Галина Печура

ЛОЖЬ

Страшная находка

В 1968-ом году я учился в девятом классе, любил читать и просто рыться в книгах. Я мечтал собрать хорошую библиотеку. Но возможности пойти и купить все, что хочется, не было. И дело не только в деньгах: с книгами тогда были проблемы. То макулатуру надо собирать, а потом с талонами возиться, то по ночам в очереди стоять с номерком, нарисованным прямо на руке. Но мне и это не помогало: отстоял я как-то всю ночь за собранием сочинений Фейхтвангера, но мне так ничего и не досталось. Однако несколько макулатурных изданий все-таки можно было найти на моих книжных полках.

Через много лет я узнал, что талонами и их отовариванием в каждом районе занималась своя мафия. Они кому-то — книги без очереди (а иногда и вообще без талонов), а им за это — сапоги импортные на меху или что-то еще «из-под полы». Но я тогда наивным был, газетам верил, в очередях стоял покорно и макулатуру собирал, чтобы добавить в свою библиотеку хоть что-то новое и интересное.

Братишка мой младший, Вадик, в третьем классе учился и все время собирал старые газеты и бумаги по заданию какой-то пионервожатой Зои. Она постоянно устраивала соревнования между классами по сбору макулатуры. Вожатая эта училась в десятом «Б», и однажды, когда я за Вадиком заходил, то услышал, как она детям рассказывала про леса Родины, которые нужно беречь, а потому необходимо добиться, чтобы бумагу для книг делали из макулатуры, вместо того чтобы губить деревья. Я видел патриотическую решимость в глазах брата и его друзей и подумал тогда, что девица эта далеко пойдет — так убедительно и вдохновенно мотивировать людей на активную общественную деятельность! Мне-то всегда нравились тихие спокойные девочки. В них была тайна и какая-то несуетливая правда. Зоя же была шумной активисткой. А меня такие почему-то раздражали. Более того, я им не верил.

Жили мы в небольшом поселке, пригороде Ленинграда. И мне казалось, что в наших краях уже не осталось ни одного выброшенного фантика или клочка газеты, который бы не нашли искатели макулатуры.

Мне стало жаль брата: ходит-бродит он в поисках бумаг, а толком ничего у него не получается. И однажды я дал ему совет, чтобы он искал свои бумажки подальше где-нибудь. Не в городе, конечно, куда родители ему одному еще не разрешали ездить, а хотя бы в соседнем поселке.

И еще я ему идейку подкинул — обойти помойки, причем такие, куда организации выбрасывают свой, так сказать, промышленный мусор. Ну, к примеру, типографии, издательства или фабрики какие-нибудь.

— Купи перчатки резиновые на всю ораву малышни — и вперед! — крикнул я ему вдогонку.

Брат так загорелся идеей типографских помоек, что даже на «малышню» не обиделся, и не успел я высказать ему свои обычные занудливые предупреждения, чего делать нельзя, а что можно, как он умчался за добычей, мечтая стать победителем в соревновании «Друзья природы» или «Друзья деревьев» (не помню точного названия).

Вечером брат оказался в больнице. Он упал в обморок. И с ним вместе — еще два ребенка. Их, конечно, привели в чувства, но стресс был таким сильным (детская психика — хрупкая!), что врачи решили не спешить отпускать детей домой.

В одной из помоек редакции местной газеты, соседствующей с районной больницей, вместе с бумагами и коробками, ребята обнаружили ногу. Нет, не игрушечную. Человеческую ампутированную ногу.

Операция

Ивану Петровичу, главному бухгалтеру местной фабрики, поставили страшный диагноз — рак (при первом же обращении к врачу). Опухоль была большой, опасной, и врачи советовали срочную операцию. Вырезать опухоль было невозможно: она глубоко проросла, и речь шла об ампутации ноги.

Людям не говорили тогда о страшном диагнозе в лицо, предпочитая оставлять их в неведении. Проявляли гуманность. Нагрузка ложилась на родных.

Лично Ивану Петровичу медики вручили серьезный документ на солидном бланке, где было написано совсем про другое заболевание, не такое шокирующее. Что-то с сосудами, с тромбами, с сахаром — короче, диагноз подобрали с учетом необходимости ампутации в связи с угрозой возможной гангрены.

А вот жене его на руки дали подлинную справку с настоящим диагнозом. Операцию делали в местной больнице.

Вообще-то существовали четкие законы и инструкции, куда что положено выбрасывать в медицинских организациях, а уж тем более, если речь шла об ампутированных конечностях. Разумеется, их вместе с газетами или с остатками еды никто никогда не выкидывал в обычную помойку. Такое и в кошмарном сне не приснится.

Так вот, во сне не приснится, а в жизни произошло. Как и почему — это потом в прокуратуре разбирались. Много шуму было, и головы полетели за это дело не у одного человека.

Болтали люди, будто бы накануне в больничной ординаторской большой пир был по случаю предстоящей женитьбы молодого доктора.

Утром кое-кто неважно себя почувствовал после вчерашнего и поленился с ампутированной ногой возиться, как положено по инструкции. Но это все — сплетни! Что там на самом деле случилось, так толком никто из нас и не узнал, да только инструкцию грубо нарушили и ногу просто выкинули на помойку. А может, у кого-то чувство юмора так проявилось? Но факт остался фактом — дети получили сильную психическую травму.

Иван Петрович после операции еще долго лежал в больнице. Человек он немолодой был — за пятьдесят, да еще и не худенький, можно даже сказать — грузный. Такому тяжелее и на костылях ходить, и вообще послеоперационный период пережить. Врачи стали советовать ему похудеть. А у него — сильнейшая депрессия от случившегося. И, как говорили вокруг, он депрессию свою закусывал постоянно. Все время что-то жевал.

Полные люди обычно добрыми бывают. Вот и бухгалтер наш был беззлобным и покладистым, пошутить любил, и отношения с соседями и сослуживцами у него всегда были спокойными и доброжелательными. Уважительно и даже как-то заинтересованно, что ли, относился он к любому человеку. За это и нравился многим.

Говорят, он в молодости красивым был, стройным, подтянутым и с пышной шевелюрой. Я бы не поверил, если б не видел фотографий родительской свадьбы. Среди многих гостей был там и Иван Петрович с супругой. Что жизнь с людьми делает! Правда, не все так меняются. Многие вполне узнаваемы. А вот Иван очень изменился: облысел, заплыл жиром от сидячей работы, а может, от неправильного обмена веществ, так ведь тоже бывает! Смотреть на него лично мне было грустно: неужели и я когда-нибудь таким стану?! Лысину свою Петрович аккуратно зачесывал редкими седыми волосами, которые отрастил, видимо, специально для этого с одной стороны головы. Это как-то жалко выглядело! Но ему все прощали из-за его доброй души. И никто не смеялся над его прической, словно договорились все — не смеяться!

Односельчане помнят еще ухаживания молодого Петровича за его невестой, нынешней женой. Говорят, это был головокружительный роман. За Аленой тогда все женихи поселка нашего в очередь выстраивались. Она и сейчас еще — красавица. Только Петрович всех конкурентов победил и женился на ней. Однако с годами поблек он сильно, и соседи все предупреждали его, что если он не похудеет, то Алена заведет себе кого-то помоложе и покрасивее. Обижался он, конечно, за такие предупреждения, но спортом все-таки пытался заняться. Да вот не успел помолодеть: такое горе приключилось!

В больнице, едва Петрович после операции оклемался немного, сосед по палате, Степан Егорыч, плотник местный, разговор с ним завел интимный о перспективах, так сказать:

— Ну, Петрович, слава Господу, что ты в себя пришел. Стало быть, жить будешь, хоть и с одной ногой. Ничего, не переживай! Привыкнешь, протезы закажешь себе, и все путем будет. Главное дело, не злись на судьбу. Она тебе многое дала на халяву, имеет право что-то и забрать. Для равновесия, так сказать.

— Это что же, мне судьба на халяву пожаловала?

— Как же ты запамятовал? Тебе судьба Алену подарила, а ее многие любили, между прочим. Да и я исключением не был. Я из-за нее так бобылем-то и остался. Никто мне в душу не проник за всю жизнь, только одна она. А ты что вид-то делаешь, словно не знал?

— Я и вправду не знал. Клянусь! Никогда не замечал твоего интереса к ней. Ну и что теперь прикажешь мне делать? Прощения у тебя просить за то, что она меня выбрала?

Егорыч тяжело вздохнул и, не глядя на собеседника, произнес:

— На что мне твое прощение? Вся жизнь почти прошла… Многих женщин знал я на своем веку, святым-то не был, чего уж там! А вот такой, как Алена твоя, не смог повстречать. Она мне женой могла бы стать, а не тебе, если б карта легла чуть иначе! Ты помнишь, Петрович, когда в клубе нашем, ну, на вечере новогоднем, я танцевать ее пригласил? Сколько лет-то прошло? Тридцать, поди уже? А я все помню это! Забыть не могу! Кому-то покажется мелочью, а по мне — так судьба наша из мелочей-то вся и состоит. Я, может, решился на танец ее пригласить с большим трудом: боялся, что откажет. А она согласилась. И только мы с ней вышли на танцплощадку, как черт тебя дернул к микрофону подойти и объявить эту дурацкую лотерею! Все сразу забыли про танцы и ринулись к сцене. А потом ты к Алене как приклеился, так уж ничем не оторвать тебя было! После танца не отойдешь ни на минуту, как конвоир на службе. Я уж и так, и эдак, но смотрю, нет мне места рядом с ней, на тебя глядит уже. А чего в тебе хорошего-то было? Разве ж ты любил ее так сильно, как я? Никто ее не мог так любить, потому что сильнее не бывает!

— И чего это ты вдруг исповедываться вздумал на старости лет? Я тебе не поп. И слушать все это мне ни к чему. Отбивать уже поздно, родной мой! Раньше нужно было пробовать. А сейчас-то что сокрушаться, когда у нас уже сыновья взрослые, да внуки бегают, и сами-то скоро в тираж выйдем!

— Ты это… ты про себя говори. Алене твоей еще далеко до таких речей — про тираж и про старость. Она же тебя моложе на десять лет!

— И к чему это ты все клонишь? Вечер гадостей решил устроить под названием «откровенный разговор»?

— Гадости тут ни при чем, а откровенный разговор никогда не помешает. Вот помрем, а ты и не узнаешь, что тогда, после танцев этих, фингал тебе поставили под глаз мои приятели, чтобы ты отдохнул немного от Алены и другим дал шанс. Но все равно не помогло: она еще и пожалела тебя — жертву хулиганов… А через жалость эту, небось, и влюбилась сильнее. У баб такое не редкость…

— Ты шутишь! Это ты, что ли, меня к фингалу приговорил тогда?

— Да, я! Представь себе! А одному мне с тобой не справиться было бы: сравни наши комплекции.

Петрович даже про ногу свою забыл в этот миг и невольно хмыкнул, представив себе влюбленного в его жену Егорыча, дошедшего когда-то до заказного мордобоя.

Егорыч лежал с язвой желудка уже две недели в этой больнице, он исхудал и вызвал бы жалость любого, кто бы на него ни взглянул. Но тут, заметив усмешку собеседника, он вдруг забыл о своем хрупком здоровье, озлобился сильно и угрожающе взвизгнул:

— Ты что лыбишься? Надо мной смеешься, что ли? Смотри, чтоб не пришлось наплакаться.

Петрович молча взглянул на соседа и повернул голову к стене. Но Егорыч уже не мог замолчать.

— Я тебе, Петрович, зла не желаю. Но правду скажу все равно, чтобы ты был готов к ней заранее. Думал я тут о тебе… И вот что я понял: а не станет Алена жить с тобой, инвалидом одноногим. Даже не надейся! У ней вон сколько красоты осталось еще, не налюбуешься! Ее замуж и сейчас возьмет любой, хоть завтра же! Так зачем же ей мучиться? Прояви благородство и уезжай куда подальше, хотя бы к брату в Минск! Он ведь не прогонит тебя в таком положении. Кровь-то — родная! А жене пожить еще охота, не губи ей жизнь, отпусти, пока сама не ушла. Если даже не сбежит она, так от жалости только. Потому что добрая. А еще, того хуже, смотри, изменять начнет…

— Заткнись, слышишь, ты, ничтожество! — прошептал белыми губами Петрович так внятно и страшно, что Егорыч растерянно замолчал. Но вскоре продолжил:

— Так я же не со зла говорю тебе это, дурья башка! Я ж тебе этого не желаю! Просто предупредил по-свойски, чтобы ты готовым был, чтобы не так неожиданно…

В палату вошел врач, и разговор прекратился. Но все последующие бессонные ночи и тянущиеся однообразные дни вспоминал Петрович слова своего бывшего соперника и с ужасом думал, что они могут оказаться реальностью. Он уже представлял себе разные варианты самоустранения из жизни супруги, которую сильно любил. Но пока он был слишком слаб для их осуществления…

Долго бухгалтер после операции в себя придти не мог, как физически, так и морально. Но потом понемногу оклемался, выписался и стал учиться жить с одной ногой. Обещали в будущем протез, а пока на костылях ходил. «Ну, что делать? — горестно думал он. — Конечно, радоваться нечему. Ох, как не повезло! На редкость просто!»

Но в то же время Петрович понимал, что могло быть и намного хуже. Ну, например, рак, не дай Бог! При этих мыслях его бросало в жар, и он стучал три раза по деревянному столу, сплевывая через левое плечо.

После выписки

Однажды, вернувшись с работы домой, Алена нашла вместо мужа записку, в которой тот сообщал, что любит ее и именно поэтому не хочет ломать ей жизнь, что его не устраивает ее жалость, и он не станет злоупотреблять ее порядочностью, а посему уезжает и просит его не искать. По возможности будет помогать материально и высылать деньги по почте.

Алена обессилено опустилась в кресло. Однако через пару часов она была уже на переговорном пункте, где дожидалась соединения с Минском. Она надеялась, что муж ее — именно там, у своих родных, так как больше ему ехать было некуда, о чем она хорошо знала. Однако телефон в Минске не отвечал.

Она купила билет на самолет и на следующий день прилетела в Минск, даже не отослав туда телеграмму. Из аэропорта взяла такси.

Когда она подходила к двери квартиры, ей уже было ясно, что она не ошиблась в своих предположениях: запах любимого табака ее мужа, который она ни с чем бы не перепутала, вовсю стоял на лестничной клетке.

Всю ночь они о чем-то говорили, не сомкнув глаз. А на следующий день уже были куплены билеты домой. Алену ждала работа, ведь она даже не успела отпроситься.

О чем они говорили, никто, кроме них, не знает, но с тех пор Петрович никогда больше не помышлял о побеге. Он успокоился и понял, что в словах Егорыча была лишь одна правда: судьба действительно его одарила. О такой жене и мечтать не каждый посмеет, а он, Петрович, поймал жар-птицу! За что ему такое счастье? Возможно, даже и незаслуженно… Егорыч опять же прав, подлюга: за такое везение и ногой расплатиться можно, если действительно Бог про свой подарок вспомнил и призвал к оплате. Жестоко, правда, со стороны милосердного Бога… Но ему там виднее…

В общем, смирился Иван Петрович с горем, стала его психика принимать случившееся, а куда денешься!

Но когда про помойку узнал, куда его ногу выкинули, то что-то с ним непонятное случилось. Казалось бы, ну, какая ему разница теперь, где его ноге валяться! А вот нет!

То ли неуважение в этом усмотрел к себе лично, то ли еще что-то такое произошло в его душе, что одни психологи объяснить умеют, но только ворвался он в кабинет к главному врачу на костылях и закатил жуткий скандал.

Никто и подумать не мог бы, что вечно тихий и спокойный Петрович умеет так кричать!

После скандала пришлось бухгалтера опять на несколько дней в больницу положить, чтобы стресс снять, ведь он совсем недавно такую операцию перенес!

В больнице все еще царил переполох: приезжали разные комиссии, которые проверяли абсолютно все: от стерильности инструментов, чистоты палат, коридоров и туалетов, до бухгалтерских отчетов, меддокументации и квалификации всего персонала, — в общем, полный шухер, как говорят блатные.

Кража

Братишка мой вернулся из той же больницы через несколько дней, но долго еще молчаливым был, почти не разговаривал. Мама его валерианой поила и к какому-то частному доктору водила. Тот был гомеопатом и по совместительству психотерапевтом, хотя в те годы такие специалисты вообще не водились у нас, насколько я помню. А этот доктор знал какие-то особые методики, как людей из стрессов выводить. Он беседовал с Вадиком по просьбе мамы, которую знал много лет.

Отец злился, обзывал врача за глаза шаманом, а может, просто ревновал маму к приятелю ее юности, но все-таки терпел: все понимали, как опасны такие потрясения для психики ребенка. Скоро Вадик стал поправляться, и уже примерно через месяц он вернулся в школу.

Жизнь в поселке шла своим чередом. История с ногой стала забываться…

Но тут случилось нечто невероятное! И прямо у меня дома…

Я сидел на балконе, пытаясь сосредоточиться на очередной главе из учебника физики, и злился на устройство мира, в котором молодость и любовь приходились как раз на тот период, когда более всего необходимо учиться и работать, вместо того, чтобы отдаться чувствам. А отдых и благодать разрешены тогда, когда уже нет сил для наслаждений.

Вадик стоял рядом и переживал внутреннюю трагедию: его одноклассник тащил портфель девочки, в которую мой братишка влюбился. Признаться, я недооценил масштаб его страданий. Он все про подвиг стал какой-то говорить. Нужно нечто необыкновенное совершить, и тогда девочка поймет, что он — герой. Ну, и она его, героя, непременно полюбит, разумеется. Я брата выслушал и понял, что романтику из его башки мне вытеснить не по силам. И, промучившись пару часов понапрасну за книгами, я лег спать, а рано утром, в субботу, уехал в соседний поселок к приятелю на все выходные. Все случилось без меня, так что узнал я все подробности уже после возвращения.

Как раз в тот субботний день братишка мой остался в гордом одиночестве дома. Мама подрабатывала — кружок шитья вела, а папа был в командировке. Вообще-то они Вадика одного старались не оставлять, но иногда приходилось.

В субботу днем отец вернулся, а дома — сынишка младший, и больше — никого. Ну, обнялись они, новостями обменялись, и побежал Вадик во двор к мальчишкам. А папа остался один со своими мыслями, планами, и впечатлениями о командировке.

Отец наш, Павел Степанович Круглов, высокую должность занимал. Он, между прочим, был заместителем директора местной мебельной фабрики. И, разумеется, членом партии, причем не рядовым, а парторгом всего коллектива.

Ну, умылся он с дороги, поел и решил отдохнуть в своем кабинете, подождать, пока жена с работы придет. Зашел отец в кабинет, потянулся за сигареткой, и вдруг взгляд его на книжную полку упал. Что-то привлекло его внимание… Обычный порядок, в котором стояли книги, был нарушен. Отец подошел поближе и схватился за голову: книжная полка, на которой долгие годы стояло полное собрание сочинений Ленина, была неумело заставлена самыми разными книгами с соседних полок. Отец не поверил своим глазам!

Неделю назад он своими глазами видел его! Не Ленина, конечно, а его наследие — полное собрание сочинений. И вдруг… Папа как раз собирался на следующий день порыться в книгах великого вождя перед заседанием парткома коллектива, что было намечено провести уже на днях. Цитатки кой-какие оттуда позаимствовать. Он привык обращаться к наследию классиков марксизма-ленинизма перед разными заседаниями. Выписывал мысли великих по актуальным сегодня темам в блокнот и в нужный момент так эффектно и непринужденно цитировал вождей почти по памяти, что все вокруг замирали то ли от восторга, то ли от ужаса. Ну, иногда отец все-таки подглядывал в свои записи. Но это не портило общего впечатления.

Никто, разумеется, публично спорить с логикой вождей не решался до сир пор, несмотря ни на что. Поэтому, если какой-то острый конфликт назревал на работе или на партийном собрании, отец тут же находил в блокноте нужную закладку и… цитировал. Он в такие моменты чувствовал себя, наверное, ну… заслуженным артистом страны, как минимум. Глаза его сверкали, руки двигались в нужном направлении, в соответствии со смыслом цитаты. Ну, а после аргумента такой силы, как: «Эти слова принадлежат вождю мирового пролетариата Владимиру Ильичу Ленину», — у его оппонентов контраргументы, разумеется, заканчивались.

И вдруг книги Ленина исчезли! А без них, как без рук. Можно, конечно, пойти в библиотеку. Но это уже совсем не то. И проблема — даже не в комфорте домашнего чтения, а в воровстве. И не просто в воровстве, а воровстве идеологическом!

Семья наша жила в хорошей трехкомнатной квартире, жила не бедно, но и не слишком богато. Если грабить кого-то, то для этого в поселке были куда более привлекательные личности из сферы торговли. Да, вроде, и не пропало ничего у нас дома, кроме книг. Даже серебряный портсигар, как лежал на письменном столе, так и остался там лежать. Никто не тронул.

Сплетен отец не хотел. Потому не стал ничего с соседями обсуждать, а задумал сам принять решение. Ходил он кругами по комнате своей, курил много, нервничал, как потом нам рассказывал, и не выдержал — решил все-таки жену оторвать от работы. Позвонил и попросил позвать супругу к телефону по срочному делу.

Мама опешила. Она не могла найти объяснение пропаже книг. Гостей в дом не звала, да если б и звала, кто же такое незаметно может вынести? Так что пришлось отцу в милицию обратиться. Он — пострадавший. Еще какой пострадавший!

Происшедшее тянуло на крупную идеологическую диверсию. Тут нужно было действовать быстро и четко. Да и опять же должность обязывала быть начеку. Через полчаса отец мой, Павел Степанович, уже расписывался в своем заявлении о краже произведений классика из своей личной библиотеки. Дежурный милиции обещал все сообщить высшему начальству, которое примет самые неотложные меры.

Вечером за ужином, который проходил при полном, почти трагическом, молчании, в дом к родителям пришли из милиции сразу двое сотрудников. Поговорить, осмотреть замки, поискать возможные следы преступника, ну, и так далее… Они громко обсуждали свои догадки, искали возможные следы взлома, а не найдя, собрались анализировать возможность использования отмычек, поскольку Вадик уверял, что он ключи не терял. Сам же Вадик ушел к себе в комнату делать уроки, а родители и милиционеры продолжили аналитическую работу.

Минут через двадцать в соседней комнате раздался пронзительный рев. Все ринулись туда и обнаружили Вадика рыдающим и трясущимся от страха. Он не выдержал напряжения и присутствия милиции в доме, и признался, что книги взял он.

— Я — не вор, а совсем даже наоборот, — сообщил мой брат. Он, видите ли, просто хотел помочь стране сохранить леса: книги же можно делать из макулатуры. А заодно неплохо было бы прославить школу и свой класс! Конечно, Вадик не стал рассказывать, что помимо заботы о классе и о Родине, он еще хотел произвести сильное впечатление на Марину Веселову. Но он поведал о главном: чем по улицам бегать и по помойкам, можно книги сдать, но только такие, которые читать никому не интересно. Они лишь место занимают без пользы. А он нашел им достойное применение. А Ленин, к тому же, еще и такой тяжелый! Это могло бы всю школу вывести на самое первое место в области! Вряд ли кто-то смог бы этот вес перекрыть.

А еще, Вадик сам пробовал как-то Ленина читать, и понял, что это о-очень скучно. Не то что Марк Твен или Майн Рид.

Однако братик боялся, что в приемном пункте могут не понять, что он правильно поступает, и не взять книги Ленина. Поэтому он спросил у вожатой, как быть. Та помолчала немного и сказала, чтоб он никому не говорил, что с ней советовался, но книги не возьмут, если их не завернуть в старые газеты, а потом еще желательно и упаковать в коробки. И Вадик все так и сделал.

Вожатая все от него получила, и книги, видимо, приняли. По крайней мере, обратно их не вернули, а значит, все прошло нормально. В понедельник, ну, в крайнем случае, в среду, их отряд должен был грамоту за победу получить! Из-за него, из-за Вадика! Он надеялся, что если на пустое место на полке поставить попросторней остальные книги, то папа не заметит пропажу. А книг у папы полно и других, гораздо более интересных. Но папа почему-то сразу заметил.

Вадик горько плакал. Милиционеры ухмылялись. Родители были в шоке.

Вожатая

На следующий день милиция работала уже в пункте приема макулатуры. Там нашли множество нарушений, в том числе, и уголовно наказуемых. Начальство приемного пункта макулатуры оказалось под следствием. А книги Ленина никуда еще не успели отослать, их тут же нашли и вернули хозяину.

Но, конечно же, рассказ Вадика не мог не вызвать интереса к личности предприимчивой вожатой. Ею всерьез занялись, и удалось выяснить вот что: дети сами не отвозили собранную макулатуру в пункт приема. Недалеко от него школьников, как правило, встречала вожатая Зоя, после чего она отпускала ребят и все оставшиеся заботы брала на себя.

Она наклеивала прямо при детях специальные бумажки на коробки и мешки, принесенные ими: «Отряд № 1» и так далее. Это рождало у детей дух соревнования (чей отряд победит). Потом вожатая шла в пункт приема макулатуры, там взвешивали все принесенное, а по ее просьбе взвешивали отдельно, чтобы записать, какой отряд больше собрал.

Дети были уверены, что она сдает макулатуру от имени их класса, и что все это идет на пользу школе и в счет ее славы. А оказалось, что все это шло в счет самой вожатой: у нее в квартире на книжных полках регулярно появлялись новые макулатурные книги. Ей это доставляло радость: в ней проснулся дух коллекционера и азарт предпринимателя. Она вручала детям какие-то самопальные грамоты и произносила воодушевляющие речи. А после занятий, на талоны, полученные от собранной макулатуры, обогащала свою домашнюю библиотеку.

В школе начался переполох. Приходили из милиции, говорили с директором, а он — с учителями. Зою и саму вызывали в милицию. Но то ли не было такой статьи, то ли пожалели ее. Неизвестно. А через неделю комсомольская организация устроила в честь вожатой общешкольное комсомольское собрание, внеочередное. На собрании разгорелись споры: исключать ее из комсомола или нет.

— Как же ты Ленина-то додумалась в макулатуру сдать! — никак не могла угомониться завуч и парторг школы Евгения Николаевна. — Ну, если бы ты хотя бы Агату Кристи приговорила к свалке, мы бы тебя еще простить могли. А ты на святое посягнула! Нет тебе прощения! А то, что ты детей обманывала ради своей наживы, то это — отдельная подлость. А подлым не место в комсомоле! Я ставлю вопрос об исключении тебя из ВЛКСМ.

В зале раздался шум, все стали вслух высказываться. Кто-то попросил проявить снисхождение к вожатой и взять ее на поруки. Тогда Евгения Николаевна широко расправила плечи, прочистила горло и попросила тишины:

— Ну, Ленина она предала и идеологию заодно, тут, может, и мы не доработали, не воспитали, как надо, не заложили… Может, еще удалось бы нам ей мозги на место поставить. Но вот душу кто ей выправит? Скажите мне, кто возьмется? Она же детям лгала! Что может быть страшнее этого?!

В зале воцарилась мертвая тишина. Казалось, никто не дышит. Желающих защитить Зою больше не нашлось.

И тут с Зоей случилась истерика. Она при всех разрыдалась в голос. Но вместо того, чтобы прощения попросить или, скажем, объяснить что-то, она вдруг высморкалась как-то гордо, не смущаясь, и прямо в микрофон прокричала:

— «Детям лгать нельзя»… Нельзя? Так что же вы нам всем врете столько лет? Вся история ваша — ложь! И Ленин ваш, которого я на свалку снесла, — самый первый врун и аферист. Ему там, на свалке, — самое место! Наобещал с три короба всякого-разного, коммунизм и прочий бред, да и помер! А сам-то он верил во все это? Если верил, значит, дураком был. А если не верил, так еще хуже — врун последний. Он-то помер, а мы теперь расхлебывай? Да если б не его революция, я бы книги все имела без проблем: у меня предки графами были. И у них такие библиотеки имелись, что вам и не снилось! Их тогда ограбили, а я теперь свое забираю. Из-за вашего Ленина мне приходится макулатурой заниматься. А ведь на свете есть поинтереснее дела! Если Ленин весь народ обманул, а нам теперь все учителя врут, так почему я не имею право врать, если очень нужно? Почему вам — можно, а мне — нет? А иначе не проживешь среди вас! И правильно я сделала, что именно Ленина сдала на свалку. Это, правда, не моя идея была. Но мне она очень понравилась, и я рада, что так получилось!

Тут она даже усмехнулась и продолжила:

— Даже ребенок, Вадик этот, и тот — не Чехова, не Марка Твена и не Пушкина, а Ленина приволок. Даже и ему уже понятно, что Ленин ваш — брехун. А из комсомола я и сама уйду. Нужно мне больно! Вот! — Зоя стремительно подошла к завучу и положила перед ней свой комсомольский билет прямо на трибуну. Та схватилась за сердце и полезла за валидолом.

— Можете так и записать в протоколе собрания: «Сама отказалась…» Хотя вы, как всегда, соврете, что вы меня единогласно исключили. Ну, я уж переживу как-нибудь, — Зоя выскочила из зала и эффектно хлопнула на прощание дверью. Все присутствовавшие почувствовали себя оскорбленными, поскольку от них больше ничья судьба не зависела и они уже не могли никого ни покарать, ни помиловать.

А Зоя больше никогда в нашу школу не приходила. Даже за документами ее родители явились вместо нее. Сама не посмела.

Вожатую детям заменили на другую девочку, вроде вполне приличную. Но трудно ей пришлось в роли новой вожатой! Хоть она никакие сборы макулатуры и не проводила, но все ее попытки организовать детей и придумать им какое-то занятие после школы заканчивались провалом. Ни самодеятельность, ни вылазки на природу, ни диспуты — ничто не вызывало энтузиазма у ее подопечных. Ничему ребята уже не верили. Ждали подвоха.

Право на ложь

А Иван Петрович, бухгалтер фабрики, отлежал в больнице целую неделю после стресса, когда он узнал о судьбе своей ампутированной ноги. Потом еще месяц он провел дома, и уже почти успокоился, и даже попытался устроиться на несложную спокойную работу — с бумагами и папками возиться, потому что после всего случившегося уже было бы непросто бухгалтером оставаться: уж больно много нервов нужно и внимания. И все у него стало понемногу налаживаться. Но не тут-то было!

Однажды, когда жена Петровича была на работе, решил он фотографии по местам разложить и сделать отдельные альбомы по темам. А то валяется все, как попало.

Полез он в шкаф, задел случайно что-то неуклюжим движением, и вывалилась на него папка с документами его болезни. Снимки, описания, справки… Они ведь с женой не сразу на операцию согласились: в столицу ездили консультироваться, копии справок и снимков в больнице запрашивали…

Сначала хотел было он все запрятать обратно, чтобы не вспоминать про самое тяжелое и больное время. Но вдруг взгляд его упал на бумагу с солидной печатью, такой же бумагой, что у него хранилась в отдельной папке. Взял он в руки этот документ и начал читать. А там все про его опухоль написано, причем так написано, что не нужно врачом быть и латынь изучать, чтобы все стало ясно, как белый день.

Вроде мужик крепкий, а перенести известие не смог: давление подскочило, скорую сам себе вызвал и в ту же больницу попал с сильнейшим сердечным приступом.

Что только врачи ни делали, как семья его ни уговаривала, что и с таким диагнозом живут многие люди долгие годы, но только повторял Иван Петрович, что никому и ничему он не верит, и как только из больницы выйдет, так руки на себя тут же наложит.

Руки он на себя не наложил, но и жить нормально не смог. Сам не жил и жене не давал покоя. Сидел дома, работать даже не помышлял, начал пить, хотя сердце у него больное было, и плакал навзрыд, когда думал, что никто его не слышит и не видит. Плакал горько и безутешно: прощался с жизнью.

Жена его, Алена, по ночам не спала: от каждого звука вздрагивала. Боялась, что пока она спит, муж с собой покончит. Такое у него состояние было, что она бы этому не удивилась.

Так прошел месяц. Ну, и не выдержала жена Петровича. Пришла в больницу на прием к главному. Поговорить.

Алена умела убеждать: она учителем была. Правда, она не литературу, а физику преподавала. Но тем не менее… Дети ее за глаза Аленушкой звали, любили.

Голова на плечах отличная у нее, причем как внешний облик этой самой головы, так и внутренний: и умна, и красива. Да язык подвешен, будь здоров! Бойкая, предприимчивая, энергичная. Но и такая не выдержала: на грани срыва была.

Жена Петровича слыла красавицей далеко за пределами нашего поселка. Вот недавно сорок пять встретила, а мужики на улице продолжали оборачиваться: и фигура осталась, что надо, и походка, как у фотомодели. Ну, лицо немного пострадало, конечно. Но все равно «основы — постоянны»: кто красивым родился, тот уродом вряд ли станет. Это — про нее сказано как раз. И глазища у Алены, большие и умные, при ней остались, куда им деться-то! Только вот от беды такой озорство ушло куда-то и свет погас в глазах.

Да волосы свои черные густые она срезала почти сразу после случившегося. Видно, протест это был неосознанный против своеволия судьбы: она длинными волосами всю жизнь гордилась, прически разные делала. А как муж заболел, срезала свою красоту. И теперь ее голова все равно хорошенькой осталась, но уже не такой, как раньше. Стрижка обычная, короткая, как у многих.

Кое-кто считал, что не пара ей Петрович по внешним данным. Удивлялись, почему она, красавица, себе под стать никого найти не смогла. А она никого не искала. Нашла в Петровиче все, что ей нужно было. Может, это и есть счастье, когда ничего лучшего искать не хочется, потому что все в одном родном человеке сосредоточено, красив он или нет, богат или беден? Так ведь и правда, пара из них хорошая получилась: жили они красиво, душа в душу, пока беда не пришла.

Постучала Алена в кабинет к главному, вошла и с ходу начала:

— Вы, — говорит, — Анатолий Михайлович, сделайте что-нибудь, пожалуйста! Спасите мужа и меня, ведь так невозможно больше! Я скоро в психушку попаду. Ну не может он жить с таким диагнозом! Каждый день к смерти готовится. Кто-то может, а он — нет!

Плакала она и просила о помощи, хотя сама не понимала, о чем просит. Ну, что тут можно сделать?!

Главврач проработал в этой больнице двадцать с лишним лет. Чего только не повидал! Лицо его было покрыто мелкими морщинками, и сам он был сухоньким невысоким мужичком, близоруким, в очках, не умеющим сидеть на одном месте больше минуты. Он начал нервничать, забегал по кабинету и стал выговаривать Алене:

— Мы и так для вашей семьи сделали многое: справка была с другим диагнозом. Что же вы ее не спрятали, как следует?! Это — ваша вина! Только ваша и ничья больше. Так что, хоть мне вас и жаль очень, но я ничем вам помочь не смогу, голубушка.

Тогда жена Ивана Петровича вспомнила про ногу, выброшенную на помойку.

— Я, может, и виновата, что документ не спрятала, как следует. Но мы все не без греха. Ваш-то грех побольше моего будет: я за бумагой не уследила, а вы не уследили за ногой!

Ну, главврач, конечно, распсиховался не на шутку. Кому нравится, когда ему правду в лицо! Да еще с намеком на угрозу. Он орать начал:

— Моим грехом и так уже прокуратура занимается, так что вы мне тут…. не угрожайте!

— Я и не угрожаю! Вы мне лекции о хранении документов читаете, а я вам — про хранение ног ампутированных. Вот и все. А случай с помойкой на психику моего мужа, между прочим, очень сильно повлиял. Может, не будь этого, он бы свой диагноз нормально пережить смог, а так — нет. Сам себя со света сживет, и мне жизни никакой не останется. Помогите его убедить, что у него рак какой-нибудь не такой, как у всех, что он не смертельный, вы же — врач! Вы можете придумать!

Алена то требовала чего-то, то плакала и просила о чуде, хотя сама не понимала, о чем точно просит.

Главный врач больницы долго молчал. Ходил из угла в угол, как маятник, и Алене показалось даже, что он о ней забыл.

— Вот на Западе людям в глаза самые страшные диагнозы говорят, и они как-то выдерживают! — наконец нашел он нужные слова. — Радуйтесь, что не на Западе проживаете! Там бы с вами не цацкались.

Речь жены бухгалтера вызывала в душе у главврача сложные чувства: злился он, что от него требуют какую-то волшебную помощь, причем, именно требуют, а не просят!

Злился, что про ногу эту ему напоминают, словно это он ее своими руками на помойку тащил. А он и сам был бы рад понять, как такое случиться могло.

Но испытывал он и великую жалость к этой женщине, да и стыд тоже. Ему в такие минуты было стыдно за всю медицину на свете, за то, что нет никакой возможности помочь этим людям, их женам и детям, а в глаза им смотреть ему приходилось часто. И на их месте мог оказаться любой, да и он сам тоже.

Главврач был нормальным человеком и понимал горе не только головой. Да и не один у него такой пациент был, который не мог принять страшный диагноз и жить после этого, пытаясь внушить себе, что, может, еще и пронесет… Слишком многих вокруг не проносило! И ни один случай не проходил мимо сердца Анатолия Михайловича. Жена его говорила ему наедине, что так реагировать, как он, это — профессиональная непригодность, что пора привыкнуть, но привыкнуть он так и не сумел.

— Вы мне можете толком объяснить, милая, о чем именно вы меня просите? — стараясь говорить как можно мягче, спросил расстроенный главврач.

Алена глубоко вздохнула и молча пожала плечами.

— Если я вас правильно понял, голубушка, вы меня просите … о повторной лжи, но только более мощной, убедительной и эффектной, чем прежняя! Так? — с каким-то чудовищным не то сарказмом, не то отчаянием произнес Анатолий Михайлович.

Алена растерянно молчала, а слезы текли по ее щекам, не переставая. Интонации доктора сбили ее с толку. Она боялась разозлить его своим ответом.

— Так что же вы молчите?! Вы просите меня сделать то, что сами даже вслух назвать не решаетесь?! Я требую, чтобы вы это произнесли, слышите! Иначе я не согласен. Мы с вами оба будем ваять Ложь, и я желаю получить запрос на сотворение Лжи от жены больного, чтобы не чувствовать себя ваятелем в одиночку! Так вы просите меня о новой лжи?

— Да, прошу! — чуть слышно произнесла Алена. И после небольшой паузы добавила: — Нет! Не прошу. Я умоляю вас об этом!

— Ладно! — чуть успокоившись, сказал Анатолий Михайлович. — Приходите завтра после обеда, и мы поговорим, но только, чтобы ни одна душа не знала, что вы со мной беседуете тут на эти темы!

Он стал нервно искать папиросы, нашел, а зажигалку найти никак не мог.

— А разве можно курить в больнице? — растерялась Алена.

— Нежелательно. Но я бы на улицу вышел, если бы эта чертова зажигалка нашлась! Мать ее! — закричал доктор, и Алена заметила, что у него дрожат руки.

— Анатолий Михайлович, миленький, успокойтесь, пожалуйста! Что же вы так разнервничались? Мы же не подлость с вами задумали, не злодейство какое, а совсем наоборот — доброе дело! — попыталась успокоить его рассудительная учительница.

— А кто может дать нам гарантию, что такого рода обман является добрым делом? Вы что, об этом прочитали в учебнике физики или философии, милая моя? Или вам сам Господь шепнул, что этот обман будет им трактован как исключительно доброе дело? Люди лгут, когда им это выгодно. Когда они кого-то дурят, это они называют доброй ложью. А вот когда дурят их самих, то это уже — злая и подлая ложь, так ведь?! Вот вы сейчас не что иное делаете, как сами себе покой обеспечиваете ложью этой. Вам, именно вам лично это выгодно. А вот мужу вашему… я не знаю, как лучше! Может, не ложь, а правда его со временем подняла и мобилизовала бы, ну, через несколько месяцев или даже лет? Жизнь показывает, что человек — странное существо, противоречивое и сложное. После протеста и истерики, после вопросов о том, почему именно его, любимого и родного, выбрали жертвой, а не кого-то другого, человек принимает неизбежное. Кто-то раньше, кто-то позже, но никто никуда не в силах убежать от неизбежной горькой правды, ни-ку-да!

— Ну, почему же никуда? — после некоторой растерянности взяла себя в руки Алена. — Люди убегают в алкоголизм, в наркоту, в религиозный фанатизм, в самоубийства, в слом психики. А некоторые становятся тиранами близких, убегая от реальности в ненависть и в зависть! Да мало ли куда можно убежать или провалиться! Но главное — в том, что жизнь уже никогда не будет иметь для них прежней прелести, ни-ког-да! — Алена повторила интонации доктора в последнем слове.

— Это почему же, милочка, жизнь уже не будет иметь для них прелести? По-моему, даже наоборот, — возразил Анатолий Михайлович.

— Нет, не наоборот! То, что вы имеете в виду, — это уже не жизнь, а судороги: цепкое и нервное приставание к жизни, униженная мольба сломленных духа о том, чтоб всевышний позволил им еще год, еще месяц или неделю видеть родных людей, обнимать любимых, смотреть на деревья, небо, траву, наслаждаться фильмами, читать книги, есть вкусные продукты, пить по утрам кофе… Это не жизнь, а мучительно затянувшееся прощание с жизнью, заискивание перед ней, потому что подлинная прелесть жизни состоит именно в том, чтобы иметь возможность не знать даты своего ухода. Чтобы, понимая, что когда-то ты умрешь, ты верил, что это будет очень не скоро. А возможно, и никогда! А вдруг к тому времени, когда нам пора будет уже испугаться близкой даты ухода, что-то изобретут, чтобы люди стали бессмертными? А не исключено, мы все и так уже бессмертны, но когда-нибудь появятся научные доказательства того, что смерти нет, что мы просто переходим из одной комнаты бытия в другую, не менее прекрасную… Пока это все только фантастика или научные гипотезы… А когда-нибудь, я хочу верить в это, появятся точные факты. А может, и не только факты, но и… те, кто там, в тех комнатах, куда нам пока доступа нет. Мы сможем с ними общаться! Понимаете? Ну, что вы смотрите на меня так? Я — не сумасшедшая вовсе! Уже везде пишут, что душа — это энергия, то есть, материя. Она остается, куда-то переходит. Вот куда? Как с ней встретиться нам, живущим, чтобы опять обрести родных, которые нас покинули? Сейчас все это звучит как бред, но кто знает, как много времени понадобится науке, чтобы докопаться… Я верю в то, что наш уход должен быть линией горизонта. Идешь, а ближе не подходишь. К сожалению, пока дата ухода — не линия горизонта: идешь и приходишь к финишу. Но пока ты идешь, ты наслаждаешься дорогой, а не ползешь по ней. И это — именно потому, что ты не знаешь, где и когда дорога оборвется. Ждешь поворота на новую длинную дорогу, и опять на новую, и так почти всегда, пока не упрешься и не слетишь в пропасть… Лучше сразу, не успев испугаться. — Алена обессилено рухнула на стул и замолчала.

Молчал и Анатолий Михайлович. Он был потрясен: таких оппонентов он давно не встречал. Через какое-то время он все-таки возразил ей:

— Есть теория, да и практика, говорить человеку даже самые горькие истины и диагнозы. Уважая человека, нельзя лишать его права распорядиться последними годами или днями его собственной жизни! Может, зная, что осталось совсем мало, он бы успел сделать самые важные поступки. Помирился бы с друзьями, с которыми поссорился. Прощения бы попросил у тех, кого обидел. Ну, я не знаю, завещание переписал бы или на самую высокую гору залез. Может, мечта у него была, которую он всю жизнь «на потом» откладывал, а так бы уже не переносил. Или тайну бы раскрыл важную! В любви бы признался тому, кто этого напрасно от него ждет всю жизнь… Или долг у него, может, есть, так отдать бы поторопился. Детям бы прощальные слова сказал или письма написал, как им жить завещает! Понимаете, о чем я вам говорю?! А так его лишают всего этого! Врут! Какое мы имеем право это делать?! Вы думаете, что это сладенькое удобное вранье называется не подлостью, а добрым делом?! По-моему, такой гуманизм очень проблематичен… Ну, почему, почему я мучаюсь, а вы так уверены, что ложь, в данном случае, — это правильное решение?!

Алена снова села на стул, потом встала, подошла к доктору вплотную и шепотом спросила, схватив его за обе руки, словно боялась, что он уйдет и не ответит ей на этот вопрос:

— А вы сами как хотели бы в такой ситуации, чтоб с вами поступили? Только правду мне скажите, слышите! Правду! Потому что на мой вопрос врать уже действительно подло. Ну так как, что бы вы выбрали, ложь или правду?

Анатолий Михайлович убрал свои руки из рук Алены, нашел наконец зажигалку и закурил прямо в кабинете. И они оба молчали несколько минут. Потом он встал, подошел к ней очень близко и, глядя прямо в глаза, прошептал:

— Не знаю… Клянусь вам, не знаю… Я думал об этом каждый раз, когда кто-то из моих больных… — его голос оборвался. — Я не знаю, чтобы я выбрал для себя, милочка, если бы у меня был выбор. Но у меня его попросту нет, потому что меня не смогут обмануть, в силу моих знаний медицины. Я пойму все раньше, чем те, кто захочет спасти меня ложью.

Алена почувствовала сильнейшую головную боль, она покачнулась, а Анатолий Михайлович испугался, увидев ее бледное лицо. Он измерил ей пульс, давление, заставил выпить каких-то капель и велел придти завтра, чтобы на свежую голову завершить разговор. Но она не уходила, а продолжала сидеть на стуле.

Молчание затянулось. Доктор попробовал откашляться, чтобы обратить на себя ее внимание. Не выгонять же ее! Но гостья ушла глубоко в свои мысли и не реагировала на намеки. Наконец она как бы вернулась в реальный мир и спокойно сказала:

— А мой муж сам выбрал не правду, а ложь, когда заявил, что покончит с собой, а потом еще и доказал всем своим последующим поведением, что жить в этой правде ему не по силам. Кто-то смог бы, но он вот — нет! Так что, он нам свое мнение по этому поводу, можно сказать, выразил вполне доходчиво. А вообще, у людей надо бы спрашивать при получении паспорта, когда они почти взрослые уже, что они выбирают для себя в подобной ситуации, если, не дай Бог, она их коснется: правду или ложь! Это я сейчас вдруг поняла. И брать с них подпись, да в медкарту все заносить или в тот же паспорт. Вот тогда врачи не будут себя истязать, как вы нынче.

— Милая вы моя! Не поможет! Тот, кто лжи попросит в юности, в полном здравии, коснись чего, начнет трясти врача за плечи и требовать правды, а тот, кто правду запросит, может быть, и пожалеет об этом, не сможет принять. Не знаем мы себя ни черта! Мы в себе хуже разбираемся, чем в любом прохожем, неужто не понятно?

Алену качало от усталости и нервного перенапряжения. Она была не в силах продолжать спор и ушла домой. Анатолий Михалович проводил ее печальным взглядом и остался на работе дольше обычного.

Ошибочный диагноз

На следующий день, как и было велено, после обеда Алена уже сидела в приемной и ждала главврача с затаенной надеждой. Она ждала чуда. Чудо в ее представлении выглядело документом, утверждающим, что этот вид рака не опасен, что с ним все живут по сто лет, ну, или что-то в этом духе. Но чудо прозвучало из уст главного врача несколько иначе:

— Я тут многое посмотрел, обдумал, предпринял, проанализировал… И вот что я вам скажу… А нет у вашего мужа никакого рака, милочка! Ошибочка тут вышла. Не нужно было ему ногу ампутировать. Так что пусть себе живет и наслаждается жизнью!

Минуту Алена молча смотрела на врача, а потом … с ней случился обморок. Когда она очнулась, то увидела встревоженное лицо доктора, который подносил к ее лицу тампон с нашатырем. Анатолий Михайлович не ожидал такой реакции. Он думал, ей будет понятно, что речь идет о легенде.

Когда Алена успокоилась, доктор продолжал еще долго просить прощения за то, что не так выразился, а затем предложил ей версию ошибочного диагноза для мужа. Чужую биопсию приняли за его, вот и случилась роковая операция. Если нужно, Анатолий Михайлович все документально подтвердит.

Видимо, после вчерашнего ухода Алены состоялся серьезный разговор врача с местным начальством района или еще с кем-то повыше: было похоже, что главному врачу обещали защиту самые серьезные люди в случае проблем за выдачу ложного документа, что призван спасти Петровича.

Доктор смотрел на Алену, ожидая ее реакции, но она не сразу смогла заговорить. Она была взволнована до предела и почти счастлива, насколько можно испытывать это чувство в подобной ситуации. Наконец она подошла к главврачу и молча расцеловала его, забыв о правилах и приличиях. Она чувствовала, что они поступают правильно.

Ночью из квартиры спокойного интеллигентного Ивана Петровича раздавались истерические крики:

— Убью, сгною, всех посажу! Завтра же комиссию пришлю за подтверждением моей биопсии. Прокурору будет работа!

Не знаю, были ли у главного врача неприятности с законом, или «прикрыли» его наверху и не стали наказывать за ложь во спасение… То ли вообще такие справки «об ошибках» многим тогда выдавали, чтоб не умирали люди вместо рака от ожидания смерти…

Правду не знаю, а выдумывать не хочу. Но только после бури возмущений и угроз по поводу напрасно ампутированной ноги, увлекся Иван Петрович судами и исками, а про болезнь свою почти забыл. Где он только ни побывал! Куда только ни обращался! В разных кабинетах ему обещали наказать виновных, но весомого результата наказания, который был бы соизмерим со случившимся безобразием, не происходило.

Петрович писал жалобы в самые серьезные организации, требовал суда и наказания виновных, ездил даже в отдел здравоохранения города и в прокуратуру! У него откуда-то взялись силы, чему окружающие просто удивлялись. Но настоящее возмездие так и не настигло тех людей, по вине которых он потерял ногу.

А через какое-то время ему наскучило воевать и бегать по судам. Ногу свою он оплакивал еще несколько лет, а потом смирился: главное, что диагноз ошибочный, а значит, худшее уже позади.

И стал он просто жить …

Но он не смог жить, как прежде: случившееся всерьез повлияло на его восприятие мира. Ему пришлось ощутить холод смертельной угрозы, минуты прощания с жизнью, и теперь, когда страшный диагноз не подтвердился, он каждое утро просыпался с улыбкой счастья. Он торопился жить с пользой, не тратил ни минуты на бестолковую суету, спешил насладиться красотой этого данного ему богом дара под названием жизнь…

Еще недавно он был скучным бухгалтером. И вдруг в нем открылась способность рисовать. Это случилось неожиданно, и потрясло прежде всего самого Ивана Петровича.

Он сидел на берегу реки и любовался закатом солнца. Сотни раз он наблюдал это зрелище, а потом спокойно шел смотреть телевизор или читать книгу. А тут вдруг ему нестерпимо захотелось запечатлеть этот закат. Он отправился домой, нашел детские краски внука, и всю ночь по памяти рисовал вечернее небо и уходящее солнце…

Утром он не мог встать к завтраку и проспал весь день. Жена забеспокоилась, не заболел ли он, и предложила сходить к врачу. Но Петрович заверил ее, что с ним все в порядке.

Это была совсем другая болезнь — та, которой он никогда прежде не страдал. Он когда-то читал о таком явлении, но не думал, что это может произойти с ним лично.

Через неделю он показал жене сразу несколько рисунков. Они были очень разными по жанрам и сюжетам, но в каждом из них Петрович, который никогда не учился рисованию, сумел выразить… свой взгляд на природу и доброту. А может, он просто выразил самого себя? Его рисунки были… удивительными!

Эпилог

Прошло немало лет.

Я стал инженером-механиком, работал и по-прежнему собирал библиотеку. Однажды, кстати сказать, меня послали от работы в командировку в Молдавию. Там городок такой есть — Бельцы. Каких я книг накупил! Вот уж дорвался! Просто мечта книголюба… Не знал, как увезу. Так я туда потом специально приезжал за книгами во время отпуска.

Вадик, братишка мой младший, успел закончить ленинградский университет. Работал после этого микробиологом не один год. А сейчас в аспирантуре учится, чтобы стать серьезным ученым и навсегда спасти человечество от рака. На меньшее Вадик никогда не был согласен. Максималист!

Ярких событий в поселке, пожалуй, и не было с тех пор, ну, таких, чтобы всех затронуло. Хотя у каждого, конечно, были свои потрясения.

Вожатая Зоя закончила школу в чужом районе, а потом училась в городе, в библиотечном техникуме. Говорили, она вышла замуж и двоих детей родила. Но к нам в поселок очень редко приезжала — только родителей навестить раз или два в году.

А через несколько лет ее муж погиб — разбился на машине, и она одна осталась с двумя детьми на руках. И пришлось ей вернуться в наши края, где про нее все помнят и знают ей цену. Родители ее, конечно, стали ей помогать малышей растить, но она сама на работу устроиться не могла — никто ее брать не хотел в свой коллектив, да и на улице с ней знакомые не здоровались. Долго она мучилась, а потом уехала куда-то. Наверное, счастье свое искать. А детей родителям оставила. Временно. Как утверждает молва, уезжала со слезами и с намерением вскоре вернуться за детьми. Только личную жизнь устроить и тогда уже все начать сначала. Никто из нас так и не узнал, удалось ли ей снова выйти замуж. Но пока она счастье свое искала на чужбине, дети ее успели подрасти, а родители — постареть.

А недавно я приезжал погостить в родительский дом… Как раз осталась неделька от отпуска.

Красиво у нас! И все родное, как нигде больше. А еще и весна… Особое настроение…

Солнышко окончательно подсушило лужи, и дома сидеть невозможно. Все повылезали на улицу. По каждой тропинке прогуливались влюбленные парочки. А я вдруг расчувствовался так, будто не мужик, а девица сентиментальная. В городе такой красоты не замечаешь. Да и торопишься вечно, то на работу, то еще куда-то. А тут вдруг как прозрел…

А у домов на лавочках — нарядные старушки. Вроде, даже они помолодели весной. Девушки в такую теплынь уже, конечно, не надевают сапоги, и можно сразу разглядеть, у кого ноги красивые, а у кого и не очень.

И так же, как когда-то в мои школьные годы, старшеклассники готовились к выпускным экзаменам, а некоторые девицы у всех на виду якобы зубрили что-то из уроков, прямо на уличных скамейках разложив учебники и искоса наблюдая за парнями. Какие же они смешные, эти девицы! Им солнце в глаза светило, они прищуривались, и уж, конечно, не до учебников им было. Кого они пытались обмануть? Вот дуры-то! Но понять-то их можно: в такую пору трудно думать о чем-то, кроме любви.

Мужчины ждали пива у бочки, что рядом с молочным магазином: свежее пиво по пятницам всегда завозят в наш поселок. И почти везде продавали мороженое прямо на улице — верный признак близкого лета.

Красота-то какая! Только родители постарели, особенно мама, смотреть больно.

Решил я с тех пор каждый отпуск сюда приезжать, тянет меня, как магнитом. И родители радуются, когда я с ними. А вообще, раньше я рвался в большие города, а тут вдруг понял (пардон за пафос), что нет для меня нигде лучшего уголка, чем этот поселок, где многие помнят меня еще ребенком.

А однажды в нашем поселковом ДК устроили выставку народного творчества. Были там и рисунки Ивана Петровича, того бедолаги, который ногу давно потерял.

Многие собрались, чтобы увидеть своими глазами живопись бывшего бухгалтера. Никто поверить не мог, что человек, который никогда рисованию не учился, способен вдруг художником стать. Кто-то просто не верил, а кто-то открыто посмеивался.

Но все пришедшие смолкали у его картин, пораженные… Картины впечатляли!

Один из посетителей особенно долго стоял у «Заката» Петровича и не мог оторвать глаз. Бывший бухгалтер подошел поближе … и вдруг узнал доктора, того самого!

Оба они растерялись, смутились, не знали, как вести себя. Ведь столько лет прошло!

И вдруг Петрович, неожиданно для себя самого, спросил:

— Ну, что? Как мой «Закат», нравится?

— Потрясающе! — искренно ответил Анатолий Михайлович и увидел, как счастливая, почти детская, улыбка озарила лицо его бывшего пациента.

P.S. Петрович умер от сердечного приступа в глубокой старости. Его картины украшают стены областного краеведческого музея.

Алена, жена Петровича, хранила тайну его диагноза до самой его смерти. Потеряв мужа, она долго ни с кем не общалась, а потом сблизилась с моими родителями. Они старались поддержать ее, помочь пережить утрату. Однажды она рассказала историю болезни Петровича моей маме, от которой чуть позже я все и узнал.

Content

Галина Печура
ЛОЖЬ

Страшная находка

Операция

После выписки

Кража

Вожатая

Право на ложь

Ошибочный диагноз

Эпилог