и вода реки, что вы видите за сплетенными телами, дорога наверху, в горах, и внизу, в долине. В прошлом вы стояли перед выбором, и нешуточным. Вы знаете, что такое очутиться на распутье. Что значит принять решение, куда… – Хэл умолкла, заметив, как у Абеля напряглись руки. Пальцы потянулись к кольцу на безымянном пальце правой руки. Он слегка прокашлялся, и Хэл поняла, что задела чувствительное место. Абель крутил кольцо, а она продолжила: – Мне думается, это было как-то связано с… отношениями? Вы сделали свой выбор, и в тот момент это казалось верным, единственно возможным решением, но теперь…

Она остановилась, вдруг поняв, на какую опасную тропу завело ее гадание. На лице Абеля уже не было никакой насмешки. Хэл увидела, как смущенно переминается за спиной Абеля Эдвард, испугалась, что сказала слишком много, и, чтобы скрыть смущение, перевернула следующую карту. Это был Шут, и Хэл увидела, как Абель чуть отодвинулся на стуле и в оборонительной позе перебросил ногу на ногу. Что-то не так, Хэл чувствовала исходящее от него напряжение. Действовать следовало осторожно. Она наткнулась на что-то, чего не понимала. Реальна была опасность, что она ударит лицом в грязь.

– Это… это настоящее, – медленно проговорила Хэл. – Проблема, которая не дает вам покоя сейчас. Тут… речь идет о предательстве… – Она осеклась.

– Простите, Хэл. – Абель встал. – Кажется, я на это не способен. – И, не дожидаясь окончания гадания, вышел из комнаты. За ним громко захлопнулась дверь.

– О Господи, – сказал Эдвард. Сильно побледнев, с тревогой на лице, он бросил быстрый взгляд на Хэл, в котором было и негодование, и печаль. – Огромное вам спасибо, – издевательски произнес он и, отшвырнув в сторону стул, на котором сидел Абель, выбежал в коридор. – Абель! – По коридору раздались его шаги. – Абель, вернись!

Митци посмотрела сначала на Эзру, затем на Хардинга и шумно выдохнула:

– Ну и дела.

– А в чем… – Хэл оглядела всех. Ей вдруг стало страшно. – Что я такого сказала?

– Вы не могли знать, Хэрриет, – покачала головой Митци. Она встала и подняла стул, опрокинутый Эдвардом, торопившимся догнать Абеля. – Хотя понятия не имею, почему Абель так отреагировал…

– Хэл говорила максимально общо, – сказал Эзра. – И если у Ала реакция, как у истеричного подростка…

– Дети, идите спать, – твердо сказала Митци. Ричард, Китти и Фредди хором запротестовали, но Митци подавила мятеж, добавив: – Можете взять с собой телефоны – только сегодня. Я заберу, когда придет время гасить свет. Марш!

Она подождала, пока дети нехотя выйдут из комнаты, и, закрыв за ними дверь, обернулась к Хэл.

– Хэрриет, я бы не стала трепаться на эту тему, но мне кажется, сейчас вам лучше об этом знать. Насколько мне известно, в прошлом году Абель сделал Эдварду предложение, но… – Она осеклась и посмотрела на Хардинга, который поднял руки, словно говоря: Да не смотри ты на меня! Сама начала.

– Но оказалось, что Эдвард несколько лет трахался с какой-то телкой, – грубо закончил ее фразу Эзра. – Вот, я это сказал. Ведь так и было, да?

Митци уныло кивнула.

– Да, я тоже так понял, – посмотрел на жену Хардинг. – У меня был довольно путаный разговор с Эдвардом примерно год назад, он был пьян и пытался представить все как последний всплеск, но вообще-то время для таких всплесков уже давно прошло. Этим можно заниматься в восемнадцать лет, и совсем другое дело, когда тебе сорок и ты давно состоишь в отношениях. Короче говоря, я думаю, у них был очень серьезный кризис. Я полагал, все давно улеглось, но судя по всему, история вызывает болезненные воспоминания. Вы не могли знать, Хэрриет.

– О нет! – в отчаянии простонала Хэл и закрыла лицо руками. – Простите. Лучше бы я этого не делала.

– Это моя вина, – сказал Эзра, покачав головой. – Я не должен был просить вас погадать. Простите, Хэл.

– Ты все время называешь ее Хэл! – натужно легко воскликнула Митци. Ее попытка сменить тему разговора была прозрачна и несколько неестественна, но Хэл тем не менее обрадовалась. Митци протянула Хэл коробочку, и та, собрав карты, закрыла крышку. – Кажется, я слышала от вас это имя. Это такое прозвище?

– Да, – кивнула Хэл. – Так… так звала меня мама.

– Вам, должно быть, очень ее не хватает, – сказала Митци.

Протянув руку, она поправила у Хэл выбившуюся прядь, убрав ее за ухо. К своему ужасу, Хэл почувствовала, как подступают слезы. Она отвернулась, сделав вид, что ищет запропастившуюся карту, пытаясь тем временем затолкать обратно поднявшийся в горле ком и сморгнуть навернувшиеся слезы.

– Да… не хватает, – выдавила она. Голос стал хриплым, несмотря на все ее усилия.

– О, Хэл, дорогая, идите ко мне. – Митци протянула к ней руки, и почти против своей воли Хэл очутилась у нее в объятиях. Все в Митци было таким чужим – худое, костлявое тело, как и у самой Хэл, запах духов и лака для волос сильно бил в нос, объемные бусы больно врезались Хэл в ключицу. Но в этом жесте было что-то очень простое, глубинно материнское, и она не могла заставить себя высвободиться. – Я просто хотела сказать, – прошептала Митци ей на ухо, не пытаясь утаить ничего от остальных, но предназначая свои слова только для Хэл, а не для всеобщего обсуждения, – что вы просто замечательная. То, что вы решили про изменение условий завещания… Что бы вы ни надумали – а вы вовсе не обязаны впутываться во все эти глупости или чувствовать ответственность за поступки вашей бабушки, – это было очень благородно с вашей стороны.

– Спасибо, – с трудом ответила Хэл.

В горле у нее першило. Она не убирала руки с плеч Митци и, с одной стороны, хотела освободиться, а с другой – усилием сдерживалась, чтобы опять не прижаться к ней.

– Мы не позволим вам остаться без наследства, – твердо сказала Митци, отпуская Хэл. – Об этом не может быть и речи. И что бы ни случилось, теперь у вас есть семья, не забывайте об этом.

Хэл кивнула, выдавив из себя улыбку, хотя глаза у нее были еще на мокром месте. Затем взяла коробочку с картами, извинилась и удалилась на покой.

11 декабря 1994 года

Тетка все знает. Не представляю откуда, но она все знает. Неужели Мод рассказала? Вряд ли. Не стала бы она трепаться, после того как дала мне слово. Может, Лиззи? Судя по ее взглядам, она обо всем догадалась, но я не хочу в это верить… В конце концов, не так уж и важно. Тетка знает.

Когда я собиралась ложиться спать, она без стука ворвалась ко мне в комнату.

– Это правда?

Я уже почти разделась и, быстро схватив рубашку, прижала ее к груди, под предлогом того, что стесняюсь, пытаясь скрыть набухшую грудь и живот. Сделала вид, что не понимаю, о чем она говорит, и тут она замахнулась и ударила меня. Голова отдернулась, в ушах зазвенело, а щека от удара загорелась. Рубашка упала на пол. Она внимательно осмотрела меня, мое изменившееся тело, и у нее искривились губы. Она поняла, что все вопросы излишни.

– Мерзкая маленькая потаскуха. Я взяла тебя в дом, и это твоя благодарность?

– Кто вам сказал? – резко спросила я.

Я подобрала рубашку и опять прикрылась ею, морщась от боли в щеке.

– Не твое дело. Кто он? – крикнула она, а когда я не сразу ответила, схватила меня за плечи и начала трясти, как крысу, так что зубы застучали. – Кто, кто это? – все повторяла она.

Я покачала головой, стараясь не спасовать перед ее бешенством, не показать, что испугалась. Я всегда побаивалась тетку, но такой ее еще не видела и вдруг поняла, почему Мод так ее ненавидит.

– Я вам н-не ск-кажу, – выдавила я, хотя произнести это было нелегко.

Нельзя допустить, чтобы она узнала. Она просто рехнется от ярости, и я никогда его больше не увижу.

Тетка долго пристально смотрела на меня, а потом резко повернулась.

– Я не могу на тебя положиться. Ты это продемонстрировала во всем блеске. Останешься здесь, тебе будут приносить еду. Посиди, подумай о том, что ты наделала, какой позор навлекла на нашу семью.

Она хлопнула за собой дверью, и я услышала скрежет, как будто кто-то скребницей оттирал дверь вверху и внизу. Мне потребовалось не меньше минуты, чтобы понять, что происходит, но даже когда я начала догадываться, рассудок отказывался верить. Что?! Она хочет меня здесь запереть?

– Тетя Эстер! – крикнула я, а когда послышались ее удаляющиеся шаги по коридору, бросилась к двери, задергала ручку, принялась колотить по двери кулаками. Но дверь не открывалась. – Тетя Эстер! Вы не можете так поступить!

Ответа не было. Если она и слышала меня, то не произнесла ни слова.

Я все еще не могла в это поверить. Попыталась вышибить дверь, налегая на нее со всей силой, но засовы оказались крепкими.

– Мод! Лиззи! – крикнула я и стала ждать.

Тишина, только где-то хлопнула дверь. Возможно, дверь под лестницей на чердак. Когда я поняла, что произошло, меня охватило полное отчаяние. Скоро восемь. Лиззи наверняка уже давно ушла. А Мод… Я не знаю, где она сейчас. В постели? Внизу? В любом случае вряд ли мой голос пробьется через два ряда дверей по лабиринту коридоров первого этажа этого беспорядочного дома.

Звать миссис Уоррен не имело ни малейшего смысла. Даже услышав меня, она бы не появилась.

Я подошла к окну. Тихий лунный вечер, его покой был разительным контрастом к тому, что сейчас случилось со мной.

И тут до меня дошло. Я в ловушке. В настоящей ловушке. Тетка может отослать Мод в пансион, уволить Лиззи и держать меня взаперти… Сколько? Да сколько пожелает. Это чистая правда. Она может держать меня тут, пока не родится ребенок. Или морить меня голодом, пока я его не потеряю.

От этой правды что-то внутри меня ослабело. Я должна быть сильной – для себя и для ребенка. А силы во мне нет. Этот дом таит тайны, теперь я знаю. Я здесь уже достаточно долго и слышала рассказы про несчастную служанку, которая повесилась в посудомоечной, про мальчика, который утопился в озере.

Моя тетка здесь все. А я никто. Друзей у меня тут нет. Как просто сказать, что я… например, уехала. Сбежала ночью. Никто не станет поднимать шума. Мод может задать пару вопросов, но миссис Уоррен поклянется, что видела, как я уходила, я уверена в этом. Если захочет, тетка может запереть дверь и выбросить ключ. И я ничего не смогу сделать.

Комнату заливал лунный свет, я опустилась у окна на колени и закрыла лицо руками, почувствовав, что они мокрые от слез, а еще твердый холодок кольца, которое я не снимала, – обручального кольца мамы. В него был вставлен бриллиант – очень маленький. И вдруг мне захотелось оставить знак, пусть маленький, но который она не сможет уничтожить, что бы со мной ни случилось.

Я сняла кольцо и очень медленно принялась царапать по стеклу. Лунный свет освещал буквы белым огнем. Помогите мне…

Глава 26

Очутившись в комнате, Хэл рухнула на кровать. Закрыла локтем глаза от света, но уснуть не могла.

Дело было не только в ярком лунном свете, пробивавшемся сквозь тонкие занавески. И даже не гадание оставило осадок, или не одно гадание. Все вместе. Лицо Абеля, когда он выбежал из гостиной. Встревоженный Эдвард. Шепот Митци, когда та обнимала ее…

Договор об изменении условий завещания. Это сродни петле на шее – еще не туго, но все туже, и уже трудно дышать. В тот момент все казалось так просто: она отказывается от завещания, улепетывает обратно в Брайтон и исчезает из жизни этого семейства. Но последние слова Митци – а ведь она хотела, как лучше, – показали, что такой план нереалистичен. Даже если Хэл откажется от имения, ее все равно впутают в бюрократическую паутину анкет, документов, во всю эту воронку семейных привязанностей и обид, которая затягивала ее, как уже затянула остальных. Но что же делать? Единственный выход – признать, что она совершила мошенничество.

Хэл вздохнула и перевернулась на живот, вдавив лицо в накрахмаленную белую наволочку, пытаясь укрыться от света луны. На кровать легли длинные темные тени от перекладин решетки, и когда она закрыла глаза, ей внезапно представилось, будто она видит кого-то посреди комнаты, кого-то похожего на девушку с карты десятки Мечей. Предательство. Нож в спину. Поражение.

По спине пробежала струйка страха, и вдруг Хэл поняла, что просто так лежать непереносимо. Трясясь от холода, она выбралась из кровати, подошла к окну и, обхватив перекладины, стала смотреть на лунный пейзаж.

Ночью все казалось совершенно иным. Изменились все цвета. Изумрудно-зеленый и блеклый от дождя голубой перетекли в тысячи оттенков черного, а луна лишь отбрасывала длинные, искореженные тени, которые, поскольку Хэл была без очков, искажали и затуманивали знакомые очертания. Даже звуки стали другими. Шум редких машин на прибрежной дороге стих, сороки умолкли, доносился только грохот разбивающихся вдалеке волн и уханье совы. Хэл стиснула перекладины и прижалась лбом к холодному металлу, больше всего ей хотелось сейчас очутиться за несколько сотен миль отсюда, дома в Брайтоне, вырваться из этого запутанного кошмара лжи и пустых догадок.

Помогите мне…

В лунном свете слова были отлично видны, и Хэл вдруг отчетливо поняла – у нее не осталось ни малейших сомнений, – их написали в такую же ночь, и написал кто-то, находившийся в еще более отчаянном положении, чем она.

Может, той, другой девушке, повезло еще меньше? Может, на нее наложили оковы не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном смысле? И она томилась здесь, глядя на промерзший газон, думая, как отсюда выбраться. И сможет ли она вообще отсюда выбраться.

Ладно, Хэл не в безвыходном положении. Пока. Время еще есть.

Она бесшумно сняла пижаму и опять надела джинсы, топ и толстовку. Затем вытащила из-под кровати чемодан, стараясь двигать его по голым доскам как можно тише. Вся ее одежда и так была в чемодане, аккуратно разложена на чистое и грязное. Оставалось упаковать только косметичку, книги и ноутбук.

Когда она застегивала чемодан, руки у нее дрожали. Неужели она правда это сделает?

Ты ничего им не должна, сказала она себе. Ты ничего тут не взяла. Пока нет.

И потом, что они могут сделать? Да, у них есть ее адрес, но вряд ли она надолго останется в своей квартире, теперь, когда ее выследили ищейки мистера Смита. Может быть, лучше всего просто исчезнуть. Взять самые важные документы, фотографии мамы и уйти в новую жизнь. Есть и другие города. И другие пирсы.

Мысль о том, чтобы начать новую жизнь, пугала. Хэл вспомнила скрюченных нищих на тротуарах Брайтона, людей, которые попытались бежать, поскользнулись и угодили в расщелины, чтобы закончить жизнь без дома, без друзей, в полном одиночестве.

Это рискованный шаг, по-настоящему рискованный. У нее нет никакой страховочной сетки, и если она упадет, подхватить ее некому. На какой-то момент показалось, что мистер Тресвик посулил ей совсем другую жизнь – с денежными накоплениями, безопасную, надежную. Но этот момент, как и эти посулы, в прошлом. А вспомнив, что говорила ей сегодня Митци, и слова на оконном стекле, Хэл только укрепилась в своем холодном, непоколебимом убеждении: нужно выбираться.

Все было упаковано – почти. Наконец она нацепила на нос очки, засунула в задний карман карты, опустила ручку и толкнула дверь. Она не поддалась. У Хэл перехватило дыхание и с болезненной тяжестью забилось сердце.

Болты. Они снаружи. Но это же невозможно. Она бы услышала. Ну конечно, услышала бы. Да и кто? Зачем?

Ее охватила паника и заколотило. Заставляя себя дышать медленно, ровно, Хэл тихо поставила чемодан на пол, вытерла вспотевшие ладони о задние карманы джинсов и попробовала еще раз.

Ручка проворачивалась, но дверь, несмотря на все ее усилия, не поддавалась. Наверху она чуть приоткрывалась, а внизу стояла намертво.

Хэл опять задышала быстрее, но заставила себя успокоиться – надо думать рационально. Ни у кого нет никакой причины тебя запирать. Ты паникуешь только потому, что видела болты. Вчера тебе это даже не пришло бы в голову. Вспомни, что говорила миссис Уоррен: от сырости дерево набухло.

Набрав побольше воздуха, она еще раз повернула дверную ручку и толкнула дверь так, что с краю появилась трещина. Затем уперлась ногой в неподдающееся место и начала давить, медленно, настойчиво, изо всех сил стараясь не делать резких движений, которые могли бы разбудить спящих внизу.

Послышался долгий мучительный скрип, и дверь распахнулась с грохотом, отчего Хэл, ахнув, чуть не навернулась.

Она постояла в ожидании недовольных голосов, шагов на лестнице… но ничего такого не случилось. И Хэл набралась мужества снова взять чемодан и на цыпочках выйти из комнаты. Оставляя скудно обставленную маленькую комнатку, она невольно обернулась и еще раз осмотрела дверь, проверяя, действительно ли…

Но нет. Просто мнительность. Болты задвинуты, без каких бы то ни было повреждений. Как и говорила миссис Уоррен, влажность, больше ничего.

И все-таки Хэл не хотелось оставаться в доме, где на дверях с наружной стороны болты.

Выставив чемодан перед собой, чтобы спуститься по узкой лестнице, она двинулась по возможности тихо и быстро к коридору, а оттуда к длинной витой лестнице, ведущей на первый этаж – и к свободе.

13 декабря 1994 года

Мне нужно отсюда выбраться.

Мне просто необходимо отсюда выбраться.

Слова, которые я нацарапала на окне, сейчас кажутся насмешкой. Признанием поражения. Потому что никто мне не поможет, кроме меня самой.

Уже три дня, как я сижу здесь взаперти, и, не считая торопливого разговора шепотом с Мод, не слышала и не видела никого, кроме тетки. Она приносит подносы в разное время, а иногда вообще не приносит, обрекая меня на голод и кошмары.

И каждый раз – каждый раз – я слышу один и тот же вопрос: кто он? Кто он? Кто он?

Сегодня, когда я в ответ покачала головой, она опять меня ударила. Голова откинулась с такой силой, что хрустнула шея, огонь со щеки распространился на все лицо до самого уха, все зазвенело от боли.

Я отступила назад к кровати и подняла на нее взгляд, одной рукой схватившись за спинку, а другую прижав к лицу, будто оно разваливалось. На секунду она, казалось, испугалась – не за меня, а из-за того, что сделала, что могла бы сделать. По-моему, она утратила контроль, может быть, впервые с тех пор, как я с ней познакомилась.

Затем она вышла, и я услышала скрежет болтов, потом ее шаги по лестнице.

Я села на кровать. Руки дрожали, живот сводили судороги, поднялась волна тошноты. Сначала я решила, что теряю ребенка, и от испуга замерла. Но когда посидела какое-то время без движения, неприятные ощущения ушли, хотя щека по-прежнему пылала и в ушах звенело.

Я решила взяться за дневник, как всегда делаю, когда событий слишком много. Вылить их на бумагу – значит сделать своего рода кровопускание. Пусть чернила и бумага впитают всю горесть, гнев, страх, а потом я справлюсь.

Но, достав тетрадь из тайника под отошедшей доской в полу, я вдруг посмотрела на все другими глазами.

Я не могу сказать ей правду. Не только потому, что, сделав это, никогда его больше не увижу. Но и потому, что серьезно начинаю бояться, что она действительно может меня убить. После того, что случилось сегодня, мне впервые пришло в голову, что она в самом деле на это способна.

Она не сможет заставить меня признаться, но если обыщет мою комнату, ей и не нужно будет этого делать – здесь все написано.

Итак, я сейчас допишу, а потом разведу огонь и вырву из тетради все до единой страницы, где упоминается его имя.

Мне нужно продержаться до того, как я увижусь с ним, а потом мы вместе решим, что делать. Как-нибудь я смогу известить его. Может быть, удастся передать письмо через Мод. В любом случае у меня тут есть ручка и бумага. А Мод я могу доверять. По крайней мере… по крайней мере, надеюсь, что могу.

Получив письмо, он приедет. Ведь приедет? Приедет. Обязан. А потом мы куда-нибудь уедем, убежим – вместе. Придумаем.

Мне просто надо покрепче держаться за эту мысль. Просто надо держаться.

Глава 27

Когда она начала спускаться вниз, лестница жалобно скрипнула. Хэл замирала на каждый звук, на уханье совы, на капанье какого-то далекого крана – кап… кап… и наконец добралась до коридора на первом этаже. С чемоданом на весу, опасаясь, что заскрипят колесики, она как можно тише прошла на цыпочках к главному входу, где сквозь стекла окна над дверью месяц ярко светил на стенные панели.

Дверь была заперта на оба засова – верхний и нижний, и Хэл сцепилась с тугими щеколдами. Однако спустя некоторое время, показавшееся ей безмолвной, тревожной вечностью, она вытащила болты из пазов и повернула дверную ручку.

Дверь оказалась заперта на ключ. Хэл пошарила в прихожей – под серебряным подносом, на котором лежали письма и счета, под пыльной вазой с высохшими листьями, над дверью. Ключа не было. Нигде.

У нее сильно забилось сердце. Бегство стало уже не страстным желанием, а настоятельной необходимостью. Если ее сейчас увидят, увидят, как она, подобно вору, крадется из дома, вполне возможно, будет вызвана полиция. Правда, это уже не имеет значения. Важно лишь выбраться отсюда.

Хэл осмотрела коридор, подхватила чемодан и двинулась в гостиную. Высокие окна гостиной, как и ставни, были закрыты, но все запоры находились внутри, и после долгой возни с задвижкой один ставень с глухим стуком распахнулся. Окно запиралось на обыкновенную щеколду, которую Хэл открыла без труда. Сердце ее при этом бешено колотилось от нетерпения и предвкушения свободы. Оконные створки открылись внутрь, впустив в комнату морозный воздух, и Хэл выглянула в ночь, желая удостовериться, что не грохнется с шестифутовой высоты.

Окно все-таки располагалось на высоте, но до террасы была всего пара футов, и Хэл осторожно опустила чемодан, а затем встала на колени, чтобы выбраться самой. Она уже перенесла одну ногу через подоконник, когда с другого конца темной комнаты раздался голос:

– Я так и знала. Ночное бегство. Трусиха.

Голова у Хэл дернулась, а кровь от страха побежала по жилам с утроенной скоростью.

– Кто здесь? – спросила она.

От ужаса вышло агрессивнее, чем она хотела, но человек, обвинивший ее в трусости, лишь засмеялся и вышел в дорожку лунного света.

Вообще-то Хэл могла и не спрашивать. Она узнала голос. Миссис Уоррен.

– Вам не удастся меня остановить, – сказала Хэл, вызывающе выдвинув подбородок. – Я все равно уеду.

– А кто говорит, что я собираюсь вас останавливать? – Губы у миссис Уоррен изогнулись, а в голосе послышалась презрительная насмешка. – Я уже просила вас оставить нас в покое и буду счастлива это повторить. Слава богу, избавились. От вас, а до вас – от вашей дрянной матери.

– Да как вы смеете? – Голос у Хэл задрожал, но не от страха, а от негодования. – Что вы знаете о моей маме?

– Уж побольше, чем вы. – Она подошла ближе, и в голосе послышался такой яд, что Хэл отпрянула. – Слизняк, нюня. Такая же хитроумная искательница поживы, как и вы.

Хэл слезла с окна, но, встав на пол, зашаталась. В ушах у нее звенело, она была в негодовании и сама сравнила себя с разъяренной шипящей змеей. Это была смесь бешенства и шока.

– Не смейте так говорить о моей матери. Вы понятия не имеете, через что она прошла, чтобы вырастить меня…

– Не смейте вы говорить мне о том, о чем не имеете ни малейшего представления, – выплюнула миссис Уоррен. – Убирайтесь. И никогда больше не возвращайтесь сюда.

С этими словами она захлопнула окно, и Хэл быстро отдернула пальцы, чтобы их не прищемила тяжелая рама.

Она еще успела разглядеть полное ядовитой ненависти лицо, а затем ставень тоже захлопнулся, и она услышала скрип и стук задвигающейся щеколды.

Действительно ли миссис Уоррен такой полутруп, кем все ее считали? Или эта ее палка просто трюк, чтобы морочить других? Так или иначе, при необходимости экономка может передвигаться очень тихо.

С минуту Хэл стояла неподвижно, сердце сильно билось в груди. Она невольно обхватила себя руками, словно пытаясь от чего-то загородиться – непонятно, от чего. Когда сердцебиение немного улеглось, она опустила руки и приказала себе дышать медленнее и глубже.

Слава богу. Слава богу, что она больше не увидит этот ужасный дом и эту ужасную женщину. Пусть пишут. Пусть приезжают за ней, пожалуйста. Они не могут заставить ее вернуться. Не могут заставить ее предъявлять какие-то там документы. Она переедет, сменит адрес, даже имя, если уж без этого никак.

Но в одном миссис Уоррен права, думала Хэл, когда шла с чемоданом по аллее к главной дороге в надежде найти попутную машину до Пензанса. Ей не нужно было сюда приезжать.

И лишь намного позже, уже когда огромная фура по дороге в Сент-Айвс добросила ее до Пензанса, а водитель прочитал лекцию на тему личной безопасности, уже когда, прижавшись к дверям и поплотнее запахнув пальто, она ждала открытия вокзала и первого лондонского поезда, Хэл нашла время подумать о словах экономки и докопаться до смысла ее ядовитых обвинений.

Хитроумная искательница поживы…

Слава богу, избавились. От вас, а до вас – от вашей дрянной матери.

Эти слова могли означать только одно: миссис Уоррен все знает. Знает правду. Знает, что мать Хэл – не дочь миссис Вестуэй, а ее безродная темноглазая родственница, взятая в дом как сирота. Знает, следовательно, и что сама Хэл самозванка. Но почему она ничего не сказала?

Этот вопрос не выходил у Хэл из головы с самой ночи, принимая разные оттенки, он петлял по извилинам, вгрызаясь в мозги, которые предлагали десятки всевозможных ответов. А когда двери вокзала открылись и Хэл потянулась затекшим телом, разминая продрогшие, сведенные судорогой конечности и пытаясь улыбнуться дежурному, в голове у нее горьким эхом прозвучали последние слова миссис Уоррен.

Она никогда сюда больше не приедет. Это правильное решение. Правда, миссис Уоррен сказала несколько иначе.

Она сказала – не возвращайтесь.

Глава 28

Эти слова не давали Хэл покоя всю дорогу до Лондона.

Не возвращайтесь. Что она хотела сказать?

Может быть, Хэл все-таки доводилось бывать в Трепассене? В детстве? И она была слишком маленькая, чтобы помнить? Но если так, то миссис Уоррен должна знать всю правду о маме. А в таком случае, почему же она ничего не сказала? Может, у нее своя тайна?

Хэл вдруг ужасно захотелось в Брайтон. Даже не домой, а еще раз заглянуть в документы под кроватью.

Там было много неразобранного: документы, старые письма, дневники, почтовые открытки – все, что Хэл было слишком больно читать после смерти мамы, но что она не могла выбросить. Она аккуратно упаковала их и засунула под кровать, чтобы не попадались постоянно на глаза и дожидались своего часа, когда у нее появится причина внимательно с ними ознакомиться.

И вот этот день настал. Потому что в одном Хэл была уверена. Мама связана с этим домом. И сама она тоже. Конечно, никакая она не внучка миссис Вестуэй. Но родственница. И теперь Хэл была твердо намерена выяснить, какая именно.

До дома Хэл добралась после обеда. Оттого, что пришлось тащить чемодан от самого брайтонского вокзала, разболелись ноги. Денег на такси не было, а срок действия проездного истек.

У Живописных вилл Хэл почувствовала, как сердце колотится в груди – не только от долгой ходьбы. В такт шагам в ушах у нее раздавались слова: выбитые зубы… переломанные кости…

– Хватит.

Переходя дорогу, она сказала это вслух, и на нее мрачно обернулся паренек лет пятнадцати.

– Эй, мне уже восемнадцать. Чего ты мне приказываешь?

Хэл покачала головой и хотела ответить, что ее не касаются его дела. Но парень уже двинулся дальше, и она свернула на свою улицу, причем сердце забилось так, что стало темно в глазах.

На узкой двери подъезда не было никаких признаков того, что ее взламывали, но Хэл, не отпирая ее, все-таки позвонила в квартиру на первом этаже. У открывшего ей мужчины был удивленный вид. В общем, все правильно, Хэл его прежде не видела.

– Да? Что вам нужно?

– О, простите. – Хэл смутилась. Вообще-то она собиралась попросить жившего здесь Джереми проводить ее до квартиры. – Я не знала… А Джереми дома?

– Это который жил здесь раньше? Откуда мне знать, где он. Я въехал только на этой неделе. Вы его подружка?

– Да… Нет… Не в том смысле, – пробормотала Хэл. Она подхватила чемодан и опять почувствовала острую боль в ногах. – Я здесь живу, наверху.

– А-а, понятно. Тогда в следующий раз не забывайте ключ, ладно? Я спал.

– У меня есть ключ. Дело не в этом. Я просто хотела… Слушайте, а вы никого не видели тут? Ну, не ошивался ли тут кто-нибудь? Лысый такой, плотный?

– Да вроде нет, – коротко ответил мужчина. Он потерял всякий интерес к разговору и потянулся назад к своей двери, явно мечтая вернуться в постель. – Бывший, что ли?

– Нет… – Хэл подтянула чемодан, размышляя, сколько она может сказать. – Нет, я… Понимаете, я должна ему денег. А он не очень… идет навстречу.

– А-а… – Мужчина поднял руки, отгородившись от Хэл, и сделал несколько шагов назад. – Знаете, не впутывайте меня в свои дела, дорогуша. Ваши деньги – ваше дело.

– Я вовсе не прошу вас впутываться, – резко ответила Хэл. – Я просто спросила, видели ли вы кого-нибудь.

– Нет. – И мужчина захлопнул дверь у нее перед носом.

Хэл пожала плечами и вздохнула. Это не вселяло особого оптимизма, но что ж, и на том спасибо.

Взбираясь по лестнице к своей чердачной квартирке, она держала перед собой чемодан, и вдруг ей отчетливо представилась узкая лестница в Корнуолле и девушка, поднимающаяся наверх и исчезающая в темноте. И Хэл задрожала – не только при мысли о том, что могло ожидать ее в квартире.

На самом верху она помедлила, стараясь унять дыхание и прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Дверь была закрыта, заперта, никаких признаков того, что ее взламывали, но ведь в прошлый раз на вид тоже все было нормально. Понятно ведь, пришли один раз – могут прийти и второй.

Хэл пригнулась и заглянула под дверь, в лицо ей ударил холодный сквозняк. Никаких признаков движения в узкой щели, никаких ног, неподвижно стоящих за дверью.

Наконец, вооружившись телефоном, как оружием, и поместив палец на клавишу с цифрой девять, она как можно тише вставила ключ в замок, повернула его и быстрым движением распахнула дверь, потом так же одним рывком открыла дверь в комнату, та стукнулась о стену с грохотом, отдавшимся в тихом коридоре.

В комнате никого не было, стояла тишина, и Хэл слышала единственно биение собственного сердца. Никаких шагов. Тем не менее она не отпустила телефон, пока не проверила каждый уголок, каждую щелочку, от ванной до шкафа и закутка в глубине комнаты, где хранился пылесос. Только тогда сердцебиение улеглось, она закрыла входную дверь, навесила цепочку, задвинула засов, плюхнулась на диван и провела по лицу дрожащими руками.

Здесь оставаться нельзя, это очевидно.

Хэл редко плакала, но сейчас, сидя на старом потрепанном диване, на котором скакала в детстве, перед холодным газовым обогревателем, который мама столько раз зажигала, когда Хэл возвращалась из школы, она почувствовала, как горло перехватило от непролитых слез, и несколько капелек жалости к себе проползли по носу, оставляя мокрые следы. Но затем Хэл глубоко вздохнула и утерла слезы. Нечего плакать. Это не поможет. Нужно действовать.

Однако прежде чем действовать, надо узнать правду, получить ответы на вопросы, которые она задавала себе, с тех пор как получила письмо от Тресвика. Выслушивать ложь и лгать самой ей надоело. Пришло время правды.

В животе заурчало, Хэл сделала себе тост и пошла с ним в спальню. Вытащив из-под кровати ящик, она перевернула его, вытряхнула содержимое на ковер и начала смотреть.

В таком перевернутом порядке наверху оказались самые давние бумаги – недействительные паспорта, аттестаты, старые письма, фотографии… Правда, бумаги были перепутаны, их слишком часто перекладывали из ящика в ящик, чтобы они сохранили строгую хронологию. Хэл наугад открыла один конверт, но там оказались только справки о состоянии маминого банковского счета – ничего интересного.

Дальше шла стопка ее детских фотографий. Вот ей месяцев шесть, она улыбается невидимому фотографу. В другом конверте обнаружился оригинал договора об аренде квартиры, чернила поблекли, печать в углу порыжела. Договор был датирован январем 1995 года, за несколько месяцев до рождения Хэл. Шестьдесят фунтов в неделю, мамина подпись. Сумма показалась неправдоподобно низкой, даже по тем временам, и Хэл, пожалуй, рассмеялась бы, если бы ее не душили слезы.

Но плакать нельзя. Нельзя поддаваться жалости к себе. Составлять планы, думать, куда податься, она будет завтра, а прежде нужно сосредоточиться на первоочередном. Она не сможет взять все это с собой, с нее хватит возни с одеждой и другим необходимым барахлом. Значит, надо отложить стопку на выброс. А из оставшегося сделать стопку бумаг, касающихся мамы, еще одну стопку – квартира и еще одну – необходимые документы: паспорта, метрики, все, что может понадобиться для новой жизни. Наконец, на кровать она решила откладывать то, что имеет отношение к Корнуоллу и Трепассену, пусть и косвенное. Может, попадется что-нибудь, что укажет на связь с Вестуэями, что придаст опору под ногами, которая так нужна, чтобы выпутаться из всей этой неразберихи.

Первой на кровать полетела открытка. На обороте она была пустой, но перевернув ее, Хэл вздрогнула, так как узнала гавань Пензанса. Открытка была поделена на четыре части: внизу слева пензанская гавань, справа вверху остров Сент-Майкл-Маунт и еще два квадратика с выступающими в море скалами, которые Хэл не узнала. Связь – конечно, хлипкая, непрочная, – но все-таки связь.

Однако когда она наткнулась на целую пачку перевязанных веревкой писем, у Хэл замерло сердце. Получатель – Маргарида Вестуэй, адрес в Брайтоне был Хэл неизвестен, почтовый штемпель Пензанса. Хэл заглянула в первое письмо. Обратный адрес не был указан, а чернила так поблекли, что трудно разобрать слова.

Пишу через Лиззи… – дальше неразборчиво, – пожалуйста, не беспокойся о депозите. У меня остались кое-какие деньги от родителей, а кроме того, я займусь… Нет, не знаю. Стану гадать на брайтонском пирсе или заделаюсь хироманткой на пляже. Что угодно, лишь бы вырваться.

Писем было довольно много, чтобы прочитать их, потребуется немало времени, а поблекшие чернила легче разбирать при дневном свете. Хэл решительно положила письма на кровать и вернулась к бумагам.

Она дошла лишь до половины ящика, когда наткнулась на что-то, завернутое в старое кухонное полотенце. На ощупь вроде книга. Нахмурившись, Хэл вытащила сверток. Тут полотенце развернулось, и содержимое упало ей на колени. Нет, не типографская книга. Тетрадь. Дневник.

Хэл осторожно подняла его, раскрыла и начала листать. Множество страниц выдрано, от них остались лишь неровные края бумаги, а оставшиеся страницы еле крепились на нитке, болтавшейся, оттого что повредилась брошюровка. Первая полная запись относилась к концу ноября, но, судя по тому, где она располагалась, Хэл решила, что дневник должен был начинаться октябрем или сентябрем, а может, и раньше. Однако от первых месяцев сохранились только фрагменты. Оставшиеся страницы – по прикидкам Хэл, меньше половины – были исписаны сплошь, хотя даже там кое-что было замарано, имена соскоблены, целые абзацы старательно зачеркнуты.

Последняя запись датировалась тринадцатым декабря, после этого шли чистые, нетронутые страницы. Только одна страница в самом конце тетради была выдрана. Автора дневника словно резко оборвали.

Хэл медленно отлистала тетрадь обратно к началу, ненадолго останавливаясь на фрагментах текста, проводя пальцами по пустотам выдранных страниц. Кто это сделал? Сам автор? Или кто-то еще, испугавшись того, что можно узнать, прочитав эту тетрадь?

А еще важнее – чей это дневник? Почерк немного напоминал мамин, как бы его незрелая, несформировавшаяся модификация, а имени под обложкой не было.

Наконец Хэл открыла тетрадь на первом полном фрагменте и начала читать.

29 ноября 1994 года, – прочла она, насупив брови, чтобы разобрать нечеткие, поблекшие буквы и нетвердую руку. – Опять сороки.

Глава 29

Был уже вечер, когда Хэл наконец оторвала взгляд от тетради и, моргая, поняла, что совсем стемнело и ей приходится напрягать глаза, чтобы различить буквы на драных, истерзанных страницах.

Но теперь она знает, она получила ответы на свои вопросы. По крайней мере, на некоторые.

Дневник вела мама. И она была тогда беременна – беременна ею, Хэл. Простая логика, даты совпадают: она родилась пять месяцев спустя после последней записи в дневнике.

Хэл принялась шагать по комнате, на ходу включая везде свет. Ее не отпускали мысли о прочитанном. Она поставила чайник и, когда вода закипела, опять полистала хрупкие страницы, пока не нашла нужную запись – от шестого декабря. Перечла, и, когда окончательно убедилась, живот свело ледяными судорогами.

Мама знала, кто отец ее ребенка. Мало того, Хэл была зачата там, в Трепассене. И все мамины рассказы про испанского студента, про одну ночь – ложь.

Дневник – с разных сторон – объяснял все. Путаницу с именами. Причину, по которой миссис Вестуэй никогда не рассказывала мистеру Тресвику о белой вороне в семье – бедной родственнице, полной тезке ее дочери. Она словно отрезала племянницу, позор семьи, и никто о ней больше не вспоминал.

Но с другой стороны, дневник не объяснял ничего.

Почему мама ей врала? Кто ее отец?

И зачем ты только вымарала его имя, думала Хэл, перебирая порванные, разъединенные странички, его имя и вообще все о нем? Почему?

Она так часто слышала мамин голос. Бывало, этот голос поучал, предупреждал, подбадривал, но теперь, когда нужнее всего, он молчал.

– Почему? – вслух спросила Хэл, услышав отчаянные нотки в собственном голосе. Вопрос эхом прокатился по тихой квартире. – Почему? Почему ты так поступила?

Крик о помощи. Но в ответ только еле слышно тикали часы и шелестнула бумага, когда пальцы сильнее стиснули дневник. Символ явствен до боли. И тут Хэл чуть не физически услышала мамин голос – слегка ироничный: Если ответ существует, он у тебя в руках. И ее захлестнула ярость: перед ней помахали правдой, а затем отдернули, точно так же, как завещание – мелькнуло на мгновение красивым миражем и растворилось в пустоте.

Здесь ответа нет. Если он и был, то на выдранных страницах. Даже в оставшихся фрагментах мама повычеркивала имена и целые абзацы. А у нее нет времени. Бежать надо завтра, прежде чем люди мистера Смита поймут, что дичь, на которую они охотятся, вернулась.

Тише. Опять мамин голос, на сей раз мягче. Рассуждай разумно.

Тише? – захотелось крикнуть Хэл. Как же тут можно тише!

Тише едешь, дальше будешь.

Ну что ж, ладно. Ей нужно все тут распутать – медленно, шаг за шагом, логично.

Не так уж и много подозреваемых. Кто мог быть в Трепассене тем долгим летом? В первую очередь приходят на ум братья, конечно.

Дневник лежал у нее на коленях, открытый на записи от шестого декабря, в которой описывался вечер, когда мама, по предположениям Хэл, зачала. Она перечитала фрагмент, и на этот раз ее внимание привлекли слова: Наши глаза – голубые и темные – встретились.

У мамы глаза были темные, как и у Хэл. Значит, у ее избранника голубые. У Эзры глаза темные, это точно. Абель… Тут сложнее. Волосы у него светлые, а вот глаза… Хэл зажмурилась, пытаясь вспомнить. Серые? Карие?

При определенном освещении голубые глаза могут показаться серыми, но Хэл, как ни пыталась, не могла себе представить доброе лицо бородатого Абеля с голубыми глазами. Впрочем, она не могла вообразить его себе и в объятиях мамы. Он ведь обязательно что-нибудь бы сказал.

В отчаянии она достала из кармана фотографию, ту, что дал ей Абель, снятую в день, о котором пишет мама. Эзра, откинув темноволосую голову, смеялся с такой непосредственностью, что у Хэл защемило сердце – так противоречила эта открытость его нынешней недоброй ироничности. На снимке темные сузившиеся глаза просто лучились радостью. Рядом с ним его близняшка Мод с рассыпавшимися по спине светлыми волосами.

Русые волосы Абеля блестели на солнце. Хэл впилась глазами в снимок, пытаясь сквозь поблекшие краски и обтрепавшиеся от времени сгибы рассмотреть его лицо, как будто через фотобумагу могла проникнуть в прошлое, к оставшимся в нем людям.

Неужели? Возможно ли, что она дочь Абеля?

Но в таком случае… Хэл замерла, почувствовав холодок в затылке, как будто кто-то положил на него прохладную руку. Если она дочь Абеля, получение наследства скорее всего затянется. Так поэтому миссис Уоррен ничего не сказала? Потому что тогда состояние в самом деле принадлежит Хэл?

Вообще-то мысль должна была бы ее обрадовать, но вместо этого ей почему-то стало нехорошо.

Прежде чем сложить и убрать фотографию, она очень внимательно посмотрела на четвертого человека, изображенного на снимке, на ту, чьего взгляда до сих пор старательно избегала – на маму, темноглазую, смотревшую на нее сквозь годы.

Что ты пытаешься мне сказать? – в отчаянии подумала Хэл, невольно стискивая старую, хрупкую бумагу, так что частично стерла глянцевое покрытие. Что ты пытаешься мне сказать?

Но ведь это неправда.

Мама смотрит не на нее.

Она смотрит на…

Хэл дрожащими руками бесшумно отложила фотографию и опять принялась листать дневник. Назад, назад… Нет, не то… Слишком далеко… Опять вперед… Наконец нашла.

В рассыпающемся лодочном сарае Мод отвязала неустойчивый плоскодонный ялик, и мы поплыли к острову. Под каркасом лодки темнела коричневая, в пятнах вода. Мод привязала лодку к самодельному причалу, и мы вылезли. Первой пошла купаться Мод. Когда она длинным плавным прыжком бросилась в воду с подгнивших деревянных мостков, на фоне золотисто-бурой воды купальник вспыхнул ярко-красной ракетой.

– Давай, Эд! – крикнула она.

Тот встал, улыбнулся мне и следом за Мод с разбегу прыгнул в воду.

И дальше, через несколько строк:

– Сними нас, – лениво сказала Мод, потягиваясь. Ее загорелые руки и ноги золотисто блестели на фоне линялого голубого полотенца. – Я хочу запомнить сегодняшний день.

Он простонал, но послушно встал, пошел за фотоаппаратом и принялся его настраивать. Я смотрела, как он наводит фокус, снимает с объектива защитный колпачок.

– А почему все такие серьезные? – спросил он, посмотрев на нас, и я поняла, что сосредоточенно хмурюсь, пытаясь запечатлеть в памяти его лицо.

Сначала Хэл решила, что в этой сцене принимали участие четыре человека: мама, Мод, Эзра и Абель – те, кто изображен на снимке. Но кто-то ведь должен был сделать снимок. И именно на этого человека смотрела мама. Именно с этим человеком позже тем же вечером она пойдет на берег моря. Ее возлюбленный.

Она опять посмотрела на фотографию, выдержав пристальный, прямой взгляд мамы – и впервые истолковала напряжение в ее глазах иначе. Это не настороженность. Не враждебность. Желание.

Она единственная на снимке смотрела на фотографа, зовя его, ловя его взгляд, кто бы он там ни был. Он и есть ее, Хэл, отец. Эдвард.

Глава 30

Никогда еще постель не казалась Хэл такой манящей и мягкой, как в эту ночь. Она скользнула под одеяло, закрыла глаза, но сон не приходил. Не то чтобы она была бодра и свежа, нет, сильная, почти до тошноты усталость давала о себе знать. Однако пугала ее даже не мысль о людях мистера Смита. Она, правда, забаррикадировала входную дверь комодом, но решила, что они вряд ли придут посреди ночи, рискнув перебудить всех соседей и, следовательно, напроситься на уйму звонков в полицию.

Но всякий раз, как она закрывала глаза, перед ней возникали то страницы дневника, то вызывающая клаустрофобию маленькая комнатка. Картина была как живая: узкий чердак, зарешеченное окно, металлические болты наверху и внизу… Она будто опять была там, и ее облило волной липкого страха. Не только за маму, которой все-таки удалось вырваться, поселиться здесь, в Брайтоне, и устроить жизнь свою и своей дочери вдали от Трепассена. Но за других, за Абеля и Эзру, которых в детстве запирали в этой комнате в наказание за какие-то детские грехи. А больше всего за Мод.

Сначала, когда Хэл читала дневник, в центре ее внимания была мама; она пыталась представить ее за текстом, сравнить с тем, что помнила сама. Перечитывая дневник, она фокусировалась на всех упоминаниях о юноше, который мог быть ее отцом. Эд. Эдвард? И Хэл старательно вспоминала внимательные голубые глаза, холодное, красивое лицо, стараясь найти в нем какое-нибудь сходство с собой.

Давай, Эд. Слова зазвенели у нее в голове, как будто мама громко прокричала их в маленькой комнате.

Эд. Вообще-то распространенное имя. В Корнуолле наверняка десятки Эдвардов, Эдгаров и Эдвинов. И все-таки…

Весь вечер она кружила вокруг, связывая воедино упоминания о возлюбленном мамы, которые могли бы дать ей ответ, отыскивая аргументы за и против, за и против. Но мама сдержала слово и, не считая этой маленькой обмолвки, везде, где указывалось имя ее отца, страницы были вырваны или слова замараны.

У нее никак не вырисовывался образ самой мамы – может, потому, что в основном она писала о других. Но было сложно совместить эту нерешительную, романтичную девушку, мусолившую свой дневник, с сильной практичной женщиной, какой она стала, после того как в течение долгих лет одна растила дочь. Не имея перед глазами письменного доказательства, Хэл ни за что бы не поверила, что мама с таким жаром и томлением может писать о мужчине. Возможно, это и было впервые и единожды.

А вот Мод – совсем другая. Хотя она лишь мельком появлялась на страницах, Хэл постоянно ощущала ее присутствие, и когда стрелки часов перебрались за полночь, а в окно заколотил дождь, она поймала себя на том, что перебирает в мыслях все упоминания о Мод.

И дело не только в том, что Хэл нежданно-негаданно преподнесли наследство именно Мод. В этой молодой женщине было что-то очень близкое Хэл. Может, решительность, свободолюбие. А может, своеобразный юмор, щедрость. Любовь Мод к ее кузине Мэгги, забота о ней золотой ниточкой тянулись сквозь мрачные события, описываемые в дневнике, и даже через пропасть в двадцать лет Хэл порой не могла не улыбнуться ее словечкам. Как она выразилась о картах таро? Груда дымной дури, точно. Это было так похоже на то, что думала сама Хэл, когда встречалась с более фанатичными гадалками, что, прочитав эти слова, она чуть не рассмеялась вслух.

Но что же с ней случилось? С Мод, с дочерью миссис Вестуэй? Где она теперь? И почему о ней так неохотно говорят? Она умерла? Или сдержала свое слово и сбежала? Растворилась где-нибудь за границей, сменила имя, устроила новую жизнь? Хэл хотелось надеяться на это. Ради самой Мод, но еще и потому, что пропавшая дочь миссис Вестуэй знала правду о том, что было написано на выдранных страницах дневника. Знала правду о родителях Хэл.

Абель, Эзра, Хардинг, мистер Тресвик – усилиями Хэл все они поверили, что Мод погибла в автокатастрофе жарким летом три года назад. Только Хэл знала правду. Знала, что погибла не Мод, а ее кузина Мэгги.

Было возможно и даже вероятно, что Мод еще жива, находится вдали от отчего дома и, может быть, знает правду о своей кузине и тайну рождения Хэл.

Чтобы разыскать ее, Хэл придется отправиться в далекое прошлое. В Трепассен, где она сможет начать все заново, подцепить ниточки жизни Мод с самого начала. Но для этого имелась одна-единственная возможность.

Глава 31

Назавтра было воскресенье. В восемь утра Хэл, перетащив одеяло в гостиную и завернувшись в него, устроилась на диване с чашкой кофе и пачкой писем на коленях. Сверху лежала визитная карточка Хардинга.

Она подождала до половины десятого и набрала номер. Вместо ответа включился автоответчик, и, услышав мягкий женский голос, Хэл невольно испытала некоторое облегчение.

– Вы позвонили… – А затем голос Хардинга несколько высокопарно и на полтона ниже обычного закончил: – Хардингу Вестуэю.

– Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала, – продолжил женский голос. Потом – пи-и-ип.

Хэл прокашлялась.

– Мм… Дядя Хардинг, это… это Хэл. Хэрриет. Простите, я вчера исчезла, но дело в том, что…

Она сглотнула. Все утро она ломала голову, что сказать, и в конце концов пришла к выводу, что только одно может как-то объяснить ее действия – правда.

– Дело в том, что я… порядком ото всего ошалела. По дороге в Корнуолл чего только не передумала, но то, что прочитал мистер Тресвик, было совершенно неожиданно, и мне оказалось очень трудно принять условия завещания бабушки. В пятницу я не могла уснуть и, боюсь, просто… Если совсем коротко, мне очень неловко, что я уехала, не поговорив сначала с вами, но мне нужно было время подумать, и… я бы хотела вернуться. Не только потому, что, как мне кажется, я буду вам нужна для беседы с мистером Тресвиком, но еще и потому…

Пи-и-ип. Запись закончилась, она не уложилась в отведенное время.

– Если хотите отправить сообщение, нажмите один. Чтобы прослушать запись на автоответчике еще раз, нажмите два, – сказал женский голос.

Хэл тихонько выругалась, нажала один, затем повесила трубку и еще раз набрала номер. На этот раз женский голос послышался почти сразу же.

– Простите, я не рассчитала время, и запись прервалась. Ну, словом, у меня множество вопросов о маме и почему бабушка решила так поступить и… ну, в общем, так. Я надеюсь, вы простите меня. Пожалуйста, перезвоните мне по этому телефону и дайте знать. Пока. И еще раз простите.

Положив трубку, Хэл испытала странное ощущение – что-то между волнением и тошнотой. А может, она сошла с ума, что хочет вернуться? Может, и так. Но здесь оставаться нельзя. Во-первых, ее ждут не дождутся люди мистера Смита, а во-вторых, необходимо узнать правду о своем прошлом. Если она сейчас сожжет все мосты, то произошедшее в Трепассене может так и остаться для нее тайной. И она не узнает, кто на самом деле ее отец.

Почему мама врала ей о нем? Минувшей ночью она усердно искала ответы в дневнике, однако так и не нашла. И вопрос начинал давить на нее подобно какой-то позорной тайне, требуя разрешения. Мама почему-то решила не просто не посвящать Хэл в то, кто ее отец, но пошла еще дальше – наплела целую груду лжи. Испанский студент, мальчик на одну ночь… Ничего этого не было и в помине. Зачем? Зачем опускаться до такого, скрывать от дочери то, что она имеет полное право знать?

От этих мыслей ее отвлек завибрировавший у ноги телефон, через долю секунды последовал резкий звонок. Хэл скосила глаза на дисплей, и в животе у нее ухнуло. Хардинг.

– А… але?

– Хэрриет! – В голосе Хардинга слышалась неестественно бодрая легкость. – Я только что прослушал ваше сообщение. Ну, знаете ли, юная леди, вы тут не на шутку всех перепугали.

– Я понимаю. Мне очень жаль. – Ей действительно было жаль, искренне. – Я просто… ну, в общем, как я и сказала. Меня все это оглоушило. Тяжело переключиться от того, что у тебя никого нет и ни за кого не нужно отвечать, на то… короче…

– Хоть бы записку оставили. Митци чуть с ума не сошла, когда поднялась вас разбудить и обнаружила пустую кровать, да еще и вещи исчезли. Мы не знали, что и думать.

– Перед отъездом я видела миссис Уоррен. Разве она ничего вам не сказала?

Бестолковая встреча была как во сне. Неужели она правда говорила с миссис Уоррен? И та действительно сказала те ужасные слова: Слава богу, избавились. От вас, а до вас – от вашей дрянной матери? Все это казалось невероятным.

Последовало смущенное молчание.

– Миссис Уоррен, вы сказали? – переспросил наконец Хардинг. – Нет. Нет, она ничего не говорила. Как странно.

У Хэл возникло ощущение, что ее надули. Она была уверена, что миссис Уоррен поспешит выдвинуть свою версию случившегося: Хэл, как тать в ночи, вылезает в окно, возможно, с фамильным серебром под мышкой.

– Я просто думала… Конечно, мне следовало позвонить вам раньше. Простите, дядя Хардинг.

Дядя Хардинг. Удивительно, но слова машинально выскочили у нее. Всего несколько дней назад они давались ей с трудом, приходилось буквально выдавливать из себя дядю. И вот уже привычно. Она начинала верить собственной лжи.

– Ладно, дорогая, больше ни слова об этом, – с некоторым пафосом сказал Хардинг. – Но ради всего святого, не убегайте больше посреди ночи. Мы только нашли вас после всех этих долгих лет, и вот… – Он то ли фыркнул, то ли кашлянул, пытаясь спрятать чувство, которое Хэл услышала за деловым тоном. – Не думаю, что ваша тетка еще раз выдержит такое испытание. Вчера, не зная, где вы и как с вами связаться, она просто потеряла голову. Ну, будет… Так вы сказали, что возвращаетесь?

– Да. – Хэл сглотнула. Свободной рукой она взяла с груды писем, что лежала у нее на коленях, верхнее, сложила его по сгибам и вернула обратно в конверт, где оно пролежало много лет. – Да, я возвращаюсь.

Глава 32

Хэл не думала, как оплатит билет обратно до Пензанса, пока не добралась до кассы брайтонского вокзала. Карта оказалась заблокирована. Оттаскивая чемодан от кассы, пунцовая от смущения, она перебрала в голове все возможности и увидела только одну – опять попытаться купить билет по айфону в надежде, что веб-сайт оформит билет, не проверяя состояние ее счета. Надежда шаткая, но других-то вовсе не было.

В тихом уголке возле прилавка, где торговали кофе, она вытащила телефон и уже открыла было приложение, как вдруг увидела непрочитанное сообщение от Хардинга.

Дорогая Хэрриет, – начинался довольно сухой текст, – после разговора с мистером Тресвиком мы бы хотели ускорить Ваше возвращение в Трепассен, так как это необходимо для урегулирования дел, связанных с имением. Прилагаю код для уже оплаченного билета, по которому любой автомат в Брайтоне его выдаст. Пожалуйста, звоните, если возникнут проблемы. Дядя Хардинг. PS. Абель встретит Вас в Пензансе.

Хэл закрыла сообщение, и ее охватило очень странное ощущение: стало тепло и одновременно душно. Как будто окоченевшее, задубевшее тело укутали мягкой шалью, но немножко слишком туго.

Не забывай, кто ты, подумала она, понимая, что должна ответить на СМС словами горячей признательности. Не забывай про слабого, благодарного мышонка – племянницу.

Но поскольку реальное прошлое начало сталкиваться с вымыслом, становилось нелегко придерживаться этой роли. Все труднее и труднее не поскользнуться. Или все-таки это безумие – возвращаться в Трепассен?

Поезд заторопился на запад, небо начало темнеть. Хэл вспомнила, что ей нужно поработать, поискать в Интернете кое-какие имена, чтобы подготовиться к перевоплощению в свою роль. Не так уж много ей нужно знать. Поехала ли Мод в Оксфорд? Что с ней случилось потом?

Но она все никак не могла собраться и, прислонившись к поцарапанному стеклу, смотрела на проносящиеся мимо равнины. Было холодно, и, по мере того как поезд удалялся от Лондона, становилось все холоднее. Голые деревья заиндевели, трава побелела, лужи покрылись ледяной коркой. В любой другой день Хэл решила бы, что это красиво, но сегодня она могла думать только о том, что покидала и, может быть, никогда больше не увидит: квартиру, в которой выросла, все свое прошлое. Теперь с каждой милей, которую оставлял позади поезд, ее несло только вперед, к неизвестности, и все, что у нее было, это одежда в чемодане и документы сбоку.

Но в то же самое время она ехала назад, в свое прошлое, и из всех теснившихся в глубине сознания вопросов, на которые у нее не было ответов, к одному Хэл возвращалась чаще других. Она теребила его, тормошила, как языком все время тянешься к больному зубу. Почему мама ей врала?

Из дневника явствовало, что Мэгги не могла сказать своей тетке, кто отец ребенка, так как боялась больше его не увидеть. Но почему нужно было скрывать правду от дочери?

Вопрос все настойчивее требовал ответа, однако в голову Хэл приходило только одно: чтобы оградить ее. От чего?

Когда поезд остановился в Пензансе, было уже темно, и Хэл почти уснула, но встрепенулась и подхватила чемодан, который стал значительно тяжелее, после того как она запихала в него дополнительную одежду и бумаги. На перроне у нее возникло странное ощущение дежавю, смешанное с неприятным осознанием того, насколько все изменилось. Та же платформа, те же большие часы и отдающиеся эхом объявления диспетчера, она сама – в тех же драных джинсах и с тем же обтрепанным, видавшим виды чемоданом, волосы все так же лезут в глаза. Но в отдалении она заметила Абеля. Он изучал на табло информацию о прибытии поездов, но, увидев Хэл по другую сторону заграждения, расплылся в улыбке и замахал ключами от машины.

Пройдя через заграждение, Хэл очутилась в совершенно неожиданных для нее объятиях. Разомкнув их, Абель улыбнулся, и его загорелое лицо выразило облегчение.

– Хэрриет! Как здорово вас видеть. Вы всех перепугали. Едва мы привыкли к тому, что вы рядом, и тут… – Он осекся, и в его улыбке появился легкий упрек. – Скажу просто: хорошо, что вы в порядке.

– Простите.

Когда они двинулись по перрону, Хэл вдруг поймала себя на том, что сбоку пристально всматривается в его лицо. Вы знаете, кто мой отец? – хотелось спросить ей. Это Эдвард? Но спрашивать так было нельзя.

– Я не хотела никого беспокоить. И мне очень жаль, что поезд опоздал. – Она посмотрела на часы. Почти половина десятого. А должен был прибыть в восемь тридцать. – Вы долго ждали?

Абель покачал головой.

– Ерунда, не переживайте. Если честно, я рад, что у меня был предлог отлучиться. В привокзальном кафе на диво хороший кофе. Не уверен, что смогу выпить еще хоть чашку тех серых помоев, которыми нас потчует миссис Уоррен.

В свете вокзальных ламп глаза Абеля были отчетливо серые, но Хэл не отрывалась от них и, когда они шли на стоянку, пыталась определить цвет при искусственном освещении.

Абель, неторопливо открывая блестящую черную «ауди», перехватил ее взгляд. Хэл вспыхнула и опустила глаза.

– Что-то не так с моим подбородком? – опять улыбнувшись, спросил он.

Хэл покачала головой.

– Простите, нет, я… – Она сглотнула, чувствуя, как пылают щеки. – Я все еще пытаюсь привыкнуть к мысли, что у меня есть семья. Это усваивается с большим трудом.

– Могу себе представить, – легко ответил Абель. – Нам тоже нужно было немножко приноровиться, а вы одна. Для вас должно быть странно в десять раз больше – обрести семью, о которой вы ничего не знали.

Абель открыл боковую дверь и, прежде чем захлопнуть ее за Хэл, перехватил у нее чемодан. Усевшись на водительское место и закрыв дверь, он отключил свет, и все погрузилось во тьму, салон освещало лишь зеленоватое мерцание приборной панели.

– Абель, – медленно начала Хэл, когда машина тронулась с места, – я… я хотела еще раз поблагодарить вас за фотографию с мамой. У меня не так уж много ее снимков в молодом возрасте, а это… ну, словом, это очень много для меня значит, вот.

– Не стоит, – непринужденно произнес Абель и, посмотрев в заднее зеркало, прибавил скорость. – Я очень рад. У меня тоже не очень много фотографий из того времени, к сожалению. Было больше, но не все они вызывали радостные воспоминания, и я сохранил меньше того, что стоило. Но дома я проверю, может, еще что найдется. Если будут с Мод, вы их получите.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Хэл.

Они ехали по узким петляющим улицам, и вдруг она набралась мужества.

– Абель, могу я вас кое о чем спросить?

– Разумеется.

– А кто… кто сделал тот снимок? Ну тот, который вы мне подарили?

– Кто снимал? – нахмурился Абель. – Точно не помню. А почему вы спрашиваете?

– О… – В животе у Хэл ухнуло, потому что машина сделала довольно крутой поворот. – Сама не знаю. Просто пришло в голову.

– Честное слово, не могу вспомнить. – Сосредоточенно хмурясь, Абель потер переносицу, словно тянул время. – По-моему… да, почти наверняка Эзра.

Хэл сглотнула, у нее возникло такое ощущение, будто на кону стоит ее жизнь.

– А… А не Эдвард?

– Эдвард? – В темноте Абель покосился на нее, и неземной зеленый свет приборов придал его лицу странное выражение, с трудом поддающееся толкованию. – Надо же, почему вы так решили?

Его голос вдруг утратил теплоту и заботливость, к которым Хэл успела привыкнуть за последние несколько дней, и в нем послышалось что-то холодное, желчное. Хэл невольно замерла; так цепенеет мышь, увидев, как из травы поднимается змея. Внезапно ей стало ясно, что сейчас было бы крайне глупо заговорить о дневнике.

– Я… – Ей не пришлось прилагать усилия, чтобы голос прозвучал слабо, у нее и так перехватило горло. – Не знаю, правда. Просто пришло в голову.

– Это был Эзра, – резко повторил Абель, опять переводя взгляд на дорогу и закрывая тему.

Неправда, подумала Хэл, когда Абель крутанул руль, чтобы вписаться в поворот. Эзра изображен на самой фотографии.

– Просто… – начала она, но Абель оборвал ее ледяным голосом, в котором на сей раз послышалась злость:

– Хэрриет, довольно. Это не Эдвард. Мы тогда еще не были знакомы. Точка, абзац.

Врешь, подумала Хэл. Эдвард упоминается в дневнике. Ты точно врешь. Но почему?

Глава 33

Когда Абель припарковался в Трепассене, Хэл, выйдя из машины, двинулась за ним к главному входу. Света нигде не было, и большой дом с окнами, похожими на черные, безжизненные глазницы, показался почти необитаемым. Хэл вдруг представилось, какой вид он примет через двадцать-тридцать лет – крыша провалена, потрескавшиеся окна разбиты, ветер гоняет по полу листья.

– Мы приехали! – крикнул Абель, когда они зашли в прихожую, и голос эхом отдался в коридоре.

У Хэл свело живот, хотя она не сразу поняла почему. Но когда открылась дверь в гостиную и в проем высунулась голова Хардинга, до нее дошло. Она боялась миссис Уоррен. Однако не успела она объяснить себе этот страх, как Хардинг уже сдержанно обнимал ее, прижимая щекой к обтянутому твидом плечу, и неуклюже, неприятно сильно похлопывал по затылку, как будто она была помесью ребенка с лабрадором.

– Ну вот и славно, вот и славно, – заладил Хардинг, а когда отпустил ее, Хэл с изумлением увидела, что его полное лицо покраснело от какого-то невысказанного чувства и глаза увлажнились. Он быстро провел по ним рукой и прокашлялся. – Митци… кхм… очень сожалела, что не увидит вас, но она уже уехала, повезла детей домой. Им завтра в школу. Оказалось, что я могу действовать от их имени.

– Простите, – смиренно произнесла Хэл. – Мне тоже очень жаль, что мы не увиделись.

– Эдварду тоже пришлось уехать, – сказал Абель.

Хэл почувствовала острую боль, но это было отнюдь не чувство смутной вины, которое она испытала при упоминании о Митци. И она поняла, как ждала встречи с Эдвардом, возможности посмотреть ему в глаза, попытаться найти в его лице какое-то сходство с собой.

– Мне очень жаль, – повторила она. – А он… еще приедет?

– Вряд ли, – мрачно ответил Абель, но, будто вдруг спохватившись, сделал попытку взбодриться и, беря чемодан у Хэл, выдавил улыбку, которая, правда, вышла натужной. – Если мы не задержимся здесь до следующих выходных, чего, как я очень надеюсь, не случится.

– Вы поели? – спросил Хардинг. – Боюсь, мы уже поужинали, но в гостиной чай, и я могу попросить у миссис Уоррен сандвичей… – Он нерешительно замялся, и Хэл энергично затрясла головой.

– Нет, пожалуйста. Мне ничего не нужно. Я поела в поезде.

– Что ж, тогда проходите и выпейте хотя бы чаю. Согрейтесь перед сном.

Хэл кивнула, и Хардинг провел ее в гостиную, где на кофейном столике их действительно ждал чай.

Огонь в камине почти угас, на пристенных столиках зажгли лампы, окутавшие помещение золотистым сиянием, которое с грехом пополам облагораживало паутину, трещины в панелях, грязные, потрепанные гардины, сырость и запустение. Впервые на памяти Хэл комната приобрела уютный вид, и на нее вдруг накатила острая тоска. Ей не хотелось бы остаться здесь навсегда – особняк слишком мрачен и безрадостен, чтобы в нем хоть когда-нибудь можно было почувствовать себя как дома. Гость не мог избавиться от ощущения, что здешние обитатели мучаются молча, что трапезы проходят в напряжении и страхе, что тут скрывают тайны и царит не столько беспечность, сколько страдание. Но, возможно, ее тоска объяснялась желанием стать членом этой семьи. При всей его высокопарности, слезы в глазах Хардинга невыразимо тронули Хэл. Но не только Хардинг. Эзра, Абель, Митци, дети – каждый из них по-своему был рад Хэл, каждый доверчиво открылся ей, а она отплатила… чем? Ложью.

Вот только миссис Уоррен… Только экономка ни на секунду не поверила ей.

Эта мысль терзала сознание, когда Хардинг налил и протянул ей чашку и она осторожно макнула бисквит в душистый чай. После всего, что со злобным шипением наговорила ей экономка той ночью, Хэл все прокручивала в голове ее слова и всякий раз приходила к одному и тому же неутешительному выводу: миссис Уоррен все знает.

Но почему она молчит? Единственное объяснение, и не самое приятное, состояло в том, что она сама что-то скрывает.

Когда Хэл допила чай, пробили часы на камине, и все трое подняли голову.

– Ну и ну, – покачал головой Хардинг. – Половина одиннадцатого. Я и представить не мог, что уже так поздно.

– Простите, – промямлила Хэл. – Это, вероятно, я виновата. Поезд опоздал.

– Нет-нет, вы нисколько не виноваты, – поспешил ответить Хардинг. Он потянулся, так что клетчатая рубашка выбилась из брюк, выставив на обозрение узкую полоску мягкого живота. – Уверяю вас. Просто сегодня… Ну, скажем, эти выходные довольно-таки утомительны, и коли уж Митци с детьми уехала, у меня появился шанс наверстать сон, а то я неважно выгляжу. Так что, Хэрриет, если не возражаете, поднимусь-ка я в графство Храпшир.

– Присоединяюсь, – зевнул Абель. – А где Эзра?

– Понятия не имею. Исчез после ужина. Может, пошел прогуляться. Ты же его знаешь.

– А ключ он взял?

– Отсылаю досточтимого джентльмена к моему предыдущему ответу, – уже несколько раздраженно сказал Хардинг. – Понятия не имею. Мы ведь говорим об Эзре.

– Оставлю-ка я входную дверь открытой. – И, еще раз зевнув, Абель поднялся и смахнул с брючины воображаемую соринку. – Ей-богу, воровать здесь особенно нечего. Спокойной ночи, Хэл. Вам помочь с чемоданом?

– Спокойной ночи, – отозвалась Хэл. – И нет, не беспокойтесь, я справлюсь.

На узкой лестнице, ведущей на чердак, света не было, и Хэл долго шарила рукой по стене, прежде чем нашла выключатель. Но даже когда она щелкнула им, ничего не изменилось. Щелкнула еще раз – безрезультатно. Телефон валялся где-то на самом дне сумки, а поскольку руки были заняты чемоданом, пришлось подниматься в темноте.

Окон на лестнице не было, и Хэл погрузилась в полный мрак, чернильный, как сажа, такую черноту, казалось, можно пробовать на вкус. Наверху она опустила чемодан и попыталась нашарить рукой поворот коридора, а потом дверь в ее комнатку. Она уже начинала ощущать эту комнату своей, хотя мысль приводила ее в странное, нервное состояние, как будто история сделала виток и готова совершить круг.

На этот раз дверь хоть и туговато, но с резким толчком открылась, и, войдя, Хэл принялась искать очередной выключатель. Щелкнула, но света опять не было, и на сей раз она разозлилась. Вообще, что ли, электричество полетело? Какого черта? В комнате, конечно, не так страшно, так как занавески не были задернуты и, чтобы добраться до кровати, раздеться и забраться под холодные простыни, лунного света хватило.

Засыпая, она смотрела, как лунные тени движутся по стене и потолку, как вдруг кое-что бросилось ей в глаза. Дело не в пробках. Кто-то вывернул лампочку, намеренно оставив ее в темноте. На потолке чернел пустой патрон.

Глава 34

– Можно кое о чем спросить? – поинтересовалась Хэл за завтраком.

Со стоящей в центре стола тарелки она взяла один тост, на который собиралась намазать варенье, но когда открутила крышку банки и увидела на варенье толстый слой плесени, аппетита у нее поубавилось.

– Что именно? – Хардинг поднял взгляд от тоста, который энергично намазывал маслом. – Спросить? Разумеется. О чем же?

– Селение Сент-Пиран. Это далеко?

– О… мили четыре. А почему вы спрашиваете?

– Я подумала… – Хэл сглотнула и накрутила на палец нитку с растрепавшегося края свитера. – Я думала пройтись. У нас есть время? Когда мы встречаемся с мистером Тресвиком?

– К сожалению, только завтра, – ответил Хардинг. Он разрезал тост пополам, приложив несколько больше усилий, чем того требовал хлеб, и нож заскрипел по тарелке, отчего Хэл передернуло. – Похоже, очень занятой человек. Так что сегодня вы вольны делать, что вам заблагорассудится. Но предупреждаю, не рассчитывайте на приятную прогулку. В это время года поля запахивают, так что идти по ним довольно трудно, очень слякотно. Лучше по дороге, но это значит все время уворачиваться от машин.

– Не страшно. Мне просто… нужен свежий воздух. А это… трудно найти?

– Не очень, – сказал Абель, с сомнением осмотрев ее. – Но я не уверен, что вы правильно одеты. – Его давешняя резкость и холодок ушли, и вернулась обычная заботливая интонация, но Хэл задумалась: а не сохранилось ли под маской участия ледяное раздражение? Каков он, истинный Абель Вестуэй? – На улице пронизывает до костей. В этой части Корнуолла редко бывает снег, но сегодня ночью были заморозки.

– Все в порядке, – отмахнулась Хэл. Она засунула руки в карманы свитера и спрятала подбородок в вороте. – Я очень крепкая.

– Ну, на вид это не совсем так. – Абель снова окинул ее отеческим взглядом. – Знаете, если вы действительно хотите прогуляться, возьмите мою куртку. Красная такая, висит на гвоздике у входа. Она вам, конечно, будет велика, но по крайней мере не пропускает ветер, а если пойдет дождь, не промокнет. Сегодня после обеда обещали дождь. И если вы доберетесь до Сент-Пирана и польет или ноги откажут, позвоните, я вас заберу, встретимся у почты.

– Хорошо, большое спасибо. – Хэл встала. – Тогда я, пожалуй, пойду, пока еще сухо. Вы не против?

– Какие же могут быть против? – Абель поднял руки и быстро, сухо улыбнулся, отчего в уголках глаз побежали морщинки. В утреннем освещении глаза неожиданно стали голубыми. – Я вам не отец.

Натянув поверх своего пальто Абелеву куртку и выйдя на улицу, Хэл достала телефон и открыла навигатор, введя адрес: 4, квартал У скал, Сент-Пиран, Корнуолл. Высчитывая расстояние и время ходьбы, закрутились песочные часы и высветился маршрут – по подъездной аллее, затем по дороге.

Крепко стиснув нагретый телефон в глубине кармана куртки, Хэл свернула и пошла прямо навстречу морозному ветру, который бил ей в лицо.

Я вам не отец.

Зачем он это сказал? Фраза так неприятно ложилась на ее раздумья, что она не нашлась с ответом, лишь открыла рот и, чтобы скрыть растерянность, поскорее вышла из комнаты. Неужели Абелю что-то известно? Или он говорил с Эзрой? Хэл не придала особого значения легким расспросам Эзры тогда в машине по дороге из Пензанса, но теперь ей вспомнились его слова, и она задумалась: а что на самом деле известно братьям?

Фраза Абеля на первый взгляд совершенно разумна, как и вопрос Эзры. Всем интересно, откуда ты и кто ты. С этим Хэл сталкивалась всю свою жизнь. Кто твой папа? Чем он занимается? Все дети задают такие вопросы в песочнице, пытаясь тебя ранжировать. А бывает и так: Почему у тебя нет папы? Это раздражает больше. Взрослые спрашивают о том же, но не прямо. Где твоя семья? Или: Твои родители живут недалеко? Суть та же. Кто ты? Почему ты этого не знаешь?

Все эти расспросы не имели для Хэл никакого значения, пока была жива мама. И потом, она ведь знала, кто она, по крайней мере, ей так казалось. Но теперь подобные разговоры с такой силой возмущали ее собственные и без того неспокойные мысли, что хотелось кричать.

Хуже всего не то, что нет отца. Но то, что ты ничего не знаешь. А вокруг одна ложь.

Как ты могла врать мне? – думала она, шагая по длинной, ветреной подъездной аллее, направляясь к железным воротам мимо тисовых деревьев, с которых на нее смотрели сороки.

Ты знала, и ты мне врала. Ты не позволяла мне задавать вопросы, получить ответы на которые я имела полное право.

Она никогда не испытывала ненависти к маме – ни одной секунды. Ни когда они сидели без денег, а у других детей были кроссовки «Хилиз» и карты с покемонами, она же сама рисовала их на клочках бумаги. Ни когда нечем было заплатить за электричество и они неделю жили при свечах, готовя еду на газовой плитке, одолженной у друга. Ни когда в ботинках появлялись дыры, ни когда мама поздно возвращалась домой с пирса и не ходила на родительские собрания и школьные спектакли, потому что не могла себе позволить отказать клиенту.

Она понимала, не мама выбрала себе такую жизнь. А то, что им выпадало, они делили – хорошие времена и плохие времена. Когда случались деньги, они устраивали пир. Когда бывало туго, терпели вместе. Мама делала все, что могла, и делала для Хэл.

Но вот… свою тайну она так и не открыла. Эта тайна была не для Хэл. Мама до последнего хранила тайну, которой могла поделиться. Почему? Что такого могло быть в мужчине, которого она любила, чей взгляд пыталась удержать, кто в тот день сделал фотоснимок?

В кармане у Хэл лежала пачка писем с почтовым штемпелем Пензанса, найденных ею под кроватью. Потребовалось немало времени, чтобы расшифровать их, но в конце концов она прочитала все. Это была переписка Мод и Мэгги, они планировали бегство. Письма не были датированы, но по логике событий Хэл решила, что последнее письмо, то, фрагмент которого она прочла, обнаружив пачку, лежит сверху. И теперь, закусив соленую от моря губу, она твердо шагала по дороге вдоль берега, уворачиваясь от ветра, дувшего в лицо и кусавшего кожу, и вспоминала письмо.

Дорогая Мод!

Пишу через Лиззи, так лучше всего. Я очень рада, что ты нашла нам квартиру. Пожалуйста, не беспокойся о депозите. У меня остались кое-какие деньги от родителей, а кроме того, я займусь… Нет, не знаю. Стану гадать на брайтонском пирсе или заделаюсь хироманткой на пляже. Что угодно, лишь бы вырваться. Никогда не думала, что смогу написать такое, но мне страшно, по-настоящему страшно.

Ответ тоже передай через Лиззи, ее адрес внизу. Она принесет, когда придет убираться. Если же отправить его почтой, ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО его откроет, и тогда все полетит в тартарары.

Люблю тебя. И прошу, поторопись. Меня тут надолго не хватит.

М…

Внизу был указан адрес: 4, квартал У скал, Сент-Пиран, Корнуолл. Его-то Хэл и забила в навигатор.

Слова из письма стояли у нее перед глазами. Мне страшно, по-настоящему страшно.

Они преследовали ее, пока она ехала в поезде, и крутились в голове в такт со стуком колес.

Впервые Хэл прочла письмо, свернувшись у себя на диване с телефоном на коленях. Она ясно увидела, как ее троюродная бабка стоит у порога маленькой комнатки и задвигает засовы. Потом вспомнилась миссис Уоррен, ее шипение, ненависть. Но теперь ей даже стало странно. Потому что мама… была не то что вовсе бесстрашной, но всегда сохраняла присутствие духа. Хэл не могла вспомнить ни одного случая, когда та отказалась от чего-то, потому что испугалась. Она могла переменить свое решение, поскольку оно показалось ей неразумным или рискованным, а ей нужно было оберегать и воспитывать свою дочь, – тогда да. Но просто потому, что испугалась, – нет, никогда. Перед трудностями, если они были необходимы, мама никогда не отступала.

Что же ее так напугало, что она бежала из Корнуолла на другой конец страны и никогда не рассказывала об этом времени?

Хэл ничего не приходило в голову. А когда небо затянули снеговые тучи и похолодало, она вдруг кое-что поняла. Ей тоже страшно. Не того, что она собиралась сделать. Но того, чем это может кончиться.

Глава 35

Сент-Пиран оказался не столько деревней, сколько скоплением зданий, которые нанесло сюда подобно веткам вдоль дорог и улиц, вившихся до самого моря. На местной ферме крепкие маленькие овцы сгрудились у низких живых изгородей, укрываясь от ветра. На окне закрытой автозаправки висела картонка с надписью: Чтобы получить ключ и заправиться, звоните Биллу Нэнкэрро или стучите в коттедж.

Церкви, где проходили похороны, Хэл не видела, но, неторопливо идя по главной дороге, услышала вдалеке церковный колокол, отбивающий время – десять медленных, скорее траурных ударов.

Наконец она дошла до красного почтового ящика на столбе, рядом с ним стояла одинокая телефонная будка, несколько выступающая на дорогу, а за поворотом располагалось почтовое отделение, о котором говорил Абель. В кармане Абелевой куртки зажужжал телефон. Это означало, что пора сворачивать, и, вытащив телефон, она еще раз сверилась с маршрутом: поворачивать нужно было налево, на узкую неасфальтированную дорогу, затем пройти мимо ряда невзрачных муниципальных кирпичных домов с унылыми палисадниками, низкими крышами и закрытыми от морского ветра крыльцами. На углу в начале улицы Хэл заметила табличку с надписью У скал, и сердце ее забилось быстрее.

Перед домом номер четыре расстилался аккуратный замерзший газон, выложенная потрескавшимися плитками дорожка вела к входной двери, и у Хэл, когда она облизала губы, завела волосы за уши и прошла по дорожке, чтобы позвонить в дверь, задрожали руки.

Звонок, возвещающий о госте, раздался в глубине дома, и когда Хэл услышала шарканье шагов и различила сквозь стекла двери женскую фигуру, у нее тяжело забилось сердце.

– Здравствуйте.

Вышедшая на крыльцо женщина лет сорока-пятидесяти была очень полная, с волнистыми волосами, окрашенными в несколько неправдоподобный желтый оттенок, почти совпадавший с цветом ее мокрых резиновых перчаток. Но лицо лучилось добротой, и Хэл, несмотря на волнение, несколько расслабилась. Она неуверенно улыбнулась, пожалев, что так и не продумала до конца свое вступление.

– Здравствуйте… Я… мм… простите, что беспокою, но не знаете ли вы женщину по имени Лиззи?

– Лиззи – это я, – ответила женщина и скрестила руки на груди. – Чем могу помочь, дорогая?

Сердце у Хэл забилось сильнее, вспыхнула надежда.

– Я… – Она опять облизала губы, чувствуя соль, которая, похоже, пропитала здесь все вокруг. – Мне кажется, вы были знакомы с моей матерью.

Все время по дороге в Корнуолл она обкатывала, что и как сказать. Придумывала воображаемых кузин, вымышленные имена… Она даже рассматривала возможность использования своей Лил Смит.

Но когда открылась дверь и перед ней предстала Лиззи собственной персоной, с полным добрым лицом и мягким, богатым, как густые сливки, корнским акцентом, все куда-то делось и она сказала то, что вовсе не планировала. Правду.

И вот она уже сидела в гостиной Лиззи, рассказав свою историю – так быстро, что времени на раздумья не осталось.

Смерть мамы, безденежье. Письмо от Тресвика, безумная надежда, что ошибка окажется правдой, затем растущее убеждение, что это все-таки неправда. Невероятная фотография, болты на чердачной двери, ночное бегство в Брайтон. И наконец, дневник, обнаружившийся в бумагах мамы, письма, сохранившийся адрес, который и привел ее сюда.

– О, дорогая, – с сочувствием сказала Лиззи, когда Хэл закончила, и откинулась на подушку, обмахивая круглое, румяное лицо. – Надо же, какую древнюю болячку ты решила расковырять. А им ты сказала?

Хэл покачала головой.

– Но собираюсь это сделать. Непременно. Я просто обязана. Я ведь не… – Она осеклась. – Я хотела узнать как можно больше, прежде чем сожгу мосты.

– Ну что ж, я расскажу тебе, что знаю, но это не так много. Да и времени немало прошло, а я, как уволилась, никого из них не видела, так что не смогу рассказать тебе все, что там случилось. Твоя мама… Она приехала… Подожди, когда же она приехала? По-моему, в девяносто четвертом. В конце весны или в начале лета. Помню, она приехала на такси с пензанского вокзала, стоял холод, и эти чертовы сороки кружились, метались и, как обычно, всем надоедали. Чудесная была девушка, твоя мама. Симпатичная, добрая, всегда перекинется словечком. А ведь ее троюродные… Не знаю. Они всегда держались друг друга. Всех в округе делили на «них» и «нас». Наверно, они так долго были наверху, в этом огромном доме, а мы все внизу, вот они и привыкли. Но твоя мама выросла не здесь, она на все смотрела иначе. Когда все думали, что я убираюсь, мы с ней, бывало, болтали, а миссис Уоррен – ну, скажу я тебе, у нее и язык, – та приходила и лупила меня кухонной тряпкой. Больно! Она говорила: Тебе, Лиззи, платят за работу, не за треп. Но мне всегда казалось… ну, в общем, твоей маме было одиноко. У нее умерли родители, и она приехала сюда в надежде обрести семью, а что получила? Старушечью комнатенку под балками и холодное плечо тетки и своих троюродных.

– Но не Мод же? – воскликнула Хэл. – Из дневника можно понять, что Мод была ей другом.

– Потом да. Но Мод… О, что это было за чудо, уже в детстве. Я начала у них убираться, когда мне было пятнадцать, вот… а ей тогда, наверно, было пять-шесть. Помню, она, уперев руки в боки, стоит и смотрит на меня. Я ей и говорю, – ну, чтобы подружиться, – какое, мол, у тебя красивое платье, Мод, мне очень нравится. А она мотнула головой и отвечает: Лучше бы меня хвалили за ум, а не за шмотки. Я так расхохоталась, ничего не могла с собой поделать, а она смертельно обиделась. Несколько недель не говорила со мной после этого. Но если сойтись с ней поближе, то под колючей поверхностью увидишь такого доброго маленького человечка… Она просто выходила из себя, если что-то было не так. Я уже несколько лет там работала, когда случилась неприятность – деньги пропали. Миссис Уоррен опрашивала прислугу, а я последняя убирала комнату, где вроде бы лежали эти деньги. Я уже готовилась к тому, что меня турнут, но тут на кухню заявляется Мод, прямо как ангел-мститель, и, не обращая внимания на то, что миссис Уоррен велит ей выйти, говорит: Черт возьми, миссис Уоррен, Абель взял деньги, и вам это известно. Мы все прекрасно знаем, что он ворует из маминого кошелька. Так что оставьте Лиззи в покое. И в ярости вылетела из кухни. Ей тогда было не больше десяти. Но что это я все болтаю. Это ведь не то, что тебе интересно.

– Нет… – медленно начала Хэл. – Нет, это здорово. Видите ли, мама никогда не рассказывала о времени, проведенном здесь. Это… просто прекрасно все это узнать. Я и не представляла, что у нее есть троюродная сестра-тезка, не говоря уже об Абеле, Эзре, Хардинге и остальных. Как бы я хотела, чтобы она мне сама об этом рассказала. Не понимаю, почему она молчала.

– Вряд ли это было для нее счастливое время, – сказала Лиззи, и свет погас в добрых глазах, лицо вдруг помрачнело. – Она приехала сюда после смерти родителей, а спустя всего несколько месяцев начались неприятности – вероятно, это уже была ты. Конечно, сначала никто ничего не знал, по крайней мере я не знала. Но где-то в декабре пошли разговоры. Она болела всю осень, языки развязались, а к адвенту уже стало видно. Она была тоненькая, и из-за всей этой мешковатой одежды, которую она начала носить, было понятно: что-то не так. И у нее был такой вид… Мне трудно объяснить, но ты поймешь. Лицо немножко припухло, и то, как она держалась, когда думала, что ее никто не видит. Я уже видела раньше и все поняла. Наверно, миссис Вестуэй единственная ничего не подозревала, а когда она узнала – о! все казни египетские пали на этот дом. Двери грохали, и бедную Мэгги заперли в комнате на бессчетные недели. Видеть ее не могу, говорила миссис Вестуэй, и только носили подносы – вверх и вниз, ей почти не разрешалось выходить. Иногда Мод с дозволения матери носила ей еду и обычно спускалась… ну, как будто плакала. До самого Рождества мы ходили на цыпочках, гадая, что будет и кто отец. Мы решили, что кто-то из школы, хотя если твоя мама и знала, то так никому и не сказала.

– Нет, не из школы, – горячо перебила ее Хэл. – И она знала, поэтому я здесь – в частности. Я надеялась, что вы поможете мне узнать. Этот человек был в Трепассене тем летом, а история скорее всего произошла в августе. Голубоглазый мужчина, может быть, юноша. Кто это мог быть?

– В Трепассене? – Лиззи нахмурилась. – Мне ничего об этом не известно. Помню, пару раз приезжали друзья детей. К Эзре, у него тогда был школьный друг, по-моему, хотя я не помню – тем летом или на год раньше. И глаз их я не помню. А у Абеля были какие-то университетские друзья родом из Корнуолла и Северного Девона; бывало, кто-то из них приезжал на денек, особенно когда твоей тетки не было дома. Дом совершенно преображался, когда она уезжала. Прости, – спохватилась Лиззи, заметив выражение лица Хэл. – Я бы хотела рассказать больше, но, если бы я сказала, что помню, это было бы неправдой. А когда дети стали постарше, я приходила всего пару раз в неделю. У миссис Вестуэй просто не было денег на постоянную помощницу по дому, да и потом, у меня уже появились свои малыши.

– Не переживайте, – успокоила ее Хэл, стараясь не выдать своего отчаяния. Источник надежды, на который она так рассчитывала, иссяк. – Скажите… а что было потом? С письмами.

– А-а… Ну, это был настоящий скандал. Мод в декабре пригласили на собеседование в Оксфордский колледж, и, пока ее не было, отношения между твоими троюродной бабкой и мамой совсем испортились. Неловко признаваться, но всякий раз, уходя с работы, я испытывала облегчение. Я слышала, как миссис Вестуэй кричала на Мэгги, хотя это происходило высоко на чердаке. Чем она только ей не угрожала, если та не скажет, кто отец ребенка. А твоя мама все умоляла и плакала. Один раз я видела, как она шла в ванную, так у нее под глазом был синяк и разбита губа. Сейчас я жалею, что ничего не сделала, но… – Она умолкла и, сморгнув, вытерла уголок глаза. – Ну а потом Мод вернулась. Ей будто воссиял свет, что-то вроде этого. Сказала, что получила где-то безусловное предложение, по-моему, в каком-то женском колледже, так что учиться ей больше не нужно, хватит. Но она просила меня не говорить матери, и в январе ее вызвали еще на собеседование, по крайней мере, она так сказала. Впоследствии я засомневалась, что это действительно было собеседование, скорее всего просто предлог уехать. Вот так и началась переписка. Мэгги сидела тут и писала Мод – иногда в Оксфорд, иногда в Брайтон. Мод оттуда отвечала, а я превратилась в почтальона, все таскала письма туда-обратно. Я тогда всерьез боялась за твою маму, боялась, что бабка зайдет слишком далеко, ударит ее как-нибудь так, что случится выкидыш или еще что-нибудь. Поэтому я была очень рада, что могу чем-то помочь.

– А что было в письмах, вы не знаете? – спросила Хэл. Она затаила дыхание в ожидании ответа, но Лиззи покачала головой:

– Нет, я их не открывала. Видела только одно, и то потому что у твоей мамы не было конверта и она попросила меня его найти. Это было последнее письмо.

– И что в нем было?

Лиззи опустила взгляд на колени, беспокойно затеребив розовыми пальцами желтые резиновые перчатки.

– Я его не читала, – сказала она наконец. – Не такой я человек. Но оно было сложено так, что мне просто бросилось в глаза одно место, и я запомнила его на всю жизнь. Там говорилось: Мод, я собираюсь ему сказать. Но меня почему-то одолевают дурные предчувствия и очень скверно на душе. Пожалуйста, пожалуйста, поторопись. Я боюсь того, что может случиться.

Наступила долгая пауза. Лиззи сидела неподвижно, погрузившись в воспоминания, а Хэл снова и снова прокручивала в голове ее рассказ, чувствуя, как изнутри поднимается ледяной страх.

– Кому… – начала она, но не договорила.

– Кому «ему», ты хочешь спросить? – Хэл лишь молча кивнула, а Лиззи пожала плечами, и ее славное полное лицо посерьезнело и подернулось печалью. – Не знаю. Но я всегда думала… – Бывшая горничная закусила губу, однако Хэл поняла, что та хотела сказать, еще прежде чем Лиззи договорила: – Я всегда думала, что она наконец сказала твоему отцу о своей беременности и что боялась она именно его. Прости, дорогая.

– Вот как… – Хэл облизнула пересохшие губы и отхлебнула глоток остывшего чая, который в самом начале поставила перед ней Лиззи. – И… что же случилось потом? Я знаю, что мама переехала в Брайтон. А что Мод?

– Ну, это только подлило масла в огонь. – Лицо Лиззи расплылось в улыбке, она отпила большой глоток из своей чашки и поставила ее обратно на стол. – Это было, может, в конце января или начале февраля. Мод вернулась из Оксфорда, или куда она там официально ездила, но я понимала, что это еще не конец. Письма летали туда-обратно, Мод шепталась с кем-то по телефону в коридоре, отскакивая, как воришка, когда я выворачивала из-за угла. Кто другой решил бы, что она треплется со своим парнем, но я хорошо ее знала, это было не так.

Я не работала у них в тот день, когда они бежали, а на следующий, когда я пришла убираться, в доме все стояло вверх дном. Они исчезли ночью, взяв с собой, судя по всему, только одежду и даже не оставив записки. Миссис Вестуэй в клочья разнесла чердачную комнату, а заодно и комнату Мод, и при этом говорила такие вещи, каких я, надеюсь, больше не услышу – нехорошие вещи про них обеих, про свою дочь тоже. Но в полицию так и не обратились, это я точно знаю, потому что мой деверь тогда как раз там служил, и он говорил, что не было никакого официального протокола о бегстве девушек. Может, она боялась последствий, не знаю. И в конце концов, мне кажется, просто смирилась, что они удрали. Мод, а может, и Мэгги, я так и не поняла – у них был похожий почерк (я ведь все эти дни и недели челноком таскала им записки), – написала письмо. Не знаю, что там было, но в приоткрытую дверь гостиной я видела, как миссис Вестуэй его читала. Прочла, потом порвала в клочки и бросила их в огонь, а потом еще и плюнула туда.

– И все? – неуверенно спросила Хэл. – И вы никогда больше о них не слышали?

– Все, – кивнула Лиззи. – По крайней мере, почти все. В марте я получила открытку из Брайтона. Там было только: Спасибо. М., без обратного адреса, но я-то догадалась, кто ее послал.

– И они больше не приезжали?

– Я так не говорила, – покачала головой Лиззи. – Я их больше не видела, но Мэгги приезжала.

– Что?! Когда?

– После твоего рождения. Я при этом не присутствовала, так что не знаю, что там случилось, но точно знаю, что она приезжала. Билл Томас – он давно умер – разъезжал тогда на своем такси, так вот он подвозил ее до имения, он сам мне потом рассказывал. Билл говорил, что у дома он спросил, ждать ли ее, но Мэгги сказала нет, она, мол, позвонит, когда нужно будет забрать. Он еще сказал, что у нее был вид человека, который идет на бой. Прямо как Жанна д’Арк, так он выразился.

– Но зачем? – Хэл невольно нахмурилась и затрясла головой. – Зачем она приезжала, если с таким трудом отсюда вырвалась?

– Не знаю, дорогая. Я только знаю, что больше о ней ничего не слышала. О них обеих. Больше ни та, ни другая сюда не приезжали. Я часто их вспоминала, думала о ребенке – полагаю, это ты. Думала, что с ними стало. Ты сказала, твоя мама стала гадалкой?

– На картах таро, – ответила Хэл. Она несколько ошалела от рассказа Лиззи. – На Западном пирсе в Брайтоне.

– Ничего удивительного. – Широкое лицо Лиззи опять расплылось в улыбке. – Она так любила эти свои карты таро, берегла их, будто китайский фарфор. И мне много раз гадала. Сказала, что у меня будет трое детей, у меня трое и есть. А Мод? Я всегда думала, она станет профессором в университете, в каком-нибудь женском колледже. Она хотела изучать историю, это я помню. Как-то она сказала мне: Все, что ты узнаешь из истории, поможет тебе в настоящем, Лиззи. Поэтому я ее и люблю. Хотя сейчас и попадаются негодные люди, но лучше-то никогда не было. Поэтому я так решила. – Лиззи отпила еще чая. Голубые глаза смотрели на Хэл поверх чашки. – Профессор истории Лондонского университета, спорим? Я права?

– Не знаю. – У Хэл перехватило горло, а голос, когда она заговорила, огрубел и охрип. – Я никогда не видела Мод, по крайней мере, я этого не помню. Даже не слышала ее имени от мамы.

– Так что, она просто… исчезла? – Лиззи подняла брови, и голубоватые тени почти скрылись под желтой челкой.

– Похоже, да. Но что бы с ней ни случилось, это должно было произойти до того, как я могла запомнить ее лицо.

Глава 36

Обратный путь занял у Хэл гораздо больше времени. Она отклонила предложение Лиззи подвезти ее и медленно двинулась обратно. Дорога шла в гору, к тому же дождь превратил обочину в сплошную слякоть, и всякий раз, когда нужно было перейти через очередную глубокую лужу, Хэл останавливалась и поджидала перерыва между проезжающими машинами, в противном случае ее бы обдало с ног до головы. Порой она сознательно замедляла шаг, стараясь упорядочить мысли, прежде чем поведать Вестуэям правду.

Она должна все рассказать, она понимала это еще до разговора с Лиззи. Еще до отъезда в Брайтон. Она просто удрала от всей этой ситуации – от исповеди, которой, как она прекрасно понимала, ей не миновать. И теперь она подыскивала слова.

Я говорила неправду.

Я говорила неправду с тех самых пор, как приехала сюда.

Моя мама не была вам сестрой.

Ее начало подташнивать. Было так радостно вспоминать, как встретили ее Хардинг и Абель, когда она вчера приехала из Брайтона, – почти как собственную сестру, которая наконец-то вернулась домой. И вот теперь она собирается снова все это у них отнять, снова погрузить в неизвестность, длившуюся два десятилетия, пока она не появилась в их жизни. Как они отреагируют?

Хардинг придет в бешенство и взорвется. Абель покачает головой – Хэл почти воочию видела в его глазах грусть. Эзра? Тут она не знала. Пожалуй, он единственный воспримет новость хладнокровно, может быть, даже со смехом. Но потом Хэл вспомнила едва сдерживаемую ярость и скорбь, когда Эзра говорил об исчезновении сестры… И засомневалась.

Однако что бы там ни было, как бы они ни разозлились, Хардинг, по крайней мере, испытает облегчение. Хэл оставалась без наследства и… что? Деньги, вероятно, вернутся туда, где им полагалось быть, как если бы на свете не существовало никакого завещания миссис Вестуэй.

Еще хорошо, что Митци уехала. При мысли об исповеди в присутствии Митци, которая была к ней так добра… Хэл не была уверена, что у нее вообще хватило бы духу.

Но теперь все знала Лиззи, и это служило некоторым облегчением, так что пути назад нет, проявить малодушие Хэл теперь не удастся ни при каком раскладе. Ей придется через это пройти, принести извинения, и… и что дальше? Наверно, отправиться к мистеру Тресвику и объясниться с ним.

Но вслед за этими мыслями пришли другие, от которых спокойнее не стало. Ее история ничего не изменила в простом непоколебимом факте: Мод пропала, и, похоже, никто не знал, что с ней приключилось.

После февраля девяносто пятого года она исчезла с горизонта своей матери, братьев, троюродной сестры и просто испарилась. Она это сделала по доброй воле? Или надо искать более мрачную правду?

Хэл шла по мокрой дороге и думала о Мод, об умненьком ребенке, о котором Лиззи и мистер Тресвик вспоминали весело, но одновременно с почтением. О девушке из маминого дневника, которая сражалась с миссис Вестуэй и хранила мамины тайны. О том, какой она хотела стать, – свободной, образованной, независимой. Удалось ли ей это? Может, Мод помогла кузине вырваться из Трепассена, а затем исчезла сама – с намерением устроить свою жизнь где-нибудь в другом месте? Вполне возможно. Но абсолютно невозможно – и так странно, – что за все эти годы мама ни разу не упомянула о ней. Как бы Мэгги ни стремилась оставить позади все несчастья, постигшие ее в Трепассене, казалось невероятно бесчеловечным, чтобы она вычеркнула из памяти женщину, которая так много сделала, чтобы помочь ей.

Только еще одна мысль вселяла бо́льшую тревогу – что Мод, Маргариды Вестуэй, нет в живых.

Глава 37

Добравшись до больших железных ворот, Хэл вся промокла и дрожала. Она была глубоко благодарна Абелю за то, что он дал ей свою куртку, но капюшон был слишком велик и все время спадал. Как она ни стягивала тесемки, ветер пробивался и дождь стекал по шее, так что намокла футболка. С милю она старалась держать его одной рукой, но хоть и пыталась прикрывать пальцы манжетами пальто, руки все равно заледенели и посинели, и в конце концов она оставила в покое капюшон и засунула руки глубоко в карманы.

Когда Хэл толкнула ворота, петли заскрипели, низкий загробный звук прорезал шепот дождя, и она содрогнулась – не только от холода. От долгого, низкого стона по спине побежали мурашки. Как будто поместье умирало в страшных корчах.

Под ногами расползался мокрый снег, малюсенькие льдинки кололи щеки, слезились глаза, и, несмотря на снедавшую ее тревогу, Хэл обрадовалась, когда добралась до крыши над портиком, где не было ветра и она могла отряхнуться. Зайдя в прихожую, она сняла куртку Абеля, и на кафельном полу тут же образовалась лужа. В пальцы с болью вернулась чувствительность, кровь, кусаясь, снова побежала по жилам. Из гостиной доносились мужские голоса, и, сделав глубокий вдох, Хэл повесила пальто на крючок, пересекла прихожую и подошла к полуоткрытой двери.

– Хэл? – обернулся Абель, когда она робко зашла в гостиную. – Черт возьми, у вас вид, как у утопшей крысы. Почему вы не позвонили?

– Я с удовольствием прошлась.

Хэл придвинулась поближе к огню, пытаясь не показать, что у нее стучат зубы. И она даже не врала. Конечно, прогулка доставила ей не самое большое удовольствие, но она не хотела, чтобы за ней кто-то приезжал. Ей нужно было время, чтобы разобраться в своих мыслях, продумать, что сказать.

В другом конце комнаты Эзра, растянувшись на диване, что-то вбивал в телефон, но, когда мимо проходила Хэл, поднял глаза и хохотнул.

– Никогда еще не имел счастья наблюдать такой степени замызганности. Боюсь, вы пропустили обед, но если вам нужно согреться, пожалуй, мы рискнем совершить налет на берлогу миссис Уоррен, чтобы раздобыть вам чашку чая. Если хотите принять ванну, вода в бойлере должна быть горячей.

– Охотно, – ответила Хэл, обрадовавшись отсрочке. Одной частью своего существа она хотела поскорей с этим разделаться, но другая, более трусливая, цеплялась за любую соломинку, чтобы отложить катастрофу, которая, конечно же, грянет. – А где Хардинг?

– У себя, наверно. Полагаю, прилег соснуть. А почему вы спрашиваете?

– О… просто так.

Ванная находилась на втором этаже – в доме была всего одна. Огромная ванна с зеленовато-ржавыми подтеками покоилась на когтистых львиных лапах, в углу белела раковина, а цепочка, когда Хэл потянула ее, лязгнула и заскрежетала, напоминая железный стон ворот.

Но когда она повернула латунный кран, из него сильной струей побежала действительно горячая вода. Наконец Хэл погрузилась в обжигающую ванну, и ее немного отпустило напряжение, которого она, оказывается, и не замечала.

Дядя Хардинг, дело в том, что я не та, за кого вы меня принимаете.

Нет. Нелепая театральность. Но как сказать? Как это сформулировать?

Дело в том, что, вернувшись домой, я кое-что обнаружила…

А потом история про дневник, как будто до нее только сейчас дошло.

Только это неправда.

Так как же?

Хардинг, Эзра, Абель – я хотела вас обмануть.

Может быть, слова придут, когда она увидит перед собой братьев Вестуэй. Закрыв глаза, Хэл опустилась так глубоко под воду, что слышала только собственный пульс и капанье воды из крана, вытеснившие все мысли.

– Хэрриет? – Хардинг высунул голову из приоткрытой двери одной из комнат.

Она подскочила и обернулась, затянув потуже полотенце. Увидев ее, мокрую, порозовевшую после ванны, с голыми плечами, дядя испугался не меньше племянницы.

– О, дорогая, простите.

– Я приняла ванну, – без всякой на то необходимости объяснила Хэл. Она почувствовала, как выскользнул кончик полотенца, и подхватила его, держа мокрую одежду перед собой. – И иду наверх одеться.

– Конечно, конечно. – Хардинг замахал рукой, давая понять, чтобы она шла дальше, но когда Хэл сделала шаг к лестнице, заговорил снова, вынудив ее развернуться. Она задрожала на внезапном сквозняке. – О, Хэрриет, простите еще раз, я только хотел сказать, пока мы вдвоем. Не хочу вас задерживать, но я хотел… Ну, в общем, ваше предложение заключить договор об изменении условий весьма щедрое, мы с Абелем и Эзрой обсудили его, и – мне грустно говорить – Эзра несколько заупрямился. Понимаете, он душеприказчик и в таковом своем качестве обязан принимать любые подобные предложения, но он твердо убежден, что необходимо исполнить пожелания нашей матери, сколь угодно капризные и пагубные. Должен признаться, мне такая позиция представляется из ряда вон, особенно если учесть, что при жизни матери он никогда не выказывал ни малейшего интереса к ее желаниям, но… короче, сейчас вот так. В любом случае мы обсудим это завтра с мистером Тресвиком.

Хэл продолжало колотить, она ничего не могла с собой поделать, и Хардинг с опозданием, похоже, все-таки заметил, что в коридоре холодно.

– О, дорогая, простите, вы только что из ванной, а я держу вас тут. Не сердитесь. Может, спуститесь вниз, выпьем по глотку джина с тоником?

Хэл кивнула, оцепенев под тяжестью правды, которую пока так и не сказала, а потом, не зная, что ответить, дабы не умножать ложь, которую уже тут нагородила, повернулась и пошла к лестнице на чердак.

* * *

Спустя примерно полчаса, открыв дверь в гостиную, Хэл обнаружила там всех троих братьев. Они сидели вокруг кофейного столика у тлеющих углей. На столе стояла бутылка виски и четыре стакана – один пустой.

– Хэрриет! – тепло воскликнул Хардинг. Лицо у него раскраснелось – от огня и от виски. – Заходите, выпейте с нами. Боюсь, мое предложение джина с тоником оказалось слишком поспешным – у нас не оказалось тоника. Но у меня хватило предусмотрительности заранее купить в Пензансе бутылку виски, так что по крайней мере этот напиток в нашем распоряжении.

– Спасибо, – начала Хэл. – Но я, право… – И осеклась. Она не прикасалась к спиртному. Уже давно. После смерти мамы в ее жизни было слишком много дающих забвение ночей, слишком часто один стаканчик превращался во множество. Однако сейчас Хэл вдруг испытала сильнейшую потребность хоть в капельке, которая придала бы ей сил для того, что она собиралась сделать. – А вообще да, спасибо, – закончила она, и Хардинг налил ей щедрую, слишком щедрую порцию виски и толкнул стакан по столу. Заодно он снова наполнил стаканы братьям, а затем поднял свой.

– Тост, – сказал он, перехватив взгляд Хэл. – Предлагаю выпить за… – Он помолчал и усмехнулся. – За семью.

Хэл похолодела, но ее спас Эзра, который фыркнул и покачал головой:

– Черта с два. Я пью за свободу.

Абель усмехнулся и поднял свой стакан.

– Свобода – это, судя по всему, довольно хлопотно. Я выпью за… – Он задумался. – За завершение дела. За то, что завтра мы повидаемся с мистером Тресвиком и я незамедлительно отправлюсь домой. Хэл?

Она поболтала стакан, и едкий запах виски ударил ей в ноздри.

– Я хочу выпить за… – Слова метались в голове – слова, которые невозможно произнести. Правда. Ложь. Тайны. У нее перехватило горло. Только один тост Хэл смогла выудить из всей растревоженной мучительной правды, что просилась наружу. – За маму, – торопливо договорила она.

Наступила долгая пауза. Когда Хэл подняла голову и посмотрела на братьев, стакан дрожал в ее руке.

У Хардинга дернулась бровь.

– За Мод, – сказал он охрипшим от волнения голосом.

Виски, торжественно мерцая, впитывал свет.

– За Мод, – так тихо повторил Абель, что Хэл скорее догадалась, чем услышала его слова.

Эзра не сказал ничего, но поднял стакан. Его темные глаза заблестели скорбью, смотреть на которую Хэл было почти непереносимо.

С минуту все четверо задумчиво сидели, не выпуская стаканов из рук, и вдруг Хэл поняла, что больше не может терпеть. Она резко запрокинула голову и в три глотка выпила весь виски.

Еще какое-то время стояла тишина, потом Хардинг с облегчением рассмеялся кудахтающим смехом, а Эзра медленно похлопал в ладоши.

– Браво, Хэрриет, – сухо сказал Абель. – Никогда бы не подумал, что наш мышонок на такое способен.

Вот опять. Мышонок Хэрриет. Но ведь это неправда. И никогда не было правдой. После смерти мамы она старалась производить впечатление мелкой посредственности, но то была обманчивая видимость. Ей была присуща стальная сила, такая же, как понимала Хэл, благодаря которой мама вырвалась из Трепассена и начала все заново. В незнакомом городе, беременная, одинокая, она выстроила жизнь для себя и своей маленькой дочери. И Хэл, внешне непритязательная, неброско одетая, обладала неискоренимой живучестью. Она будет бороться до конца. Мыши бегут и прячутся. Замирают перед лицом опасности. Позволяют смотреть на себя как на добычу. Что угодно, но Хэл – не мышонок. И ничьей добычей не станет.

Дядя Хардинг, я не та, за кого вы меня принимаете.

Хэл поставила стакан – тот звякнул на подносе – и прочистила горло. От осознания того, что она собиралась сделать, у нее запылали щеки.

– Значит… – начал Хардинг, но Хэл перебила его, понимая, что если не сделает этого сейчас, то не сделает уже никогда.

– Подождите, мне… мне нужно кое-что сказать.

Хардинг растерянно моргнул, а у Эзры изогнулся уголок рта, как будто он забавлялся, наблюдая смущение брата.

– О, конечно, пожалуйста. – Хардинг махнул рукой. – Как вам будет угодно.

– Я… – Хэл закусила губу. После разговора с Лиззи она все время представляла себе эту минуту, но нужные слова не приходили, и Хэл поняла, что их просто нету, она не может сказать ничего, что могло бы исправить положение дел. – Мне нужно кое-что сказать вам, – повторила она и невольно встала, чувствуя, что не может расслабленно и уютно сидеть в углу дивана. У нее было такое ощущение, будто ей предстоит сражение, будто нужно отражать атаку. Мышцы шеи и плеч заболели от напряжения. – В Брайтоне я кое-что нашла. Разобрав бумаги мамы, я поняла…

Она сглотнула, так как во рту у нее вдруг пересохло, и пожалела, что так быстро выпила весь виски, не оставив ни глоточка.

Хардинг нахмурился. Абель вдруг напрягся и наклонился вперед с нетерпеливым выражением на лице. Только Эзре, казалось, все нипочем. Он скрестил на груди руки и с интересом смотрел на Хэл как человек, наблюдающий за экспериментом.

– Что же? – не скрывая любопытства, спросил Хардинг. – Что вы поняли? Выкладывайте, Хэрриет.

– Маргарида Вестуэй, ваша сестра, она мне не мама.

Хэл почувствовала, будто с нее скатился огромный камень, но это принесло не облегчение, а, напротив, сильную боль, так как она была уверена, что, когда камень грохнется оземь, наступит крах.

Наступило же долгое молчание.

– Что?! – наконец воскликнул Хардинг и уставился на Хэл. Его полное румяное лицо побагровело от жара камина или от полученного удара, она точно не поняла. – Простите?

– Я вам не племянница, – сказала Хэл и снова сглотнула.

Подступили слезы, и было так легко выпустить их наружу, сыграть на сочувствии, но ясное понимание того, что происходит, заставило ее подавить это желание. Она не будет разыгрывать здесь жертву. С притворством покончено.

– Я должна была сообразить раньше. Уже были… нестыковки. Вернувшись домой, я покопалась в маминых бумагах, пытаясь разобраться, и нашла… Я нашла дневник, письма… Из них мне стало ясно, что произошла страшная путаница. Я не дочь вашей сестры. Я дочь Мэгги.

– О Боже. – Голос потрясенного Абеля прозвучал тускло и невыразительно. Он закрыл лицо руками, словно пытаясь удержать в голове мысли, которые просились наружу. – О Боже. Хэрриет, но это… это же… – Он замолчал и принялся качать головой, как будто получил оглушительный удар и теперь пытается прийти в себя. – Но почему же мы не поняли?

– Подождите… Да подождите же! Это же значит, что завещание недействительно! – воскликнул Хардинг.

– Ради бога! – Эзра язвительно усмехнулся. – Деньги! Больше тебе ничего в голову не приходит? Завещание тут далеко не самое важное.

– Однако именно завещание привело сюда Хэрриет, так что, я бы сказал, это довольно важно, – парировал Хардинг. – И деньги тут ни при чем. Мне очень обидно слышать твои намеки, Эзра. Дело… Дело в том… Боже милостивый, мы только начали разгребать всю эту кромешную кучу… О чем, черт подери, думала мать?

– Хороший вопрос, – тихо сказал Абель. Он резко обмяк на стуле, не отнимая рук от лица.

– Но ваше имя указано в завещании, – медленно произнес Хардинг. У него был вид человека, который пришел в себя после потрясения и пытается найти почву под ногами и получить какие-то объяснения. – Нет, погодите, вы же говорили нам… Вы вообще не Хэрриет Вестуэй? Кто же вы на самом деле?

– Да нет! – быстро ответила Хэл. – Нет-нет, я Хэрриет. Честное слово. А моя мама в самом деле Маргарида Вестуэй. Я полагаю, ваша мать просила мистера Тресвика найти свою дочь. – У Хэл стянуло лицо, а пальцы, несмотря на огонь в камине, окоченели. – Потом проводки как-то перепутались, и он вместо этого нашел мою маму, не поняв, что произошла ошибка. Я думаю, он сообщил вашей матери, что нашел ее дочь. Она погибла, но у нее, в свою очередь, осталась дочь. Так мое имя попало в завещание. Никто не понял, что я не ее внучка.

– А вы-то как же не поняли? – спросил Абель, но в голосе не было негодования, только изумление. Он озадаченно посмотрел на Хэл. – Ведь были же, вы сами говорите, нестыковки, которые должны были навести вас на мысль…

Он умолк. Хэл замерла и напряглась. Вот оно. Вот опасное место. Потому что он прав.

Она заставила себя сесть, и в голове послышался мамин голос. Когда чувствуешь искушение дать поспешный ответ, притормози. Пусть подождут. Дай себе время подумать. Спотыкаемся мы чаще всего, когда торопимся.

– Да, – медленно начала она и уселась поудобнее, отчего скрипнули диванные пружины. В камине загудел ветер. – Да, кое-что было. Правда, не сразу… Но вы должны понять… Мое имя, оно же указано в завещании. А мама никогда не рассказывала о своем детстве. Никогда не упоминала никаких братьев, дома в Корнуолле, да вообще много чего не рассказывала. Ни о своих родителях, ни о моем отце. Я просто приняла как должное, что о части ее жизни мне ничего не известно. А мне так хотелось… – Голос изменил Хэл, и в этом не было никакого притворства. Она попыталась унять дрожь, так как сейчас не врала. – Мне так хотелось, чтобы это стало правдой. Я хотела этого… всего этого… – Она обвела рукой гостиную, камин, дом, мужчин, сидевших вокруг стола и смотревших на нее с изумлением, волнением и озадаченностью разной степени. – Семьи. Надежности. Чувства дома. Я так этого хотела, что письмо мистера Тресвика показалось мне… ну, как бы ответом на мои молитвы. Я думаю… Думаю, я просто отбросила все сомнения.

– Могу это понять, – тяжело сказал Абель. Он встал, потер руками лицо, вдруг резко постарев и показавшись намного старше своих сорока с лишним лет. – Господи Боже, как все запуталось. Но по крайней мере вы сказали нам сейчас.

– Ну, знаете, у меня завтра будет очень серьезный разговор с Тресвиком, – возмущенно проговорил Хардинг. Лицо у него по-прежнему было пунцовым, что вселяло некоторое беспокойство. – Это чертовски близко к… профессиональной халатности с его стороны! Как нам теперь распутать этот юридический клубок? Слава богу, все вышло наружу, до того как мы стали душеприказчиками!

– Дьявол, – тихонько ругнулся Эзра. – Может, хватит наконец об этом драном завещании? Скорее всего, сейчас вам достанутся эти долбаные деньги, довольны?

– Мне очень обидно, – раздраженно начал Хардинг, но его прервал ужасный грохот посуды, отчего все рефлекторно подскочили, и Хардинг, когда шум утих, с силой поставил на стол стакан с виски. – Ради бога, миссис Уоррен! – зарычал он, встал с дивана и открыл дверь. – Мы все здесь. Непременно нужно так шуметь?

Экономка вошла в комнату, уперев руки в боки.

– Ужин готов.

– Спасибо, – не очень вежливо ответил Хардинг.

Он скрестил руки на груди, потом посмотрел на Абеля, словно хотел его о чем-то спросить, но передумал. Хэл не могла видеть лица Хардинга, но Абель, очевидно, понял, так как пожал плечами и кивнул, правда, довольно неохотно.

– Миссис Уоррен, – многозначительно сказал Хардинг, – прежде чем мы переместимся в столовую, нам кое-что нужно объяснить, так как вас это тоже касается. Стало известно… – Хардинг метнул взгляд на Хэл, – что, составляя завещание нашей матери, мистер Тресвик совершил довольно печальную ошибку. Хэрриет не является дочерью Мод, она дочь Мэгги, что сама Хэрриет выяснила, лишь разобрав бумаги своей матери. Одному Богу известно, как мистер Тресвик умудрился поддаться столь прискорбному заблуждению, но очевидно, что с учетом новых обстоятельств завещание недействительно. Я не знаю, как все будет. Вероятно, вступят в силу правила, действующие, когда завещания не существует. Ну, вот и все.

– Я ни одной секунды не думала, что она дочь Мод, – отрезала миссис Уоррен, скрестив руки и повесив палку на локоть.

Хардинг моргнул.

– Простите?

– Конечно, она дочка Мэгги. Кому в здравом уме придет в голову что-то другое?

– Что?! Но почему вы ничего не сказали?

Миссис Уоррен улыбнулась, и Хэл показалось, что ее глаза в тусклом свете камина заблестели, как камешки.

– Ну же! – не унимался Хардинг. – Вы утверждаете, что знали это, и ничего не сказали?

– Не знала. Просто здравый смысл. И потом, не мое это дело.

– Уму непостижимо! – взорвался Хардинг, но миссис Уоррен уже повернулась и захромала по длинному, выложенному плиткой коридору, постукивая палкой.

– Нет, вы слышали? – обратился Хардинг к остальным, однако ему никто не ответил.

Наконец Эзра молча встал и, упрямо выгнув спину, вышел. Абель покачал головой и вышел следом. За ним потянулся Хардинг.

Хэл осталась одна. Руки у нее все еще дрожали, и она с минуту постояла, грея их у огня, пытаясь вернуть чувствительность онемевшим кончикам пальцев.

Она как раз собиралась уходить, как вдруг один уголек ярко вспыхнул и вылетел на ковер. Хэл хотела затоптать его, и тут заметила, что она в одних носках, поскольку промокшие ботинки оставила у порога. Тогда она взяла кочергу и отфутболила уголек обратно в выложенный каменными плитами камин, растерев последние искры кончиком кочерги.

В ковре осталась дымящаяся дырка, а пол под ней почернел, но больше ничего не произошло, и, всмотревшись, Хэл заметила, что это далеко не первая дырка. Было еще три-четыре, даже крупнее, а в одном месте огонь выжег и дерево. Вздохнув, Хэл положила кочергу на место и собралась уходить, но на пороге, преграждая ей путь, стояла миссис Уоррен.

– Простите, – сказала Хэл, но миссис Уоррен не двинулась, и на секунду Хэл пришла в голову безумная мысль, что придется звать на помощь или опять бежать через окно. Но когда она сделала шаг к дверям, экономка прижалась к косяку и дала Хэл пройти, хотя двигаться пришлось боком, чтобы не зацепить палку.

Только когда она вышла из гостиной и двинулась по коридору, чувствуя под ногами холодные плитки, экономка заговорила, но так тихо, что Хэл пришлось обернуться.

– Вы что-то сказали? – спросила она, но миссис Уоррен зашла в гостиную и отсекла конец вопроса Хэл, с грохотом захлопнув тяжелую дверь.

Но та была уверена – почти уверена, – что разобрала слова, которые экономка произнесла очень тихо, тише ветра, гудевшего в камине:

Убирайтесь, если не хотите беды на свою голову. Пока еще есть время.

Глава 38

Вечером Хэл рано легла спать. Сказалось то ли напряжение дня, то ли долгая прогулка в Сент-Пиран, но она почти сразу уснула.

А когда проснулась, почувствовала, что все тело затекло, как будто проспала она очень долго. На самом деле еще не рассвело. Хэл встала и, дрожа от ночного холода, подошла к окну. От дыхания запотело стекло. Луна стояла высоко. Небо прояснилось, и в лунном свете можно было увидеть даже мерцающий иней на газоне.

Во рту у нее пересохло, и она протянула руку за стаканом, который стоял на столике у кровати, но обнаружила, что он пуст. От усталости она, должно быть, забыла вечером налить воды. Перспектива прогулки по холодной темной лестнице к ванной, что располагалась внизу, не увлекала, и Хэл, решив не обращать внимания на жажду, забралась обратно в постель и закрыла глаза. Жажда, однако, продолжала мучить, сон ушел, и в конце концов она сдалась, перебросила ноги с кровати на пол и взяла стакан. Завернувшись в толстовку, Хэл осторожно вышла в коридор.

Было черным-черно, линолеум морозил голые ступни. Она на пробу щелкнула выключателем на стене, вспомнив, что никому не сказала о вывернутой лампочке. Попытка, как и предполагала Хэл, оказалась безуспешной, и она, вздохнув, вернулась в комнату за телефоном. Тонкий луч телефонного фонарика не сделал коридор светлее, но по крайней мере стал виден черный зев лестницы.

Она успела спуститься всего на одну ступеньку, и сразу же ее нога на что-то напоролась.

Хэл рефлекторно попыталась ухватиться за перила, но на этой лестнице их не было. Пальцы царапнули по голой стене, и вот уже телефон вылетел из руки, а она, потеряв равновесие, поняла, что падает и уцепиться не за что.

Приземлилась Хэл на лестничной площадке, ударившись об пол, так что затрещала голова, и прокатилась до самой стены. Она лежала, охала, корчилась от боли, ждала, что сейчас послышатся шаги бегущих людей, последуют вопросы, ее окружат заботой. Но ничего такого не случилось.

– Я… я в порядке! – нетвердо крикнула она, но в ответ донесся только шум ветра, а откуда-то снизу глухой храп.

Хэл осторожно села и принялась искать очки, потом до нее дошло, что, выходя из комнаты, она их не надела. Они возле кровати, и слава богу. Лучше сломать руку, чем разбить очки, изготовленные прекрасно знающим ее глаза окулистом. Луч фонарика еще бил в потолок. Телефон угодил на нижнюю ступеньку дисплеем вниз, и когда Хэл подняла его, оказалось, что стекло разбито, правда, сам телефон, похоже, не пострадал.

Стакан при падении выбило из руки, пол усеяли осколки. Рука кровила, но на голове крови не было. Хэл попробовала согнуть руки и поняла, что перелома, судя по всему, тоже нет. Она, шатаясь, поднялась на ноги, отчего у нее сильно закружилась голова, но удержалась, оперлась о стену, и приступ прошел.

Казалось почти невероятной удачей, что она не сломала руку, а то и шею. Стена была всего в футе от подножия лестницы. Если бы она ударилась головой там, то была бы уже мертва.

Ее обдало волной тошнотворной дрожи. Запоздалый шок, оцепенело подумала она и заползла на нижнюю ступеньку. В голове стучало, руки и ноги сотрясала неукротимая дрожь. Пить ей расхотелось, да и в любом случае о том, чтобы босиком пройтись по осколкам разбитого стакана, и речи быть не могло. Ей хотелось лишь оказаться в теплой, надежной постели и унять дрожь.

Медленно Хэл опустилась на четвереньки и, не рискуя идти, поползла наверх с телефоном в руке.

Почти в любом другом положении она могла просто ничего не заметить, а так свет упал прямо на него. Он был вбит на второй ступеньке сверху – ржавый гвоздь, вогнанный в подступенок на высоте щиколотки. С него свисала оборванная веревка.

У Хэл перехватило дыхание, и она замерла. Затем взяла себя в руки и с нехорошим чувством перевела луч на другую сторону лестницы. Там был близнец гвоздя, так же вбитый в подступенок, только этот сильно погнулся, когда она задела ногой за веревку и полетела вниз.

Она не просто потеряла равновесие. Это не случайность. Когда она поднималась к себе, веревки не было, Хэл была уверена. Она бы непременно о нее споткнулась. Значит, кто-то побывал наверху, пока она спала, и расставил эту ловушку.

Нет, стоп… ерунда. Гвозди никто забить не мог. Она бы услышала. А значит… значит, все было подстроено заранее. Гвозди были здесь уже давно, оставалось только вывернуть лампочку и натянуть веревку. Кто-то все продумал. К ее возвращению из Брайтона готовились и приняли меры.

Сердцебиение несколько улеглось, она успокоилась. А ведь вполне могла бы запаниковать. Но ее словно что-то держало изнутри и давило… давило…

Хэл почти ползком добралась до своей комнаты, закрыла за собой дверь и привалилась спиной к деревянной панели. Обхватив голову руками, она опять вспомнила наружные засовы и задумалась о тайном злопыхательстве человека, который всего пару часов назад поднимался сюда и расставил ловушку, чтобы ее убить. Закрыв глаза, Хэл прижалась головой к коленям и сразу увидела картинку.

Десятка Мечей. Женщина с повязкой на глазах, со связанными за спиной руками, окруженная частоколом клинков. А на земле у нее под ногами краснеет кровь, как будто она уже изранена мечами, от которых не избавиться.

Хэл услышала голос мамы: Карты не скажут тебе ничего такого, что уже не было бы тебе известно. У них нет никакой власти, запомни. Они не могут открыть тайны или продиктовать будущее. Они в состоянии лишь показать тебе то, что ты знаешь и так.

Да, теперь она знает. Острые дуги капкана, способные нешуточно покалечить ее, смыкались. Теперь она знает: для кого-то она представляет такую опасность, что этот человек готов ее убить. Но почему? Ведь это нелогично.

Несколько часов назад она бы решила, что кто-то из братьев пытается получить долю наследства, которое они считали своим. Потому что Хэл согласно воле завещательницы является – являлась – наследницей. И если бы она умерла, ее доля согласно принципу наследования при отсутствии завещания перешла бы другим лицам, то есть, поскольку она не замужем, детям миссис Вестуэй.

Но она же призналась, сказала правду. Ни для Хардинга, ни для Эзры, ни для Абеля она больше не помеха. Деньги вернутся к ним независимо от того, останется Хэл в живых или погибнет.

Тогда почему же? Почему сейчас?

Убирайтесь, если не хотите беды на свою голову.

Aprés moi, le déluge…

Что же все это значит?

Голова в том месте, где она ударилась, казалось, сейчас лопнет. Болезненная пульсация усиливалась, и скоро Хэл готова была кричать от боли.

Что уж там думала миссис Вестуэй, какие замыслы вынашивала, неизвестно, но она подняла нешуточную кутерьму с этим наследством, а Хэл оставалось только неуклонно двигаться по цепочке событий, которую выстроила хозяйка дома. Только, как и у женщины на десятке Мечей, вокруг опасности, которых она даже не видит.

Наконец, чуть не ослепнув от боли, распространившейся по всей голове, Хэл заползла на кровать и медленно положила раскалывающийся затылок на холодную подушку. Закрыв глаза, она натянула одеяло на подбородок, как будто оно могло защитить ее от угроз, окружавших со всех сторон.

Она почти уснула, когда из подсознания всплыло имя, будто подсказка, которую кто-то шепнул на ухо.

Маргарида…

Как темная холодная вода, слово медленно просачивалось в самые укромные уголки мозга и, несмотря на усталость Хэл, оставляло в кильватере заработавшее сознание, которое начало сводить все воедино.

Хэл утверждала, что ее мать Маргарида Вестуэй, в дневнике мамы эта девушка проходила под именем Мод. И на основании этого утверждения некоторые факты были приняты как должное. Например, что Мод сбежала из Корнуолла. Что она переехала в Брайтон и родила дочь. И погибла в автокатастрофе три года назад.

Но к правде это имеет лишь косвенное отношение. Вопрос только в том, насколько косвенное. И как далеко готов зайти человек, который всеми силами старается, чтобы правда так и не вышла наружу?

Наверняка можно сказать только одно. Деньги тут ни при чем, поскольку Хэл, открывшись, отказалась от них. Тут что-то еще, что-то более глубокое, непонятное.

У нее были все основания бояться. И она действительно испытывала страх. Но где-то, в самой глубине ее души, билось тайное цепкое «я», которое она прятала, заперев на висячий замок, и Хэл знала: больше она не убежит. Кто-то попытался ее запугать, и чуть было не получилось. Больше не получится.

Теперь ей нужно найти ответы. Почему много лет назад мама бежала? Почему она городила ей ложь про отца? Что случилось с Мод? И прежде всего – что же это за тайна?

Хэл хотела получить ответы на эти и некоторые другие вопросы. И готова была бороться.

Глава 39

О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи, и в конце концов Хэл стало невмоготу лежать. Телефон показывал пять ноль пять. Слишком рано, чтобы вставать, но валяться в темноте еще два часа было немыслимо. Она села и потянулась за очками. От этого усилия больно застучало в голове, но она все-таки нацепила очки и открыла телефон. Сосредоточенно хмурясь, она смотрела на небольшой дисплей и пыталась сообразить, что искать.

С Мод Вестуэй что-то случилось. Что-то, о чем в доме кто-то знал. И этот кто-то решительно не хотел делиться своим знанием. Миссис Уоррен?

Хэл вспомнила ее давешнее лицо, гадкое язвительное удовлетворение, поспешность, с какой она заявила, что ей все известно про обман, и решила, что миссис Уоррен вполне способна хранить тайны, преследуя собственные коварные цели.

Однако пытаться гадать, кто из домочадцев что-то скрывает, – путь тупиковый, потому что тут всем есть что скрывать. Хэл хорошо это поняла, когда гадала им на картах таро. Тут все готовы пойти на многое – даже на слишком многое, – чтобы сохранить свои тайны. Значит, нужно попытаться их выведать. И узнать, какая роль отведена ей. Кто-то намеревался ее убить, чтобы она не предала огласке какие-то сведения. Только вот какие?

Хэл потерла кулаками глаза, чтобы прояснилось в голове.

На основании ее утверждений все пришли к выводу, что Мод нет в живых, – это ясно. Кроме того, все считали, что она погибла в автокатастрофе. Возможны две версии. Первая: Мод действительно нет в живых, но погибла она не в автокатастрофе. И кто-то хочет сохранить в тайне то, что произошло с ней на самом деле. Это вселяет беспокойство. А вдруг Хэл, не желая того, наткнулась на убийцу?

Но вторая версия – Мод жива – тревожила больше. Ведь если так, кто-то из домочадцев изо всех сил стремится это утаить. Почему? Опять деньги? Завещание? Она, Хэл, от наследства отказалась. И что теперь будет? Состояние поделят между всеми или оно по цепочке вернется обратно к Мод? И кто-то хочет утаить нечто, о чем известно Мод, которая может предать это огласке?

Возможности разузнать это Хэл не видела. Но в любом случае перво-наперво нужно понять, с какой из версий она имеет дело.

Оказывается, выяснить, жив человек или нет, удивительно трудно. Хэл знала это благодаря одной клиентке, которая приходила к ней много раз, умоляя сказать, жив ли ее пропавший муж, несмотря на все более горячие заверения Хэл, что ей это неизвестно.

Но так было всегда. Неверов никогда не убедить, а тех, кто верит, не переубедить. Хэл привыкла к молчаливому скепсису в ответ на ее уверения, что она не может ответить на вопросы клиентов или изменить обстоятельства их жизни. Как будто она обладала тайной силой, в чем не признавалась ради каких-то извращенных целей. Она понимала, что источник неверия лежит в нежелании человека примириться с тем, что он никогда не получит ответ, что никогда не наступит желательная для него развязка. Большинство, хотя и неохотно, мирились с тем, что Хэл не изменит их судьбу, даже если считали, что она в состоянии это сделать. Такие клиенты уходили с тайной верой в то, что Хэл просто не пошла у них на поводу, но, если как следует поискать, найдутся другие.

Но с той женщиной все было иначе. Она приходила опять и опять, звонила под разными вымышленными именами, а когда Хэл в конце концов перестала назначать ей время, появлялась без записи, просто колотила в стекло, так что Хэл в конце концов стала бояться ее сильных тонких пальцев, отчаяния в запавших глазах.

Наконец, больше от желания избавиться от назойливой клиентки, а еще из милосердия, Хэл, записав имя мужа и его последний адрес, сама залезла в Интернет, чтобы попытаться дать необходимый женщине ответ. К своему изумлению, она натолкнулась на практически полное отсутствие информации. Этого человека не было на «Фейсбуке», а не зная даты смерти, оказалось невозможно разыскать свидетельство о смерти. Хэл полагала, что подобные данные компьютеризированы и имя, да еще, может быть, дата рождения откроют доступ к необходимым сведениям, но оказалось, что это не так. Вернее, о давно умерших людях можно было что-то узнать, но если человек ушел из жизни за последние пятьдесят лет, необходимо было знать точные обстоятельства смерти. И то, даже зная эти обстоятельства, вы не получали свидетельство о смерти, а лишь узнавали, что оно существует. Выходило, что, не зная, когда человек умер, не было никакой возможности узнать, умер ли он вообще.

Однако даты смерти Мод у Хэл не было. Если она и умерла, ее братьям ничего не известно об истинных обстоятельствах ее кончины; поиски Тресвика тоже ничего не дали. Тогда напрашивался метод от обратного: доказать, что Мод жива. Но как это сделать?

Единственной ниточкой Хэл был колледж в Оксфорде, который упомянула в разговоре Лиззи. Было безусловное предложение из Оксфорда, так она сказала. И еще, что, по ее мнению, речь шла о женском колледже. Хэл залезла в «Гугл». На 1995 год в Оксфорде оставался всего один женский колледж – Святой Хильды, и то, за год до этого его слили для совместного обучения с Сомервиллом. Нельзя исключить, что Мод, рассказывая Лиззи о своей будущей работе, назвала его женским колледжем.

Несколько минут поиска, и у Хэл был список бывших сотрудников обоих колледжей. Маргарида Вестуэй там не числилась. А получить какие-либо сведения можно было только о тех, кто прежде являлся членом колледжа. Оксфорд мог подтвердить научную степень и звание сотрудника, но ему требовался на это двадцать один день.

Вздохнув, Хэл записала телефоны колледжей. Может, разговор с живым человеком что-то даст. Или она выдаст себя за Мод, и в зависимости от того, как с ней будут говорить – а вдруг? – станет ясно, имеет ли та отношение к колледжу.

Однако даже если она узнает, что Мод служила или служит в Оксфордском колледже, этой толики информации явно недостаточно. А один из тех, кого можно было бы расспросить, только что пытался убить Хэл.

В холодном дневном свете в это трудно было поверить. Неужели не сон? Шишка на голове куда как ощутима, но гвозди, порванная веревка – неужели она в самом деле их видела?

Было уже почти семь, и Хэл встала. Скинув одеяло, она тотчас задрожала и поскорее натянула одежду – тоже холодную, поскольку та лежала на полу. Выйдя в коридор, она сделала глубокий вдох и включила фонарик телефона.

Гвозди были на месте – по обе стороны ступени, ржавые, один погнут. Но веревки не было.

Хэл нахмурилась. Она совершенно точно помнила ее – кусок неприметного садового шпагата, слившийся с серо-коричневыми досками, закрепленный одним концом на левом гвозде. Однако сейчас никакого шпагата не было, только бесцветная ниточка с подложки линолеума, покрывавшего лестничную площадку.

Значит, кто-то был здесь и убрал веревку? Или в темноте она приняла эту ниточку за веревку?

Светя фонариком, Хэл медленно, осторожно начала спускаться по лестнице, раздумывая и одновременно осматривая ступени. Исчезли и осколки разбитого стакана. Вчера ее единственной мыслью было предъявить Хардингу, Абелю и Эзре доказательство злого умысла неизвестного лица. Теперь она передумала. Гвозди были ржавые, вполне возможно, они торчат там уже давно. Что же до веревки… Она буквально слышала сомнение в голосе Хардинга. Правда, Хэрриет? А может быть, вы просто задели за эту свисающую с линолеума ниточку? Прискорбная неосторожность, – несомненно, но вряд ли покушение на убийство…

И ей придется согласиться. Может быть. Хотя Хэл была непоколебимо убеждена, что никакой прискорбной неосторожностью здесь и не пахнет.

Контролируя каждый свой шаг, она спустилась с покрытых ковровой дорожкой ступеней на холодные плитки коридора. Где-то в глубине дома забили часы. Хэл принялась отсчитывать удары. Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь.

Наступившая после боя часов тишина действовала на нервы, но это чувство ушло, когда она толкнула дверь в гостиную. Там никого не было, и все осталось в том виде, как вчера. На столике в беспорядке стояли стаканы из-под виски.

Четверка Кубков. Погружение в себя. Иными словами, человек не видит того, что у него под носом, и упускает предоставляющиеся ему возможности. В колоде Хэл на этой карте была изображена лежащая под деревом молодая женщина. Возможно, она спала. Или думала. На земле перед ней стояли три пустых кубка, а четвертый чья-то рука подносила к ее губам. Но женщина так и не отведала содержимого. Она даже не заметила того, что ей предлагалось.

Чего же не замечает, не видит сама Хэл?

Раньше восьми завтрака ждать не приходилось, а Хэл не улыбалась мысль повстречаться с миссис Уоррен, как в первое утро, и она засунула ноги в ботинки, еще сырые после вчерашнего, натянула капюшон толстовки, тихонько открыла окно гостиной и вылезла на холодный предрассветный воздух.

* * *

Прошедшая ночь была ясной и очень холодной, температура опустилась заметно ниже нуля. Затвердевшая от мороза трава мягко похрустывала под ногами, дыхание клубилось белым паром, который окрашивало восходящее нежно-розовое солнце.

В атмосфере бодрящего утра страхи и мысли о том, что кто-то покушался на ее жизнь, начали отступать и показались ребячеством. Лампочка просто перегорела, и кто-то выкрутил ее, намереваясь заменить, а потом забыл. Гвозди, торчащие там, по-видимому, с тех времен, когда лестницу покрывала дорожка, и ниточка, которую она рассмотрела в неверном свете мобильного телефона – вот все, на чем она выстроила теорию покушения. Негусто. А кроме того, Хэл не видела в этом никакого смысла. Даже если Мод нет в живых и кто-то стремится утаить это, какой смысл убивать ее, Хэл? Она уже призналась, что не дочь Мод. Разоблачать больше нечего. Подстроить падение с лестницы – бессмысленный риск, которым ничего не достичь. Лошадь понесла – а двери конюшни, которую можно было бы закрыть, нет.

В медленно занимающемся рассвете ночная паника показалась не просто смешной, а неправдоподобной, и, когда Хэл вспомнила, как в ужасе ползла обратно в комнату, как бешено билось сердце, когда она сидела, прислонившись к двери и прижав голову к коленям, у нее заалели щеки.

О, Хэл, услышала она голос мамы, и вечно у тебя какие-то драмы…

Но Хэл покачала головой.

Она шла наугад, ноги несли ее сами, и только теперь, обернувшись на дом, она поняла, как далеко зашла. С минуту она стояла, глядя назад на зеленое море газона, отделявшее ее от усадьбы. Дальше шли конюшни, теплицы, кухонные пристройки, другие хозяйственные здания. Сколько жилых домов можно построить на этой территории? Сколько людей можно поселить здесь и сколько создать рабочих мест? Но все имение, вся эта земля, красота были отгорожены сначала для одной умирающей старухи, а теперь вот для ее наследников.

Но это уже не ее проблема. Теперь пусть подерутся Эзра, Хардинг и Абель. Что они будут делать с имением? Продадут? А может, устроят тут гостиницу, понаставят бассейны, палатки для кемпинга. А может, снесут дом и оборудуют площадку для гольфа – с бескрайним газоном до самого горизонта.

Когда Хэл шла по пологому спуску, свежий ветер дул в лицо. Сегодня далекое серое море было испещрено белыми барашками.

Она собиралась дойти до границы имения, а затем срезать круг обратно к усадьбе, но, всмотревшись в даль, поняла, что ноги опять привели ее к той самой тропинке. Перед ней высились деревья, сквозь которые поблескивала темная вода.

На этот раз Хэл посмотрела на нее другими глазами. Это не просто озеро, обрамленное густой разросшейся рощей. Это то самое озеро. О котором мама писала в дневнике. А на том берегу, между голыми, промерзшими стволами, можно различить очертания лодочного сарая. И Хэл двинулась в другую сторону, к озеру. Ей стало интересно.

Озеро окружали вперемешку березы, дубы и тис. Зелень сохранил только тис. Остальные деревья оголились, на ветвях трепыхались от задувавшего с долины ветра отдельные пожухлые листья. Прокладывая себе дорогу по заросшей тропе, отводя в стороны ежевику и наступая на крапиву, Хэл вспомнила строки из дневника, описывавшие ту прогулку на озеро.

– Давай, Эд! – крикнула она.

Он встал, улыбнулся мне и следом за Мод с разбегу прыгнул в воду.

Эд. Эдвард. Неужели он? Хэл вспомнила, как Эдвард нашел ее тем вечером на озере, его немногословие. А-а, ее использовали как лодочный сарай. Раньше. А еще она вспомнила, как Абель в первое утро намеренно, как ей теперь думалось, увел ее от озера, даже не объяснив, что к чему. Значит, все они не хотели, чтобы она что-то увидела?

Дверь сарая была закрыта и, кажется, даже заперта, но Хэл удалось заглянуть в щель между почерневшими, рассохшимися досками. С противоположной стороны, на озеро, сарай был открыт, от него в воду заходили два ряда деревянных мостков, между которыми темнела вода.

Всматриваясь в щель между досками, Хэл налегла на дверь, и вдруг полусгнившее дерево подалось и дверь распахнулась внутрь. Хэл ввалилась в сарай и, поскользнувшись на мокрых мостках, потеряла равновесие. Пытаясь не свалиться в озеро, она опустилась на четвереньки в нескольких дюймах от поверхности воды.

Заняв устойчивое положение, Хэл принялась глубоко дышать, стараясь прийти в себя. Неожиданное падение частично пришлось на ушибленные места, и она заскрежетала зубами. Однако ей удалось присесть на корточки – значит, кости целы.

А если под ней проломятся и мостки? Хэл внимательно осмотрела доски под ногами, плещущуюся воду, на поверхности которой плавали листья и тонкие льдинки. Трудно сказать. На вид конструкция готова рухнуть в воду от малейшего толчка. Она бы не удивилась, если бы ноги прямо сейчас провалились в воду под проломленные доски. По крайней мере, тут мелко. Хэл осторожно подняла одну из палок, нападавших в сарай сквозь дыры в крыше, и, отведя в сторону хрупкие льдинки, проверила глубину. Неполный фут – и палка уперлась под водой во что-то твердое. Когда Хэл соскребла палкой сгнившие листья, показались плавные очертания какого-то предмета неопределенно-бледного цвета.

Всмотревшись в темную, торфянистого оттенка воду, она поняла, что на дне лежит перевернутая лодка. На нее маскировкой налипли черные сгнившие листья, но палка замутила воду и плохо различимые белые полосы там, где она провела концом палки. Когда глаза привыкли к тусклому свету и преломленным очертаниям в воде, Хэл разглядела еще кое-что – зазубренную дыру у киля. Кто-то нарочно проделал ее?

И вдруг озеро перестало казаться идиллией, описанной мамой в дневнике, где она смеялась, плавала, играла со своими кузенами и юношей, которого ей суждено было полюбить. Озеро вдруг превратилось… Понимание пришло к Хэл неожиданно, будто кто-то положил на плечо холодную руку. Она не могла избавиться от ощущения, что здесь кто-то погиб.

Хэл содрогнулась, встала и, стараясь не налегать всем весом на доски, пошла назад – через проломленную дверь, в холодный утренний свет. После затхлости лодочного сарая, где смешались запахи застоялой воды и сгнившего дерева, воздух был свеж и по-морскому чист, и Хэл задышала глубоко. Вдруг, напоминая ей о чем-то, загудел телефон. Хэл достала его из кармана, чтобы посмотреть, хотя неприятное ощущение в животе подсказало ей, что она уже знает, о чем речь.

11.30 – встр. с м. Тресвиком.

Господи. Ладно, нет смысла ее откладывать. Мысль о том, что всего через несколько часов вся история разрешится, даже принесла облегчение. Ей оставалось только надеяться, что мистер Тресвик так же объяснит себе ее роль в «путанице», как и братья Вестуэй… по крайней мере, сделает вид.

Хэл поежилась и засунула руки поглубже в карманы толстовки. Вдруг тосты и кофе – даже кофе миссис Уоррен – показались ей весьма соблазнительными, и она, выдыхая клубы пара, быстро прошла вверх к усадьбе.

Позади нее дверь лодочного сарая тихонько затворилась, но Хэл не обернулась.

Глава 40

– О Боже. – Тресвик снял очки и принялся их протирать, хотя, насколько могла судить Хэл, они были вполне чистые. – О Боже мой, Боже. Мне так стыдно.

– Прошу вас. – Хэл вытянула руку. – Пожалуйста, это я виновата. Я должна была сказать чуть раньше.

– Как стыдно, как стыдно… – Тресвик будто не слышал ее. – Должен признаться, мне просто не пришло в голову, что Мэгги – тоже сокращенное от Маргариды. Я, конечно, знал, что была троюродная сестра, которую все называли Мэгги, и, боюсь, на основании этого пришел к выводу, что ее полное имя Маргарет. О Боже, все это невероятно сложно.

– Но очевидно, что завещание теперь утратило силу, – нетерпеливо сказал Хардинг. – Это ведь главное?

– Мне нужно проконсультироваться, – ответил Тресвик. – Первый позыв сказать – да, утратило, поскольку миссис Вестуэй однозначно указала в завещании, что имущество переходит ее внучке. Но то обстоятельство, что указана именно Хэрриет – и имя, и адрес… О Боже. Все в самом деле очень запутано.

– Ладно. – Эзра встал и потянулся так, что послышался хруст в позвоночнике и плечевых суставах. – На данный момент для урегулирования ситуации мы сделали все, что могли, так что, полагаю, целесообразно передать это юристам.

– Я буду на связи со всеми вами, – медленно проговорил Тресвик. Между бровями у него залегла складка, и Хэл стало его очень жалко, особенно когда адвокат приподнял очки, чтобы потереть место, где они сдавливали переносицу. – Боюсь, придется кое-что прояснить.

– Простите, – сказала Хэл, и ей не пришлось искусственно окрашивать голос жалобными интонациями угрызений совести. Больше всего хотелось рассказать адвокату о своей роли в этой истории, только бы дело не закончилось судебным преследованием. Но она не могла рисковать. Лучше придерживаться хрупкой версии, согласно которой просто произошла ошибка, хотя ее уже замучил вопрос, сколько простоит выстроенный ею карточный домик. – До свидания, мистер Тресвик.

– До свидания, Хэрриет.

Она кивнула и встала. Тресвик взял ее за руку. Сначала Хэл решила, что для рукопожатия, но адвокат просто подержал ее без нажима, а когда она наконец улыбнулась и высвободила ладонь, ей на мгновение показалось, что он не хочет ее отпускать. Мысль причиняла беспокойство, прикосновение сухих старческих пальцев к ладони настойчиво преследовало ее, пока она шла за Хардингом по коридору обратно к стойке администратора, все думая… думая…

В конце коридора Хэл все-таки обернулась. Мистер Тресвик стоял на том же месте, на пороге своего кабинета, и провожал их мрачным взглядом. Выходя за Хардингом обратно в ярко освещенную, переполненную небольшую приемную, Хэл пыталась объяснить себе этот взгляд.

Не в силах противостоять искушению еще раз глянуть назад, Хэл, пока за ней закрывалась дверь, увидела, что Тресвик по-прежнему стоит на пороге, скрестив руки, а меж бровей залегла складка. И Хэл почему-то показалось, что при возможности адвокат сказал бы что-то еще. Что-то больше. Но что?

Глава 41

– Ну что ж, – сказал Хардинг, когда они вышли из адвокатской конторы и в нерешительности остановились на улице. – Могу я угостить вас обедом? Или, что, пожалуй, уместнее, по пинте?

– Только не меня. – Эзра посмотрел в тяжелое, желтое небо, предвещавшее снегопад. – Я на вечер забронировал переправу из Фолкстона, так что пора возвращаться и собираться.

– Сегодня вечером? – Хардинг сморгнул и принялся застегивать куртку, чтобы защититься от холодного ветра. Вид у него был довольно обиженный. – Мне кажется, ты мог бы нас и предупредить. Вряд ли миссис Уоррен понравится, если ты просто удерешь.

– Господи! – воскликнул Эзра. Он сегодня не брился, и щетина покрыла всю шею и заползла за вырез футболки. Сейчас его наружность разительно отличалась от ухоженного, смазливого Абеля и грубовато-добродушного Хардинга. – Может, хватит, Хардинг? Меня ждут дела.

– Здесь у всех дела…

– Какого черта я вообще сюда приехал! – чуть не прокричал Эзра. В голосе послышалось что-то опасное; Хэл показалось, он еле сдерживается.

– О, ради бога, – вмешался Абель, и Хэл вдруг за улыбчивой, добродушной маской увидела бурлящий гнев, как будто Абель достиг точки кипения и ему чрезвычайно трудно удержать видимость любезности и приветливости. – Не понимаю, зачем ты так старательно делаешь вид, что тебя ото всего тут воротит.

– Не лезь, Абель, – огрызнулся Эзра, но тот только покачал головой.

– Ну ты даешь. Я знаю, Мод твоя близняшка и вся эта история причинила тебе много боли, но она еще и моя сестра. У тебя что, монополия на горе и трудное детство? Тебе было намного легче, чем Мод или мне.

– Ты о чем?

– Ты был любимчиком матери, что тебе прекрасно известно, – чуть обиженно сказал Абель.

– Если у нее и был любимчик, мне она об этом не сообщала, – сухо ответил Эзра.

Абель рассмеялся.

– Какая чушь. Ты не хуже моего знаешь, что мог веревки из нее вить. Как и из миссис Уоррен. Нам с Мод вставляли за то, за что тебя и пальцем не трогали. Ты бы вышел сухим из воды, даже убив кого-нибудь.

– Абель, заткнись.

– Значит, правда нам не по душе?

– Ты же ничего не знаешь. – Эзра засунул руки в карманы. – Ты не знаешь, каково мне пришлось, после того как Мод сбежала. Ты околачивался в городе, где одного за другим трахал мальчиков…

– О, плавно переходим к гомофобским выпадам?

– Да трахайся ты с кем хочешь. – Голос Эзры был опасно спокойным. – Я просто обращаю твое внимание на то, что тебя здесь не было, а потому не надо рассказывать мне, как и что.

– Дети, дети… – Хардинг выдавил смешок. – Достаточно, право слово. Пойдемте. Разумеется, ты волен уехать в любой момент, Эзра. Иначе и помыслить невозможно. Просто было бы неплохо, если бы ты поставил нас в известность о своих планах.

– Ну что ж, в духе информирования друг друга о планах сообщаю, что, вероятно, я тоже двину сегодня вечером. – Абель поежился на резком ветру, гнувшем макушки деревьев узкой аллеи. – Судя по всему, будет снег; хотелось бы выехать, прежде чем заметет дороги. Я не могу себе позволить еще один выходной, а также… Ладно… Мне надо к Эдварду. Кое-что прояснить. – Наступило неловкое молчание. – Тебя подбросить до Лондона, Хардинг? Митци ведь взяла машину.

– Спасибо, – несколько сухо ответил Хардинг. – Было бы весьма любезно.

Тем временем они дошли до стоянки, и Абель, достав ключи, нажатием клавиши открыл машину.

– А я? – довольно слабо спросила Хэл.

– Простите? – Хардинг обернулся к ней и моргнул. – О. Хэрриет. Конечно. Когда ваш поезд?

– Не знаю. Я не смотрела расписание. Но мне нужно… – Слова застряли у нее в горле, однако она заставила себя закончить фразу: – Ну то есть мне никак не добраться до вокзала. – О том, что ей не на что купить билет на поезд, Хэл решила умолчать.

– Я подброшу вас, когда поеду, – коротко сказал Эзра. – Но предупреждаю, мне нужно выехать около четырех. Это рано? – Он открыл машину.

– Спасибо. – Хэл несколько растерялась. – Мне подойдет любое время, правда. По-моему, до шести поезда ходят примерно раз в час.

Эзра кивнул, сел за руль, завел мотор и без дальнейших рассуждений двинулся в путь.

Абель, стоя рядом с Хэл, шумно, с раздражением выдохнул, глядя вслед машине брата, и сказал:

– О Боже. Простите, Хэл. Мы никогда особо не ладили, мы трое. Слишком разные. А мать еще натравливала нас друг на друга. Не знаю, что там себе думает Эзра, может, на самом деле не верит, что ходил у нее в любимчиках, но всем было яснее ясного: будь ее воля, он мог бы делать все, что ему заблагорассудится, она даже не особенно от нас это скрывала. Не очень-то весело было жить в такой атмосфере.

– Но… правда, меня это не касается, – замялась Хэл.

– Именно, – отрезал Хардинг и приобнял ее за плечо. – Я думаю, Хэрриет вовсе не обязательно возвращаться домой с ворохом нашего грязного белья. Странная история, несомненно, но я надеюсь, моя дорогая, теперь наши семейные ветви нашли друг друга, и мы не потеряемся.

– Конечно, обещаю, – ответила Хэл и, вспомнив прощальный взгляд Тресвика, с ужасом поняла, что особого выбора у нее нет.

– А теперь, – бодро продолжил Хардинг, – укроемся от этого треклятого ветра, вернемся в Трепассен и сообщим все новости миссис Уоррен.

Глава 42

– А где миссис Уоррен?

Эти слова взмыли по лестничному пролету к Хэл, когда она спускалась с чемоданом по последнему маршу, и ее кольнуло – возможно, то была тревога.

Собирая вещи, Хэл боролась с сильным желанием запихнуть их в чемодан абы как, из опасения, что старуха может подняться к ней для последней схватки. И так явственно было это ощущение, что она оставила дверь в комнату открытой, чтобы лучше слышать постукивание палки по ступеням, хотя прекрасно помнила то утро, когда миссис Уоррен в темноте поджидала ее за дверью, помнила, как тихо та подошла.

Причудливые фантазии мелькали у нее в голове: вот кто-то запирает ее в ванной или баррикадирует дверь внизу лестницы. Вот у Эзры лопается терпение, и он уезжает. Ну, знаете, я не могу ее больше ждать. Остальные тоже разъезжаются, торопясь успеть до снегопада, и она остается одна в темнеющей усадьбе, наедине с мстительной старухой…

Наконец Хэл собралась и надела пальто. Небо уже потемнело от начиненных снегом облаков, и ей хотелось только убраться отсюда подобру-поздорову.

Спустившись, она увидела у лестницы Абеля и Хардинга. На последний стук чемодана о ступени Абель поднял на нее взгляд.

– Вы не видели ее, Хэл?

– Нет. – Хэл присоединилась к ним. – Со вчерашнего вечера не видела.

Экономка не показалась даже за завтраком. Когда семейство собралось в малой столовой, на матерчатой салфетке стоял кофейник, по мисочкам были разложены тосты и злаки, но сама миссис Уоррен так и не появилась.

– Эзра пошел поискать, – сказал Хардинг. – Он, пожалуй, единственный может вернуться из ее берлоги живым.

В этот момент послышался звук хлопнувшей двери и в коридоре появился Эзра. Он покачал головой:

– Я подергал дверь ее комнаты. Она заперта, и никто не отвечает. Может, уснула или ушла в город? Попрощаешься за меня? – Вопрос был обращен к Хардингу, и тот кивнул.

– Если увижу. Но мы едем практически сразу после вас. Да-а, миссис Уоррен огорчится, что не попрощалась с нами.

– Возможно, но ничего не поделаешь. Я не собираюсь ждать. Будь здоров, Хардинг.

Братья неловко обнялись, не столько даже обнялись, сколько похлопали друг друга по плечу, и Эзра обернулся к Абелю:

– Пока, Абель.

– До свидания. И знаешь, прости, если у меня что вырвалось.

– Да ладно… И ты меня прости, – довольно сухо ответил Эзра, и Абель раскрыл объятия:

– Мир?

Эзре были заметно неприятны эти нежности, он весь напрягся, тело сопротивлялось, но он тоже обнял и с явной неохотой прижал к себе брата.

Наступила очередь Хэл. Она обняла двух дядей, на мгновение почувствовав сначала непривычную пухлую мягкость Хардинга под пиджаком, а потом выступающие под тонким свитером жесткие ребра Абеля, который с неожиданной силой сплющил ее в объятиях.

– До свидания, дорогая, – сказал Хардинг.

– До свидания, малышка Хэрриет, – улыбнулся Абель. – Не пропадай.

Затем Хэл вышла на продуваемое ветром крыльцо и села в машину Эзры. Зарычал мотор, и они двинулись по подъездной аллее. Позади облаком взмыли сороки. За ветки деревьев цеплялись первые хлопья снега.

Сначала Эзра ехал быстро. Хэл сидела молча, прислонившись головой к стеклу, и старалась не думать о том, что она будет делать по возвращении в Брайтон. Ее как будто кто-то щекотал в животе. Частично это была тревога; ей решительно не хотелось выбирать из тех возможностей, которые скоро откроются перед ней. Может, пара ночей и пройдет спокойно, но потом к ней непременно постучатся люди мистера Смита.

Но помимо тревоги было что-то еще. Сердце сжималось, когда она вспоминала, как ее на прощание обнимали Хардинг и Абель. То была почти тоска по дому, столь острая, глубинная, что стало больно. Но не по прежнему дому, а скорее по тому, который она могла бы иметь. Тоска по иной жизни, которой она могла бы жить, в которой у нее была бы семья – надежная опора. Хэл не осознавала, насколько она одинока, пока перед ней не промелькнула эта, другая, жизнь.

Она, однако, взяла себя в руки. Так думать нельзя. Она потеряла то, чего никогда не имела. И вообще надо мыслить конструктивно. Она не пожелала стать мошенницей и выбралась из кошмарной ситуации. А еще – если вспомнить свисающую нитку и панику той ужасной тревожной ночи – ей ничего не угрожает. По крайней мере, в данный момент.

Неужели это правда было покушение? Хэл так и не поняла. Но чем больше она думала об этом, тем меньше могла поверить в то, что тут замешан кто-то из братьев. Опять вспомнилась миссис Уоррен, тихо стоявшая за дверью безо всякой палки. Тут нет ничего невозможного. Так что, может быть, ей удалось избежать чего-то худшего, чем судебный иск.

Небо, казалось, темнело в пандан ее настроению, и когда они остановились у вокзала в Пензансе, снег уже не таял сразу на лобовом стекле. Напротив, когда Эзра выключил дворники, он принялся налипать кляксами и оползать, собираясь на капоте небольшими сугробами.

– Ну… – неловко начала Хэл, – спасибо, Эзра. Что подбросили. Наверно… Я хочу сказать, до свидания…

– Я больше не приеду, если вы об этом, – ответил тот и, отвернувшись, стал смотреть в окно на падающий снег. – Я исполнил свой долг по отношению к Хардингу. Моя жизнь теперь связана с другими краями, и мне нужно налаживать ее, а не пялиться назад.

– Я могу это понять. – На душе у Хэл было тяжело, хотя, когда она вспомнила о бегстве мамы, да и самого Эзры, сверкнул лучик надежды. Если у них получилось все бросить, заново начать жизнь в другом месте, даже в другой стране, как Эзра, так, может, выйдет и у нее? – Что ж, до свидания, – повторила она и рывком открыла дверь и, когда тащила чемодан через слякотную дорогу, не стала оборачиваться.

На вокзале царила удивительная тишина. Мало персонала и еще меньше пассажиров, только студенты спали на рюкзаках, укрывшись куртками. На одном из путей стоял состав, но света в нем не было. Хэл нахмурилась, не понимая, что это значит. Но посмотрев на табло, аж зашаталась.

Отменяется. Отменяется. Отменяется. Все – на Лондон, на Эксетер, на Плимут. Поезда вообще не ходили.

Тяжело дыша, Хэл перебежала скользкий дворик и остановила за рукав сотрудника вокзала.

– Простите. Что происходит? Почему отменены все поезда?

– А вы не слышали? – удивился тот. – Сильный снегопад на побережье. У Плимута перекрыли ветку. Пока не расчистят дорогу, поезда не пойдут, сегодня точно.

– Но… – У Хэл кровь отлила от лица. – Но… вы не понимаете. Мне некуда идти. Мне необходимо уехать.

– Сегодня поездов не будет, – твердо ответил служащий, покачав головой. – А может, и завтра тоже.

– Черт!

Не успев понять, что делает, Хэл схватила тяжелый чемодан и, на каждом шагу рискуя поскользнуться и грохнуться, заторопилась обратно к главному входу, где ее высадил Эзра.

– Эзра! – крикнула она. Снег под ногами быстро превращался в слякоть, но все равно, попадая в колеса чемодана, замедлял движение. – Эзра, подождите!

Однако машины уже не было.

С минуту Хэл просто стояла, уставившись на падающий снег и пытаясь перебороть панику, которая грозила накрыть ее с головой. Что делать? Позвонить Хардингу? Но скорее всего они с Абелем уже уехали в противоположном направлении.

Доставать кошелек особого смысла не имело: там монет на пару фунтов и просроченный проездной билет на автобус. Хэл была одна, без денег, в незнакомом городе, а температура воздуха стремительно понижалась. Что же делать?

Не вполне понимая зачем, Хэл села на корточки, и, чтобы удержать равновесие, пальцами зацепилась за ручку чемодана. Она вжалась лицом в колени, стараясь сделаться как можно меньше, словно пытаясь сберечь толику тепла, которое еще хранила ее дрожащая плоть, и физически остановить страх, который начал распространяться по всему телу с непомерной быстротой.

И так она сидела на корточках в слякотном снегу, схватившись за ручку чемодана, как будто только он мог удержать ее на плаву. Вдруг громко загудела машина. Хэл вскочила и, поскользнувшись, чуть не упала. Она видела лишь свет передних фар и еще слышала рокот мотора. А потом опустилось стекло и послышался сдержанный голос Эзры:

– Какого черта вы тут скрючились на снегу, как девочка со спичками?

Хэл залила волна облегчения, ей вдруг стало тепло.

– Эзра! – Ноги скользили, и Хэл неверным шагом поспешила по слякоти к машине. – О, Эзра, как я рада вас видеть. Что вы здесь делаете?

– Услышал по радио, что все поезда отменили.

– Да, ветку перекрыли. Поезда не ходят. Я уже решила, что погибла.

– Хм… – Лицо Эзры в свете приборной доски сделалось задумчивым, и он сдвинул брови. – Это проблема. Ну, забирайтесь.

– А куда же вы меня повезете?

– Придумаем. Может быть, высажу вас в Плимуте, если оттуда дорога в порядке. Или… вы ведь живете в Брайтоне?

Она кивнула.

– На худой конец, не такой уж гигантский крюк для меня.

– Правда? – Хэл перевела дух. – Но… я не могу просить вас об этом, Эзра. И у меня нет денег на бензин.

Он только покачал головой.

– Просто садитесь, ладно? Тут и околеть недолго. А нам пора.

Глава 43

Эзра вел машину молча. Они взяли курс на север, снег все усиливался. Скоро сельские дороги с единственной глубокой колеей побелели, и на крутых поворотах Эзра снижал скорость до предела, чуть набирая на шоссе, где грузовики уже промяли темный путь.

У Бодминских болот снег повалил еще сильнее, и, несмотря на печку, лобовое стекло запотело изнутри. Движение замедлилось, водители снижали скорость, так как ухудшилась видимость; на обочинах росли горы слякоти. Эзра начал постукивать пальцами по рулю, и Хэл скосилась на него. Он сильно нахмурился, темные брови сошлись на переносице; поблескивающие глаза, в которых отражалось пятнистое от падающего снега лобовое стекло, смотрели то на спидометр – стрелка колебалась вокруг отметки тридцать, – то на часы, то на дорогу. Наконец, не сказав ни слова, он включил поворот и съехал с трассы.

– Мы останавливаемся? – удивленно спросила Хэл.

Было уже шесть. Они ехали почти три часа. Эзра кивнул.

– Думаю, да. Глаза устали. Лучше остановиться и выпить кофе. Может, чего-нибудь съесть. Вдруг хоть чуть-чуть уляжется. По крайней мере, надеюсь, посыплют дороги солью.

Побелевшая скользкая дорога была исчиркана следами колес машин, водители которых пришли к такому же выводу. Поэтому Эзра ехал очень медленно и наконец припарковался на свободном месте у заправочной станции. Хэл вышла, размяла ноги и с интересом посмотрела в темное небо, откуда сыпались снежные хлопья. В Брайтоне снег выпадал редко, и она уже не помнила, когда в последний раз видела такой снегопад.

– Пойдемте. – Эзра, согнувшись, натянул куртку. – Не стойте, замерзнете. Пойдемте внутрь.

На заправке стояла тишина, народу было немного, большинство столиков оказались завалены скопившимся за день мусором, касса свободна. Хэл сделала попытку заплатить за кофе, но Эзра покачал головой и протянул через прилавок кредитную карту.

– Не глупите. Вам не нужно становиться… – Он смущенно осекся.

– Кем? – вдруг внутренне ощетинилась Хэл.

Прежде чем ответить, Эзра поставил кофе на свободный столик.

– Вы молоды, – сказал он наконец. – И без денег. А молодым людям нельзя разрешать платить за напитки. Это мое твердое убеждение.

Хэл рассмеялась, но взяла протянутый им бумажный стаканчик.

– Вы не обиделись? – спросил Эзра, потягивая черный кофе.

Хэл покачала головой:

– Нет. Я действительно молодая, и у меня действительно нет денег. Чего обижаться на правду?

– Благодарение богу за нормальный кофе после бурды миссис Уоррен. – Эзра сухо усмехнулся. Какое-то время они молча пили каждый свой кофе, а потом Эзра сказал: – Я просто хотел… Я вас не виню. Даже если бы вы знали.

Сердце у Хэл замерло, она поставила капучино на стол.

– Что… что вы имеете в виду?

– Бог с ним. – Эзра сделал глоток, под щетиной у него заходили мышцы шеи. – Это не мое дело. Я просто хотел сказать… – Он осекся и сделал еще один глоток. – Если бы вы и знали… что вы не дочь Мод… Я бы не стал вас винить… за то, что вы не сказали этого сразу.

– Не понимаю, о чем вы, – проговорила Хэл, но кровь от груди, через горло прилила к щекам, и ее обдало чувством вины, накатила волна стыда.

– Тогда все в порядке, – пожал плечами Эзра. Он посмотрел в окно на падающий снег, стараясь не встречаться с Хэл глазами, давая ей возможность прийти в себя. – Значит, вы дочь Мэгги… – продолжил он через пару минут, обращаясь как будто к ночному небу за окном. – Мне нужно к этому привыкнуть. А вы… вы знали, что она какое-то время жила здесь? С нами, я имею в виду.

У Хэл пресеклось дыхание.

– До того как приехала сюда – нет, не знала. Но Абель рассказал мне о кузине Мэгги. И потом мне оставалось только сложить два и два. Так жаль, что она ничего не говорила мне о Трепассене.

Эзра повернул голову и темным, понимающим взглядом посмотрел на Хэл. Глаза их встретились.

– Это было не лучшее время для всех нас. Могу понять, почему ей хотелось его забыть.

– Эзра… – У Хэл ком встал в горле, и она перевела дух. – Я могу кое о чем спросить?

Он кивнул с заинтригованным видом. Хэл достала из кармана коробочку с картами. Там была сложенная вдвое фотография, подаренная ей Абелем. Хэл осторожно развернула ее. Эзра расплылся в улыбке узнавания, хотя глаза подернулись печалью, протянул руку и очень нежно, как будто она могла почувствовать это прикосновение через бумагу, коснулся лица сестры.

– Эзра, вы не знаете… вы знаете, кто сделал этот снимок?

Он посмотрел на нее, слегка нахмурился, как будто вернулся откуда-то издалека, как будто ему нелегко было перенестись мыслями обратно в настоящее.

– Простите, что вы сказали?

– Кто сделал этот снимок?

– Не уверен, что помню, – медленно проговорил Эзра. – А почему вы спрашиваете?

– Потому что… – Хэл сделала глубокий вдох. – Потому что я думаю… думаю, что этот человек может быть моим отцом.

Прозвучало как на исповеди, и у Хэл гора с плеч свалилась. Однако ее слова не произвели на Эзру никакого впечатления, он озадаченно посмотрел на нее.

– Почему вы так решили?

– Я говорила, что нашла мамин дневник. Там она описывает день, когда был сделан этот снимок, пишет о человеке, который сделал фотографию. Это все, что мне о нем известно. Это и еще, что у него голубые глаза.

– Голубые глаза? – Эзра опять нахмурился, не улавливая ее логику. – Но у вас глаза темные. И как же вы пришли к такому выводу?

– Это тоже в дневнике. – Было так здорово поговорить с кем-нибудь о своем, что в стремлении все объяснить Хэл уже не подбирала слов. – Там есть место, где мама пишет, что его голубые глаза встретились с ее темными. И еще там упоминается человек по имени Эд, он был с ними в тот день, когда сделали фотографию. Я спрашивала Абеля, однако он больше никого не назвал, кроме тех, кто изображен на фото. Но…

Она осеклась. Выражение лица Эзры изменилось. Теперь все его внимание было сосредоточено на разговоре. И было еще что-то, что Хэл не смогла точно определить. Страх, что ли?

– Это не так, – очень медленно сказал он.

Хэл кивнула, замерев в ожидании.

– О Господи. – Эзра закрыл лицо руками. – Абель. Что ты наделал?

– Так он… солгал?

– Да. Но я не понимаю, зачем ему его защищать.

– Кого? – Хэл была почти уверена, что знает ответ, но хотела услышать это имя из уст человека, который был там, который знает точно.

– Эдварда.

У Хэл дух захватило, как будто она стояла на краю пирса и ее по большой дуге швырнуло над морем.

Так и есть. Как странно. Все указывало на него – имя в дневнике, голубые глаза, и все-таки… и все-таки Хэл не ощущала с Эдвардом никакой связи, а теперь, когда Эзра подтвердил ее подозрения, не почувствовала ничего кроме тошноты.

Мой отец… Эдвард – мой отец… Зачем мама лгала мне все эти годы?

Почему он сам ничего не сказал? В конце концов, Абель тоже должен знать правду или хотя бы догадываться о ней. Иначе зачем ему лгать, защищая своего любовника?

Но зачем вообще врать? Зачем самому Эдварду скрывать от собственной дочери, кто он такой?

Если только… если только он не скрывает что-то еще.

– Эдвард, – проговорила Хэл, с усилием произнеся это имя пересохшими губами. – Он точно там был? И он сделал этот снимок?

Эзра кивнул.

– Значит, он мой… – Но закончить фразу она не смогла.

Хэл закрыла глаза и сдавила виски пальцами, пытаясь увидеть Эдварда. Никакого сходства с ней, но, может, не следует удивляться. Она открыла глаза и, всмотревшись в лежавший на столе снимок, в лице мамы вдруг увидела свое собственное. Она дочь своей матери, до мозга костей. Мама будто стерла всю ДНК ее отца одной силой своей воли.

– Хэл, не надо… – смущенно сказал Эзра. Было видно, что разговор дается ему нелегко и он к нему не готов. Хэл могла бы поклясться, что больше всего ему сейчас хочется встать и уйти в ночь, но он собрал всю выдержку, чтобы досидеть до конца. – Не делайте поспешных выводов. Это всего-навсего фотография…

Однако Хэл много думала над тем, что прочла в дневнике, и слова Эзры ее не убедили. Только одно расставляло все по своим местам. Эдвард, человек, сделавший этот снимок, – ее отец. А Абель по какой-то причине всеми силами пытался скрыть эту правду. Настолько, что предпочел сказать неправду, которая – он не мог не понимать этого – рано или поздно выйдет наружу.

– Не понимаю. – Опустив голову, Хэл мяла в руках бумажный стаканчик из-под кофе и с трудом заставила себя остановиться. – Зачем ему было лгать?

– Не знаю.

Повисла долгая пауза, а потом Эзра, преодолевая себя, положил руку на плечо Хэл:

– Хэл, вы… вы в порядке?

– Не уверена, – прошептала она.

Эзра не убирал руку с ее плеча. Хэл чувствовала тепло его пальцев, проникающее сквозь пальто. У нее возникло сильное желание прижаться к нему и разрыдаться в плечо.

Они молчали, Хэл пыталась взять себя в руки. Потом Эзра отпустил ее плечо, и минутная близость ушла. Подняв свой стаканчик, Эзра отпил большой глоток кофе, и лицо у него искривилось.

– Господи, как хочется по-настоящему чего-нибудь выпить. Убил бы сейчас за бокал красного вина.

– Тут с другой стороны ресторан.

Эзра покачал головой.

– Не стоит. Я и так сильно устал. Хотя, конечно, это не препятствие для вас, если вы хотите выпить.

– Не хочу, – отрезала Хэл. – Выпить, я имею в виду.

Эзра отпил кофе, глядя на нее из-за стаканчика темными глазами. Они были почти угольно-черными, а темно-коричневая радужка практически сливалась со зрачками.

– И какая за этим история?

– Никакой истории, – рефлекторно заняв оборонительную позицию, ответила Хэл и почувствовала себя премерзко. Ведь уже не надо скрывать правду, не надо следить за каждым своим словом. А этот человек добр к ней, сказал правду, в то время как остальные врали, и, чтобы помочь ей добраться до дома, сделал больше, чем предписывала простая вежливость. Она обязана отплатить ему правдой. – Ну, если честно, маленькая история есть. Я не анонимный алкоголик, ничего такого, просто как-то поняла… Это было после смерти мамы. Алкоголь перестал веселить. Превратился… стал способом справиться, что ли, на тот момент. А я не люблю костыли.

– Могу вас понять, – тихо ответил Эзра. Он заглянул в бумажный стаканчик, как будто исследовал кофейную гущу. – Мэгги всегда была очень независимой. Поэтому ей вряд ли было у нас хорошо. Как будто… ну, что-то вроде милостыни, полагаю, и наша мать не давала ей забыть об этом ни на секунду. В воздухе всегда висело невысказанное требование, что она должна быть благодарна, должна заслужить право здесь жить… В общем, что-то в этом мерзком роде.

– А какой… – Дыхание у Хэл пресеклось. – Какой она была, Эзра? Ведь вы ее знали.

Эзра улыбнулся, но не поднял глаза, а продолжал смотреть в стаканчик с кофе, задумчиво побалтывая остатки. В лице появилась печаль.

– Она… она была замечательная. Добрая. Я ее очень любил.

– Эзра, как вы… – Хэл сглотнула. Вдруг ей в самом деле ужасно захотелось бокал вина. Наверно, не меньше, чем Эзре. – Как вы думаете, мне нужно что-нибудь… ему сказать? Эдварду?

– Не знаю. – Эзра стал необыкновенно серьезным.

– Почему он сам ничего не сказал?

– Может быть, не знает.

– Но она знала. Моя мама, я имею в виду. Она-то почему ничего не сказала?

– Хэл, я понятия не имею. – Лицо Эзры вдруг исказилось от чувства, с которым он попытался совладать, и, похоже, не смог. – Знаете, я бы ни за что не полез в это дело, но невозможно быть рядом с вами и… Я хочу сказать… – Он провел рукой по волосам. – Хэрриет… – То, что Эзра назвал ее полным именем, мгновенно отрезвило Хэл. – Пожалуйста, прошу вас, отступитесь.

– Отступиться? Что вы имеете в виду?

– Оставьте это все. В прошлом, где ему и место. Ваша мать, несомненно, имела основания ничего вам не рассказывать. Не знаю, почему она решила сохранить эту тайну, но у нее должны были быть на то причины, и, возможно, весьма веские.

– Но… – Хэл навалилась на стол. – Неужели вам непонятно? Мне нужно это выяснить. Мы ведь говорим о моем отце. Вы не считаете, что я имею некоторое право знать? – Эзра молчал. – Дело не только в маме. Тут… все. Что случилось с Мод? Почему они вместе бежали с моей мамой и почему Мод исчезла?

– Хэл, еще раз: я не имею представления, – чуть громче сказал Эзра и, встав из-за стола, прошел к высокой застекленной стене, выходившей на стоянку. Его фигура вычертилась на фоне падающего снега и фонарей. В самой закусочной уже пригасили свет – кажется, собрались закрываться.

– Мод жива? – не унималась Хэл. – Она прячется?

– Да не знаю я! – Эзра сорвался на крик, на этот раз крик бешенства.

Юноша в форме сотрудника заведения перестал протирать стол и посмотрел на пару с недоумением и беспокойством. На секунду Хэл испугалась, но тут Эзра плавным движением прислонился лбом к стеклу, плечи обвисли, словно он сдался, и Хэл поняла.

Конечно. Она настолько сосредоточилась на собственной потребности получить ответы, что забыла – это ведь и прошлое Эзры тоже. Мод – его близняшка, человек, который был ему ближе всех на свете, и, исчезнув, его она тоже отшвырнула безо всяких объяснений. И Эзра, в отличие от нее, долго жил в состоянии неизвестности.

– О Боже, Эзра! – Она тоже встала, подошла к нему и протянула руку. Но рука упала, не дотронувшись до его плеча. – Простите, я не подумала… Это ведь ваша сестра. Вам, должно быть…

– Мне так ее не хватает. – В голосе Эзры была тоска, какой Хэл еще не слышала, глубина чувства, какую она не могла представить в таком сухом, неизменно саркастичном человеке. – Господи, во мне как будто проделали дырку. И меня это просто бесит. Бесит все это время.

И вдруг Хэл увидела источник его легкости, вечной ироничности, сдержанной улыбки, которая, казалось, постоянно играла на губах. Эзра смеялся, потому что иначе не мог бы в течение двадцати лет сдерживать бешенство от исчезновения сестры.

– Ради бога, простите. – У Хэл ком встал в горле.

Она вспомнила маму, свою собственную ярость от того, как она ее потеряла – внезапно, нелепо. Но Хэл, по крайней мере, не пребывала в неизвестности. Смогла погладить мамины волосы, попрощаться с ней, похоронить ее.

– Когда Тресвик сказал, что нашел Мод, но она погибла в автокатастрофе, я подумал… – Эзра осекся и глубоко, судорожно задышал. Затем заставил себя продолжить: – Я подумал, вот оно. Теперь я знаю, что случилось. И хотя это было очень больно и мы никогда ее не увидим, я подумал, если бы мы… если бы хотя бы знали…

Он замолчал, и Хэл еще раз убедилась в том, какую боль принес этой семье ее маленький обман, как все наросло подобно снежному кому и она уже перестала владеть ситуацией. Какое страдание она причинила именно Эзре, человеку, который сейчас стоит перед ней, испытывая такую муку и стараясь сдерживаться.

– Простите, – опять прошептала Хэл, опустилась на жесткий пластмассовый стул у столика и обхватила голову руками, лихорадочно соображая, как поточнее объяснить, что она всеми фибрами своей души просит у него прощения. – Эзра, я… простите.

– Что меня бесит, так это расточительность. Мэгги. Мод. Косит перед собственным домом. Треклятая расточительность по отношению к жизни.

– Эзра…

– Все в порядке, – сказал он наконец, хотя голос, жест – Эзра рукавом вытер глаза – говорили о том, что все далеко не в порядке.

Эзра глубоко вздохнул и обернулся к Хэл, даже выдавив кривую улыбку.

Юноша в жилете уже опять протирал столы, а продавцы за прилавком с хот-догами выключали свет.

Хэл вдруг стало трудно говорить, но она кивнула. Эзра на мгновение закрыл глаза, и у нее возникло сильнейшее желание обнять его, сказать, что все будет хорошо, что они узнают всю правду о его сестре, но она знала, что этого не сделает. Это обещание она не сможет выполнить.

Тишину нарушило объявление. В голосе, отдающемся эхом под высокими балками, было что-то металлическое:

– За окном непогода, дорога перекрыта. В целях безопасности и из соображений сохранности наша автозаправка через тридцать минут будет закрыта. Всех посетителей просим закончить трапезу и вернуться к своим машинам в течение ближайших тридцати минут. Приносим извинения за доставленное неудобство.

– Ну вот… – Эзра прокашлялся и подхватил куртку с пластмассового стула. – Похоже, нам в любом случае надо двигаться. Уже поздно, а ехать далеко. Хотите что-нибудь? – Хэл покачала головой, и Эзра сказал: – Я возьму пару сандвичей, времени остановиться еще раз у нас не будет.

Снегопад не прекратился, он даже усилился, хотя это трудно было себе представить. Открыв машину, Эзра только покачал головой и, пригнувшись, сел за руль.

Минут двадцать они ехали молча. Дорога была свободна, но, поскольку видимость ухудшилась, Эзра не мог прибавить скорости. Через несколько миль Хэл дотронулась до его локтя, и Эзра кивнул:

– Вижу.

В отдалении виднелся длинный ряд оранжевых сигнальных огней, слабо различимых в снежных хлопьях. Когда они подъехали к пробке, Эзра еще снизил скорость, а потом и вовсе остановился. Вокруг мигали желтые фары; сзади тоже скопились машины, включив сигнал о препятствии на дороге.

Эзра поставил машину на ручной тормоз и откинулся на сиденье, глядя вдаль. Хэл тоже погрузилась в свои мысли, прокручивая разговор на заправочной станции. Они сидели так довольно долго, хотя могло пройти пять минут, а могло двадцать пять. Наконец машина спереди издала длинный, будто траурный гудок, наподобие туманного горна, его подхватила другая, потом еще, еще.

Эзра посмотрел на часы, затем опять на вереницу машин и, похоже, принял решение.

– Разворачиваемся, – сказал он. – Не иначе как они перекрыли дорогу через болота. Попробуем проехать через Сент-Неот. Снега там, может, и больше, но тут мы просто стоим. Думаю, так будет быстрее.

– Ладно, – кивнула Хэл.

Когда Эзра с трудом разворачивался, неодобрительно загудели машины, после чего они медленно поехали обратно от Бодмина той же дорогой, какой приехали.

Хэл зевнула. В машине работала печка, тепло убаюкивало, и она, сняв пальто, подоткнула его под голову, закрыла глаза и незаметно для себя уснула.

Сон был беспокойный, мутный. Вот она бежит по длинным коридорам Трепассена, а за ней раздается зловещий стук палки миссис Уоррен. Она бежит все быстрее, но оторваться не удается. Потом почему-то опять оказывается на верхних ступенях лестницы, и хотя знает, что там натянута веревка, спотыкается и падает, а обернувшись, видит Эдварда. Он стоит наверху и, запрокинув голову, смеется над ней. Она еще успевает подумать: Я сейчас умру, – и падает. Но, вопреки ее страхам, не слышно хруста костей от удара. Вместо этого раздается плеск холодной, очень холодной воды, на которую нападали листья и мертвые насекомые. Когда она выныривает, в нос бьет запах лодочного сарая, застоявшейся воды, гниющего дерева. Она бьется в стылой воде, а под ней и вокруг склизкие листья. Помогите! – пытается крикнуть она, но ее заливает ледяной водой, и она захлебывается.

Хэл проснулась в ужасе, сердце колотилось, кругом было беспросветно темно, и с минуту она не могла вспомнить, где находится. Потом поняла – в машине Эзры. Они на стоянке у низинной дороги, снег все падает, Эзра отключил мотор.

– Мы все-таки остановились? – Во рту было сухо, язык ворочался с трудом.

– Боюсь, что да, – мрачно ответил Эзра. Он потер глаза – похоже, тоже очень устал. – Треклятый снег. Простите, но нам не пробраться. Уже восемь, а мы даже не доехали до Плимута.

– О Господи. Простите. А как же ваша переправа?

Эзра покачал головой.

– Мне уже не успеть. Я звонил туда, мне сказали, что за дополнительную плату можно обменять билет на завтра.

– Так… что же нам делать?

Эзра ответил не сразу, лишь кивком указал на дорогу позади. Хэл закусила губу. Снег по-прежнему с легким шорохом падал на лобовое стекло.

– Простите, – сказал Эзра, заметив выражение ее лица. – Я думал проехать еще хотя бы до Брайтона, но слишком устал, да и очень опасно – ни на одной из наших дорог не устранены последствия гололеда.

– Так… мы возвращаемся?.. – Хэл сглотнула. – В Трепассен?

– Полагаю, у нас нет другого выхода. Думаю, на обратный путь нам потребуется не так много времени, южнее дороги в порядке. А завтра попробуем еще раз.

– Ладно. – При мысли о возвращении в холодный дом, о миссис Уоррен, раскачивающейся в своем кресле-качалке у камина и снова чувствующей себя хозяйкой всего, за чем она присматривала, у Хэл засосало под ложечкой. Не самая радужная перспектива. Но какая альтернатива? Гостиница? У нее нет денег на ночлег, а просить Эзру совсем не хочется. – Ладно, – повторила она, попытавшись, чтобы это прозвучало оптимистично, и сама стараясь настроиться на оптимистичную волну. – Значит, возвращаемся в Трепассен.

– Судя по всему, мы встретим не очень теплый прием, – сказал Эзра, заведя мотор, который тихо заурчал. – Но по крайней мере не околеем.

Глава 44

С возвращением в Трепассен было связано странное ощущение – как будто снова поднимаешь тяжелый груз, который не так давно опустил и волдыри от ремней еще не сошли. Или как будто опять надеваешь мокрые ботинки, набухшие налипшей грязью и за то время, что ты их не видел, превратившиеся в полную мерзость.

Ворота были еще приоткрыты, но, когда они въехали на подъездную аллею, Хэл увидела довольно большой отрезок белого нетронутого снега. Здесь никто не ездил много часов. Абель и Хардинг либо передумали уезжать, либо выехали вскоре после них с Эзрой и не вернулись.

– Света нет, – тихо сказал Эзра, когда они вывернули на последний плавный изгиб аллеи. Побелевшие камни на обочине почти исчезли из виду, они были различимы только под деревьями, кроны которых уберегли этот участок аллеи от падавшего снега, и Эзре пришлось до предела снизить скорость, чтобы невзначай не съехать с дороги. – Наверно, миссис Уоррен уже спит.

Было бы здорово, только и могла подумать Хэл, но сказать не решилась.

Они припарковались у входа. Эзра отключил мотор, и с минуту оба просто сидели в машине. Хэл представила себе двух борцов, сжимающих кулаки и поправляющих во рту зубную шину. Только вот бороться ей предстояло не с Эзрой.

– Готовы? – спросил он, усмехнувшись.

Хэл не улыбнулась в ответ, лишь кивнула, и они выбрались под тут же усыпавший их снег.

Входная дверь была заперта, но Эзра приподнял один из плоских камней, огораживающих сиденья на крыльце, под которым Хэл увидела огромный почерневший ключ – что-то из другого века, по меньшей мере шести дюймов в длину. Эзра вставил его в замок, осторожно повернул, и они вошли в темный, стенающий дом.

– Миссис Уоррен? – негромко позвал Эзра и, не дождавшись ответа, повторил чуть громче: – Миссис Уоррен? Это всего-навсего я, Эзра.

– Думаете, Хардинг с Абелем уехали? – прошептала Хэл.

Эзра кивнул.

– Пока вы спали, Хардинг прислал сообщение. Они проскочили Бодминские болота прежде, чем перекрыли дорогу, и отсиделись в «Трэвелодже» возле Эксетера.

– Простите. – Хэл кольнула совесть. – Это я виновата. Вам не надо было ехать через Пензанс…

– Вчерашнего дня не ищут, – коротко сказал Эзра, но подавленное бешенство, которое Хэл подметила в его лице раньше, похоже, ушло, в голосе была одна покорность судьбе. – Знаете, Хэл, уже очень поздно. Не знаю, как вы, а я просто разбит. Вы в порядке, я могу отправиться наверх?

– Разумеется. Я тоже пойду спать.

Повисла короткая неловкая пауза, а потом Эзра неуклюже ее приобнял, так крепко, что лицо проехалось по его пиджаку и заныли кости.

– Спокойной ночи, Хэл. А завтра…

– Что завтра?

– Давайте выедем как можно раньше, ладно?

– Хорошо.

По первому лестничному маршу они поднялись вместе, а на площадке каждый пошел своей дорогой.

Открыв дверь в мансардную комнату, Хэл увидела, что с момента ее отъезда ничего не изменилось: занавески раздернуты, бледный снежный свет льется в зарешеченное окно, одеяло откинуто, лампочки по-прежнему нет. В ведерке осталось несколько кусочков угля, и с утешительным сознанием, что ей не придется утром слишком долго терпеть строгости миссис Уоррен, Хэл скрутила жгут из газеты, положила уголь на решетку и поднесла спичку.

Когда огонь вспыхнул, она села, скрючившись, перед ним, представляя, как давным-давно тут так же сидела мама, выдирая страницы из дневника. Хэл думала о том, что прочитала на его страницах.

Эдвард. Неужели Эдвард?

По всему выходило, что он, но, вспоминая мягкие светлые волосы, аккуратные ухоженные усы, Хэл ничего не чувствовала. Никакой связи. Лишь слабую неприязнь к тому, кто переспал с мамой, а когда она забеременела, бросил ее, не отвечал на письма, предоставив ее в полное распоряжение такой женщины, как миссис Вестуэй.

Каким-то уголком сознания Хэл хотела забыть об этом и двинуться дальше, в будущее, как и предлагал Эзра. Но вопросы не давали покоя. Почему Абель так топорно врал? Надеялся, что она не спросит у Эзры? Если бы только мама не вымарала в дневнике все упоминания о ее отце!..

Хэл сидела, уставившись в огонь, слишком усталая, чтобы предпринять малейшие усилия – хотя бы для того, чтобы лечь в постель. Она уже почти не могла думать, и у нее возникло крайне странное ощущение, что, приведя ее сюда, история сделала еще один виток и что она, Хэл, может открыть правду, которая так долго покоилась под спудом. Но в чем она, эта правда? Ей даже имя отца неизвестно.

Что-то еще из того, что говорил Эзра, тревожило ее, но она не могла уловить, что именно. В разговоре на заправке? Она постаралась вспомнить его полностью, но главное просачивалось сквозь пальцы, слишком неосязаема была правда, чтобы ухватить ее.

Наконец Хэл встала, потянулась, после жара камина щеки тронул холодный воздух комнаты. Чемодан лежал у кровати. Карман оттягивала старая коробочка из-под табака. Хэл открыла ее, достала карты и, слегка дрожа, сняла колоду. На нее смотрела Луна, только перевернутая.

Хэл нахмурилась. Луна означала интуицию и доверие ей. Это был указующий маячок, однако довольно ненадежный, потому что его не всегда видно; иногда, когда он нужен более всего, ночь могла оказаться непроницаемо темной. А перевернутая вверх ногами карта означала обман, прежде всего самообман. Это значило, что интуиция может завести не туда, указать ложный путь.

Не попадись в ловушку, не верь собственному вранью, шептал в ухо голос мамы. Он предупреждал, как всегда, предупреждал. Тебе хочется верить точно так же, как и им.

Это правда. Ей очень хотелось верить. После маминой смерти она стала раскладывать колоду каждый вечер, пытаясь извлечь изо всего этого какой-то смысл, пытаясь найти ответы, которых просто не было. Она часами смотрела в мамины карты, водила по ним руками, терялась в догадках.

И постоянно слышала голос трезвости – мамин голос. Тут нет никакого смысла, кроме того, который ты хочешь видеть, и того, которого ты боишься.

Она закрыла уши руками, как будто могла так отгородиться от голоса здравомыслия и логики.

Когда мама изменилась? Ведь девушка, писавшая дневник, подверженная суевериям, одержимо гадавшая на картах, далеко не та женщина, которая каждый день ходила на пирс гадать простакам и незнакомцам. Для мамы таро были только работой, больше ничем. Она хорошо умела это делать, но никогда в них не верила, хотя для сторонних людей ее слова звучали убедительно. А еще она никогда не скрывала своего неверия от Хэл. Каким же образом мама превратилась из увлеченной непознаваемым девушки с открытым сердцем в утратившую иллюзии, уставшую женщину, которую помнила Хэл?

Тут нет ничего магического, солнце мое, сказала она как-то Хэл, когда той было лет девять-десять. Можешь играть с ними, сколько хочешь. Красивые картинки. Но людям нравится думать, что жизнь имеет… ну, смысл, что ли. Они счастливы думать, будто включены в какую-то большую историю.

Тогда почему же, спрашивала смущенная Хэл, люди приходят к ней каждый день? Почему платят деньги, если все это неправда? Это как театр, объясняла мама. Люди хотят верить в то, что это правда. Моя работа в том и состоит, чтобы делать вид, будто это правда.

Девушка, писавшая дневник, не делала вид. Она была влюблена – так судили карты, так судила судьба. Она верила. Что же изменилось? Что произошло, что она перестала верить?

Я что-то пропускаю, подумала Хэл и, взяв карту Луны, пристально посмотрела на неясное лицо на ярком кругу. Чего-то мне не хватает.

Но оно не давалось в руки, и наконец Хэл отодвинула карты, не раздеваясь забралась под простыни и попыталась уснуть.

Она уже почти спала, погрузившись в странное ничейное пространство между сном и явью – огонь в камине рисовал узоры на внутренней стороне век, – как вдруг ей привиделся четкий образ.

Альбом. Ярко-желтый альбом. На обложке и корешке никаких надписей.

Такого альбома у нее не было, и Хэл никак не могла вспомнить, откуда он взялся… И все-таки она его видела. Когда-то видела. Но где?

Хэл села, чувствуя затылком прохладный воздух комнаты, и надавила пальцами на закрытые глаза, стараясь наглядно представить, где видела этот альбом. Почему же подсознание не дает ей покоя?

Она было отчаялась и собиралась лечь обратно, объяснив дело уставшим воображением, но тут ее резко толкнуло воспоминание. Не картинка, а запах. Запах пыли, паутины, потертой кожи. Ощущение толстой липкой пластмассы на пальцах. И она поняла.

Первое утро в Трепассене. Застывший во времени кабинет, альбом на верхней полке, который она начала смотреть, но ее быстро прервали.

Фотографии. Может, они покажут то, чего ей не хватает? Может, Эдварда в молодости? А может, и маму?

А еще важнее фотографий – след в пыли. Ведь кто-то в Трепассене незадолго до ее визита был в этом кабинете и смотрел фотографии. Возможно, ностальгия, но из всех людей, которых встречала в своей жизни Хэл, Вестуэи меньше прочих подвержены ностальгии. Прошлое для них – не полное светлых воспоминаний обиталище, где они были счастливы, а минное поле, начиненное болью. Нет, если Абель, Эзра, Хардинг или кто-то еще и брал этот альбом, то по другой, весьма рациональной причине. И Хэл вдруг очень захотелось понять эту причину. Что-то есть в этом альбоме такое, что кому-то захотелось увидеть, или проверить, или убрать. Но что? А поскольку они с Эзрой рано утром уезжают, возможно, у нее больше не будет шанса это выяснить.

Хэл спустила ноги с кровати, опять надела пальто, чтобы защититься от ночного мороза, и натянула на босу ногу холодные ботинки. Затем открыла чердачную дверь и на цыпочках спустилась по лестнице.

На первой лестничной площадке Хэл остановилась, прислушалась, но никакого храпа не услышала. Если Эзра и спал – а он должен спать, поскольку вид у него был измочаленный настолько, что, казалось, он мог уснуть стоя, – то храп не числился в списках его прегрешений.

В темноте Хэл спустилась в коридор. Она не рискнула щелкнуть выключателем, но дом уже не был для нее незнакомым лабиринтом, как в то утро, и это не понадобилось. Слабый свет, падающий в окна коридора, позволил ей пройти мимо гостиной, библиотеки, бильярдной, кладовки, где хранилась обувь. Наконец Хэл открыла дверь, ведущую в другую часть дома, и слева увидела малую столовую, где на столе все еще стояли грязные тарелки. Зрелище заставило ее остановиться – миссис Уоррен вообще, что ли, мизинец не пошевелила после их отъезда? Но сейчас не до этого.

Следующий участок пути был самым опасным, так как вел аккурат мимо гостиной экономки, а Хэл представления не имела, где она спит. Если спит, конечно. Хэл почему-то не изумляла мысль о том, что эта женщина способна сидеть в полуночном мраке, покачиваясь в кресле-качалке перед шипящим камином.

Шаги по каменному полу оранжереи были бы отлично слышны. Однако оранжерею никак не обойти, это единственный путь в кабинет, по крайней мере известный Хэл. Она нагнулась, сняла ботинки и на цыпочках прошла по мерзлым плиткам, дрожа от холода, кусающего голые ступни.

За оранжереей, опять очутившись в маленьком коридорчике, она нажала на ручку двери.

В кабинете у нее опять появилось ощущение, будто она попала в прошлое. Когда она шла по обтрепавшемуся ковру, под ногами чувствовалась скопившаяся за долгие годы мягкая пыль. Кабинет был окутан во тьму, и Хэл ничего не оставалось, как пошарить в поисках выключателя настольной лампы с зеленым абажуром. Лампа была очень старая, потрескавшийся шнур замотан изолентой. Точно довоенная, подумала Хэл, но найденный латунный выключатель ее послушался и кабинет осветился мягким зеленоватым сиянием.

С первого посещения следы оказались нетронуты, они виднелись очень ясно. А наверху под небольшим углом торчал альбом, который она тогда торопливо поставила на место.

Сердце у Хэл забилось в горле. Она поставила ногу на лесенку, в след того, другого, человека, и поднялась на ступеньку, потом еще на одну, еще – наконец ее рука обхватила мягкий желтый корешок, и она нетерпеливо вытащила альбом.

Вернувшись к столу, Хэл села в кресло с подголовником и, направив лампу на альбом, почти с трепетом, осторожно перевернула хрустнувшую обложку.

Фотографии были такие же четкие и старомодные, какими она их запомнила. Вот малыш Хардинг, пухленький, в потрепанном свитере, вот он на блестящем трехколесном велосипеде, а потом через несколько страниц впервые появляется Абель: А.Л., 3 месяца.

Но на этот раз подпись насторожила. Ал. С какой стати? Хэл ломала голову, пока до нее вдруг не дошло – запись в мамином дневнике. Мод называла брата Алом. Тогда она не обратила на это внимания, но теперь все приобрело смысл.

Она пролистала альбом вперед, все быстрее переворачивая фотографии Абеля-карапуза, идущего по пляжу, играющего в мяч, на каникулах во Франции, а может, и в Италии; вот Хардинг и Абель с серьезными лицами на ступенях какой-то европейской церкви с мороженым в кулачках; вот семейное Рождество, а потом…

Два спеленатых младенца рядышком. Маргарида Мириам (сл.) и Эзра Дэниел, два дня от роду.

Дети спали, и, поскольку глаза их были закрыты, без подписи Хэл не смогла бы определить, кто из них кто. Как странно, близнецы, которые были так похожи друг на друга в детстве, выросли такими разными. Лица на фото такие мирные, головы повернуты друг к другу, как в материнской утробе, никаких признаков разногласий, страданий, которые ждут их в будущем.

Мод. Хэл смотрела на спокойное маленькое личико – спящий херувим.

Где ты, Мод? Жива? Бежала? Прячешься? Но как же ты могла так поступить, как могла много лет причинять такую боль своим братьям, в том числе близнецу?

Хэл перевернула страницу и увидела Мод. Толстоногий карапуз толкает по ковру деревянную собачку с облезшей краской, а рядом Эзра, улыбаясь беззубым ртом, играет с огромным медвежонком. Хэл покачала головой, вспомнив слова Абеля о том, что Эзра всегда был любимчиком матери.

Она уже собиралась пролистать дальше, посмотреть другие фотографии Мод, но вдруг стало мучительно продолжать, мучительно смотреть, как растет эта маленькая девочка, приближаясь к небытию – и не важно, какого рода. Хэл вздохнула и закрыла альбом, сдавив глаза пальцами, чтобы отогнать боль в голове, в сердце.

Она искала ответы, но глупо полагать, что они тут. Нужно поставить альбом на место, вернуться в постель, уснуть и, последовав совету Эзры, забыть прошлое, оставить идиотские безудержные потуги выяснить, что произошло много лет назад.

Но кто все-таки недавно брал этот альбом? Кто-то из братьев? Или Эдвард? Он, правда, только приехал, но у него как раз было время. Миссис Уоррен? Это тоже наводит на подозрения.

Одно несомненно: правды о маме на этих страницах не найти. Если только…

Хэл замерла – ее посетила мысль, которую она не могла отогнать. Потом открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на ярко-желтой обложке на столе. Еще раз взяла альбом в руки и медленно начала перелистывать страницы. Живот свело от неизвестности, страха перед тем, что она сейчас увидит.

Подтверждение пришло не сразу, не от одной какой-то фотографии. Все они собрались в фокус, подобно тому, как на свету проявляется поляроидное фото – из бесформенной мути постепенно возникают очертания.

Сначала круглое, младенческое лицо; потом оно заостряется в мучительно знакомые черты, а детские голубые глаза темнеют до черных. Конечности удлиняются, кожа бронзовеет, открытое и доверчивое лицо медленно застывает.

И наконец последняя фотография в альбоме: Близнецы, день рождения, 11 лет. С бумаги из-под темной мохнатой челки на Хэл смотрели темные глаза, в которых отражались свечи. Она была так похожа на брата, что Хэл удивилась, как умудрилась не заметить этого раньше.

Маргарида. Мод. Мать Хэл.

Глава 45

Если бы Хэл не сидела в кресле, она бы сейчас в него рухнула.

Ее мама – Мод. Мод. Нет другого объяснения. Девочка с этих фотографий, близнец Эзры, которая росла вместе с ним в Трепассене, – мать Хэл. Ошибки быть не может.

И все-таки – как же это объяснить?

Это должно быть правдой. Фотографии в альбоме не могут врать. Она видела лицо мамы, взрослеющее у нее на глазах. Страница за страницей, с младенчества до первых школьных лет, до подросткового возраста – Хэл видела, как подрастала женщина, которую она знала до боли хорошо. Ее мать – не Мэгги. А это значит… Это значит, что Эстер Вестуэй ее бабка. А это, в свою очередь, значит, что завещание действительно.

Ну а как же метрика? Дневник? Как?..

И тут до Хэл дошло – будто яркая луна вышла из-за облака. Все объекты, которые представляли собой бесформенную черную массу в облачном мраке, осветились, заняв свои места в пейзаже, который внезапно приобрел смысл. Она, правда, не уверена. Но если так… Если так, то последнее время она все видела вверх ногами. Если так, то все иначе, чем она думала раньше. Если так, то произошла ужасная, ужасная ошибка.

Снег за окном все падал, и, продолжая переворачивать страницы, Хэл поплотнее запахнула пальто. Но дрожала она не только от холода. Ее вдруг накрыло дурное предчувствие – важности тайн прошлого, неудержимости той плотины, которую она намеревалась прорвать. Потоп.

На этот раз, перелистывая поблекшие фотографии, покрытые пожелтевшим защитным пластиком, она не испытывала ни удивления, ни тоски. На этот раз у нее было такое ощущение, будто она погружается в кроличью нору, ведущую в прошлое.

Потому что ребенок на фотографиях, который смеется, играет со своим братом-близнецом в имении Трепассен, – не тетка Хэл. Это ее мама – темные глаза безошибочно похожи на глаза Хэл. Но это не глаза Хэл.

А это означало, что Мэгги – девушка, которая приехала в Трепассен, которая вела дневник, а потом забеременела, убежала и исчезла, – ей незнакома. И все-таки она дочь Мэгги. Другого объяснения нет. Какие бы арифметические действия Хэл ни производила в голове, результат был неизменным: Мод не могла быть беременна к моменту рождения Хэл. А Мэгги была беременна.

Существовала только одна возможность, и она была открыта ей с того самого момента, как Хэл распечатала письмо Тресвика. Но она была слепа и не увидела ее.

Мама Хэл, женщина, которая ее любила, воспитывала, заботилась о ней, не та женщина, которая ее родила.

Но что же случилось? Как это случилось?

Хэл положила голову на руки. Она будто несла груз – невероятно тяжелый и столь же хрупкий и опасный. Будто шла по тонкому канату, а в руках у нее бомба, тихонько тикающая и готовая взорваться в любой момент.

Потому что если она права, то… Однако не стоит бежать впереди паровоза.

Не торопись, услышала она голос мамы. Выстраивай свою историю. Излагай последовательно – карту за картой.

Ладно, карту за картой. Так. Что ей известно наверняка?

Известно, что Мэгги сбежала – это явствовало из дневника и писем. Мод помогла ей сбежать в январе или феврале, и они обе приехали в Брайтон, где собирались поселиться вместе. Там, в мирной, покойной маленькой квартирке, Мэгги дала жизнь своей дочери, а Мод… Мод не могла вернуться домой. Лиззи доходчиво это объяснила. Уехав, она больше не видела своих родных. Значит, в ожидании осени, когда наконец можно будет приступить к работе в Оксфорде, Мод, прижимая к груди письмо о зачислении на работу, оставалась с кузиной и, пока та сидела с ребенком, устроилась гадалкой на пирсе.

Но потом по какой-то причине Мэгги вернулась в Трепассен. Что-то заставило ее это сделать, и, чтобы вновь поехать туда, откуда она столь страстно стремилась сбежать, причина должна была быть веской. Она упаковала сумку, ребенка оставила кузине, одна села на поезд и прибыла в Трепассен. Прямо как Жанна д’Арк, так выразилась Лиззи.

Может, из-за денег? Понимания того, что как ни старайся, две молодые женщины, покуда почти ничего не зарабатывающие, вряд ли могут питаться и одеваться сами, не говоря уже о ребенке. У меня остались кое-какие деньги от родителей, писала Мэгги в письме к Мод. Но их, наверно, не могло хватить надолго, даже если прибавить заработки на пирсе, к тому же Мод вскоре должна была уехать в университет.

Но что бы там ни случилось, все пошло наперекосяк. Исчезла Мэгги, не Мод. Оставив Хэл сиротой и предоставив Мод продолжать ее жизнь.

В одном отношении это было легко: обеих сестер звали Маргарида Вестуэй. Мод просто надела на себя жизнь Мэгги.

Но сердце у Хэл начинало болеть при мысли о том, как же это было тяжело. Мод бросила все: свободу, за которую так отчаянно боролась, место в колледже, таким трудом добытое будущее, все бросила – ради Хэл. Взяла на себя племянницу, продолжила работу на пирсе по одной-единственной причине – чтобы на столе была еда, потому что другого выбора у нее не имелось.

Ничего удивительного, что открытая, увлеченная девушка, которая вела дневник, и гадала совершенно иначе, чем Мод – трезвая, скептичная женщина, воспитавшая Хэл. Они и были разные. Это не Мэгги изменилась, это Мод не менялась.

Как там писала Мэгги, цитируя Мод? Груда дымной дури, да, именно так. Эти слова легли на собственное понимание Хэл; и она тогда рассмеялась и запомнила эти слова, не до конца их понимая. Теперь поняла.

Теперь она поняла, почему Мод так рельефно выступала на страницах дневника, все ниточки тянулись в прошлое. Потому что они связаны. Мод ей не просто тетка, она и была единственной мамой, другой Хэл не знала. Мод тот человек, которого Хэл любила больше жизни, и утрата стала для нее непереносимой.

Неотступные вопросы бились в сердце. Как? Почему? Но нужно двигаться шаг за шагом… в медленном, размеренном темпе гадания. Перевернуть каждую карту, подумать над ней, найти ее место в истории.

А следующая карта… Следующая вселяла в Хэл нешуточную тревогу, причину которой она, однако, не могла себе растолковать. Потому что это была вообще не карта, а фотография. Та самая фотография. Которую Абель подарил ей в первый день в Трепассене.

Она достала из кармана коробочку из-под табака «Голден Виргиния» и открыла ее. Фотография лежала сверху, сложенная вдвое, и она развернула ее, посмотрев на снимок свежим взглядом.

Мод смотрела прямо в объектив вызывающим взглядом. И почему только Хэл решила, что она смотрит на фотографа? Во-первых, если бы она действительно смотрела на того, кто делал снимок, взгляд не попал бы прямо в объектив. А во-вторых… Мод в ту пору была все время занята мыслями о своем будущем, напряжение ее не отпускало. А вот Мэгги. Мэгги, которая вела дневник. Она в объектив не смотрит. Своими голубыми-голубыми глазами она смотрит на Эзру. Наши глаза – голубые и темные – встретились…

А Хэл до сих пор все понимала наоборот. Она унаследовала темные глаза не от матери, потому что ее мать была блондинкой. Она унаследовала темные глаза от отца. От человека, который закрепил фотоаппарат на штативе, включил выдержку и занял свое место в кадре.

Эзра. Дэниел. Эд. Ее отец Эзра.

Глава 46

Телефон Хэл остался наверху, на чердаке, часов у нее отродясь не было, но по тишине дома она чувствовала, что уже за полночь, скорее всего далеко за полночь. Однако ей не уснуть с этим тяжеленным грузом правды внутри, вопросы все пенились.

Был только один человек, к которому она могла пойти, человек, который мог сказать ей правду. Миссис Уоррен. И идти надо сейчас, пока не проснулся Эзра. Если она будет ждать рассвета…

Хэл взяла альбом, задвинула обратно кресло и постояла, пытаясь собраться с духом, вспоминая веревку на лестнице, шипение миссис Уоррен: Убирайтесь, если не хотите беды на свою голову.

В ее родной матери было нечто от Жанны д’Арк. Пусть от Мэгги она унаследовала немного. Ни черты лица, ни глаза, ни волосы, ни доверчивость. Но может быть, она унаследовала ее мужество.

Хэл сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, унять бурлящие внутри вопросы, потом открыла дверь кабинета и тихо прошла по оранжерее, чтобы постучаться в дверь комнаты миссис Уоррен.

Ей никто не ответил, она постучалась сильнее. Вдруг незапертая дверь приоткрылась, и Хэл увидела, что в маленькой гостиной включен газовый обогреватель.

Может, миссис Уоррен уснула в кресле? Оно было придвинуто близко к камину, и Хэл что-то на нем разглядела – то ли сгорбившуюся старуху, то ли накинутый на спинку плед, выделяющийся темным пятном, но когда она осторожно подошла, протянув свободную руку в мерцающем свете, кресло только легко качнулось. На нем лежали несколько подушек.

– Миссис Уоррен? – тихонько позвала Хэл.

Она постаралась, чтобы голос не дрожал, но в тишине было что-то жуткое, нарушаемое лишь тихими шумами радио и поскрипыванием кресла-качалки на досках.

После кабинета гостиная показалась душно-перетопленной, и Хэл отерла испарину.

Из-за двери позади гостиной доносились звуки радио, и Хэл сделала осторожный шаг в ту сторону, но по пути задела маленький столик с наваленными на нем фотографиями, и они упали, штук пять-шесть.

– Черт!

Она поддержала стол, чтобы он не опрокинулся, но фотографии, как костяшки домино, одна за одной повалились на пол, и Хэл выпрямилась, на мгновение замерев. Сердце готово было выскочить из горла.

– Миссис Уоррен? – выдавила она дрожащим голосом. – Простите, это всего-навсего я, Хэл.

Но никто не вышел, и Хэл дрожащими руками принялась одну за одной собирать фотографии. С растущим беспокойством она увидела, что на них изображено.

Эзра. На всех фотографиях – Эзра. Эзра в младенчестве, на руках у миссис Уоррен, пухлая ручка тянется к ее щеке. Эзра-карапуз неуклюже бежит по газону. Эзра-юноша, почти непереносимой красоты, с ослепительной улыбкой, незащищенной, полной хитринки и лукавства. Эзра, Эзра, Эзра – это был практически алтарь святыне – ушедшему мальчику.

На камине стояла фотография, где были изображены все трое братьев. Никаких изображений Мэгги не было, хотя чего удивляться. Но не было и Мод. И ни одной фотографии самой миссис Уоррен, за исключением той, где она держит Эзру на руках.

Словно вся любовь искалеченного старого сердца, вся забота, доброта сосредоточились на одном человеке, сконцентрировались в луч обожания такой интенсивности, что Хэл будто обожгло кожу.

– Миссис Уоррен, – повторила она, чувствуя ком в горле, хотя от жалости или страха, сказать было трудно. – Миссис Уоррен, проснитесь, пожалуйста, мне необходимо с вами поговорить.

Ничего. Тишина.

Когда Хэл, выставив перед собой желтый альбом, дюйм за дюймом пробиралась по тускло освещенной комнате к задней двери, руки ее дрожали. В воображении ей представлялось, что когда она откроет эту дверь, то увидит в тишине и мраке сгорбленную фигуру женщины, которая ждет и наблюдает – как тогда, на чердаке.

– Миссис Уоррен! – В голосе Хэл послышались умоляющие нотки, почти всхлип. – Пожалуйста. Проснитесь.

Она подошла к двери. Ничего. Ни звука, ни шороха. Хэл положила руку на дверь и толкнула ее. Дверь открылась, представив взору узенькую спальню с единственной железной кроватью. Под кроватью Хэл разглядела пару теплых тапочек, а на гвоздике рядом с дверью халат. Самой миссис Уоррен в комнате не было.

Сердце у Хэл твердо билось в груди, на секунду она испытала облегчение, но затем почувствовала беспокойство другого рода. Если миссис Уоррен нет ни в гостиной, ни в постели, то где она?

– Миссис Уоррен! – крикнула Хэл, сама испугавшись своего крика. – Миссис Уоррен, где вы?

Тут в глубине комнаты Хэл увидела еще одну дверь. Она была приоткрыта.

– Миссис Уоррен?

Хэл вошла в спальню, ощущение незаконного вторжения усиливалось от каждого шага по частным покоям экономки. Одним уголком сознания она дрейфила при мысли о бешенстве миссис Уоррен, если та застанет ее здесь, но вместе с тем ее влекло что-то вроде восхищения – она с огромным интересом рассматривала распятие над аскетичной кроватью, фотографию Эзры на ночном столике и байковую ночную рубашку с трогательными кружавчиками, сложенную в ногах кровати.

Теперь Хэл было не просто любопытно узнать, что таится за наводящей ужас наружностью экономки. Ей хотелось… нет, было необходимо получить ответ. Ответ, который могла дать только миссис Уоррен.

Вытянутой рукой Хэл почти коснулась двери…

– Хэл?

Голос послышался сзади. Хэл рефлекторно подскочила и обернулась, уставившись широко раскрытыми глазами в темноту.

– Кто… кто здесь?

Сначала она ничего не различала, а потом что-то шевельнулось – темная фигура в дверном проеме. И ее обладатель шагнул в маленькую комнатку.

С чувством отстраненного удивления Хэл вдруг поняла, что снегопад прекратился и вышла луна, посылавшая слабые косые лучи на голые доски, разделявшие ее и этого человека.

– Хэл, что вы здесь делаете?

В низком голосе не было упрека, лишь озабоченность и еще любопытство.

– Э… Эзра, – промямлила Хэл. – Я… искала миссис Уоррен.

В конце концов, это правда.

– Зачем? С вами что-то случилось?

– Я в порядке, – выдавила Хэл.

А вот это уже неправда. Сердце у нее билось так тяжело и быстро, что шумело в ушах, и она с трудом могла утишить этот шум, чтобы расслышать собственные мысли.

Эзра сделал шаг вперед, в лунный свет, и протянул руку, словно хотел поддержать ее и отвести в надежное место.

– Хэл, вы уверены, что все в порядке? У вас очень странный вид. И что это у вас там? Книга?

Она опустила взгляд на руки, в которых все еще держала желтый альбом, а потом снова подняла их на Эзру, своего отца. Их глаза встретились, и это было как упасть в темную, усыпанную листьями воду, упасть в собственное прошлое.

Как-то в школе учительница Хэл проводила с ними эксперимент. Ученики должны были охладить бутылку с водой до температуры чуть ниже нуля, а потом сильно ударить ею по столу. Вода превращалась в лед с невероятной скоростью, словно по какому-то волшебству.

Стоя во мраке и глядя в темные, увлажненные глаза Эзры, Хэл чувствовала, как будто тот же процесс протекает в ней – мучительный холод мгновенно распространился откуда-то изнутри, обратил кровь в лед, конечности замерзли и закоченели. Потому что она поняла – совершенно точно поняла, не имея нужды в подтверждении, – что случилось с экономкой. Поняла странное выражение на лице миссис Уоррен в первый день, завещание миссис Вестуэй и ее вызывающее недоумение, загадочное послание Хардингу. Поняла формулировку завещания и произошедшую «ошибку» – то была вовсе не вина мистера Тресвика. Как вообще она могла подумать, что этот сухой, аккуратный маленький человек может допустить такую грубую ошибку? Он просто оправдал доверие своей клиентки и хранил тайну. А еще Хэл поняла, почему Абель уверял, что никакого Эдварда в тот день на озере не было, и почему Эзра отказался опротестовывать завещание и не купился на договор об изменении условий. Но яснее всего она поняла, почему ее мама отрезала себя от прошлого, а следом за ней и Хэл.

Убирайтесь, если не хотите беды на свою голову. То была не угроза – предупреждение. Но она поняла это слишком поздно.

Глава 47

Эзра и Хэл неотрывно смотрели друг на друга. Казалось, время замедлило свой бег. В горле у Хэл пересохло, и, когда она наконец заговорила, голос был хриплым:

– Это альбом. Но… может быть, вам он знаком.

Хэл пыталась говорить легко, но слова звучали странно для нее самой, и она поняла, что заняла позицию обороны, словно чтобы защититься от неизвестного нападающего.

Думай о том, как ты себя держишь, Хэл, не только мы читаем других, они тоже читают нас.

Лицо у нее напряглось, и она выдавила улыбку, растянув уголки рта, хотя скорее всего вышел оскал посмертной маски.

– Знаете, я очень устала…

Эзра взял у нее альбом, но не сдвинулся с места. Вместо этого он положил руку на стену и небрежно накренился, преграждая ей выход. Перевернув пару страниц альбома, он вскинул голову и улыбнулся Хэл:

– О… какое старье. Надо же, я представления не имел, что мать сохранила так много фотографий.

Хэл молчала, только смотрела, как он переворачивает страницы.

– Как вы разыскали этот раритет?

– Я… – Хэл с трудом сглотнула. Она заставила себя опустить руки, чтобы язык ее тела говорил, что она открыта, и постаралась придать себе расслабленный вид. – Мне не спалось. Решила поискать книгу и почитать. Пошла в кабинет.

– Понятно… А… вы, кстати, посмотрели фотографии?

Голос Эзры звучал непринужденно, даже небрежно. Но когда он задал этот вопрос, Хэл заметила в нем какую-то неуловимую перемену. Задевая больное место клиента, она слишком часто видела такие штуки у себя в офисе, чтобы теперь ошибиться. И теперь тоже увидела.

– Только п-первые. – Она заставила себя дышать медленно, ровно и, отстраненно слыша дрожь в своем голосе, попыталась унять ее, чтобы тот стал спокойнее, мягче. – А почему вы спросили?

– Просто так. – Но он уже не делал вид. Уже не улыбался, и сердце у Хэл забилось быстрее.

Убирайтесь… Пока еще есть время…

– Ладно… Тогда, наверно, я пойду спать, если не возражаете. – Она произнесла эти слова медленно, аккуратно, сохраняя полное спокойствие, ожидая, что он отодвинется и даст ей пройти.

Но Эзра только покачал головой:

– Ну, это вряд ли. Мне кажется, вы посмотрели альбом.

Повисла долгая, очень долгая пауза. Хэл слышала биение своего сердца. А потом что-то прорвалось, и она заговорила, едва успевая проговаривать слова, полные горькой правды:

– Почему же вы не сказали мне? Вы ведь знали. Знали. Это вы Эд. Почему вы оговорили бедного Эдварда?

– Хэл…

– И почему позволили мне думать, что моя мама… моя мама…

Но закончить фразу она не смогла, а лишь опустилась на кровать и обхватила голову руками, сотрясаясь в рыданиях.

– Вся моя жизнь – сплошная ложь.

Эзра молчал, только смотрел на нее неподвижно, и Хэл почувствовала, как холод внутри загустел до уверенности.

– Что вы с ней сделали, Эзра? – Она задала вопрос мягко, но он прозвучал – чем, собственно, и являлся – обвинением.

Лицо Эзры оставалось бесстрастным, но глаза он спрятать не мог, и в ярком лунном свете Хэл увидела зрачки – черные на темном фоне, – они вдруг резко расширились, а затем сузились. И она поняла, что угадала.

– Вы совершили одну ошибку, – спокойно сказала она. – Сегодня вечером. Ваши слова не давали мне покоя весь вечер, но я не могла ухватить, какие именно. Все думала, это был наш разговор в машине, но нет. На заправочной станции вы сказали…

– Хэл… – Голос Эзры прозвучал хрипло, он прокашлялся, как будто ему трудно было говорить. Отодвинулся от стены и скрестил руки на груди. – Хэл…

– Косит перед собственным домом, – сказали вы. Вы говорили о Мод, Эзра. Не о Мэгги. А откуда вам было это известно, про дом?

– Я не понимаю, о чем вы…

– О, ради бога.

Она встала и подошла к нему. Голова ее была на уровне его груди, но Хэл вдруг перестала бояться, испытывая лишь бешенство. И меня это просто бесит, вспомнила она его слова. Бесит все это время.

Что ж, этот человек ее отец, и она тоже способна на бешенство.

– Перестаньте валять дурака. – Хэл говорила спокойно, дрожь в голосе ушла. Вот оно. Вот это она умеет хорошо – читать людей, читать язык их жестов. Читать между строк правду, которую они хотели бы скрыть, даже от себя. – Нигде не говорилось, что это случилось около нашего дома. Наоборот, полиция старательно изъяла эту информацию из сообщений, поскольку я не хотела, чтобы люди толпились у моего подъезда. Вас там не было. Вы никогда не были у меня дома. Если только… вы все-таки были там.

– О чем вы говорите? – Слова прозвучали почти механически, как будто он знал, что ей известна правда, которую он скрывал все это время.

Потому что Хэл кое-что увидела. Что-то в его глазах, какое-то мерцание совести, что она видела сотни, тысячи раз прежде. И это сказало ей, что она права.

– Вы знали, – с полной убежденностью произнесла она. – Вы там были. Зачем?

Долго, очень долго он ничего не отвечал, просто стоял спиной к двери, скрестив руки на груди. Лицо его было в тени, лунный свет высвечивал для Хэл лишь сердито нахмуренные брови, но она не боялась. Она видела этого человека насквозь. Боялся он. Она прижала его в угол, а не наоборот.

– Эзра, вы мой… – Слово застряло у нее в горле. – Вы мой отец. Вам не кажется, что я имею право знать?

– О, Хэл. – Эзра покачал головой. Вдруг вся его сердитость ушла, он как будто погрустнел или сник от усталости, Хэл не поняла. – И почему же вы просто так этого не оставили?

– Потому что мне нужно знать. Я имею на это право.

– Мне жаль, – мягко сказал Эзра. – Очень жаль.

И тут до нее дошло.

Глава 48

– Это вы убили мою маму.

Правда ударила, как будто ее обдало ледяной водой, вышибив дыхание. Она почувствовала, что летит в глубокую черную пропасть убежденности. У нее возникло такое чувство, как будто она знала это всегда, и все-таки потрясение от собственных слов, сказанных спокойным, ровным голосом, было неслыханным. Хэл поймала себя на том, что захватывает воздух, как будто медленно тонет. А потом она вообще утратила дар речи, только качала головой – но не оттого, что не могла поверить. От отчаяния, если это вдруг окажется неправдой.

Но это была правда. И Хэл знала ее раньше, чем та дошла до сознания. Может быть, знала с тех пор, как впервые переступила порог этого дома. Просто не могла перенести.

– Мод собиралась открыть вам правду, – с грустью сказал Эзра. – Она написала матери, что вы имеете право знать и что она намерена рассказать все, когда вам исполнится восемнадцать. А я не мог ей этого позволить.

– И вы убили ее. И Мэгги тоже.

– Я не хотел. Господи, я любил ее, Хэл, тогда, но она… – Эзра покачал головой, как будто пытаясь, пусть сейчас, но понять. – Это был несчастный случай, но она просто взбесила меня, вот вам что нужно понять.

Пусть выговорятся сами, Хэл. От твоих вопросов они могут замкнуться. Говори твердо, покажи им: ты уже знаешь, что они несут в себе.

– Понимаю, – сказала Хэл, хотя ей трудно было произнести это слово. Она сглотнула. – У вас должна была быть причина.

– Убежать… оставить Трепассен – это я еще мог понять. – Эзра говорил медленно, опустив голову, словно обращаясь к самому себе. – Мать сделала ее жизнь невыносимой, а я был в пансионе. Что я мог сделать? Но потом она вернулась, Господи, она так изменилась, стала такой холодной, жесткой. Она подошла к дому – по-моему, это было в июле или августе, я как раз закончил школу. Матери не было, Мэгги заявила, что хочет поговорить со мной. Она сказала… – Он как-то гортанно хмыкнул. – Она сказала: Я не буду ходить вокруг да около, Эд, ты обязан помогать ребенку.

Я хочу сказать… Вы можете себе это представить? Это была… – Эзра чуть не задохнулся от воспоминаний. – Непомерная наглость. Сама сбежала, оставив меня гадать, куда она подевалась, что с собой сделала, а потом является из ниоткуда, не удосужившись даже извиниться, и требует денег. После всего, чем мы были друг для друга, после всего, что я… – Он опустился на кровать и обхватил голову руками.

– О Господи. – Слова вырвались, прежде чем она успела удержать их, и она тут же услышала голос мамы: Никогда не показывай им, что ты в ужасе, ничто так не настраивает людей на оборону, как упрек. Ты для них что-то вроде священника, Хэл. А это своего рода исповедь. Откройся – и они скажут тебе правду.

Она закрыла рот рукой, словно не давая себе говорить дальше, и просто стояла, глядя на его макушку, похолодев от потрясения. Где-то глубоко, в прагматичном уголке сознания ворочалась мысль: Если бы у тебя был телефон, ты могла бы все это записать. Но теперь поздно. Телефон далеко, в комнате на чердаке, и нет надежды добраться до него, не вспугнув Эзру. А кроме того, сейчас важнее правда. Она должна знать все.

Эзра опять заговорил – хриплым, надтреснутым голосом, склонив голову, как будто от тяжести собственного признания:

– Я предложил ей прогуляться, думал, если мы выйдем из дома, сходим куда-нибудь, где оживут более счастливые воспоминания… – Эзра покачал головой. – Мы пошли к озеру. Она любила наш лодочный сарай, но в тот раз там было страшно холодно, как будто все переменилось. Я попытался поцеловать ее, но она влепила мне пощечину. Пощечину – мне. – Он будто сам не мог поверить своим словам. – И я разозлился, Хэл. Ужасно разозлился. Обхватил ее шею и принялся целовать ее. А когда нацеловался, отпустил. И… – Эзра замолчал.

Хэл похолодела от ужаса. Она будто видела все собственными глазами: плеск воды о причал, отчаянная борьба бедной Мэгги, и вот она не удержалась на скользких досках… А что потом? Мэгги уходит вниз в холодную черную воду… Лодка, в которой намеренно проделали дыру, чтобы она затонула и покрыла тело.

И тишина. Надолго – больше чем на двадцать лет. Миссис Вестуэй и миссис Уоррен знали тайну, которую хранит озеро, потому и не стали поднимать ушедшую под воду лодку. Утонула и утонула, молодежь разъехалась, никому лодка больше не нужна.

– О Господи, – прошептала Хэл, не отнимая рук от лица. – О Господи.

Эзра поднял на нее глаза, в них стояли слезы.

– Мне так жаль, – было все, что он сказал.

А потом он встал и потянулся к ней. На мгновение, жуткое мгновение Хэл показалось, что он собирается поцеловать и ее.

Но она ошиблась. Она не сразу поняла, что он собирается делать.

Глава 49

– Пожалуйста, не надо. – Хэл шагнула назад, но преграждавший ей выход Эзра не пошевелился. Ей оставалось лишь пятиться назад, к другой двери, темной щели в конце комнаты. А там есть выход? Или тупик? У нее не было возможности это выяснить. – Прошу вас. Не нужно этого делать. Вы мой отец, я никому не скажу… – Эзра двинулся в ее сторону. – Ведь все всё поймут… Узнают, что вы возвращались… Увидят следы машины. Миссис Уоррен, она услышит…

Но и произнося эти слова, она понимала, что они бесполезны. Даже если миссис Уоррен еще жива и где-то неподалеку, она опять ничего не скажет об убийстве, совершенном ее дорогим мальчиком. Кричать бесполезно. Никто на свете не услышит Хэл. Однако вопреки рассудку она решила, что это единственный шанс, и, набрав побольше воздуха, закричала:

– Помогите! Кто-нибудь, помогите мне, я в ком…

И тут Эзра на нее набросился, как кот на мышь, закрыв ей рот рукой, заглушив крик.

Хэл укусила его ладонь со всей силы и, почувствовав вкус крови, одной рукой принялась шарить по прикроватному столику в поисках чего-нибудь – чего угодно, – что можно использовать в качестве оружия. Лампы. Чашки. Хоть рамки для фотографий.

Пальцы схватились за какой-то предмет, она почувствовала холодное стекло, и что-то очутилось у нее в руке. Решив, что это лампа, Хэл ударила Эзру по затылку со всей силой, на какую была способна, и услышала звук разбившейся лампочки.

Эзра убрал руку от ее рта и, зарычав от боли, схватил за запястье, заставив бросить лампу, и Хэл опять набрала воздух в легкие, но на этот раз, прежде чем смогла закричать, его руки обхватили и сдавили ее шею.

Хэл еще раз потянулась к столику, но быстро сдалась. Не получится. Страшно болела шея, на которую сильно давил Эзра, и инстинкт заставил ее поднять руки, чтобы попытаться ослабить хватку.

Бороться было уже не так важно. Важно было дышать.

Хэл подняла руки, запустив ногти в тыльную сторону ладони Эзры, стараясь ослабить его пальцы, чтобы хоть разок судорожно глотнуть воздуха. Но хватка была невероятно сильной, и она чувствовала, как сдается, уступает, все перед глазами рассыпалось на черные и красные фрагменты, гул в ушах затихал и снова наваливался темной волной, а боль в горле резала ножом. Ей представилась женщина с завязанными глазами с десятки Мечей, заключенная в темницу из клинков, ослепшая, окровавленная, томящаяся в заточении, и, теряя силы, Хэл еще успела подумать: Я не та женщина. Это не моя судьба.

Она вспомнила маму, мелькнула мысль, как быстро все произошло. И только следующая мысль была о том, как же странно, что из человека так быстро можно вышибить жизнь…

Хэл все еще брыкалась, больше инстинктивно, чем осмысленно, и распадающаяся перед глазами картинка перемежалась с лицом Эзры: рот у него отвратительно распялился от горя, слезы стекали с носа.

– Мне жаль, – услышала она сквозь гул в ушах. – Мне жаль, я этого не хотел…

Ноги уже почти не двигались. Она хотела крикнуть, попросить его сжалиться над ней, но не могла даже шепнуть, не то что сказать. Давление на шею было слишком велико, ей нечем было больше дышать.

Держись.

Она точно не поняла, чей это голос. Мэгги? Мод? А может быть, ее собственный – всего-навсего ее собственный голос.

Держись.

Но у нее не осталось больше сил. Эзра раздавил ее пальцами. Все стало отдаляться. Смысла сражаться нет. Он слишком силен. И она отпустила его руки, перестав отдирать их от шеи.

В этот момент тыльной стороной ладони она задела какой-то предмет на кровати, который во время сражения упал со столика. Хэл обхватила его, из последних сил подняла и двинула Эзре в лицо.

Прежде чем она поняла, что это сломанная рамка, послышался хруст стекла, и бровь у Эзры сильно закровила. Он вскрикнул от боли и, убрав одну руку с ее шеи, принялся ощупывать осколок стекла над глазом, его ослепила выступившая кровь. На секунду Хэл в ужасе замерла. Она понятия не имела, как глубоко вошло стекло, задело ли что-то жизненно важное. Правда, ей хотелось знать.

Однако она торопливо отбросила рамку, просунула пальцы под его руку, которая все еще держала ее за шею, и со всей силой, какую могла собрать, коленом ударила ему в пах.

Эзра отпустил ее.

Шатаясь, хватая ртом воздух, который раздирал больное горло, Хэл бросилась к двери в дальнем конце комнаты.

– Нет, не смей! – Крик беспримесного бешенства, только осипший, но возвращаться было слишком поздно, даже если бы она и хотела.

Хэл налетела на дверь, та подалась под ее тяжестью. Она не сразу поняла, что летит кувырком вниз по холодным ступеням, и наконец приземлилась на самом дне лестничного колодца.

Было совсем темно. В голове у Хэл застучало там, где она ударилась во время первого падения, а горло раздирало от боли. Она могла бы погибнуть, если бы не упала на что-то мягкое, податливое. Только опершись рукой, чтобы попытаться встать, и почувствовав под ладонью мягкие волосы, она поняла, что это, и постаралась унять скулеж, рвущийся из раненого горла. Миссис Уоррен. Пальцы Хэл пошарили по лицу, очкам, открытому рту. Тело экономки была совершенно холодным.

Но у Хэл не оставалось времени на дальнейшие размышления. Она слышала, наверху Эзра в бешенстве мечется, как раненое животное, натыкаясь то на кровать, то на стул. Но еле держась на ногах, он все-таки приближался к двери, через которую она вылетела в подвал. Он мог очутиться здесь в любой момент, и тогда она погибла. Даже раненый, он был намного, намного сильнее ее и не собирался отпускать ее.

Итак, она в подвале под домом. Единственный вопрос: где другой выход?

Хэл выставила вперед руки и осторожно двинулась по подвалу, то и дело натыкаясь на пустые бутылки и какие-то непонятные предметы, и испытала острую боль, ударившись голенью о ребро ящика.

Позади, в темноте, было тело миссис Уоррен. Луч серого лунного света уже пронзил черноту, и Хэл услышала хриплое тяжелое дыхание, значит, Эзра все-таки дошел до двери и теперь спускается по каменным ступеням.

– Хэл! – позвал он, и его голос отдался таким эхом, какое могло быть только в просторном подвале, намного больших размеров, чем ей показалось сначала. – Хэл, не убегайте. Я могу все объяснить.

Горло у нее слишком болело и воспалилось, она не смогла бы ответить, даже если бы собиралась это сделать, но никак нельзя было выдать свое местоположение. Хэл остановилась, прижалась спиной к стене, прислушиваясь к дыханию преследователя. Судя по звуку, Эзра удалялся от нее, и Хэл, затаив дыхание и продолжая прижиматься к стене, стала двигаться в другую сторону.

В темноте она потеряла ощущение направления, но подвал вроде бы раскинулся влево от нее и вперед. Тело миссис Уоррен и ступени, ведущие наверх, – справа. Эзра, кажется, находился впереди и двигался вглубь, под дом, и Хэл продолжила медленно пробираться вдоль стены, чувствуя спиной сырой кирпич. На руках у нее была горячая кровь, и она решила, что, наверно, порезалась, когда ударила Эзру рамкой, хотя момента этого не помнила.

– Хэл! – прогудел голос Эзры, отдавшись эхом под сводами.

Затем послышался скрежет и вдалеке, справа от Хэл, зажегся огонек – желтое пламя зажигалки Эзры, которую он поднял над головой, осматривая пространство.

Прежде чем зажигалка погасла, кое-что произошло. Во-первых, Эзра увидел ее, Хэл поняла это по тому, как он повернулся в ее сторону. Ужасающая маска Пьеро исказила его лицо: половина чистая, а половина размалевана темной кровью, во мраке просто черной. И во-вторых, Хэл рассмотрела подвал – аккуратную дорогу между рядами пыльных бутылок и сводчатой колоннадой, которая вела к двери в парк.

На мгновение она замерла, всматриваясь с расстояния в лицо Эзры, которое высвечивал огонек зажигалки. А потом это лицо расплылось в устрашающей ухмылке, зажигалка погасла, и он побежал.

Хэл тоже побежала, не видя куда, зная только нужное направление. Спотыкалась о разбросанные бутылки и мышеловки, с хрустом наступала на маленькие скелеты мышей. Падала, поднималась и все время слышала позади тяжелое дыхание торжествующего Эзры, потому что ему подвал был известен, это его дом, его территория, и она вспомнила, как он рассказывал, что в детстве они с Мод играли тут в прятки. Это его дом.

Но он ранен, а Хэл – нет, у нее есть фора, она уже различала слабые проблески луны в щель двери, ведущей в парк, и, резко прибавив скорости, принялась молиться – богам, в которых не верила, силам, которые отрицала всю свою жизнь, – молиться о спасении.

А потом она оказалась у двери, ухватилась за холодную металлическую ручку и попыталась повернуть ее пальцами, скользкими от крови. Тяжелые шаги и хриплое дыхание приближались… Дверь подалась, и она выбежала на лунный свет и бежала, бежала, бежала в благословенном свете растущей луны, почти таком же ясном, как дневной.

Ноги понесли ее вниз, и она была уже на полпути, когда, пошатнувшись от ужаса, поняла, куда бежит. Хэл оглянулась, но было уже поздно: Эзра тоже выбежал из подвала и увидел ее. Если она повернет обратно к дому, он ее перехватит. Больше бежать некуда, и может быть, сказал внутри ее тонкий ясный голос, с самого начала было решено отвести ее именно туда. Где все начиналось и все закончилось. К лодочному сараю.

Эзра был уже почти посередине газона, его чиркающие следы оставляли глубокие вмятины на белом снегу, когда Хэл бросилась в укрытие рощицы и, раздирая руки, начала медленно протискиваться сквозь кусты ежевики. У нее в голове стучала только одна мысль – как можно больше увеличить расстояние между собой и Эзрой, и тогда, возможно, если ей удастся каким-то образом обогнуть озеро, она выйдет на дорогу и остановит проезжающую машину…

Когда Хэл выбралась из зарослей ежевики, ноги были разодраны в кровь. Она находилась в пятне лунного света на берегу озера. Позади Эзра только начал продираться через подлесок, но ему потребуется меньше времени, чем ей. Она уже развела по сторонам колючие кусты, а ему оставалось только пройти по проложенной ею тропе.

– Хэл, – просипел он. – Хэл, пожалуйста.

И было в его голосе такое отчаяние, что ей почти захотелось сказать: Ладно, я останавливаюсь. Сдаюсь. О Господи, она так устала… Озеро тускло блестело перед ней белым пятном. И когда преследователь вынырнул из зарослей, Хэл поняла, что больше идти некуда.

– Хэл, – дохнул Эзра.

Половина лица у него почернела от подсыхающей крови, но свежая рана над глазом еще сочилась красным. Одежда разодрана ежевикой, руки и ноги исполосованы порезами. Осмотрев себя, Хэл, наверно, расхохоталась бы, если бы не была в таком ужасе и изнеможении.

– Остановитесь. – Он протянул к ней руки. – Не надо больше бежать. Прошу… Пожалуйста, стойте.

Она хотела ответить. Хотела закричать на него, обложить его многоэтажной бранью за то, что он сделал с Мод, с Мэгги, с миссис Уоррен. Хотела рассказать ему о надеждах, которые связывала с отцом, и чем все в конечном счете обернулось.

Но у нее слишком болело горло. Эзра приближался к ней медленным, осторожным шагом, протягивая руки, обещающие мрачные объятия, а она только качала головой, сглатывала слезы, размазывая их по щекам и обхватив себя, чего никогда бы не позволила ему.

– Хэл, пожалуйста, – повторил Эзра, и она попятилась назад, на замерзшую поверхность озера.

Лед треснул, но удержал ее. Она сделала еще шаг и увидела, как его лицо вдруг изменилось: осторожная просьба превратилась в бессильное, ужаснувшее ее бешенство.

– Пожалуйста, не надо, – выдавил он. – Это опасно.

Это ты опасен, хотела сказать Хэл. Спокойнее, чем с тобой, мне будет там, внизу, с мамой. Но она только покачала головой и сделала еще один шаг по льду, еще один, каждую секунду ожидая услышать хруст льда и почувствовать, как ее поглощает ледяная вода озера. На каждый ее шаг лед потрескивал, постанывал, но не проламывался.

– Хэл, вернитесь! – крикнул Эзра. А потом, почти со смехом: – Что вы собираетесь делать, ради всего святого? Стоять там всю ночь? Вам придется вернуться.

Хэл сделала еще шаг. Она уже почти добралась до острова. А оттуда оставалось всего ничего до другого берега и границ имения.

– Хэл! – зарычал Эзра, и она увидела над головой бьющиеся крылья – испуганные сороки проснулись и взлетели, тревожно стрекоча и кружась, в тишине леса осыпая небольшие комья снега. – Хэл, немедленно идите обратно.

Но она только в третий и последний раз покачала головой, а потом он ступил на лед.

Лед выдержал. Когда он посмотрел под ноги, затем опять на нее, ухмыляясь от понимания того, что это означает, Хэл облила волна горячего ужаса, а потом страшный холод.

– Ах вы… – двинувшись в ее сторону, начал он, – ах вы, маленькая…

Но закончить фразу ему не пришлось. Послышался громкий хруст и треск, и на ледяной поверхности озера под его ногами образовался пролом. Эзра провалился в дыру, ударяясь головой о ледяные края, и исчез под черной водой.

– Эзра! – закричала Хэл, точнее попыталась крикнуть, но разодранное горло выдало лишь тихий писк, стон, в котором едва ли можно было разобрать имя. – Эзра.

На поверхности воды ненадолго расцвели неторопливые пузыри… и все. Оно стало неподвижным, безмолвным.

Эзры больше не было.

Глава 50

– О, какая же вы счастливица! – сказала санитарка, раздергивая занавески.

– Что? – прохрипела Хэл, у которой разламывалась голова, а горло нестерпимо болело, когда она пыталась говорить.

– Посетители. И с таким чудесным букетом цветов. Вам помочь надеть халат?

Хэл покачала головой, гадая, какие же это могут быть посетители. Вероятно, опять полиция, хотя у нее было ощущение, что она рассказала о событиях в Трепассене столько раз, что сбилась со счета, – точно больше, чем могло выдержать больное горло. Хотя неужели же полицейские принесут цветы?

Санитарка ушла, заторопившись по коридору к следующему пациенту, и Хэл села в кровати, одернула футболку, поправила руками волосы и постаралась приготовиться к любому, кто войдет в ее отсек.

Но ей так и не удалось подготовиться к тому, чтобы увидеть тех, кто, волнуясь, шел по коридору. Абель и Митци. Абель нес букет цветов – чуть ли не больше его самого, – а у Митци было в руках нечто, напоминающее по форме домашний пирог.

– Привет, Хэрриет, – осторожно сказал Абель, и Хэл увидела, как у него двинулся кадык, когда он от неловкости сглотнул. – Надеюсь… Надеюсь, все в порядке.

Голос его замер, и вперед вышла Митци, ее розовое лицо было розовее обычного.

– Если честно, Хэрриет, мы оба вполне способны понять, если вы не можете видеть обитателей Трепассена, поэтому прошу вас, не стесняйтесь и, если что, попросите нас уйти. С моей стороны это чистый эгоизм, я так разволновалась, когда услышала новости. Хардинг дома с детьми, а Абель любезно согласился подбросить меня… О нет, Хэрриет, пожалуйста, не вставайте.

Хэл не без труда спустилась с кровати, нетвердо поставив ноги на пол, и упала в такие крепкие, твердые объятия Митци, что ей даже нечем стало дышать.

– О, моя дорогая, – все повторяла Митци. – О, моя дорогая, какое испытание, ну и ну, этот жестокий, ужасный человек… Я даже не могу…

Она осеклась и отступила, уверенным жестом вытерев глаза краешком платка от «Гермеса». Вперед вышел Абель. Он не стал обнимать ее, во всяком случае, не в полном смысле этого слова – просто положил обе руки на плечи, мягко поддерживая, словно боялся, что она сломается, и глядя с такой печалью в серых глазах, что у Хэл ком встал в горле.

– О, Хэрриет, вы сможете нас простить?

– Простить вас? – попыталась переспросить Хэл, но ободранное горло оборвало слова, и ей пришлось повторить, чтобы посетители смогли ее понять. – Что же мне вам прощать?

– Все, – многозначительно ответил Абель. Он сел у изголовья кровати на маленький жесткий стульчик, а Митци устроилась в ногах. – За то, что мы, ничего не зная, позволили вам ввязаться во все это. За то, что были слепы двадцать лет. В глубине души я чувствовал, что что-то не так, да все мы чувствовали. Но он был так очарователен, с ним было так весело, когда он этого хотел.

– И никто из вас не знал правды? – с трудом спросила Хэл.

Это был вопрос, не утверждение, и Абель покачал головой.

– Мать знала. И… я думаю, миссис Уоррен тоже, почти наверняка.

– Миссис Уоррен? – Митци пришла в ужас. – Она знала и ничего не сказала?

– Она его любила, – просто ответил Абель. – И мать, полагаю, тоже, по-своему. Наверно, они чувствовали… – Он развел руками. – Ну, что сделано, то сделано. Мэгги было не вернуть. И возможно, они думали – простите меня, Хэл… – Абель сделал глубокий вдох. – Я хочу сказать, возможно, они считали, что она его спровоцировала и он не стерпел. Ну, что-то вроде преступления, совершенного в состоянии аффекта.

– Да, миссис Уоррен все знала, – сказала Хэл. Горло болело, и она глотнула воды из стакана, стоявшего в изголовье. – Он не мог быть в этом уверен, но, зная отношения двух женщин, предполагал. А это серьезная опасность. Поэтому он и убил ее. Она пыталась предупредить меня. А я не поняла. Решила, она мне угрожает. Я думала, она расставила мне ловушку на лестнице, чтобы запугать, чтобы я уехала, но это был… – Она умолкла. Как это сказать? Эзра? Мой отец? Мой отец расставил мне хитроумную ловушку, чтобы я перестала копаться в собственном прошлом? – А теперь она мертва, – закончила Хэл.

Она словно оцепенела от бессмысленности. Мод, Мэгги, попытка убить ее саму. Она не могла простить Эзру, но могла его понять. Он убил в припадке бешенства, от какой-то исковерканной любви. Ведь по большому счету главной и единственной любовью Эзры был он сам. Его избаловали слепым обожанием, он долго жил в полной беззаботности, ему незнакомо было чувство ответственности, и любое препятствие на пути осуществления своих желаний он воспринимал как конец света. А тут вдруг Мэгги предъявляет ему какие-то требования. Он просто не мог этого вместить. А где-то живет сестра, которая подозревает или знает правду. Как тут не подстраховаться? Но миссис Уоррен… У Хэл было еще множество вопросов – вопросов, на которые могла бы ответить только миссис Уоррен, и ей захотелось плакать. Вспомнилось лицо миссис Уоррен в первый день – пришедшее ей на ум сравнение с ребенком, который смотрит, как кошка подкрадывается к ничего не подозревающим голубям, – смотрит в устрашающем предвкушении кровавой бойни, которая сейчас произойдет. Тогда Хэл казалось, что кошка – это она сама. Теперь она поняла – кошкой был Эзра. Однако миссис Уоррен видела опасность и не сделала ничего, чтобы предотвратить развитие событий. Лишь попыталась предупредить Хэл.

Убирайтесь, если не хотите беды на свою голову. Пока еще есть время…

– Она одна оставалась из тех, кто знал правду, – медленно сказала Хэл. – И он… боялся, что она может предупредить меня.

Она мысленно пробежалась по прошедшим годам, подсчитывая погибших, которые валились, как костяшки домино, после первой вспышки ярости в лодочном сарае. А последняя костяшка – она сама, Хэл. Только вот она не повалилась. В отличие от него.

– Митци… Я соболезную вашей утрате.

– А я вашей, – ответила Митци, и в ее круглом розовом лице была мудрость, которую Хэл совершенно не ожидала встретить в этой женщине. Бесконечное сострадание под самодовольным фасадом. – Это был ваш отец.

От этих слов вздрогнул Абель, не Хэл. Он закрыл лицо руками, как будто не мог всего этого слышать, так что Хэл захотелось протянуть руку, сказать, что все в порядке и так и останется. Каким бы ни был ее отец – он утонул. Зато у нее была не одна, а две замечательные матери, которые боролись за нее, берегли ее, и она этим счастлива. Но Хэл не могла найти нужных слов.

– Когда вам станет лучше, – Митци потрепала ее по коленке, – нам придется еще раз встретиться с мистером Тресвиком, Хэрриет.

– Тресвиком?

– Похоже… Словом, похоже, миссис Вестуэй прекрасно знала, что делает, когда составляла завещание.

– Мистер Тресвик уже разобрался во всей этой путанице, – сказал Абель. – С учетом того, что нам сегодня известно, формулировка документа вполне однозначна и недвусмысленна. Наследство предназначается вам, Хэл. С самого начала предназначалось. Имение ваше.

– Что?! – Удар был таким неожиданным, что восклицание вырвалось чуть ли не обвинением, а потом Хэл не могла придумать, что сказать.

Абель продолжал:

– Мать знала, что вы ее внучка. Мне кажется, это очевидно. Что до завещания… я думаю, она хотела, чтобы все мы терзались вопросами, начали копаться в прошлом. Вот что она имела в виду, как мне кажется, написав ту строчку в письме Хардингу.

– Aprés moi, le déluge, – тихо сказала Хэл.

И наконец поняла, какой маховик запустила миссис Вестуэй своим завещанием. В этом, конечно, много не только злобы, но еще и трусости. Правда являлась таким кошмаром, что при жизни она была не в силах посмотреть ей в лицо. И бабка ждала, пока сама она будет недосягаема, а вся тяжесть падет на оставшихся.

На какой-то момент Хэл представила, как прикованная к кровати старуха, за которой беззаветно ухаживает миссис Уоррен, замышляет будущую катастрофу. Интересно, она потирала руки, когда подписывала завещание, полная желчного ликования? Или делала это с унылой покорностью и жалостью к живым? Теперь уже не узнать.

– Что меня занимает, – медленно сказал Абель, – так это почему Эзра не согласился на договор об изменении условий, который вы предложили. Для него это был идеальный выход – признать, что вы не внучка нашей матери. Я думаю, мать рассчитывала, что вы такая же жадная и ненасытная, как и мы все, и будете искать правду в суде. Она и представить не могла, что вы откажетесь от наследства без боя. Вы оказались благороднее, чем она могла себе представить.

– Это вовсе не благородство, – покачала головой Хэл. В горле у нее саднило, словно оно пыталось заставить ее замолчать, но она упрямо сглотнула и сипло продолжила: – Получив письмо от мистера Тресвика, я сразу поняла, что произошла ошибка. И внушила вам, что сама так же сбита с толку, как и вы, но на самом деле никто меня ни с какого толку не сбивал. Я приехала сюда… – Хэл помолчала. Сможет ли она сделать это? – Я приехала сюда, чтобы вас обмануть. Вы не представляете, ни один из вас не в состоянии понять, что это такое – столько бороться, не знать, откуда брать деньги на квартиру в следующем месяце. Вы были богаты, и я решила… – Она опять замолчала, накручивая на пальцы уголок простыни. – Я решила, что это ход судьбы, чтобы подправить весы. Получить на пару тысяч больше или меньше для вас не имело никакого значения, а для меня это было все. Я в бегах от подпольного ростовщика. – Каким мелким, неважным казался сейчас мистер Смит и его мелкие угрозы по сравнению с тем, что ей пришлось пережить. – Чтобы все уладить, мне нужно всего несколько сотен фунтов. Я надеялась, что смогу уехать и начать новую жизнь. И только увидев вас, поняла, что была неправа, а узнав, что наследство вовсе не шуточное, что это целое имение, я почувствовала, что мне это не по силам. Но мне кажется, я знаю, почему Эзра не согласился на договор об изменении условий.

– И почему же? – спросил Абель, и в его голосе послышалось некоторое беспокойство, как будто у него больше не было сил на очередные разоблачения. Хэл решила, что он заметно постарел с того дня, когда она махала ему рукой под часами на пензанском вокзале. Но выражение боли и морщины еще больше подчеркивали доброту в глазах, и ей стало стыдно за свои подозрения.

– Я думаю… Думаю, его беспокоило, что Хардинг продаст дом. Тогда бы обнаружилось тело и началось расследование.

– Вы о чем, Хэрриет? – спросила Митци. Она наклонилась и взяла руку Хэл в свои. – Эзра успел вам что-то рассказать?

– Я думаю, что моя… – Это слово причиняло боль, вонзаясь в раненое горло. – Что моя мама все еще там. Я думаю, ее тело в озере, у лодочного сарая. Можно попросить… – Она опять сглотнула и прокашлялась, горло горело оттого, что она так много говорила. – Попросить полицию посмотреть под водой рядом с лодочным сараем?

– О Господи, – прошептал Абель. – Боже милосердный. И мать жила с этим двадцать лет.

В маленьком больничном отсеке наступила тишина, каждый погрузился в собственные мысли, собственные воспоминания, собственные кошмары.

В этот момент звякнули кольца занавески, отделяющей отсек, и косой луч почти слепящего солнечного света упал на кровать. В проеме между занавесками стояла давешняя бойкая санитарка.

– Дорогие мама и папа, боюсь, часы посещения подошли к концу, – довольно игриво сказала она. – Пока-пока, до завтра, если вам будет угодно. А нашей юной леди нужно поберечь горло.

– Сейчас… сейчас, всего одну минуту. – Абель встал, оправил брюки и, улыбнувшись, подмигнул Хэл. – Простите, Хэл, было бессовестно заставлять вас говорить так долго. Я понимаю, как вам больно. Но прежде чем мы уйдем, я должен кое-что вам передать. – На лице его появилось болезненное выражение, когда он рылся в кармане, откуда достал сложенный вчетверо лист бумаги. – Я сомневался, показывать вам или нет, Хэрриет, но… В общем… – Он протянул ей лист. – Оригинал у полиции, а это было найдено в личных вещах миссис Уоррен. Это… письмо. Необязательно читать его сейчас, но…

Теряясь в догадках, Хэл взяла письмо.

– Ну вот, как все чудесно, – сказала санитарка. – А теперь пора дать нашей пациентке отдохнуть.

– Я зайду завтра, дорогая, – сказала Митци и, наклонившись, поцеловала Хэл в щеку. – А пока… Я знаю, что такое больничная еда. – И она похлопала рукой по коробке, которую поставила на столик. – Домашний кофейно-ореховый пирог поможет вам чуть нагулять жирок.

– Ладно, мама, а теперь уходим, – сказала санитарка. – Да, и хорошо, если бы вы принесли завтра одежду. Врач сказал, что можно выписывать, так что сможете забрать ее с собой.

– О-о-о! – вырвалось у Хэл. Сердце у нее упало, когда она представила долгий путь на поезде обратно в Брайтон, холодную пустую квартиру. – Митци – не моя мама. Я не могу… Я хочу сказать, я не собираюсь… Я останусь одна.

– Может, у вас есть друзья, кто мог бы приехать и побыть с вами? – спросила потрясенная санитарка.

– Я ее тетка, – сказала Митци, распрямляясь во весь свой невысокий рост, – и мы будем счастливы взять Хэрриет к себе до тех пор, пока она не будет в состоянии вернуться в собственную квартиру. Нет! – Она повернулась к Хэл, останавливая одним взглядом готовые вырваться у той возражения. – Ничего не хочу слышать, Хэрриет. До свидания, дорогая, мы придем завтра с какой-нибудь одеждой. Надеюсь, весь пирог будет съеден. Иначе вам придется иметь дело со мной.

Хэл смотрела, как они шли по коридору, рука об руку, и улыбнулась Абелю, который по-свойски помахал ей, когда они заворачивали за угол к главному выходу, но по совести, улегшись на подушку, испытала облегчение, оттого что осталась наедине со своими мыслями. Она закрыла глаза, вдруг почувствовав страшную усталость.

Боль в горле была значительно сильнее, чем она призналась Митци и Абелю, даже без ужасающих возможных последствий, перечисленных ей вчера врачом. Диапазон был от несущественных – вроде хронического заболевания голосовых связок – до самых серьезных: скрытого поражения мозга от нехватки кислорода или отрыва тромба вследствие повреждения сосудов, что может привести к удару или даже к смерти спустя несколько недель. Однако такое случается крайне редко, утешил ее врач. Это нужно понимать, но беспокоиться нечего, Хэл и не беспокоилась – теперь уже нет.

Она собиралась натянуть простыню и уснуть, но что-то хрустнуло под пальцами, и Хэл поняла, что держит в руках лист бумаги, который ей передал Абель. Она медленно развернула его.

Это была одна-единственная страница, исписанная удлиненными, петляющими буквами, таким знакомым почерком, что у нее прервалось дыхание. Она узнала почерк мамы. Никакого сходства с круглыми, несформированными буквами из дневника. Это был почерк, с которым она выросла, который видела на открытках к Рождеству и дню рождения, на списках, что купить, и в письмах. Видя его сейчас, она не понимала, как могла хоть на секунду подумать, что та же рука вела дневник. Некоторое сходство было в почерке, которым было написано письмо, чувствовалась энергия и решимость, отчего у нее в груди болезненным узнаванием сжалось сердце.

Мама.

Пытаясь сосредоточиться на письме, Хэл поняла, что глаза наполнились слезами. Это было как слышать мамин голос, потрясение, которого ни разу не дало ей чтение дневника.

Она яростно сморгнула, и буквы стали четкими.

8 мая 2013 года

Дорогая мама!

Спасибо за письмо и за чек, что ты приложила. Я потрачу деньги на ноутбук ко дню рождения Хэл – она надеется на следующий год поступить в университет, так что ей отчаянно нужен собственный компьютер.

Однако это не только благодарственное письмо. Я должна кое о чем тебя предупредить.

Я пишу, чтобы ты знала: я решила рассказать Хэл правду. На следующей неделе ей исполнится восемнадцать лет, и она заслуживает того, чтобы знать свою историю, я больше не могу прятаться за собственной трусостью.

Дело в том, что я боялась его слишком долго, боялась того, что он мог сделать с Мэгги, когда мы были в Трепассене, боялась, что он помешает нам убежать, что выследит нас, боялась, что он сделал что-то с ней, когда она не вернулась из последней поездки в Корнуолл. Потому что я все знала, мама. Все это время знала. Ничто на свете не могло заставить Мэгги бросить своего новорожденного младенца, не сказав ни слова. Она ездила в Трепассен, чтобы поговорить с ним, побороться за будущее, которого заслуживала Хэл, – и не вернулась.

Я очень винила тебя за твое молчание, а между тем сама совершила точно такое же преступление. Я могла рассказать о моих подозрениях полиции. Могла попросить их перекопать участок, или осушить озеро, или обыскать подвалы. Но если бы я это сделала и если бы они ничего не нашли, Хэл передали бы Эзре. А этого я бы не допустила. Я не могла пойти на такой риск. Я не сумела спасти Мэгги правдой, значит, должна была спасти ее дочь ложью. И мне пришлось стать Мэгги Вестуэй. Рисковать было нельзя. Ведь найти Маргариду Вестуэй в Оксфорде не составило бы ни малейшего труда.

Совсем скоро Хэл станет взрослой, и нельзя и дальше прятаться за отговорками. Теперь я могу ее потерять, если она захочет оставить меня. Я не стану винить ее, если таково будет ее решение – ей-богу, я лгала ей так долго, хотя уверяла себя, что желаю только добра. Я непозволительно обманывала ее, но надеюсь, что она сможет меня простить.

Я многого никогда не смогу простить тебе, мама. Но несмотря ни на что, ты стойко хранила мою тайну последние годы и, мне показалось, имеешь право знать причины моего решения. Не знаю, как Хэл распорядится этой информацией. Но возможно, она приедет к тебе кое о чем расспросить. Если так, будь добра к ней.

Твоя Мод.

Хэл уронила письмо на простыню, глаза наполнились слезами, и ей так захотелось протянуть руки и обнять маму, через все эти годы.

Как это письмо попало к миссис Уоррен? А оно вообще дошло до миссис Вестуэй? Или миссис Уоррен перехватила его? Как бы там ни было, но кто-то из них предупредил Эзру. И во второй раз в жизни ее отец, чтобы спасти себя, убил невинного человека.

Если бы… о, если бы только Мод не послала это письмо! Это казалось невероятно наивным – сдать такой тяжкой борьбой добытую анонимность, предупредить мать о том, что она намерена сделать.

Может быть, Мод недооценила Эзру? Или слишком верила миссис Вестуэй? Какое-то время они состояли в переписке, это явствовало из письма. Может быть, дочь стала больше доверять матери, полагая, что если та так долго хранила ее тайну, то она может доверять ей и дальше, и наконец раскрыла миссис Вестуэй секрет, который больше не могла носить в себе.

Но все-таки Хэл не была уверена. Тут что-то еще, связанное с попыткой миссис Уоррен предупредить ее… какое-то непреходящее чувство вины. Она вспомнила гостиную, фотографии в рамках, на которых запечатлен ангелоподобный маленький мальчик, которого миссис Уоррен любила так долго, и мужчина, в которого он превратился.

Возможно, ради этого мальчика экономка написала ему письмо, сказав, что Эзра должен быть осторожен, держаться подальше от Трепассена. И только впоследствии поняла, что натворила.

Хэл никогда не узнать истинную последовательность событий. Она понимала только, что это письмо стало первым звеном в цепи предательств, которые привели к жаркому летнему дню, визгу тормозов и изувеченному телу мамы на дороге возле собственного дома.

Она закрыла глаза, чувствуя, как сквозь веки просачиваются слезы и текут по носу, и ей захотелось – сильнее, чем когда-либо в жизни, – вернуться в прошлое и сказать маме, что все в порядке. Нечего прощать. Я верю тебе. Я люблю тебя. Ты ничего не могла изменить. Какие бы жестокие слова я бы ни сказала или ни подумала, что бы ни сделала, я все равно в конечном счете вернулась бы к тебе.

– Вы не спите, дорогая? Чаю?

В ее мысли ворвались слова, произнесенные с корнским акцентом, и Хэл открыла глаза. У столика на колесиках стояла санитарка, держа в одной руке фарфоровую чашку, а в другой металлический чайник.

– Да, пожалуйста. – Хэл тайком утерла слезы на носу и сморгнула остальные, пока санитарка наливала ей чай.

– О, домашний пирог, как здорово! Я дам вам еще блюдце. – Санитарка помогла Хэл положить на тарелочку большой кусок и поставила ее на прикроватный поднос.

После того как она ушла к следующему пациенту, Хэл отломила кусочек и положила в рот. Масляный крем таял во рту, смягчив разодранное горло, а заодно и горькие мысли.

Нельзя вечно топтаться на том, что могло бы быть, надо двигаться только вперед, к другому будущему.

Письмо все еще лежало у нее на коленях, она аккуратно его сложила и потянулась положить на шкафчик рядом с кроватью. В этот момент пальцы задели лежавшую там коробочку из-под табака, и, подчинившись внезапному импульсу, Хэл открыла коробочку, закрыла глаза и перемешала карты.

С закрытыми глазами могло показаться, что она дома, в маленьком офисе на пирсе, чувствует под пальцами обтрепанные края карт, их гладкие рубашки скользят, и каждое движение меняет возможности, которые может предложить жизнь, задает вопросы, открывает разные правды.

Наконец Хэл остановилась, обняла колоду ладонями и сняла ее, а затем открыла глаза и невольно улыбнулась сквозь непролитые слезы, которые все липли к векам. Мир. В колоде Хэл на этой карте была изображена женщина средних лет с длинными темными волосами, смотрящая прямо вам в глаза. Она стояла, гордо подняв голову, твердо расставив ноги, в кольце цветочной гирлянды. В каждом углу четыре символа Колеса Фортуны говорили о том, что мир, подобно колесу, постоянно вращается и дорога, по которой как бы долго ни идти, в каком-то смысле закончится там же, где и началась. Женщина улыбалась, хотя несколько печальной улыбкой. А в руках она держала земной шар, словно убаюкивала ребенка.

У Хэл не было вопроса в голове, когда она открывала колоду, и тем не менее она получила ответ.

Она знала, что сказала бы, открыв эту карту клиенту у себя в офисе. Она бы сказала: Эта карта говорит о том, что вы в конце пути, что завершили нечто очень важное, выполнили то, что планировали. Мир сделал круг, цикл завершен, вы у цели. Вы перенесли испытания и страдали в пути, но они сделали вас сильнее, они показали вам нечто, открыли правду о вас самих и ваше место в целой картине.

Мир на этой карте, убаюканный в руках женщины, показывает, что наконец-то вы в состоянии увидеть всю картину. До сих пор вы странствовали, видя лишь часть того, что хотели увидеть, – теперь вы видите всю систему, мир, его место во вселенной и то место, которое вы занимаете в этом целом.

Теперь вы все понимаете.

И это правда. Все это правда. Но не это Хэл видела, глядя на карту, или не одно это. В детстве она называла эту карту по-другому. Она называла ее Мамой.

В таро нет карты матери, самая близкая к ней – Императрица, густые золотые локоны которой символизируют женственность и плодовитость. Но когда Хэл смотрела на карту Мир, на бесстрашную темноволосую женщину, убаюкивающую мир на своих руках, она видела лицо мамы. Ее темные глаза, полные мудрости и легкой иронии, ловкие руки, печальную и вместе с тем сострадательную улыбку.

Она называла Мир Мамой, поскольку для нее мир и был мамой.

Но правда в том, что мир на самом деле более странный и более сложный, нежели ей казалось в детстве. В равной степени это относилось и к ней самой.

Вдруг она почувствовала усталость, огромную, невероятную усталость, отодвинула пирог, положила карты обратно в коробочку – все, кроме Мира, и легла на бок, прижавшись щекой к прохладной белой подушке, с картой Мэгги, прислоненной к шкафчику, глядя в лицо Мод.

Глаза закрылись, и постепенно ее стал забирать сон.

С обратной стороны век она видела узоры – огненные очертания, меняющиеся под воздействием искр в закручивающиеся листья, потом в птичью стаю, яркую на фоне красно-черной тьмы, – и вспомнила сорок в имении Трепассен, кружащихся и стрекочущих на фоне неба, и стишок, который вспоминал мистер Тресвик в первый день, когда они подъезжали к усадьбе.

Прилетела к нам сорока.

Значит, будем танцевать.

Две сороки прилетели —

Будем горе горевать.

Если три, родится мальчик.

А четыре – будет дочь.

Пять сорок – уснешь голодным.

Шесть – получишь медный грош.

Ну а семь – узнаешь тайну,

Что несли из рода в род.

И еще она думала о тайнах, накопившихся за все эти годы, – о тайне Мэгги, выдирающей страницы из дневника, о лжи Мод, которая оберегала ее, чтобы защитить от ее же отца. О тайнах, которые хранил отец, а потом преступление перебродило в яд, изменивший всю его жизнь. О миссис Вестуэй и миссис Уоррен, которые год за годом жили с ужасной правдой о том, что сделал их любимый мальчик и что таило в своей темноте озеро.

И она услышала голос, теперь свой собственный голос, твердый, ровный, не изменившийся после всего, что случилось. Хватит. Больше никаких тайн, Хэл.

Она знает правду. И только это имеет значение.

Примечания

1

Церковь в Лондоне. Считается, что человек, родившийся в пределах слышимости ее колоколов, – истинный кокни. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Magpie – сорока (англ.).

3

38,6° по Цельсию.

4

Речь идет о персонаже романа «Ребекка» английской писательницы Дафны Дюморье (1907–1989) – экономке, фанатично преданной своей хозяйке.

5

Перечислены рок-группы: «Джеймс» – британская, «Ар-И-Эм» (R.E.M.) и «Пиксиз» – американские.

6

Речь идет о героинях кинофильма «Маленькие женщины» (1994), снятого по роману американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1812–1888).

7

«Холодное сердце» (2013) – анимационный фильм студии Уолта Диснея.

Content

Рут Уэйр
Смерть миссис Вестуэй

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Примечания