Душица Миланович Марика

Пир князя Владимира

DUŠICA MILANOVIĆ MARIKA

GOZBA KNEZA VLADIMIRA

Перевела с сербского Л. Савельева

© Milanovic D. М., 2018

© Савельева Л. А., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Книга первая

Древняя, Киевская Русь – так ее называли… Тогда, когда расстояния измерялись днями и неделями, проведенными в пути, когда и власть, и женщину, и коня, и раба, и золото добывали мечом, а жизнь была всему залогом. Нередко реки вскипали кровавыми ключами, беспощадных богов умилостивляли разными, зачастую кровавыми, жертвами, болезни лечили заговорами… Жили стремительно и недолго, но ведь глубину следа, который остается после человека, определяет не продолжительность жизни.

В те мрачные и переломные времена, когда определялись дальнейшие судьбы многих народов, в земле русской родился тот, кому было суждено принести ей свет.

И свет тот по сей день освещает ее.

Русь

1

День, когда его должны были возложить на костер из березовых дров, занялся тяжелым, влажным. Дрова уже были уложены, сухие, звонкие, такие не только в мокрый серый день, но и в дождь гореть будут. Ивор, знатный боярин, по матери Рюриковой крови, служил князю верой и правдой, у него и в мыслях не было требовать себе каких-то наследственных прав. Теперь ему готовили подобающий погребальный обряд. Мужчины и женщины богатым угощением, сопровождаемым медовухой, воздавали ему десятидневные почести, разнузданно и с размахом. Звуки свирелей, варганов и гуслей опьяняли их не меньше, чем медовуха, и толкали к сладострастью, которому они предавались без удержу.

Ивора выкопали из могилы, в которой его похоронили десять дней назад, и понесли в лодку. При этом с его головы упала тяжелая шапка, отороченная мехом черного соболя, и те, кто несли его, испуганно остановились. Если бы это заметила одна из ворожей или жрец, им было бы достаточно указать пальцем на любого из рабов, помогавших выкапывать и переносить воеводу, и тот распростился бы с жизнью, став частью погребального ритуала. Падение шапки означало, что покойник недоволен тем, как с ним обходятся, и виновному пришлось бы искупать вину, служа ему на том свете. Невольники с носилками, трепеща, двинулись дальше.

Приближался заключительный акт. На лодке его перевезут до ладьи, где все уже готово к сожжению. Даже вода в реке, казалось, замолкла.

На маленького Владимира, который с любопытством вертелся среди взрослых, хотя завязавшийся узлом страх мешал ему дышать, словно в горле застрял целый грецкий орех, никто не обращал внимания. Глаза мальчика, цвета ясного неба, доставшиеся ему по варяжской линии, искрились лихорадочным ожиданием. Он внимательно слушал все, что в последние дни говорилось о предстоящем событии, и знал, что сейчас последует.

От крови жертвенных животных распространялся тяжелый, липкий запах смерти, проникая ему в ноздри.

На палубе ладьи, под балдахином, мягкая лежанка, накрытая греческой парчой, ждала молодую женщину, которую Ивор в прошлом году привез, возвращаясь со Святославом из Переяславца. Сегодня она отправится с ним в путь, туда, откуда нет возврата. Владимир с нетерпением ждал начала акта ритуального любодеяния, которое должно предшествовать ее умерщвлению.

Старуха, с глазами разного цвета, с распущенными седыми волосами, босая, в черном одеянии из грубой ткани, натянутом на нагое высохшее тело, была уже на судне. Ангел смерти. Отработанным движением вонзив острый нож между ребер рабыни, которую до последнего часа опаивали дурманящими сладкими напитками, старуха поможет ей отправиться за своим властелином. Она точно знала, где должен пройти нож, быстро и чисто. Шестеро мужчин, родственники покойного, окружили ее, заслоняя интимный акт, в котором она отдастся полностью и в последний раз. Сейчас они связывают ей руки и шею, а за несколько мгновений до того, как Ангел смерти сделает свое страшное дело, примутся стучать по щитам палками. Чтобы не было слышно какого-нибудь недостойного стона, чтобы не обиделись предки. И чтобы другие женщины были готовы, когда настанет их черед, без колебания поступать согласно требованиям древних обычаев.

Ярополк и Олег, с блестящими глазами, важно рассуждали о погребальных обрядах, останавливаясь на занятных деталях, посмеиваясь над неосведомленностью Владимира. Ему нужно было увидеть все это самому. Дядя отослал его в комнату, как обычно в похожих обстоятельствах (Владимир был уверен – из-за того, что он «безродный», а не из-за того, что еще ребенок), а он тайком из нее выбрался и последовал за ним.

На берег, где в тот день смерть свидетельствовала о жизни, а жизнь о смерти, его привело не только любопытство. На охоте убивают для того, чтобы добыть пищу, помогающую продлить жизнь, во время жертвенного обряда отнимают жизнь, чтобы дать пищу всему сообществу и продлить его существование. Смерть становится даром жизни, особенно если жертва добровольна. Кровь и медовуха, разврат во славу смерти, насилие над любимой женщиной покойника как особая почесть в его честь – все это источало магнетизм, которого мальчик не понимал, но сопротивляться которому не мог.

Мужчины подняли над своими головами опоенную медовухой и введенную в транс женщину, чтобы она разглядела вдали небесные красоты и прежде всего своих предков, а потом и покойного, за которым теперь последует. Владимир затрепетал. Он подошел ближе, так что теперь чувствовал запахи благовоний, втертых в кожу и волосы женщины.

Она не обращала внимания на свою одежду, под наполовину расстегнутой рубахой лоснилась пропитанная маслом кожа с капельками пота, блестела выпуклая грудь. Когда ее поднимали, ветер задрал юбку выше коленей, открыв ноги, белые и полные. Она, в трансе, попыталась приподнять ногу и шагнуть в пустоту, по направлению к чему-то, что видела только она одна, все тело ее наклонилось в сторону, но мужчины смогли ее удержать.

Владимир был так зачарован происходящим, что почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку только потому, что она помешала ему наблюдать за магической картиной, развернула его и потащила в противоположную сторону.

Дядя Добрыня! Он послушно последовал за ним, выбора не было, но ему хотелось заплакать от разочарования. Опять все испортили. Оглянулся в последний раз, но за собравшейся толпой мужчин и женщин ничего не было видно. Слышались приглушенные звуки, и он мог только угадывать их значение.

Зловещие удары по щитам еще не слышны, значит, молодая женщина пока жива. Раздался крик, мужской. Видимо, происшествие с шапкой не осталось незамеченным.

Вырванный из атмосферы праздника и напряженного ожидания, он ускорил шаг, прижался к дяде, словно стараясь уберечься от опасности. И больше не оглядывался.

Заметил у себя на рукаве белое перо, видно, упало откуда-то. Зажал перо в кулаке.

* * *

Когда несколько лет спустя он плыл в Новгород, мысли о том дне, кто знает чем вызванные, вернулись. И задался вопросом, пошла бы на смерть за его братом Ярополком та белотелая, черноглазая монашка, самая красивая из женщин, кого он до сих пор видел. Не в первый раз вспоминал он рабыню, которую Святослав привез из разграбленного греческого монастыря в подарок самому старшему из своих сыновей. Как же он тогда завидовал Ярополку! Из-за того, что тот старший, что скоро получит собственное княжество, но более всего из-за этого подарка, который подтверждал его положение. Глупый Ярополк! Вытаращил глаза на нее, наверное, если бы его поймали на краже и ему некуда было бы бежать, он бы и то так не растерялся бы…

Владимир мотнул головой, словно стряхивая что-то с волос, и улыбнулся. День был слишком хорош, чтобы думать о жертвенном костре или жене брата, тем более что наверняка в Новгороде каких только девушек нет!

В Киеве осталась в слезах постоянная соучастница его игр и шалостей, уже не ребенок, но еще и не девушка. Веселая и веснушчатая, с вечно растрепавшимися косами. Сколько раз мать бранила ее за то, что они с Владимиром подолгу бродили по дворцу, забирались в запретные для них комнаты, прятались в башне детинца, чья головокружительная высота так их и манила. Утром, перед тем как отправиться в путь, она крепко обняла его, на миг. На его губах остался вкус ее мокрых и соленых щек, горький вкус памяти. Приходилось от нее отречься.

Она словно давно это предчувствовала, часто ее маленькие пальчики неожиданно впивались в его руку, то посреди игры, то когда они, где-нибудь притаившись, молча, прятались от людей, и она, пристально глядя ему в глаза, спрашивала:

– Не бросишь меня? Бросишь, бросишь… на что тебе рабыня… княжескому сыну… еще недолго и найдут тебе жену…

Он отшучивался, чтобы отогнать холод. Обещал и сам тому верил. Никто его сердцу не был ближе. Бабушка посмеивалась над их взаимной склонностью, братья его дразнили. Он хотел быть с ней, но, заикнись он об этом, в ответ услышал бы насмешки.

Теперь он был князем.

Она почувствовала это, она всегда знала, что в нем кроется, и не укорила его даже взглядом, спрятала глаза и убежала, чтобы его радость не потонула в ее слезах.

Князь! Он, сын Малуши, крупной, красивой славянки, Ольгиной ключницы. Родившийся в деревне, куда ее услали, как только у нее округлился живот.

Почувствовав, что пора, она скрылась в сенном сарае. Заперлась на щеколду и прислонилась к двери.

По ее лицу пробежала гримаса судороги, застыв на высоких скулах. Зажмурившись, переждала схватку.

Потом, широко расставив ноги и слегка присев, встала над тлеющими углями, насыпанными загодя на земляном полу подальше от сена. Костра она не разводила, сарай мог вспыхнуть, просто незаметно пронесла одно тлеющее полено. Положила на него целебные заговоренные травы, которые заранее попросила у деревенской колдуньи и хранила до этого дня у себя в поясе. Засушенные растения она спрыснула водой, чтобы не горели, а только давали дым. Так она кадила вокруг себя столько, сколько смогла вытерпеть, шепча слова заговора для того, чтобы лоно открылось как можно легче. Боль была невыносимой, и, хотя схватки участились, родов все не было.

Ночь подходила к концу, когда в доме поняли, что с ней происходит, и послали за повитухой. На заре она родила мальчика, с маленькими сжатыми кулачками и открытыми глазами. Он громким криком оповестил о своем появлении и зашелся в плаче, пытаясь защититься от прикосновений и попыток запеленать его в мягкую ткань. Помогавшая Малуше повитуха радостно подняла его вверх:

– Княжеский сын! Как назовешь?

– Владимиром.

Через ветхую крышу пробился луч восходящего солнца и осветил его лицо. Ребенок тут же успокоился, и старухе показалось, что в уголках его маленького ротика таится улыбка. Она встала на колени, положила драгоценный сверток рядом с роженицей, измученной, полусонной, и воздела руки к солнечному лучу, искоса падающему на детское личико.

– Боги ласкают твоего сына! Он избранный! Для великих дел, для славы! Родился в свете, путь его будет светлым, и он сам осветит все, к чему прикоснется, а когда придет его час вознестись к предкам и богам, за ним останется светлый след.

– Молчи, старая! Я его на сено из себя вытряхнула, мой сын не княжий сын, а княжий ублюдок, изгнанный вместе со мной. Не увидит он ни двора, ни славы, если на отца и братьев меч не поднимет, да отвратят его от этого духи предков! Пусть знает свое место!

Не права оказалась Малуша. Ольга, княгиня крепкого тела и духа, с железным характером, уже приняла христианство, да и годы делали ее все более мягкой. Она взяла внука к себе, на двор. Только его, ребенка, а мать оставила в изгнании. Не простила ключнице прелюбодейского зачатия.

Святослав знал, что княжество унаследуют его законные сыновья, но сын Малуши чаще других сидел у него на коленях. И потому, что младший, и потому, что на отца похож, и потому, что от рождения был ласковым и благонравным.

И хоть он и у бабушки ходил в любимцах, его права были совсем не такими, как у Ярополка и Олега. Мать при редких встречах ему об этом напоминала, да и братья, особенно старший, Ярополк, старались, чтобы он не забывал, где его место. Будущее выглядело туманным.

Уже к двенадцати годам, обучаясь тому, как стать мужчиной, упражняясь в военном мастерстве и охоте, он украсил свое тело многочисленными шрамами. Переломы в опытных руках знахаря зарастали легко, он быстро забывал о них и снова носился сломя голову, скакал верхом, охотился. Но сильный ушиб головы, когда он, неловко прыгнув, сорвался с обрыва и покатился вниз, оказался очень серьезным, домой его принесли без сознания. Святослав, который в это время был во дворце, бдел над ним всю ночь, вытирая пот со лба – то себе, то сыну, поочередно. К утру, когда состояние мальчика стало лучше и князь позволил войти женщинам, все вздохнули с облегчением.

Но, даже несмотря на такие ранения, в настоящей опасности он оказался всего один раз. За два месяца до прибытия гонца из Новгорода.

Вместе с братьями он всегда участвовал в охоте, в погонях за дикими лошадьми… Смертоносным крылатым оружием был сокол, и он всякий раз взволнованно следил за тем, как молниеносно тот падает на свою жертву, словно огненная птица на их родовом знамени. Не успеет изумленная жертва понять, что происходит, как уже бьется в его когтях.

Он хорошо запомнил этот прием и потом использовал на охоте, в бою, в любви.

В тот день боги на миг потеряли его из виду.

Хоть он и был еще мальчиком, но уже привык к охоте с любым оружием. Русские охотники нередко голыми руками вступали в борьбу против разъяренного кабана и, ухватив его за острые клыки, сворачивали зверю шею. Такие встречи могли стоить жизни, а ранения были обычным делом. В отличие от кабаньей охоты, в которой Владимир уже пробовал свои силы, о чем свидетельствовали шрамы на руках и левой ноге, погоня за дикими лошадьми была игрой и развлечением для высшего сословия.

Владимир, за которым неусыпно смотрел Добрыня, заарканил одного жеребца и, подобравшись к нему верхом, пытался набросить на него сеть. Приблизились и другие участники забавы, чтобы помочь ему справиться с добычей, которая вставала на дыбы, брыкалась и била копытами куда попало. Вдруг веселые выкрики, шутки, прибаутки оборвались. Княжеский сын упал с коня! Не сумев ударить его копытами, разъяренный конь схватил мальчика зубами, подтащил под себя и встал на дыбы, чтобы нанести удар. Добрыня метнул копье.

Пока конь падал, Владимир успел откатиться в сторону.

Позже выяснилось, что подпруги его седла были с обеих сторон подрезаны зазубренным ножом. Виновного не нашли, хотя были разные подозрения и оговоры.

Самый младший из Святославовичей после этого понял, что под вопросом не просто его будущее, но и сама жизнь.

Он плыл теперь в город, где будет недоступен для киевских интриг и где осуществит свое право, полученное рождением.

Двенадцатилетний княжеский сын глубоко вдыхал свежий речной воздух, его грудь распирала гордость, казалось, у него за спиной выросли крылья. Он плыл в Новгород, который после Рюрика остался без князя. Перед отъездом его пугали разными рассказами, но он не боялся, та суровая новгородская земля была землей его предков и, значит, его землей.

Небо к нему благосклонно. Он вспомнил русалку, которую нередко подстерегал в лесу; своей тенью она манила его, бледное лицо ее дивно поблескивало под водной рябью, опровергая рассказы старших о безобразии русалок. Ему так никогда и не удалось толком разглядеть ее, но почему-то он был уверен, что русалка всегда на его стороне. Может, это она уговорила Святослава, посланцев из Новгорода и Добрыню!

Добрыню, довольного такой развязкой и распределением княжеств, так и распирало от гордости, словно это он сам князем поставлен!

И Ярополк, и Олег, сыновья мадьярской принцессы, которая в полнолуние говорила на мелодичном, певучем хазарском языке и смотрела сквозь людей, не видя их, в то время как тех до мозга костей пробирал холод, отказались менять мягкий и ласковый киевский климат на далекий Новгород, о котором рассказывали, что там туманы и холод, а снег лежит по полгода. Покрытые льдом северные озера в их фантазиях, подкрепляемых рассказами путешественников и торговцев, представлялись вратами ледяного ада, и от одной только мысли оказаться там стужа прознала их до костей.

Владимир с радостью принял неожиданный подарок. Новгород был намного больше того, на что мог надеяться кто бы то ни было из незаконных детей князя. Но одновременно и гораздо меньше того, о чем мечтал сын великого князя Святослава, внук Игоря, прямой потомок неистового Рюрика, который в 855 году со своими драккарами появился у берегов Ладоги да тут и остался, а уже спустя всего пять лет русские стояли под Константинополем!

О таких походах он и мечтал – спуститься по широкому Днепру к морю и добраться до одетых камнем берегов царского города! Завоевать мир, что для него значило завоевать Царьград.

По мере того как Владимир рос, он становился помехой кое-кому при дворе, кто связывал свои интересы с наследниками князя. Ведь он тоже был Рюриком – и за это мог поплатиться головой.

А теперь все было решено, княжества и города поделены. Ярополку – Киев, Олегу – древлянский Искоростень, Владимиру – Новгород! Город Рюрика. Вмешалась и определила его путь какая-то потусторонняя сила, может быть, как раз та русалка.

Из леса он часто возвращался со спутанными волосами, разрумянившийся, какой-то рассеянный и разнеженный. Не было сомнений, что русалка щекотала его своими зелеными волосами, когда он, устав от блуждания по лесу, крепко засыпал. Она приходила в его сны и манила его. Сама не показывалась, но нежная песня, которой она его сопровождала, на самом деле звучала. Жрецы и прорицатели предупреждали его о том, насколько опасны лесные создания, особенно русалки, которые живут в хрустальных дворцах и увлекают людей в темные глубины воды. Он смеялся – что могут сделать ему лесные существа?! Ведь он княжеский сын, а князь стоит между людьми и богами, ближе к богам, чью волю осуществляет.

Теперь у него есть свое княжество.

* * *

Несмотря на частые дожди, месяцы вьюг и сугробов, Новгород был чистым городом, где люди не увязали в грязи, а ходили по мощеным улицам.

Вооружившись тесаками и пилами, большими топорами и тонкими сверлами, новгородцы с песнями и веселыми восклицаниями подправляли деревянные тротуары, уже довольно глубоко вдавленные в мягкую и влажную землю.

Мостильщики клали поперечные балки, со стороны проезжей части укрепляли конструкцию небольшими кольями. Каким прочным ни был бы тротуар, он едва ли мог выдержать неполный десяток лет, постепенно настолько проседая в пористую землю, что неизбежно требовал обновления. И тогда прямо по нему клали новый слой брусьев, на которые плотно настилали доски, стягивая и закрепляя их по краям.

Владимир сбросил с себя подбитый соболем плащ. Размашистыми движениями, в широкой рубахе из шелка, доставленного купеческим судном из самого Царьграда, в мягких штанах из выделанной кожи, он резкими ударами топора укорачивал брусья, концы которых торчали из ровно уложенного участка. С растрепавшимися волосами, выбившимися из-под стягивающей их ленты, разрумянившийся от работы и молодости, он крякал при каждом ударе, а работавшие рядом с ним подбадривали его смехом и шутками.

* * *

Новгородцы послали послов за море, в Старград, и призвали великого воина, Рюрика, известного своими силой и справедливостью. Положили к его ногам меха, окованное чистым золотом и серебром оружие, клыки моржей и другие дары, привезенные из разных мест.

Сойдя с судна, Рюрик и его варяги, воины с южных берегов Варяжского моря в сверкающих шлемах, со щитами и оружием в руках, остановились. Они не могли пройти из-за разложенных перед ними на земле даров. Самые видные граждане обратились к ним с просьбой:

– Нет у нас князя, беззаконие ширится, царят междоусобицы и раздоры. Наш город богат, приходи и будь нашим князем. Будь честным и справедливым, и мы будем тебя слушаться. А коль станешь радеть только о своей пользе, а с народом обращаться несправедливо и плохо, убьем тебя и выберем другого князя.

Так и порешили. Огромный и мрачный варяг, стиснув кулаки и воздев руки, принес идолу обет и потом правил строго и справедливо, а город развивался, становясь все сильнее.

После него новгородцы больше не хотели жить без князя. Олег, брат княгини Ольги, отвез Игоря в Киев, где тот и остался, а маленький Святослав часть своего детства провел в Новгороде, разлученный с матерью, храня там княжеский трон.

– Боги отворачиваются от города, где нет князя, а народ там дичает, – говорили новгородцы. – Юродивая сила нечистая скитается по свету, нет у нее ни кола, ни двора, и она только и ищет, где бы пристанище найти – в доме без хозяина, в городе без князя.

Поскольку Святослав правил в Киеве, новгородцы готовы были принять даже какого-нибудь варяжского пирата, а получили, к своей гордости, Рюриковича. Да еще какого!

Всюду он успевал и стремился не упустить ничего, что касалось бы города и жизни его людей. По меркам того времени, Владимир уже вошел в пору охоты и войны, что всегда и было излюбленным занятием князя. Однако он проявлял интерес ко всем сторонам жизни своих поданных, старался всему научиться и все понять, всем помочь. Его видели и в поле, и тянущим сеть с рыбаками, и среди купцов…

Умеющий с каждым найти общий язык, любознательный и храбрый духом, он сроднился с городом. Еще тогда, когда он впервые причалил к новгородскому берегу, он знал, что ему будут рады. Гавань была полна маленьких выносливых стругов и насад, которые легко переносили бури Варяжского моря, стараясь как можно дольше плыть вдоль берега, а выйдя в открытое море, находить дорогу с помощью птиц, звезд и по направлению движения волн.

По-мальчишески спрыгнув с борта, взбежал он на берег и изумленно замер перед огромной деревянной фигурой бога Перуна с булавой в руке, вокруг головы которого вились птицы – крылатый ореол. Словно приветствуя его.

Встречали вельможи, собравшийся народ выкрикивал приветственные слова на его прибытие. Отведав хлеба с солью, он почувствовал себя дома.

Со всей серьезностью приступил он к правлению красивым, чистым городом с гаванью, пестрящей разноцветными парусами и мачтами, с мощенными деревом улицами и водопроводом, состоящим из системы труб и бочек, которым новгородцы особенно гордились.

Почти все здесь было из дерева, а дерево и шелестит листвой, и греет, поэтому весь город дышал теплом. А иногда и жаром огня, потому что пожары и здесь, и в Киеве не были редкостью. Русские с удовольствием жгли костры на любом подходящем месте. Где бы они ни уселись, развлечься то ли беседой, то ли песней, а чаще и тем и другим сразу, тут же раскладывали костры из дубовых веток. Языки пламени, треск горящих веток, игра огня – все веселило их.

– Огонь – это дар Божий, но будь с ним, хозяин, построже!

Они это знали, однако стоило потечь медовухе из еловых, с железными обручами бочек, а повод для этого найти было легко, как люди забывали обо всем, и хозяином становился огонь. Но с тех пор как они обрели князя, пришлось взяться за ум, потому что он искал виновного в каждом пожаре. Если на кого-то доносили, того били плетьми, а если нет, то страдало мягкое место подозреваемого или просто кого попало.

И сразу же с легкостью и воодушевлением возводили на пепелище новый дом, и бывало, в этом участвовал и князь, увлеченный работой, с закатанными рукавами. Если при пожаре никто не погиб, не пострадал, все быстро забывалось, а золу использовали для удобрения земли. То один, то другой пожар, а то и война, не пугали этот буйный народ.

Воевода Добрыня, с его обхождением и быстрым умом, с высоким ростом и крепким сложением зрелого дуба, был надежной опорой молодого правителя. Перед отъездом в Новгород он объяснил ему, что из людей оттуда, с севера, получаются отличные воины, их только нужно обучить. Слышать такое было гораздо приятнее, чем разговоры Олега и Ярополка о том, что ему придется иметь дело с тупыми столярами да плотниками. Теперь-то он убедился, что они были какими угодно, только не тупыми!

* * *

Было видно, что Владимиру приятно махать топором и тратить силу, которая с каждым днем бурлила в нем все сильнее.

От быстрых повторяющихся движений полурасстегнутая рубаха сползла с его правого плеча, открыв на светлой коже темный узор в форме расправленного крыла, длиной с большой палец. Малуша с самого его рождения скрывала эту отметину. Когда его с матерью разлучили, при каждой их редкой встрече она просила его быть осторожным и следить за тем, перед кем снимает рубашку. Он беспечно натянул на плечо легкую ткань и снова взмахнул топором. С удалым выкриком.

Мать, увидь она это, сверкнула бы на него исподлобья укоризненным взглядом. Когда с его приезда в Новгород прошло полгода, он послал за ней. В село Бутудино под Киевом прибыл гонец, свита и письмо, написанное княжеской рукой на березовой коре заостренной палочкой. Спустя несколько месяцев дочь Мала из Любеца, прислужница, чей сын получил княжество, приплыла в Новгород. Владимир, к всеобщему одобрению, встретил ее почестями.

Поцеловал ее шершавые, крупные руки, отяжелевшие от работы. Он знал, что не ее вина в том, что эти руки не утешали и не защищали его, пока он учился жить. Руки были теплыми. Мать обняла его, и тут он во второй раз в жизни почувствовал вкус женских слез. Те, первые, были горькими, эти – со вкусом облегчения.

На этот раз недостаточно быстро натянул рубаху. После ужина во дворце к нему подошел старый боярин, тот, который всегда в стороне держался и говорил редко и помалу, и, глядя не на него, а сквозь решетку окна на серп месяца, произнес тихо, едва шевеля губами:

– У князя Святослава крыло на плече было. И ты будешь великим князем. Запомни, человек имеет столько, сколько дает, а дает лишь то, что имеет. Часто ему большим кажется то, чего не имеет, и берет он охотнее, чем дает. Но кому дал Бог, у того никто взять не может…

Владимир протянул ему кубок вина из своих рук и обернулся к товарищу, который позвал его петь.

* * *

Перун-громовержец царил над Новгородом. Деспот, которому приписывали неограниченное могущество, ростом достигал самого неба.

Всякий раз, когда Владимир поднимал на него взгляд, ему казалось, что они стоят друг против друга. Бог и князь. Связанные договором, в который князь вступает своим рождением и подписывает своим криком, впервые вдохнув легкими воздух. Берет обязательство хранить веру отцов, приносить жертвы и требовать у бога все, что ему нужно для себя и для своего народа. Бог, со своей стороны, эти просьбы удовлетворяет. В противном случае князь приносит более щедрые жертвы, а если и после этого остается неуслышанным, то может искать благосклонности другого бога.

Деревянное изображение устрашающего размера было подточено временем, потемнело, подножие его, жертвенник, заканчивалось вырезанной из дерева человеческой головой. Из пор дерева сочился запах крови, которая заливала и пропитывала его бессчетное число раз. Вокруг святилища в несколько рядов громоздились крупные камни, подчеркивая отделенность этого места от остального мира и его святость.

Медовухи, ржаного хлеба, лука и молока было достаточно не всегда. И даже жертвенного подношения в виде миски с житом, которую князь поднимал над головой, вознося к идолу в знак благодарности за собранные плоды земли.

– Раздайте нищим!

Боги требовали крови. Нищие толпились вокруг князя, когда он раздавал мясо жертвенных животных, оставляя лучшие куски для жертвенника трудноумолимого бога. Его деревянную скульптуру окружали воткнутые в землю копья с торчащими на них головами.

Он им молился и верил, что они на его стороне. Перун первый, за ним Волос, потом старик Род, державший в руке трезубец династии Рюриковичей…

Князь применял законы и решения, которые принимало вече, созывавшееся резкими звуками колокола. Обсуждение не всегда приводило к результату, тогда дело продолжали и заканчивали кулачным боем на Волховском мосту. Кто возьмет верх, того и право. Не раз сверкающими глазами Владимир наблюдал за дракой, страстно желая броситься в толпу, где участники веча доказывали свое мнение кулаками. Но вместо этого пришпоривал коня, приподнимался в своем черкесском седле и с бешеной скоростью уносился прочь.

Кровь его кипела, но он был князем, приходилось себя сдерживать.

* * *

Он часто думал о Конопатой. Она была младше него, меньше, он заботился о ней, а теперь она одна… Хотел бы он показать ей свой город. Рассмешить ее как бывало раньше, ему нравились ямочки на ее щеках, вот бы их снова увидеть…

Сразу спросил о ней у Малуши, как только та приехала. Купцы ее выкупили, отвечала она, вместе с матерью. Княгини Ольги больше не было, а жена Ярополка служанок себе выбирала сама.

– Кто знает, где они теперь…

2

Корень будущего – в прошлом. Из недоступного былого предки предостерегают нас, склоняют к добру, стараются отвратить от грозящего со всех сторон зла.

Быстроногий гепард Святослав один за другим возглавлял захватнические походы, зачастую спал в седле, уронив на грудь голову, так что трудно было понять, дремлет он или просто глубоко задумался. Охотясь в киевских лесах, он учился у ловкого зверя следовать инстинктам, но помнил при этом и о своей княжеской чести. Врагам сообщал о своем приближении, высылая гонца с сообщением:

– Иду на вы! Аки пардус!

Это увеличивало вес его побед, ведь им предшествовало предупреждение, за ним оставались мутные кровавые реки, разрушенные покоренные города, костры, на которых сжигали погибших русских воинов. С обязательным соблюдением жертвенного обряда, чтобы и на том свете у покойных были и жена, и собака, и конь…

Не возя за собой ни запасов пищи, ни котлов для ее приготовления, ни чего бы то ни было другого затрудняющего передвижение, его войско в походе питалось запеченной на костре кониной и дичью. Шатры тоже были грузом, потому если приходилось остановиться на ночлег, то князь как и все спал под открытым небом, на колючей конской попоне, положив на седло обритую голову с одной длинной прядью волос, оставленной по обычаю как знак высокого княжеского происхождения.

А его серьга, рассказы о которой кочевали из века в век, поблескивала золотом на фоне кожи седла.

* * *

Недовольный собранной данью, князь Игорь, сменив торжественные одежды на походные и приказав свите ждать его, вернулся с одним из своих дружинников требовать дополнительной дани.

Когда змея, пресытившись собственным злом, выползает из своего гнезда и преграждает путь людям, говорили древляне, она сама ищет своей смерти. А случается такое во время линьки, когда где-то на своем пути она сбрасывает кожу.

Князь пришел к ним сам, и они вынесли ему приговор.

Привязали к согнутым верхушкам двух молодых гибких берез и резко их отпустили. На каждой осталось по половине княжеского тела.

Княгиня Ольга нахмурилась по-мужски, сдержала стон и решительно пошла на них войной, а Святослав Игоревич, на радость русскому войску, слабенькими ручками трехлетнего ребенка первым метнул копье в сторону врага. С того дня оружие срослось с его рукой.

Когда он в последний раз отправился на Царьград, греки искушали его, осыпая подарками. На золото он отвечал презрением, но полученное от византийского императора сверкающее оружие принял с радостным блеском в глазах.

У дверей византийцев стоял не алчный варвар, а лютый враг, воин, захватчик.

* * *

В хорошо разгоревшийся костер подбросили сухих дубовых веток. Взвился к небу огненный вихрь, Святослав рассек его мечом и угрожающе воздел меч к небу. Отвага лилась из его синих глаз вдоль острия оружия.

Он выслал в долину Днепра гонцов ко всем славянам, призвав их не давать больше хазарам ни меха белой белки, ни мечей по числу мужчин, ни серебряных монет по числу сох, одним словом, дань больше не платить.

И выступил в поход.

С презрительным удивлением подняв густые светлые брови, говорил он об обычае хазар, которые вместо того, чтобы мертвых, а с ними и жен их, и коней их, и собак, и все что им нужно как на этом, так и на том свете, предавать огню, закапывали их в землю, «чтоб их там черви ели и жучки всякие по ним ползали».

Смертным огонь послан с неба, греться и освещать темноту.

И душа – это искра огненная, с неба нисходящая. Горящая лампада, дающая жизнь, тепло крови, блеск глазам. Тело при уходе из жизни предается святому очищающему огню, а душа снова возносится. Он представлял себе величественные языки пламени в тот день, когда однажды его, великого князя, возложат на костер, прославляя высшими почестями.

Женщина была нужна, чтобы приглушить шум крови. Не обязательно красивая, важно, чтобы просто здоровая. И желающая его, но это тоже не обязательно, потому что его желание – это закон. Он забывал их тут же, даже самых красивых. Все женщины, с которыми он хоть раз был близок, составляли для него одно единое тело, которым он пользовался, когда была потребность, а обстоятельства он создавал сам.

И все-таки… при мысли о «том дне», он видел Малушу, подставившую грудь под удар меча. Решительно и спокойно. Ее бы связывать не пришлось… В этом он был уверен… Его Малуша…

– Пусть настанет тот день, о боги, по вашей воле, но только пусть это случится тогда, когда мой меч затупится и заржавеет, а все славянские племена войдут в русское княжество!

Замахнувшись однажды, он размахнулся изрядно. Свернул с пути, отъехав от него на много дней скачки верхом по направлению к Булгару, столице волжских болгар.

У этого народа было обыкновение: того, кто странными мыслями и пророчествами вносит волнения в народ, оставлять с веревкой на шее на кривом дереве, служить Богу. И жрецы выбирали для жертв тех, кто выделялся из остальных чем-то особенным. Несколько непокорных, которые пытались указать на опасность приближавшегося издалека войска, окончили свою жизнь подвешенными, чтобы не смущать остальных.

Когда русское войско подошло к устью Дуная, булгары не выдержали и первого боя. Предсмертные хрипы окрасили воздух в красный цвет.

Разорив Булгар и хазарский Саркел – Белу Вежу— на Дону, он спустился на юг, покорил касогов на Северном Кавказе, а на обратном пути – и вятичей. Ходили легенды, что даже трава пряталась обратно в землю при приближении русской силы. Звери убегали из своих нор. Святослав брал в полон и захватывал добычу, облагал покоренные племена данью, раздвигал границы своего княжества.

Его возвращение в Киев было победоносным и славным.

Каганат так никогда и не оправился от удара русских.

В покоренном Итиле хазарская принцесса, положив руку на живот, который переливался у нее под грудью, вспоминала блеск серьги русского князя.

Пока он по призыву византийского императора воевал против болгар, рассчитывая получить обещанную ему часть их территории, печенеги стали угрозой для его столицы. Укоряемый княгиней Ольгой за длительное отсутствие, он вложил свой меч в ножны. То, что его мать возлюбила чужого бога, не уменьшило сыновьей любви и уважения к ней, и Святослав прекратил воевать, на некоторое время…

Но от Болгарии он не отказался. Он уже захватил восемьдесят болгарских городов и объявил Переславец на Дунае своей резиденцией. Никифор Фока поспешил заключить с болгарами мир, увидев, что гораздо большая опасность грозит его империи от надвигающихся русичей, которых он, на свою беду, позвал на помощь.

Похоронив мать, Святослав на следующий год отбыл в Переславец.

Тогда же, когда Владимир в Новгород.

* * *

Перед отъездом из Киева Святослав приказал разрушить христианскую церковь, посвященную святой Софии. Княгиня Ольга, чтобы обеспечить место для души и укрепить церковь, завещала ей село Бутудино. Матери больше не было, а он презирал христиан и их слабого бога. Надеялся на свою мужскую, воинскую веру.

Церковь была небольшой, деревянной, на каменном фундаменте. Казалось, разрушить ее можно быстро, не успеет князь и кубок вина испить, однако заняло это целый день. Дерево из рук выскользало, а вросшие в землю камни держались так прочно, что и самый малый с трудом удавалось сдвинуть с места. Делавшие это рассказывали, что, когда рушили церковь, самым тяжелым оказалось давившее на них чувство печали. Из живых камней слышались стоны. Тоска охватила разрушителей, и они с трудом сдерживались, чтобы не отступиться. Только страх перед князем не давал им разбежаться. Разбирая церковь, взывали они к своим богам, боясь злых духов и христианских проклятий…

Когда за день до отъезда князь собирался принести жертвы, к нему приблизилась какая-то женщина.

Пряди светлых волос, распущенных в знак скорби по разрушенному храму, падали на ее бледное лицо. Она не обращала на это внимания. Большой белый платок, наброшенный на голову, закрывал ее спину до пояса. Она была как тонкий молодой стебелек в своей темной, застегнутой до горла одежде. Ее прозрачная красота, горящие глаза казались бы призрачными, не будь на ней ожерелья из нанизанных на золотую нить жемчужин, сделанного для нее по заказу мужа.

Он тоже собирался с князем в поход. Сейчас он был среди тех, кто, не шелохнувшись, стоял на равном расстоянии от налитого силой быка с пестрой трехцветной шкурой. Подтягивая и затягивая веревки, накинутые на его мощную шею, они заставляли его стоять ровно. Для того чтобы его, упершегося ногами в землю и сильного, задравшего голову и издающего грозное мычание в тщетной попытке сопротивления, принести в дар богу.

Женщина пробилась к князю через толпу собравшихся на жертвоприношение быка с белым завитком шерсти между рогами. Раздался ее голос, высокий и страшный, перекрывший гомон толпы, словно исходил он из более крупного тела и мощного горла, чем у тоненькой молодки, которая, протянув руки к князю Святославу, произнесла то, ради чего пришла сюда:

– Убей! Твои идолы требуют крови! Княгиня Ольга в могиле переворачивается, ты ее церковь разрушил, против единого Бога восстал! На землю христианскую войной идешь, что ж, отправляйся, назад тебе не вернуться!

Продолжить она не смогла. Ее слова привели киевлян в ярость. Она осквернила место принесения жертвы, оскорбила богов и прокляла князя, который готовился вести свои дружины на новые завоевания. Если бы не подоспел жрец, ее разорвали бы на куски.

Возможно, она оказала бы сопротивление, если б успела, но все свершилось в одно мгновение.

Ее муж, окаменев, вытянув руку в попытке заслонить ужасающую картину, смотрел на жертвенное существо, из которого тонкой струйкой вытекала жизнь. Его покинули силы, он не мог шевельнуться. Все было кончено очень быстро. Ее голова была вывернута в сторону, так что лица он не видел, только часть лба и один открытый остекленевший глаз…

Перед князем, подняв руки, стоял жрец:

– Эта жертва сама нам себя предложила!

И обращенным к небу пронзительным воплем дал понять киевлянам, что Перун доволен.

Святослав под крики собравшихся умертвил быка. Ловким движением он перерезал ему глотку. Кровь ударила струей и забрызгала и князя, и тех, кто держал животное. Жрец подпрыгнул от радости.

– Кровь врагов польется рекой как кровь этого быка! – радостно вскричал он.

* * *

Звон оружия и стук копыт у Андрианополя были в десяток раз громче со стороны греков. Столько их там было.

Святослав, неотвратимый как приближающаяся гибель, выехал перед своим войском. Поднял меч.

– Не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, мертвые позора не знают!

Молчание длилось, пока не затихло эхо от его слов.

– Где ты свою голову сложишь, там место и нашим! – раздалось из русских рядов.

И двинулись на неприятеля, громко ударяя по щитам, а смерть, которую они призвали в союзники, шла рядом.

В тот день они победили. Князь Святослав взял богатую добычу и часть ее отделил как долю мертвых русских голов:

– Их доля отойдет родным.

Цимисхий, зная, что лишь на время отвел беду от царьградских ворот, немедленно собрал и вооружил более сильное войско. Занял Переяславец. От города, названного Святославом столицей, остались одни развалины, над которыми летали духи. Ветер, разнося пепел, ткал покров для безжизненных обгоревших тел. Мертвыми стражами лежали здесь все восемь тысяч русских воинов, которых Святослав оставил защищать укрепления.

Сам же он встал со своим войском в крепости Доростол. На месте, где императору Константину явился огненный крест, под которым он основал город. Святославу не было дела до чужого бога и его знамений. Но так думали далеко не все в его войске.

В первое же утро привели к нему воина, русского, того самого, чья жена осталась лежать на жертвеннике. Он что-то бормотал о сне, который видел в ту ночь, о светящемся кресте и о горящем небе. И еще что-то о всеобщей погибели и гибели князя.

Возможности выложить все, о чем он начал говорить, ему дано не было. Быстрым, резким движением руки князь ребром ладони ударил его по губам и, пока воин, задыхаясь, сплевывал кровь, сделал знак вывести его вон.

– Пьяный дурак, задайте ему плетей, чтоб протрезвел! И чтобы не смущал людей болтовней!

Переговоры, во время которых русский князь в простой белой рубахе, в отличие от греков, сверкавших золотыми украшениями на шелковых и парчовых одеждах, держался независимо, говорил по-военному резко и дипломатически мудро, к миру не привели. Он ждал переговорщиков на своем судне, сидя на скамье, и не сделал даже попытки встать перед императором. С прямой спиной, он сидел, упрямо упершись ногами в пол, и остался при своих условиях.

Изнуряющая борьба продолжилась. Русские не могли пробиться, а грекам, при всей силе и хитрости, к которой они постоянно прибегали, не удавалось справиться с русскими.

День за днем окрашивались кровью, ночи полыхали огнем. Русские сжигали на кострах погибших, их коней, да и жен… многие двинулись с войском, за своими мужьями, сопровождать их в боях и в смерти.

Каждый день греки пытались убить великого князя, обезглавить русское войско. Всяческими обманами пытались отделить его от своих, чтобы, когда он останется один, и окружить его. Как-то решили подманить его красивой девушкой со связанными руками, в разодранной одежде, позволявшей увидеть не только блеск украшений на ее теле, но и само тело. И кричали ему, что если он воин, то пусть берет добычу, какая ему и приличествует.

Такого Святослав стерпеть не мог. Женщин у него было достаточно, но почему бы не увести эту рабыню из-под носа у греков! Ведь все равно он каждый день жизнью рискует. Как только князь вскочил на коня, его окружили молодые дружинники; девушку отбили и поскакали назад, но вернулось их меньше, чем было.

Кукушка куковала и на одной, и на другой стороне.

Опытный ратник, император Иоанн Цимисхий, армянин, вызвал Святослава помериться силами. Не для того, чтобы один убил другого на поединке, а для того, чтобы узнать победителя и положить конец страшному кровопролитию.

Русский князь нисколько не сомневался в своем боевом превосходстве над византийцем, «которого с ног сбил бы и кубок медовухи», и, искушаемый желанием согласиться, задумчиво гладил свои длинные усы.

Послал за жрецом, хотя и считал, что все они строят козни и водятся со злыми силами для того, чтобы укрепить свое могущество и, разумеется, увеличить богатство. Но был достаточно умен, чтобы не спорить с ними. Время от времени они были нужны, чтобы подтвердить или оправдать его решения, но вообще-то, выказывая им должное почтение, он держал от себя подальше, чтобы не мешали его намерениям.

Жрец разложил на каменной доске кости, предварительно потребовав, чтобы князь три раза дунул на них, после чего накрыл их полой своей одежды. Пытаясь связать настоящее с будущим, он шептал только ему известные слова. Приподнял полу и замер. Потом быстро собрал кости и ушел, пробормотав сквозь зубы, что князь не должен доверять грекам ни в чем. А это Святослав знал сам. И отказался от вызова.

Ночь была страшной. Сильный, густой дождь, молнии, сверкающие как сабля, гром, сотрясавший воздух так, словно вырывается из самой утробы земли. Казалось, воюют на небе, а на землю проливают огонь. Христиане шептали молитвы, в русском войске взывали к Перуну, просили его не обрушивать на них небо. И те, и другие надеялись, что это пламя послано им как доброе знамение и как предсказание гибели врага.

На следующий день в грозном облаке пыли, поднявшемся с юга и накрывшем русских, христиане увидели святого Феодора Стратилата на белом коне. Божий воин неудержимо рвался вперед.

– Святой Феодор топчет орды язычников! – пронеслось по рядам византийцев.

Из уст в уста передавали, что все тотчас узнают святого, надежда на него крепла. Рассказывали, что одна девушка в городе прошедшей ночью видела во сне, как он спасает христианское войско.

Русские остановились, засыпанные и ослепленные пылью, христиане решительно пошли в наступление, вдохновленные присутствием Божьего воина. Жрец заявил, что и он видел светоносного воина. И объявил его гонцом или сыном Перуна, который вовсе не на стороне христиан.

Только после того как погиб воевода Иквор, тот, что окрылял все войско и, как говорили, сам летал на крыльях, спрятанных у него подмышками, сметая все на своем пути в неистовом полете, и после того как меч пронзил князю Святославу левую руку и, скользнув по ребрам, ранил правое бедро, русские согласились на мир.

Греки снабдили их запасами пищи и пообещали послать гонцов к печенегам с просьбой принять остаток русского войска как гостей и достойно проводить их в путь домой.

Русские перезимовали на берегу Днепра, залечивая раны на скупой чужой земле, и встретили весну еще более ослабленными.

Верховный жрец, не говоря ни слова о будущем, которое он видел, но не мог предотвратить, решил, что пора спасать свою жизнь, и предательски последовал за Свенедом.

Варяг Свенед, соратник и советник князей Олега и Игоря и учитель князя Святослава, выбрав как опытный старый воин более надежную дорогу, повел по суше тех, у кого еще оставались силы, оставив князя с немощной частью войска на чужой земле.

Сперва он предложил, чтобы выступили все вместе, но Святослав, заботясь о раненых, которым трудно было бы вынести долгий путь верхом, решил возвращаться по воде. Он был против того, чтобы войско разделялось. Свенед самостоятельно собрал людей и выступил, а князь, даже если бы и захотел удержать его силой, силой не располагал.

– Пусть только небо поможет вернуться мне в Киев… – стиснул он зубы, зажав ими клятву.

«Русские возвращаются через ваши земли, оголодавшие и израненные, с собой несут много добычи и сокровищ» – такое послание пришло князю печенегов.

Печенеги поджидали их в засаде. Нападение воинов тюркского племени, сопровождавшееся ужасающим волчьим воем, было внезапным и молниеносным.

Свенед прибыл в Киев, приведя с собой всех, кто последовал за ним. Однако стоило им отделиться от князя Святослава, не прошло и дня, как на дорогу перед ними выскочил черный волк с стоящей дыбом шерстью и вылезающими из орбит глазами. Он хрипло залаял и взвыл. Прыжок последовал еще до того, как отзвучал вой. Свенед сумел пронзить его копьем, но волку удалось тяпнуть его за бедро. Рана от укуса не заживала, несмотря на все старания жреца. Яд из нее распространялся по всему телу, Свенед в тяжких муках добрался до Киева и там встретил смерть как спасение.

Князь Святослав остался со своими воинами на острове Хортица. Покинув Киев, он в него не вернулся, как и было ему предсказано.

* * *

Тем временем хазарская принцесса из рода Ак-Хазара, с белой нежной кожей, которая не переносила прикосновения никакой ткани, кроме не тронутого ни иглой, ни ножницами шелка, с синими глазами под спутавшимися белыми ресницами, с красными волосами, в которые были вплетены жемчуга, родила сына.

* * *

Владимира еще до рассвета разбудила злая весть о гибели отца. Беззвучный плач сжал его горло. В ту ночь ему снилось, что закачалась фигура Перуна, и он испуганно смотрел, не упадет ли она, такая страшная, не убьет ли кого-нибудь. Из этого сна и вырвала его страшная новость.

Отец, великан, подобный богу! Самый сильный. Он брал его на колени, подбрасывал вверх, учил охотиться… Отец, потерпевший поражение и погибший. В тридцать три года, в разгар все новых и новых завоеваний.

Он мог завоевать весь мир!

Какой-то святой Феодор помог грекам, и русские, вынужденные согласиться на мир, отправились домой через земли печенегов.

– Почему Перун допустил это? И Волос? И… Род? И… о боги!

Он вспоминал, ему об этом рассказывали, как русские под предводительством Аскольда и Дира подошли к вратам Константинополя, но вместо того чтобы занять город, отступили под действием магических уловок патриарха Фотия. Тот, увидев, что город может быть захвачен русскими, провел под городскими стенами процессию с чудотворным одеянием, божественной ризой святой Богородицы, полы которой омочил в морской воде. Море после этого возмутилось, поднялась буря с ветром и огромными волнами, которая выбросила на берег суда русских, так что им, хоть и были они в двух шагах от победы, едва удалось унести ноги.

Олег заключил мир с греками после того, как небо на западе рассекла большая звезда, прочерченным следом напоминавшая копье. Волхвы утверждали, что она явилась в результате христианских молитв и означала угрозу русскому войску.

Игоря принудили к миру с помощью греческого огня. А отец… обезглавлен мечом печенегов.

– Мы постоянно приносим им жертвы, почему они не справились с чужими богами?

Несколько раз, еще в Киеве, он слышал разговор между бабушкой и отцом. Бабушка говорила Святославу об истиной вере, умоляла его и грозила ему Божьей карой, если он не обратится.

– Отречься от наших богов?! Перун меня молнией сожжет! А мои воины умрут со смеху, увидев, как Святослав по-бабьи поклоны бьет, целует одеяния священников и молится немощному, распятому богу! И правильно сделают, если будут смеяться!

– Ты князь, ты вождь. Ты первый спаси свою душу. А коль ты решишься, и они за тобой последуют.

Такие разговоры всегда заканчивались одинаково. Княгиня оставалась удрученной его отказом, а он, не желая ее обидеть, пытался обратить все в шутку. И оставался при своем мнении.

На похоронах Ольги суровый ратник Святослав плакал по своей матери, не скрывая слез. И позволил, хотя и с тяжелым сердцем, похоронить ее по нечестивому христианскому обряду.

Владимир проглотил и слезы и кровь из щеки, закушенной после того, как он узнал, что вождь печенегов, Куря, сделал из черепа его отца кубок, из которого пил во славу своей победы.

Не обращая внимания на слова дяди, да и других воевод, он приказал положить поблизости от деревянного бога большой камень в память об отце, который остался без пылающего судна, наполненного мясом и кровью. Его не сопровождали ни слуга, ни рабыня, ни конь, ни собака… И велел выбить на камне изображения слуги, женщины, коня, собаки, петуха и посудины с пищей… Перед камнем он сжег пояс, одну из немногих отцовских вещей, которые как святыню хранила Малуша. В надежде, что Перун смилуется над душой князя и позволит ей подобающим образом присоединиться к предкам.

Все именно так, как он видел во сне; а в ночь после гибели отца, по совету старой кормилицы Святослава, он спал, положив этот самый пояс себе в изголовье. Малуше установка памятного камня показалась похожей на христианский обряд, в Бутудине среди близких ей людей были и христиане, так что их обычаи она знала. И село это некоторое время было под покровительством церкви, той самой, что разрушил Святослав. Святослав… С той поры как она с ним познакомилась, при дворе все ее годы были наполнены им. Она его ни в чем не винила. Все шло так, как должно.

Святослав, гепард, она думала, что он вечен, помнила его объятия так, как будто было это вчера, но он не вернется, никогда…

Там, в ссылке, в селе, она оказалась перед искушением принять новую веру, которая прикоснулась к ней как утешение, но это была не его вера. И она решила не вступать в спор с богами, пусть сами решают, кто из них сильнее. Решения о ее собственной судьбе всегда принимали другие: родители, брат, князь, княгиня Ольга… Старым богам до нее и дела не было, она молилась им впустую, может быть, этот не такой? Говорили, что Христос страдал из любви к людям…

С Владимиром все исполнилось так, как при его рождении предсказала повитуха. Лучи солнца упали на него, показали ему путь, зачем ей вмешиваться в решения того, кто самим богом избран, каким бы тот бог ни был.

Нет, она стоит в тени, тут она и останется. Ее единственный сын, любимый, находится под покровительством какого-то бога. Он знает, что и почему делает.

Так что он совершил задуманное, несмотря на негодование и ворчание недовольного верховного жреца. Потом преклонился перед богом и залил жертвенник медовухой. Отца он потерял, у него остался Перун.

– Все я тебе дал, все, чего ты требуешь. И камень этот дал, хотя его-то ты и не просил! Вспомни жертвы, которые приносил тебе великий князь Святослав, вспомни головы, насаженные на колья во славу твою! Прикажи Моране отвести моего отца к его предкам, пусть он займет свое место рядом с Игорем, Олегом, Рюриком. Ты это можешь, о Перун!

Киев получил нового князя, и Новгород вскоре начал посылать дань Ярополку.

С того дня как мать попрекнула его невнимательностью, Владимир следил, чтобы его правое плечо было закрыто.

Он с наслаждением жевал черный хлеб, запивал мясо медовухой, веселился в окружении музыкантов и ряженых, проводил время с невольницами.

Он дышал одним дыханием со своим городом, и казалось, что все ему по душе. Все приходит в свое время. Сев, созревание, жатва – этому он научился в новгородских полях. Медовуха, это сладкое и пьянящее питье, ее пьют и боги, но выпитый в неподходящий момент напиток, даже самый сладкий, может вызвать помутнение в голове и принести большой вред.

Он ждал.

Живое слово земля в себя не принимает. По всей Русской земле ветра разнесли слух, что Куря, погубив Святослава, получил лишь его голову, но не серьгу.

Плохо для него, хорошо для русских.

Говорили, что Куря в ярости изрубил на куски воина, который поднял голову русского князя и передал ему в руки. На ней не было не только бесценной серьги, но даже и следа от нее на ухе.

Когда эти слухи докатились до Владимира, он потребовал кубок с вином. Отец все-таки победил!

А что до того камня, то сперва женщины, проходя мимо, начали оставлять на нем яблоки и куски хлеба, потом мужчины стали обливать его медовухой. За душу княжеского отца, к которому боги повернулись спиной.

3

Она стала приходить в его сны и во сне подтрунивать над ним. Он много дней не приближался ни к одной из женщин, он не принес обычной жертвы Яриле, что полагалось ему делать с тех пор, как в нем пробудился и вошел в силу мужчина.

В Новгород он вернулся не затем, чтоб его унижали, а затем, чтобы занять свое место.

Время, которое он ждал, пришло.

Ярополк сверг Олега, завладев землями древлян, а затем послал наместников взять власть и в Новгороде.

Владимира мучили сомнения. Ярополк послал ему собственной рукой подписанное обещание, что на него, своего брата, руки не поднимет. Олег пострадал от несчастного случая, писал он, и Владимиру не нужно бояться, пусть просто примет наместников и покорится старшему.

– Пусть даже он и вправду так думает, – сказал Добрыня, – вокруг него бояре, ратники, волхвы… Уберут они тебя, чтобы обеспечить власть своему князю и самим себе. Боятся, что, когда у тебя подрастут крылья, ты можешь пойти против них. Боятся, как курицы ястреба. Помнят, как ты еще ребенком на охоте вместе со взрослыми кабана за клыки хватал, пока Ярополк со стороны смотрел. Ты для них угроза, но угроза нависла и над тобой. Собирайся в дорогу.

Владимир не прекословил, отступил перед надвигающейся опасностью и два года носился по морским волнам. Прекрасноволосый красавец Олаф Трюггвасон, сын норвежского короля, был с ним неразлучен. Олаф без колебаний, не ожидая суда и справедливости, вынес приговор убийце отца, узнав его в толпе на площади, а в князе нашел защитника, который понял его поступок и спас от смертной казни предусмотренной за убийство. В те годы они жили жизнью варягов, деля добычу и женщин, играя с опасностью и заключая союзы с варягами.

Варяги воевали за золото и земли. Добычу он им обещал, землю нет.

Два года скитальческой жизни закалили Владимира, и он, налившись силой, почувствовал нетерпение.

– Новгородские снега… соскучился я по ним.

Снег… словно ступаешь по облаку, а оно поскрипывает. Кругом все белое, чистое. И светлое. Так представлял он себе обиталище богов, наполненное вечным светом.

Однажды утром они неожиданно появились в новгородской гавани. Олаф с двумя галерами, полными воинов, и у той, что поменьше, и у большой нос украшали вырезанные из дерева позолоченные змеи, а над галерой Владимира, с бортами красного цвета, развевался вымпел с трезубцем.

Когда у варяга рождается сын, он вынимает из ножен меч и бросает его на пол в подарок новорожденному со словами:

– Сын мой, ничего тебе не оставлю, все, что тебе нужно, добудешь себе сам, своим острым мечом!

Хотя Святослав не соблюдал такой обычай при рождении своих сыновей, Владимиру была уготована именно эта судьба. Он унаследовал меч, а княжество должен был добыть себе сам, мечом.

Старинные законы требовали от него и отомстить за кровь брата Олега.

Князь Полоцкий был нужен ему в союзники. Рогволд спокойно правил Полоцком, городом на северном берегу Западной Двины, ему не хотелось вмешиваться в столкновение между Святославовичами, но он оказался у них на пути.

Владимир, приобретя поддержку варягов и боевой опыт, стал настолько силен, что мог теперь не просить, а брать то, что захочет. Высокие, широкоплечие, с загорелыми лицами, всегда готовые к бою, варяги играючи орудовали мечами и умели превратить в оружие даже свои большие щиты… Атакуя, они подчистую выкашивали перед собой все. За ними, считая это делом чести и источником военной добычи, пойдут и новгородцы, и чудь, и кривичи.

Страстная природа жены, которую он оставил во дворце, помешала ей терпеливо дожидаться мужа, не зная, когда он вернется и вернется ли вообще. Через семь месяцев после того, как он покинул дом, она уплыла с греческим купцом, околдованная взглядом его темных, бездонных глаз. Сына оставила на попечение кормилицы, при дворе отца, где у него ни в чем не будет нужды. И понадеялась, что в таком случае хозяин не станет ее искать, когда вернется, если вернется.

Если бы ему не сообщили об этом сразу после возвращения, он бы и не заметил. Она для него ничем не отличалась от других женщин, разве тем, что была объявлена его женой. Он помнил лишь, что она вплетала в волосы душистые травы, смеясь, щурила глаза, а еще сзади на левой ноге у нее был шрам – в детстве петух клюнул.

Его спросили, не поискать ли ее, не вернуть ли. Он только улыбнулся и махнул рукой. Важно, что оставила сына, слишком много у него забот, чтобы заниматься еще и этим.

Те же, кто женил его на Олаве, решили, что в его положении следовало бы завести новую жену да и княжеского тестя, и он согласился. К тому же слышал, что та, о которой говорил ему дядя, была обещана Ярополку!

Что до Ярополка, то он уже был готов послать ему комок глины с оттиском трезубца и объявлением войны. Приходилось, под давлением воевод и бояр, идти на него войной. Вся дружина всколыхнулась, возмутилась против власти Ярополка, который забрал у Олега древлянские земли, а княжеские права Владимира ограничил наместниками.

Все требовали от него похода на Киев.

Целыми днями сидел он в одиночестве, нахмурив брови и закусив нижнюю губу.

Дворовые, слуги, невольники – все в те дни прятались от княжьего гнева. Добрыня понимал, что с ним, ведь он сам все и заварил, послав доверенных людей просить княжну полоцкую в жены Владимиру, теперь даже он отошел в тень, выжидая, когда созреет то, что проросло после ее ответа и, насколько он мог оценить, разрасталось буйно, как бурьян.

Каждое создание, и каждая травинка, и пылинка, и гора огромная, все имеет причину своего существования. И каждое слово. Особенно слово. Ибо в начале было слово.

В надежде, что Владимира это рассеет, привели к нему Вячеслава, перворожденного его сына. Мальчик, светловолосый, с почти белым хохолком волос на темени, ростом едва достигал столешницы. Сжавшись в комок, чтобы не заплакать, он отскочил в сторону, когда его отец, погруженный в мысли и охваченный яростью, в бешенстве ударил кулаком по твердому дубовому дереву. Крепко сбитый стол и не скрипнул, а князь взмахом руки смел все, что на нем стояло. Кормилице указал на дверь, и она выскользнула вместе с ребенком…

Если бы Вячеслав не подал голоса, он бы совершенно забыл об их присутствии. Даже сын-первенец не мог смягчить остроту обиды и смыть горечь с души.

Да, он был князем, но все равно оставался незаконнорожденным! Сыном служанки, так сказала она. Ярополк был бы для нее хорошим выбором, но снимать сапоги сыну служанки! Такого никогда не будет! Рабское отродье! О гордая княжна Роня, дочь князя Рогволда.

Прошлой ночью, во сне, он видел издевательскую улыбку на прекрасном женском лице с надменно поднятым подбородком. Блеснули немного выдающиеся вперед клыки, и улыбка превратилась в хохот, который подхватили все его придворные, в том числе и та рабыня, которая всегда так податливо к нему прижималась, принимая его ласки, и которая теперь держалась с ним как пришибленная и все больше жалась по углам. Ишь, хвост поджала, словно ей было известно, что та, другая, смеялась над ним во сне. Сучки! Обе!

– Значит, за Ярополка, сына княжьего, в шелка пеленатого, пошла бы! Ничего у тебя не выйдет!

Она еще увидит, утешал он себя мстительными мыслями, каков он, князь Владимир, которого мать родила на сеновале, а не в опочивальне, как и следовало бы, потому что хоть и была Малуша ключницей, но отцом его был князь!

Тех самых наместников, которых Ярополк поставил в Новгороде от своего имени, он послал к брату гонцами, вручив им комок глины с оттиснутым на нем трезубцем Рюриков.

– Передайте моему брату, я иду на него!

На заре главный жрец Перуна, Блуд, принес жертву. Но не на жертвеннике у ног идола, как делал это обычно. Живые и животворные, богоподобные жертвы он приносил не под выкрики трепещущей от ужаса толпы, не в присутствии множества людей, а только перед оком бога, которому эти жертвы и предназначались, с тем, чтобы они попали к нему чистыми, незапятнанными.

Жрец шел, слегка сгорбившись и опустив голову, умышленно пряча глаза. Зрелые годы и сан служителя культа не мешали ему как и в молодости выглядеть настоящим воином. Да, не всегда был он жрецом, он воевал до тех пор, пока после тяжелой лихорадки, которая чуть не унесла его жизнь, боги обратили его, сделав своим посредником.

Он готовился вместе с князем идти на Киев. Вернее, он должен был прибыть туда первым и явиться Ярополку под видом перебежчика, войти к нему в доверие и воспользоваться всем возможным, по обстоятельствам, без ограничений. Правда, говоря это, князь имел в виду одно, а Блуд – другое.

В руке он держал посох, на который опирался при ходьбе. Узловатый и толстый, этот посох больше походил на дубину и придавал его внешности дополнительную силу. Куда бы он ни направлялся, рядом никого не было. Его сторонились. Боги через его слова сообщали свою волю. Ему было достаточно на кого-либо показать посохом, слова были излишни.

Когда появлялась какая-нибудь болезнь, не было нужды звать его, сам приходил. В заляпанной воском суме из грубого сукна, первоначальный цвет которой было невозможно определить, носил он с собой разные травы и порошки, состав которых знал лишь он один, а действие почувствовали на себе многие. Он внушал ужас даже тем, кому приходил на помощь.

Уже давно недовольно поглядывал он правым глазом, который пощадило бельмо, на мятежного Мстислава – тот не только жестче всех других бился на Волховском мосту и умел навязывать свои замыслы, но и, давая советы князю, начал вмешиваться в дела жреца. Губы его всегда были сложены в вызывающую нечестивую улыбку!

Хорошо бы послать его к предкам, пусть воду мутит там, у них, если они ему позволят!

На этот раз, сопровождаемый помощниками, которые и сами его боялись, он вел в лес одного раба с настолько красивым и белым лицом, словно его купали в молоке, с таким прекрасно изваянным телом, что оно было достойно принадлежать богу! Он сам, лично, купил его на рынке, руководствуясь только одному ему известными и видными приметами. Боги точно знали, чего и кого они хотят. Его делом было только осуществить их желание. Днем раньше в гавани причалила варяжская ладья, полная невольников, так что он смог выбирать жертву тщательно, прикасаясь к ней, разглядывая ее, наслаждаясь.

Он совершил обряд до восхода солнца, когда день только занимался, голыми руками, предварительно омыв их водой из трех источников, зачерпнутой и смешанной в деревянной посудине выдолбленной из цельного куска елового дерева без единого сучка.

Жертва не испустила ни звука, Блуд же вскричал. Его вопль был продолжительным, вселяющим ужас и победоносным, словно он одолел целое войско, а не связанного по рукам и ногам раба, которого к тому же держали помощники. И означал этот вопль, что божья воля исполнена и бог принял жертву. Безжизненное тело осталось лежать на пригорке…

На обратном пути он бросил взгляд на тень, которая появилась с первыми лучами солнца и становилась все больше, простираясь от огромного деревянного истукана и пересекая тропу, по которой они шли, и пробормотал:

– Если тебе этого недостаточно… будет еще. – Имея при этом в виду Мстислава и его крепкую, несгибаемую шею с гордо сидящей на ней головой, на которой он со сладострастием сомкнул бы свои длинные, узловатые пальцы.

Власть над людьми отдаляет человека от человечности. Страшным становится человек, когда, действуя во имя бога, осуществляет собственные замыслы.

Когда, воспринимая себя как бога, оказывается жертвой двойного заблуждения – он не бог, но он и человеком быть перестает.

* * *

Рогволд лежал на боку, изогнувшись так, словно у него не было костей, плечи притянуты к животу, а лицо с широко раскрытыми глазами обращено к потолку. Отсутствие в них ужаса подтверждало, что этими пустыми глазами он ничего не видит, что в своем теле отсутствует. Плывет между небом и морем, к предкам.

Этот же путь уже брезжил и перед его сыновьями. Они стояли в углу освещенного факелами зала, беспомощные, в их животы упирались копья, под шеями поблескивали мечи, а взгляды их были прикованы к ужасной картине.

Мстислав, тот самый, к которому уже давно с ненавистью присматривался Блуд и которого Владимир приблизил к себе именно за решительный характер, храбрость и необузданность, приказал вывести их из зала и запереть. Он был не простолюдином, а происходил из боярской семьи, правда, это его бы не защитило, но, к счастью, руки жрецу связывали дружеские отношения между князем и Мстиславом. Свое внимание, особенно же награды и военную добычу, князь щедро и справедливо делил между всей своей дружиной, стараясь никого не обойти, не обидеть. К некоторым же, вроде Мстислава, он испытывал братскую любовь.

Из зала одна дверь вела в небольшую каморку. Там он нашел Рогнед. Она, следя за тем, что происходит с братьями и отцом, не успела спрятаться надежнее. Из-за закрытой двери донесся крик, единственное, чем она могла защищаться. Она бы не проронила ни звука, если бы он выхватил меч. Но было не так.

Он связал ей руки за спиной тонкой и прочной варяжской веревкой, которая врезалась в кожу, к тому же, лежа на спине, она давила на них. Он хотел лишь одного – провести ее, такую униженную, через двор, чтобы отомстить за оскорбление. Ничего больше.

До того момента, пока она сквозь зубы в бессильном бешенстве не прошипела ему в лицо:

– Рабское отродье! Ублюдок!

Ее изысканного покроя черное платье под златотканой далматикой было порвано и задрано, молочно-белые бедра покрыты пятнами красного румянца, так нетронутая кожа защищалась от насильственных прикосновений. Рыжие шелковистые пряди волос выбились из-под золотых гривен на висках и упали на открывшуюся грудь, когда она, извиваясь всем телом, тщетно пыталась освободиться. Одна вышитая серебром туфелька валялась на боку в стороне, как знак того, что она сдается, вторая, на левой ноге, была согнута пополам и так сильно прижата пальцами к полу, что вышивка на ней лопнула.

Он стоял на коленях между ее сведенными судорогой ногами. Роня открыла рот, чтобы снова крикнуть, но он сунул ей между зубов ладонь. Она со всей силы вгрызлась зубами в крепкую мужскую руку. До крови.

Это его успокоило. Он помедлил, потом, не обращая внимания на ее зубы, продвинул ладонь еще глубже в рот, прижав ей голову, от чего ее хватка ослабла. Теперь она не могла даже взвизгнуть. Оставшись без воздуха, сдалась. В тот день дыхание смерти веяло над всеми, она ощутила его на своем лице, и все ее взбунтовавшееся тело обмякло.

– Значит, не станешь разувать сына рабыни?! А?!

Темнота сгущалась.

Ветер задувал все сильнее, врывался в выбитую дверь большого зала дворца. Крупные варяги в стальных кольчугах, выкованных новгородскими мастерами, окровавленные, по-прежнему с оружием в руках, хотя все уже было кончено, отложив в сторону свои высокие щиты, факелами освещали палаты.

В комнатке, где окна были закрыты, а двери заперты, вечерний свет превращался в полную черноту.

От черноты отделилась холодная тень и легла ей под грудь.

И Роня замерла. Почувствовав, что она стала податливее, Владимир вытащил руку из ее рта и притянул ее к себе, наслаждаясь скорее мстительным чувством, чем ее полными бедрами.

Она не издала ни звука. Более того, ее серые, подкрашенные темной краской глаза остались сухими. В них влилась темнота, и они, широко открытые, стали почти черными.

* * *

Всем известно – силой можно взять страну или город, но только не женщину!

По знаку старшего из варягов сыновей Рогволда убили сразу, как вывели из палат. Князь бы предпочел объявить их своими вассалами. Если б смог, он предотвратил бы и убийство старого князя.

– От головы, снятой с плеч, никому нет пользы, а от живого можно получить многое, – говорил он.

Он не отдал ее на потеху своим воинам, как боялась княжна Полоцкая. Ни до этого, ни после, он никогда не брал женщин силой. Среди рабынь попадались гордые, своенравные, неприступные красавицы, но князь знал много способов склонить их к любви, и ни один из них не был насилием.

«Безродный! Сын рабыни!» – эти слова жгли его. Азарт борьбы и пламя мести подтолкнули к тому, чтобы унизить ее. Но потом все улеглось, а позже совсем испарилось, и князь стал относиться к ней в соответствии с ее княжеским происхождением.

Оба прикусили языки. Она, увидев последствия своего высокомерия и непродуманных слов, он из-за своего недостойного поступка. Поняв, что злое слово добра не приносит, Рогнед сдержалась, когда ее в первый раз привели к нему.

Простить смерть отца и братьев она не могла, поэтому покорилась ему, чтобы легче осуществить месть. Но очень скоро оказалась во власти разрушительных противоречивых чувств. А узнав, что Рогволд и его сыновья были убиты не по приказу Владимира, отложила исполнение мести. На бесконечно неопределенное время…

И стала русской княжной. Ей сменили имя, на славянское – Горислава. Великий князь распорядился поместить ее в палаты на Лебеде и сделал своей женой. С ним она родила четверых сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и дочь Престславу.

* * *

Его войско решительно наступало, и Ярополк, чтобы спасти свою голову, вместе с боярами бежал из дворца на Горе в укрепление поблизости от города.

Блуд был начеку и знал, что нужно делать, чтобы правление Владимира было прочным.

Прежде всего, помешать бежавшему из Киева Ярополку найти союзников среди печенегов и других племен, чтобы напасть большими силами. Он обещал ему помилование, если тот вернется во дворец.

Владимир предложил старшему брату мир и прощение. Земля русская велика, хватит места и им двоим, и еще многим князьям, брат против брата идти не должен, сказал он.

– Из одного гнезда мы с тобой вылетели, оба Святославовичи. Покорись мне, проси прощения за гибель брата Олега.

Такое послание передал он через Блуда. Хитрому жрецу все двери были открыты и, не веря Ярополку, он придумал собственный план, согласно которому в борьбе за власть братским чувствам места не было. Ярополк сложил голову под мечами варягов, а Блуд объяснил это несчастливым стечением обстоятельств, недоразумением.

Опасный соперник был устранен, Блуд ждал награды.

Владимир стал единственным русским князем.

Он не хотел, чтоб на его руках была кровь брата, несмотря на то что Ярополк в отчаянии обращался за помощью к вождю печенегов Куре, тому самому, который пил из черепа их отца! Он предал отца, его смерть была волей богов, и Блуд не был наказан за свое злодеяние. Но не был и вознагражден.

Он заметил, что князь отдалил его от себя. Проглотил обиду, сдержал негодование. Надеялся рано или поздно найти серьгу князя Святослава, которую в глубокой тайне продолжал искать, не жалея денег на шпионов и доносчиков. Только бы найти, а уж на что направить ее силу, он знает.

Силу можно использовать и на зло, и на добро…

Не знал он, что Владимир на следующую ночь после убийства Ярополка увидел взгляд брата в глазах лежащей с ним рядом женщины. Тот самый взгляд, что и тогда, когда они, еще детьми, не сумев договориться, кто это сделает, вместе оторвали голову попавшейся в силки птице. Они посвятили эту жертву Перуну, чтобы тот хранил их отца. Птица была черной, с блестящими перьями и желтым клювом. Сердце у нее билось так, что казалось сломает кости, пробьет перья и выпрыгнет наружу. Олег стоял в стороне и плачущим голосом просил ее отпустить. Они по знаку Ярополка, старшего, рванули ее одновременно.

– Давай!

В руке Владимира осталась голова, у Ярополка тельце. Кровь капала им на ноги. Олег по-прежнему стоял в стороне, спиной к ним, опустив голову.

Ярополк протянул свободную руку и положил ее на плечо Владимира. Они были уже одного роста, Владимир рос быстро.

– Брат мой, – сказал он. И посмотрел ему в глаза. Никогда они не были ближе.

Сыновья одного отца, великого князя Святослава.

Той ночью, услышав о гибели и второго сына, мать Ярополка и Олега заговорила по-хазарски, хотя полнолуния не было. Об Арпаде, первом короле венгерском, которого хазары возвели на престол, подняв его на щитах, как у них принято. О возвышении Венгерского государства, о ритуальных убийствах хазарских властителей, которые привели к гибели Хазарского царства, – убивая своих, хазары самим себе отрывали голову. И о Киеве, городе змеев огненных, который Рюрик занял мирно, без крови, когда венгры ускользнули от печенегов, оставив хазар без защиты с западной стороны, тем самым невольно оказав ему помощь. Еще она сказала, что Киев расцветет и будет украшен золотом, но придут времена, когда он умоется кровью и будет спален, однако стоять будет доколе земля стоит, ибо хранит его рука Божья. Сыновей своих она не упомянула. И никогда больше не произнесла ни слова.

* * *

Киев. Он получил город, который князь Олег назвал матерью городов русских.

Олег после смерти Рюрика направился из Новгорода на юг. Добравшись до Киева, он казнил Аскольда и Дира, которые откололись от власти и начали править сами. Они не были княжеской крови, и это стало хорошим предлогом. Людям он напомнил, что город без князя попадает в немилость богов, оказывается во власти злых сил и демонов. И поставил над собой маленького Игоря, наследника, от имени которого будет княжить, пока тот не подрастет.

Аскольд уже принял христианскую веру под впечатлением того, как патриарх Фотий по требованию язычников, помолившись, возложил на огонь Святое Евангелие, и оно не загорелось.

Но не из-за веры, а из-за княжества и власти над землей он был убит, и христиане похоронили его по своему обряду. Много позже, на месте его погребения, рядом, зачернел и могильный холмик княгини Ольги, нареченной в христианстве Еленой.

Человек и земля жадны друг до друга. Со времени своего появления человек за нее борется. Народ против народа, князь против князя, брат против брата, отец против сына… И пока земля человека не возьмет, он ее страстно жаждет.

В тот пасмурный день Роня, позже Горислава, почувствовала хрупкость жизни и с преданностью ухватилась за ее тонкую как паутинка путеводную нить.

Но глаза ее оставались темными.

Только когда приходил к ней князь, завоеватель, суровый ратник и блудник, который отовсюду привозил все новых и новых рабынь, хотя их у него были уже сотни, когда он, тот, кто ее унизил и ею пренебрегал, кто будил в ней бурную ярость, приходил веселым и светлым, ласковым, приподнимал ее и кружил с ней, в ее глазах вдруг сверкал след былого солнца.

И угасал, как только за ним закрывалась дверь.

4

Самим своим возникновением Киеву были предопределены богатство, успех и все блага.

Пять веков назад от начала княжения Владимира город этот основал Кий, кузнец, который благодаря природе своего ремесла общался с огненными силами, был посвящен в тайны земли, неба и подземного мира. Здешняя водная ширь и просторы суши, покрытые лесами и степями, положили конец его скитаниям. Он нашел все необходимое, чтобы люди, которые постоянно следовали за ним в поисках пристанища, решили построить здесь город.

Ночью в полнолуние, когда все пышно разрастается и переливается через край, он выковал плуг и по щедро раскрывающейся под ралом земле пропахал борозду, очертившую границу будущего поселения. В плуг был впряжен шестикрылый змей, огнем дыхнувший на борозду.

Этого змея Кий шесть ночей подманивал бочонком медовухи, теплыми, только что испеченными лепешками и собственной сестрой, нетронутой девушкой, окажденной ароматными травами. Лепешки и медовуху он клал в дупло старого дуба, под дубом девица расчесывала серебристые волосы и нежным пением призывала змея. На дереве поджидал его Кий с прочной рыбацкой сетью, нагой, в чем мать родила, с телом, обмазанным кровью петуха, чтобы змей не почувствовал человечьего запаха. Лишь на седьмую ночь прилетел змей. И стоило ему положить голову девице на колени, на них обоих упала сеть и крылья змея запутались в ее ячейках. Выскочили тут из засады братья Кия – Щек и Хорив – и накинули сверху еще одну сеть, гуще первой.

Всем известно, что змей приближается к женщинам только тайком, их близость делает змея слабым, сила его тает и он становится подобен человеку. Еще больше силы потерял он оттого, что девица, как и велел ей Кий, плотно прижалась к нему, и он, такой слабый, согласился в обмен на освобождение пропахать межу вокруг будущего города.

Город этот опоясан двойным огнем, небесным и земным, овеян мощным дыханием огненного змея, которого направлял Кий, кузнец-огненосец, выковавший железный плуг. По его имени и был назван город, а по имени братьев его две горы – Щековице и Хоревице. Сестра их звалась Лыбедь, и так стали именовать приток Днепра, к которому обычно сворачивали напоить коней.

Мощь железа, в котором от начала веков борются за превосходство силы добра и зла, защищает, но она же и придает воинственность, так что Киеву с самого возникновения было предречено становиться истоком победоносных походов.

Владимир еще ребенком при дворе отца слышал историю о Кие и его змее и не забыл ее. Иногда осознанно, иногда бессознательно поглаживал он отметину у себя на плече. Ему казалось, что она похожа на крыло змея.

Змей, который был впряжен в плуг Кия, веками по ночам насиловал молодых женщин, а они потом рожали змеевых детей, с отметиной, которая свидетельствовала об их происхождении и вела их по жизни огненной стезей. Владимир был уверен, что и сам происходит от этого корня. Ни у кого из его братьев на теле не было такого знака, он много раз проверял, когда они вместе играли или купались, еще в детстве.

Святослав, воин, покоривший Хазарию и Болгарское царство, с налета, так что там, где прошло русское войско, за ним не осталось ни плода в саду, ни листа на ветке, центром своих земель считал болгарский город Переяславец. Сюда лились богатства со всех концов, из Греции – золото, шелк, вино и фрукты, от чехов и венгров – серебро и кони, от русских – меха и воск, мед и рабы. Желая превратить его в свою столицу, он жил там подолгу, с удовольствием.

Владимир был доволен, что сел на престол в Киеве, на скрещении водных и сухопутных дорог, на границе северных лесов и южных степей. В городе, над которым бдели самые могущественные боги, Перун, Сварог, а и бог-громовержец викингов Тор, который, правда, постепенно отступал перед славянскими божествами.

Двадцатилетний князь прибыл в столицу верхом через главный въезд в город, Золотые ворота, на белом коне, чья грива, украшенная цветными кисточками и мелким жемчугом, развевалась и от порывов ветра, и от быстрых движений скакуна. Несмотря на ветер и резвость коня, на плече князя спокойно лежало и не падало белое перо, словно невидимая рука положила его туда и держала, как раз на том месте, где с рождения была у него отметина. Никто из его свиты не обратил на это внимания, а если бы кто и заметил, то не придал бы этому никакого значения, столько голубятен было на крышах домов по всему городу…

– Слава князю Владимиру!

– Слава, слава князю Владимиру! – откликались эхом улицы и проулки…

5

А в Новгороде остался править Добрыня. Говорили, что неподалеку от вытесанного из валуна памятного камня, поставленного на горе по распоряжению Владимира в знак скорби по отцу, в тени одного из стоящих рядом дубов воевода закопал сокровища. И что, боясь воров, он спрятал заветный сундучок из румяного дерева айвы, окованный серебром, даже от собственных детей. А один раз в год, в ту ночь, когда папоротник выбрасывает цветок, который еще до утренней зари цветет и отцветает, те сокровища светятся под землей призрачным светом. Не одну, а многие ночи новгородцы перекапывали гору, гадая, тень луны или тень солнца была подсказкой для владельца сокровищ. Их упорство не ослабевало, несмотря на то что Добрыня насмешливо отрицал слухи о кладе.

Когда ему это надоело, он поставил у памятного камня стражу, двух здоровенных мужиков с жердями, и, после того как они пересчитали ребра нескольким кладоискателям, интерес к этому бесплодному занятию угас.

Не прошло после этого и года, как камень исчез. Словно растаял вместе с новгородскими снегами, не дожив до дня цветения папоротника. Не было его и нигде поблизости. Что произошло с камнем, на котором было выбито все, что должен был унести, но не унес с собой на тот свет Святослав, никто не знал.

Поговаривали, что именно из-за выбитых на камне рисунков на него позарились и увезли его купцы. Даже следа на земле от него не осталось.

Однако осталась легенда, что камень вместе с кладом ушел под землю и что подобно траве он прорастет неведомо где. Что тень князя Святослава охраняет и камень, и сокровище, и они, пусть даже по прошествии веков, в конце концов явят себя избранному мужчине или женщине, а может, и малолетнему ребенку, в ту ночь, когда папоротник цветет и дарит человеку знание языка животных и растений. И еще – что Добрыня каким-то образом заполучил серьгу князя, не доставшуюся вождю печенегов, и положил ее в сундук вместе с другими драгоценностями. Настанет день, когда она снова окажется в ухе потомка Рюрика, у которого на теле будут отметины в тех же местах, что и у князя Святослава, и из которых самая важная та, что с крыльями. И тогда обезглавленная тень обретет покой.

Когда это знамение будет явлено, оно вызовет великие страдания земли Русской, но тому краю, где это произойдет, принесет обилие благодати.

6

Чистый Новгород с его мощеными улицами по сравнению с Киевом можно было назвать Белым городом.

Сначала Владимир проехал в ворота Подола, самой бедной части Киева. Здесь утопали в грязи и отбросах дощатые лачуги вперемешку с «хатами», домишками, построенными из дерева, глины, кусков кирпича и соломы и соломой же крытыми. Войско, во главе которого он ехал, вид варяжских воинов и самого князя вызывали радость и удивление. Начали раздаваться приветственные возгласы, сначала осторожные, потом они зазвучали громче. Женщины бросали перед ним цветы, и если он ловил цветок на лету, то сначала прижимал его к своему сердцу, а потом бросал обратно в толпу.

Но замечал он и закрытые ставнями окна, и подозрительные взгляды, значит, у Ярополка имелись свои приверженцы, которые его не забыли.

Как только они вступили на Рыночную площадь, Олаф спрыгнул с коня и подбежал к князю. Все остановились. Ему было позволено все, так что сопровождавшая князя свита с любопытством и без всякого страха ждала, что он скажет.

Олаф был в ярости. Он сорвал с головы и бросил на землю отороченную мехом шапку, по плечам его рассыпались горящие на солнце рыжие волосы. Воздев руки к небу, словно стоит перед идолом, он загремел:

– Князь Владимир, ты, который так же, как и я, был гоним и несчастен, мечом своим завоевал то, что принадлежит тебе по праву! Ты, приблизивший меня к себе как своего, научивший меня многому хорошему, позволь мне здесь, на площади, продаться тебе рабом твоим за половину гривны!

Владимир застыл на месте. Он хорошо знал горячий нрав своего друга, но такое было слишком даже для Олафа.

– Зачем тому, кто один стоит целого, хорошо вооруженного войска, продавать себя в рабство? Тому, за кого бы я, князь русский, отдал бесчисленные сокровища, если бы мне пришлось выкупать его из рабства?

– Хвост хочет судить голову! Да лучше мне самому себя в рабство продать, чем таким войском командовать!

Владимир подъехал к Олафу и положил ему руку на плечо. Он все понял, но место и время сейчас были неподходящими.

– Садись на коня, брат, по правую мою руку, и поехали со мной во дворец. Мы в стольном Киеве, который принадлежит мне по рождению и который мы с тобой вместе завоевали. В седло, и вперед!

Приглушив в себе радость триумфа, по-княжески спокойно, он поднялся по ступеням, опиравшимся на выкрашенные красным цветом деревянные столбы.

В старом городе, называвшемся Гора, с пространными площадями и высокими боярскими палатами, единственным зданием из камня был дворец княгини Ольги. Камень на камне, дворец-крепость.

Вольготно раскинувшийся, с кирпичными полами и украшенными красноватыми изразцами стенами, с мраморными плитами, по которым ночами скользили отблески свечей, а днем солнечные лучи, с мозаиками и фресками. Галереи, гордость всех боярских домов, и здесь, на княжеском дворе, языком резьбы и красок, рассказывали премудрые повести.

Еще ребенком дивился он издали предметам из стекла и слоновой кости, позолоченным фигуркам из бронзы и серебра. Теперь они принадлежали ему.

Как-то давно потянулся он своей детской ручонкой к стеклянному медведю. За это его отправили спать без ужина. Опустив голову, прошел он мимо Ярополка, который, прячась за широкую материнскую юбку, шепнул ему прямо в ухо:

– Служанкин сын!

Он плакал, накрывшись с головой одеялом, глухо, закусив зубами ладонь.

Сейчас он внимательно рассматривал ту стеклянную фигурку. Потом поднял ее высоко над головой, повернулся к окну, чтобы лучше видеть, разжал пальцы, и она разбилась о кирпичный пол. Осколки стекла раздавил сапогом, превратив в пыль.

Самый младший из трех братьев Святославичей, взявшись за нить света, которая привела его из Киева в Новгород, вернулся в Киев. Он стал великим князем.

Олаф не продал себя в рабство. Владимир, всегда предугадывающий будущее, знал и без его сказанных в порыве возмущения слов, что происходит и что нужно делать.

Варяги, войдя в Киев, взяли большую силу и требовали теперь больше того, что было предусмотрено договором. Олафа оскорбляло их дерзкое отношение к князю и чрезмерные требования, подкрепляемые демонстрацией грубой силы. Великий князь на обиды времени не тратил, он достаточно долго жил с варягами и хорошо знал их нрав. Вместо того чтобы платить им за участие в военном походе, отправил их в Константинополь, на императорскую службу. В надежде на большую добычу и трофеи они охотно пустились в плавание. Но чтобы не поссориться из-за них с греками и не ввязаться в новую войну, Владимир послал императору письмо, предупредив его о приближении варягов. И посоветовал отобрать из них самых лучших для усиления императорской варяжской гвардии, а остальных разместить по деревням, чтобы таким образом предотвратить грабежи и насилие.

Оградив себя тем самым от обеих сторон, он все внимание посвятил своему княжеству. Он не ходил в народ, как поступают иные правители, он жил вместе со своим народом.

– Медведь медведя не съест, и кошка своего котенка не задушит, – говорил он, не стесняясь лично мирить поссорившихся соседей, напоминая им, что они из одного племени, русичи. Резкой угрозой или добрым словом и шуткой приводил их друг другу в объятия, а потом все весело пили медовуху, пиво, вино или все разом.

Кровь брата своего Ярополка он оставил на совести Блуда, а собственные сны, в которых являлись ему сомнения, поутру отсылал обратно, духам темноты.

У него не было времени на сомнения или раздумья.

Он полностью изменил облик города, вокруг которого ширилось и укреплялось княжество. Строя и постоянно достраивая Киев, он со временем превратил его в прославившуюся красотой столицу.

На горе, за пределами дворца, воздвиг огромную деревянную статую своего защитника, ненасытного сына Сварогова, с головой из серебра и золотыми усами. Перун, властелин жизни и смерти. Вокруг него кичливо возвышались статуи других божеств: Хорос, Стрибог, Симаргл и Морена.

И Дажбог. Люди верили, что Днепр вскипел, противопоставил всю свою силу воле Перуна и не позволил ему перейти на другой берег к чарующей русалке Рос. Перун из своего лука послал через реку золотую стрелу и попал в камень. Из этого камня с помощью Сварога Рос сделала человека. Перун узнал в нем своего сына, повел в Ирий, и он стал дарителем Дажбогом. У сына двух отцов голова была тоже из серебра, а на лице золотились усы.

Намерением князя было прежде всего укрепить в народе веру. Под мягким и благосклонным к христианству Ярополком русские заколебались. Ослабление старой веры еще не приняло большого размаха, но даже зачатки новой религии были угрозой, и со временем могли начать подтачивать и разъединять государство.

– Каждый бог тянет людей на свою сторону, одни против других ополчаются, – сказал он боярам, – но старые правила и обычаи – наш щит.

И приказал построить величественное капище, чтобы утвердить свою власть, опираясь на древние законы. Готовясь к дальнейшим завоеваниям, старался умилостивить богов, чтобы они не оставили его в решающий день, подобно тому как это случилось со Святославом.

С того дня как Олаф принял христианскую веру и бога живого, он гнушался приносить жертвы мертвым идолам, хоть бы и были они сделаны из золота, а не из дерева, которое чернеет и гниет.

Владимир с самыми лучшими намерениями, по-отечески, пытался вразумить друга:

– Неужто ты не боишься гнева наших богов? Не бросай вызова тем, кто управляет молниями и громами. Когда они мстят, страдают и виновные, и невиновные.

Олаф же указывал ему на ужас идолопоклонства и предлагал выбрать благодать веры Христовой.

– Что это за боги? Деревянные, а питаются кровью? Та кровь на твоих руках остается, князь. Не слушай волхвов и предсказателей, не верь мертвым идолам, перейди в настоящую веру в единого Бога, который заповедует любить ближнего, а не приносить его в жертву на окровавленном алтаре.

Несогласие и все более жаркие споры грозили перерасти в столкновение, и Олаф, чтобы не испортить добрых отношений с князем, отплыл из Киева. Прощаясь, он положил своему другу на ладонь деревянный крестик, сосновый, на нем, как слеза, застыла капелька смолы:

– Пусть он хранит тебя.

Князь добродушно улыбнулся и сжал руку в кулак:

– Пусть боги сопровождают тебя и хранят, и пошлют тебе попутный ветер, и спокойное море, и ведут тебя беспрепятственно по водам!

Позже, когда солнце поднялось уже на целый аршин, Владимир почувствовал, что все еще сжимает в кулаке подарок Олафа. Выбрасывать крестик он не хотел из уважения к другу, поэтому повесил его на ветку ели. А на ладони, которая горела так, как будто ее стегнули крапивой, увидел нечеткий отпечаток. Похожий на наследственный трезубец варягов Рюриковичей, прижатый крестом.

В недоумении князь потер одну ладонь о другую, поднял взгляд к небу:

– О Перун, заклинаю тебя твоими громами и молниями, чьи это дела?! Словно не Олаф, а Блуд с моей рукой что-то сделал… – пробормотал он.

Наверняка колдовство, думал он, но князь – наместник богов на земле, они не станут сбивать его с толку. И к вечеру уже забыл об этом, а на ладони ничего не осталось, как будто никакого отпечатка никогда и не было.

Олаф направился на север и добрался до Витланда на Балтике. Женившись на дочери тамошнего князя, он не забыл данное другу обещание, что они снова увидятся, когда киевские крыши закраснеют от сушащейся на них вишни.

7

В непогоду статуя Громовержца при каждой молнии блестела серебром. Владимир приходил на гору, один, приказав, чтобы никто его не сопровождал, и, не обращая внимания на дождь, воздевал руки к небу, призывая богов.

Однажды за ним тайком последовал Никита, сын боярина Бориса. Его опалила молния, когда он, желая соприкоснуться с божественным, высоко поднял руку. С этого момента он перестал слышать и не мог больше ничего произнести. Не говоря уж о его соловьином пении, за которое князь любил его больше, чем многих других, и во время пиров всегда сажал с собою рядом.

Но облака на солнце нагоняет та же сила, что и разгоняет их.

Никиту женили. С того дня, как молния божьего гнева поразила его, он объяснялся с людьми несколькими горловыми звуками, жестами, мимикой. Девушки его избегали. И от его пригожести толку не было, испокон веков мужчины любят глазами, а женщины ушами, а он девичьим ушам не мог предложить ничего.

Пока он был способен петь, девушки роились вокруг него, как мухи роятся над чашей сладкой медовухи в теплый день. Рассказывали, что одна рабыня из-за него бросилась со скалы. После того как застала его в высокой траве, задыхающегося от страсти, с другой. Он тогда над ее слезами только посмеялся. Старая знахарка, сжалившись над страданиями своей прислужницы, пригрозила ему старым, как смерть, проклятием, на что он горделиво откинул назад волосы и заявил, что с несчастной девушкой его ничего не связывает. И продолжал пленять и обольщать своим голосом и пением.

А после того как онемел, ни одна девушка его не хотела, и, если бы князь Владимир по доброте своей не выбрал ему жену и не заплатил бы за нее, так и остался бы Никита один.

Перун с того дня еще больше разросся и поднялся. В дни жертвоприношений никто, кроме князя и жреца, не смел к нему приближаться, особенно в непогоду.

Никита, воин, который в бою защищал левый бок князя и отражал смертельные удары, превратился в ремесленника. Прилежно изучил плотничье дело и науку изготовления веретен, а сделанные веретена продавал на рынке.

Жена его родила только одного ребенка, девочку. Не будь при родах опытной повитухи, заморыша, уже посиневшего, на грани между этим и тем светом, завернули бы в уже приготовленную простыню и унесли, чтобы роженица и не видела.

Начав ходить, малышка стала петь и пела, чем бы ни занималась. Волосы ее переливались солнцем, улыбалась она всем своим личиком, а мать надела ей на руку красный браслет с золотыми колокольчиками, от сглаза, и не спускала с нее глаз. Торговцы рабами, беспокойная и любознательная от рождения натура девочки и многое другое могло представлять опасность. Как-то раз она подбежала прямо к окруженному свитой Владимиру и встала рядом с его ногой. Мать поспешила за ней, но великий князь уже осторожно взял ребенка на руки:

– Не боишься, малышка?

Она потянулась рукой к его лицу, не смущаясь, и весело, как будто он ей близкий родственник, запустила пальчики в его рыжую бороду, такого же цвета, как ее волосы. Он подбросил ее вверх и ловко поймал. Оба заливисто рассмеялись. Князь с неописуемой нежностью посмотрел на ямочки на ее щеках. И его охватили воспоминания о другой девочке. Поставив малышку на пол, он почувствовал глубокую грусть. Отстегнул с груди блестящую пряжку, дал ей, погладил по голове и ушел, а мать не знала, что теперь делать – отругать ребенка или похвалить.

Никита статую Перуна обходил стороной и тайно молился милостивому Богу княгини Ольги, о котором люди говорили, что он не калечит протянувшего к нему руку, а благословляет всякого, кто к нему приблизится. Зерно понимания того, что деревянное чудище забрало у него его соловьиный голос, самое ценное, чем он обладал, начало прорастать в нем христианской верой.

Прав был Олаф, думал он, нет у русских Бога, был бы, не стали бы вырезать его из дерева словно игрушку.

И знал он, что Владимир и Олаф спорили только из-за веры. Любовь между ними была воистину братской. Олаф, родившийся после смерти своего отца, видел в великом князе и отца и брата, поэтому во время таких споров они умели вовремя остановиться и воздерживались от слишком резких слов. Каждый верил в свое. Никите вера Олафа становилась все ближе, и он удивлялся, как это князь, во всем среди них первый, не может понять того, что доступно ему, простому человеку.

Он тайно молился христианскому Богу, чтобы тот свалил сереброглавого и златоусого и беспощадного Перуна, разрушил его громом, которого сам Никита наверняка бы не услышал, но почувствовал бы, когда тот прогремит. И чтоб земля его проглотила.

По мере того как малышка росла, ее мать начала видеть сны, которые ей было трудно понять, – источник из которого льются тайны и ручей в лесу, чья вода может смыть человеческий грех, а на дне сияет свет, белый, от спрятанного сокровища. Снились ей и завитки буйных волос девочки, отрезанные, и это будило в ней тяжкие предчувствия, из-за которых она, несмотря на негодование и сопротивление дочки, натирала ее волосы смесью щелока и пепла от сожженных буковых поленьев, чтобы они меньше блестели и чтобы защитить ее от сглаза.

8

Исчезла Никитина дочка. Как ни берегла ее мать, да не уберегла. Подросшая девчонка стала настоящим бесенком, и стоило отвести от нее взгляд, как она уже куда-нибудь убегала. Много раз ее замечали в чужих мрачных избах, на берегу реки в половодье, среди рабов на рыночной площади. И чем ни пугай, ничего не помогало. Она только смеялась, все для нее было игрой. А когда ее находили, повизгивала от восторга и бросалась матери на шею.

На этот раз найти ее не удавалось. Мать то и дело отчаянными криками звала девочку, отец ходил из дома в дом, искал ребенка в чужих дворах, за чужими дверями. Когда они, отчаявшиеся, не зная, где еще искать, возвращались домой, соседи с пониманием уступали им дорогу.

Никита отправился к князю, повел с собой и жену, чтобы говорила вместо него. Сломленные, сгорбившиеся, они просили его не выпускать суда из киевской гавани, чтобы осмотреть их и вернуть ребенка, если найдут. Владимир только покачал головой. Даже если бы это было возможно, теперь слишком поздно. Много судов уже и прибыло, и уплыло. Он вспомнил, как однажды эта озорная девчонка подбежала к нему и он взял ее на руки. Князь вздохнул. Кто теперь знает, где она. Торговцев рабами повсюду много… Не мог он помочь ни сейчас, ни тогда, когда другую веселую птичку увезли неизвестно куда…

Да, он князь, но он всего лишь человек, а сила человеческая не велика…

– Мы игрушки в руках богов, – хотел сказать, но не сказал он.

Родители словно инеем покрылись, они увядали на глазах, ушли в себя, ссохлись. Люди говорили, что ни он, ни она долго не протянут.

И тогда Никите приснился сон. Рассказал он его только своей жене. И дал ей жаркую прядь дочкиных волос, которую утром нашел у себя под подушкой.

После этого они немного приободрились, взялись за дела, но не за свои, обычные, домашние, нет, они стали постоянно ходить к церкви бабки князя Владимира, той самой церкви, которую приказал разрушить Святослав. Там они, ни от кого не скрываясь, молились христианскому Богу. Из-за случившейся с ними беды никто им теперь не мешал, а они все свое время проводили молясь и трудясь на развалинах, потихоньку восстанавливая церковное здание. Камень за камнем. Пололи траву и бурьян вокруг нее. Привели в порядок подход к дверям и двор. Когда взялись поднимать первую стену, в одну из пустот спрятали ту самую прядь волос.

Много труда им потребовалось, чтобы голыми руками и без чьей-либо помощи заново сложить разрушенное здание. Приходили к ним и другие люди христианской веры, хотели помочь, потому что и им было жаль оскверненной церкви, но они помощь не принимали.

– Это наш долг и покаяние.

9

– Сын двух отцов! Как Дажбог! Ключница меня пугает, что народ его с двобогом сравнивает! Монахиня Ярополкова в животе его принесла, а Владимир теперь его отцом назвался.

Меня забрал у отца, а ее от мужа! Не может ему этот сын быть ближе, чем мой первенец, чем Изяслав, зачатый в кровавый день! Или Вячеслав, которого мать бросила, и он, как щенок, за отцом бегает! Никто из ублюдков от всех его наложниц! Я княгиня, рода княжеского. Скажи ему, чтобы ко мне первой пришел, когда в город вернется! Если отправится сперва к той блуднице, к Ярополковой богомолке черной, все глаза ему выцарапаю. Так и скажи! Да и тебе это во зло, добра не жди, не забывай, мечу все равно, чью голову с плеч снести!

Блуд только щурился от гневных речей княгини Гориславы, в уголке его здорового глаза поблескивала насмешка. Вот, женщины, думал он. Требует, чтобы он заставил ее мужа держаться за ее юбку, требует, чтобы тайком принес ей напиток и завязанные узлом травинки, на которых под лунным светом водили хороводы вилы, чтобы разум его связать.

Да ни за что он не стал бы ему вредить, он даже этого мерзкого Мстислава не тронул. Во Владимире, когда тот был еще ребенком, он видел князя, который, по его провидению, должен был так землю Русскую построить, чтобы стояла до конца времен. Он не знал точно, как это будет выглядеть, но ему очень хотелось, чтобы хоть часть того могущества досталась и ему.

Блуду пришлось успокаивать разъяренную женщину. Ему не было страшно, ведь если речь зайдет о жизни, то, хоть она и княгиня, под вопросом скорее окажется ее жизнь. Она не умела ни скрывать, ни обуздывать свои страсти, а он знал, как использовать эту ее слабость.

Он принес кувшин меда. Ему не впервой, он знал, для чего вызван. Взял обе ее ладони, накрыл ими горло кувшина, сверху прикрыл своими. Ее руки были напряжены в ожидании, но, пока Блуд, закрыв глаза, бормотал заклинания, в ней пробудилось благоговение. Закончив, он посмотрел на нее, она под взглядом его не закрытого бельмом глаза отступила на полшага назад.

– Ну, вот, а перед тем как должен будет прийти к тебе властелин, обмакни палец в мед и облизни! Но потом не мой и не вытирай то, что на нем останется, а размажь по рукам и вотри в кожу. И твое прикосновение будет ему слаще меда, слова твои залепят его уши, и он никого не захочет слушать, кроме тебя!

«Это бы мне пригодилось, – подумал он. – Он бы слушал тебя, а ты меня».

Но Горислава была удовлетворена не вполне. Лучше бы он дал ей что-нибудь более действенное, чтобы стреножить мужа, может быть, высушенную жертвенную кровь или перемолотые кости.

Блуда ее недовольство не смутило.

Пусть лижет мед и молчит!

Придет день, и он вернется взыскать с нее за этот мед. Он никогда ничего не делал задаром. Просто на этот раз у него не было удобного способа осуществить свои намерения и использовать ее горе в своих целях.

* * *

Рогнед никуда не исчезла после того, как ее назвали Гориславой. Княжеская гордость и варяжская кровь не позволяли ей мириться с тем, что ею пренебрегают, и довольствоваться возможностью просто наслаждаться своим положением и тем, что оно ей дает, а давало оно совсем немало.

Все в ней переломилось, когда она полюбила убийцу своего отца, мужчину, с которым в день гибели всей своей родни и разрушения ее города она зачала первого сына.

При дворе своего отца она была девочкой, здесь – женой, матерью, госпожой. Годами князь дарил ей свою любовь. Их союз был скреплен кровью и прощением. Дети появлялись на свет один за другим. Князь осыпал ее подарками и знаками внимания. Выказывал уважение.

Возможно, время сделало свое дело, и она ему наскучила, возможно, она что-то сделала не так, этого она не знала, но чувствовала, что их связь становится все менее прочной. Сомнения перерастали в страх, и она, склонив голову под грузом вопросов, бродила по залам и коридорам Золотой палаты, ожидая его возвращения.

С того дня, как он после своих возвращений перестал приходить к ней первой, она сделалась похожей на волчицу.

На подлого Блуда она надеялась мало, верила ему настолько же, насколько можно верить лисице, поставленной сторожить курятник, но делать ей было нечего. Бабы-ворожеи только дурили голову, нашептывая то, что ей хотелось слышать, и принося бесполезные растения из-под мельничного колеса, про которые она и сама знала и которые не имели на князя никакого действия. Сила и способности Блуда были общепризнанными, но он пользовался ими по собственному усмотрению. Вот и сейчас принес ей мед, как ребенку, думал ее обмануть. Ладно, она попытается с медом, может быть, сладким добьется того, чего не добилась горьким.

Поставила мед на окно и принялась ждать.

Но появился не он, а Варяжко, слуга, преданный ей даже чрезмерно, она знала, из-за чего он страдает, но эти страдания ее не трогали. Важно было, что она могла ему верить, ведь он смотрел на нее как на позолоченную статую бога. Войдя, слуга медленно направился к ней и остановился, крупный, неловкий, смущенный, пряча глаза, как и всегда, когда ждал, что сейчас ее гнев прорвется. Лучше бы ему не приходить, лучше бы рта не открывать, но куда деваться.

– Говори!

– К ней пошел. К монашке.

* * *

К ней же он пришел лишь на третий день. И принес солнце в ее палаты, в ее глаза, в ее сердце. Она обняла его руками, липкими от меда. Чтобы засладить день, который, как она считала, станет судным для них обоих.

Он целовал ее так жадно, словно между их редкими встречами не ласкал других женщин.

И заснул в ее объятиях, вернее, просто прикрыл глаза веками и впал в легкое забытье воина, привыкшего при любой возможности ухватить хоть мгновение сна. Одна рука князя обвивала ее стан, другая свисала с высокой кровати, расслабленно, на вид беспомощно.

Резко рванувшаяся к его шее рука, не успев достигнуть цели, забилась в его стальных пальцах.

Она стояла перед ним с высоко поднятой головой, с обнаженными шеей и грудью, вся превратившись в глаза.

– Убей! Ну, давай!

Он просто вышел. Она знала, что все кончено.

Разбила кувшин с медом, бросив его об пол.

Стекло на окне, где стоял кувшин с заговоренным медом, вдруг растрескалось и мелкими осколками посыпалось на пол. Без сквозняка, все было закрыто.

Больше он к ней не приходил.

Разрушил ее родной Полоцк и вместо него построил Изяславль. С справедливостью отца и мудростью властелина послал Изяслава править от его имени землей Полоцкой. А ее определил к сыну на жительство. Дети, все кроме Изяслава, остались при дворе, окруженные теми же вниманием и заботой как и прежде.

Она заняла положение, соответствующее рангу княгини, ничего другого требовать она не могла. Не сопротивлялась, согласилась.

Все тщетно. По пути к новому своему дворцу она поняла, что та тень, темная и холодная, которую только она сама могла отогнать, теперь, свившись клубком и укрывшись печалью, смотрит из ее глаз на то, что ждет ее впереди. И покрывает льдом мысли, угадывая там, в будущем, ожидающее ее одиночество.

Из окна ее провожал взгляд, полный горечи. Это были застывшие глаза слуги Варяжки. Он не мог выйти проститься с ней. Она этого и не заметила.

Существование измеряется делами, а не годами. Много всего, хорошего и плохого, делает человек. В самом конце перевешивает та чаша, на которой лежит улыбка, пусть даже слабая, сострадание, выраженное пусть даже одной слезой, одной каплей меда или желчи.

10

– Когда Владимир ест, едят все, когда великий князь пьет, все поднимают кубки, когда я пою, все запевают… Боги дарят мне радость. Радость – это каждый день, когда наступает заря, потому что однажды я пойму, что не проснулся, что я не на этом свете. Ха! Встречи с Мораной не избежать никому, вот, Олег, даже коня судьбоносного убил, а все равно сбылось то, что ему предсказали. Не нужно было становиться на череп, даже на конский, в голове убиенного подстерегает змея. А потом… предъявляешь счет предкам.

Если сожгут твое тело, как можно пить медовуху. Наслаждаться пиром, ласкать жену? Нет, ты тень среди теней, и ты сам, и слуги твои, которые за тобой пойдут, и та, которую пронзит кинжалом Ангел смерти. Все мы лишь тени, это – единственное, что остается от каждого.

Опьянило меня греческое вино, черное и тяжелое, мучат меня мысли ненужные, я оскорбляю ими богов. Русь – мое наследство и мой долг, русский народ мне вверили боги. Уже при рождении я был отмечен происхождением княжеским и знаком змея. Кудесники и предсказатели просто голодные старые вороны, но об этом все они говорят одно.

Пить и петь, да… это и боги любят. Боги… завтра совершу жертвоприношение. Перуну, быка, того самого, которого давно уже приглядел, его хорошо откармливают…

Ольга, мудрейшая из женщин, отреклась от наших богов. Чем же ей понравилась та вера, что такого дал ей распятый Бог, который даже самому себе не сумел помочь?

Отец мой был великим воином, а боги допустили, чтобы его череп стал пиршественной чашей для печенега! Да и услышали ли они мою молитву? Приняли ли этого великого воина предки с надлежащими почестями? Или же он теперь лишь ищущая покоя тень? С богами никогда ничего толком не знаешь, они постоянно выясняют отношения друг с другом и борются за власть.

Все у меня есть. Боги рядом со мной, войско мое крылато, как голова Перунова. Земля моя велика, кони резвы, женщины дивны, их бедра слаще жареного лебедя и рыбы, сваренной с медом, стол мой от яств ломится, люди мои удалы…

Эх, сыновей у меня много, будут за землю проливать кровь друг друга, но и это зависит от воли богов. Борислава… Гордость ее встала между нами, не могла она покориться. Детей мне родила…

Женская утроба, как земля черноземная на берегу реки, плодородная и желанная, чем женщина слаще, тем она плодовитее! А они сладки, ей-богу! Пускай, пускай рождаются сыновья княжеские, сыны русские, а если им мало княжеств, пусть завоюют то, что я упустил, если упущу! Ведь и я продолжаю то, что начали мои предки.

Озноб. В груди холодно, словно зимой в проруби плаваю. А натоплено, окно закрыто.

Женщина – лекарство. Женщина лучше всего согревает. Приведут новую рабыню. Может быть, она будет испуганно вырываться как дрожащая серна или ругаться и проклинать как взбешенный варяг… Может быть, будет преданно ласкать меня, словно уже привыкла ко мне… А кончится все, как всегда, одним и тем же. Я засну, удовлетворенный, она прижмется ко мне. Благоухающая, кожа гладкая, пропитанная маслами, блестящие глаза… и волосы, мягкие, шелковые, светлые, как сердцевина дерева, из которого делают идолов, или темные, как зеница ока…

Женщина – это мгновение. То самое, когда к тебе прикасается Божественное, когда ты отделяешься от этого мира. Момент самый близкий к исчезновению, должно быть, так выглядит смерть, она наверняка охватывает человека целиком, сладкая и мощная, как сильнейшая страсть. В нее погружаешься как в женское тело. Смерть мужчины. А как же умирают женщины? Должно быть, идут следом за мужчиной, своим или чужим, им это не так и важно, ни одна с пути не собьется. Ведь они, клянусь Велесовым рогом, с любым богом заключают тайный союз!

Вот она! Ее шаги легкие, скользящие. И свободные, без страха, без колебаний. Это многое обещает… ночь будет влажной и горячей, прочь холод!

Нет, мое время еще не пришло, а пока не пришло… боги предлагают мне радости, и я их принимаю!

11

За семь лет Владимир семь раз вел войну. Вятичи, ятвяги, радимичи были покорены, а их земли присоединены к земле Русской.

Печенеги под предводительством каганов Кури и Кучука, хана Родмана и его сыном следили за походом князя Владимира, поджидая в долине Днепра возвращения русского войска в надежде легко справиться с ним, обескровленным и ослабленным. Четыре орды печенегов объединились, стеклись со всех четырех сторон света и многочисленные шатры свои в поле поставили.

С резкими выкриками, на низкорослых, но быстрых и выносливых боевых конях они обрушились на русских, с лицами, перекошенными страстью в предвкушении кровавого празднества. В угрожающе поднятых руках сверкало оружие. Им нужна была голова князя, и, исходя из донесений лазутчиков о состоянии русского войска, действовали они наверняка.

Когда у них за спиной раздались крики, было поздно, они оказались в окружении.

Бой на Сухом броде длился недолго, хан Родман с сыном пробился на север и спасся от погибели. Многие печенеги, да и многие русские, сложили на том поле свои головы.

Там же остался и каган Куря, не погребенным, не сожженным, став добычей воронов. Пока князь Владимир своим окровавленным мечом пробивал к нему дорогу, он уже лежал, придавленный собственным конем, и жизнь отлетала от него.

В том бою, в котором Святослав был отмщен, Владимира ранило. За свою месть он чуть не заплатил головой, меч вошел ему в грудь чуть ниже сердца. Русские днями оставались в шатрах, пока князь не справился со своей раной.

И они двинулись дальше.

По ночам Владимира мучил вопрос, а не возьмет ли Куря, попав на тот свет, Святослава своим рабом, ведь с незапамятных времен люди верили, что убитый воин на том свете становится рабом тому, кто его убил…

– Боги, вы даровали нам победу, спасибо вам, боги, за великую помощь! Славим вас и молимся вам, о боги!

Пути, которые он прокладывал как объединитель, сами открывались перед ним. Везде, где мог, он был милосерден, создавая великую славянскую державу. Продолжал с того места, где меч печенега остановил его отца.

Как враг не перестраивался бы, для осады ли, для нападения или обороны, потомок великих военачальников умел достигать цели с самыми малыми потерями. Его меч рубил и там, где все другие ломались. Куда бы ни пошел, везде проходил. Где бы ни начал бой, всегда побеждал.

Среди закаленных воинов в кольчугах, островерхих шлемах, с мечами за поясом, князя можно было узнать по красным сапогам и пурпурному плащу на плечах.

Скакал он под двумя знаменами: белым, отцовским, с двумя скрещенными золотыми копьями, и новым, своим – голубым стягом с тремя серебряными копьями, связанными золотым поясом.

Ему казалось, что его ведет и направляет какая-то сила. Намерение, толкавшее его, и самому Владимиру было загадочным и непостижимым, но он следовал ему с верностью.

Племена объединялись, все шло как по маслу, пока он не двинулся на болгар.

Волчий Хвост был доверенным лицом князя. Он еще не дорос до плеча своему отцу, когда толстой палкой забил волка, с голода забредшего в деревню и напавшего на подростка. А потом украсил свою шапку его хвостом, из-за чего и получил такое прозвище.

Но закаленный военачальник гордился не волчьим хвостом, а длинными рыжими усами, напоминавшими лисий хвост. Пучок волос спускался по его спине. Глаза сверкали угрожающе, как меч. Он был опорой всем воеводам, а великому князю предан каждой каплей своей смешанной крови, которую не раз за него проливал.

После победы над радимичами Владимир подарил ему окованный серебром меч с позолоченной ручкой, который по его заказу и под надзором Добрыни выковали новгородские мастера.

Дал ему меч, но забрал у него тоненькую стройную рабыню с жарким взглядом и порывистыми движениям, из племени касогов, темноволосую, белокожую, с маленькими и округлыми грудями, которые заканчивались нежными бутонами таявшими в его губах. Она вся так и играла, ее беспокойное тело постоянно стремилось выскользнуть из тонкотканных одежд. Такой же она была и в любви, порывистой, трепетной, всякий раз как впервые доходя до последнего вздоха, когда вся открывалась и предавалась ему, а ее испуг превращался в желание, и она в сладкой судороге прижималась к его телу.

Она могла хлестнуть взглядом, как кнутом, а после этого улыбнуться по-детски чисто, так что казалось, невинный луч прорывается сквозь облако. Обняв его за шею кошачьим движением, она могла выманить у него любой подарок и любое обещание…

И ее! Ее Владимир с громким смехом поднял к себе в седло и увез. От него не укрылся ни огонь в ее глазах, ни гибкость ее тела. Любопытная и избалованная любовью, невзирая на запрет, она нарочно вышла посмотреть на великого князя.

Потянувшись рукой к ее шее, чтобы почувствовать прикосновение бархатистой кожи, манившей его своей белизной, он наткнулся на деревянный крестик. Сорвал его, бросил коню под копыта и, хлестнув коня и бесстыдно прижимая к себе девушку, поскакал прочь.

Волчий Хвост только зубами скрипнул. Потом поднял с земли крестик.

Он и сам насмехался над ее верой в тощего Бога, в муках окончившего свои дни. В чем его могущество, думал он, если люди делали с ним, что хотели?! Но он оставлял на ее усмотрение любить и целовать то, что она называла символом Божьего страдания и человеческого спасения.

У князя только в Вышгороде было три сотни женщин, а еще столько же в Белгороде и двести отборных рабынь в Берестове. И все мало! А он, Волчий Хвост, эту, одну-единственную себе выбрал, потому что она ему грудь согревала, и он чувствовал себя с ней снова подростком, с гордостью носившим на шапке лисий хвост.

И теперь князь ее забрал.

Оскорбленный и раненный гораздо тяжелее, чем не раз ранили его в битвах, он ответил как разгневанный Ахиллес. Покинул войско и укрылся в Брестове, недалеко от летнего дворца Владимира. Был рядом, но словно его и не было. Свой уход объяснил открывшимися ранами, старыми и тяжелыми, мучающей его болезнью и плохо сросшимися костями, которые не давали ему ни вскакивать в седло, ни спрыгивать на землю.

– Куда мне калеке, я и перед своими воинами показаться не могу, а тем более перед вражескими… Лучше тут один умру как одинокая собака, чем буду беспомощностью насмешки вызывать.

Владимир послал ему опытного знахаря, проверенного в многих боях на самых тяжелых ранах. Волчий Хвост отослал его назад.

– Как бабка не может быть невестой, так и немощный воин не может быть богатырем. Боги отняли у меня силу, отслужил я свое. Принесу жертвы за победу войска княжьего, но рядом с князем во главе его войска не встану.

А Владимир собирался идти на болгар. Оставшись без самого лучшего своего военачальника, позвал того, на кого всегда мог надеяться и кто правил из своей резиденции в Новгороде с тех пор, как Владимир переселился в Киев. Дядю Добрыню.

Предложив ему кубок пьянящего вина из своих рук, князь ласково позвал Добрыню отправиться с ним в поход на болгар.

Земли серебряных болгар клубком лежали там, где Кама впадает в Волгу. Если бы их заняли русские, для Руси наряду с уже давно проторенными торговыми путями на Запад, открылась бы и дорога на Восток. Напали они на болгар, перейдя через хазарскую землю по берегам Волги. Пустившись на рискованное дело далеко от своих земель, Владимир был осторожен и не обольщался начальными успехами.

Добрыня, амбиции которого были вполне удовлетворены, после того как он получил права княжения в Новгороде, войной насытился очень скоро. Рассматривая пленных, он заметил нечто такое, что заставило его задуматься. Их прекрасная кожаная обувь, а не лапти из березовой коры, свидетельствовала о том, что это воины, привыкшие властвовать и собирать дань, а вовсе не платить ее.

Он поглаживал свою темно-русую бороду, еще не тронутую сединой, и говорил медленно, взвешенно, с паузами:

– Даже если мы с ними справимся, трудно будет держать такой народ в покорности. Только беду навлечем на свою голову…

Князь был недоволен. «Если бы вместо Добрыни войско возглавлял Волчий Хвост, «народу серебра» надеяться было бы не на что, будь их ноги обуты даже в серебро, – думал он. А так он оказался на чужой стороне, вдалеке от своих укреплений, с вечно осторожничающим дядей, который уже потихоньку начал стареть. С тяжелым сердцем согласился он с мнением, что потери могут оказаться для него слишком большими, а победа кратковременной, и пошел на мир.

– Пусть меж нами царит мир до тех пор, пока камень не начнет плавать, а солома тонуть. – Таким было его слово.

В Киев он вернулся ни победителем, ни побежденным. Принес Перуну благодарственные жертвы, чтобы представить своему народу соглашение с болгарами как большой успех.

Он подошел к жертвеннику, там его уже ждали волхвы в темных одеждах, пылал огонь, ревел скот. Собравшиеся люди, княжеское семейство, бояре, старая дружина, городские старцы и избранные мужья ждали совершения князем жертвоприношения. Он снял с пояса меч и положил его на землю, за ним и вся дружина. Пока подводили животных, князь с руками и взором, воздетыми к идолу, произносил молитву, и все повторяли за ним заключительную фразу:

– Славим вас и молимся вам, о боги!

Но что-то холодило его, снова прикасалась к нему какая-то тень, что-то тупо обжигало, словно ему под ребрами проводили сделанным изо льда ножом с затупленным верхом.

Черкешенку он бы совсем забыл, столько у него было рабынь, не напомни ему сам Волчий Хвост. Сломив свою гордость, он попросил князя вернуть ее.

Владимир сначала разгневался, нахмурил брови и резко приказал гонцу убираться, но на следующий день, разнеженный новой рабыней с милым личиком, которая наливала вино в его чашу, вспомнил о вчерашнем посыльном и приказал отправить девушку в Брестово. В награду отслужившему ратнику.

В тот же вечер ему доставили меч, которым он в свое время одарил Волчьего Хвоста. И послание:

«Дашь мне его снова, когда одержу для тебя победу. Болезнь моя прошла, раны затянулись, готов служить тебе и дальше».

Владимир громко рассмеялся:

– Эх, серебряные болгары, вам надо жертвы приносить не какому-то богу, а маленькой смуглянке! Если бы она волчище моего в сердце не ранила, показал бы он вам свои зубы острые, а в мои ризницы добавил бы серебра! Вот, значит, что это за смертельная болезнь была!

Хлопнул левой рукой себя по колену, смеясь, поднял кубок с вином и выпил одним махом.

Не знал князь, что она кое-что унесла от него в волчьи палаты. Под сердцем. Волчий Хвост хоть и отсчитывал от рождения ребенка назад дни и месяцы, но делал это тайком, ничего не говоря. Рабыню он взял в жены, ребенка растил как собственного сына.

Она-то знала. Никто ничего не спрашивал, а хоть бы и спросил… Пусть лучше ее сын будет сыном и наследником известного человека, чем одним из множества незаконных детей князя. Ни для кого не было тайной, что князь весь во власти похоти к женщинам и что от него зачали немало невольниц.

Роды прошли, как и было должно. Тем, кто рожает впервые, нужно вооружиться терпением и силой, пока ребенку дорога откроется, утешала она себя. Солнце обошло весь небосвод, когда она догадалась, все узлы на себе развязала, косу расплела. И уже скоро услышала плач ребенка. И, сразу увидев отметину на его плече, обрадовалась, что как только начались схватки, ей удалось прогнать от себя всех женщин. Перерезав пуповину, завернула сына в белую, заранее приготовленную пеленку. И дальше все для него делала сама.

– Рабыней была, рабыней и осталась, привыкла работать, приказывать не умеет. Боги ей все дают, а она не знает, как воспользоваться! – шептались о ней слуги.

Заботливо прикрывала она отметину на плече мальчика и старалась, чтобы никого не было поблизости, когда она его перепеленывает. Не раз приходилось ей слушать рассказы о метке, которая передается с кровью и происхождением. Ее сын был явно отмечен, сомнений быть не могло.

Отпрыск змея.

Волчий Хвост потребовал, чтобы сына они назвали Владимиром – в честь великого князя. И чтобы боги, хранившие князя, стали защитниками и его маленького тезки. Она согласилась.

«И правильно, – подумала она, – пусть носит имя своего отца».

Родила она в конце зимы, когда уже веяло весной. Первым летним утром, на заре, с ребенком на руках незаметно выскользнула из дома и, прежде чем кто-нибудь успел ее заметить, направилась в ближайший лес. Там, у родника, окрестила сына чистейшей живой водой и крестиком, который снова носила на шее после возвращения к Волчьему Хвосту.

Тайна женского рода всегда ускользает, даже если ее строго беречь. А истина, как подземная вода, всегда где-нибудь да пробьется на поверхность. В свое время.

12

Крым, а в Крыму Херсонес, Корсунь, пятнадцать веков стоящий вкопанным в скалы, открытый к северу, откуда приходило все хорошее, но и плохое тоже. Торговый узел, перекресток ветров и дорог, за который византийцы и хазары воевали столетиями, теснился между двумя заливами, на гребне горы. Город-крепость, в котором и дома богатых жителей представляли собой укрепления, а над стенами возвышались позолоченные купола церквей. Дубовые городские ворота, глядящие на залив Символов, были усилены листами железа и по сторонам укреплены башнями.

Весной 988 года князь Владимир отправился вниз по Днепру с дружиной в двенадцать тысяч человек, оснащенной смертоносным и тяжелым оружием. Секиры, луки и каленые стрелы, палаши длиной в шаг высоких воинов-варягов, острые сабли, во многих боях кровью напоенные и человеческим мясом накормленные… Море покрылось рябью с приближением зловещего бряцания оружия.

Крепкие суда, построенные из огромных стволов деревьев, которыми изобиловали русские леса, чья длина до пяти раз превышала их ширину, и которые напоминали огромных морских змеев, легко рассекали волны, а настоящие морские змеи и чудовища устремлялись от них как можно глубже.

По требованию византийского василевса князь вел за собой шесть тысяч ратников в подкрепление императорскому войску и еще столько же, чтобы были под рукой на всякий случай. Зная, что своенравные варяги в случае перемены ветра могут направиться к Константинополю своим путем, великий князь по дороге купил отряды наемников, да еще повел за собой и обычных селян – славян, кривичей, болгар…

Восстание в Малой Азии расширялось и становилось угрозой для империи. Фока, дерзко обувший красные сапоги, заточил Склира, с которым поднял восстание, намереваясь взять власть полностью в свои руки. Он направлялся на запад, к морю. Помощь Константинополю была необходима, так что пришлось пойти и на то, что считалось союзом с дьяволом, – позвать на подмогу русского князя. И пообещать этому варвару то, чего он потребовал, – отдать ему в жены зеленоокую принцессу Анну.

Константинополь, о котором он страстно мечтал с самого детства, сам шел ему в руки! Правда, греки настаивали, чтобы он перешел в истинную веру, не годится христианке выходить за язычника.

Олаф всем сердцем надеялся, что князь примет веру истинного Бога. В отличие от Блуда, который, к большому своему неудовольствию, и на этот раз был оставлен в Киеве. Там он молился Перуну, чтобы князь не предал веру отцов, и даже тайком приносил жертвы.

И Мстислав, воин, чье лицо было как свежевспа-ханная земля, шрам на шраме, а на теле столько следов ранений, что не сосчитать, тоже не знал покоя. Он ввязывался в самые жестокие и кровавые стычки, старался повсюду быть впереди князя. В схватке призывал на помощь Перуна, Волоса, Сварога… И его, бесстрашного воина, охватывал ужас при мысли, что великий князь отречется от старых законов. И он просил его не склоняться к греческой вере.

– Что будет с Русью, если боги отвернутся от нас? На этом свете нас уничтожат, а на том предки повернутся к нам спиной!

Они плыли через земли печенегов, мимо гремящих, кипящих и ненасытных водопадов, в сторону тех мест, где лежат кости великого князя Святослава. Старые ратники показали Владимиру место той битвы. Чтобы вспомнить и напомнить.

У мест есть память. Некоторые события они помнят так, словно продолжаются они и по сей день. Прошлое и настоящее проникают друг в друга, когда их соединяет тот, кого узнало прошлое. И то место узнало сына Святослава Игоревича.

Остров Хортице.

Владимир услышал звон оружия, вопли умирающих и перекрывавший их мощный голос своего отца, который подбадривал боевых товарищей до последнего мгновения своей жизни, когда резкий свист сабли отделил его голову от тела.

После этих призрачных звуков наступили тишина и темнота, в которую Владимир войти не смог, хотя увлекаемый головокружительным ходом событий сделал шаг ее сторону.

– Твой час еще не настал, – услышал он скорее дыхание, чем шепот, дохнувший ему прямо в ухо, когда он оказался перед бездной. – Вернись.

На ближайшем холме рос дуб, одинокий и мощный, как первое и единственное дерево на свете. Он заслонял собой все небо, а в его ветвях гнездились тайны. Листья росли не только на ветках, но и по стволу, пробиваясь через крепкую многовековую кору. В нем теплилось время. Оно помнило многое.

Великий князь в знак благодарности богам за то, что они привели их сюда, пролил под дубом кровь петуха. Ветки скрестились у него над головой. Петух пытался вырваться, в поднявшейся пыли разлетелись перья. Кровь сквозь трещину в земле достигла корней, и дерево с жадностью впитало ее, прежде, чем вечно жаждущая крови земля.

В том месте, где воспоминания властвуют над настоящим, он вспомнил другие перья, белые и невинные, которые он отряхнул с себя в особых, кровавых обстоятельствах, важных для него или для княжества, для русского народа.

И неуверенность, очень похожая на страх, объяла его. Ожидание. Он увидел, что все куда-то ведет…

* * *

В устье Днепра, где византийская принцесса вместе с вельможами должна была его ждать, он увидел, что обманут. Посланники императора Василия и Константина, в роскошных, шитых серебром и золотом одеждах, окруженные свитой, прибыли сюда за войском, которое привел им русский князь, но принцессы с ними не было. Требование, что сначала он должен креститься, оставалось в силе.

Князь принял их в окружении воевод, одетых в сшитые из легких летних тканей голубые и зеленые одеяния для торжественных случаев. Некоторые были в черных одеждах с золотыми гривнами и цепями на шее и на груди. И у каждого на поясе – меч.

Князь стоял перед ними в простой белой одежде, перепоясанный широким кожаным поясом, без всяких украшений. На его высокое положение указывали меч в позолоченных ножнах и пурпурный плащ. Прядь волос спускалась с наголо обритой головы, ее дополняли борода и длинные усы. Мрачный взгляд князя предвещал, что разговор легким не будет.

Его намерения состояли в том, чтобы с помощью женитьбы породниться и связать себя с византийским двором, сделать себя равным с носящими корону василевса и считающими его сейчас дикарем-язычником. Но что касается крещения… откуда у них право требовать такое, если одну из своих принцесс они отдали за хазарского кагана! Каган, вызывавший всеобщее восхищение своим богатством и роскошным дорожным шатром, украшенным наверху шишаком из чистого золота, был для них обычным неверным, однако расчет и интересы взяли верх. Что ж тогда ему выдвигают такое условие?! Для русского князя позор молиться распятому Богу, предки проклянут его за такую слабость. И он колебался, даже несмотря на то что добычей мог стать Константинополь!

Уже крестился и князь Мешко из Польши, и Харолд из Дании, и воевода Геза из Венгрии. И дунайские болгары приняли христианство. Правда, хазары выбрали иудаизм, а болгары с Волги – ислам. И все утверждали, что именно их бог единственный и истинный…

Бояре и воеводы колебались, боги молчали…

У греков земля горела под ногами. Помощь была им более, чем необходима, а князь не уступал. Ничего не ответил он на вопрос, примет ли христианскую веру, а когда ему сказали, что киевская христианская епархия будет подчинена константинопольскому патриарху, мрачно глянул из-под нахмуренных бровей. Тогда они смягчили тон, умерили требования.

Недовольный тем, что вместо принцессы получил лишь новые обещания, князь тем не менее послал им шесть тысяч наемников. Он их затем и привел сюда, пусть их теперь греки кормят и платят им. Сам же Владимир с половиной войска остался на берегу Черного моря.

Принцессе, о чьей красоте и любви к роскоши он много слышал, послал подарок.

Картину на шелке, свернутую в свиток и запечатанную печатью князя. Она досталась ему от одного бродячего торговца, молодого лицом, но с седыми волосами, падавшими на плечи. Он подошел к князю на улице, поклонился, достал свиток из старой изношенной сумы, на которой заплата лепилась к заплате, протянул ему и, не говоря ни слова, удалился, знаком отвергнув плату.

Изумленный совершенством работы и содержанием картины, князь велел бережно упаковать ее и взял с собой. В подарок гречанке.

Хотя охотнее подарил бы ее хазарке, рабыне, которая журчала ему в ухо о прошлом и будущем, в то время как ее волосы стекали вниз по обнаженному телу. Рассказывала о сне, который преследует и мучает ее, о девочке с текущими волосами, такими же как у нее самой.

– Она приходит в мои сны, говорит, что она принадлежит мне, а я – ей. После одного такого сна я нашла на своей руке перстень, отлитый из золота и женских волос. Возьми его, князь. Ведь я не могу исполнить завещанное, я лишь передаю его дальше. Так она мне сказала. Это сделает когда-то, где-то какая-то женщина одной со мной крови. А она, эта девочка, недалеко, она вернется к родителям, когда они извлекут из стены прядь волос, которую там схоронили. Она в сон к отцу приходила, но он ее не понял, нужно было прядь ту путнику в суму положить, она бы и вернулась.

Возьми перстень, князь. Все будет так, как суждено, а ты на него глянешь – и вспомнишь обо мне.

Пока она говорила, на ум ему пришла Никитина дочка, которую повсюду искали.

В его мысли хазарка заглядывала часто. Мать ее была славянкой, и она и от одной, и от другой стороны взяла лучшее. Сколько у него было женщин, а такой не встречал. Даже Рогнед, величественная в своей красоте, дикая, но вместе с тем нежная, не волновала его так. Но он князь и решения свои принимает разумом, а не сердцем. Не мог он ей уступить, пусть себе оставит и свою веру, и свои сны! Не станет он из-за женщины своему народу еврейскую веру навязывать.

Бесценный перстень редкой по мастерству работы и красоты князь себе не оставил, не хотел, чтобы он обременял его тяжелыми снами. И подарил Волчьему Хвосту, а тот сразу же отдал его черкешенке, которую по-прежнему продолжал любить.

* * *

Чем лучше становились положение василевса, тем меньше он собирался выполнить обещание, данное князю «великого и мощного дикого племени».

Великий князь ждал три месяца.

До этого три раза русские заканчивали начатую с византийцами войну договором о мире. Русские доходили до ворот Константинополя, брали дань и отступали назад. Грекам не жалко было платить им, лишь бы как можно скорее увидеть их спины.

И всегда в дело вмешивалась какая-то неземная сила.

Олег, объединитель Северной и Южной Руси в 907 году напал на Константинополь и, воспользовавшись пологим склоном, с помощью поставленных на салазки судов подошел как по воде прямо к крепостной стене. И дерзко прибил варяжский щит на городские ворота.

И Игорь, и Святослав Игоревич осаждали византийскую столицу и отступали, достигнув соглашения с греками. При этом греки клялись в мире и дружбе единым своим богом, а русские – оружием, своих богов в свидетели призывая:

– Кто договор нарушит, пусть будет навечно проклят Перуном и Волосом, пусть пожелтеет он как золото наших украшений и собственным оружием поражен будет!

На этот раз византийцы искали помощи русских, но Владимиру все ближе становилась мысль о войне против них.

Неужто и благородная принцесса Анна, как некогда Рогнед, решила, что ей не нужен «сын рабыни»? Он почувствовал, что в нем вскипает гнев. То, что греки считают его некрещеным дикарем, ему было известно. Но «безродный»! Это была незажившая рана, и если такую разбередить, то даже закаленный ратник почувствует боль.

– Я покажу и им, и их принцессе, кто такой князь Владимир Святославович! – поклялся он себе самому.

И решил ускорить события. Самый короткий путь к землям и к женщине – это сила. Ему были известны уязвимые места противника, и он решил ими воспользоваться. У греков сейчас как раз были серьезные трудности.

Он двинулся на Константинополь, на его пути лежал греческий Херсонес. Владимир дойдет до этого важнейшего укрепления, и греки увидят серьезность его намерений.

Чтобы показать свою силу, русский флот числом около сотни судов вошел в гавань, стараясь держаться вне пределов досягаемости стрел, катапульт и других средств обороны. Они бросили якоря в пустой части залива, у другого его берега, и там же безо всяких трудностей высадились. Город лежал как на ладони перед оказавшимся на суше русским войском: улицы, церкви, памятники, палаты, жилища бедноты…

В городе все кипело, жители готовились к обороне.

Любимый план Владимира, который он называл «соколиной охотой» и который состоял в том, чтобы напасть внезапно и обрушиться всей силой, здесь не подходил, и он это понимал. Город окружал двойной пояс стен, и херсонесцы были готовы постоять за себя.

Перед самым заходом солнца над морем и сушей распростерлась тишина июльского вечера. Русские воины верхом приближались к городским воротам. Затрубив в большие роги, они привлекли внимание горожан, с тревогой следивших за их передвижениями. Звук рога означал призыв к сдаче. Гонцы передали жителям Херсонеса условия князя.

«Три года продержу город в осаде, если не сдадитесь», – предупреждал их он. «Будете подыхать от голода, перемрете от жажды и смрада, я стою здесь и призываю вас сдать город».

В ответ с укреплений полетели тучи стрел.

И началась осада.

Под стенами вокруг всего города, на расстоянии полета стрелы, отряды под командованием Волчьего Хвоста соорудили насыпь. Но по ночам земля с насыпи бесследно исчезала. На следующий день воины снова подсыпали ее, а утром с беспокойством обнаруживали, что за ночь насыпь снова стала ниже.

Так продолжалось, пока однажды вечером сам князь с несколькими воинами не укрылся в выкопанном недалеко от насыпи рву. Ничего удивительного в том, что князь лично отправился в засаду, не было.

Он, так же как и его отец, не требовал от своих людей чего-то такого, что не был готов сделать сам.

Олафу, который со своими варягами отправился вместе с князем и так с ним и остался, не желая воевать на стороне греков, пусть даже они платят за это, как и обещали, чистым золотом, его христианская вера не запрещала вместе с князем охотиться на невидимого врага, подкапывающего их намерения, независимо от того, волшебницы ли это, демоны ли или кто-нибудь еще. У него на шее был крестик, защита от нечестивых, а кроме того, он полностью доверял своему мечу.

Они притаились, надеясь увидеть загадочную силу, которая помогает грекам, и понять, что следует делать, чтобы с ней справиться. Колдунья предупредила их, что, если это черные волшебницы-разрушительницы, увидеть их в темноте трудно, пусть даже у тебя не два, а сотня глаз. Если же они не черные, а белые, то кожа будет отсвечивать под лунным светом и их можно захватить с помощью сети. Но волшебниц лучше не обижать.

– Со злом связываться не стоит, князь. Они могут тебя заколдовать, могут сотворить над тобой такое, что и не снилось. Держи город в осаде, борись, делай свое дело, а они пусть занимаются своим, все в конце боги решат. Не гоняйся в ночи за волшебницами.

– Я хочу знать, с какими силами имею дело, – отвечал князь. – И если это волшебницы, мы их переловим и научим заниматься женскими делами да детей вынашивать и рожать! А то не понимают, для чего женщины предназначены, летают, неизвестно зачем, и ради забавы творят зло! Еще раскаются, что мешали нашим делам, – смеялся князь и подбадривал своих людей, которые из рассказов знали, что волшебницы даже героя могут заколдовать, а могут превратить человека в юродивого, или ранить золотой стрелой, рана от которой никогда не зарастает.

– Перун с нами, свяжем им крылья и одежды женские на них натянем. Говорят, по красоте с ними ни одна из женщин, рожденных от женщины, не сравнится. И если это волшебницы, всех вас женю на волшебницах!

Луна освещала округу, сам город лежал во тьме. Возле подкопанных городских стен появились согнувшиеся фигуры. Это не были волшебницы, белые или черные. Мужчины. Херсонесцы прокопали тоннель под городскими стенами, выбрались на насыпь и принялись наполнять землей принесенные мешки. И пока осаждающие изумленно наблюдали за ними из засады, они начали той же дорогой перетаскивать землю в город.

Вот что за волшебницы еженощно разрушали насыпь.

Владимир резким движением руки пресек волнение своих воинов, приготовившихся к нападению. Если они лишь высунутся из своего рва, при лунном свете стрелки с городских стен перебьют их в мгновение ока.

И они оставались во рву до тех пор, пока не занялась заря и херсонесцы не вернулись в город. Владимир был уверен, что рано или поздно войдет туда со своим войском, – препятствия могут лишь задержать ветер, но никак не остановить его. Город в мышеловке. Пусть по ночам роются в земле, как подземные мыши, пусть ползают по ней подобно безногим пресмыкающимся, пусть жадно, как выкопанные сокровища, стаскивают ее в город, им ничто не поможет. Время не на их стороне.

Окружавшие его воины беспомощно скрипели зубами, им не разрешалось ни стрелу выпустить, ни предпринять что-нибудь другое. Трудно попасть в того, кто по земле ползет, а напасть на них и перехватать тоже не получится, слишком далеко. Они бы только выдали себя и стали хорошей мишенью для стрелков на городских стенах. К тому же и ночь оказалась лунной, да и не годится завязывать бой в неподходящий момент.

Несколько следующих ночей, не в силах сдержаться, русские реагировали на любое подозрительное движение вокруг города градом стрел, но земля с насыпи продолжала исчезать, как и прежде.

– Мы должны взять Херсонес без крови, – приказал великий князь.

Осада не позволяет снабжать город ничем. «Жители прежде всего почувствуют нехватку воды, – сказал он, – голод можно терпеть долго, обманывать его разными способами, желудок в состоянии переварить и траву, и корни. Если нет мяса, сгодятся и толченые кости. Но воду не заменишь ничем, а жажда ударяет в голову и делает человека безумным».

Осада продолжалась, но никаких признаков отчаяния или попыток сдаться не было. Полный решимости продолжать осаду, но уже изрядно обеспокоенный, князь стоял со своим войском под Херсонесом. Сдерживать людей, которые хотят взять город штурмом, становилось все труднее. Особенно настаивали на этом варяги Олафа, они утверждали, что там, где пройдут они, не останется и камня на камне.

Владимир ждал, когда город сдастся. Его не сильно заботило, что по ночам подкапывают насыпи, его люди даже не особенно старались их снова подсыпать. Важнее было ждать. Херсонесцам деваться некуда. А он хотел не уничтожить город, а просто его занять. Как предупреждение и предостережение Константинополю.

У него внутри все сводило судорогой при одной только мысли о разрушении городских укреплений, ему казалось, что тем самым он уничтожил бы что-то свое собственное. Когда утром всходило солнце и его первые лучи освещали город и падали на лицо князя, согревая все тело, в него вселялся покой.

Он воспринимал Херсонес как послание. Он не должен позволить разрушить и разорить его, даже если придется ждать под его стенами целых три года, как он и грозился.

Знакомый холод приходил неожиданно и сжимал ему грудь. Словно чья-то рука, потусторонняя, предвещала этим прикосновением конечную холодную пустоту. Он научился терпеть ее, но никак не мог к ней привыкнуть. Холод вселял в него тревогу.

* * *

После девяти месяцев осады так и не сдавшегося города стало казаться, что выжидать придется до бесконечности. За такой срок созревает в утробе матери и появляется на свет ребенок. Но ворота города оставались на запоре. Владимир подумал, что какая-то высшая сила снабжает город всем необходимым, прежде всего водой, ведь он сам проверял – все подходы к Херсонесу закрыты.

Кто знает, как все закончилось бы, пошло бы на штурм русское войско, или бы жители сдались под давлением и силой угроз, а может быть, откуда-то к ним пришла бы помощь, на которую они втайне надеялись, если бы не один греческий воин по имени Анастас, который решился на предательство, чтобы отомстить своему начальнику, несправедливо обвинившему его в мелкой краже и потом оскорбившему тем, что с презрением отказался за это его наказать. Итак, Анастас написал записку, подписав ее своим настоящим именем – Ждберн, ведь по происхождению был из варягов, привязал ее к стреле и пустил в сторону русских, крикнув, чтобы эту стрелу отнесли князю Владимиру.

– Поношу поганых дикарей на их песьем языке, – ответил он своим, которые спросили, о чем он перекрикивается с врагом.

Уже не раз в греческом войске на него смотрели с недоверием и, если случалось чему-то пропасть, подозревали, не его ли рук дело. Он был крещен их именем, но они не считали его своим. По другую сторону стены были его соотечественники, и он, подхлестываемый обидой, решил им помочь и потом и вовсе перебежать на их сторону.

Анастас был уже христианином, и ему нелегко было сознавать, что он помогает язычникам в борьбе со своими же братьями. Высокий и сутулый, он под этим грузом сгорбился еще больше, но в конце концов сделал так, как и надумал.

Записку свою он привязал к стреле шелковой ниткой, выдернув ее из пояса, и залепил воском.

Так было получено объяснение тому, как городу удается успешно сопротивляться осаде. Он снабжался водой источника, который находился за спинами русского войска. Трубы проходили прямо под ногами князя, и вода по ним попадала в город.

– Русских привел Бог, – оправдывался сам перед собою Анастас, – без Его воли и лист с дерева не упадет.

Он был уверен, что по Его воле русские займут город. Лучше он им поможет, чтобы все прошло с меньшими людскими потерями.

Теперь князь знал, что ему делать. Изумленный, что с неба прямо ему под ноги свалился ключ от города, которым он сможет без труда отпереть его ворота и войти, он с воодушевлением произнес:

– Если так будет, значит, и их Бог на моей стороне! Бог моей бабки Ольги, мудрейшей среди женщин!

И не обратил внимания на негодование тех, кто стоял рядом, а прежде всего Мстислава, собиравшегося было что-то сказать, но промолчавшего, поняв, что для защиты богов момент сейчас неподходящий.

Трубы они откопали, и подача воды в город прекратилась. Осажденное население страдало от мучительной жажды, люди теряли рассудок, они начали кидаться друг на друга, а над ними кружились и ползали по живым и мертвым рои мух. Смрад стал настолько сильным, что проникал и за городские стены, особенно при определенном направлении ветра.

Оставшись без воды, Херсонес вскоре пал.

Анастас мог заплатить за это жизнью. Тайна его предательства стала известна, ее передавали в осажденном городе друг другу воплями пересохших ртов, скоро его уже повсюду искали, чтобы с городской стены с помощью катапульты отправить его к своим…

Но не нашли.

В тот же вечер он предстал перед Владимиром, сокрушенный и молчаливый. Отказался от какой бы то ни было благодарности за оказанную помощь. Спросил, есть ли среди людей Владимира христианские священники. Ему ответили, что из Киева их выступило несколько, болгар, но вместе с ними были и русские, у них обучавшиеся. Анастас попросил Владимира позволить ему к ним присоединиться, он хотел бы и сам принять священнический сан. Чтобы молитвами и богоугодной жизнью искупить грехи.

Это была единственная награда, которой он попросил, и князь не отказал. Призвал священников и передал Анастаса им.

По приказу Владимира его языческое войско, перед которым содрогался христианский мир, состоявшее из русских, непокорных варягов и представителей разных других племен, не убило ни одного пленного. Никто не насиловал женщин, не грабил…

На своем белом коне он проехал по захваченному городу. По бедным кварталам на юге и западе, с глинобитными домами и узкими улицами, по богатой северной части, спускающейся к морю, с трехэтажными домами, паровыми купальнями, огромными храмами. Прямо над морем возвышалась базилика с выложенными мозаикой полами. Взгляд отдыхал на мраморных статуях, которых было великое множество.

Люди закрывались в домах, хотя их окна смотрели не на улицу, а во дворы. Боялись мести, грабежей, смерти, всего того, что сопутствует вражескому войску.

Князь улыбкой ободрял побежденных. Он пощадил все, даже фрукты на деревьях остались нетронутыми.

Падение Херсонеса встревожило константинопольские власти. Тем временем император, отпустив уцелевшие остатки воевавшего на его стороне русского войска, и не думал исполнять данное Владимиру обещание. Греки не ожидали, что он может повернуть своих воинов против них. Они были заняты другими проблемами. В Константинополь на копье отправили голову самозваного императора Варда Фоки, но, вопреки надеждам Василия, удушить бунт не удалось и после этого.

Вдова Фоки освободила из темницы Склира, и он снова поднял восстание, с запада угрожающе бряцал оружием горевший жаждой мести Самуил Шишман, два брата которого погибли в бою, а отец был убит прямо у него на глазах. Страх, вызванный появлением на небе империи кометы, 27 июля того переломного 988 года, не ослабевал. Пророчества предвещали несчастья. Звездный меч грозил поджечь мир, знойные ветра гуляли над Византией.

Нужно было спасать империю, надкушенную со всех краев.

13

Он отстал от дружины. Целый день прошел на охоте, киевские леса изобиловали дичью, и добыча была богатой всегда. Его сокол, который обычно с руки не взлетал, сейчас, в сумерках, вдруг взвился в небо. И не вернулся даже на резкий свист князя, который был зол не на сокола, птичий нрав его не удивил, а на себя, что вовремя не прикрыл его глаза колпачком.

Летел он медленно, высматривая добычу. Владимир, следя за ним, углубился в лес. Своим махнул рукой, чтоб оставались на месте, ждали, когда он дозовется сокола.

Деревья окружали его со всех сторон. Ночь подступала, время текло быстрее, чем обычно. Заехал он далеко, сокола потерял из вида. Постепенно тропа стала шире и превратилась в дорогу, которая круто пошла вниз, по бокам ее из земли выступали корни столетних деревьев. Медленно, шагом, продвигаясь по незнакомому пути, он с интересом смотрел по сторонам. Конь насторожился, встал, прислушался. Князь услышал приглушенные голоса.

Привязав коня к выпиравшему из земли толстому корню дуба, он неслышным шагом опытного воина двинулся в их сторону. Красный плащ, широкий, скрепленный на груди золотой застежкой, он обернул вокруг тела, чтобы тот не шуршал. Город был близко, он с охотниками целый день блуждал по лесу и не мог поверить, что кто-то с враждебными намерениями смог настолько приблизиться, но пока не проверишь…

Стоило на них глянуть, как он сразу понял, кто это такие.

Русоволосый Ярополк, выросший в окружении бабьих юбок, больше похожий на мать, чем на отца. Под влиянием своей жены-гречанки он был более чем терпим к христианам, но он, Владимир, не для того воздвиг столько и каких (!) статуй богов, чтобы русские начали молиться чужому богу! Он запретил им собираться и совершать обряды. Чтобы не оскорблять этим богов и не вносить раздоров между людьми. Княжество сильно лишь тогда, когда едино, у нас есть свои боги, и чужие нам не нужны!

Посчитав, что еще один бог положения не изменит, он сквозь пальцы смотрел на нарушение своего же запрета и не начинал преследований. Проблема, однако, состояла в том, что христиане хотели, чтобы их бог был единственным, а такого он позволить не мог.

Он наблюдал за собравшимися из полумрака, стоя за дубом. Та дорога, на которую он только что выехал, несомненно, была проложена ими, она резко расширялась, заканчиваясь местом, где они сейчас собрались. На возвышении с поднятой рукой стоял священник, благословляя коленопреклоненных мужчин и женщин. Некоторые лежали ничком, лбом касаясь земли. Было их здесь человек двадцать. Один, пожилой, в сумерках светлели его седые длинные волосы, стоял в стороне, на страже. Расправив плечи и подняв лицо, он прислушивался к звукам леса. Священник произносил молитву, благозвучным голосом, нараспев, они ему вторили.

И ничего больше. Никаких огромных идолов, ни жертвенника, ни жертвы.

Князь смотрел на собравшихся с любопытством, без гнева. Он знал, что христиане тайно молятся, но ему не довелось это видеть.

– Выйти к ним, застать врасплох? Спросить, так, значит, они княжеского слова слушаются? Или вернуться и послать дружину, чтоб их разогнала?

Правда, пока доберутся, кто знает, не разойдутся ли они уже сами, подумал он и решил их испугать.

Потянулся рукой за мечом. И только взялся за него, как пение сменилось молитвенной тишиной. Все замерло. Лунная ночь, сквозь ветки пробивается молочный свет. Молодая женщина с скрещенными на груди руками, словно прижимающая к себе дитя, превратилась в статую, все остальные стояли без движений, без звуков. Положив руку на рукоять меча, князь смотрел в смущении.

Когда прекратилось всякое движение и стихла молитва, исчез и лунный свет. Все покрыла темнота.

Князь крепко зажмурился, потом открыл глаза. Мягкий лунный свет освещал лес и дорогу, проложенную и утоптанную людьми, которая заканчивалась овальной площадкой, где только что сидели и стояли соединенные общей молитвой христиане.

Все было так же, как и мгновение назад. Только теперь здесь не было ни души. Ни священника с крестом, который ярко светлел в лунном свете, ни людей… Сжимая в руке меч, не веря своим глазам, Владимир приблизился, удивленно осматриваясь по сторонам. Нигде никого. И даже ни одного звука, который указывал бы на то, что заметив его, они разбежались. Христиане исчезли в один миг.

– Колдовство? – подумал он. – Да, они умеют колдовать. Никак иначе исчезнуть они не могли. Кроме как если приснились. Но я не спал.

Вернулся к коню, вскочил в седло и пустил его легкой рысью через густой лес. Мягкий свет по-прежнему сопровождал его. Князь почувствовал необыкновенный покой. И заставил коня замедлить ход.

– Что сказать дружине? Меня долго не было, они беспокоятся, уже ночь. В городе нас давно ждут, тревожатся.

Из леса он выбрался быстрее, чем ожидал. Приближаясь к опушке, с удивлением заметил впереди дневной свет. За пределами леса был день, такой же, как и когда он въехал в лес.

Над головой раздался крик его сокола, и князь вытянул руку.

Охотники, казалось, и не заметили, как долго его не было. Он сделал вид, что ничего не произошло. Знал, они бы тут же ринулись в погоню за христианами. И за той женщиной, которая обнимала что-то известное только ей одной, словно прижимая к себе ребенка.

– Да, надо бы их прогнать, – неуверенно пробормотал он.

И до самого дворца не произнес больше ни слова, охваченный тем же самым покоем и звучащей в ушах мелодией молитвы. Он чувствовал себя мальчишкой, возвращающимся домой после лесных приключений в облаке приятных звуков. Если бы его, уставшего, сморил непродолжительный сон возле ручья, если бы ему являлись русалки, он бы поклялся, что это их пение. Но это сейчас…

Ни на другой день, ни когда-нибудь позже он не обмолвился о том ни словом. Чтобы не позориться. «Просто задремал в седле, ничего другого быть не может», – думал он.

– Странный сон.

Это сновидение он вспомнил под Херсонесом, когда ему принесли стрелу с запиской. Вспомнил и ту женщину, чье лицо почти не разглядел, которая словно материнскими руками обнимала всех присутствующих… Даже его, скрытого полумраком, с рукой, сжимающей меч.

Корсунь, Херсонес запомнил то, чего до сих пор не знал ни один город, независимо от того, кто его захватил – христиане, мусульмане или язычники…

Запомнил, что был покорен, но не разграблен.

* * *

Владимир, сын Святослава пардуса, со стен захваченного греческого города направил императорам Василию и Константину угрозу:

– Отдайте мне принцессу, или пойду на вас!

14

В Киеве, перед походом на Корсунь, молодая рабыня, хазарка, рассказывала ему о своей вере. Он смотрел на волосы, ровные, все в отблесках огня, которые, переброшенные через левое плечо, лились вниз по ее груди и, так как она сидела, достигали колен. С тех пор как ее привели, ни о чем другом, кроме как о своем боге, она и не говорила. Сначала осторожно, а заметив, что он слушает, все смелее, уговаривая его перейти в иудейскую веру, которую уже исповедуют хазары.

Она не переставала улыбаться. Даже во сне. Если он ночью просыпался, то видел, что на ее губах играет улыбка, спокойная, нежная, всезнающая. Слушать ее речь было легко, и хотелось слушать и слушать. Тем не менее…

– У русских хватает своих богов, – отнекивался он.

– Только один есть Бог – Бог Авраама, Исаака и Иакова, – повторяла она.

Ее волосы открывались перед его вопросами, плескались как спокойная река, а из нее текли рассказы.

Обнаженными руками в воздухе она описывала Божьи чудеса и его заповеди. Поведала о его гневе и о том, как он наказал свой народ, разбросав его по свету. Она приподнимала волосы над головой, а потом отпускала, давая их золоту рассыпаться по ее плечам и груди. Увидев, что не убедила князя рассказами о Божьем могуществе и неземных существах, она познакомила его с пророчеством, согласно которому его ждет великая слава, если он примет еврейского Бога.

– В дороге, когда меня везли к тебе, я видела купца, которого сопровождает молва, что он сын хазарской принцессы. Сейчас он торговец, но придет день, и он станет каганом. Когда ты перейдешь в истинную веру, Хазарское царство станет сильнее. Торговец тот, вылитый ты, как нарисованный, ему только не хватает света, а ты свет несешь в себе. Слышала я, что и отметина на плече у него есть, такая же, какую я видела у тебя, когда ты спал. С тех пор мне снится огонь, от которого исходит яркий свет, и я просыпаюсь с обожженными ступнями. Наш Бог страшен, его воле не противься.

Когда вы встретитесь, ты и тот человек, время побежит быстрее. Он без тебя не может взять власть и обновить землю, а если ты примешь еврейскую веру, весь свет за тобой потечет, как вода вниз по склону, если убрать плотину.

Тут она обеими руками приподняла волосы над головой и дала им разлиться.

– Каким бы ни был твой бог, он выбрал хорошего посланника, твоя красота говорит на ста языках, – смеялся великий князь.

– Вместе будете владеть всеми народами, и теми, кто Законы Божьи познали, и теми, кто законы себе сами творят.

– Женщина, торговец – это торговец, а великий князь русский один. У евреев и земли-то своей нет, и свой же Бог их отверг, с чего же другим народам еврейскую веру принимать?

Ему стал сниться огонь, а проснувшись, он чувствовал, что ступни его горят, словно он ходил по раскаленным углям.

– Перун меня предупреждает, что с чужими богами переговоры вести не след, – подумал он.

Придушив в себе желание, он велел больше не приводить к себе хазарку, которая умела видеть то, что находится по другую сторону видимого и поддающегося познанию.

Она все глаза выплакала. А когда слез не осталось, послала ему письмо:

«Князь мой, как и у твоего отца, у тебя тоже много сыновей. У моего отца больше дочерей, чем сыновей. Даст Бог, и я детей нарожаю. Больше не плачу. Когда наше время встретится с другим временем и они узнают друг друга, тогда же встретятся и мужчина твоей крови с женщиной моей крови… и полюбят друг друга…

Но ты можешь оживить Хазарское царство и сделать его великим, меня забудь, но веру иудейскую прими».

Веру иудейскую он не принял, а ее не забыл.

Вскоре после этого и вправду как-то раз привиделось князю на площади будто промелькнул один торговец, напоминающий его самого лицом и фигурой, он тотчас остановился, но не успел оглянуться, как тот исчез из вида вместе с целой свитой, слугами и рабами, которые несли его товары. И большую клетку на колесах. Торговец, судя по всему, был страстным голубятником.

* * *

– Князь, чужие боги хотят завоевать нашу землю. Князья окрещаются, боги землю между собой делят. А наши боги молчат. Боюсь, князь, не бросили ли они нас…

Он созвал Большой совет, где долго обсуждались вопросы о вере, о новых возможностях, которые открывались перед русскими, о старых и новых богах.

Мнения были самые разные, а решение отдали на его волю. Оно было слишком тяжким, только избранный мог выдержать его груз на своих плечах…

– Прибыли к тебе болгары с Волги, веры они мусульманской, привезли подарки и предлагают принять их веру. Разукрашены как идолы, одежды на них драгоценные, а головы повязаны шелковыми тюрбанами. Чтоб Перун их молнией сжег! Нужно гнать их. Позволяют мужчине иметь много жен и на этом, и на том свете, но хотят запретить нам медовуху и всякое иное питие.

Мстислав проговорил все это, нахмурив лоб, с мрачным взглядом.

– До сих пор гостям мы не отказывали. Пусть войдут. Силой можно отнять, но дать насильно нельзя. У них нет силы, что-то отнять у нас, так как же они могут нам что-то насильно дать, даже свою веру? Жены у нас есть, для этого нам их разрешение не требуется, а питие русским радость приносит, так зачем нам от него отказываться. Не кручинься, дорогой мой друг. Давай выслушаем их и угостим нашей медовухой.

– Не только они. Вскоре приедут и иностранцы с Запада, от папы. И они хотели бы обратить тебя в свою веру, чтоб мы постились и голодали, пока все не высохнем.

– Мы и им дадим слово сказать. И накормим их. У нас едят, пьют и поют, а у себя дома пускай голодают сколько угодно. Отцы наши такое не приняли, зачем же нам принимать?

Мстислав стоял перед ним, раздумывая, что сказать. Владимир подошел и положил ему руку на плечо.

– Князь, сделав такое, русских ты бы оскорбил, предков обидел, боги бы тебя наказали…

– Ладно, ладно, не бойся. Знаешь, по мне так лучше всего было бы всех богов поставить в одном месте, чтобы не растаскивали людей по сторонам. И сказать им, вот, все они здесь, молитесь кто кому хочет! Но я знаю, волков и овец в одном загоне не держат.

* * *

Малуша после гибели Святослава перестала появляться при совершении обрядов.

Однажды утром, переполненная надеждой, которую и не старалась скрыть, она сама пришла сообщить сыну об уважаемом госте из Константинополя, философе, который расскажет ему о христианской вере.

Свечи из медвежьего жира, расставленные на столах из белого дуба и между решетками на окнах с закрытыми ставнями, медленно догорали, в зале играли тени, словно приводимые в движение звучащими словами. Владимир долго с интересом слушал рассказ о сыне Божьем и Его страданиях за грехи человека, о духе Божьем, парящем над водами, о крещении людей водой и Святым Духом, о благодати Божьей, о рае и аде.

Под конец философ развернул холщевый свиток, и перед глазами князя предстала картина Страшного суда. Праведники с правой стороны весело идут в рай, с левой стороны проклятые, сгорбившись, скрючившись, вопреки своей воле тащатся в пекло. Доселе неизвестная славянам ужасающая идея ада поразила князя.

Великий князь, которого вера отцов учила тому, что в той жизни все будет продолжаться так же, как было в этой, не забыл мгновений, когда у него в груди собирался холод и он начинал терзаться вопросами, на которые не находил ответов. Он искал их в женских телах, в радости застолий и весельи с друзьями. В военных победах и славе.

Во всем и без меры.

Но не нашел.

А мера, она внутри, в человеке…

Он встал и посмотрел на картину. Философу, который, вдохновленный интересом князя, продолжал говорить и говорить, сделал рукой знак замолчать и отослал его, приказав одарить и вернуть в Константинополь.

Когда, оставив за собой много слов, великих и многообещающих, послы разъехались, ему по ночам стало сниться распутье. И ветра, которые вокруг него друг с другом сталкивались, и не могли ему навредить, но не могли и заставить его сдвинуться с места. Вой стоял устрашающий, все заливало белизной, и ветра отступали, а он просыпался весь в поту, ослепленный светом из своего сна.

15

После того как он занял Корсунь, эти сны стали сниться ему снова.

Как-то ночью он проснулся и, хотя, не веря глазам, долго тер их руками, увидел, что комната наполнена светом, таким ярким, что он проникал через плотную ткань полога вокруг кровати. Таким ярким, что были видны контуры стоящих в комнате предметов и вещей.

Когда глаза немного привыкли к слепящему свету, он понял, что не один. Возле окна стоял человек в торжественном облачении, похожем на те, что носили христианские священники. Простое черное одеяние, шитое золотом. Лицо прозрачное, словно не от сего мира, с темными глазами, теплыми, человеческими. Встретившись с его взглядом, князь почувствовал покой, и вся его растерянность улетучилась.

Незнакомец протянул к нему руку, Владимир подошел. Ему хотелось о многом спросить, но, попытавшись что-то произнести, он понял, что сейчас не время.

Выходя, князь оглянулся, и ему показалось, что он видит на кровати себя, спящего, однако и это его не смутило.

Корсунь быстро остался у них далеко за спиной.

– Кто ты такой? – Владимир почувствовал, что голос снова струится в его горле.

– Рыбак.

– Чего ты хочешь от меня?

– Хочу показать тебе то, что ты носишь в себе, но на что глаза твои закрыты. Хочу открыть тебе путь ко Христу, Сыну Божьему, который умер на кресте, приняв на себя страдания ради спасения человека.

– Терновый венец, гвозди, смерть в муках. Почему? Почему, если Он Сын Божий?

– Ради любви. Он один принял грехи многих… наказание, которое уничтожило бы грешный род человеческий, Он взял на себя. Всякого, кто к Нему обратится, очистит прикосновение Божественного света, избавит от гибели и вечной смерти, ибо Христос умер за каждого из нас.

* * *

Киев. Спящий, укрытый темнотой, а на возвышении, на горе над городом светится крест.

Рыбак поднимает руку. В руке у него деревянный крестик на тонкой шелковой нити, он протягивает его Владимиру.

– Тот крест, там, наверху, я поставил, когда здесь еще одни холмы были, над которыми сияла милость Божья. Кто-то его видит, кто-то не видит, но это было частью моей задачи. Чтобы вокруг этого города по земле русской ширилось христианство.

И Новгород тут, а за ним пойдут города и села.

И великий князь увидел Новгород под снегом, освещенный белизной сугробов и отражающегося от них лунного света. В голосе спутника угадывалась улыбка:

– Новгородцы сами себя секут молодыми прутьями и ледяной водой обливаются. Они тверды и надежны, как земля, на которой стоят, суровы, как новгородские зимы, они будут сопротивляться переменам, но когда примут веру Христову, станут одной из ее опор.

Этот крест, что у меня в руке, тебе предназначен. Возьми и подари его русским. Вступи на путь спасения. И путь, который ты сейчас изберешь, станет путем твоего народа на все времена.

Я здесь для того, чтобы предложить тебе выбор. Можешь принять веру христианскую, и русское княжество будет из поколения в поколение становиться сильнее, и чем крепче будет в своей вере, тем и сила его будет крепче.

Если не примешь это знамение Божие, охватят Русь раздоры и междоусобицы, русские начнут принимать разные веры и поклоняться ложным богам, пока не рассыплются по всему свету. От могущественного княжества останется один Киев, над которым я по Промыслу Божьему крест поставил, и Новгород, откуда через много веков все начнется сначала.

Живи и делай все во славу Христову, спасешь и душу свою, и своих потомков, и народ русский. И имя твое будет среди имен святых.

Медленно, словно ожидая сопротивления, которого не последовало, рыбак надел крест ему на шею.

Владимир огляделся вокруг. Нигде ничего – ни Киева, ни Новгорода, ни темной ночи, он снова был в своей комнате, а тот свет, что освещал ее, исходил от незнакомца.

– Кто ты такой? – снова спросил он его.

– Андрей, рыбак, сын Ионы и брат Петра, ученик Иоанна, родом из Вифсаиды и по воле Божьей первый из апостолов, пошедший за Христом.

Утро он встретил, так и не заснув, сидя на краю постели, сжав голову руками. Рубаха на нем была такой мокрой, словно он скакал всю ночь бешеным галопом. Он боролся с одурманивающим туманом. Потом поднял голову, но не отдался укрепляющему силы сну.

В его войске попадались христиане, что, если это они его околдовали, спрашивал себя он. Неужели сегодня ночью он попал в ловушку, расставленную христианами?

Эти люди уже давно перешептываются о том, что и князь Святослав в решающий час, перед тем как роковой стальной клинок отделил его голову от тела, взывал не к Тору, не к Перуну, а к их Богу, христианскому.

Владимир был растерян. Почему великий князь Святослав Игоревич не перешел в христианство, если это, по словам сегодняшнего ночного гостя, может принести столько добра русскому народу? Он остался с богами своих отцов. Но они под конец его предали. Правда ли, что перед смертью он обратился к христианскому Богу?

К Богу, который в муках скончался из-за человеческого зла и грехов. Чтобы спасти людей от вечных мук. И его самого тоже?

– И меня?

Говорили, что, когда воины Святослава страдали и истекали кровью на берегу Днепра, в земле печенегов, и чем дальше продвигалась зима, тем меньше их становилось, князь видел сон, упомянутый, но не рассказанный, и принял решение, ставшее для всех неожиданностью:

– Если вернусь в Киев, восстановлю ту христианскую церковь.

– Пока крест стоит над землей Русской, бояться ей нечего. Все остальные будут пред ней трепетать, а она ни перед кем, кроме единого Бога! – слышал этой ночью Владимир.

Даже если бы ночной гость не произнес ни слова, само его появление и подаренный крестик говорили больше, чем все осаждавшие его посланники с разных концов земли!

Чужой Бог протянул ему руку?

– Даже если это был сон, не важно, ведь душа во сне отделяется от тела и видит все так, как оно есть.

Его правая ладонь зачесалась. Он обтер ее о влажную рубаху на груди и посмотрел. На ладони был след от креста поверх трезубца, точно такой же как тогда, когда Олаф, прощаясь, вложил ему в руку крест, который он позже повесил в лесу на ель.

Испугавшись, он снял с шеи подаренный крест. В комнате воцарилась темнота, словно он загасил лучину.

– Будь чист и кроток как голубь.

Этот привидевшийся или реальный собеседник требовал от него немалого.

Легче принести жертвы нескольким богам, чем удовлетворить одного этого. Как же он, такой незлобивый, может дать отпор врагам, укрепить страну и народ от зла защитить? Перун властвует, пользуясь силой. Если христианский Бог – это любовь, в чем его сила?

Он сопротивлялся и не отступил перед чувством, что, сняв крестик, откажется от чего-то уже ставшего его частью.

Постоянно думал о той ночи, о днях грядущих и о решениях, которые, как стало ясно, ему придется принять.

Все казалось тягостным и мрачным, и, хотя солнце поднялось уже высоко, было темнее, чем минувшей ночью, так что ему даже показалось, что он все еще спит.

* * *

– Князь, прибыл гонец из Константинополя. Принцессу, рожденную в пурпуре, прекрасную Анну, собирают в дорогу! Посылают ее тебе в жены!

16

– Анна… Имя белого цвета. Хрустящий сухой снег. Мягкий пух. Какая она? Говорят, жаловалась, что ее отсылают к грязному безбожнику. Анна. Да, чистое имя, звучит благородно.

Царьградский драгоценный камень, так ее называют. Первая среди христианских дам. Молится единому Богу и от меня тоже требует и ожидает. Нужно бы и мне иметь только одну жену, только ее!

Воеводы рассказывают, что для моего отца все женщины были одинаковы. Про него не знаю, а со мной не так. Кожа, дыхание, смех – все разное. Как смотрит, как говорит, как ласкает. Одна пляшет как дикий лесной зверь, другая поет как птица полевая, весну предвещающая, третья ускользает как рыба в проруби… Мои женщины… Надо бы мне от них отказаться. И от новых невольниц, с которыми я еще не имел дела. И от Марушки, которая дни напролет плакала, когда я собрался уезжать, просила взять ее с собой… Ах, она, как трепещущая молодая кобылка, еще ни разу не взнузданная, не оседланная, ее черные глаза мечут молнии стоит мне глянуть на другую.

Жизнь как скачка верхом на коне. Крепко держи поволья и любой ценой оставайся в седле. Чуть почуя слабость, конь начинает своевольничать, и может сбросить тебя спиной оземь! Мое дело держать поводья и править, а Анна может требовать чего угодно, и я дам ей все, что будет угодно мне. Они собирают ее в дорогу, хотя я их условий не выполнил, а это означает, что дела их плохи.

Крещение… все говорят об этом, меня разные сновидения преследуют. Но решать мне… Старая вера не изношенная одежда, трудно это…

Народит мне сыновей, русские получат Царьград, даже не обнажив мечей, не потеряв ни единого воина! Хотя и называют меня дикарем и безбожником, однако принцессу в жены посылают. Великая Византия склонила передо мной голову.

Знают они, что делают. Если бы русские снова подступили к вратам Царьграда… они бы тогда в них и вошли, клянусь всеми богами!

Великое дело начал мой отец, но боги его не поддержали. А христианский Бог столько раз своим на помощь приходил… Если бы я его попросил, помог бы он русскому народу?..

Перун мечет громы и молнии, когда разъярится, но в конце концов каждый отправляется к предкам с честью и славой. В рай, я верю в это, в долину между небесными горами, где течет река, всех земных рек прозрачней.

Хотел бы я вместе со всеми своими пойти по дороге, ведущей в рай, а не брести в ад рядом с несчастными.

Неужели грешники и вправду попадают в ад?

Как поступит великий князь, так и весь народ русский. Мой народ это старое дерево, узловатое, твердое. Кто их обратит? И те, кто веруют, и те, кто сомневаются в могуществе старых богов, считают их своими, и им трудно принять новую веру. Однако, если бы жрецы не запугивали людей, что стало бы с нашими идолами? А могущество жрецов ослабевает…

Подступает новое время, все меняется. Реки непрестанно гонят по руслу новую воду, у сыновей шаг шире, чем у отцов, они уходят вперед. Мои сыновья… Святополк первый по мастерству владения мечом в Киеве… Меня бабушка Ольга учила русским буквам, немного и греческим, а Ярослав славянское письмо знает, болгарское, греческое… Да, шагу него широкий.

Новое время. От отцов нам осталась вера, твердая, как заледеневшая русская земля, высокая, как деревья в наших лесах, беспощадная, как стужа. Но смута овладевает людьми, безверье подступает. Русские в нерешительности. А народ без веры – это то же, что человек без позвоночника, разваливается, погибает.

Рыбак сказал:

– Крепки будьте в вере. Бог, Он один.

Придется мне согласиться жить только с одной женой. Среди пяти моих жен нет ни одной багрянородной, рожденной царевной, хотя все они знатного рода, все мне детей народили. И любая из них для меня как единственная. Когда я с ней, она единственная.

Какая могла бы?.. Нет, мысль тайная, тебя не спрашиваю. Да, хазарка… приподнять ее волосы, открыть мраморную спину, разделенную нежной ложбинкой позвоночника… Глаза у нее цвета Днепра, когда над ним набежит на небо темное облако, дух ее широкий, свободный, хоть была бы она и стократно рабыня! Как заговорит, время останавливается, на колени к ней усаживается и, как кошка, мурлыкать начинает. Ей легко поверить. Даже ее сны начали обжигать мне ступни. Потому я и ее отстранил от себя. Так будет лучше. Чтобы удержать власть, князь должен уметь себя самого сдерживать.

Не имеет он права обольщаться красноречивыми женами, колдовством и слухами…

Говорят, женщина виновата во всех страданиях человеческих, из-за нее первых людей из рая изгнали. Да, это похоже на женщину! Хитрить, обманывать.

Поэтому, говорят, женщина и родила Избавителя, который своей жертвой искупает людские грехи. Ему, тому, кто хочет избавить людей от ада, он с радостью принес бы в жертву откормленного вола, но жертв Он не принимает.

Он сам принес себя в жертву, ради спасения многих.

Ни одной не верю я полностью, каждая радеет о своем потомстве, старается для сыновей своих урвать побольше, мне, князю, женскими хитростями волю свою навязать. Молнией Перуна клянусь, не держи я их крепко в руках, они бы город на куски разорвали!

Принцесса Анна славится красотой и возвышенным благородством. Посланники мне рассказывали, что багряный плащ окутывает ее поверх белого платья, застегнутого драгоценной пряжкой, а на ногах ее белые сандалии с золотыми завязками.

Мои жены тоже носят шелка и бархат, и драгоценности, и меха, и гребнями из кости и дерева, украшенными резьбой да с золотыми ручками, волосы расчесывают. Торговцы их благовониями снабжают. Женщины это демоны, бывает от их ароматов у меня мутится рассудок, они околдовывают…

Стараются во всем меня ублажать. Но, возможно, отец был прав, кончается все всегда одним и тем же… Бывает, утром, проснувшись, я и не знаю, пока не гляну, которая из них спит рядом.

Не умею различать, где обман и заблуждение, а где правда. Правда одна, но как она лицо свое скроит, такой человек ее и увидит. А еще важно, как он по отношению к ней стоит. По-разному выглядит она из близи и из дали, из бедности и из изобилия. И если стоят один рядом с другим два человека, одинаково сытые или голодные, одну и ту же правду все равно как две поймут, каждый свою.

Пока она сама себя не проявит, пока не пробьется как источник из-под земли и не проложит себе русло. После этого все ясно.

Когда так случится, я узнаю.

Засыпаю. Это хорошо.

Анна. Получила ли она мой подарок?

Завтра она будет уже здесь…

17

– Причалили на заре, но она еще с судна не сошла. Нашла время торговаться! Русскому князю никто не указ! Креститься? Мне? Я не обещал, но и не отказывался, пусть думает, что хочет.

Пошлю к ним Мстислава, он лучше всего разгадает их хитрости, его слово быстрое и острое, как и его меч. Или Анна покорно сойдет на берег разуть меня и признать своим мужем, или пусть отправляется восвояси, а я мечом возьму себе то, что не хотят отдать мне по-хорошему.

Что у меня с глазами? Среди бела дня все потемнело… Надо промыть ледяной водой.

Мстислава ко мне позвать!

* * *

В тихий залив Символов прибыли из Константинополя два судна. Причалили на рассвете, и весь город собрался посмотреть на приехавшую царевну. Тайна, у которой больше одного хозяина, перестает быть тайной.

Анна, выросшая среди стен из порфира, в палатах с колоннами из яшмы и оникса, привыкшая ежедневно купаться в ванне с теплой водой и вместо вина пить ароматную воду, единственная среди высокородных девушек христианского мира, которой до ее двадцати шести лет не смогли найти мужа, достойного ее, приехала, чтобы стать русской княгиней.

Сперва на берег спустились придворные, священники в светлых одеяниях и монахи в черных рясах, чиновники, украшенные всевозможными знаками отличия и орденами, писари с чернильницами за поясом.

После них, пройдя между почтительно расступавшейся толпой, рабы пронесли крытые носилки, с задернутыми занавесками из шитой золотом ткани цвета морской воды, словно покрывавшей носилки волной. Быстро войдя за городские стены, они поспешили во дворец.

Никто не видел, кто находится в носилках, но все это знали. К Владимиру прибыла невеста.

Если бы ее кто-то увидел, то мог бы спросить, что она держит в руке. Свиток. Картину. Ту самую, что русский князь послал ей с посланниками. Именно из-за нее она перестала плакать и принялась собираться в дорогу. На картине было изображено все.

Она привезла ее с собой, чтобы повесить в своей новой, брачной, опочивальне, она была уверена, что изображенный на картине мужчина – ее жених, поскольку у женщины с картины было ее лицо, лицо Анны.

Рабы долго переносили с судна и размещали на берегу сундуки, огромные кувшины, тяжелые тюки и всевозможные подарки византийских василевсов русскому князю.

Несколько священников из Киева, попавших сюда с княжеским войском, приблизились к священникам византийским и вступили с ними в беседу.

Это был первый шаг, после чего гости смешались с хозяевами.

В воздухе витало оживление. Дыхание приближающихся перемен приводило в движение людей на берегу, они шумели и громко смеялись, пока не пришло время проводить гостей на покой.

* * *

– В носилках спрятали. Что ж, какая есть, такая есть, отступать некуда.

Не помогла мне ледяная вода.

А вдруг это смерть ко мне приближается?

Все от меня на расстоянии вытянутой руки – царевна, Царьград… Этот день должен бы быть светлым, победоносным. Знахарка сказала, что меня испортили, сглазили. От ее бормотания чары должны были исчезнуть! Она и этот жрец, который вечно появляется, когда его никто не звал, а сейчас его нет нигде, если они не исцелят мое зрение…

Страх. Да, теперь я знаю, каково тем, кто всегда живет во тьме, без зрения. Словно и не на этом свете.

Мир теней. Может быть, я приближаюсь к христианскому пеклу? Это не больно, просто все исчезает, я остаюсь один…

Сбили меня с толку. Столько богов, и наши, и чужие, и никто из них сейчас не хочет даже взглянуть на меня…

– Смотри сердцем и увидишь. Глаза тебе мешают, обманывают тебя, не дают познать истину. Потому и темно у тебя в глазах, чтобы ты обрел зрение на свету.

* * *

– Смотреть сердцем и из безвидения выбраться. Обрести зрение на свету. Свет? В ту ночь он меня ослепил, я отводил взгляд, а сейчас меня душит мрак. Может быть, не нужно было отводить взгляд.

– Верь в Бога живого, Бога истинного.

– Не вижу тебя, но знаю, что ты рядом. Ты Андрей, рыбак, который служит своему Богу. Скажи, почему я страдаю?

– Люби брата своего как самого себя.

– Нет крови братьев моих на руках моих. Олег погиб от несчастного случая, спасаясь от Ярополка, Ярополка убили без моего ведома.

– Бог всем судья, всем будет дано по его справедливости.

– Выведи меня из тьмы…

* * *

Все бело. Это крест, который я отвергал, светится тремя лучами. Неужели нужно было ослепнуть, чтобы прозреть?

18

Князь потребовал, чтобы киевские священники, а почти все они были болгары, которые с войском по своей воле в поход двинулись, были рядом с епископом херсонесским и попами, прибывшими из Византии. И на Руси есть христианская церковь, слабая, но она наберет силу, так же как и княжество русское.

Косо поглядывали греческие попы на киевских, но деваться им было некуда.

Крестился он в церкви Святого Василия, именем Василий.

– Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого.

Белое перо, прилетев откуда-то, упало на воду.

Владимир, чтобы не нарушать священнодействие, едва заметным быстрым движением схватил его и сжал в ладони.

Солнечный луч, пробившись сквозь какое-то отверстие в крыше, упал на лицо князя. Он ответил улыбкой.

Когда солнце, проникнув через крышу сеновала, приветствовало его приход в мир, он улыбнулся в первый раз невинной улыбкой новорожденного.

Сейчас он улыбался блаженной улыбкой заново рожденного.

* * *

Он жарко любил Русь, землю русскую и народ. Кого бы он ни любил – всегда всем сердцем. Если скакал на коне, из-под копыт искры летели.

Куда бы войско ни повел, путь сам стелился ему под ноги.

В бою копья мечом рубил.

Когда пел, то во весь голос.

Поднимал чашу, полную до краев, и выпивал залпом.

Любой кусок был ему слаще, если делил его с другом.

Женщины такой не было, чтобы его отвергла.

Ни один друг его не предал.

Богам молился рьяно и жертвами им честь воздавал.

Вера – это потребность, возвышенное смирение души, страшащейся вечности. Конечность и крайняя мистерия смерти поставили перед ним вопросы.

И он нашел ответ: «Не ищи веры, просто верь!»

Близорукость человеческого существа, которой поражены все смертные, уводила его в сторону от пути к истине, а на пути этом легко оступиться. Его мир становился шире, раздвигались границы княжества, рождались дети. У него было все. И мог он все. Кроме одного – избежать холодного прикосновения тени, сводящего с ума ужаса потустороннего, напоминания о том, что все конечно и он сам тоже.

Один вопрос, так и не произнесенный им вслух, задавал он себе с того дня, когда впервые приблизился к жертвеннику и почти до конца увидел погребальный обряд, совершаемый над боярином Ивором. Тело сгорает… как же тогда будет оно наслаждаться едой и напитками, ласками, как будет скакать верхом, орудовать мечом? А еще и все остальное – и конь, и собака… и жена, все превратится в дым и пепел. Беспокойный детский дух тогда взбунтовался.

Бунт этот он всегда в себе заглушал, когда бы тот ни вскипал. Вековые обычаи следует соблюдать.

Несовершенная человеческая природа долго не позволяла ему понять истину, он не хотел замечать указующих знаков, не хотел открыться ей навстречу. Но свет вел его к назначенному месту. До тех самых пор, пока не возобладал и не заполнил ту пустоту в нем, которую часто навещала черная тень, принося с собой неустранимый холод. Прикосновение собственных грехов. Страх. Безнадежность перед неумолимой темнотой.

Пройдя через многие испытания и искушения, с той же страстью, с которой каждый день своей жизни он прославлял, любил, молился, воевал, охотился, воспитывал сыновей, строил… принял он христианство. Искренне и преданно, с желанием соприкоснуться с вечностью, да, тогда, когда пройдет весь свой путь смертного, уйдет туда, где каждому отмерят по заслугам. Все дела свои он направил на это, полный решимости привести к вере в единого Бога истинного весь русский народ. Ибо тень, которая предупреждала его, нависала не только над ним, она распростерлась над всем народом. Владимир понял, что разные племена в русском княжестве собраны Божественным Промыслом, тем же, который его избрал, чтобы привести их к Богу и повести вперед путем спасения и процветания.

Мера кроется в сердцевине человека. Но когда человек повинуется воле Божьей, меры отмериваются ему Божьим аршином.

* * *

На длинном столе лежал венец, рядом – остальные символы императорского достоинства. Все это он получал в результате брака с Анной.

Но крещение он принял не ради нее. Ради себя и русского народа.

Все обрело смысл. Весь его прошлый путь, ведший его и связанный воедино знаками и Промыслом Всевышнего, приближал его к цели. Двадцатисемилетний князь покорно, с благодарностью, склонил голову.

Его одели в длинную рубаху, поверх нее накинули белый скарамангий, похожий на русский плащ, с крестом, вышитым серебряной нитью, перепоясали поясом из красного шелка, а сверху облекли в расшитую золотом хламиду с высоким воротником. Ноги обули в красные сандалии.

Сандалии жали, новое одеяние сковывало движения, воротник давил. Невысокая плата за ожидавшую его корону василевса. Одеваясь, он по привычке скользнул взглядом по отметине на плече, которую всегда считал похожей на крыло змея. Помедлил и сорвал с себя только что надетую рубаху, вгляделся снова. Внимательнее.

Или форма отметины изменилась, или он сам, околдованный преданиями и слепой к очевидному, до сих пор ее так и не разглядел. Вместо крыла змея на его плече были очертания маленького перышка, голубиного. Отметина, унаследованная от отца.

Князь улыбнулся и проглотил слова, которые собирался сказать. Теперь он понял, что означал тот отпечаток на его ладони, который, стоило о нем вспомнить, загадочно волновал его. Крест на фоне трезубца.

Хрупкая фигура Анны была овита серебристой туникой. Она светилась сквозь густую вуаль, покрывавшую ее голову и ниспадавшую до пояса.

Владимир приподнял вуаль. Его глаза встретились с взглядом темным и сияющим, ему показалось, что женщины прекрасней он не видел. Ангельское пение усиливало впечатление, возвышая все окружающее, распространяясь по вселенной… Невеста и вправду была прекрасна, не зря же она дочь лукавой императрицы, соблазнительницы Феофано! Под его взглядом она, мило опустив голову, сжала его руку. Ее рука была сухой и теплой.

Краем глаза, с улыбкой, спрятанной в уголках губ, поглядывала она на «дикаря», которому ее предназначили, пригожего, в царском облачении, которое благодаря его фигуре выглядело еще возвышеннее и величественнее, и думала, что на византийском дворе такого не найти! Если бы она могла выбирать, если бы у нее спросили, она охотнее пошла бы за болгарского царя Бориса, за христианина, но что она может…

– Многия лета, многия лета!

Под многоголосый хор присутствующие, стоя на коленях, славили Господа и его, царя Владимира, и царицу Анну.

«Рабское отродье», – пронеслось у него в голове.

Долгий путь проделал он с того дня, как отплыл из Киева в Новгород. Братья считали это изгнанием, а он, рабское отродье, наградой, ведь он получил княжество. Сейчас получает корону.

«Назовет ли меня кто-либо еще когда-нибудь рабским отродьем? Теперь я равен византийским императорам Василию и Константину, и императору Оттону в Германии… А Русь стала государством, равным и Византийской империи, и Германской империи, и ее никто никогда больше не назовет дикой, варварской страной», – думал он.

Он воздел руки:

– Хвала Тебе, Боже! Прими мою молитву…

«Воздвигни крест над землей Русской…» – вспомнил он сон той ночью, когда душа его, оставив земное тело, отправилась в путь. Или это был не сон, а явь… Что бы это ни было, оно было истинно.

Он снова взял за руку Анну, которая с этого дня станет его единственной женой. А что будет с остальными? Он подумает об этом позже.

«Анна. Дрожит. Боится меня? Меня предупредили, что она, возможно, столь же лукава, как и ее мать. Гречанка. Разлучена со своими, в чужой стране, среди чужих людей, она, конечно, будет бороться за свое место с помощью женских хитростей и уловок.

Поэтому притворяется, что сама меня выбрала и приехала по своей воле, а ее силой заставили, знаю. И смотрит на меня так кротко.

Я стану ей добрым мужем, Бог – это любовь».

Горевшие в серебряных подсвечниках свечи бросали золотистые отблески на лицо царицы Анны.

Гордость была оттеснена покоем и гармонией, которые объяли его всего, целиком. Венчание в церкви стало продолжением того сна, в котором Владимиру явился Божий посланец.

И он отдался ему всецело.

19

По прошествии многих дней поисков и безнадежного ожидания дочь Никиты появилась перед домом, аккуратно одетая, спокойная, улыбающаяся. Она тихо сидела на пороге дома.

Такой ее увидели родители, вернувшись на склоне дня после ежедневных трудов по восстановлению церкви и церковного двора. Недавно кто-то ночью разрушил часть стены, которую им удалось заново поднять, и сегодня они постарались поправить дело. Они не видели, что прядь волос, доверенная этой стене на хранение, выпала наружу и несколько волосков, унесенных ветром, прицепилось к суме проходившего путника.

Знай они, что тем самым развяжется узел, который мешал им соединиться с дочерью, давно бы сами извлекли завитки волос из стены и пустили в путь по воле ветра.

У них не было сил радоваться, радость они оставили для следующих дней, а сейчас просто сели рядом и прижались к стене.

Но радость следующих дней, наконец-то наполненных покоем, была омрачена. Девочка потеряла дар речи. Сначала думали, что это от испуга, от растерянности. Но она так и не заговорила. Как и ее отец, не могла больше ни петь, ни говорить.

На шее у нее был крестик. Со временем родителям удалось понять, что их дочь похитили торговцы рабами, но какой-то милосердный христианин пожалел ее, выкупил, оставил у себя и содержал вместе со своими собственными детьми.

Мать, попросив прощения у Бога, обращалась к ворожеям, чтобы помогли ребенку заговорить. Безрезультатно. День шел за днем, а девочка молчала. Смеялась, плакала, но не говорила.

Никита с женой молились Богу и старались, чтобы ее немота не уменьшила их благодарности за то, что вновь обрели ее.

– Грех лежит на вашем доме. Проклятие презираемой девушки, которая бросилась со скалы, а в утробе своей плод носила. Никита согрешил и все еще в том грехе не раскаялся. У него и сейчас сердце каменеет, когда о том вспоминает.

Он так и будет молчать, но девочка заговорит. А другая женщина, связанная с ней волосами и снами, потеряет дар речи.

Твоя дочь, когда придет ее время, родит дочку, и у ее дочки потом родится дочь… И все они будут петь так, что, услышав их голос, полегшая трава и примятые цветы тут же выпрямятся.

И будут рожать они девочек. А по мужской линии в каждом следующем колене на мужчин будет падать Никитин грех, и ни один из них не будет защищен от удара грома, пока сказанное не исполнится.

Грех отцовский на дочери твоей, и та женщина, через сон, который они вместе видят, возьмет этот грех на себя. Твоя дочка носит в себе завещание, та, другая женщина знает о нем и родит сына, чей род продолжится мальчиком.

Когда время встретится со временем, снова начнут появляться на свет поющие женщины с горлом царским, каковое есть дар Божий.

Ибо песней Бога славят.

Встретятся женщина одной крови с твоей дочерью и потомок той, другой женщины. У них родится хранительница.

Светом и святостью будет связано время со временем, пространство с пространством.

Тогда и проклятие Никитиного греха снимется, но до того грех его будет повторен. Когда согрешивший покается, и грех отступит под действием силы раскаяния.

Не ходи к ворожеям, а радуйся дочери по милости Божьей вновь обретенной, а речь ее прими как дар незнакомой женщины и продолжайте с мужем храм Божий строить.

Не пройдет много времени, как станет он огромным, а вокруг него поднимутся многочисленные церкви…

Сон сморил ее среди дня, в разгар работы. И в сон этот пришел к ней незнакомец с седыми волосами и молодым лицом, на плече его висела ветхая сума. Проснувшись, она протерла глаза:

«Удивительны пути Господни».

И вернулась к своим делам, успокоившись. Перекрестилась и взялась выпалывать траву и бурьян.

* * *

Через три дня после того, как Владимир выступил в поход на Константинополь, юная хазарка сбежала из дворца. Ее сразу поймали, и в наказание женщины отрезали ей волосы.

Она безучастно смотрела, как вокруг нее падают на пол угасшие огненные пряди. Одну она прикрыла, наступив на нее ногой, а потом незаметно подобрала и спрятала в рукав.

Прошло несколько дней, и она снова исчезла.

В городе стали встречать женщину, закутанную в платок так, что не видно лица, она скользила по улицам, точнее парила, передвигалась, не касаясь земли и постоянно оглядываясь, – то ли что-то ищет, то ли скрывается.

Верно было и то, и другое. Она и скрывалась, и искала. Непонятными знаками пыталась объяснить, что и кого ищет, не в состоянии выдавить из горла ни звука.

На дворе потом слышали, что она якобы покинула город с каким-то хазарским торговцем. Почти всех его птиц поразила чума, а те, что выжили, едва дышали. Если бы хазарка не напоила их целебной водой, которую в маленькой фляжке носила на поясе, живой бы не осталась ни одна.

Из города они вышли к вечеру, следуя за лунным светом, и больше никто их не видел, да и слышно о них ничего больше не было.

20

Киев, город на трех холмах, над которыми несколько веков назад горел крест святого апостола Андрея Первозванного, нужно было еще склонить к вере Христовой.

Владимир подарил Корсунь братьям Анны, в подарок за ее руку. Обе стороны заверили друг друга в любви и мире.

От епископа Херсонесского в качестве благословения Владимир получил священные реликвии – голову святого Климента, который погиб в Херсоне в первом веке, и частицу мощей ученика его Фива. Это были первые святыни, которые он привез в стольный Киев вместе с иконами и церковными сосудами.

Вернулся он с короной на голове. Золотой обруч, инкрустированный жемчугами и обложенный багряным шелком, венчал крест с четырьмя крупными жемчужинами. Поверх багряного, шитого золотом одеяния – черная симара. И красные сапоги, царские.

Встречавший его народ был ослеплен. Не только царственными одеждами и короной, но и тем, что Владимир излучал новое величие души, озаренной крещением.

Малуша крестилась сразу, как только узнала о крещении сына, и, когда он, вернувшись, сошел на берег, ее пропустили подойти к нему первой. Не обращая внимания на его сопротивление, она поцеловала ему руку.

Сразу по возвращении он крестил всех двенадцать своих сыновей и повел Русь к крещению. Собственным примером он повлиял на народ сильнее, чем любым принуждением.

По приказанию великого князя были повергнуты идолы, которых он сам же и поставил, эти деревянные столбы, прогнившие, зловещего черного цвета.

Перуна, привязав его к конскому хвосту, дотащили до берега и пустили вниз по Днепру. До самой реки двенадцать человек его палками били, но не для того, чтобы трухлявое дерево почувствовало боль, а чтоб обесчестить демона, которого они, заблуждаясь, считали божеством.

Находились и такие, кто горевал о судьбе поверженного бога. Некоторые из идущих вслед за конем ударяли палками не по идолу, а о землю, боясь гнева громовержца.

Процессию ниспровергающих сопровождали вопли и рыдания многих киевлян, ужасавшихся свержению величайшего из богов. В страхе поглядывали они на небо, ожидая, что теперь на их головы и плечи обрушится свод небесный. Или что копье молнии спалит город, и князя, и всех их, решившихся поднять руку на Перуна.

Те, кто остался в своих домах, не желая принимать участия в непонятном им и ужасающем восстании человека против своего бога, крепко закрыли и входные двери, и оконные ставни, трепеща перед неминуемым гневом Перуна. А еще более перед его огненным взглядом, для которого деревянные строения не представляют никакого препятствия. Мужчины, женщины, дети в темноте дрожали от страха. Некоторые выворачивали наизнанку тулупы и накидывали на плечи, чтобы защититься от беды. Обещали богам жертвоприношения, молились…

Даже тем, кто с готовностью принял новую веру, не удавалось скрыть страх перед отмщением за осквернение бога.

Не сожгли его. Не разрубили на куски.

Самого главного и самого могущественного бога пустили как покойника плыть по воде, а место, на котором он возвышался, назвали Перуновой горой. Так простились они с ним последним обрядом и сохранили старую веру.

Многие продолжали тайно оплакивать его.

– Кто не придет на Днепр принять истинную веру, кто не отречется от лжебогов и дьявола, тот мой враг! Кто бы он ни был – богатый, бедный, нищий или раб, – объявили глашатаи повеление великого князя.

Люди пошли, не зная точно, что их ждет, перепуганные, растерянные. Все-таки, доверяя князю, надеялись, что не желает он зла своему народу, да и бояре не приняли бы то, что плохо.

Христиане, хоть и малочисленные, подбадривали толпу. Волхвы разбежались, попрятались и втихаря призывали колеблющихся к бунту, грозя наказанием и проклятием со стороны предков, чья вера попрана.

Отдельные жрецы, не зная, как быть, приняли крещение, другие перебежали в еще некрещеные племена.

Верховный жрец Перуна, Блуд, из города исчез, ходили слухи, что он присоединился к орде разбойников, но след его пока никто не обнаружил, да и у князя было много более важных дел и насущных забот, чем сбежавший жрец.

Князь выслал воинов, чтобы согнали на речной берег нерешительных. Возглавлял отряд Волчий Хвост. А рядом с ним сын черкешенки, Владимир, в белой тунике, с крестом на шее. На одном мизинце носил он золотой перстень с вплетенными в золото волосами. Перстень тот дала ему мать, а Волчий Хвост называл мальчика своим сыном.

На берегу их ждали корсунские священники, прибывшие с царевной Анной византийские священники и еще священники болгарские, которых и раньше было в Киеве несколько. Латы, щиты, копья и мечи подчеркивали решимость князя.

Его присутствие придало людям храбрости, и они толпой двинулись к воде, чтобы принять святую тайну крещения. Новое время, новая вера, пусть простят нас предки, так говорили они между собой. Князь берет на себя дело спасения их душ.

Он от имени всех крещаемых отвечал на вопросы епископа:

– Отрекаемся… отрекаемся… отрекаемся.

– От сатаны, от дел его, от ангелов его, от службы ему и суетности его.

– Отрекаемся! – повторял народ.

– Соединяетесь ли со Христом?

– Соединяемся со Христом.

– Соединены ли вы со Христом?

– Соединены со Христом.

– Веруете ли в Него?

– Веруем в Него, Царя и Бога.

Священники трижды смочили в Днепре по три пальца правой руки и крестили реку.

Сначала в освященную воду торжественно и с радостью вошли мужчины, кто по пояс, а кто и по самое горло, молодые даже поплыли. Жены, которые и в боях за ними следовали, и с мужьями своими на смерть с готовностью шли, присоединились к ним вместе с детьми, совсем маленьких несли на руках.

Окрестившиеся получали деревянный крестик на шею. В городе было полно плотников и столяров, так что крестиков хватило на всех.

Кое-кто пытался избежать обряда, умоляя даже уже утопленного в реке Перуна защитить их от чужой веры. Такие, не зная, куда деваться, говорили, что уже крещены раньше, но князь, предвидя это, распорядился загонять в воду всякого, у кого на шее нет доказательства веры.

Священники, стоя на берегу, творили молитву.

День начинался светом.

Киевская Русь впервые молилась во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

* * *

Князь приказал на возвышении, где раньше стояло капище языческих богов, начать строительство церкви Святого Василия. Византийские мастера здесь, они помогут. Искренне верующих это обрадовало, а тех, кто все еще боялся старых богов, утешала мысль, что князь воздвигает храм своему тезке и защитнику на том же месте, где стоял Перун. Место совершения обрядов останется святым, говорили они.

Церковь Святого Василия строилась прочной и роскошной, с помощью византийских мастеров.

И начали креститься люди по всей земле Русской.

Владимир послал священников в Новгород. Он помнил слова посланца Божьего в ту таинственную ночь, что новгородцы будут тверды и непоколебимы в вере, какими они и были во всем, но именно поэтому переломить и обратить их будет нелегко.

Надеялся он на воеводу Добрыню, а Добрыня надеялся на Путяту и славянское войско не меньше, чем на миссионеров, потому что хорошо знал упрямый нрав северных русских.

Новгородцы отказались креститься, а бунтовщики сожгли дворец Добрыни и ринулись на христианскую церковь Преображения. Путята с небольшой частью своих людей подкрался к ним и похватал зачинщиков, а Добрыня тем временем с другой стороны начал поджигать городские дома. Языки пламени лизали небо.

И они покорились.

Добрыня первым замахнулся топором на Перуна.

– Вставай, Перун! – призывала повергнутого идола толпа разбушевавшихся отчаянных его поклонников.

Напрасно. Мертвый бог исчез в водах Волхова.

Ответа божеств не последовало, хотя им давно следовало разъяриться из-за продолжающихся нападений. Были разрушены охранявшие капище двойные стены из дуба.

Деревянных идолов сжигали, каменных сбрасывали в воду, разбивали на куски. Многие новгородцы плакали, жалели, что обрубают их духовные корни, боялись нового.

Мужчины вверх по течению от моста, женщины – вниз, так за один день были крещены все жители города, кто-то по-хорошему, а кого-то хватали за шею и тащили в Волхов!

Пока великий князь в золотом дворце, в христианском Киеве молился Богу, Добрыня и Путята обратили Новгород, который держал власть над торговыми путями и выделялся среди русских центральных и восточных городов, так что и они после этого тоже встали на путь веры Христовой.

А приняв веру в единого Бога, новгородцы сделались одной из самых прочных ее основ.

– Киев, потом Новгород, а за ними и все другие земли… – повторил Владимир, выслушав гонца от воеводы Добрыни.

Наследственный правитель Владимир Святославич теперь владел Киевом и землей Русской не только по наследственному, но и по Божественному праву и все, что делал он, было во имя Божие.

21

Владимир отпустил всех своих рабынь-наложниц. И женам своим дал отставку, посоветовав не тосковать, а снова выйти замуж и жить по Божьему закону. Рогнед, сердечная рана которой со временем не заросла и которую по-прежнему терзало расставание с Владимиром, услышав, что он женился на гречанке, перешла в христианство, приняла постриг и под именем Анастасия ушла в монастырь, найдя утешение в Боге.

Через два дня после объявления о ее решении удалиться от светской жизни слуга Варяжко, который избегал приближаться к князю со дня ее высылки, пришел к нему с просьбой. Никому и в голову не пришло как-то связать его решение с действиями княгини.

Словно только пробудившись ото сна, с недоумением и пристыженно потер он глаза крупными ладонями и неожиданно решительно, надтреснутым голосом одним духом выпалил:

– Найди мне жену, князь. Дай какую-нибудь отпущенную рабыню. Мне все равно какую, только бы была здоровой. Все меняется, пришло время и мне собираться в дорогу… я не дерево, чтобы пускать корни… и бледнеть до скончания века перед закрытыми дверьми в напрасном ожидании, что из-за них упадет на меня наконец луч солнца.

Его женили на маленькой Марушке. Княгиня, когда эта весть дошла до нее, с благодарностью перекрестилась. С тех весов, на которых в конце пути будут взвешивать ее дела, был снят брошенный ею когда-то взгляд, силу которого она осознала через много лет после того, как он погас.

Так, после принятия княгиней Гориславой монашества, с разрешения князя было начато дело основания в Киеве монастыря.

Владимиру было тяжело вспоминать отдельные поступки из своей дохристианской жизни, когда он шел на поводу похоти тела и глаз, когда позволял гордыне руководить собой. Нового человека, пробудившегося в нем, очищенного крещением от прошлых грехов, мучило раскаяние.

Бог прощает покаявшегося, но во времени остается запись, словно след от раскаленного железа на живом теле, и шрамы воспоминаний…

– Кровь на моих руках. Блуд от моего имени действовал…

Бездушие идолопоклонства давало ему силу принимать решения о жизни и смерти. Он отменил такое право князя, назвав его бесчеловечным.

– Один лишь Бог властен над жизнью.

Он отказывался предавать смертной казни даже разбойников, которые побуждали священников к вероотступничеству, убивали их и грабили.

– Боюсь греха…

И так было до тех пор, пока епископы, а первым епископом Русской церкви стал Анастас, некогдашний Ждберн, корсунянин, не убедили его, что Бог дал ему власть и миловать, и карать, и злу на путь становиться.

* * *

Новое время выдвигало новые требования. Киевляне не всегда понимали решения князя, некоторые из них вызывали сопротивление.

В Херсонесе князь видел Евангелие, написанное русскими буквами, и Псалтырь тоже. Имя переводчика узнать не удалось, но решение он принял.

– Русским нужны книги русскими буквами писаные, – сказал он по возвращении. – Во славу нашего народа все, что делается, должно быть в книгах записано и потомкам завещано.

Духовные связи, культурные и религиозные, между Киевом и Болгарией позволили развивать наследие Кирилла и Мефодия. В Киеве он основал школу для мальчиков. Матери оплакивали сыновей, которых приходилось теперь отсылать в школу, отцы, обиженные и встревоженные, приходили к нему просить, чтоб он отказался от такого дела.

Высоко он сидел, на предопределенном ему месте, и видел дальше других. Привез учителей, и дети пошли в школу. Русские, большинство из которых и до крещения были грамотными, включая женщин и детей, двинулись по широкой дороге просвещения.

* * *

Византийское искусство, сверкающее и роскошное, пронизывало весь христианский мир. Монументально религиозное, оно стало опорой религии.

Одним из утешений людям в их повседневных тяготах.

Художник каждый день снова и снова лицом к лицу сталкивается с мыслью о собственном конце, о смертности, об общей гибели. На непрочной материи – бумаге, полотне, мраморе, дереве – он изображает послания, адресованные вечности.

Послания о продолжении жизни, о соединенности миров, о боли, о тайнах, которые не нужно открывать, потому что они дают ответ уже самой постановкой вопроса.

Посредник между двумя мирами, он пишет послания своими догадками, верой, наполняет их жизнью из источника своей души. Жизнь его – это излучение света, до самого конца.

Художник – столп веры и надежды.

Любовь – основа. И следствие.

Картина, которую еще до брака Владимир подарил Анне, занимала почетное место в их опочивальне. Она говорила своим языком и обладала силой, которая его, обремененного заботами и государственными делами, таинственными путями уводила в мир красок, в путешествие, из которого он возвращался, словно пробуждаясь от освежающего глубокого сна.

Владимир I Киевский, пятый великий князь династии Рюриков, первый среди них угодивший Богу, мощно, как змей, пропахавший огненную борозду на месте границы будущего Киева, вырвался из той истории.

Пропахал другую борозду, и семя в нее посеял такое, что и тысячу лет спустя дает богатый урожай.

Кроткого и смиренномудрого князя, от которого народ видел много добра, называли за это Красным Солнышком.

Из Золотого дворца бил подобно источнику и распространялся свет золотого века Киевской Руси. Князь Владимир задернул завесу за мрачным веком, в котором ее называли дикой и варварской землей, а его самого – безродным и рабским отродьем!

22

Когда княгиня Ольга усердно молилась перед образом Божьей Матери, а Владимир, глядя, как женщина с кроткими глазами и нежным лицом прижимает к груди сына, думал о Малуше.

Ярополк и Олег были детьми, рожденными в браке, у них была мать, а он – безродный… Мать в его воображении излучала ласку и материнскую любовь, как изображаемая на иконах Богородица.

Это лицо, которое, после того как он отделился от бабки с ее иконами и привез к себе мать, жизнь оттеснила в глубины его памяти, но оно было ему милее и ближе, чем лицо Рожаницы, славянской богини, отлитой из меди и бронзы, с руками, молитвенно воздетыми к небу. Но сказать это вслух он не смел.

Христианин Владимир молил Бога простить благородной княгине, что та оторвала его от материнской груди:

– Пока не познает он себя и Бога не найдет, ребенку дана в утешение мать. Так волею Его устроено, и грех эту связь насильно и слишком рано прерывать. Прости ее, Боже.

Человек нуждается в утешении. Внутри самого себя, там, где переплетаются грехи с совестью, желания с возможностями, страхи с надеждами… он утешения не находит. И воздевает руки вверх…

Он восседал в Золотой палате, на троне своих отцов, в окружении старых, княжеских, и новых, царских, окованных златом символов власти. Ни о чем подобном его предки не решились бы даже и мечтать.

Он нес тяжелое бремя и выглядел старше своих лет. Его силы начала подтачивать болезнь, а душу – мысли, возвращавшие его сперва в прошлое, а потом связывавшие с временем настоящим, в котором он жил и трудился. В будущее он заглядывал с опасением. Сыновья, которым он подавал советы в духе любви Христовой, поделив между ними княжества, были непокорны. Его томили заботы.

– Рассорятся в кровь из-за земель, из-за преходящих земных дел и ради власти друг на друга и на меня, отца своего, меч поднимут.

Не крепки сыны мои в вере. Душу готовы погубить ради золота, земли, власти… А если таковы они, плоть от плоти моей, что ж говорить об остальном народе…

В стране повсюду новое сталкивалось со старым. Разбойники, видя мягкость и доброту, с которой правит христианская власть, взяли большую силу. Ереси расцвели, волхвы выступали против новой веры, призывая языческими обрядами изгнанные силы и низложенных богов. Многие, даже при дворе, где исповедовался новопринятый Бог, продолжали молиться и старым богам.

Владимир часто беседовал с епископом Анастасией о том, как укоренить веру.

– Нужно построить больше храмов, нужно приучать людей к молитве, правоверию, к слову Божию, духу покаяния, мира и любви. Чтобы могли люди войти в дом Его, а Господь в каждый дом наш. – Таково было их суждение.

В Новгород князь послал епископа Иоакима, в другие города отправил болгарских или киевских священников, поставленных епископом Анастасией.

Ризница была отворена, золото посыпалось на храмы Божии: Правоверных Апостолов при княжеском летнем дворце в Брестове, Преображения Господня в Васильеве и в Новгороде, в Чернигове…

В Киеве началось строительство Божьего дома, посвященного Матери Божьей, который по замыслу князя должен был своими размерами вознестись над людской суетой и гордостью, а крепостью каменной кладки пережить века.

– Возьми, Комина, и вышгородских зодчих, не отказывайся и от херсонесских, царьградских, болгарских… Собери строителей, иконописцев, живописцев, возьми золота сколько нужно. Воздвигни храм Матери Божьей, наш, не по византийскому, по русскому образцу.

Каменный и вечный, чья слава и вера Христова будут распространяться по земле. У каждого человека, как и у Господа, мать есть. Матери наши присоединят свои молитвы к голосу Матери Божьей, которая молится за нас, грешных.

Храм этот станет свидетельством величия и славы истинной веры, из него через прекрасный образ женщины, Богоматери, молитвенная благодать воссияет.

Церковь, под руками мастеров и строителей, превращалась в дивный храм. Восхищенный великолепием здания, Владимир решил жертвовать этому храму десятую часть своих доходов.

И названа она была церковью Успения Богородицы Десятинной.

В самом начале строительства, когда была вырыта яма под фундамент, князь своей рукой бросил в нее три серебряные монетки, выкованные в устроенной на Горе мастерской. До этого дня на Руси использовались арабские дирхемамы и византийские солиды. Первые отчеканенные монеты с изображением своего лица, одним из символов могущества и процветания государства, он носил с собой и замуровал в фундамент церкви.

И воздвигали храмы Божии по всей земле. Но прежде всего и больше всего в Киеве, как и предрек Владимиру светоносный образ ночью под Херсонесом.

23

Волчий Хвост вошел со свитком в руке, шагами, еще упругими, неслышными, с оправдывающейся улыбкой на лице. Владимир, прямой, слегка опустив голову, стоял возле окна, вглядываясь в день. Борода, уже пестревшая сединой, ниспадала на обнаженную грудь. В наброшенном на расстегнутую рубаху плаще изумрудного цвета. Только-только начало светать, и, хотя старый друг, зная привычки князя, был уверен, что того не разбудит, что его примут в любое время, для дел все-таки было рановато.

Они приветствовали друг друга, и князь предложил ему вместе позавтракать.

– Спасибо тебе за честь и ныне, и всегда, но не затем я пришел. Я принес тебе письмо. Давно оно получено, еще тогда, как мы из Царьграда вернулись. Беглая рабыня написала его, а тем временем наши бороды иней побил, а годы спины согнули. Землю нашу надо нам было возрождать, и ты мне простишь, что позабыл я о твоей хазарке… Много времени с тех пор прошло. Сдается мне, земля нас потихоньку к себе тянет, князь мой… и она устает от человека, тяжел он.

Лежало письмо в надежном месте, а вчера вечером искал я завалившуюся куда-то печать да на него и наткнулся. Ну, вот хоть и только сейчас, но оно твое…

«…ты решил, я повинуюсь. Нет худшей смерти, чем когда умирает надежда. Ухожу с открытой раной, с несбывшейся надеждой, которую я каждый день подогревала, мечтая, что ты узнаешь свою Конопатую, с которой вместе прятался на верху Детинца… никто бы нас там никогда не нашел, прижавшихся друг к другу и притихших вместе, пока не погонит вниз голод…

…Князь мой, мой милый, когда-то, где-то на стыке времен…

Атех».

24

Христианская духовность воплощалась в церковных зданиях. Небольшие деревянные часовни, непрочные, быстро разрушавшиеся временем, сооружались в скрытых от глаза и труднодоступных местах еще во времена княгини Ольги.

Туже, посвященную святой Софии Киевской, продолжали восстанавливать Никита и жена его. Окна и двери украшали рисунками: красными петухами, священными деревьями – зелеными березами и вороными конями с расплетенными гривами.

В углу трилистник, под которым, если посмотреть внимательно, угадывался трезубец.

Никому не позволяли они вмешиваться в их работу, но с молитвой и покаянием к ним мог присоединиться каждый. Следили, чтобы в здании не угасла жизнь, а во времена правления сына Владимира, Ярослава, та церковь была в веках увековечена.

Никитина дочка продолжала петь в маленькой церковке и после упокоения своих родителей. О ее пении стало известно так широко, что дошло это и до ушей князя, и он пожелал сам услышать голос, к которому, как говорили, даже деревья ветками тянутся.

Она пела перед ним. Косы обмотала вокруг головы и открыла лицо, которое песня озаряла вдохновением. На поясе у нее висел красный браслет с колокольчиками, давно уже ставший маленьким для ее запястья, при каждом ее движении он сопровождал пение легким звоном.

Пела она долго, одну песню, которую князь Ярослав никогда раньше не слышал. И пение это было сладкозвучным и многоголосым, словно через ее горло звучал целый хор ангелов. О русском народе и князьях, о кресте над Россией и о храмах, в которых Дух Святой пребывает. О грехах человеческих и о завещании, которое в песне хранится и от поколения к поколению передается.

И умный правитель понял песню.

Началось строительство Софийского собора.

Скромную старую постройку заменил великолепный храм, строившийся и украшавшийся двенадцать лет. Архитектурная композиция его отличалась от византийских образцов. По замыслу Ярослава церковные купола и башни символизировали союз славянских народов и остальных племен, находившихся под властью Киева.

София Киевская прославляла окончательную победу над печенегами.

25

– Засуха. Воздух раскаленный, сухой. Горячие, нездоровые ветра дуют.

Солнце за Шекавицу зашло.

Брестово… какже все переменилось. Сколько женщин здесь было… я даже не со всеми был знаком. Смеялись, пели. Было ли это грехом?

Теперь тихо. Даже слишком. Земля замолкла, увядшая, сухая, жаждущая, Днепр отступил от берегов, потемнел.

Темнота, никто огня не зажигает, чтобы ее рассеять. Даже одна свеча – уже опасность. Раскаленный воздух так и ждет искры, чтобы превратить все в пепел.

Одиночество – это хорошо. Но право на одиночество имеет только Бог. Он один, единственный. У человека есть право лишь на долю одиночества, не более. Он имеет право иногда быть с самим собой и с Богом.

Много я грешил…

Столы прогибались под обилием еды и напитков, чтобы дружину мою уважить, я приказал отлить для всех них серебряные ложки. Сиротам помогал, да, но как накормить все голодные рты? Человеку такое не дано.

Сколько же я страданий видел. Смерть на войне, болезни в мирное время. Небольшие раны и сами зарастают, глубокие гноятся… а до руки человеческой как трудно бывает дотянуться…

Анна, как и бедная моя мать, казалась такой маленькой, когда ее тело готовили к погребению, она словно уменьшилась в размере. Может быть, тело сжимается, когда душа покидает его? Епископы говорят, что если душа была святой, то и тело, которое после нее остается, тоже святое, оно не разрушается, не разлагается…

Мстислав, весь израненный, покрытый боевыми шрамами, отошел с миром…

Олаф прекрасноволосый, дорогой друг моей молодости, о нем я только с чужих слов узнал, мы с ним и не простились… Прости, Господи.

Бог в мудрости своей человеку короткий ум дал. Самое удивительное для меня то, что, окруженный столькими смертями, человек о своей собственной не думает, каждый живет так, словно он вечен, и держится надменно, пока Господь его не покарает или не одернет. Считает годы впереди, и они кажутся ему бесконечными. Человек – это самое большое чудо Создателя.

Что до меня, то я давно уже прошел середину, впереди времени меньше, чем за спиной. Годы? Дни? Один из них должен стать судным, что, если это сегодняшний? Оказалось бы, что я столько всего не успел довести до конца. Случается ли, чтобы человек когда-нибудь был вполне готов к этому? Как узнать, что ты завершил все дела, раздал все долги, покаялся во всех грехах?

Из-за природы своей, несовершенной и увлекающейся, существа человеческие к грехам склонны. И пока я был молодым и дерзким и молился лжебогам, чужие недуги были моей заботой, а теперь чувствую ледяное прикосновение своих собственных. Ношу их с собой как грехи.

Всего лишь человек я.

С какими еще искушениями придется мне справиться теперь, когда я измучен телом, болен и жажду покоя. Неужто мне и на Ярослава, сына своего, придется войско двинуть, на город русский Новгород, где я когда-то князем стал. Снега новгородские… посмотреть бы на них еще раз. Если бы была у меня хоть горсть снега в этой липкой ночи. Хоть один снежок, чтобы приложить его ко лбу, к груди.

Рогнед, Горислава… с челом, словно луна, и горящими глазами. В них плескалось море, но они горели огнем. В смертный час увидеть меня не захотела. Говорят, ушла примиренной с собой и с Богом. Примирилась ли она и со мной? Знай она, что и у меня в груди что-то оборвалось после расставания с ней, может быть, простила бы меня, но я ей об этом не сказал ни тогда, ни потом.

Войду в комнату, пусть зажгут свечи, чтобы отогнать мои тяжелые мысли.

Картина. Удивительное отображение. Анна на ней и я, а когда я ее получил, с Анной даже знаком не был. Тот торговец обладал тайными знаниями. Вот, сколько лет прошло, а картина по-прежнему приносит мне утешение. Висит на стене, как облако, когда к земле приближается, чтобы излиться на нее. Из нее истекают постоянство, непрерывность, покой. Поэтому я и велел, чтобы ее сюда принесли.

Моя Анна. Она была хорошей княгиней, украшением Золотой палаты, моей опорой. Борис и Глеб – это лучшее, что после нее осталось и мне, и нашему народу.

Святополк уже откололся, сыновья… я знал, что они из-за земли и власти рассорятся.

Ярослав свой меч обнажил.

Жен у меня было слишком много, многие из них и детей мне родили.

Но не она. Не Атех. Греет и даже жжет меня воспоминание обо всех этих годах. Женщина – это не только пьянящее питье, хмельное и ароматное, как считал я в молодости. От такого питья к утру снова разум обретаешь, выветривается оно из головы, а женщина, плоть от плоти мужчины, стоит ей проникнуть в кровь, гуляет по венам, губит душу. Женщина – это сила. Мать и возлюбленная. А сейчас ни одной из них нет рядом…

Не узнал я ее по преданности, с которой она меня ласкала, не узнал мелких веснушек на носу, ямочек на щеках, смеха… А коли и узнал бы… так же бы все и было. Правда, я и сейчас помню вкус ее детских слез при расставании… Князь себе не принадлежит. Она это тоже знала, поэтому мне не открылась.

Прости меня, Боже, христианином быть – легко сердцу и душе сладко, но быть князем христианским… тягостно, больно, приходится отрывать от себя то, что твое… Я принял истинную веру, отрекся от идолов, но жертвы приносить не перестал. Вот, Ярослав, плоть от плоти моей, а я вынужден пойти на него…

Жертва – это святое слово.

Сыновей у меня, слава богу, столько, что не просто их пересчитать. Кроме Бориса и Глеба, родившихся в освященном браке, все остальные за княжество дерутся…

Дочь моя Престслава, живет богоугодно, детей рожает, трудолюбива. Женщина – это дар. Одно только добро несет земле. Даже если и склочная, с плохим нравом, ленивая, а тоже к порядку привыкает, Бог так устроил, что ее к дому дети да муж привязывают. Хорошо, когда дочери есть.

И сын хороший – благословение, продолжает тобой начатое. Пусть Борис после меня правит, так я сказал боярам и епископу Анастасию. Мудрый он, набожный, порядочный. Из-за безделицы воевать не станет. Война – это зло. Кровь, огонь, страдание. Земля под копытами в пыль обращается, смерть скачет с тобой бок о бок. Сколько же я воевал, и под святым отцовским знаменем, и под своим… чтобы укрепить княжество, защитить народ свой от чужаков, отогнать зло от городов наших. Многие годы воевал с печенегами.

А теперь придется идти на сына. Почему он против отца своего восстал? Ярослав, чистосердечный, ученый, к любому делу военному способный.

О Боже! Помоги мне.

Душит жара меня, горю. Может, я сплю, а проснусь в Новгороде, снегами окруженный. На берегу, где торговцы со всех сторон зазывают, а вода черна от судов и лодок… быстрые струги, купеческие суда…

Или в Золотой палате дворца, на старом княжеском троне. На коне, во время охоты, в бою…

Не могу встать, выглянуть в окно, чтобы увидеть, где я. Какая жара, пот, мне бы сейчас снега…

Догорает свеча, подсвечник весь в каплях воска, надо бы его заменить… Не позвать ли кого?

Завтра Перунов день. Знаю, еще многие на него не нарадуются, прославляют его. Трудно привыкать даже к новой одежде, когда новый дом построишь нужно время, чтобы почувствовать себя в нем своим. Но не покидаешь же его, чтобы вернуться в старый, обветшавший. Истинная вера вошла русским в душу, и более деревянных суровых идолов полюбился им добрый Бог, Тот, который любовь.

С мощной силой молодого дуба укореняется, разветвляется и покрывается живой листвой вера Христова.

Если в этот час суждено предстать мне перед Богом, народ мой останется в руках надежных, в Его руках.

Ответ ли это? Конец ли это? Или же все продолжается?.. Семя посеял я, но и после богатейшего урожая земля нуждается в вспашке. Ненасытен человек, а что он не потратит, ветры развеют… Тело накормить легче, чем душу. Сбиться с пути легко, и человеку, и народу целому, а коль нога заплутает, заблудиться может и душа. Она упоминала завет… Она, Атех. Да, завет это страж веры.

С помощью Господа привел я народ свой к истинной вере, оставил потомкам свой завет. Он установил такой порядок, и всегда найдется кто-то, кто продолжит. Проложит борозду там, где сухая, спекшаяся земля грозит превратиться в целину… Хорошо она сказала тогда, все имеет свое продолжение…

Что бы человек ни испортил, рука Божья может исправить.

Сжимает меня что-то, душит. И не в первый раз. Долгую дорогу прошел я. Сам, один, не справился бы, столько было распутий, ответвлений, кто знает, в какой бы тьме я мог оказаться, если бы меня не вел свет. И ныне, в этом испытании, на Тебя уповаю, Господи! Тебе служу, и да будет воля Твоя!

* * *

В ночь пятнадцатого июля 1015 года черная тишина легла на киевские холмы. Птицы замолкли. Ветер, летний и ночной, что зной развеивал, затих.

Над Брестовом, над летним княжеским дворцом, который он в последние месяцы сделал местом своего постоянного пребывания, озарилось небо. Белая нить света, которая осветила Владимира Святославовича при рождении и которая вела его по жизни, соединила небо и землю.

В ту летнюю ночь на подоконнике открытого окна комнаты, в которой догорала свеча, рассыпался никем ранее не замеченный комок снега и рой снежинок взвился в открытое небо.

Книга открытая

И снова встретимся,

И снова увидимся,

Во Христе-Боге

Воссоединимся.

Кому слава с Отцом

И с Духом Святым

В бесконечной вечности.

Аминь.

Слово о любви деспота Стефана Лазаревича

Ветры с окрестных гор, с теснящихся массивов переносили невидимый строительный материал – через мраморные каменоломни, через поселения каменотесов перемещали его по каньону Ибара и, полируя белый мрамор, внедряли в него, помогая строительству монастыря над быстрой и холодной Студеницей.

Великий жупан Стефан Неманя, основатель самого мощного средневекового Сербского государства, отец основателя сербской православной церкви, единоверной и единокровной с русской православной церковью, посвятил эту церковь-обетницу Успению Пресвятой Богородицы.

Когда копали яму под фундамент для церкви Богородицы, церкви-усыпальницы этого единого монастырского ансамбля, землекопам пришлось порядком намучиться из-за буйной растительности, которая вырастала каждую ночь. Все повырубят, корни повытаскивают, землю глубоко перекопают, а наутро глядь – снова трава зеленеет. Медленно продвигалось дело, и от ночной стражи не было никакого толку, кого не поставь, ближе к полуночи тяжелая усталость и сон его с ног валит, а на заре снова траву с корнем рви.

Однажды утром, только было работники взялись за дело, взвилась в небо песня. Откуда-то с высоты звучал женский голос, настолько дивный, словно он из горла ангела изливается. Все живое встрепенулось, воспряло, трава под ветром зашумела, а песню эту сопровождал нежный перезвон колокольчиков.

Когда все стихло, люди, не задаваясь вопросом, кто эту песню на них излил, вернулись к работе ободренные, перестали хмуриться, не чувствовали больше тяжести в плечах. В тот день кому-то из землекопов под лопатой попалась серебряная монетка, такая чистая и светлая, словно не в земле лежала, а только что отчеканена, и на ней виден ясный лик и знаки. Старший над рабочими послал ее великому жупану.

Работа теперь кипела. Трава и растения перестали упрямиться, земля сама раскрывалась, камни из нее сами выкатывались, мраморные блоки точно становились на свое место.

Храм вырос на глазах.

А там, где была найдена монетка, когда пришло время, похоронили мироточивое тело упокоившегося правителя, и долго еще вокруг его могилы время от времени появлялся белый свет.

* * *

На рубеже четырнадцатого и пятнадцатого веков, во времена, когда Сербия была надежным прибежищем православного христианства в Европе, ею правил целомудренный деспот Стефан Лазаревич, сын князя Лазара Хребляновича.

Благородный Стефан, рыцарь ордена Змея, сделал Белград столицей. В его официальной грамоте, с золотой печатью и изображением города, записано:

«Я нашел наикрасивейшее древнее место, застроил его и посвятил Пресвятой Богородице!»

Многие древние книги изучил он и, святой наукой руководствуясь, решил в восточной части Верхнего города воздвигнуть митрополитскую церковь Успения Пресвятой Владычицы. На месте благословенном, где простирался богатый сад, полный всевозможных насаждений.

На третий день работы, когда копали яму под фундамент, земля исторгла серебряную монетку и землекоп принес ее деспоту.

С одной стороны был вычеканен лик с венцом правителя на голове, крестом в правой руке и скипетром в левой, с другой же – три скрещенные копья с надписью: «Володимир на престоле, а се его сребро».

В богатой библиотеке ученого деспота Стефана одна книга с обгоревшим корешком и пожелтевшими страницами занимала особое место. Он вчитывался в нее, дивясь богатству, хранившемуся в переплете с поврежденным хребтом. Кто знает, через что пришлось ей пронести то, что она содержала, однако оно осталось неповрежденным.

Деспот с жадностью читал предание и посматривал на монетку, которая отвечала на его взгляд поблескиванием. Книга учила, что три серебряные монеты спрятаны в трех святых местах, а в центре этого треугольника – серьга, глубоко в землю закопанная. Одна. Вторая давным-давно по свету странствует, с тех пор как еще до христианского императора Константина обе они были сделаны из золотого креста, который один христианин отдал как выкуп за жизнь своего сына. Выкуп-то с него взяли, а сына не вернули. Однажды утром среди захваченных драгоценностей обнаружились серьги, с рубином посредине и невинными белыми жемчужинами по сторонам, вот только неизвестно было, кто их изготовил. Они одна за другой исчезли в течение следующих трех дней, а кто их взял, так тайной и осталось. Имелись подозрения и обвинения, но найти их это не помогло.

Знак креста над ними. И если даже где-то обнаружится лишь одна, и она добро принесет. Выпрямятся поколебавшиеся в вере, поднимется народ.

А когда рубины, из крови праведника возникшие, составят пару, начнутся великие времена перемен.

По просьбе деспота однажды утром прибыл монах из монастыря Студеница и протянул ему скромный узелок. Теперь соединились две одинаковые серебряные монеты. Третью за всю свою жизнь он так и не нашел, и даже не напал на ее след.

А до конца книги все ему никак не добраться. Сопротивлялась, как он ее ни читал, все к одному и тому же возвращался.

Он любил охотиться в лесах Северной Сербии, на охоте судьба его и настигла. На месте, называвшемся Главица, голова его упала на грудь и кречет с руки не взлетел.

Перед самым выездом на охоту он, восхищенный своим открытием, на задней обложке с внутренней стороны записал то, что увидел между строк. Что в первый раз на земле Сербской, ведомые высшим Промыслом, серьги соединятся в полночь с 9 на 10 июля 1856 года. В этот час под знаком креста и православия в местечке Смляны родится человек, с которым начнутся и закончатся времена великих перемен.

По меркам преходящим, время пройдет недолгое и близким будет следующее их соединение.

Человек, предопределенный происхождением и помеченный меткой на плече, упорным трудом, соединяя прошлое с настоящим, призовет будущее.

Сначала и третья монета должна будет оказаться на поверхности земли. Потом появится пророчество на картине, ибо картина будет оттиском грядущего. Нужно только, чтобы все это было прочитано…

С помощью двоих, действующих вместе как один, скрытое намерение и древнее завещание осуществятся.

Серьгам не суждено сверкать рядом. Они снова разъединятся, и, каждая своими путями, станут во времени следовать создавшему их Промыслу.

Спешил деспот, книга осталась открытой, чтобы высохли чернила. Закрыть книгу он не вернулся. История вытекла из нее и пустила корни.

Книга вторая

Сербия, наше время.

В одно мгновение закончилось бурлящее десяти-вековье, а шар земной по-прежнему – наше поприще. Время мрака отступило перед надвигающимся светом, но оно не ушло навсегда – чтобы оставаться на освещенном месте, и человек, и народ должны постоянно держаться за путеводные нити света.

В Новое время силы зла не исчезли. Некоторые затаились, некоторые разгорелись, а есть и такие, что постоянно тлеют и прикидываются добром – они-то как раз самые опасные. Не только время мрака было переломным, искушения приносит все, что приходит…

Потребность искать путь спасения и любви существует постоянно. Но нива не принесет урожая, если ее не засеять вновь.

Все продолжается дальше… Тот, кто во времена мрака принес людям свет, оставил после себя искры, они горят в вихре времени и пространства.

А любовь – единственная, судьбоносная, но незаконченная – после десятивекового поиска плодотворно претворяется в жизнь по княжескому завещанию.

В Новое время на широких просторах прорастет и восходит семя добра, следуя своей родной, кровной традиции и волшебным духовным связям. Держась за те же путеводные нити света, которые при рождении озарили лицо князя Владимира, сегодня это семя снова сеют его потомки.

Водоворот

Дар живой воды

Дом Магды-травницы стоял на холме. В подоле у нее в любое время года шуршали всевозможные растения, выбранные ее знающей рукой. Даже зимой, пробираясь по следам ланей и других лесных животных, обгладывающих деревья, она находила и обрывала сухие целебные травы, зимующие под снегом. Платок аккуратно завязывала вокруг головы и закрепляла узлом на затылке. Глаза ее, глядевшие исподлобья и из-под платка, были как раскаленные угли в глубине пещеры. Слова держала на запоре за оградой зубов.

Запястья обеих ее рук в несколько рядов обвивали тесно нанизанные красные зернышки жемчужин неправильной формы. Наряду с пьянящим ароматом сухих растений это было единственным украшением ее небольшого, заточенного в темные одежды тела. Говорили, что она может и заколдовать, и снять чужую ворожбу, но подтвердить этого никто не мог. Или не хотел. Те, кто ходил к ней по своей необходимости, говорили о ней неохотно и очень сдержанно, да так и следовало, ведь чары обладают силой, только если они сокрыты.

На другом холме, по ту сторону села находившегося в котловине и состоявшего из домов, расположенных кучками и крытых где черепицей, а где плоскими камнями, было местное кладбище. Окруженное каменной оградой, старой и изъеденной временем, оно издали напоминало большую витрину. Смотрело на село, село – на него. Когда женщины на похоронах причитали по покойнику, не было того, кто бы их не услышал.

Но село воспринимало это спокойно.

– Не жалей ни чьей судьбы, говорят, каждый получает, что заслужил. Кто не родился, тому и не умереть.

А вот то, что заставляло село беспокоиться, была песня Марики.

Выросла Марика, дочка Магдалины, но и ее, и мать редко кто видел. Марику, если и появлялась, было не слышно. Улыбнется, опустит глаза, и все без единого звука. Невысокого роста, тоненькая, с мелкими чертами лица, большеглазая. Нос маленький, если она взволнована, ноздри ее трепещут. Губы полные, всегда плотно сжаты, словно во рту воду держит. Женщины даже предполагали, что она немая, в деда. А может, просто молчаливая, как мать.

Магде, особенно после смерти отца, хочешь не хочешь, приходилось иногда спускаться в село. Она варила мыло, которое отбеливало любое полотно, делала закваску из хмеля, липы и кукурузной муки, от которой тесто лучше всего всходило, а хлеб долго оставался свежим. Умела лечить скотину от змеиного укуса, и ее всегда звали на помощь, если в загоне для скота или в хлеву начиналась какая-нибудь болезнь. Отзывалась она всегда. Закатает рукава, потребует принести, что ей надо, чаще всего только что вскипевшую воду, достанет из сумы целебные травы, завяжет юбку сзади узлом, встанет на колени и принимается за лечение. А иногда, бывало, пожмет плечами и уйдет со словами:

– На все воля Божья. Если не время умирать, выздоровеет.

Запросы у матери и дочки были скромными, но благодаря знаниям и трудолюбию Магдалины всего у них было в достатке.

Всем односельчанам она помогала, а они за глаза называли ее ведьмой. И побаивались ее. Но она знала, что встречи и с ней, и с Марикой старается избежать каждый.

Кое-кто из более решительных женщин иногда спрашивал:

– Это что ж, девочка-то у тебя немая, что ли? Знай молчит да так смотрит, прямо страх берет!

Магда отводила глаза и старалась поскорее уйти.

А когда Марика в первый раз запела, стоя перед домом лицом к селу, люди не сразу поняли, что происходит. Было ясно, откуда доносится песня, но вот кто поет?

Дети побежали вверх на холм, на звук голоса, и увидели и подтвердили – поет Марика. Немая Марика.

Пела она какую-то жалобную песню, слов которой они не поняли.

– Как это она дочку петь научила? От Магды и слова не дождешься, смеха не услышишь, а о песнях и говорить нечего!

– Девчонка маленькая, худенькая, а голос большой, сильный.

Ненадежная память кого-то из сельских стариков вытолкнула на поверхность рассказ о том, что Обрен, дед Марики, немым был не всегда, что там, за горой, в деревне, где он родился, каждый знал, какой у него дар певца. До тех пор, пока гром не ударил в дерево, под которым он спрятался от грозовой тучи. И если бы пастухи его тут же не закопали в землю, тот день стал бы для него последним. Однако он вернулся к жизни, вот только потерял голос, да и слух тоже. И вскоре решил покинуть свои края, оставив там все кроме воспоминаний, и поселился здесь, в их селе. Той же осенью поехал в город на ярмарку – продавать веретена и деревянные ложки. Это было его первой поездкой.

Веретена продал, вернулся с женой и остался в доме на холме.

– Когда она запела, и на кладбище слышно было!

– Как бы Обрен на радостях из мертвых не встал!

Через какое-то время Марика запела снова. Откуда-то она знала много песен, но все были одинаково грустными, и поэтому казалось, что поет она всегда одну и ту же.

Вскоре разнесся слух, что ее пение и голос, потрясавший всякого, кто его слышал, притягивают в их село зло. Она запоет, а голос разливается над домами, до самого кладбища. Начали люди жаловаться, что в сон к ним являются мертвые, которым теперь и в могилах покоя нет. И кто знает, не захотят ли они селу какой вред нанести.

Заговорили о порче. Издохнет у кого-то скотина, и тут же:

– Ну вот, видишь?..

Умрет кто-то от старости, когда пришло его время, скажут:

– Марика-то не зря пела.

Начнется град, опять: «Марика!»

Всякий раз, стоило ей запеть, как стар и млад с тревогой оборачивался в сторону их дома. Кое-кто даже осенял себя крестом.

– Отступи, сатана! И на кого же это она опять порчу наводит?

Петь она начала весной, в первый раз накануне Юрьева дня, а к осени посчитали, что чужих бед на ее совести достаточно.

И тогда некоторые из женщин набрались храбрости.

– Магда-а-а-а! Э-э-эй, Магда-а-а! – кричали они еще издалека, взбираясь на холм.

– Эгей! – ответила она из дома и уже взялась было за суму с целебными растениями. Давно уже никто не звал ее помочь.

– Поди сюда, на два слова!

Вышла она, а женщины, размахивая руками и перебивая друг друга, крестясь и отдуваясь, потребовали, чтобы она запретила дочке петь.

– Хватит, пусть замолчит! А то все село погубит… Пусть она у тебя будет жива и здорова, но только пусть не поет!

Магда и рта не открыла. Дождалась, когда иссякнет поток их слов, и медленными, тяжелыми шагами вошла в дом. Не спеша потянула за собой тяжелую деревянную дверь и неслышно закрыла ее.

Марика больше не пела. День за днем протекал в тишине.

Прошло не так много времени, как чума побила голубей Дуки, были они один краше другого и один за другим перемерли почти все. Дукатин, страстный голубятник, единственный ребенок у своих родителей, которому все было разрешено, даже бездельничать дома, пока они трудятся, только кусал губы и бледнел. Шрам над левой бровью, полученный в каких-то детских проделках, выглядел теперь более глубоким и пожелтел, так что казался следом от укуса луны, и из него по лицу распространялась бледность. Домашние забеспокоились. Мать пыталась отвлечь его:

– Не надо, сынок, так тосковать. Побелим все, очистим от заразы, и разведешь голубей лучше прежних.

С понедельника до пятницы погибли почти все его крылатые любимцы, а оставшиеся живыми поскучнели.

В субботу, в первой половине дня, из дома на холме раздался резкий крик, вспоровший начинавшееся утро.

Магда после этого вопля, в котором она выдохнула первый приступ боли и бешенства, принялась причитать. Две молодайки, которые по каким-то своим делам случайно оказались поблизости, так и рванулись в стороны, зажав ладонями уши.

В доме, опустив голову, перед своей матерью стояла Марика.

В то утро она, как и всегда, только встав, пошла к роднику. Он был к их дому ближе, чем большой, тот, которым пользовалось все село, да и вода в нем была слаще. Задержалась она там дольше, чем обычно, а когда вернулась, в руках у нее был не кувшин с водой, а пряди волос. Отрезанные мертвые волосы переливались рыже-золотыми отблесками осенней травы на закате солнца.

Она утирала слезы этими прядями.

Платок из тонкого полотна, окрашенный крапивным отваром и украшенный густой желтой вышивкой, упал ей на плечи, оголив голову с грубо и неумело обстриженными волосами.

На окне целовались два голубя. Резкими и быстрыми движениями ударяли хвостами по стеклу. Их трепыхание остановило проклятия Магды. Потрясенная мгновенным озарением, она смотрела на птиц острым взглядом, пронзающим туманы прошлых лет.

– Голуби Дукатина, – произнесла она тусклым голосом.

Чтобы отогнать их, Марика махнула в сторону окна безжизненными прядями, которые держала в руках как что-то чужое.

Магда схватила ее за руку:

– Не надо. Пусть воркуют.

Сдернула платок с дочкиных плеч, расстелила его на дощатом полу, положила на середину все волосы и связала концы платка крест-накрест. Поднялась, погладила дочку по голове, спрятала узел с волосами в массивный деревянный сундук, тяжелую крышку которого едва подняла, а потом из выдвижного ящика буфета достала ножницы. Исправить то, что можно было исправить.

Одну прядь волос Марика тайком сунула себе в рукав, а потом спрятала под подушку.

Платка она больше не носила. Ходила всегда с высоко поднятой головой, ее короткие волосы горели пламенем. Как-то вдруг она сильно вытянулась. Глаза сделались еще больше, а губы – пухлее.

И снова стала петь.

В тот же день, к вечеру, все оставшиеся в живых Дукины голуби, бодрые, словно никогда и не болели, переселились к ним на чердак.

В этих птицах не было ничего зловещего. Казалось даже, что они всегда воркуют друг другу что-то нежное. Они заняли чердак, да и вообще все, что было можно под карнизами дома и во дворе, так что Магде не раз приходилось прогонять их. Отовсюду слышалось их гуканье. А бывали такие дни, когда все вдруг стихало, нигде даже птенцов не было видно – все голуби на утренней заре вместе устремлялись в небо и лишь спустя сутки, точно в то же время, снова доносилось воркование и с чердака, и над окнами, и из дровяного сарая, и даже из-под составленных возле дома подгнивших и изъеденных временем жердей.

Сначала, когда Марика чем-то занималась во дворе, голуби кружили поблизости, но не прошло и нескольких дней, как стали садиться ей на руку. Что-то ворковали, а она их внимательно слушала. Магду поначалу сердило это перешептывание с птицами, но вскоре она перестала его замечать.

А Дукатин ссутулился, сцепил на груди руки, глаза опустил. Приставную лестницу, что стояла прислоненной к стене дома и вела на голубятню, распилил на куски, поколол их в щепки на растопку и отправил в дровяной сарай.

* * *

Папоротник цветет одну ночь в году, накануне Ивана Купалы. До наступления утра цветок вырастает, раскрывается, отцветает и исчезает. Кто станет тому свидетелем и сорвет его, получает дар знания языка зверей и птиц. И понимает речь всего, что подает голос.

Марика не придавала значения этому народному верованию и разговорам о нем. А так как они с матерью жили отдельно от села, проходило много всяких праздников, о которых они и понятия не имели. В том числе и Иван Купала. Дни настигают друг друга, перегоняют, чаще всего настолько похожие, что праздник среди них распознать трудно, если не знать о нем накануне.

Коротко остриженная, занятая домашними хлопотами, она до самого ужина не замечала, что где-то потеряла бусики, которые постоянно носила на шее. И на другой день встала до зари искать их. Мать только что-то сонно пробормотала и поудобнее устроилась в кровати, когда Марика еще в темноте вышла из дома.

Девочка торопилась, и где-то на полпути у нее с ноги слетела обувь. Она вернулась, сунула ногу в туфлю без задника и поспешила дальше, не хотела, чтобы кто-нибудь пришел к роднику раньше нее. Правда, почти никто из села не брал там воду, но все-таки она опасалась. Бусы нашла у самой воды, пестрые камешки так и горели в траве, и если бы сюда кто-то забрел, то, уж конечно, заметил бы их.

Быстрым движением подняла и со вздохом облегчения надела на шею.

Живая вода подаркам радуется. Всю свою тоску пустила она вниз по воде вместе с прядью волос, которую спрятала от матери.

Светало. Ноги сами несли ее, подгоняемые утренними запахами Иванова дня, хотя она и понятия не имела, что день этот праздничный. И не чувствовала, что в туфле у нее цветок, незаметно попавший туда, когда обувь свалилась с ноги.

Цветок папоротника, ответный подарок от родника.

Гром

Песней он мог остановить ветер. Охотники и другие лесные бродяги могли бы поклясться, что когда Обрен поет, зверье теряет интерес к добыче и пище. Да и всякий, каким бы делом не был в тот момент занят и куда бы не спешил, услышав его, замирал на месте. Девушки, чтобы унять беспокойство при звуках его голоса, прижимали руки к груди.

Сильно возомнил о себе Обрен. Чурался любой работы, только и было у него дела, что бродить по окрестностям и петь. Всякий, чье сердце он тронул, чем-нибудь одарял его, так что нужды он ни в чем не знал. Подношения за пение принимал высокомерно, придирчиво. Носил красивые вязаные носки, некрашеные, из тонкой пряжи, и старательными руками вышитый жилет, несомненно, раньше времени извлеченный из сундука, чье содержимое предназначалось для свадьбы. Рубаху него была куча. Рослый, с хорошей фигурой, он знал, что чьи-нибудь женские глаза постоянно тайком подглядывают за ним, и лишь расправлял плечи и приподнимал брови, даже не стараясь скрыть улыбку.

Чувствовал свою силу.

Был он одарен голосом, но любым даром человек может воспользоваться и для добра, и для зла. Увидел, что обладает силой, но не понял, что в его случае сила распоряжается своим хозяином, а не хозяин силой.

Обольстил Обрен одну девушку, единственного ребенка вдовы, которая сама на жизнь зарабатывала. Заманивал ее и заманивал, пока не пошла за его голосом в лес, оставив все, что было у нее в жизни.

Стояла весна.

Все лето Обрен миловался с другими, не заботясь о том, что под сердцем она еще одну жизнь носит. Все у него было, и все он мог.

А по осени нашли ее у подножия Девичьей горы.

Кто на себя руку поднимет, большой грех совершит. А если его кто-то к греху такому склонил, и на того грех падет, и на этом, и на том свете положено ему в наказание то же, что и убийце.

В первую же после того и последнюю той осенью грозу ударил в прятавшегося среди деревьев Обрена гром. И если бы не пастухи, которых по пути в село задержала в лесу непогода, пришел бы ему конец. А так благодаря тому, что они закопали его в землю, жизнь его не покинула. Но он остался без голоса.

И он отправился за гору, а там, никому не раскрывая ни кто он, ни откуда, поселился в первом попавшемся селе. Таком, которое отпало от Бога и от Церкви. Хотя иногда бывало, что кто-то из женщин перекрестится, но так, по привычке, не осознавая, что делает. Церковь стояла в запустении, полусгнившая крыша давно уже не защищала ее от дождей и снега, весь двор зарос бурьяном. Ее старались обойти стороной, зимой из-за глубокого снега, в котором не было утоптанных тропок, летом из-за змей, которые лениво грелись и всем своим видом показывали, что это место принадлежит только им.

В общем, жили в том селе безбожно, а когда становилось трудно, призывали на помощь разные силы.

Проходя мимо церкви, заброшенной и полуразрушенной, Обрен, по своим причинам и в знак покаяния, всякий раз осенял себя крестным знамением.

Старики говорят: пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

Обрен, научившийся от отца лечить животных, теперь, потеряв голос, кормился этими знаниями.

Людям казалось, что по ночам покой села нарушает доносящаяся из его дома песня. Тихая, чарующая.

Он делал вид, что не понимает вопросов, издавал горлом какие-то звуки и мотал головой. Жена его была замкнутой, людей старалась избегать, а на вопрос, кто это у них по ночам поет, отвечала коротко и сердито – нехорошо над их горем смеяться, пусть над кем-нибудь другим зубоскалят.

Тем не менее с той поры как бродячие торговцы вместе с предлагавшейся на продажу всякой всячиной принесли из-за горы и его историю, некоторые в селе засомневались, а действительно ли он совсем потерял голос, или все же ночная песня истекает из его горла.

Но до самой его смерти так ничего и не узнали. С годами все реже слышна была ночью загадочная ария, и местные жители, увлекшись другими событиями, постепенно о ней забыли.

У Обрена родилась дочь, Магда, других детей не было. Магда родила Марику, и за весь свой век никому никогда не открыла, кто же отец ее ребенка. Мать Магды к тому времени уже лежала на сельском кладбище. Обрен прожил еще долго, он слышал внучкины и плач, и смех, и речь. Услышал и то, как девочка в первый раз запела, услышал – и затрепетал.

На другой день принес из леса голубку, белую, молодую, с еще слабыми крыльями, выпавшую из гнезда. Положил птицу внучке в руки, словно в гнездо вернул.

Уже много лет Обрена не было в живых, но Марика смутно помнила, как однажды держала в руках только-только оперившегося птенца, который, стоило ей раскрыть ладони, тут же взвился в небо. Она не умела сделать из своих рук клетку. Помнила она и то, как по нему плакала, по-детски безутешно и по-детски недолго.

Каменный знак

На выезде из села, там, где крутая дорога поднимается к виноградникам, стоит придорожный камень, изъеденный дождями и ветрами, шершавый, у основания обросший мхом и травой. Что-то было на нем высечено – имя, рисунок, кто теперь разберет… Об этом и сейчас гадают самые старые жители села, но их версии расходятся. Говорят, когда человек убивает человека, он все его грехи берет на свою душу. Потому что лишил убитого возможности покаяться. И даже если кается вместо него, искупить те грехи не может. И даже если не мучает его совесть, то мучают чужие грехи, с которыми ему предстоит отправиться на тот свет.

Но как бы там ни было, все изглаживается забвением и временем.

Тот старый придорожный камень все проходящие украшали цветами, клали возле него и на него фрукты, конфеты, всякую еду, которую потом растаскивали деревенские собаки. Иногда кто-нибудь, особо измученный бедами, оставлял там и более ценные вещи… Конечно, все знали, что ценную вещь здесь скорее поглотит тьма, чем осветит утренняя заря, но все равно поступали так, как положено. И Марика, с тех пор как цветок папоротника оказался у нее в туфле, проходя мимо камня, что-нибудь оставляла, словно ей кто рассказал, что надо делать, – то яблоко, то цветок, то кусок хлеба, иногда специально прихватив из дома, а иногда и то, что случайно было в руках.

Как-то в конце лета, в разыгравшуюся непогоду, которая накрыла весь здешний край, гром, обойдя своим вниманием высокие деревья, ударил прямо в старый придорожный камень. Но тот даже не дрогнул.

Гроза отгремела, и весь остаток дня на опаленном камне простояла белая голубка. Вспорхнет, если кто-то приблизится, чтобы подивиться делам силы небесной, поразившей молнией каменный знак, скрывавшийся среди деревьев.

Но стоит прохожему отойти, как голубка возвращалась обратно. С наступлением сумерек она исчезла, но позже, в другие дни, особенно если небо покрыто облаками, или грозит градом, ее тоже видели, она стояла спокойно или полураскрыв крылья, словно прикрывая камень.

Или охраняя его.

Оклик желания

Взвизг тормозов заставил ее вздрогнуть, прямо у нее за спиной послышалось шуршание колес резко остановившегося автомобиля. Водитель насильственно и не по правилам остановленного транспортного средства опустил стекло и принялся орать на нее. Она извинилась, улыбнулась, пожала плечами и поспешила убраться подальше. За его грубостью проглядывал страх. Она виновата. Не обратила внимания на светофор, пошла на красный…

Всякий раз, когда она делала шаг из своего выходящего во двор мрачного подъезда, возле которого стоял темный гнилой пень и буйствовали кусты, ей нужно было несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к свету. Сейчас у нее под ногами прыгал молоденький голубь, покачиваясь на лапках, словно играя, маня ее за собой. Щурясь на ярком свете дня, она чуть было не наступила на него. «Совсем маленький, и летать-то толком не умеет», – подумала она. И тут ей пришло в голову поймать его и отнести домой. Она не знала, что будет с ним делать, но это желание уже принялось убеждать и уговаривать ее.

– Придумаю что-нибудь, сейчас главное – поймать его…

Раздражение, которое она почувствовала под кожей ладоней, становилось нестерпимым, ей хотелось прижать ладони друг к другу… словно птица только что вылетела из ее рук. Откуда-то она помнила прикосновение перьев, пуха, этой оболочки, под которой пульсирует хрупкая жизнь.

Когда-то, возможно во сне, она заключила птенца в клетку из своих пальцев, память об этом по-прежнему жила в них.

Он вспорхнул, взлетел, а она, потянувшись за его движениями, шагнула на красный свет.

Водитель был взбешен, его голубые глаза казались темными от гнева, но, несмотря на это, она сразу заметила его привлекательность. Широкоплечий, в небрежно расстегнутой рубашке, с растрепавшимися светлыми волосами. В машине, кроме него, никого не было.

«Нужно было пригласить его на чашечку кофе, чтобы извиниться, он здорово испугался. Впрочем, не уверена… Не надо горячиться! Это факт, я не умею знакомиться с мужчинами. Сразу не сообразила, а он тут же уехал».

Эта не высказанная вслух мысль соответствовала ее давней уверенности, что все, принадлежащее ей по праву, рано или поздно само придет в руки. Но мысль противилась и, небрежно сунутая в скопление старых зачерствевших догм, никак не укладывалась в их рамки, тем более что на данный момент и они пока не привели к успеху.

Птенец медленно переваливался с лапки на лапку на другой стороне улицы, и стоило ей туда перейти, как он снова принялся скакать вокруг нее, обращаясь к ней каждым своим движением и звуком.

Она медленно сняла тонкую куртку из джинсовой ткани, застыла на месте, дала птенцу приблизиться. И с небольшого расстояния и осторожно, чтобы не повредить, быстро набросила на него куртку.

Потом присела на корточки, левой рукой провела по поверхности ткани, чтобы нащупать, где птица, а правую подсунула снизу, чтобы ее схватить. Ничего не найдя, приподняла куртку сбоку, прижав другой край к земле.

Недоуменно встряхнула куртку. Похоже, птенец упорхнул.

– И что это я такими глупостями занимаюсь! – пробурчала она себе под нос.

Руки были грязными от пыли, и чувство пустоты и потери заставило ее свести ладони и соединить их в молитвенном жесте. Рассерженная бессмысленностью жеста, она похлопала ладонями и принялась отряхивать колени.

– Ну и извозилась я! Надо же, чище не становится, только размазывается! Так ничего не выйдет!

Держа куртку перед собой, чтобы не так бросались в глаза грязные коленки, она двинулась дальше, но дорогу ей преградил высокий мужчина. Поглядывая из-за куртки вниз, на грязные последствия попытки поймать неуклюжего летуна, она почти налетела на мужчину. И вместо того чтобы машинально его обойти, как люди обычно и делают, она остановилась и подняла голову.

Перед ней, насмешливо улыбаясь, стоял тот самый водитель автомобиля.

В больших ладонях, сложенных наподобие клетки, он держал птенца голубя.

Кончиком крыла

Она даже не шелохнулась, когда он четкими движениями и так, словно делает нечто само собой разумеющееся, подсунул руки под ее широкую футболку, чтобы поместить там голубя. Неминуемость происходящего приковала ее к месту, парализовала даже те мелкие защитные движения, которые всплывают из глубин подсознания. Он тут же собрал в кулак края ее футболки и с демонстративно заботливым выражением лица, но едва сдерживая смех, затолкал за пояс ее джинсов. Чтобы птенец не выпал. А тот сжался в комочек, в темноте прижался к ней и выдавал свое присутствие только бешеным стуком маленького сердца и щекочущими прикосновениями крыльев.

Тип двинулся в сторону, спокойным, беззаботным шагом.

– Эй! – позвала его она.

Остановился. Улыбнулся, уже без тени насмешки, уголками губ, глазами. Протянул ей руку, она в ответ свою.

Рукопожатие было быстрым, но одновременно он левой рукой коснулся ее руки у локтя, нежно, как будто кончиком крыла. Она ощутила протест против ощущения разливающейся по телу теплоты и сразу же мысленно укорила себя: «Осторожно. Он меня погладил. Смотри-ка, какой ласковый. И как он смеет так вести себя с незнакомой женщиной? Может, я кажусь ему легкой добычей? А что, если?..»

Птенец дернулся, она вздрогнула и только тогда забрала свою руку.

– До встречи! – произнес он с непринужденностью, которая могла бы заставить подумать, что все, что было между ними в последние несколько минут, произошло по взаимному молчаливому согласию.

Не успела она кивнуть, а его и след простыл. Обычные звуки, городской шум и сутолока заставили ее очнуться от наваждения. Она почувствовала, что злится. На него, на себя за то, что вела себя так неловко. Сегодняшний день расставлял ей ловушки, и она с готовностью в них попадала. При этом рот ее был словно на замке.

Разозлило ее и это его «до встречи». Они ведь даже номерами телефонов не обменялись. Нужно было его задержать, укоряла она себя, нужно было что-то предпринять, ну почему она дала ему уйти, словно такие викинги попадаются на улицах ее города на каждом шагу!

Птенец вдруг забеспокоился и, пытаясь вырваться на свободу, царапнул ей кожу. Она испугалась, как бы он не задохнулся.

«Этот белый медведь так меня затянул, словно я солдат на параде, там, за пазухой, и дышать нечем!» – пронеслось в ее голове.

Достаточно было вытащить футболку из-за пояса, как желтоклювый, пока она старалась его нечаянно не придавить, в панике забил крыльями и был таков. Наученная недавним опытом, она и не подумала его преследовать. Да и что с ним потом делать, думала она, и зачем ей это надо, и прижимала руки к тому месту под ребрами, где только что сидел птенец…

Вспомнив все, что произошло за последние несколько минут, она посмеялась над самой собой.

«Ха, ну, сегодня у меня действительно все валится из рук!»

Пригладила ладонью волосы, перебросила куртку через плечо и одернула низ футболки. Из-под нее высовывался кончик белого перышка, которое она не стряхнула, да и вообще не заметила.

Ключ от картины

– Просто не знаю, что это со мной было. А он, ты представляешь… И как только он его поймал? Интересно, что он обо мне подумал?! «До встречи!» Ну конечно, но только в какой-нибудь другой жизни!

– Да ладно, что ты так запала на этого типа, еще неизвестно, кто он такой, ведь ты с ним вообще не знакома. Но действительно, нужно признать, что выглядела ты по-дурацки, что да, то да!

– Моя бабка, как она рассказывает, спустилась с горы, где жила, потому, что ее повела голубка, и больше в село она не вернулась. А тут этот голубь! От ее рассказов у меня в голове все перемешалось, оттого я так и оскандалилась!

– Ну, брось, пойди, посмотри, кто звонит. И не забивай себе голову глупостями!

Она сразу поняла, что это картина. Снятая с рамы, скрученная в трубочку, завернутая в газетную бумагу. И повела себя ничуть не разумнее, чем в тот день на улице. Он подошел, дал ей картину, легким движением погладил ее руки, и еще долго после того, как он, подмигнув ей на прощание, ушел, она чувствовала это прикосновение.

Она унесла картину в другую комнату, не разворачивая, сама не зная почему, положила в шкаф и два раза повернула желтый ключик в замочке изящной работы.

Подруга, высказав легкое негодование по поводу такой таинственности, вскоре ушла.

Оставшись одна, она тут же достала картину.

Взрыв красок. Краски словно растекались по ее коже. Разливался золотистый свет, краски обвивали ее тело, и, не в силах сопротивляться им, она сливалась с картиной. Она вся дрожала от силы переживания.

Ее губы сами шептали заклинания, которым она научилась у бабки. Опустив веки, бормотала слова, смысл каждого из которых был для нее невнятен. И не понимала, что происходит.

– Не важно, пусть только пройдет.

Но стоило ей открыть глаза, как она оказалась в мире златоглавых башен, князей и бояр. Была тут и женщина, судя по виду и одеянию, – княгиня, с жемчужной диадемой на голове. Руку, с которой свисала серебристая ткань широкого рукава, она протягивала к крупному мужчине, державшемуся с большим достоинством и одетому в белое. На шее у нее был крест, маленький, золотой, на короткой цепочке, под самое горло.

Да, женщину она узнала сразу. Как ни была она ошеломлена неожиданным появлением художника (теперь она была совершенно уверена, что он художник) и взволнована той бурей чувств, которые вызвала у нее картина, но не узнать собственного лица не могла.

– Никогда не было у меня крестика… ни деревянного, ни золотого… и откуда это…

* * *

Повесила картину на стену, сняв мало впечатляющую акварель, которую прошлым летом привезла с моря. Расплывчатое голубое пятно на ней и что-то желтоватое, должно быть песок, напоминали о беззаботном летнем отдыхе, самом беззаботном из всех, какие она помнила, потому-то эта попытка художественного творчества, за которую она, правда, заплатила чисто символическую цену, висела у нее на стене как приятное воспоминание.

Теперь акварель отправилась под деревянную кровать, с достаточно высокими ножками, которые позволяли убирать туда ставшие лишними мелочи, что было первым шагом на пути их окончательного выселения из квартиры.

Картина тут же завладела пространством, наполнила собой всю комнату.

– Да, я действительно пялюсь на нее как зачарованная. Нет, дело не в нем. Что-то есть в этой картине. Какой он? Странный. Что никак не значит, что я отказалась бы подержать его при себе, под домашним арестом, несколько дней, хм-м-м, да даже и несколько месяцев. Он это заслужил, видишь, что со мной делается! Алло, эй, ну, ты, конечно, все уже по полочкам разложила. Принес мне картину, чтобы извиниться? За что? За то, что я чуть не попала ему под колеса, хотя он совсем в этом не виноват? Или за то, что я с той птицей выглядела как ненормальная? За что ему извиняться? Если он навязывается, если чего-то хочет, то почему тогда исчезает как в цирке по взмаху волшебной палочки фокусника?

А вдруг он больше не появится?

Ну, что ж, придется мне снова гоняться за каким-нибудь голубем.

Приходи после работы ко мне, все обсудим. Надо придумать, что делать, если он опять возникнет, видишь, какой он непредсказуемый, а мне не хотелось бы всякий раз выглядеть перед ним дурой. Зайдешь? До встречи!

Казалось, что не картина во всем своем великолепии вошла в комнату, а комната – в картину. Все стало другим. Комната казалась просторнее, выкрашенные белой краской стены словно раздвинулись. Вокруг вещей расположились тени, над ними мерцал свет. Все как-то ожило.

Другой стала и она.

Провела рукой по мелким буквам в правом углу. С нежностью, словно прикасаясь к нему.

– И что он со мной делает?!

Внизу, под подписью, было еще что-то дописано, дорисовано. Дата? Она вгляделась пристальнее. Нет, скорее это было похоже на трезубец, тот, волшебный, из фильма о русалочке, подумала она.

Яд в лицо

С того утра Иванова дня Марика больше молчала, чем говорила, а глаза прятала в тени ресниц. Все больше времени проводила в лесу. Со своих долгих одиноких прогулок стала приносить матери необыкновенно ценные и красивые вещи. Массивное, покрытое патиной и тончайшей гравировкой ожерелье из меди; золотую монету, которая блестела даже до того, как ее почистили, а уж когда ее тщательно протерли, наполнила всю комнату молочным светом фонаря; совершенно целый бокал из синего стекла, весь в грязи и иле.

Магда всякий раз, когда дочь возвращалась из леса, строго задавала ей вопросы, подозрительно поглядывала на нее, но ответа не получала. Глубоко в душе она была уверена в ее порядочности и честности, поэтому как-то раз с полным спокойствием налила в фарфоровую миску прозрачной горной воды и погрузила в нее травку-правдивку и нитку, выдернутую из юбки Марики. Вода осталась незамутненной, и мать удовлетворенно вздохнула. Она не понимала, что происходит с Марикой, но, если бы впереди маячило какое-то зло, вода это показала бы. И она перестала ее расспрашивать.

– Дука Азар женится!

С давних пор их звали Азарами, всю семью. Когда и как приклеилось к ним это имя, никто не расспрашивал. И никто не знал, откуда они здесь появились, много поколений назад. Но они, как и все село, отпали от Бога, так что никого не интересовало, какому богу молились их предки, и никому не мешало, что они не ходят в православную церковь, тем более что ее, полуразрушенную, запущенную, стороной обходили все жители села.

А все они, в том числе и Азары, называли себя сербами.

Завтра к нему приведут жену.

Когда разнесся слух, что Дукатин женится, Марика запела еще раз.

Над селом взвился вверх голос, чистый, ясный, глубокий, словно в горле того, кто поет, открылся шлюз и вода полилась в полную силу. Женщины застыли на месте, бросив всякая свое дело, кто-то даже заплакал, не понимая отчего.

На следующее утро Марика ушла из села.

Встала она рано, еще до восхода принесла воду и села на порог поздороваться с солнцем.

И вдруг, словно неожиданно решившись, стремительно вошла в дом, связала в небольшой узел что-то самое необходимое, поцеловала изумленную Магду сперва троекратно в щеки, а потом в руку, и не успела мать толком понять, что происходит, как Марика уже шагала по дороге в сторону леса.

Если бы Магда знала, что именно было в узелке, она бы немало удивилась, а то и глазам бы своим не поверила. Или бы в страхе перекрестилась. В изношенном платке было монисто. В старом, заштопанном шерстяном носке – три жемчужных ожерелья. В маленькой деревянной, окованной серебром шкатулке – золотые кольца, среди них и обручальные; красные бусики, детские, с мелкими золотыми колокольчиками; и наконец, серьга с красным камешком в центре и двумя жемчужинами по сторонам, с которой она не расставалась после того, как нашла ее однажды ночью в корнях дуба, неподалеку от старого придорожного камня. Подарок от ночи накануне Ивана Купалы.

С тех пор как Марика породнилась с птицами и зверьем и стала понимать их язык, она безо всякого труда находила клады и сокровища, когда они в ночи начинали мерцать из-под земли бледным светом. Но брала только тогда, когда была уверена, что по какому-то праву, с неведомых времен, это принадлежит ей. А этого достаточно, чтобы не просить милостыни и помощи ни от кого, пока не пристроится к какому-нибудь делу или не выйдет замуж за хорошего человека. Это последнее соображение, навеянное, нашептанное воркующими голубями, заставило ее нахмуриться и помрачнеть. Рана еще болела, и ей было не до таких мыслей.

Одну золотую монету, снятую с мониста, она оставила на камне. Знала, что пролежит она здесь до первого прохожего, не дольше. «Пусть достанется тому, кому ее Бог предназначил», – подумала она. Ее дело – дать.

Она притоптала раскопанную этой ночью землю вокруг старого камня, чтобы сровнять землю над ямкой. Там-то и лежали золотые монеты, которые она сейчас несла с собой.

Даже мать, обладавшая самыми необычными познаниями, не поверила бы, что она обрела дар понимать язык зверей, а уж что говорить о других людях, поэтому все свои слова она держала под языком. И сама сомневалась, а не находит ли она клады просто благодаря своему прозорливому зрению, которое передавалось у них в семье по женской линии из поколения в поколение, а то, что слышит и понимает язык не человеческий, была склонна объяснять скорее своей буйной фантазией и одиночеством.

Однако и сейчас перед ней, на расстоянии вытянутой руки, но не даваясь в руки, мягко взмахивая крыльями и нежно гугукая, летела полнотелая голубка. Время от времени присаживалась на нижние ветки, оглядывалась на нее.

Показывала дорогу.

* * *

Дукатин сидел перед домом с куском дерева в руках и вырезал из него что-то замысловатое. Согнулся, склонился над работой, волосы падали ему на глаза, и он время от времени отдувал их в сторону, не хотел ни на миг выпустить из рук то, чем занимался. Стригся он только в самом крайнем случае, когда уже вот-вот мог стать похожим на отшельника. Мог бы, то после того рокового утра никогда не срезал бы ни одного волоска – ни своего, ни чужого.

А тогда, рядом с источником, он попросил у нее только одну прядь, чтобы окадить ею голубятню, может, тогда птицы к нему вернутся. Она высокомерно отказалась, ударила по больному месту, издевательски и бездушно:

– Мои волосы? Из-за тебя? Никогда. Азар! Никто даже не знает, от кого вы происходите, безродные! Найдется ли такая несчастная, что согласится за тебя пойти?!

Повернулась к нему спиной. Переманила всю его стаю, а еще издевается. Да они сами улетели, сказала она, чтобы не помереть в зараженном доме.

Совсем как чужая повела себя, а ведь столько раз они здесь встречались, на ранней заре, когда село еще спит.

Он один не знал, что родня уже договаривается о его женитьбе. Она об этом слышала. И плеснула ему прямо в лицо не слезами, а ядом. Насмеялась над кровью и происхождением. И вот…

Он умел придать дереву любую форму, какую пожелает, настоящую, живую. Осеннее солнце грело спину, мягко, нежно, но упорно. Так припекало, что он встал и пересел в холодок. Кожа у него была светлой и чувствительной, такой же как у матери. На правом плече имелась отметина, печать прошлого и будущего, которую ждали из поколения в поколение, как объяснил отец, когда он дорос до такого вопроса. Правда, отец не знал, как объяснить ему, что эта печать означает и к чему его обязывает.

Деревяшка в его руках постепенно принимала очертания коня, сидевший верхом герой широко раскидывал руки. Бывало, что начинал он одно, а дерево уводило его совсем в другую сторону. Вот, сегодня утром хотел вырезать собаку на охоте, с задранным хвостом, с настороженными ушами, как будто идет по следу дичи. Взялся за работу, но первоначальное намерение пришлось изменить. Сразу увидел, что дерево попалось какое-то дикое и самовольное, но что оно заведет его так далеко, не ожидал. Ладно, пусть будут скачущий конь и летящий на нем всадник!

Он с волнением резал, строгал, долбил и сдувал стружку, наслаждаясь гладкой материей дерева под пальцами. Его взгляд отметил тень, которую отбрасывала рождающаяся фигурка. Солнце немного сдвинулось в сторону и падало теперь на его руки, они тоже давали тень. То, что было куском дерева, как живое двигалось по земле, то, что было конем, вытянулось в змеиное тело, а всадник принял форму крыльев с перепонками, как у змея. Очертания крыльев напоминали темное пятно на его плече.

Он так увлекся работой, что обо всем забыл. И о том, что утром Марика ушла из села, и о том, что ему приведут невесту, и о том, как жжет его огнем прядь волос Марики, засунутая в подушку так глубоко, что, кажется, теперь уж и не достать. Глубоко, где-то у самого сердца.

* * *

Она понимала язык зверей и птиц только в мутные сумерки и на ясной заре. Чем длиннее становились тени, тем короче и быстрее делались ее шаги. А в ночи молодого месяца птицы садились ей на плечи, а зверье ластилось к ногам.

Месяц, острый и молодой, поднялся над лесом. Она оглянулась на сгустки сумрака, которые тянулись по земле за следами ее ног.

И тут же поняла, что, последовав за тенью месяца, ошиблась. Назад смотреть нельзя, дорога может закрыться. Свои намерения нужно вперед высылать, чтобы они прокладывали дорогу.

Добро идет разными путями, но всегда куда-то ведет. Зло же – само себе цель. И то, и другое стремятся умножиться и возобладать, с тем только, что зло может питаться добром и становиться от этого сильнее, а вот наоборот не бывает никогда.

Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в мясо, и поспешила в сторону места, где смогла бы переночевать. Ее вел вперед чуть слышный шепот, но она не знала точно, куда именно направляется, а торопилась затем, чтобы обогнать полночь, после которой в лесу все стихает. Стихнет и шепот, тогда она останется одна.

Напрасно она глазами пыталась растопить сгущающуюся темноту, в надежде рассмотреть свою бойкую белую спутницу. Ее нигде не было, видно, затаилась в предчувствии наступления ночного покоя.

Тут она увидела лачугу на опушке леса. Нет дыма над крышей, нет собаки, которая дала бы знать, что внутри кто-то есть, и вздохнула с облегчением. Вот оно место ночлега, к которому она так стремилась.

Трилистник

Холодная тень свернулась у нее под грудью, стоило ей переступить порог. Просторная комната, почти без мебели. Земляной пол, в центре – огнище. Над ним вериги, на которых висит котелок, почерневший, пустой. В стороне сложены дрова. Кто-то еще недавно здесь был.

Она нашла внутри все, что нужно, но неясная угроза витала вокруг и наполняла неприятным чувством. Замерзшими руками разожгла огонь и тут же, рядом, устроила себе место для сна, не захотев ложиться в углу на чужую постель, покрытую шерстяным покрывалом бурого цвета.

Она не знала, что делать. Идти дальше нельзя, ночь. А здесь что-то предвещало ей недоброе. Угроза, которую она предчувствовала, могла быть впереди, могла прийти в предстоящей дороге. Ночь путнику не союзница, особенно путнице, которая одна идет через лес.

К тому же она оглянулась на тень месяца, а такое к добру не ведет. Решила остаться.

Задвинула засов, он взвыл стоном несмазанного железа. С кучи дров возле огнища взяла полено побольше, подперла им дверь и стала готовиться к ночлегу. Свернулась калачиком возле тлеющих углей. Сверху умышленно придушила их сыроватым поленом, которое будет гореть медленно, и ночью огонь не угаснет, потом завернулась в свою накидку, большой шерстяной платок, который мать связала прошлой зимой, он был зеленее молодой ранней травы во дворе их дома. Это ее немного согрело и успокоило.

Марика решила на заре поискать в лесу светящиеся капли живой воды фей. Они скапливаются в пазухах листьев под деревьями, чей ствол разветвляется натрое и которые растут прямо из самого корня и никогда не видят солнца. Эти прозрачные капли, слезы фей, целебны, они могут смыть с души любую муку, если девушка даст им стечь со своих ресниц. Самым трудным было найти их и узнать, но ей не впервой искать в лесу ведомые и не ведомые чудеса.

Найдет хоть одну каплю – и прогонит тень, что в груди поселилась.

Ее начал брать сон. Огонь затрещал и разгорелся, словно ночь изо всех сил дунула на него ветром. Но все было закрыто, откуда взяться ветру, и Марика подумала, что то полено, которое она посчитала сырым, было просто влажным снаружи, а изнутри сухим и звонким, вот оно и занялось. Встала, чтобы приглушить огонь другими дровами, потолще, но, принявшись вытаскивать их, обрушила всю поленницу.

Сонная, она рванулась в сторону, чтобы ей не поранило ноги. Огонь полыхал. Живо играли тени. Окончательно проснувшись и не думая больше о сне, она быстро присела и принялась укладывать рассыпавшиеся дрова.

Прямо перед ее глазами белела стена. Ей показалось, что на стене что-то нарисовано, углем, тут же решила она, потому что рисунок был темным и ясно начерченным. Трезубец. Небольшой, размером с ее ладонь, тщательно выполненный, он то исчезал, то снова возникал среди теней, игравших на стене. Где-то она его уже видела, в ней забрезжило какое-то неясное воспоминание. Она рассматривала, как зубцы трезубца закругляются в овальную форму трилистника, похожего на листок клевера.

Потерла глаза, потом опустила взгляд, стараясь не смотреть ни на стену, ни на узоры на ней. Подняла с пола упавший с плеч платок.

Ни платок, ни близость огня не помогали. Ее бил озноб.

До утра она так и не заснула. Время от времени, как бы приступами, ее охватывал обманчивый полусон. Перед глазами проносились тени, и она сопротивлялась, стараясь не оказаться во власти призрачных видений. Как только рассвело, с облегчением вышла наружу. Вместо того чтобы продолжить путь по дороге, ведущей к ближайшему селу, к людям, она по беспутью устремилась в лес.

На поиски воды фей.

Ни пения птиц, ни дыхания ветра, ни шума листьев не было слышно.

Лес молчал, Марика была одна.

Она легко нашла дерево, ствол которого разветвился натрое, но оно было слишком молодым, а тот лист, в который собираются слезы фей, может прорасти только из корня старше семи лет.

Не нашла она воду фей. Уставшая от непонятных ночных переплетений знаков и холода, от которого все никак не могла избавиться, она шагала все медленнее, все с большим трудом.

Тут и солнце взошло, и той же дорогой Марика вернулась назад.

* * *

Она надеялась, что угли все еще тлеют, и этого будет достаточно, чтобы поджарить грибы, которые были у нее в сумке. Спешить некуда, в лесу прохладно, даже полуденное солнце не помешает ей идти, тем более что до полудня еще далеко.

Царившая в лесу тишина резала слух. Не было слышно ни звука.

Ей захотелось разбить эту тишину песней, но она не смогла извлечь из горла ни звука. Сжала покрепче ладони в кулаки и поспешила вперед. От матери она слышала, что пустой желудок плохой спутник, а поев горячей еды, начинаешь все видеть в другом свете.

Через почему-то полуоткрытую дверь было видно, что огонь погас.

Тишина становилась невыносимой.

На пороге, с внутренней стороны, придерживая дверь и не давая ей закрыться, белел кусок дерева обработанного рукой мастера. Когда она подняла его, из ее рук взвилось в небо крылатое создание.

Она вздрогнула от шороха крыльев где-то у нее за спиной, и тут же лес, словно только и ждал этого знака, огласился обычными своими звуками.

Она спрятала деревянный предмет в одно из отделений своей сумки, которое закрывалось на латунную застежку.

Огонь вдруг сам собой снова разгорелся, затрещал. Стена, на которой ночью виднелись какие-то ясные очертания, была чистой и белой, с небольшими следами копоти под потолком.

Ела она не своим, а каким-то чужим ртом, ее мысли были очень далеко в будущем от этого дня, когда она безуспешно пыталась найти воду фей.

Она решила прежде, чем отправится дальше, остаться переночевать еще раз.

А тот холод, который вчерашним вечером переселился в нее из тени, не исчезал.

Печать

Она не удивилась, когда изъеденный ржавчиной и временем засов треснул и под унылый скрип петель открылась дверь. Она была предупреждена. Знаками и говором леса, унаследованным знанием, которое шумело в ее венах. Словно в бреду, понимая, что летит куда-то вниз, не пытаясь избежать неминуемого, она дрожала, а вся ее кожа как будто покрылась мурашками.

Она была к этому готова, и все же не могла уступить просто так. С каждым леденящим вдохом, который ее, такую разгоряченную, словно распарывал изнутри, все становилось очевиднее. Знамения соединялись. Тень внутри ее тела завязалась узлом ожидания.

Началось.

Встреча времен.

Он налег на нее всей тяжестью и всей силой мужчины. Она инстинктивно оттолкнула его. Он что-то шептал, с трудом, прерывисто, как будто слова душили его и ему приходилось их из себя выдавливать.

А она произнесла только одно слово. Резанула ночь вопросом, ответ на который и сама знала. Ведь той ночью им суждено было соединиться. А он знал об этом?

«Мужчина и женщина… когда бы они ни встретились, полюбят друг друга. И продолжат тосковать друг без друга, виться, кружить во времени и ждать, пока через каких-то других людей не сведет их новая встреча времен… Мужчина носитель завета, женщина носитель знания…»

Где-то она слышала это. Во сне? Пришедшие из глубин веков слова стучали в ушах, а сама она пыталась слабо сопротивляться, чисто инстинктивно, только телом, зная, что все происходящее имеет причину.

Страх исчез так же внезапно, как и появился. Она сдалась. Это был он, мужчина, которого она любила, ее судьба. Она была хранительницей, пришло время родить дочку.

Прижав одной рукой обе ее руки к полу за головой, другой рукой он задрал ей юбку и налег на бедра.

Он не спешил. Через раскрытую дверь в комнату проникал лунный свет. Между ее глаз, там, где соединяются брови, поставил печать – сухой и горячий поцелуй.

Теперь одна ее рука лежала на полу, другая, расслабившаяся, оставалась в его ладони. Он гладил ее пальцы, внимательно, один, потом другой. Потом ладонь и тыльную сторону руки, потом коснулся шеи, суставом большого пальца отер поту нее под скулой. Одним дыханием, не касаясь губами, покрыл поцелуями все ее лицо, обжег рот и, опустив голову, выпил капельки пота, выступившие на ее шее.

Блузка расстегнулась сама собой, и его ладони наполнились буйной белизной груди. Он зарыдал, приподнял свои бедра и отделился от нее.

– Нет? – хрипло спросил он, и движение теней на стене замерло.

Ночь застыла в ожидании ответа.

– Да.

Охваченный страстью, он не увидел, как ее глаза потемнели, а потом стали чернее черного. Два луча лунного света, пробравшись через трещину на оконном стекле, слились вместе и превратились в тень мужчины и женщины на стене. Они соединились с их громкими вздохами, скользнули вниз и растворились в самих любовниках.

Прошлое через ожидание соединилось с настоящим.

Тени перебегали по стене, она отвела от них взгляд.

Свершилось. Блаженное умиротворение наполнило тяжестью ее тело. Тень, которая холодом сковывала грудь и терзала ледяным прикосновением древнего греха, ушла навсегда.

Он тоже ушел. До солнца, по темноте. Не сказав ни слова, да и что он мог сказать?..

С ней остался деревянный всадник, оседлавший змея.

* * *

Первое, что она сделала прибыв в Белград, это нашла себе дом. Маленький, с черными, цвета оникса, оконными рамами и белеными стенами. К входной двери и располагавшимся за ней скудно обставленным комнатам нужно было подниматься по крутой лестнице. Пустота, отсутствие избытка вещей, незадушенное пространство позволяли свободно дышать. Большое белое дерево шелестело во дворе, трава голубовато зеленела до самого каменного бордюра и ложилась на него. Ничего другого она искать не стала.

Даров леса для начала было достаточно.

Она побаивалась огромных размеров этого города, здесь мысли могли разбежаться и уплыть, унесенные каким-нибудь из пересекавшихся друг с другом течений. Но именно изобилие воды обеспечивало ей цельность, а речные русла прокладывали границы движению ее мыслей. Крупные реки лениво переваливались, обуздывая силу. Воды, что соединяют земное с вечным, защищали город и людей в нем. Она осталась. В городе, в том самом домике.

Защищающие и направляющие голоса больше до нее не доносились, связи были прерваны той ночью в хибарке. Но они и не были ей больше нужны, она уже все хорошо понимала сама.

На следующее же утро сразу поняла, что в ту ночь в ее утробе угнездился плод. И что она утратила право на тот дар, который получила от источника в ночь на Ивана Купалу, дар понимать язык зверей и птиц.

– Если он вообще у меня когда-нибудь был. Ведь может быть, что меня просто вело какое-то тайное намерение.

И тут она, хоть и была некрещеной, перекрестилась.

Церковные обряды в селе, откуда она пришла, не совершались уже очень давно. Во второе воскресенье по прибытии в город она покрестилась в православной церкви Пресвятой Богородицы. Знакомых у нее в городе не было, и крестной стала попадья, миловидная, полная, светловолосая, которая как раз была в церкви, когда Марика пришла туда узнать, как и когда можно креститься. Попадья тут же предложила ей свою помощь.

Через девять месяцев она держала в руках девочку. Дала ей имя Никита. Начав ходить, девочка сразу начала и петь, и пела всегда, куда бы ни шла, волосы ее отливали золотом, а улыбалась она всем своим личиком. Мать завязала ей на руку, наподобие браслета, красные бусы с колокольчиками, от сглаза. Все точно так, как видела во сне. Потому что ребенка она не крестила.

– Пусть сама крестится, когда вырастет, так будет лучше всего, – сказала она попадье, изумившейся тому, что молодая мать сама крестилась, а свое дитя уносит из церкви некрещеным.

Трилистник на стене предназначался для Марики. Ее дочь, когда придет время, сама поймет, что нужно делать.

Это девочка, за нее не нужно бояться. Из поколения в поколение у них рождались дети женского пола, а их мужьям следовало остерегаться грозы. Но как бы они ни береглись, все равно молния если не отбирала у них жизнь или голос, то обжигала огнем.

В доме по секрету передавали друг другу, что это проклятие уходит корнями к каком-то далекому их предку по женской линии, который потянулся рукой к молнии, желая призвать ее себе на помощь. Человеком он был недостойным и носил в себе тяжкий грех, но решился бросить вызов небу. Однако цепь та скреплена не навеки, одно звено лопнет тогда, когда грех повторится и будет искуплен.

Она слыхала от матери о том, что ее прадеду Обрену голос оборвал гром. И о согрешении его, и о раскаянии, с которым он на тот свет ушел. И даже о том, что голос к нему вернулся, просто он потом скрывал его от людей. Иногда, ночью, не в силах бороться с желанием своего сердца, он с трепетом начинал петь, приглушенным голосом, но так было лишь до тех пор, пока его не услышали и не начали расспрашивать, действительно ли это пел он. После этого перестал. Это было его наказанием. Снял ли он так с себя заклятие, спрашивала себя Марика. Или же все должно исполниться до конца? И что именно?

Крипта

Уходя из дома, Марика с каждым решительным шагом все больше и больше была уверена, что никогда не увидит свою мать. Следы ее шагов путались и исчезали из вида.

Но она оказалась еще раз там, где тайну ночи накануне Ивана Купалы заменила другой тайной, которая придала смысл всему.

Она родила дочь, и все продолжалось.

В ту хибарку она вернулась из-за того, что Никита потребовала хранившуюся у нее серьгу. Стояла рядом с комодом, положив ладони на крышку шкатулки, упрямо постукивая по ней указательными пальцами, юная, и недоуменно глядела на мать. Марика, запрокинув голову на спинку кресла и расслабившись, отвечала ей взглядом, полным терпеливой нежности.

– Для кого ты ее бережешь? Сама не носишь и мне не даешь!

– Но тебе-то она зачем? – защищалась Марика, качая головой. – Она ведь одна, что ты с ней будешь делать? – И поправляла складки юбки, разглядывала ее подкладку, намереваясь сменить тему.

– Да ты просто дай ее мне, и все, не беспокойся, я буду ее носить, вот что я буду с ней делать. Ни у кого такой нет, мне ужас как хочется.

Никита собрала в хвост свои длинные волосы, приподняла их и связала лентой. Улыбаясь с неприкрытым кокетством, она повернулась к матери в профиль и провела по шее ладонью от плеча до уха, демонстрируя, как пошла бы ей серьга и как красиво свисала бы она вдоль ее шеи. Обе заулыбались.

Она пришла туда за ответом.

Все было так же, как она видела в последний раз, много лет назад, казалось, она проскользнула в прошлое. Даже дрова были сложены, чтобы развести огонь. Кто-то тут есть, кто это делает, но она его не увидит.

Все было как некогда, тени играли на стене, всю ночь шумел лес, и наутро она знала ответ! Что время еще не пришло.

Не было той холодной темной тени, день был светлым, и, хотя она больше не понимала былого языка, она все помнила. И она все еще могла истолковывать знаки.

Вернувшись домой, она тут же дала Никите шкатулку. Но только на хранение, чтобы потом та передала ее своей дочке.

– Но у меня нет дочки, и я не знаю, будет ли когда-нибудь, – возразила Никита на это условие.

Однако охотно приняла предмет своих детских мечтаний и желаний. Посмотрела наверх, на шкаф, словно ища для шкатулки потаенное место, а потом прижала ее к груди.

– Будет. И ты поймешь, когда придет время отдать ей это. А она будет знать, что с этим делать. Или же передаст дальше, своей дочке.

– Откуда эта моя будущая дочка узнает, что нужно сделать, если не знаешь ты и не знаю я?

– Протяни руку.

Никита неохотно протянула ей левую ладонь. Марика взяла шкатулку и медленно, не спеша, подняла ее крышку. Извлекла из нее золотую пряжку, слишком большую для того, чтобы быть брошью, задумалась над ней, потом положила обратно.

Когда она достала серьгу, обе остолбенели от изумления. Никогда раньше серьга не сияла таким светом.

Марика нерешительно, продолжая исполнять то, что задумала, положила серьгу на ладонь дочери. Свет погас. Никита вопросительно посмотрела на мать.

– Что ты видишь? – спросила Марика.

– Что я вижу? А что я должна видеть?

– Если бы была должна, то знала бы. И видела бы. Еще не время.

Никита надулась, намереваясь произвести на мать впечатление избалованной маленькой девочки, какой она иногда бывала раньше, и, ласкаясь к ней, притворно жалобным тоном спросила:

– И чего же мне не хватает, чтобы увидеть что-то такое, что, по-твоему, сможет увидеть какая-то моя наследница, а я не могу?

Лицо Марики прояснилось, улыбка ее глаз разлилась по сети мелких морщинок. Она потрепала дочку по щеке:

– Ничего у нее не будет такого, чего нет у тебя. Когда придет время, появится тот, благодаря кому круг замкнется. И все будет идти само собой.

Никита

– Ну, что, звонил?

– Нет. Да ладно, мне безразлично.

Предательская телефонная трубка, ничего не скроешь.

– Ха-ха-ха.

– Уверяю тебя. Ну, ладно, да, мне бы хотелось, чтобы он появился, он такой… особенный. Совершенно земной, из крови и мяса, да еще как! А с другой стороны, такой голубоглазый и веселый, светится как какое-то светоносное существо.

– Ого, да ты просто влюбилась!

– Думаешь?

* * *

– Я маме о нем рассказала. О том, какой он… Ну, не знаю, весь такой… такой!

– Здорово ты ей объяснила! И что она сказала?

– Заинтересовалась, факт. Порасспрашивала меня, а потом довольным таким голосом говорит: «Аки пардус».

– А что это такое?

– Русское слово, типа леопард, гепард, в общем, большая кошка.

– А он что, правда такой?

– Ой, не спрашивай!

* * *

– А почему твою маму зовут Никита? Это же мужское имя? Откуда оно у нее?

– Да… Но бабке что-то снилось, пока она ее носила, ну и вот… У нее все детство на запястье был амулет, красный браслетик с мелкими золотыми колокольчиками. И мне она тоже такой завязывала на руке, пока у меня мальчишки не попытались отобрать на улице, я тогда домой пришла вся в синяках и царапинах. Тогда она этот браслет с меня сняла и положила в деревянную шкатулку, окованную серебром, она мне всегда очень нравилась. Когда я была совсем маленькая, называла эту шкатулку сундуком с сокровищами. Мне никогда не позволяли в ней копаться, да мама и до сих пор ее под замком держит.

Бабка так никому и не сказала, от кого родила. Она и замуж-то вышла уже тогда, когда дочка ее до школы доросла. И не признает, что брак был по расчету, хотя мама утверждает, что это именно так, потому что бабка не могла содержать и себя и ее. Я и сейчас иногда пытаюсь ее разговорить на эту тему, когда она в особенно хорошем настроении… Деда-то уже давно нет в живых, теперь могла бы и признаться, никого бы не обидела, но не хочет! Полный провал. Это же не только ее касается, речь идет о моем происхождении!..

– Наверное, у нее есть основания.

– Уж конечно. Она самая основательная особа из всех, кого я знаю. И ее мать, кстати, тоже не раскрыла, от кого родила бабку. Хорошо, хоть я знаю, кто мой отец, я тебе говорила, он был землемером, я его очень смутно помню, он во время грозы пострадал, на какой-то поляне…

Э… у меня есть бабкина фотка, сейчас покажу. Вот, здесь, в ящике с фотографиями из моего детства. Черно-белая, но видно хорошо. Смотри.

– Это она? Ух ты, да ты же просто ее копия. Знаешь?

– Знаю. Мама похожа на нее, я – на маму. Бабка мне говорила, что и она похожа на свою маму как две капли воды. И что у меня будет дочка, которая будет похожа на меня. Потому что у нас рождаются только девочки, уже много поколений, причем только по одному ребенку.

– А у твоей мамы тоже зеленые глаза? Эй, у тебя на джемпере перо какое-то. Ты что, голубей на террасе разводишь?

– Перо? Понятия не имею, откуда оно взялось. Может быть, и с террасы, они там вечно толкутся. Повадились, как будто я их нарочно подманиваю. Если бы в тот день меня увидел кто-нибудь из моих учеников, они бы меня до самой пенсии голубятницей дразнили! А может, и еще что-нибудь похлеще придумали.

– Но зато ты нашла викинга посреди Белграда. Тут дело нечисто. Это всё ваши колдовские делишки. Это тебе бабка устроила. Забоялась, как бы ты не осталась старой девой, и свела тебя с этим типом!

– А он, видите ли, художник. Мог бы прийти с цветами, как нормальный человек, куда-нибудь пригласить меня. А то принес картину – и испарился.

– Да вы два сапога – пара! Если бы он был, как все, ты бы его и не заметила. Одного только не понимаю, почему ты унесла картину из комнаты, когда я пришла? Чтобы я не увидела? И в тот день, когда он ее принес, ты ее тут же спрятала, как будто это всемирное наследие ЮНЕСКО. Что ты скрываешь? Надеюсь, он не подарил тебе свое изображение в костюме Адама? Ладно, имеешь право, я уже к тебе привыкла, но в этом случае ты перестаралась. Я же взглядом от нее кусок не откушу.

– Ну, в другой раз…

Тень

На черном коне скачет, ни живое, ни мертвое. Между двумя светами застрявшее, но не из крови и мяса, чтобы быть убитым, и не чистый дух, чтобы быть невидимым.

Тень.

От коня находят только следы. Коня можно увидеть, когда встречаются свет и темнота, на рассвете, до первых петухов. Вырисовываются восхитительные контуры животного, которое бьет копытами и встает на дыбы, чтобы сбросить всадника. На рассвете он становится слишком тяжел. Всю ночь тень собирает груз людских грехов, перед самой зарей давят они, тяжелые как свинец.

Но видно это не каждому, кто окажется поблизости. А только тому, кого отметило крыло змея или к кому при рождении прикоснулось любое другое крыло, пусть даже и случайно; тень тоже крылата, хотя и скачет верхом. Бывает, что она слишком много захватит и везет с собой, тогда на заре она взвивается в незнаемое, чтобы от собранного освободиться. Возвращается ближе к вечеру и опускается на коня с пустыми руками и легкостью в плечах.

И увидеть ее удается только тому, кто страдает из-за чужих грехов, потому что и тень озабочена людскими грехами.

До кого дотронется, того ледяной озноб пробирает, когда кладет ему руку на грудь, и он слышит топот копыт или шуршание плаща, и это все. Так напоминает она о вечной тьме и холоде, если грех на нем, а если он страдает за чужие грехи, это прикосновение несет ему облегчение.

Птицы ее видеть могут, они с ней в родстве, их связывают крылья. Поэтому-то птицы по ночам не поют. И перед всякой бедой смолкают, когда тень приближается, чтобы свой плащ или руки подставить и тем самым людское страдание облегчить.

Не дух она и не человек, сама рода крылатого, а от человека прячется и помогает ему только тайно.

Человек боится всего, чем не может править. Рано или поздно он уничтожает то, что себе подчинить не может. Тень бескровна, но она знает, что не неуничтожима. Поэтому и скрывается, как и любое другое добро или зло, обитающее между этим и тем светом.

Марика рассказала Никите эту историю, уверенная в том, что именно такое таинственное существо, которое борется с человеческими страданиями, и посетило ее тогда в лачуге, когда под грудью у нее угнездилась стужа.

– Так это же ангел, ты рассказываешь о каком-то ангеле! – Никита выставила подбородок и подняла брови. Прежде чем сделать такой вывод она, откинувшись на спинку кресла, как зачарованная, до самого конца выслушала рассказ матери.

Марика, словно желая оправдаться, развела руками, обнаженными до локтя. Она рассказывала то и так, как слышала от своей матери.

– Ты должна знать, тень существует. И это знание, вместе со всеми другими, которые ты еще приобретешь, должна передать своей дочке. Чтобы и она, когда птицы затихнут, открылась неизвестному, которое хоть и пугающе и недоступно для познания ни мужчине, ни женщине, однако поддерживает равновесие, следя за тем, чтобы грехи человеческие не утопили мир.

Капля смолы, как слеза

Тайна лучше всего будет спрятана, если ее на распутье, на перекрестке ветров и неведомых сил доверить на хранение земле; лишь кости грешника она быстро из себя извергает, все другое сокровенное хранит.

И в таких местах обитает истина, тройное распутье неистину не держит, вихрем ее в клубок завивает и по одному из путей дальше посылает. Неистина – это один из тех грехов, что могут перевесить при взвешивании добра и зла, если в одном месте ее много накопилось; распутья развеивают ее вес.

Тем, кто без дела, распутий лучше избегать. Если кто, шагая своей дорогой, тут пройдет не задерживаясь, ничего с ним не случится. Но если остановится подольше, тем более если заночует, в нем могут угнездиться грехи, из тех, что ветрами разогнаны. Тот же, кто знает, как вести себя с трехструйным, может потребовать ответа на мучающие его вопросы и узнать истину, сквозь три ветра просеянную.

Когда Бог еще ходил по земле, встретились с ним на одном распутье разбойники.

Подняв на него руку с намерением вырвать суму, которая у того на плече висела, один из них обратился в ветер и улетел. Второй, сжалившись над старцем перехожим, замахнулся, чтобы его защитить, да тут же сам стал ветром, а на распутье живучка выросла, которая тайны хранит, чтобы своим шепотом и шелестом пересказывать их избранным. Третий, увидев, что с ними произошло, пустился бежать, и превратился в блуждающий ветер, который чаще всего на утренней заре поднимается и развеивает все, что его злобный товарищ сотворил ночью.

Поэтому там, где ветра сталкиваются на распутье, в безопасности может переночевать только тот, кто понимает их язык.

– Я родилась и выросла на асфальте, а от бабкиных рассказов страх берет! И хуже всего то, что они лезут в голову в самый неподходящий момент. Ну, застала нас ночь на распутье, так и что? Я не проводник, да и он, что он мог сделать, если на дорогу неожиданно обрушился камнепад и дальше было не пробраться. Завтра целый день потеряем, пока вернемся назад и пойдем в лагерь обходным путем. Ха, кто его знает, может, этой ночью ветра мне и шепнут какую-то тайну.

Бабка, которая о чем только не рассказывает, о моем происхождении молчит как воды в рот набрала. Говорит, что в свое время сама все узнаю. Это ее распутье могло бы открыться мне, пока сплю, шепнуть тайну.

Ох, скорее бы добраться до кровати, уж когда нас расселят по комнатам, я лягу и…

Внучка Марики, Никитина дочка, провела ночь в гостинице на перекрестке трех горных дорог. Перед тем как лечь, взбила подушку, чтоб было удобнее спать, а когда утром, еще толком не проснувшись, сунула под подушку руку, то извлекла прядь рыжих волос. Она твердо знала, что накануне ее там не было. И спрятала среди своих вещей.

Вернувшись из поездки, долго стояла перед картиной, той, что принес ей мужчина, вокруг которого с тех пор вились все ее мысли. Потом открыла шкатулку и разложила на комоде все находившиеся в ней предметы.

Крепко взявшись руками за край комода, нахмурив брови и немного вытянув вперед шею, напрягая память и подыскивая слова, принялась повторять что-то непонятное. Белая шелковая блузка натянулась на спине, на ней проступили пятна пота. Странный чужой, но музыкальный язык разборчивым женским шепотом открывал ей тайну, которую она с жадностью вбирала в себя. Язык был хазарским, как пояснил ей голос. К своему удивлению, она все поняла. И запомнила.

Все вещицы положила обратно в шкатулку.

А что касается пряди волос, то теперь она знала, куда ее следует отнести.

Когда что-то, что ищешь, ищет тебя, ты его найдешь, даже если точно не знаешь, что именно ищешь…

В следующее воскресенье она окрестилась, надела на шею деревянный крестик, пахнущий ладаном и сосной, и больше его не снимала. Еще один, точно такой же, повесила на раму полученной в подарок картины. Его она нашла в то утро рядом с гостиницей. Он висел на ветке ели, словно его здесь кто-то беспечно повесил, а потом забыл. Маленький сосновый крестик, на нем капля смолы, словно слеза. Она осторожно сняла его с дерева и не стала надевать, даже после крещения. Поняла, что предназначен он художнику.

Но заранее знала, что тот откажется.

С той ночи она поняла, что безверно не только село, которое покинула в свое время Марика.

Времена настали тяжелые, а безверие пустило глубокие корни. Упав на колени от ударов судьбы, люди стали молиться лжебогам, делать себе идолов, поклоняться духам тьмы.

Художник, который пометил картину трезубцем, отвернется, если предложить ему крест.

Она сохранит его до тех пор, пока он не будет готов его принять.

Зов

Состарился Дукатин. Не согнулся, но как-то стал меньше, годы выпили из него все соки, высушили. Волосы остались такими же, как в молодости, непослушными, так же падали ему на глаза. Он не женился. Должен был жениться, но… сделал нечто совершенно немыслимое, о чем потом еще долго говорили – накануне свадьбы сбежал. В лес. Его искали, ждали до утра, потом, обескураженные, разошлись. Вернулся он на следующий вечер.

Несостоявшаяся невеста долго на людях не показывалась – со стыда. Ее оскорбленные родственники не хотели о нем даже слышать, а он и не пытался загладить вину. Молчаливо сносил брань и упреки своих родных, потом и они затихли.

Не жалел он, что испортил их планы.

В тот день он отправился вслед за Марикой.

Надеялся, что со временем она его простит, если сможет. Заботился о матери ее, Магде, до самого конца, так же как и о своих родителях.

О той ночи не рассказывал никому.

Где теперь Марика, он знал. Знал и то, что искать ее он не должен. Если бы она захотела, сама бы к нему пришла. Магда наверняка сообщила ей, что он не женился. У нее ребенок, это он слышал, знал, что она вышла замуж.

С той поры стал он много трудиться, больше не бездельничал, обрабатывал землю, а земля бездонна, всякий труд проглотит и требует еще и еще. К дереву его тянуло по-прежнему. В хорошую погоду брал какую-нибудь деревяшку из множества ждавших его рук, садился перед домом, погружался в работу. Весь его чердак был заставлен скульптурами, резными предметами, мебелью ручной работы… Он редко оставался доволен сделанным, но целые серии похожих друг на друга вещей свидетельствовали о том, что он приближается к тому, что ему хотелось.

Не раз пытался повторить он ту змееподобную фигурку, которая словно сама приняла свои формы в его руках в соответствии с тенью на земле, на потом оставил это намерение.

Село их начало вымирать. Словно по какому-то неведомому плану, стало оно крошиться по краям, брошенные дома быстро разрушались, новых никто не строил. Дукатина это особо не беспокоило. Он привык к одиночеству.

Может, и не стали бы люди уезжать отсюда, да только раздоры, ссоры и ненависть продолжались слишком долго. Подлости, кражи, супружеские измены…

Грызлись из-за всего. Из-за границ участков, из-за места на кладбище, из-за протекающей крыши, из-за ссор между детьми… Из-за займов, наймов, мужья из-за женских сплетен, жены из-за мужей…

Дукатин держался в стороне, но односельчане все никак не хотели понять, что он давно уже сам по себе, и пытались втянуть его в какие-то дрязги. Он в таких случаях садился и принимался обстругивать деревяшку, молча, пока его не оставят в покое.

Как-то в субботу кусок дерева, с которым он занимался, стал сопротивляться, словно живой. Как тогда.

Он лихорадочно работал, полностью отдавшись делу, шептал что-то одеревеневшими губами… произносил слова молитвы. Он и не помнил, когда в последний раз молился, должно быть, в детстве… Хорошо еще, что не забыл «Отче наш».

– Что это, откуда?

Он попытается снова сделать змея, такого же как тогда, много лет назад, когда он сам родился в его руках!

Но дерево задумало что-то свое. Сколько бы он ни старался вырезать крылья, деревяшка все равно стремилась принять облик всадника на коне. Скачущий конь и летящий на нем всадник! Одной рукой управляет конем, в другой – крест держит.

Вскоре все было готово.

Поставил фигуру на землю, она закачалась, он придержал ее рукой. Заметил, что рука с крестом направлена в сторону церкви. Той самой, маленькой, заброшенной и запущенной, на которую смотрели окна его дома.

Недалеко от заросшей кустами церкви играли дети. Заметив его, начали собирать камни и звать на помощь. И вдруг с криками: «Змеюшник! Целься в змеюшник!» – принялись швырять камни в сторону церкви. Разбилось одно из немногих уцелевших стекол, дети разбежались. Дукатин собрал инструменты, взял только что сделанную фигурку и полез на чердакубрать все это.

Весь остаток дня у него из мыслей не выходили эта фигурка и дети перед церковью.

О церкви он не вспоминал давно, не замечал ее, из года в год проходя мимо, не видел. Ночь он провел в полусне среди стен, на которых играли тени. Когда занялась заря, он, прежде чем встать, сунул руку под старую подушку с обтрепанными краями.

И нашел. Ту самую прядь ее волос, которая бесследно исчезла много лет назад.

Теперь он знал, что делать.

Выходя из села, положил прядь на придорожный камень, где уже много лет никто ничего не оставлял. Этот старый обычай тоже умирал.

– Ты что, собрался в путь-дорогу? – спросил сосед, рано вставший по какому-то своему делу.

– Скоро вернусь.

И, не тратя времени на разговоры, поспешил вперед.

* * *

Марика дрожащей рукой набрала номер Никиты. Тихим, но звонким голосом, какого давно уже никто от нее не слышал, потребовала:

– Приходи как можно скорее!

И положила трубку.

Никита накануне смотрела какой-то старый фильм, заснула поздно, даже не выключив телевизор. Сейчас дикторша энергично комментировала последние события, рассекая в комнате воздух, напряженный от тревоги.

Никита тут же начала собираться. Дочка сказала, что пойдет с ней. Быстро поставила вариться кофе и выключила телевизор.

– Бабушка обычно панику не поднимает, должно быть, что-то случилось.

Лучше поскорее проверить, чем гадать.

Было раннее утро, и, когда раздался звонок, обе они еще спали. Торопили друг друга через дверь ванной. Собираясь, носились по всей квартире каждая со своей чашечкой с кофе. Оделись быстро, краситься не стали. Никита надела джинсы и кроссовки, ее дочка тренировочный костюм. Успокаивало их только то, что голос Марики не был ни больным, ни испуганным.

К их приходу Марика привела себя в порядок. Дверь она им открыла спокойная, волосы были аккуратно собраны в небольшой пучок на затылке, черная блузка подчеркивала бледность лица. Она молча посмотрела на Никиту, на внучку, прямо им в глаза. Достала из-за пазухи деревянную фигурку, было видно, что сделана она недавно, не покрыта лаком, не покрашена. Блузка осталась расстегнутой, но она этого и не заметила.

– Вот, утром нашла под дверью.

Искусно вырезанный из дерева конь в прыжке, всадник, в одной руке держащий повод коня, а в другой – небольшой крест, такой как носит внучка Марики. Она поставила деревянную фигурку на полку. Рядом со змеем, тоже из дерева, который стоял здесь с тех пор, как Никита себя помнит.

– Настал час, – сказала Марика, рассеянно крутя в пальцах седой волос, снятый ею с рукава, – соединить время. Когда люди теряют веру, все разрушается. Любое сообщество без веры, малое ли, большое ли, все равно что человек без хребта. Моя мать, когда лечила скотину, говорила: «Если не время умирать, выздоровеет». Так же и с людьми, где-то гибнут в безверии, а где-то спасаются. Ты – хранительница, дочь хранительницы, внучка хранительницы. Третья в этом ряду. Настал час времени соединиться с временем. Никита, такая встреча времен однажды уже была в моей судьбе, именно так родилась ты.

Внучка было собралась что-то спросить, но она резким движением руки остановила ее:

– Не спрашивай, просто будь открытой. И жди.

Прикрыла глаза веками и продолжала говорить, как бы в полудреме обращаясь к самой себе:

– Пути Его неисповедимы. Когда сложатся условия, время соединится с временем, прошлое с настоящим, а будущее откроется. На этом стыке встретятся мужчина и женщина, их ведут знаки. И в этих двоих, которые как одно целое, замысел Божий претворится в жизнь. Как у меня и Дукатина. Но я была всего лишь хранительницей.

Не открывая глаз, она положила руку на плечо внучки:

– Все исполнится через тебя.

И тут же выпроводила их из дома, пока они не пришли в себя и не начали задавать вопросов. Ласково вытолкала на полутемную лестницу, сказав, что ей необходимо отдохнуть. И тут же закрыла дверь и повернула в замке ключ.

Спускаясь по лестнице, они растерянно переглядывались, время от времени останавливаясь и отрывочными фразами пытаясь дополнить то, что им коротко сказала Марика. И вдруг замерли на месте как вкопанные.

Наверху, у себя в комнате, Марика запела. По прошествии стольких лет.

Безродный

– Расскажи мне о себе.

Зима была на исходе, последние ее завывания кружили вокруг парка. Он замотал свой шарф, мягкий и эластичный, вокруг ее плеч, зафиксировав руки вдоль тела.

– Ты связана. Что будешь делать?

Она, продолжая идти, пыталась освободиться и не позволила ему отвлечь себя от темы. Она не получила ответа на свой вопрос. На запястье ее левой руки давили часы. Она глазами искала его взгляд, обращенный к остаткам снега, к кучкам мелкого белого порошка в промерзших углублениях вокруг кустов и изредка попадающихся камней.

– Расскажи.

– Что? Ты все знаешь, рост, вес, размер обуви сорок четвертый. Художник. Цвет волос и глаз виден из приложения.

Рассказ был в его глазах, сконцентрированный в картинах, мысль легко трансформировалась в чувства. Тем не менее она хотела получить ответ.

– Кто у тебя есть?

– Меня вырастила бабушка. С тех пор как ее не стало, нет никого.

– Значит, я тебе никто. Ладно, рассказывай о своей бабушке.

– Что тебе рассказать? Она была русская. В Белград попала давно, в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, с несколькими художниками, независимыми, не склонными к компромиссам. Когда я остался без родителей, она обо мне заботилась. Пожалуй, это все.

– А твои родители… что с ними случилось?

Мгновение неловкости, засыпанное пеплом воспоминание об утрате… и прощение в голосе.

– Страсти, должно быть, жизнь их развела… Каждый пошел своей дорогой, не оглядываясь, еще когда я был маленьким. И теперь они где-то… каждый в своей жизни.

Ей представился мальчик, гордый и твердый, накрывшийся с головой одеялом и глотающий в темноте слезы; ему некому пожаловаться на несправедливость, а ведь ребенку так легко нанести боль даже случайно; расти всегда больно, кожа становится тесной и лопается, если ее не загладить любовью, остаются шрамы. Ее голос угас до шепота.

– Как ты это переносил? Трудно было? Мать – это всегда любовь и утешение. Тебе ее не хватало?

– Оставь…

Дохнул ветер и засыпал их сухим, игольчатым, белым.

* * *

– Я сразу догадалась, что ты художник, когда ты принес эту картину. Но как ты смог?.. Ведь это же я на ней…

Теперь он обвил ее шарфом вокруг талии и пытался завязать его бантом, но этому мешала толщина ткани. Руки художника завершили ряд ловких движений магическим сплетением пальцев, которого она не успела заметить, и все-таки завязали шарф узлом.

Он играл с ней, словно его забавляет ее серьезность. «К чему ей что-то рассказывать, – думал он. – Поймет и сама, если еще не поняла…»

– Эх, как… Картины задают вопросы, но они же дают ответы тому, кто умеет видеть.

– А ты веришь, что я могу видеть?

– Сама знаешь. А ты можешь?

– Трезубец на картине, он что значит?

– Трезубец? Отец мне сделал такую деревянную игрушку, когда я был маленьким. Я долго берег ее, а когда она сломалась, начал ее рисовать. Это осталось у меня как своего рода связь с отцом…

Среднего роста, она была ему до плеча. Его волосы, по воле ветра, упали на глаза, и он, так как руки его были заняты, отбросил их движением головы. Это резкое движение позволило ей снизу заглянуть ему в лицо; над короткой рыжей бородой синели глаза, в них была улыбка. Она ответила:

– Да, я могу видеть.

* * *

Большие окна на скосах крыши, наполовину обращенные в небо, в любую погоду пропускали в его студию достаточно света. Яркого, с теплыми красками или приглушенного, тенистого. Каким был свет, таким он и переносил его на свои рисунки и картины.

Каждый день для него начинался по-новому. Он захватывал волны широкими и сильными движениями, от плеча, а трепетание – быстрыми, короткими рывками кисти руки.

Дерево, вода, камень.

Дуб. Полнокровный, в напряжении своего долголетия, в котором он властвует над пространством; или зрелый, сухой, при смерти, сопротивляющийся исчезновению знаниями, что скопились в нем за века, которыми он вместо пересыхающих соков питает скудную листву. Один, единственный. Или в диалоге с человеком. Один дуб и один человек, на встрече времен.

Вода. Вездесущая, живая, густая, как кровь, прозрачная, как слеза. «Как женщина», – иногда говорил он, когда она от него ускользала и причудливо завихрялась. И уже при следующем движении кисти очаровывала кроткими волнами и хрустальными каплями. Источники, водовороты, широкие заливы, тихие бухты, водопады… Вода самодостаточна, она наполняет собой картину так же, как весной выходит из берегов.

И камень. Начало и конец. Камень – это хранитель.

Он изображал и женщин, пригрезившийся ему образ завораживал с такой силой, что, казалось, таяли краски. И так до встречи с ней, когда неизвестность превратилась в надежду на возможность решения.

Закончив занятия с учениками, он сразу скрывался у себя в студии. Работал много, спал урывками. Ночь не приносила передышки, она открывала новые пространства, уводила его в скитания, из которых он возвращался опустошенным, а его ступни горели так, словно он передвигался по огненным тропам. Он искал.

Отдыхал он по-своему, стоя перед мольбертом, с напряженными мышцами, вытянутой шеей, поднятым подбородком. Весь как сжатая пружина, только руки свободно опущены вдоль тела, а освобожденные мысли разлетаются в разные стороны, словно пчелы в поисках меда. Возвращались они к нему отяжелевшими, плодовитыми, и он после паузы, короткой или более длинной, продолжал работу.

В углах студии, накрытые белой бумагой, тонкой как паутина, и отзывающейся на малейшие движения воздуха, прятались картины, которые он никогда не выставлял. Хоть и участвовал во многих выставках в Белграде, по всей Сербии, за границей, была у него серия картин, которые он берег от чужого взгляда. Они были давними, и каждая из них рассказывала какую-нибудь историю. Пока он над ними работал, ему казалось, что он читает таинственную книгу, переводит знаки и складывает из них картины. Он чувствовал, что их предназначение особое, и ждал, когда поймет, в чем оно состоит.

Он должен был запастись терпением.

Понимание запаздывает именно тогда, когда мы несемся за ним вскачь.

Мозаика

– Что это у тебя на плече? Крыло какое-то?

– Ну, иди ко мне, ты же не для того сняла с меня рубашку, чтобы пересчитывать на мне отметины?!

Рубашку в мелкую сине-бело-желтую клетку каждый из них ухватил за свой рукав, но никто не тянул. Так и продолжая за нее держаться, она зашла ему за спину и провела рукой по его плечу, изучая и наслаждаясь одновременно.

– Можешь одеваться. Я все увидела.

– В каком смысле – одеваться? Даже не подумаю! Я собираюсь и остальное снять!

– Не глупи. Нас ждет работа.

– Ты слишком много говоришь, а я без рубашки… И о чем ты говоришь? Если хочешь, можем попробовать сделать сейчас ребенка, я не против. Но предупреждаю, он будет похож на меня, так что подумай…

Шутит, поняла она, чтобы помочь ей сгладить наметившуюся неловкость.

– Не издевайся. У меня для тебя есть подарок, не совсем обычный, но тебе понравится.

– И у меня для тебя кое-что есть. Давай, сначала ты.

С ее ладони блеснул свет, померцал немного и исчез, и они увидели серьгу, в центре которой краснел рубин, а по бокам от него приглушенно светились невинной белизной две жемчужины.

– Это мне? А что я буду с ней делать, вот уж действительно необычный подарок…

– Узнаешь, что делать, когда она будет у тебя в ухе. И не волнуйся, она мужская.

– Я вижу, что это настоящая драгоценность, но я не ношу украшений. Да у меня в ухе и дырки нет. Ничего не выйдет.

– Возьми и не волнуйся. Бабушка уверяла меня, что, по преданию, единственная угроза для этой серьги – злобный человек, слепой на один глаз… Рассказывают, что из-за бельма он похож на привидение, вот уж не хотелось бы мне с ним встретиться, даже в рассказе… Она твоя.

Подошла к нему и так же неторопливо и с улыбкой, как однажды он засунул ей под футболку голубя, приложила серьгу к его уху. Ей показалось, что серьга была здесь всегда.

«Теперь гром может греметь сколько угодно, дело сделано», – пронеслось у нее в голове неожиданно, словно чье-то послание.

– Больно было? – спохватилась она.

Он не подтвердил и не опроверг. Было видно, что слова до него не доходят. Нахмурив рыжие брови, он пристально вглядывался в пестрый калейдоскоп, сменявшийся перед ним, в картины, соединявшие далекое прошлое с настоящим.

А когда он опомнился и оглянулся, ее в комнате не было. Рубашка, забытая, комком валялась на полу, пустая, в складках, как пустой черепаший панцирь.

Она почувствовала холодное прикосновение тени и тут же вышла. Взглядом проводила всадника, чей контур угадывался в сумраке, услышала топот копыт. Тень прощалась с людьми. Пришло и ей время удалиться на покой. Она знала это из хазарских слов и волшебного сна в гостинице на распутье трех дорог.

Заметив, как стремительно смеркается, она остановилась, ночь упала внезапно.

Ничему больше не удивляясь, сняла со своего плеча белое перо, зажала в ладони и вернулась назад.

Вместе с ней в комнату проникла темнота. Он уже оделся. Они заговорили не сразу, занялись мелкими делами, которые помогали собраться с мыслями. Она принесла свечу, он зажег спичку, комната ожила. Ей нравился ароматный теплый свет, свечи были расставлены повсюду. Огонь колебался, словно ровному горению мешал лай соседского пса.

Он взял ее за руку. Теперь была его очередь.

– Я еще не отдал тебе свой подарок… Вот, возьми… Пока у меня не было тебя, я думал, что это – самое ценное, что у меня есть.

– Кольцо! Но… Изумительное, только… что это, из чего оно сделано?

– Из золота и женских волос. Оно древнее. Единственное, что осталось у меня от отца. А ему оно досталось от какого-то предка. Оно такое одно, неповторимое, как и ты.

* * *

– …каждая моя картина, каждый мазок кисти часть мозаики. Я ищу картину, которая все соединит в одном ответе.

Я давно осознал те послания, которые доходят до меня в снах, с музыкой, через неожиданные и загадочные встречи, с тайными и неожиданными мыслями и иными знаками, указывающими направление. И я понял, что все это куда-то меня ведет.

* * *

– Ладно, ты знала с самого начала. Что тебе рассказывать? Влюбляешься незаметно, сама знаешь, как это бывает. Алло… что-то трещит, да, слышу тебя. Я знаю, что не виделись уже несколько дней… мне надо закончить кое-какие дела… позвоню как только смогу… Мне придется на некоторое время уехать, надолго… Я просто хотела тебе позвонить, чтобы ты не думала, что я о тебе забыла.

На работе я все урегулировала, проблем нет, а книги возьму с собой!

Деревянный крестик все еще свисал с картины, и казалось, что он находится прямо на груди у изображенного на ней мужчины, державшегося с большим достоинством.

Варяжское наследие

«Сын мой, ничего тебе не оставлю. Все, что у тебя будет, ты заработаешь силой своего таланта, кистью и красками».

Пророчество

Понадобилась кому-то черепица, крышу дома подремонтировать, за одну ночь нашел выход, а церковь наутро стояла без кровли. Оконные рамы с давно разбитыми стеклами сняты, тоже, видно, кому-то понадобились. Зияли дыры, темные раны на расцвеченной лишайниками колокольне, под крестом.

На следующую ночь, когда все село спало, под горой, той, где наверху кладбище, открылась в земле бездонная яма и из нее хлынула прозрачная вода, зеленая от растений, которые в ней отражались.

То и дело раздавались испуганные крики, потому что люди, проснувшись и выходя из дома, оказывались в воде.

Вода прибывала быстро, но все же времени, чтобы собрать самые необходимые вещи и покинуть жилище, хватало. Первыми бежали домашние животные, выпущенные из хлевов, загонов, спущенные с цепи…

Слышались проклятия и причитания, люди поносили и воду, и жизнь, и Бога. Но некоторые в этом несчастье все-таки Богу молились.

Село опустело за пару часов. Известно, против огня что-то еще может устоять, против воды же – ничего. Озеро разлилось так, что закрыло крыши домов. Вода поднялась почти до уровня церковного двора и остановилась.

На холме, за церковью, на сухом месте остался стоять дом Дукатина и он сам перед ним, не испугавшийся стихии, ожидающий исхода событий. На возвышении, куда вилась дорога из села, подальше и повыше, за его домом в густых зарослях можно было в тени дуба с трудом различить стоящий на страже придорожный камень. Прядь волос, которую там оставил Дукатин, была на месте, словно срослась с камнем. Под ним поблескивала золотая монета, всякий раз, когда на нее падал луч света.

На другом холме стоял старый дом Магды, одинокий, маленький, сжавшийся от страха, а может, и надеющийся на лучшее будущее.

На третьем – кладбище, окруженное оградой из сложенных камней, похожее на место для жертвоприношений.

Все остальное покрыла вода.

Жертва – слово святое.

* * *

По благословению и проклятию предков все, что у него было, добыл он единственным своим оружием, кистью.

– Отец мне оставил только перстень и наказ, что все, что у меня в жизни будет, я должен добыть себе сам. Вот, единственное, что я могу продать, это картины.

– Так и сделаем. Есть и еще кое-что. Серьга.

– Но это подарок?

– Ты получил ее не случайно, она сама тебя нашла. Значит, принадлежит тебе по праву наследования. Ты можешь делать с ней все, что хочешь.

Редкая драгоценность, единственная в своем роде, вызвала у владельца ювелирной лавки настоящий ажиотаж, и предложенной за нее цены оказалось достаточно для того, чтобы восстановить церковь.

Картины они продали для решения других проблем, которые, как они предполагали, возникнут, когда люди начнут возвращаться в село.

Сцены из жизни княжеского двора, портреты высокодостойного князя и прекрасной княгини, золото и роскошь храмов и палат, охота на диких зверей… и везде византийский синий… Картины, которые он писал годами и держал спрятанными по разным углам, сразу после того, как их выставили на продажу, были распроданы в рекордно короткий срок.

* * *

Пока мастера под надзором Дукатина трудились, восстанавливая церковь, художник бродил по окрестностям и разглядывал окружающее. Дикие горные пейзажи и сухая земля не обещали ни богатой жатвы, ни хорошего вина.

Как-то утром его внимание привлек луч солнца, который, рассекая бодрящий прозрачный воздух, отражался от поверхности озера. Под действием внутреннего зова он как был, не раздеваясь, шагнул в воду озера и, когда она достигла его коленей, остановился.

В прозрачной воде отражался крест с церкви на вершине холма. Он наклонился, набрал полные пригоршни воды и плеснул себе в лицо, два раза. Потом еще.

– Как укрепляет эта вода, как бодрит, сразу так легко становится! Пойду помогу мастерам.

Увидев, что деревянный крестик на шее намок, он вытер его полой рубашки. На нем блестела капелька смолы.

Она надела крестик ему на шею тогда, когда они сняли со стены картину, чтобы забрать ее с собой в село. Он удивился:

– К чему это? Я же некрещеный.

– От подарков не отказываются.

Он поднялся вверх до ветвистого раскидистого дуба, омоложенного наступившей весной. Листья распустились на нем даже там, где их обычно не бывает, проросли из коры, сухой и растрескавшейся. Каких только тайн в нем не гнездилось.

Он оказался в водовороте теней, которые охраняют события, где вечность не прерывается действительностью. Время теснилось вокруг него. Ветер извлекал шепот из листьев, и листья шумели словами и женским голосом.

Та, что была с покрытой головой и лицом, повернутым в сторону, стояла на коленях перед мальчиком, в руке она держала перстень. Золото тягуче блестело, его сияние перечеркивали и затемняли вплетенные в него женские волосы… Слова тянулись из ниоткуда и доносились до художника.

– Возьми, сын мой, сын двух отцов. Волчий Хвост твой отец по сердцу, а князь Владимир – по крови. Запомни это. Этот перстень от них обоих. Первого почитать будешь всю жизнь как родителя своего, но ты и твои потомки продолжите нести людям крест и дело княжье…

Сняла крестик и надела его мальчику на шею. Шум листьев приглушал тихоголосие, но не прервал его.

Художник протянул руку к видению, схватился за дубовую ветвь. Дуб затих, ветер улегся. Тени успокоились.

Но теперь он знал, куда его все ведет и что раскроется, проявится, когда он однажды сложит все части мозаики своего творчества.

Неподалеку, на придорожном камне, опустив крылья и словно обнимая ими камень, отдыхала белая птица.

Или охраняла его.

Он отер пот со лба, хотя день не был особо жарким, пригладил волосы ладонью и пошел, срезая дорогу, напрямую, к церкви, с прежним намерением помочь мастерам.

Она спешила ему навстречу, что-то сжимая в кулаке. Рядом с ней мельтешил, то отставая, то забегая вперед, пятнистый щенок, дворняжка. Они нашли его в первый же день, как приехали, во дворе церкви, тощего, голодного, ко всему безразличного, и не сравнить с веселым песиком, каким он стал теперь.

Она подошла к нему, взволнованная, щеки ее горели. Блузка сползла с левого плеча, но она не обращала внимания ни на это, ни на то, что щенок трепал ее штанину, приглашая поиграть.

– Нашла!

– Женщина-тайна, что ты нашла? Вечно что-то скрываешь. Что там у тебя?

– Подтверждение.

И медленно, один за другим разжала пальцы кулака, наслаждаясь каждым движением.

У нее на ладони светлела монета, только что найденная в стене церкви, которую восстанавливали мастера. Чистая, новая монета серебрилась у нее в пальцах. Даже буквы были отчетливо видны.

– Володимир!..

Щенок, приняв это восклицание за предложение, поставил лапы на ее колени.

* * *

Закончив строительные работы над зданием церкви, мастера занялись домом Магды.

Художник осмотрел церковь. Изучая нуждавшиеся в реставрации фрески, он остановился перед ликом Пресвятой Богородицы, который притянул его к себе, вернув к жизни давно подавленную тоску и пустоту, в которых он рос. Подчинившись потребности взрослого человека иногда быть ребенком, он прикоснулся к руке Богоматери и почувствовал, что наполняется теплом.

Начал работать, и фрески вскоре превзошли те первоначальный блеск и великолепие, которыми обладали, когда церковь была только построена.

Дукатин привел откуда-то священника, чтобы вернуть к жизни службу.

И село начало возрождаться. Стали возвращаться беженцы. Всякий, кто приезжал, прежде всего с изумлением и восхищение обращал взор на посвященный Богородице храм, которого раньше не замечал.

Сельчане, приходя друг другу на помощь, строили дома – деревянные, каменные, кирпичные.

Неподалеку от церкви заложили здание школы, и чтобы поднять его поскорее, люди ради работы на стройке нередко отказывались от собственных дел.

Художник доверил вырученные продажей картин деньги Дукатину, который, сбросив с плеч бремя годов, с молодым задором, легко и радостно взялся руководить обновлением села.

В день, когда она запрятала между двух камней старого Магдиного дома прядь волос, пришедшую из снов и бережно хранимую, в первый раз зазвучала ее песня, разливаясь над селом и над озером. Люди улыбались и понимающе кивали. Пела она на каком-то ей самой неизвестном языке, но песня была спокойной, ровной и теплой, и в ней они слышали обещание.

* * *

– Хочешь сказать, что мы закончили? Все сделали? Отлично, теперь можем делать детей!

Улыбка пряталась в уголках его губ, а глаза были серьезными. Работа ему только предстояла. Она поняла и приняла этот его намек на улыбку.

– Что ты за человек?! У нас еще есть… а потом… всегда найдется кто-то, чтобы продолжить… И все возможно, но ты должен креститься!

– Да, пришло время…

Село разрослось по склонам вокруг озера. Бледная, скудная земля почернела и возвращала сторицей все, что в нее брошено, виноградники курчавились, растения пышнели, зверье размножалось, птицы собирались в стаи, пчелы роились. Рыбы играли в водах озера.

Людей в селе прибавлялось, и они возвращались в церковь, к Богу.

Увидев такое движение вперед, начали и в других местах Сербии церкви восстанавливать, новые храмы строить, к вере возвращаться.

А тому селу дали новое имя, назвали его Владимирово.

Он ищет тот мазок, который откроет им истину. Она вглядывается в его картины. И ждет.

Круг

Год 2010, Россия.

Новгород, отправная точка первых русских князей. Современный город, но полный церквей и других свидетельств прошлого, из глубин которого питается корнями его великолепие.

Снега, густые и тяжелые, таяли долго и медленно, хотя зима уже шла к концу; из-за влажности дорога была тяжелой. Из автомобиля, резко остановившегося в неположенном месте, с нарушением правил, выбрался мужчина и обрушил сердитую тираду на рыжеволосую девушку в светлых джинсах и расстегнутой куртке, которая выскочила ему под колеса.

Поверх свитера на тонкой золотой цепочке у нее был деревянный крестик.

Терпеливо дождавшись, когда он замолчит, она с улыбкой посмотрела прямо в его голубые глаза, ставшие серыми от волнения, перевела взгляд на его растрепанные волосы, широкие плечи.

И храбро пригласила выпить кофе.

Пролетевший низко над их головами голубь выронил что-то светлое прямо под ноги мужчине, лицо которого становилось все миролюбивее…

Она нахмурила брови и прислушалась, ей что-то почудилось… Подумала, что надо бы поменьше сидеть над книгами да побольше общаться с людьми, а то уже стало мерещиться, что с ней разговаривают птицы, хотела подшутить сама над собой, но промолчала. Лучше быть с ним поосторожнее. А он прямо настоящий князь! И лицом и фигурой.

Он нагнулся, поднял удивительный предмет, и оба с любопытством посмотрели на него. Золотая серьга, красный рубин, белый жемчуг.

На скамейке в парке, прямо напротив них, скрючилась одинокая, странная фигура. Старик, в темном плаще, с надвинутым на глаза капюшоном, ссутулившийся, в руке похожая на дубину палка. Он пристально смотрел на блестящее украшение одним сверкающим глазом, в котором светилась алчность. Другой глаз был закрыт бельмом.

Мужчина небрежно сунул серьгу в карман куртки, обнял девушку за плечи, словно они давно хорошо знакомы, и они отправились пить кофе, забыв и о неправильно запаркованном автомобиле, и о драгоценности, которая упала с неба прямо им под ноги.

Про легенду о кладе Добрыни они никогда не слышали, так же как и о серьге князя.

День начинался торжественно, небо словно поднялось бесконечно высоко, а между ним и землей воцарился свет. Румяный, как солнце.

Content

Душица Миланович Марика
Пир князя Владимира

Книга первая

Русь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Книга открытая

Книга вторая

Водоворот

Дар живой воды

Гром

Каменный знак

Оклик желания

Кончиком крыла

Ключ от картины

Яд в лицо

Трилистник

Печать

Крипта

Никита

Тень

Капля смолы, как слеза

Зов

Безродный

Мозаика

Варяжское наследие

Пророчество

Круг