Отворите мне темницу

Анастасия Туманова

Пролог

Октябрь 1859 года выдался в Смоленской губернии ветреным и холодным. В Бельском уезде уже пали заморозки, и по оврагам, словно седые космы, лежали полосы снега. Лесная дорога, прошитая бугристыми корнями деревьев, была подёрнута серебристым инеем. Копыта двух саврасок, влекущих за собой старые дрожки, звонко ударяли в землю, и дробный перестук эхом отзывался в пустом лесу.

В дрожках сидели три женщины. Одна из них, молодая брюнетка в капоре с полинявшими мантоньерками[1], в тёплой накидке поверх шерстяного платья, смотрела, глубоко задумавшись, на пробегавшие мимо ели. Сидящая рядом девка с берестяным лукошком на коленях тоже молчала. Но нянька, державшая на руках спящего ребёнка, ворчала без умолку:

– И надо ж было ветру опять подняться, Настасья Дмитриевна! Эко ёлки-то мотает! Вот говорила я вам – незачем младенца с собой тащить! А ну как простудится у нас Маняша? Видано ли – по предзимкам дитё за пятнадцать вёрст волочить!

– Дунька, не зуди! Ничего ей не будет…

Но унять Дуньку было непросто.

– И сдались вам гладиолусы те! Своих полон сад! Куда ни глянь – торчат повсюду, как лопухи! Уж, кажись, всех цветов имеются – так нет, приспичило и «чёрный бархат» заиметь! А на мой взгляд – вовсе грех это, чтоб цветы – да чёрного цвета были! Не к добру, и всё! Вот как хотите – а к гробу это в доме!

– Дунька, ты просто дура. Замолчи. Дай мне Маняшу.

– А всё, Васёна, через тебя! Сама напрочь свихнулась на цветах своих и барыню с толку сбила! А мне с вами расстройство получай! Ведь в экую даль потащились! Чуть не в соседний уезд, да ещё и через лес! А на дороге, чай, разбойники! Забыли про Стрижа-то?

Василиса только пожала плечами и умолкла, ласково, как щенков, поглаживая луковицы гладиолусов в лукошке. Она была очень хороша собой. Чистое, покрытое лёгким загаром лицо было задумчивым. Каштановая коса лежала на плече тяжёлым перевяслом. Большие, синие глаза внимательно и грустно смотрели на пробегающие мимо деревья. Семнадцатилетняя садовница графов Закатовых по праву считалась самой красивой девкой на весь Бельский уезд.

Скрипучие дрожки в последний раз сползли с холма и вкатились в сосновый бор. В нескольких аршинах от проезжего пути начинался болотистый бурелом. Кое-где по обочинам мелькала ржаво-чёрная вода, сухие палки рогоза. Бор тяжко шумел, качая над дорогой узловатыми ветвями. Дунька, перекрестившись, напустилась на кучера:

– Кузьма, ты за каким рожном лесом-то поехал? Аль последний ум пропил?! Нет бы через Требинку, как всю жизнь ездили!

– Никак невозможно, Авдотья Васильевна! – невозмутимо ответствовал Кузьма. – За Требинкой так развезло, что третьего дня лошадь с возом сена вчистую увязла! Всем селом тот воз вызволяли! Дожди ведь две недели шли, так что сама понимать изволишь… В бору-то всяко посуше: не застрянем.

– У-у, бестолочь! Нешто про лихой народец позабыл? А кто там ещё с болота ухает?!

– Известно кто – сова! Поди, за зайцами шныряет. Хотя навроде рано ей ещё, не смерклось даже… – Кузьма вдруг умолк на полуслове. Выругавшись, натянул вожжи. Лошади стали.

Поперёк пути лежала поваленная сосна. Кузьма, спрыгнув с дрожек, с изумлением разглядывал могучий ствол.

– Эко её угораздило – прямо на дорогу… Только вчера проезжал тут – не было её! Откуда ж это она завалилась-то?.. – кучер сошёл с дороги на обочину, туда, где торчал огромный пень, осмотрел его:

– Вот ведь притча… Спилена сосна-то! Это у кого ж ума хватило…

– Кузьма, воротись! Живо воротись, дурень! – вдруг не своим голосом завопила Дунька. Но было поздно: лошадей уже держали под уздцы невесть откуда возникшие взъерошенные мужики.

– Свят господи… – побелевшими губами пробормотала Дунька. – Барыня, милая, отдайте мне Маняшу-то…

Анастасия Дмитриевна молча передала в нянькины руки спящую малышку и поднялась в дрожках во весь рост. Её лицо побледнело, ноздри тонкого носа раздулись. Сейчас графиня Закатова как никогда похожа была на ногайскую княжну.

– Что вам угодно, ребята? – холодно спросила она, разглядывая незнакомцев. – Каких господ будете? Что это вы в моём лесу вытворяете? Сей же час освободите дорогу, не то… Фу, да вы и пьяны к тому же?!

– Барыня, барыня, потише б вы с ними, не то… – умоляюще зашептал Кузьма. Но конец его фразы потонул в нестройном гоготе:

– Вишь ты, барыня!.. Хмельных-то не жалует! Мотри, Фёдор, чичас ещё велит нам портки спустить да перепорет!

Чёрный, сумрачный Фёдор не улыбнулся в ответ. Его глаза угрюмо блеснули. Шагнув к дрожкам, он походя, огромным кулаком свалил на землю кучера и небрежно, как вещь, вытащил из экипажа Закатову. Та резко освободилась, попятилась. Сказала тихо, гневно:

– Как смеешь, хамово отродье! Прочь руки! Ступайте вон – и, клянусь, я не дам хода этому делу! Вы ещё можете…

Фёдор расхохотался ей в лицо, обдав густым перегаром. Товарищи поддержали его.

– Пугает… Смотри ты – пугает! Робя, – НАС стращает! – не мог успокоиться рябой, встрёпанный парень, который держал лошадей. – Охти мне, батюшки… Уж наскрозь, барыня, порты у меня мокрые с перепугу… Да что ты нам сделаешь-то, дура?! Будя с тебя, холера, насосалась кровушки! Наше времечко теперь! – подойдя к молодой женщине, он сорвал с неё дорожную накидку. – Ну, что, барыня, – сама рассупонишься, аль помочь? Нам с робятами привычно, мы – мигом…

– Бегите, Настасья Дмитриевна… – одними губами прошептала Дунька. – Хватайте дитё да бегите, я на их повисну… Помру – а не допущу!

Закатова лишь криво усмехнулась.

– Я – графиня Закатова, дурак. – чётко выговорила она в заросшее, нечистое лицо разбойника. – Вас и так уже ищут! Не сегодня-завтра конец и вам, и вашему атаману… этому Стрижу! Подумай, что будет, ежели вы… – не договорив, она с коротким вскриком рухнула на дорогу: тяжёлый кулак сбил её с ног.

– Да что ж ты делаешь, лешак?! – вскричала Дунька. – Как смеешь, разбойничья морда?! То ж Настасья Дмитриевна, барыня болотеевская! Нешто не слыхал?! Отродясь от неё притеснениев людям не было! Всяк в Болотееве тебе скажет! А ну пошёл вон… Пошёл вон, сказано тебе! ОТДАЙ ДИТЁ, ХРИСТОПРОДАВЕЦ!!!

Дунькин вопль оказался такой силы, что чёрный Фёдор, выхвативший было из её рук младенца, невольно замер.

– Да ты чего орёшь-то, кликуша? – растерянно спросил он. – Барское дитё, чего жалеть? Они, небось, наших не жалеют!

– Сдурел, ирод?! Моё дитё, моё кровное, рожёное, хоть в церкви тебе забожусь! Отдай, варнак, креста на тебе нет! – вопила Дунька, таща ревущую благим матом малышку из рук разбойника. – Да ты глянь, глянь на неё! На Манюшку мою! И глазоньки мои, и волосики, и носишко! Отдай, Бога не гневи, проклятый, – крестьянское дитё! Грех на тебя падёт, что невинную душеньку губишь! Да отдай же ты, анафема, – слышь, как заливается?!

– Отдай ей, Федька, не греши. – глухо сказал старший из разбойников. – Времени мало. Решай вон душегубицу, да прочь нам пора. Лошадей бы выпрячь ещё… И мужика с дороги оттащите. Петро, поглянь – жив он там? Экий ты, Фёдор, дурной… Приложил так, что теперь ещё, поди, и не выживет! Стриж такого над мужиками не велит творить!

– Откуда Стрижу-то дознаться, дядька Фрол? – хмыкнул Фёдор, поудобнее перехватывая в ладони топор и шагая к неподвижному телу на земле. – Вот ведь, впрямь, досада… померла, что ль? А я-то её пощупать хотел! Отродясь с барыней не кувыркался! Ну, хоть цацки посымать… всё доход.

Двое разбойников торопливо принялись выпрягать лошадей. Третийповолок к обочине бесчувственного Кузьму. Фёдор, разорвав дешёвое саржевое платье, бестолково шарил руками по груди бесчувственной женщины. За ним, скорчившись на земле, безумными глазами наблюдала Дунька. Она уже не кричала и лишь судорожно прижимала к себе ребёнка. Двое разбойников полезли было в дрожки – и тут же выскочили оттуда:

– Дядька Фрол, да тут ещё одна сидит!

И сразу же дорогу накрыло таким пронзительным криком, что умолк даже младенец в Дунькиных руках:

– Ироды! Черти! Сатанаилы бесстыжие!!! Что творите, нехристи?! Кто вам на такое дозволенье дал?! А ну подите прочь от барыни! Я Стрижу расскажу – не обрадуетесь!

– Это что ж за енарал на наши души? – недобро усмехнулся Фёдор. И в тот же миг усмешка пропала с его лица. – Мать-перемать… Васёнка, что ль?

– Она самая! – подбоченилась Василиса. – Слава господу, признал! Я Василиса и есть! Атамана вашего невеста наречённая! Стриж вас не похвалит, коль узнает, что вы барыню болотеевскую обидели! Небось, он и ведать не ведает, что вы тут спьяну озоруете? Ох, доиграетесь, разбойнички! Стриж на расправу-то скор! Не любит, коль из-под его воли выходят! Я Ваське всё как есть расскажу, не смолчу! Сами гадайте, кому он скорей поверит!

Разбойники неуверенно переглянулись. Было очевидно, что Василиса попала в цель.

– Вот говорил я тебе, Федька… – пробормотал высокий парень. – Как бы и впрямь худа не вышло… Отойди от барыни, бог уж с ней.

– Отойти? – ухмыльнулся Фёдор. В его глазах мелькнула злая искра. – Васёнка мне не указ! У меня, может, своя такая была! Да не невеста, а жена! Была, покуда барин её не увидал… Да будь они прокляты все!!! – вдруг заорал он замахиваясь топором. Послышался глухой удар. Два вопля – Дунькин и Василисин – взметнулись над дорогой. На грязное колесо дрожек плеснуло кровью.

– Лихо, Федька… – бормотнул дядя Фрол, отворачиваясь и незаметно крестясь. – Аккурат надвое…

Тяжело дыша, Фёдор отбросил топор, вытер рукавом лицо. Глухо, отрывисто сказал:

– Уходить надо живей. Васёнка, с нами пойдёшь!

Василиса выскочила из дрожек, рухнула на колени рядом с телом Закатовой и, схватившись за голову, завыла сквозь зубы. И в тот же миг на неё зверем кинулась Дунька.

– Сука! Сука проклятая! – взахлёб, давясь рыданиями, кричала она. – В аду тебе гореть, христопродавица! Разбойничья подстилка! Говорила я барыне, всё я про тебя знала, сука, псица окаянная! Пригрели мы с Настасьей Дмитревной гадюку на груди-и-и… Ни совести в тебе… ни благодарности… Отплатила за добро… Ой, Настасья Дмитревна, ой, бедная моя, бедная, да за что же… Сдохни, мерзавка, анафема тебе навечно!!! Проклята будь до седьмого колена, иудища!

– Дунька, уймись… Дунька, грех тебе… – бормотала Василиса, не уворачиваясь от яростных Дунькиных кулаков. – Дунька, да дитятю подыми, орёт ведь… Дунька, да напраслина же…

– Напраслина?! Ах ты, ведьма!!! – Дунька снова бросилась на неё, но сильный удар Фёдора отбросил няньку в кусты. Следом полетел и младенец.

– Забирай своё отродье! Да прочь пошла, дурища! Ванька, Фрол, берите Васёну! Иван, да возьми её на плечо, вишь – не в себе девка… Коней забирайте, и – пора нам! – он наклонился к неподвижному телу. – Вот ведь чёрт… одно прозванье, что барыня! Ни серёг, ни цепки стоящей, один крест… Да и тот медный!

– Не сымай с покойницы, грешно.

– Без тебя знаю. Да живей там с лошадьми-то!

Василиса бешено отбивалась, но ей зажали рот, скрутили. Иван вскинул её на плечо и поволок в чащу. Как только разбойники, ведя в поводу лошадей, скрылись в лесу, Дунька кинулась к своей барыне. И – вскричала утробно, страшно. В кустах надрывалась малышка. Бесформенным кулём валялся на обочине кучер. Дрожки тянули оглобли в серое, сумрачное небо. Натужно шумел бор.

* * *

В небе над тайгой парил ястреб. Он то спускался ниже, к самым макушкам могучих кедров, то, поднимаясь, делался похожим на крохотную точку, и Ефиму Силину приходилось щуриться против солнца, чтобы не упустить его из виду. Начало мая 1862 года выдалось в Иркутской губернии жарким, душным, грозовым. В воздухе сильно парило. Телега, груженая сырой глиной, мерно поскрипывала. Цвели травы, в воздухе облаком висела пыльца, и от этого сладкого запаха Ефиму страшно хотелось спать. Шагая рядом с лошадью, он то и дело встряхивал головой и от нечего делать прислушивался к разговору брата с заводским инженером.

– И к чему опять воз-то целый наклали, Василь Петрович? – удивлялся Антип. – И третьего дня ещё столько ж привезли… Всё едино мужики в Синей балке летом рыть будут! Летом доставят, и печи, какие надо, переложим. Этого-то, что мы нарыли, дай бог, на одну только печь хватит – и ту не в заводе, а в избе у кого…

– У меня, Антип, видишь ли, одна задумка имеется. – отозвался инженер, задумчиво вертя в губах соломинку. Василий Петрович Лазарев прибыл на завод три года назад. Это был огромный, хорошо сложенный силач тридцати двух лет с грубоватым, загорелым до кирпичного цвета лицом и светлыми, выгоревшими, как прошлогодняя солома, волосами, всегда находящимися в беспорядке. Из-под этой встрёпанной копны недоверчиво смотрели на божий мир светлые, почти прозрачные глаза с чёрной, острой точкой зрачка, которые поначалу пугали заводчан:

«Ишь, как глядит-то мастер новый… Чисто волчище таёжный! Небось, похлеще Рибенштуббе окажется!»

Каторжане до этого вдоволь намучились с прежним мастером – упрямым и бестолковым немцем – и не ждали от нового начальства ничего хорошего.

Лазарев, однако, удивил всех. Начал он с того, что отказался занять квартиру прежнего инженера, заявив, что семьи у него нет и хоромы в шесть комнат ему без надобности. Василий Петрович водворился в крошечной квартирке при винницах, которую немедленно забил книгами до самого потолка, выставил всю прислугу, объявив, что вполне способен обслуживать себя самостоятельно, и попросил для себя лишь кухарку, серьёзно пояснив удивлённому начальнику завода, что сам готовить по-людски, вот беда, так и не выучился.

В первый же день своей службы Лазарев обегал весь завод. Его можно было увидеть и в винницах, где в огромных перегонных котлах ворочалась брага, и в подвалах, где в печах билось белое пламя и сновали с лопатами голые до пояса кочегары, и у реки, откуда бабы тащили в упряжках воду, и в лесу, где в ямах пережигался уголь, и на дальнем карьере, на отломах которого добывалась глина для печей. Каторжане, приученные старым мастером при его появлении класть наземь инструменты и по-солдатски вытягиваться, пытались и с новым начальством вести себя так же. Лазарев сначала изумлялся этому, потом смеялся, потом растолковывал, что он не генерал и никакой военной выправки в своём присутствии не требует. Мужики качали головами и на всякий случай не спорили: присматривались. Когда Лазарев спрашивал их о чём-то, отвечали осторожно, с оглядкой. Но Василий Петрович оказался упрямее каторжан и не отвязывался до тех пор, пока не получал полного и обстоятельного ответа на свой вопрос.

Понемногу все привыкли к тому, что новый мастер пакостей народу не чинит, разговаривает по-человечески и к начальству жаловаться из-за пустяков не бегает. Работы на заводе было много, старые печи и винницы постоянно требовали то ремонта, то полной замены. Лазарев едва успевал повсюду, и в помощь ему отдали братьев Силиных.

Дело было летом, сезон на заводе закончился, начинался ежегодный ремонт печей и винниц. Перед началом работы Лазарев собрался обойти несколько глиняных отвалов и поискать другую глину. Прежняя, по его мнению, начала истощаться. Как ни в чём не бывало, он сообщил братьям, что начальник завода разрешил им отправляться с ним.

В мужском бараке это распоряжение вызвало недоверчивый смех:

«Во, ей-богу, даёт анжинер! Нешто не боится один с варнаками в тайгу идти? Али смелый через край, аль дурак! Любой бы испугался, что ему кандалами по башке шарахнут да сбегут! А этому хоть бы что! Хоть бы конвой попросил!»

Наутро оказалось, что никакого конвоя и в помине нет: с завода Лазарев и Силины вышли одни. Идти нужно было далеко: за шесть вёрст. Лазарев шёл легко и споро, походкой человека, которому много и часто приходилось ходить пешком. Утомить братьев тоже было трудно, и они топали следом, в лад брякая тяжёлыми ножными кандалами. Сначала Лазарев просто поглядывал на них. Потом начал хмуриться. Потом остановился и сердито сказал:

– Ребята, вы бы их, ей-богу, сняли. И вам легче будет, и мне. Никаких нету сил слушать этот малиновый звон!

Силины замерли. Переглянулись. Затем Ефим ухмыльнулся, а старший, Антип, осторожно сказал:

– Что это вы такое говорите, барин? Кто ж нам дозволит железа снимать? За это сами знаете что полагается… Да и как без кузнеца-то? Ежели вас звон беспокоит, так цепь подвязать можно, это мы мигом, а снимать – куда ж это гоже?..

– Правда? – искренне удивился Лазарев. – А мне рассказали, что эти штуки вы очень легко снимаете, когда хотите!

Антип не нашёлся что ответить и в полной растерянности полез в затылок. Зато Ефим расхохотался на весь лес:

– Ну, вы, барин, право слово, смелый! И не боитесь, что в тайгу урвёмся без желез-то?

– Ефим! – усмехнулся и Лазарев. – Мне почему-то кажется, что если вы вздумаете… как ты выразился?.. урваться, то вас ни я, ни эти железки особенно не удержат. Так или нет?

Ефим на всякий случай промолчал.

– То есть, снять не можете? – не унимался инженер. – Стало быть, это пустая болтовня, что кандалы стаскиваются с босой ноги через пятку?

Тут уж, не выдержав, рассмеялся и Антип.

– Отчего ж пустая? Можно… Только нам-то к чему? Мы люди смирные… Порядок есть порядок, к чему под кнут зазря соваться?

– Антип, под мою ответственность. – серьёзно сказал Лазарев. – Нам ведь с вами ходить придётся много. Лазить по тайге с такими украшениями будет очень тяжело, и мне от вас, получается, не будет никакого проку. Мужики, поймите, мне ведь делом нужно заниматься! Ведь, если эти кандалы легко снять, стало быть, и надеть потом обратно труда не составит?

Братья молчали, осторожно переглядывались, подавая друг другу какие-то знаки губами, бровями и пальцами. Некоторое время Лазарев наблюдал за ними. Потом вздохнул:

– Ладно. Когда надоест строить рожи – тогда и скажете мне, что решили.

Не оглядываясь более, он зашагал вперёд. Силины с мерным звоном тронулись следом.

Они отмахали ещё с полверсты, когда за спиной Лазарева послышался, наконец, голос Антипа:

– Барин, железа-то тоже так просто не снять. Их сперва сплюснуть надо.

– Ну так найди камень. – не оборачиваясь, велел Лазарев.

– Можно и камнем, только долго. Да и несподручно. Лучше мы вечерком в остроге… А завтра уж, коли не передумаете…

– Стало быть, сегодня день пропал? – огорчился инженер. – Ну, ладно. Завтра – так завтра. А с рук кандалы нельзя этаким же манером поснимать?

– С рук никак. – усмехнулся Антип. – Руки, извольте видеть, в тесное железо забирают, а не на сапог с портянкой. Тут без зубила или кузнеца не выйдет, да и назад потом не наденешь.

– Жаль… – расстроился Лазарев. – Нам ведь копать много придётся, тяжело будет.

– Это ничего, ваша милость, мы привычные.

Вечером Антип мельком уронил в остроге:

«Стоящий, кажись, анжинер наш.»

Ефим же окончательно зауважал заводского мастера после того, как однажды в лесу они с Лазаревым в шутку взялись бороться. В полную силу на каторге Ефим дрался редко, понимая, что может всерьёз покалечить противника. Но сейчас, к своему страшному изумлению, он почувствовал, что вполсилы ему инженера не одолеть. Пришлось бороться по-настоящему. И всё равно Ефиму понадобилось больше минуты, чтобы уложить Лазарева на лопатки.

– Да, здоров же ты, однако! – уважительно сказал тот, поднимаясь на ноги и отряхивая с куртки хвойные иголки. – Это первый раз в моей жизни!

– А вы у меня второй такой. – отозвался Ефим. – Обычно-то одним пальцем заваливаю враз! Ну, кроме Антипки, понятное дело, его и не считаю.

– А кто же тогда был первый? – заинтересовался Лазарев. Но Силин, не ответив, задал встречный вопрос:

– А вы-то, барин, где так насобачились? Через спину меня кинули, я и не понял как…

– Так я же кронштадский! – усмехнулся Лазарев. – Отец служил во флоте, брал меня сызмальства на корабли. Матросы и научили! И этому, и ещё много чему. Вот ты ремнём с медной бляхой дрался когда-нибудь?

– У нас на деревне за такое смертным боем бьют. – без улыбки сказал Ефим. – Слава богу, кулаком допрежь обходился.

Время шло. Все на заводе уже привыкли, что за главным мастером повсюду следуют братья Силины. Вскоре по личной просьбе Лазарева начальник завода дал разрешение снять с них ручные кандалы. Учились парни всему быстро, и через год они уже на равных с инженером могли распоряжаться на постройках новых печей. Летом Антип и Ефим неизменно сопровождали Лазарева в его блужданиях по тайге в поисках «хорошей глины». Та, что до сих пор использовалась для заводских построек, инженера совершенно не устраивала. Вечерами у себя на квартире он возился с образцами глин из разных ям и отвалов, за которыми иногда приходилось ходить за двадцать вёрст. Лазарев сравнивал куски синей, серой и белой глины, ругался, вручную формовал из неё кирпичи, обжигал в заводских печах, что-то читал в своих книгах, кому-то писал в Петербург и подолгу ждал ответа, потом опять тащил с собой Силиных в тайгу на поиски. Во время этих походов велись разговоры на самые разные темы. Понемногу Лазарев узнал и о жизни Антипа и Ефима на селе, и о том, как братья попали под суд, и о пути по этапу, и о разных каторжных событиях. О себе инженер тоже говорил не таясь: рассказывал о семье, в которой все были моряками, о том, как учился в морском корпусе, как потом пошёл в горную инженерную школу…

– Не пустил вас, стало быть, родитель по семейному-то делу? – удивлялся Антип.

– Да, видишь ли, ничего не вышло: открылась морская болезнь. Совершенно не выношу качки даже самой малой! Куда уж тут на корабль… Но я, знаешь, не в обиде на судьбу. – Лазарев вдруг, прервавшись на полуслове, прыгал в неглубокую каменистую яму и несколько минут сосредоточенно копошился в ней.

– Не золото ли сыскали, Василь Петрович? – усмехался Ефим.

– Не золото… но тоже неплохо. – Лазарев появлялся на поверхности с куском зеленоватого камня в руках. – Похоже на медный колчедан… неужто и здесь встречается? Надо будет дома посмотреть по справочнику.

– И стоило из-за этого в Сибирь забираться? – пожимал плечами Антип.

– А чем тебе Сибирь не Россия? – по светлым волчьим глазам инженера было не понять: шутит он или говорит всерьёз. – Вольному человеку и здесь не худо. Это вот вам…

– Нам тоже годяще. – серьёзно отзывался Антип. – Скоро по закону с нас железа сымут – и вовсе рай наступит. Там и до поселенья недалеко – проживём! Всё лучше, чем в Расее! Там семь шкур с нашего брата дерут, да голодуха такая, что впору в гроб самому укладываться! А здесь и харч подходящий, и работой не сильно мучают… ежели, конечно, на рудник не угодишь… и на съезжую почём зря не таскают…

– И бабы красивые! – вклинивался Ефим. – Здесь же, Василь Петрович, со всей Расеи самый цвет маковый собрался!

– Это с чего же ты взял? – смеялся Лазарев.

– Так сами же судите! Тут половина девок за то оказались, что барину даваться не хотели да ненароком его и порешили! Стало быть – девки красивые да характерные! Есть из чего выбирать-то! А без бабы в любом хозяйстве несподручно! Это ж и в Писании сказано: есть баба – так убил бы, а нет бабы – так купил бы! А здесь-то, на заводе, – сущая ярманка бабья! Берите каку хотите – за копейку пуд!

– Угу… Чтобы тоже схлопотать по башке?

– Ну, это уж… какая попадётся! И потом, осторожнее же с бабами надо – с оглядкой, с лаской… Нешто вас в ваших ниверситетах тому не учат? Вон, я и Антипку уж какой год пристроить не могу… Хоть ты режь его, не женится!

– Антип, а в самом деле, чего это ты? – удивлялся Лазарев. – За тебя-то, я думаю, любая тут с радостью пойдёт. Неужели до сих пор никого не присмотрел? Ефим вон давным-давно устроился…

– Не спешу, Василь Петрович. – отмахивался Антип. – Уж с этой глупостью всегда успеется. Вот железа сброшу, на поселенье выйду, хозяйство какое ни есть заведу – тогда, может, и подумаю. А ты прикройся… остолоп.

Последнее адресовалось брату, и тот неловко умолкал.

Единственным, что Антипу Силину не нравилось в заводском инженере, была неистребимая страсть Лазарева к хмельному. Раз в два месяца Василий Петрович аккуратно запивал. Впрочем, пьяным он безобразий не чинил, сидел у себя в берлоге, гоняя за водкой Ефима (Антип нипочём не соглашался на подобные поручения), пил всегда один, бормоча при этом страшные флотские ругательства, и стучал кулаками по стенам и столу. Антип обычно терпел три-четыре дня. Затем приходил, вооружённый двумя вёдрами воды и, заперев все двери и окна, насильственным образом выводил своё начальство из запоя. На другой день Лазарев уже был на ногах и в ясном уме. И он, и Силины изо всех сил делали вид, что ничего не произошло. И лишь однажды Антипа прорвало:

– Ведь вот грех вам, ей-богу, Василь Петрович! С чего вас к винищу тянет? Сами глядите – одно безобразие через это! Работа стоит, Брагин ругается, от людей страм! И ведь коли б хоть дурачок какой был али пьянь каторжная! Ведь человек учёный, книжки вон какие толстые читаете! Для чего вам эта погань – в разум не возьму!

– От тоски, Антип… – хмуро усмехался, глядя в сторону, Лазарев. – Все русские только от неё, зелёной, и пьют!

– Вы за всех-то не насмеляйтесь говорить! Мы вон с Ефимкой отродясь…

– А почему, кстати? – удивлялся инженер. – Я смотрю, здесь, на заводе, вся каторга очень даже бодро употребляет…

– Мы – не каторга! – обиделся Антип. – Нам тятька заказал до могилы вина не пить, а далее – как сами пожелаем! Он и сам в рот не брал, и нам никому не дозволял! Брат Сенька уж женатый был, трёх дочерей имел, раз в престольный праздник себе дозволил малость – да не посторожился мимо тятиного дома домой идти! Тятя увидал, вышел, во двор Сеньку заволок, чересседельник с воза снял – и давай Сеньку-то вразумлять! А ворота позабыл прикрыть, так всё село на сие поученье смотрело! Семён опосля забожился к кабаку и на полверсты подходить! А ваш папенька, не в обиду будь сказано, видать, упустил вас из рук-то… Вы хоть бабу в дом какую ни есть возьмите, прав Ефимка! Пущай следит за вами!

Последнему совету Лазарев довольно быстро последовал. Кухаркой в его холостяцкую берлогу направили Меланью – молодуху жгучей и смуглой южной красоты. Восемнадцатилетней девчонкой она пришла на каторгу за убийство свёкра. Старику понравилась юная жена сына, он прижал её в сенном сарае, Меланья принялась вырываться и, схватив первое, что попалось под руку, от души треснула старого греховодника по голове. Под руку ей попался железный штырь: свёкор немедленно отдал богу душу. Меланья получила десять лет каторжных работ и отправилась по этапу. Когда на заводе появился Лазарев, она уже считалась поселенкой и служила у заводского попа.

Оказавшись в инженерских кухарках, Меланья в два дня навела порядок в комнатах, отмыла окна, выскоблила полы, отстирала на реке жирной синей глиной половики и, воцарившись на кухне, принялась стряпать щи и котлеты. Получалось у неё ловко, и Лазарев вполне оценил её старания: через две недели всему заводу было известно о том, что Малашка «протырилась» в любовницы инженера.

«Вот и слава богу, разговелись, Василь Петрович!» – радовался Ефим. – «А то что ж это – без бабы жить… вовсе скверно! И как вы только Малашку сговорили-то? Баба ведь строгая! И на руку скорая! Мужики наши сколько раз пробовали – ничего не выходило! Так и отлетали от неё кубарьками! Вот что значит – учёный человек подвернулся!»

Лазарев улыбался, молчал. Меланья ходила по заводу счастливая, носила строгие «городские» чёрные платья и узорные полушалки и завистливых шепотков не слушала. Дом инженера она держала в порядке, готовила, убирала, – не трогая, впрочем, фантастический беспорядок на рабочем столе, – чинила незатейливое лазаревское платье и бельё и даже развела в палисаднике цветы. Вместе с инженером они иногда надолго уходили в тайгу, гуляли там по прилескам, о чём-то серьёзно разговаривали. Работающие в ямах возле Судинки жиганы божились, что заводской инженер на руках носит Малашку к реке, и оба при этом хохочут так, что птицы стаями поднимаются с берегов. Антип, узнав об этом, окончательно успокоился:

«Всё! Прибрала Малашка Василья Петровича к рукам! Глядишь, теперь и грех запойный с него скатится! Когда добрая баба за дело берётся, всё на лад идёт!»

Старший Силин как в воду глядел: уже больше года ему не приходилось являться в дом своего начальства с полными вёдрами в руках.

… – Понимаешь, мы ведь год из года чиним эти заводские печи! – задумчиво говорил Лазарев, сшибая прутиком высокие метёлки донника. – И я никак в толк не возьму: откуда постоянно эти трещины? И ведь не по кирпичным швам, это бы ещё полбеды… а по самому камню? И, главное, аккурат посередине сезона хотя бы одна винница выходит из строя! И хорошо ещё, если без жертв и пожаров!

– Известно, отчего, – от жару… – пожимал плечами Антип. – Нешто можно этакое вытерпеть – ведь с утра до ночи топят! Как печь ни сложи – а всё едино больше сезона не выживет!

– Ну и почему, собственно? Я бывал на заводах в Поволжье, и там такого же сложения печи выдерживают без ремонта несколько лет. Домны на Чусовой – и те держат, а там ведь чугун льют! А у нас тут что? Нет, как хочешь, а всё дело или в глине, или в добавках!

– Уж какой год я от вас это слышу! – усмехнулся Антип. – А толку чуть! Уж чего только вы не пробовали!

– Сейчас должно получиться. – убеждённо сказал Лазарев. – Я говорил с Афанасием Егоровичем. Он дал добро на постройку пробной печи в новом корпусе! Всё равно раньше осени работы там не запустят, так мы с вами должны успеть…

– А вот эта, по-вашему, крепше будет? – недоверчиво спросил Антип, прихватывая с воза щепоть синеватой жирной глины и растирая её в огромной ладони.

– Мне кажется, да. Я провёл начальный анализ, и, похоже… Ефим, ну ты и зеваешь! Просто сквозняк по спине идёт! Чем ты ночью занят был?

– Прощенья просим, Василь Петрович, – закрыв рот, отозвался Ефим. – Танюшка у нас ночь напролёт пузом страдала. Известное дело – дитё малое… А Устька-то накануне вовсе не спала, потому новую партию пригнали. А там и обмороженные, и с язвами, и с дулями, и чего только нет! Ну, я её спать спровадил, а сам Танюшку всю ночь на руках и проносил… Уж светало, когда унялась!

– Знаешь, мог бы и сказать. – сердито заметил Лазарев. – Я бы тебе дал в кустах пару часов передремнуть…

– Ну, вот ещё! – отмахнулся Ефим. – И так у вас как у Христа за пазухой, грех Бога сердить… Ништо, не впервой. У тятьки в деревне, как страда, – бывало, и по три-четыре ночи не спали! И попробуй привались где-нибудь в кусту – родитель сейчас вожжами аль супонью поперёк хребта! Мы хоть и на оброке завсегда были, так тятька не хужей барина над душой стоял, пошли ему здоровья… Антипка, это кто там едет? Вон, по-над берегом?

– Где? – Антип вытер потный лоб, повернулся. Река, сияющая от зноя, бежала в каменистых, поросших низким подлеском берегах. Один берег, на котором виднелись серые крыши винного завода, был пологим; другой возвышался высоким, заросшим лесом крутояром, по которому шла к мосту проезжая дорога. Сейчас по этой дороге ползла, спускаясь, телега, запряжённая рыжим коньком.

– Ну, Микешка едет… Как всегда. На завод, верно, кого-то везёт.

– У, фармазон… – процедил сквозь зубы Ефим. – Видит бог, доберусь я до него, выжиги!

– Да забудь ты про этот рупь несчастный! – хохотнул Антип. – Уж три месяца тому, всё едино не выжмешь.

– Надо будет – и выжму, и выбью, только не в том же суть! Он же сам чуть не на кресте божился: отдам, Ефим Прокопьич, опосля Рождества! Рождество уж прошло давно, Троица на носу, – а рубля и в помине нет!

– Будто ты Микешки не знаешь? За полушку удавится – а тут рупь цельный…

– Нечего было тогда и трепаться! – мрачно заметил Ефим. – Антипка, может, прижмём его на мосту-то? В реку скинем? Пущай побултыхается, жила!

– Ума лишился? – нахмурился Антип, глазами показывая на Лазарева – который, впрочем, с большим интересом прислушивался к разговору братьев. – Понимай, что Микешка-то – поселенец, а ты – кандальник! Кому хужей-то окажется?

– Ну, хоть пужнуть-то можно? Бить не буду, право слово! Только постращаю! Василь Петрович, а?

– Ефим, не бузи! – строго велел Лазарев.

– И не буду, больно надо… Только где ж справедливость-то?

Но когда телега уже подкатывала к мосту, Ефим не утерпел. И, поднеся ладони воронкой к губам, издал тоскливый и протяжный волчий вой, далеко разлетевшийся по реке. Шедший впереди Лазарев недовольно обернулся. Антип вполголоса выругался. Ефим широко ухмыльнулся. Но улыбка сбежала с его лица, когда рыжий конёк вдруг пронзительно заржал, дёрнулся в оглоблях и, не слушая испуганных криков возницы, – понёс. Над рекой раздался отчаянный женский визг.

– Баб, что ль, он везёт?.. – изумлённо спросил Ефим, поворачиваясь к брату. Но Антипа уже не было рядом: он нёсся через камни и кусты, с треском ломая ветви, – напрямик. Ефим помчался следом.

Они вылетели на мост как раз в тот миг, когда по нему уже гремели копыта всполошённой лошади. Братья кинулись наперерез, Антип первым схватился за постромки, не удержался, отлетел в сторону. Телега накренилась, два истошных вопля взлетели над мостом, – и в это время подоспел Ефим.

– Стой, холера!!! Стоять!!! Тпру, нечистая сила, кому говорят! – он повис на вожжах, сдерживая лошадь. – Куда тебя, зараза, понесло?.. Сто-ой!

Рыжий, не слушаясь, метался в оглоблях. Ефима поволокло за ним по мосту. На мост посыпались узлы, саквояжи, чемодан, какие-то мешки. Прямо под ноги Ефиму вывалился вопящий Никифор:

– Ой, мужики, барыню-то споймайте! В реку ухнула!

Ефим оглянулся – и едва успел увидеть чёрную тень, мелькнувшую на речной глади. Крикнув: «Братка, держи рыжего!», он махнул через перила и полетел в воду.

Его сразу же прожгло холодом до костей. Река Судинка рождалась в вечной мерзлоте и не прогревалась до дна даже в самый страшный июльский зной. К счастью, Ефим почти сразу разглядел в тёмной воде колышущийся лоскут платья. Набрав полную грудь воздуха, он ушёл в стылую глубину, ударился лбом о донную корягу, подхватил лёгкую фигурку – и пробкой вылетел с ней на поверхность.

Брат и подоспевший Лазарев тем временем сообща, вцепившись с двух сторон в постромки, остановили бьющегося рыжего и поставили на ноги Никифора, который отделался располосованной в кровь щекой и шишкой на лбу. Когда над поверхностью реки появилась голова Ефима, все трое кинулись к краю моста.

– Барыню примите! – отфыркиваясь, хрипло крикнул тот. – Не трепещется… Наглотамшись, поди…

Втроём кое-как подняли на мост бесчувственную женщину в отяжелевшем от воды платье и плотной дорожной накидке.

– Не шевелится. – напряжённо сказал Антип. – Нешто вовсе захлебнулась?

– Не думаю. – отрывисто сказал Лазарев. – Нужно поскорей снять с неё накидку… и хорошо бы платье тоже. Подождите-ка… – он принялся расстёгивать блестящие круглые пуговицы. Антип тем временем отвёл мокрые волосы с лица женщины. Лазарев мельком взглянул на неё – и руки его замерли. С губ сорвалось невнятное восклицание. Антип непонимающе взглянул на него – но в это время на мост, отплёвываясь и ругаясь, выбрался Ефим. Его трясло от холода, скулы отливали синевой, по лицу бежала кровь из разбитого лба. Едва утерев её, Силин-младший набросился на Никифора:

– Микешка! Совсем твой рыжий ополоумел?! С чего он нести-то вздумал? Таёжный конь-то, волков всю жизнь слышит! Уж и вниманья обращать не должен давно! Как ты зимой-то ездишь, когда они за каждой ёлкой воют?!

– Вот ума не приложу, что со скотиной сотворилось! – дрожащим голосом оправдывался Никифор. Руки его тряслись, он никак не мог разобрать перепутавшуюся упряжь. – Прошлым годом медведь из тайги рявкнул – рыжий и ухом не повёл! Что с ним сейчас стряслось – в толк не возьму! Это, надо думать, оттого, что барыня за вожжи взялась…

– Чего?.. – не поверил Ефим. – Барыня – за вожжи?! Да чего ты врёшь-то, Микешка?

– Истинно тебе говорю! – перекрестился Никифор и с ненавистью взглянул на неподвижную женщину. – Дай бог им, конечно, и здравья, и благополучия, и чтоб не остудились… только никакого житья от них всю дорогу не было! Добро ежели хоть полверсты после Иркутска молчком проехала, а уж опосля-я… Всё повыспросила, до самых кишок добралась! И как мы тут живём, и много ль в лесу разбойников, и не страшно ль с каторжными обитать, и верно ль, что в тайге золото пластами лежит… Сама чепуху всякую рассказывает, что, мол, теперь в столицах бабы с мужиками равные и начальство это вовсе даже дозволяет, и скоро повсюду так же будет… Ни на миг не умолкала, а ведь от Иркутска пять дён ехали! К вечеру у меня аж звон в голове зачинался! Знал бы – и на целковые её не купился бы: живот-то дороже! Уж нынче к заводу подъезжаем, думаю – ещё версты три-четыре, и вздохну слободно, – ан нет! Подай ей, вишь ли, рыжим править! Умеет, мол, она! Я и так, и сяк, несподручно вам будет, говорю, непривычные… Ничего слушать не желает, дай ей и дай! Ладно, думаю, конёк смирный, финта не выкинет… Дал. И враз вижу, что отродясь она вожжей в руках не держала, а спускаться уж к реке начали… Отдайте, говорю, барыня, не сердите бога, берег крутой, как раз сковырнёмся! А она, как блажная, только смеётся и за вожжи держится! Я уж на господню волю положился, молюсь, чтоб рыжему под шлею какой гнус не ткнулся… а тут этот волк возьми да завой! И с чего ему середь весны приспичило?! Сорок лет через тайгу вожу, а весной да летом волков не слыхал! Потому – сытые они летом-то…

Ефим предпочёл оставить вопрос Никифора без ответа. К счастью, в это время застонала женщина.

– Ну что, Василь Петрович? Очуялась?

– Да, пришла в себя… – отозвался, не поднимая головы, Лазарев. – Видимо, просто был обморок… от слишком холодной воды. Платьем пришлось пожертвовать. С твоей стороны, Ефим, было довольно глупо так шутить!

Последние слова были брошены резким, холодным тоном, которого ещё никто на заводе не слышал от инженера. Ефим с досадой опустил голову. Антип поспешил сказать:

– Давайте, Василь Петрович, мы барыню укутаем чем ни есть, – и в завод скорей. Ефимка, Никифор, вы там узлы соберите, не дай бог, потеряется чего! Барыня-то, видно, не из простых, и платье дорогое… Не взыщет она с вас-то за него, Василь Петрович? Вон как сверху донизу разорвали, теперь и не починить, поди…

– Думаю, что не взыщет. – не сразу ответил Лазарев. Подняв женщину на руки и шагнув с ней к телеге, он медленно, словно раздумывая над каждым словом, сказал. – Дело в том, что это… в некотором роде… моя жена.

– Чего?.. – оторопел Антип. Но телега Никифора уже тронулась с места, и до Силиных долетел лишь крик инженера:

– А вы сушитесь – и возвращайтесь сами на завод! Глину всё-таки надо довезти, Антип! И про кандалы свои в кустах не забудьте!

– И то правда. – спохватился Антип. – Сейчас бы так и вернулись – будто вольные… Ну, что стоишь, анафема?! Рассупонивайся! Сушиться будешь! Тьфу, варнацкая твоя душа! Наворотил опять дел!

Ефим, не отвечая, ожесточённо тянул с себя через голову мокрую рубаху. Та не поддавалась, липла к телу и в конце концов разорвалась от рукава до подола.

– Тьфу, сгори ты, проклятая! – скомканная рубаха полетела в реку, серым лоскутом легла на воду и неспешно поплыла по течению. Ефим лёг навзничь прямо на рассохшиеся доски моста, закрыл глаза. Дождался, пока брат сядет рядом. Тихо спросил:

– Что ж будет-то теперь, братка?

– Не знаю. – не сразу отозвался тот. – Вон, стало быть, как… Жёнка у нашего Василья Петровича имеется. Где ж её носило допрежь-то? И отчего он про неё ни слова не говорил?

– Отчего… Кто ты ему, чтоб он тебе докладался? – хмуро усмехнулся Ефим. – Вот ведь чёрт… И надо ж было так барыню-то опрокинуть нескладно… Огребём теперь лиха!

В небе над рекой по-прежнему парил ястреб. Следя за его неспешным полётом, Антип вполголоса подтвердил:

– Теперь уж всяко может быть.

– А может, пронесёт? – без особой надежды спросил Ефим. – Василь Петрович – мужик справедливый. Он сам видел, что не нарочно я…

Антип с сердцем махнул рукой:

– Угу… Все люди справедливые-то… покуда до их собственных баб дело не доходит. Вот кабы твою Устинью кто с моста в реку сбросил из баловства пустого… Что бы ты с тем человеком сделал, а?

Ефим честно представил себе, ЧТО бы он сделал. Потемнев, передёрнул плечами.

– А тут дело вовсе мутное. – со вздохом продолжал Антип. – Сам суди: три года ни о какой жене ни слуху ни духу не было! И знать никто не знал, что мастер наш – семейный! А тут вдруг как с неба упала! Отколь мы знаем, что там промеж них было? Может статься, Василь Петрович теперь и про всякое справедливие забудет. Как ни крути, он – начальство, а мы – люди кандальные. Кабы тебя теперь на Зерентуй в рудники не сослали.

– Нешто за такой пустяк на Зерентуй шлют? – принуждённо усмехнулся Ефим. – Может, просто отхлестать велят – и всего-то дел… Первый раз, что ль? Спина, слава богу, своя, не казённая.

– Дай бог… Устинью-то с тобой, случись беда, не отпустят. И меня тож. Как будем, братка?

– Ты с Устькой тут останешься. – не поднимая взгляда, сказал Ефим. – Как ещё-то?

Антип молча посмотрел на него. Невесело усмехнулся каким-то своим мыслям, отвернулся. Чуть погодя сказал:

– Ты смотри, Усте Даниловне покуда ничего не говори. Чего её полошить зазря? Ей и так беспокойства хватает. Уж коли ясно наше дело станет, тогда…

– Без тебя знаю. – огрызнулся Ефим. – Не бойся. Не скажу.

– Устя, я, право, не знаю, что мы можем сделать. – вполголоса, тревожно сказал Михаил Иверзнев. – Нога как колода. Вероятней всего, заражение уж налицо. Даже если взрезать от колена до щиколотки… Лампасными разрезами… Всё равно там будет куча свищей, и… Он всё равно, считай, остался без ноги. Теперь только отнимать.

Помощница Иверзнева, не отвечая, молча убирала грязные тряпки. Это была сероглазая женщина лет двадцати трёх, с хмуроватым, тёмным от загара лицом. Между её широкими бровями лежала сосредоточенная морщинка. Волосы Устиньи были тщательно убраны под холщовую косынку. Между делом она вполголоса приговаривала:

– Потерпи, Илья Иваныч… Потерпи, сердешный, чутку осталось. Пошто ране-то не пришёл? Ведь такое не враз начинается! Чего ждал, какого царствия небесного?

– Думал – само пройдёт. – отрывисто сказал Илья Кострома. По окаменевшим желвакам на его скулах было видно, какую страшную боль он терпит.

Костроме было около сорока лет. Это был убеждённый бродяга, бывалый каторжанин и умелый вор. На его подтянутой, суховатой фигуре ладно сидел каторжанский азям, всегда подпоясанный с некоторым кокетством тканым кушаком, которым по неведомым причинам Кострома очень дорожил. Этот невозмутимый мужик со спокойной улыбкой и жёлтыми, как у лесного кота, глазами всю жизнь болтался по России – от Сибири до Крыма, – сидел понемногу во всех губернских тюрьмах, работал и в рудниках, и на фабриках, и на железной дороге, и не было такого ремесла, которого бы он не знал. На заводе Кострома распоряжался плотницкими работами, и новый корпус винницы под его руководством рос, как на дрожжах.

«К чему тебе бродяжить, Илья?» – искренне недоумевал Лазарев, глядя на то, как ловко Кострома управляется с топором. – «Я бы на твоём месте, когда вышел на поселение, собрал бы артель – и царские деньги зарабатывал!»

«Не… Тоска меня возьмёт, Василь Петрович!» – Илья безмятежно щурил золотистые глаза. – «Характер у меня не мужицкий, а воровской. Мне без рыску, без лихого дела хоть в петлю лезь – тоска… Когда вот на каторге проклажаюсь – тогда, конечно, роблю, а куда деться? Но вот как на воле окажусь!.. Тогда ночь-матка в помощь, Господь-Бог на стрёме! Сичас вот только тепла дождусь – и в тайгу! Лет с пяток обо мне и не услышите!»

Несмотря на прозвище, Кострома говорил без волжского оканья, правильным городским языком, лишь изредка, «для форсу», вставляя блатное словцо. Поговаривали, что он из староверов, но сам Илья это не обсуждал никогда.

Сейчас Кострома лежал в «смотровой» заводского лазарета на широкой скобленой лавке, запрокинув побелевшее от боли лицо. Устинья, наклонившись, внимательно осматривала его вздутую, побагровевшую ногу.

– С чего началось-то, Илья Иваныч? Зашиб?

– Зашиб. – сквозь зубы подтвердил Кострома. – Топор, вишь, обухом на ногу упал. Я, дурень, ещё порадовался, что обухом, а не лезвием… Потёр, да и забыл. А она, проклятая, ныть начала. И чем далее, тем хужей! Завязывать пробовал…

– Почему не пришёл? – снова сердито спросил Иверзнев. – Может быть, не дошло бы до такого! И что ты за человек, Илья?! Другие с пустяковым порезом в лазарет бегут да чуть ли не гнойную гангрену из царапины представляют, чтобы пару дней на койке передохнуть! Иванов-пятый давеча Прохорова корня наглотался, чтобы жар себе поднять! Чуть не помер, дурак! А у тебя всё навыворот!

– Не могу лежать-то подолгу… Скучно! И работа, опять же, стоит, а ведь уже под стропила подвели! Много ль без меня наши лапти настроят? – Кострома вдруг приподнялся на локте и впился тревожными глазами в лицо доктора. – Михайла Николаевич! Нешто впрямь ногу оттяпаете? Куда ж мне без неё-то? Ни в работу, ни в рысковое дело… Это что ж – теперь и в побег, что ль, летом не уйти?! Барин! Устя Даниловна! Тогда уж, воля ваша, сразу насмерть режьте! Не буду без ноги существовать!

– Помолчи! – резко приказал Иверзнев. – Устинья, мне надо с тобой поговорить.

Фельдшерица кивнула и, перед тем, как выйти вслед за доктором из смотровой, ловко собрала и швырнула в лохань грязные тряпки, снятые с ноги Костромы. Тот поймал её за юбку:

– Устя Даниловна! Я ведь знать должон…

– Потерпи, Илья Иваныч. – спокойно сказала она, высвобождая подол. – Я тебе слово даю, что без твоего согласья ничего делать не станем. Полежи покуда.

Вор откинулся на лавку и, едва дождавшись, пока за Устиньей закроется дверь, бешено, сквозь стиснутые зубы, выматерился. Глаза его влажно, подозрительно блестели.

– Устя, надо отнимать ногу. – жёстко повторил Иверзнев, оставшись наедине со своей помощницей в маленькой «лаборатории», увешанной по стенам пучками сухих трав и корешков. – Более тут ничего сделать нельзя. Я видел такие вещи на войне. Гниение пойдёт выше, и он просто умрёт от заражения крови. Которое, не дай бог, уже началось, и тогда… Устя, будем отнимать! Мы, по крайней мере, жизнь ему спасём!

Устинья молча покачала головой.

– Ты не согласна? – изумлённо спросил Иверзнев. – Но… что же ещё, по-твоему, можно сделать? Взрежем, почистим… но ведь надежды всё равно никакой! Вовсе никакой! Он уже весь горит! К ночи жар поднимется выше – и всё! Устя, о чём ты думаешь? У тебя были похожие случаи?

– У самой не было. – Пальцы Устиньи мерно постукивали по краю выскобленного стола. – А бабушка вот делала. Был у неё случай такой. В Болотееве нашем. Тоже мужику на работах локоть зашибло. Он и не спохватывался, покуда его втрое не разнесло да жар не поднялся… всё как у Ильи Иваныча!

– И что же сделала твоя бабка?

– Перво-наперво вскрыла да гной выпустила. А после – потихоньку, травками… Сбор особый есть. Зверобой да мышья трава, да ещё мать-и-мачеха. А дальше уж, ежели выживет, то щавелевым корнем с чередой в равных долях да ещё…

– Ежели выживет, Устя! – тихо напомнил Иверзнев. – Надежды нет.

– Тот мужик у бабушки поднялся. – упрямо сказала Устинья. – Всё лето мы его подымали. Однова думали, что уж – всё… Да болями он, сердешный, долго маялся! Уж как только бабку не проклинал, что сразу помереть не дала! А к осени – поднялся! И рука не отсохла, а вовсе живой осталась, только что гнулась плохо. – Устинья вдруг прямо взглянула в лицо доктора серыми серьёзными глазами. – Михайла Николаевич, я с вами спорить не стану. Вы – доктор, и решать вам. Право слово, я и сама не знаю, что лучше… Илья Иваныч! Да что ж это такое! Нешто я дверь не заперла?!

Иверзнев обернулся. В дверном проёме, держась за косяк, с перекошенным от боли лицом стоял Илья Кострома. Услышав возглас Устиньи, он криво ухмыльнулся:

– Как есть заперла, Устя Даниловна. Так какой запор от знающего-то человека?.. Барин, вот моё тебе слово: не дам ногу отымать! Меня вся каторга знает, я слов на ветер не бросаю. Коль отрежешь – в тот же день в петлю влезу. Я тебя не стращаю, не думай. Просто мне так сподручней будет, чем с культяшкой маяться.

– Но, Илья, послушай… – растерянно начал было Иверзнев. Но вор перебил его:

– Пущай Устя Даниловна делает, как говорила. Помру – стало быть, воля божья, отгулял своё. Вашей вины не будет, а мне так лучше.

Иверзнев посмотрел на Устинью. Та глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду. Решительно сказала:

– Илья Иваныч, я тебе врать не стану. Может статься, впрямь не выживешь. Нога твоя вовсе худа. Коль Михайла Николаич тебе её отымет – живым будешь и ещё много лет проживёшь. А коль я возьмусь по-бабкиному лечить – ещё невесть что получится, потому как…

– Лечи, Устя Даниловна! – хрипло перебил её Кострома. Жёлтые глаза его отчаянно смотрели в лицо фельдшерицы. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Лечи, бог в помочь.

– Больно будет – страсть…

– Ничего. Бог терпел и нам велел. Дай водки, коль не жаль, да палку какую в зубы. – вор вдруг прислушался к чему-то во дворе и усмехнулся. – Да вон и Ефим твой пришёл! Зови, пущай держит.

– Ну, коль так… – Устинья перекрестилась и быстрыми шагами вышла в сени. Вскоре её голос раздавался уже со двора. – Ефим! Переоденься живо, руки вымой да поди! Да Антипа Прокопьича тоже зови! Держать надобно! Ну, Михайла Николаич, – помоги нам Христос…

Операция длилась долго. Первыми, как обычно, из «операционной» вышли вспотевшие и злые братья Силины. Им в обязанность обычно вменялось держать больных при хирургических вмешательствах, и дело это оба брата терпеть не могли. Обойтись без них, однако, никак нельзя было: в стальных тисках силинских рук ни один заводской страдалец не мог даже трепыхнуться.

Солнце успело спуститься над крышами, повисеть в окне красным шаром, а затем и скрыться за дальним лесом, накрыв завод мягкими весенними сумерками. В небольшом «предбанничке» лазарета собралось довольно большое общество. На лавке у окна сидела заводская стряпуха Анфиска, которая пришла покормить двухмесячную Устиньину дочку. Присосавшись к набухшей груди кормилицы, Танюшка умиротворённо чмокала. Собственный младенец Анфиски в это время деловито ползал по полу, атакуя сапоги Ефима. Ефим стоял, опёршись о притолоку, тянул из корчаги ледяную воду и между глотками облегчённо вздыхал:

– Вот спасибо-то тебе, Анфиска… Никакого с ней сладу нет, когда Устька занята!

– А я сколь разов тебе говорила – не дожидайся, покуда дитё закатываться начнёт! – ворчала Анфиса. – Как проснулась – сейчас хватай и до меня тащи! Нешто мне труда много – младенца покормить? Молока-то, слава богу, – хоть на торг выноси… Смотри-ка, до чего дитятю довёл – титьку хватать поначалу не хотела, плакала!

– Да думал – сама уснёт. – оправдывался Ефим. – Бывало ж так – поносишь, покачаешь… Сегодня, видать, настроенье у ней не то. Антипка, поди убогую с улицы приведи!

Антип вышел из избы – и вскоре вернулся, ведя за руку девушку лет двадцати в грязном казённом сарафане. Грязь была ещё сырой, её пятна покрывали и лицо девушки, и её неряшливо повязанный, сбившийся набок платок.

– Анфиска, тряпицу подай там – личность вытереть Васёнке…

– Опять, что ль? – посочувствовала стряпуха, оглядываясь в поисках полотенца. – И что за нужда бабам блажную обижать? Василиса им не ответить, ни отругнуться в ответ не может… Всё равно что младенца цапать! Васёнка, да ты поди обмойся! Вот ведь горе… ей-то будто и всё равно!

– Так ведь бабам-то тоже тяжко, Анфиска! – с досадой ответил Антип, подталкивая Василису к бадье с водой и подхватывая поданное полотенце. – То не бабы повинны, а начальство… Вольно ж было убогую наряжать воду таскать! Бабы-то вместе с ней в одной упряжке бочку тянут-надрываются, – а Васёнка то замешкается, то встанет, то вовсе наземь сядет… Всему делу остановка! Бабы раз скажут ей, другой, третий, после орать начнут… А потом уж и терпёж рвётся! Сами все надорванные, где им Васёнку-то жалеть! Её бы в другое место куда… чтоб не мешалась никому. Василиса, да ты смотри – льётся ведь у тебя! Тьфу… Дай-ка я сам!

Антип мягко отстранил Васёну от бадьи. Сам, черпнув воды, умыл её, вытер лицо потёртым полотенцем, усадил на лавку и сунул в руку кусок хлеба. Василиса поднесла было ломоть ко рту – но рука её опустилась, едва поднявшись. Хлеб упал на пол. Девушка не нагнулась за ним. Антип, вздохнув, поднял его и положил на лавку. Васёна не повернулась. Её исхудалое, бледное, невероятно красивое лицо осталось неподвижным. Синие, большие глаза тупо, не мигая, смотрели в угол.

Василиса пришла на завод этой весной с очередной кандальной партией. Заводчане, взбудораженные было её красотой, быстро отступились, поняв, что вновь прибывшая красавица – «блажная». Подробности рассказал Ванька Чигирь – молодой вор, прибывший в одной партии с Василисой.

– Вовсе ничего не смыслит, мужики! Целыми днями по этапу шла, в одну точку смотрела – по грязи, по воде, по льду… всё едино! Как через деревню какую идём – другие бабы сейчас просить, жалостное петь, железами греметь, а эта – ни словечка! Даже не глядит! В самую руку уж ей кусок сунут – ещё и не заметить может! Вовсе шамашедчая! С морды-то красивая… Кандальники наши, кто без своей бабы шёл, почитай что все к ней под юбку перелазили – так ей и то пустяк! Мужики-то обижались даже, дурни! А чего обижаться, коли у бабой с головой нелады? Я и сам на неё влезал, было дело под Владимиром ещё… Вот вам крест истинный – с колодой дубовой перелюбиться легше! Лежит эта Васёна – и не шевелится! Ещё и всхрапнуть под тобой может… На кой чёрт она нужна, дурища? Не-е-ет… по мне, пусть лучше с рожи неказиста – зато живая и дрыгается!

Каторжане ржали. Василису оставили в покое.

В бабьем бараке убогой тоже пришлось несладко. Каторжные женщины общими стараниями старались, как могли, поддерживать чистоту в своём жилище. Немало этому способствовала и фельдшерица Устинья, прямо говорившая, что половина всех болезней – от грязи и что ленивых чушек она лечить не станет. Пол всегда был метён и мыт, со стен смахивалась паутина. Бабы даже умудрялись в свободное время плести тряпочные половики и вовремя их стирать. Васёна же не замечала ни своей грязной, порванной одежды, ни измазанных глиной ног.

«Явилась, свинюха, на наши головы…» – бурчали бабы. – «И ведь пришло начальству в ум блажную на каторгу слать! Небось, и убила кого-то по слабой голове… так за что ж убогую судить? А нам теперь что с ней делать? У нас ведь дети тут по полу ползают! Устя Даниловна крепко-накрепко велит, чтоб чистота была, а эта?!. Нанесёт грязи и не заметит, сама хуже дитяти! Так дитё хоть вразумить, научить можно, а этой – что в лоб, что по лбу! Зла на неё не хватает!»

Ещё хуже стало, когда Василиса оказалась «в упряжке». Каждый день бабы, впрягаясь по десять-двенадцать в ременные петли, волокли от реки бочки с водой для заводских нужд. Двигаться нужно было непременно в ногу, дружно и слаженно. Василисе же ничего не стоило остановиться посреди дороги и уставиться на плывущие в небе облака. На неё кричали, замахивались, колотили между лопаток кулаком, – а она лишь вздрагивала и тупо смотрела синими огромными глазами на разъярённых товарок. Дважды потерявшие терпение каторжанки били её всерьёз. Сегодня был третий раз.

– Убирать её из упряжки надо, не то бабы её вовсе порвут. – хмуро сказал Антип. – Нешто до начальства сходить?

– Оно тебе надобно? – пожал плечами Ефим, думая о своём.

– Да жалко ж… – Антип вдруг умолк на полуслове, глядя через плечо брата на Василису. Недоумевая, Ефим повернулся и увидел, что та встала и пошла к столу, на который ещё утром Устинья вывалила ворох принесённого из тайги борца. Разобрать их фельдшерица не успела, и лиловые, трубчатые соцветия пахли терпко и остро на всю избу. Наклонившись, Василиса внимательно разглядывала их. Затем её разбитые, все в коричневой корке запёкшейся крови губы дрогнули в слабой улыбке.

– Цвето-очки… – медленно, протяжно выговорила она. – Цветики госпо-одни…

Антип изумлённо взглянул на неё:

– Васёнка! Тебе цветочки нравятся?

Но Василиса вздрогнула от его голоса, словно от удара, неловко опустилась на лавку, и лицо её потухло.

Антип вздохнул. Взглянул на сумрачную физиономию брата. Вполголоса сказал:

– Не изводись ты до времени, братка. Обойдётся ещё, может…

Ефим не ответил.

– Михайла Николаевич, кормилец, спасу нет… – простонала Устинья, в первом часу ночи падая на лавку в «смотровой». – Дозвольте хоть нынче без писанья обойтись!

– Устинья, я тебе не могу приказывать. – Иверзнев, осунувшийся от усталости, убирал в шкаф скатки бинтов. – Но мы ведь с тобой договорились! И я сам сейчас сяду заполнять историю болезни! Знаешь, уж коли что решено – надо выполнять. Хотя бы пять минут, Устя! Хотя бы десять строчек! Ты ведь уже шестой день про синюху дописать не можешь! А ночью у Костромы может наступить кризис, и вовсе уже будет ни до чего!

– Да когда же тут… – начала было Устинья, – но, увидев, что Иверзнев решительно вытащил с полки разбухшую тетрадь и чернильницу с пером, только тяжело вздохнула.

– Воля ваша. Дайте только сбегаю Танюшку покормлю да положу.

За окном сгустились сумерки, и сквозь заржавленную решётку в комнату робко смотрел молодой месяц. В «операционной», где днём «вскрывали» ногу Костроме, уже всё было отмыто и отскоблено. Окровавленные тряпки мокли в лохани, прокипячённые хирургические инструменты сохли под полотенцем в жестяной миске. Из-за прикрытой двери в общую палату доносился ровный, дружный храп.

– Сегодняшнюю операцию я просто обязан описать! – Иверзнев торопливо раскладывал на столе письменные принадлежности. – Мы такого не делали даже на войне в госпитале! Даже Пирогов не брался!

– А ну как помрёт Кострома у нас ночью? – робко спросила Устинья. – Жар-то держится, не падает! Уж и так кажин час обтирать хожу…

Иверзнев ничего не ответил. Решительно придвинул к себе тетрадь и принялся строчить. Устинья молча взяла с полки стопку бумаги. Она выучилась грамоте три года назад, но писать на сшитых тетрадных листах ей было по-прежнему трудно: особенно огорчали её кляксы. Видя её переживания, Иверзнев привозил ей из Иркутска обычную писчую бумагу. Чтобы не изводить время на скучные упражнения, Михаил заставил свою помощницу составлять травник.

«Устя, ты даже не понимаешь, какую можешь создать полезную книгу! Я ведь и половины не слыхал того, что ты знаешь о травах и корешках! Нас совсем не тому учили в университете! Вот, не дай бог, расстанемся мы с тобой, увезёт тебя твой Ефим на поселенье – и что я буду делать один? Как лечить местное общество? Сделай милость, каждый вечер пиши хоть по нескольку строк о каждой травке! Где растёт, для чего используется, в какое время лучше собирать, как сушить и хранить… Ведь сколько вас, таких знахарок, по глухим деревням пропадает, а все знания только и передаются из уст в уста! А ежели ведунья помрёт неожиданно?!»

«Не может такого статься.» – серьёзно возражала Устинья. – «Ни одна ведовка не помрёт, покуда силу не передаст внучке аль дочке. Без того её и Господь не примает! Вот мне бабушка сказывала, её мать десять дён при смерти лежала, покуда бабка на барских работах в дальней деревне была! Высохла вся, посинела, язык уж отнялся – а всё не помирает! Бабка вернулась, в избу вбежала, только-только успела матери руку дать – та враз ей силу и скинула! И в тот же миг отошла! По-другому-то никак нам…»

«Тебе лучше знать.» – дипломатично говорил Иверзнев. – «А травник всё-таки пиши! И тебе упражнение, и потомкам польза! А мне просто спасение будет! И обязательно – хоть понемногу, но каждый день!»

Взяв с верха стопки наполовину исписанный большими старательными буквами лист, Устинья некоторое время, шевеля губами, перечитывала написанное, потом аккуратно окунула перо в чернильницу и принялась писать.

– Михайла Николаевич, «леший» через «есть» или через «ять» писать надобно?

– Через «ять»… – рассеянно отозвался Михаил, который самозабвенно строчил в своей тетради. – А зачем тебе понадобился леший в научном труде?

– Да как же? Синюху после «леших дней» брать вовсе нельзя, у неё в горечь весь корень уходит! – высунув от усердия язык и не замечая чернильных пятен, размазавшихся по щеке, Устинья выводила корявые буквы.

– Так не пиши «лешие дни»! Пиши, как полагается… как там в Святцах? На Ерофея-мученика? Стало быть, четвёртого октября.

– Хоть «октября»-то мне напишите!

– Сама, сама! Посмотри вон, как в календаре это писано, и… Петька, чего тебе?

– Дрова принёс, барин! – двенадцатилетний мальчишка с грязными, падающими на глаза волосами шагнул через порог с охапкой поленьев. – На завтра вот… Устинья Даниловна, дядя Ефим спрашивает – спать пойдёшь ли?

– Опосля, Петька, опосля… не сбивай! – отмахнулась, не поднимая глаз, Устинья. – Сами-то поели?

– Поснедали с дядей Ефимом. Танюшку Анфиска уложила.

– Вот и спасибо ей… ступай. Скажи Ефиму, что спать не приду, у Костромы перелом наступить может.

Петька понимающе кивнул, аккуратно сложил дрова на полу у печи и вышел. Это был обычный каторжный мальчишка, появившийся на заводе год назад вместе с очередной кандальной партией. Мать его умерла в пути. Голодного и напуганного пацанёнка с обмороженными ногами отправили в лазарет, где за него взялась Устинья. Петьке повезло: все пальцы на ногах удалось спасти. Вскоре он лихо рубил дрова в больничном дворе, таскал воду и без капли брезгливости стирал в лохани перепачканные кровью и гноем полотняные бинты. Устинье и Ефиму мальчишка пришёлся по сердцу, и довольно быстро Петька перебрался к ним на постоянное житьё. Когда Устинья забеременела, её замучили постоянные головные боли и головокружения. От приступов тошноты по утрам иногда было невозможно встать, и без помощи худого и молчаливого подростка Усте пришлось бы совсем невмочь.

«Господь мне тебя послал, Петька!» – с улыбкой говорила она. – «Ну вот что бы я без тебя делала-то?»

«Да ладно тебе, тётка Устя…» – по-взрослому отмахивался тот. – «Говори, чего нынче пособить надобно?»

«Полы бы в смотровой вымыть… В палате из-под лежачих вынести… Да не убивайся всмерть, я сейчас и сама уж встану…»

«Лежи, куда уж… Велика работа!» – цедил сквозь зубы мальчишка и, подхватив в сенях ведро, вприпрыжку нёсся через лазаретный двор к реке.

Вскоре к долговязой, нескладной Петькиной фигуре привыкли и больные, и доктор, и заводское начальство. Когда же родилась Танюшка, Петька и вовсе перешёл в бессменные няньки. Миссию свою он выполнял без спора и даже с удовольствием, качал в люльке Танюшку, носился с ней на руках в женский барак к Анфиске и успевал ещё наносить воды и наколоть дров. А по вечерам неизменно оказывался в лазаретной палате, где Устинья рассказывала «болящим» свои сказки.

Ночь тянулась долго. Тикали часы на стене, покрикивали часовые у заводских ворот. Скрипело перо Устиньи. Иногда скрип прекращался: Устинья роняла отяжелевшую голову на стол. Но, тут же очнувшись, тёрла глаза и упрямо продолжала писать. Иверзнев, который уже закончил заполнять свои бумаги, несколько раз пытался отправить её спать, но Устинья, уже увлёкшаяся, мотала головой:

– Нет, Михайла Николаевич. Уж хоть про синюху дописать, а то, и впрямь, сколько ж можно… Не женьшень, чай, чтоб цельную неделю на неё одну тратить! Как написать, ежели лист навроде рябины – одиночкой без пары заканчивается? Длинно эдак по-учёному говорится?

– Непарноперистый. – Михаил вдруг резко поднял голову. – Устя… ты слышишь?

Но Устинья уже и сама вскочила с места, уронив перо на бумагу. Большая клякса расплылась прямо на недописанном слове «непарноперистый».

– Кострома это! Охтиньки… – не договорив, она кинулась в палату.

В большой комнате было светло от лунного света. Голубые квадраты лежали на полу. С нар свешивались въерошенные головы.

– Кострома страдает, Устя Даниловна. – уважительно доложил Ванька Сухой – старый каторжанин с обожжённым дочерна на последнем пожаре лицом. – Ты велела покликать…

Устинья подошла к нарам у окна. Осунувшееся, искажённое болью лицо Костромы блестело бисеринками пота. Острый кадык ходил вверх-вниз по горлу.

– Устя Даниловна… Отхожу, никак? Пить, за ради Христа…

Устинья пощупала его лоб. Зажгла лучину, осмотрела ногу. Собрав все силы, спокойно сказала:

– Не отходишь, Илья Иваныч. Вишь – в пот тебя бросило… стало быть, жар падает. Хорошо это. Больно тебе?

– Больно. – коротко, не открывая глаз, подтвердил Кострома.

– И это хорошо. Стало быть, жисть в тебе стражается. И тут уж кто кого: али болесть тебя, али ты – болесть. Терпи, Илья Иваныч. – Устинья горько усмехнулась. – Сам же сказывал, что на русского вора управы у Бога нет… Терпи. Попить дам сейчас. Горько будет, но так нужно. Со снадобьем вода.

Она ушла, вернулась через минуту с деревянным ковшом, дала Костроме напиться. Тот жадно тянул тёмную, холодную, пахнущую сеном жидкость, явно не чувствуя вкуса. Напившись, повалился на постель. Уверенно сказал:

– Помру, Устя Даниловна.

– Не помрёшь, Илья Иваныч. – так же уверенно сказала Устинья («Господи, прости прегрешения мои, прости, коли лгу…»). – Терпи, уж к утру легче станет. Михайла Николаевич хорошо нарыв твой вскрыл, всё гнильё выпустил… молись, даст Бог, выздоровеешь. Побежишь ещё через тайгу-то!

– Посидела бы… а? – хрипло попросил он.

Устинья вздохнула. Поставила мокрый ковш на подоконник, присела на край нар. Бережно погладила встрёпанную голову Костромы, вытерла своим фартуком пот с его лба. Глядя в голубое окно, медленно, вполголоса заговорила:

– А вот в дальнем царстве, в заморском государстве, при царе Солмоне, при царице Агарице жила-была девка-боярышня – да такова, что лучше нету! Жила она в лесу, на охотничьей заимке: тятька её от женихов прятал, украдут – боялся… И вот, повадился на ту заимку старый леший ходить! Что ни вечер – то тащится, а чтоб девка не пугалась, через трухлявый пень кувырк! – и молодцем обернётся! Вовсе человек, только кафтан не на ту сторону запахнут, да сапоги не на те ноги вздеты! Ну да девке невдомёк, радуется… И вот однова, как тятьки опять в дому не случилось…

Один за другим послышались несколько глухих шлепков: «ходячие» больные попрыгали с нар. Неслышные тени перемещались по палате, стягиваясь к постели Костромы. Вскоре вокруг Устиньи образовалось плотное кольцо каторжан. Лунный свет блестел в их широко раскрытых глазах. Время от времени кто-то восхищённо крякал, на него тут же шипели. Кострома лежал закусив губы, тяжело дыша. Голос Устиньи звучал тихо, спокойно. Ладонь её по-прежнему поглаживала голову вора. С порога, незаметный в темноте, на Устинью безотрывно смотрел Иверзнев.

Ночью Ефиму не спалось. Он сидел в темноте за столом, следил взглядом за лунным лучом на бревенчатой стене. Слушал, как скрипит за печью сверчок, как посапывают во сне дети. Петька на лавке спал плохо, стонал: «Мамка, студёно… Ноги гудут, мамка…» – и Ефиму несколько раз приходилось вставать и переворачивать мальчишку с боку на бок, чтобы тот угомонился. Раза два всхлипнула и Танюшка, и Ефим торопливо брал её из люльки на руки.

Жена забежала около полуночи, всего на минутку, чтобы покормить грудью дочку. Ефим в это время лежал ничком на лавке и притворялся, что засыпает. Из-под полуприкрытых век смотрел на осунувшееся от недосыпа лицо Устиньи, слушал её тихий голос, напевающий колыбельную: «У кота-то, у кота колыбелька золота…». Против воли думал о том, что, может статься, никогда больше не увидит ни Устьки, ни дочери.

Несмотря на усталость, Устинья всё же что – то почуяла: уложив Танюшку в люльку, вполголоса спросила:

– Стряслось что, Ефим?

– С чего?.. – зевнул он, умирая от страха: не поверит, возьмётся расспрашивать, а когда он ей соврать мог?.. Но жена, видно, и в самом деле умоталась до полусмерти, потому что больше ничего не спросила. И, уже уходя, шёпотом велела с порога:

– Ежели Танька раскричится, ты мне в стену бухни, позови! Некогда мне нынче, у Костромы кризис будет…

Он не отозвался, делая вид, что заснул. Устинья ушла, и впервые за всю свою семейную жизнь Ефим порадовался этому. Прежде у него руки чесались поубивать и этих варнаков, которых и перевяжи, и напои, и нос подотри, и сказку расскажи, и доктора, завалившего чужую бабу работой выше головы, и саму Устьку, которая замуж-то вышла, а дитём да мужиком заняться всё недосуг – с больными убивается да в бумагах пишет… Но нынче всё это было как нельзя кстати. Тревога не отпускала, мучительно сосала сердце. Ефим то сидел, сгорбившись, за столом, то вставал и принимался ходить по пустой горнице, то подходил к люльке, смотрел в лунном свете на спокойное личико спящей малышки. Ночь тянулась медленно, и в голове Ефима день за днём, год за годом проплывала прошлая жизнь. Родное, полузабытое уже Болотеево, Москва, долгий путь по этапу в Сибирь, Иркутск, завод, пожар… И всегда рядом с ним были брат Антип и Устька. Устинья, молчаливая колдунья с неласковым взглядом серых глаз, которые, когда она радовалась или удивлялась чему-то, делались вдруг синими-синими, как весенний лёд. Как он любил эту игошу разноглазую, будь она неладна! Как с ума сходил по ней ещё на селе, как готов бы за ней куда угодно – на каторгу, в Сибирь, хоть к чертям на вилы – лишь бы с ней, лишь бы не расстаться никогда… А теперь вот один Бог знает, как повернётся. Может, и не увидятся больше. И не обнимет он эту чёртову ведьму, не стиснет в кулаке её косу, не прижмётся она к нему в ответ так, как одна только Устька и могла – до боли, до сладкой тоски…

«И ведь год всего до поселенья остался!» – с горечью думал Ефим, глядя в окно, на холодные весенние звёзды. – «Железа бы сняли… Поселились бы мы с Устькой при заводе, всё равно её из лазарета на вожжах не утащишь… Хозяйство бы начали… А теперь ведь – всё! Слава Богу, Устька не одна тут останется, коли мне в рудники назначат… Антип костьми ляжет – а её не бросит и детей подымет… А коль я в земле загину – так и женится на ней наконец-то! Столько лет дожидается, собачий сын!» Мысль была несправедливая, злая, и в другое время Ефим прогнал бы её – как прогонял уже не раз. Но сейчас ожидание неминучей беды комом стояло в горле, и отогнать тяжёлое раздумье Ефим не мог.

Он знал, что жену Лазарева благополучно доставили на квартиру инженера, что там ею занялась Меланья. Но как себя чувствует «сбрыкнутая» в реку барыня, выяснить не удалось. И к утру, когда лунные пятна погасли, а на подоконник несмело лёг предутренний луч, Ефим уже был уверен: с минуты на минуту за ним придут и уведут в «секретку». Он сел на лавку, прислонился спиной к стене, закрыл глаза, подумал: «На минутку…» – и провалился в забытьё.

Он не проспал и получаса, когда в окно постучали. Ефим вздрогнул, вскочил. В глазах ещё стоял сон, но вчерашнее вспомнилось мгновенно: словно тяжкий валун разом грохнулся на плечи.

В горнице стоял серый рассветный свет. Дети спали. Петька скрючился от холода, и Ефим прикрыл его тулупом. Обернулся к окну. Там всё было белым и зыбким от утреннего тумана.

Стук повторился: чуть слышный.

– Ефимка! Выходь… На работу пора!

«Антипка…» Ефим глубоко вздохнул, прислонился к стене. С минуту стоял так с закрытыми глазами, силясь проглотить вставший в горле ком. Затем вытер испарину на лбу, дёрнул с гвоздя азям и шагнул за порог.

Под окном стояла телега, запряжённая старым гнедкой. Антип поправлял хомут. Лазарев стоял рядом, раскуривал папиросу. На воротнике его суконной куртки блестел серебристый налёт росы.

– Доброго утра, Василь Петрович. – подойдя, осторожно поздоровался Ефим.

– И тебе тоже. – не обернувшись, отозвался тот. – Ну – едем?

Солнце ещё не поднималось над лесом: небо лишь слегка светлело, в нём таяли звёзды. Лохматые ветви елей, казалось, были затянуты тусклой серебряной плёнкой. Заводской колокол ещё не звонил. Острог и поселения спали, и лишь из нескольких труб поднимались тонкие дымки. Река и берег возле неё были сплошь затянуты туманом, в котором кое-где виднелись спины отпущенных в ночное лошадей. Одна из них вдруг подала голос, негромко, словно нехотя заржав. Запряжённый в телегу гнедой сразу же ответил ей, вскинув голову и обдав идущего рядом Ефима брызгами росы.

– Не балуй, дурень! – обругал его Ефим. Глубоко вздохнув, подумал о том, что, кажется, всё-таки пронесло. Ведь, если бы Лазарев собрался жаловаться на него, Ефима Силина, начальству, то, верно, не пошёл бы с ним как ни в чём не бывало утром на работу… Но облегчения эта здравая мысль не принесла. Он покосился на шагающего рядом брата. Антип понял всё без слов и вполголоса окликнул:

– Василь Петрович! Как здоровье супруги-то вашей? Не захворала опосля вчерашнего?

Лазарев ответил не сразу, и братья успели несколько раз тревожно переглянуться, прежде чем из тумана донеслось негромкое:

– Всё благополучно.

На опушке леса братья привычно стянули с себя кандалы. Ефим при этом глаз не сводил с Лазарева, но тот спокойно ждал их, стоя рядом с лошадью, похлопывал прутиком по сапогу и молчал.

День задался ясный, солнечный. Вековой лес вокруг звенел голосами птиц. Роса быстро высохла, и небо ясно засинело между мохнатыми ветвями сосен. Всё, казалось, шло как обычно. Лазарев то работал наравне с братьями лопатой, то отходил вглубь леса и лазил там по кочкам, поднимая комки глины и разминая их в пальцах, то вполголоса производил какие-то расчёты, занося их в растрёпанную книжицу обгрызенным карандашом. Но при этом он ни разу не обернулся ни к Антипу, ни к Ефиму и не заговорил с ними. Казалось, заводской мастер глубоко и тяжело думал о чём-то. Силины переглядывались, хмурились. Антип качал головой и на молчаливые, отчаянные взгляды брата только пожимал плечами.

После полудня Ефим уже нарочно встал рядом с инженером и, выворачивая глину почти плечо к плечу с ним, не сводил с Лазарева угрюмого взгляда. Тот ничего не замечал. Он даже не почувствовал, как лопата его наткнулась на ушедший в землю валун. Лезвие ударилось о камень раз, другой, третий. На четвёртый от валуна откололся кусок – и почти сразу же взорвался Ефим:

– Да не молотите вы, барин, каменюку-то! Искра уж летит! Струмент казённый вконец загубите!

– Вот холера… Ты прав. – пробормотал Лазарев, отбрасывая в сторону лопату и впервые за весь день поднимая глаза на Ефима. – А… что это ты на меня таким волком глядишь?

– А то, что пишите лучше сразу бумагу начальству, чем эдак-то! – сквозь зубы сказал тот, с размаху вгоняя лопату в землю. – Грех вам, Василь Петрович, вот что я скажу! По-человечески так не делают! Мы хоть каторжные, а тоже люди!

– Ефимка, Ефимка, помолчи! – из ямы обеспокоенно выглянул Антип. – Привяжись, говорят тебе…

– А ты, анафема, мне рот не затыкай! – рявкнул Ефим так, что с сосны испуганно скакнула прочь золотистая белка. – Коль так всё повернулось, то мне и терять нечего! Василь Петрович, воля ваша, – отправляйте по начальству! Как по закону положено! Пущай на рудники отправляют! Аль на съезжей растягивают! Могли бы, промежду прочим, и сами в морду-то давеча дать! Уж не ответил бы я, не бойтесь! А то ишь чего вздумали – душу по нитке мотать, будто…

Договорить Ефим не смог: Лазарев подошёл к нему вплотную. Взяв парня за плечо, заглянул ему в лицо и серьёзно спросил:

– Ефим, ты что – белены объелся? Ты чего орёшь? Какие рудники?

Ефим с бешенством взглянул на него… и вдруг, страшно выругавшись, сел на кучу глины и уронил голову на колени. Лазарев уселся рядом.

– Ефим! Да в чём же, чёрт тебя побери, дело?

– Говорю – велите на Зерентуй, коли так…

– Да с какой же стати?!. Тьфу, вот ведь напасть… – Лазарев в недоумении уставился на Силина-старшего. – Антип, растолкуй ради бога, – чего он натворил?

Тут уже растерялся и Антип:

– Да как же, Василь Петрович? Сами же на нас осерчали давеча… что супругу-то вашу в реку сронили… Не хотели, а глупость вот вышла, так ведь не со зла же!

Лазарев изумлённо посмотрел на него. Недоверчиво улыбнулся.

– Что за чепуха? Ефим, не валяй дурака!

– Простите меня, Василь Петрович. – хрипло попросил тот. – Я вчера и в мыслях не держал… Бабу-то вашу… Супругу, то есть… Не хотел, вот вам крест, – простите…

– Я знаю, что ты не хотел. – Лазарев пожал плечами. Помолчав, спросил, – Так ты что же… в самом деле думал, что я из-за такого пустяка могу отправить человека в рудники?! А я-то полагал, что мы уже неплохо знаем друг друга.

– Какие ж пустяки-то? – прошептал Ефим. – Когда баба ваша чудом не утопла?

– Ну… эта шутка с волчьим воем и впрямь была неудачной. Но ведь никто не мог подумать, что кончится вот так. – задумчиво сказал Лазарев. – К тому же, виноват был не столько ты, сколько сама Лидия Орестовна. Вольно же ей было отбирать у Никифора вожжи! Конечно, лошадь уже порядком нервничала и… Впрочем, всё же кончилось благополучно. Так что и ты не дури мне тут! Ишь, выдумал, – отправляй его на Зерентуй! А мне здесь прикажешь разорваться? Нам ещё возов шесть, как хочешь, нужно вывезти, а людей Брагин мне нипочём на эту затею не даст! Так что даже не надейся от меня избавиться! – он хлопнул Ефима по спине и легко вскочил на ноги.

Ефим тоже поднялся. Исподлобья посмотрел на Лазарева. Хмуро спросил:

– Коль не серчаете на меня-то… и супруга в здравии… пошто целый день опрокинутый ходите? Смотреть на вас страсть! Аль ещё что стряслось? Мы с Антипкой пособить не можем ли?

Лазарев прямо взглянул в сумрачное лицо парня. Невесело усмехнулся, покачал головой:

– Нет, Ефим. Тут, боюсь, дела такого толка, что вы не поможете. Впрочем, всё равно спасибо. И, коль обид промеж нас больше нету, давай вернёмся к делу. Камень этот, между прочим, лучше выворотить, пока в самом деле не обломали лопаты.

Ефим сощурился, собрался было спросить что-то ещё – но Антип из-за спины Лазарева молча, сурово покачал головой. И первым взялся окапывать серый, тускло блестящий бок валуна.

– Надеюсь, вам лучше? – спросил Лазарев, входя в свою комнату. Солнце уже клонилось к закату, и маленькая, очень чистая горница со скоблеными полами и добела отмытыми бревенчатыми стенами была вся залита вечерним светом. Красные пятна лежали на сосновых струганых полках, забитых книгами и образцами горных пород, тянулись через заваленный бумагами, расчётами и инженерным инструментом стол, прыгали в ведре с чистой водой, стоящем у двери. Широкая кровать была разобрана, и лежащая в подушках женщина приподнялась на локте.

– Я прекрасно себя чувствую! Прошу входить и не стесняться!

Лазарев усмехнулся.

– Эдак вы меня приглашаете в мой собственный дом, Лидия Орестовна?

– Что это вы так по-мужицки – босиком, Базиль? – раздражённо спросила она.

– Оттого, что сапоги оставил в сенях, они глиной перемазаны. Здесь, сами видите, довольно чисто, так я стараюсь не нарушать…

– О да, я успела заметить. Право, и не знаю, чему приписать такой порядок. Прежде вы страстью к чистоте не отличались! – Лидия Орестовна села в постели, непринуждённо обхватив руками колени. Батистовая рубашка слегка приподнялась, обнажив до колена стройную ногу. Не замечая этого, женщина склонила к плечу голову с распущенными, вьющимися волосами, улыбнулась. Из-за улыбки в её чуть скуластом лице с узким подбородком и карими, чуть раскосыми глазами появилось что-то хитрое, лисье.

Лазарев, впрочем, на эту улыбку не ответил.

– Ну что ж, сударыня, коли вам лучше, – потрудитесь объяснить ваше появление здесь.

Он одной рукой поднял кряжистый самодельный стул, стоящий у стола, поставил его посреди комнаты и уселся на него верхом. Лидия Орестовна принуждённо засмеялась:

– Господи… всё такой же медведь! Впрочем, что же ещё из вас тайга должна была сделать? С какой же стати жена должна объяснять чем-то свой приезд к мужу?

– Прекратите кривляться! – перебил её Лазарев. – Покидая Петербург, я искренне надеялся никогда более с вами не видеться. Вы, как я знаю, лелеяли те же надежды. Деньги на ваше содержание я высылал исправно. Более того – вам осталось вполне приличное наследство от отца. Четыре года о вас, к счастью, не было ни слуху ни духу. И теперь я вас спрашиваю – что произошло?

– Деньги на содержание! – женщина наморщила нос. Улыбка с её лица пропала. – Неужто вам самому не смешно, Базиль? Да вы курицу не способны содержать, не то что жену!

– Помнится, вы весьма решительно доказывали мне, что развитая женщина способна содержать себя сама и не обязана для этого идти в рабыни к мужу. – серьёзно напомнил Лазарев. – Вы даже предпринимали очень смелые попытки…

– И была совершенно права! Теперь женщины не таковы, что были, и цепей они не терпят! Пора бы вам, мой друг, наконец с этим смириться и не пытаться меня уязвить таким недостойным способом!

– И в мыслях не держал… как мой Ефим говорит. – без тени улыбки заверил Лазарев.

– Кто это – Ефим? – поморщилась Лидия.

– Это мужик, который вчера вытащил вас из реки. Он у меня тут в подчинении. Кстати, неужто в Петербурге вы зарабатывали себе на жизнь извозом?

– Что вы имеете в виду? – озадаченно спросила женщина.

– Ну как же! По словам Никифора, вы вчера отобрали у него вожжи и вознамерились лично править лошадью! А поскольку для этого требуется какое-никакое уменье…

– Лошадь напугал волчий вой, поэтому она и понесла! – запальчиво возразила Лидия. – А я превосходно справлялась с упряжью и…

– Безусловно, безусловно. – Лазарев по-прежнему был каменно серьёзен. – Это было превосходно – как всё, за что вы берётесь! Особенно безупречен был полёт в реку вверх тормашками. К счастью, Ефим подоспел вовремя и даже в ледяной воде не оплошал. Лидия Орестовна, неужто и этот случай вас ничему не научит?

Женщина лишь дёрнула плечом и надменно посоветовала:

– Не пытайтесь меня задеть вашим шутовством! Кстати, полагаю, что и из реки я прекрасно выбралась бы сама! Вашему Ефиму не стоило и трудиться!

– Вы набитая дура. – со вздохом подытожил Лазарев. – И это, к прискорбию, уже необратимо.

– Да как вы смеете!.. – Лидия с размаху ударила кулаком по стене, сморщилась от боли. – Как вы смеете меня оскорблять! Я столько лет прекрасно обходилась без вас и ваших пошлых нравоучений! Я жила сама, своими силами и своим трудом! Я училась, работала, развивалась! Я никого ни о чём не просила и ни перед кем не унижалась! И ничуть не нуждалась в тех грошах, которые вы мне для чего-то слали! Я…

– Имение куда девали? – будничным тоном перебил Лазарев. – Пехтеревку, ваше приданое?

– Да какое вам дело до моего имущества?!

– Деревенька была доходная. С неё можно было жить да поживать. И сколько угодно играть в передовую женщину. Зачем вы её продали?

– Я не обязана перед вами отчитываться! Да что ж это за тиранство?! Потрудитесь заметить, Базиль, что перед вами не крепостная девка, а современная женщина, которая…

– Вам самой не смешно, сударыня? – устало перебил её Лазарев. – Трещите без умолку, как канарейка в клетке, и всё одни и те же глупости… За четыре года – ни одной новой фразы! Я задал вам вопрос – так ответьте же на него по-русски!

– Я вас ненавижу! – было провозглашено с кровати.

– Ну да, ну да… – Лазарев протяжно вздохнул. И вдруг, резко поднявшись со стула, сделал несколько широких шагов по комнате.

– Что ж, если вы не намерены изъясняться человеческим языком, то мне самому придётся вам напомнить, отчего вы здесь. – жёстко, зло, без намёка на недавнюю насмешливую серьёзность, сказал он. – Беда ваша, Лидия Орестовна, в том, что вы действительно глупы. И все ваши несчастья – из-за вас самой. Послушайте, неужто вам в самом деле настолько некуда было деваться, что вы ко мне в Иркутск кинулись? У вас же, кажется, сестра под Вильно! И двое братьев в Варшаве! Не разумнее ли было податься к родне под бок, чем к брошенному мужу к чёрту на кулички?

– Что вы знаете о моих планах? – презрительно фыркнула Лидия. – Неужто вы следили за мной отсюда?

– Честно говоря, у меня и без этого хватает дел. Но общих знакомых никуда не денешь, и мне многие сюда радостно писали о ваших… м-м… даже не знаю как назвать. И про коммуну вашу, и про образование народа, и про швейные мастерские… Кстати, как вы умудрялись шить на заказ, если даже юбки себе сами подрубить никогда не могли? И про Стрежинского мне тоже хорошо известно. Бог ты мой, да какая из вас польская патриотка? К чему вы в эти-то дела полезли?!

– Вы ничего не пони…

– Бросьте!!! – загремел Лазарев. Массивная спинка стула затрещала от удара его кулака, и женщина, пискнув, вжалась спиной в стену. – Мне отлично известно, почему вы сбежали из Петербурга! Я-то поначалу полагал, что дело в деньгах… А вы сунулись в серьёзное дело! В политический заговор! Какая же вы подленькая штучка, однако! Это ведь даже для вас было слишком! Я не знаком с Вацлавом Стрежинским, но мне многое рассказывали о нём! Человек предпочёл вашей юбке Родину и дело жизни, – и вы легко и просто предали его!

– Вы ничего, ничего, ничего не знаете!!! – захлёбываясь, кричала Лидия. Слёзы бежали по её лицу. – Я страшно, смертельно боялась этого человека! Да-да, Стрежинский – страшный человек, фанатик, весь во власти своей страсти… и меня он любил так, что…

– У фанатиков обычно бывает лишь одна idеe-fixe. – сквозь зубы заметил Лазарев. – Если он такой отчаянный польский патриот, то вас любить более своей Польши он никак не мог. За что, очевидно, и поплатился. Вы ведь не терпите пренебрежения своей особой. И никогда в жизни не смотрели далее собственных забав и удовольствий.

– Базиль!!! Мне не до вашего ёрничанья! Поймите, наконец, болван, что после ареста Вацлава и прочих я до смерти перепугалась! Ведь многие остались на свободе! И меня почему-то обвиняли во всех этих арестах!

– «Почему-то»! – саркастически передразнил Лазарев.

– Вы мерзавец! Я осталась одна! Меня на допросы трижды вызывали!

– Ох… Представляю, какие спектакли были разыграны!

– Издевайтесь далее. – глотая слёзы, высокомерно разрешила Лидия. – Именно этого я и ждала, когда ехала сюда. Ничего нового вы мне не показали! По-прежнему тешите своё крошечное самолюбьице за чужой счёт. По-прежнему рады мучить беззащитного…

– Это вы-то беззащитная? – негромко переспросил Лазарев, но в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего Лидия умолкла на полуслове и загородилась дрожащей рукой. – Да бросьте, бросьте эти драматические жесты! Я вас пальцем не тронул никогда! Хотя, чёрт возьми, может быть, и следовало придушить сразу… Скажите, вам не приходило в голову, что вы мне здесь совершенно без надобности?

Женщина молча смотрела на него. Она старалась сохранить на лице надменное выражение, а при последних словах мужа даже рассмеялась, но губы её прыгали от страха.

– Я понимаю, что кажусь вам смешным. – Лазарев, опираясь обеими руками о край стола, смотрел на жену в упор светлыми волчьими глазами. – Особенно смешно вам, вероятно, было, когда я делал вам предложение. Помните – май, белые ночи… дача вашего папаши… У меня хватало ума понимать, что вы меня не любите… но сам я тогда утратил всякое разумение и рад был схватиться за соломинку.

– Как же, помню! – фыркнула Лидия. – В жизни не забуду, как вы рыдали у меня в ногах и молили хотя бы о малейшей возможности быть возле меня! Помнится, и Лермонтова читали: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!»

– Это Пушкин, Лидия Орестовна. – ровным голосом поправил Лазарев. Он по-прежнему казался спокойным, но скулы его пылали. – Мне было двадцать пять лет. Это моё единственное оправдание.

– А теперь, стало быть, поумнели? – издевательски взмахнула пальцем жена. – Только и хватило ума, чтобы оскорблять меня, напоминать о каких-то глупых заговорах, о деньгах… О-о, вижу, как вам хочется убедить меня, что вы более во мне не нуждаетесь!

– Я без вас тут живу четвёртый год. Это ли не лучшее подтверждение?

– Пфу! Вам понадобилось бежать из Петербурга в Сибирь! И не от меня, а от самого себя! – выпалила Лидия, выпрямляясь на постели. – Да вы отлично знали, что останьтесь вы в Петербурге – и я смогу делать с вами что хочу! Что стоит мне поманить пальцем – вот так! – и вы будете снова рыдать у моих ног! Вы бежали, как бездарный генерал с поля боя, зная, что в любой момент с вами могут сотворить всё, что угодно, и вы ещё будете благодарить! И даже сейчас…

В дверь вдруг постучали – сильно, торопливо. Лидия умолкла. Лазарев, всем телом развернувшись, зарычал:

– Кто там, чёрт возьми, в чём дело?!

– Простите, Василий Петрович. Откройте. Это Иверзнев.

Лазарев перевёл дыхание. Медленно, обеими руками пригладил волосы. Не глядя на жену, открыл дверь и вышел в сени.

– Простите, что не приглашаю вас, Михаил Николаевич. Супруга моя в постели и не одета. – отрывисто произнёс он. – Что случилось?

– Я подумал, что вам нужно знать. – сухо сказал Иверзнев, глядя мимо инженера в стену. – Меланья только что наглоталась сулемы. Устя пытается её откачать.

Мгновение Лазарев стоял не двигаясь. Затем ударил кулаком по бревенчатой стене так, что посыпались щепки, и, чуть не сбив с ног Иверзнева, вылетел из сеней.

Отраву Меланья взяла в лазарете. К счастью, это оказалась не сулема, как с перепугу показалось Устинье, а стоящая рядом с ней в такой же бутылке настойка бузины, – которой, впрочем, можно было отравиться не хуже. Устинья немедленно заставила Меланью проглотить чуть ли не целый совок толчёного берёзового угля и влила в неё четыре ковша колодезной воды. После этого Меланью несколько часов кряду жестоко выворачивало в подставленное ведро.

– Пей, говорю! Пей ещё! Ты у меня, милая, ещё столько же выпьешь, покуда всё нутро не прополощется! Ишь, вздумала, – без спросу у меня на полках шуровать! А коль бы это в самом деле сулема была? Ни уголёк, ни водичка не пособили бы! Дура несчастная, что выдумала! Да стоят ли они того, кобели проклятые?! Без тебя у меня будто забот мало… Кострома вон жив до сих пор, чудо из чудес… Ох, Маланька, дурёха ты этакая, да надо ж тебе было!.. Дело-то наше подневольное, каторжанское… ты ж не замуж за него собиралась, верно? Нешто ты барину ровня, чтобы о таком-то мечтать? Куда ж нам к господам-то присыхать? Чего доброго от этого когда выходило?

Меланья молчала. Тёмные глаза её мутно, безразлично блестели из-под полуопущенных век. Она лежала на боку, неловко скорчившись, на лавке в «отнорочке» Устиньи. Платка на ней не было, и чёрная коса, растрепавшись, свешивалась лохматой верёвкой до самого пола. За окном давно стемнело, и голубое, перечёркнутое решёткой пятно лунного света лежало на полу. Вздохнув, Устинья встала, подняла стоящее возле лавки ведро и, собираясь вынести его, нерешительно посмотрела на неподвижную Меланью.

Дверь, скрипнув, приоткрылась.

– Устя… Ну, что? Уже можно к ней?

– Василь Петрович, ну просила ж я вас! – сердитым шёпотом отозвалась она. – Ну, к чему вы тут? Идите, идите с Богом спать! Вы мне её ещё, чего доброго, до припадка доведёте! Ступайте, говорят вам, и так уже…

– Устя, я никуда не пойду. – упрямо сказал Лазарев. – Я не сделаю отсюда ни шагу, пока не поговорю с Малашей. Сделай милость, впусти меня. Ей уже лучше, она может говорить?

– Может. – помолчав, ответила Устинья. – Только вот, ей-богу, не надобно вам сейчас к ней.

– Она… сама это сказала?

– Ничего она не говорила! – рявкнула Устинья. – Могли б и сами додуматься! Умный ведь человек-то, а…

– Устя, я круглый дурак. Пусти меня к ней.

– Да идите, неслух, нешто с вами сладить можно! – в сердцах поднялась фельдшерица. – Только смотрите не напортьте мне… Я покуда сбегаю ведро вынесу да в палату к Костроме загляну, а вы глядите тут! Ежели что – сразу меня кличьте аль Михайлу Николаича! Он там за стенкой не спит ещё.

– Не беспокойся. – Лазарев неловко, торопливо протиснулся мимо Устиньи в комнатушку.

Луна ушла из окна, и голубое пятно погасло. В полной темноте Лазарев сел на пол рядом с лавкой. За стеной снова брякнуло ведро, скрипнула дверь: Устинья вышла во двор.

– Малаша, это я. Ты не спишь? Ты слышишь меня?

Тишина. Лазарев, подавшись вперёд, напряжённо всматривался в темноту. Но женщина лежала спиной к нему, не поворачивалась.

– Малаша, прости меня.

Нет ответа. Из-за стены, из лазарета, донёсся хриплый, сдавленный стон, невнятная брань. Её перебил ласковый, успокаивающий голос Устиньи. Босые ноги дробно простучали через сени, послышался слабый плеск воды. Снова босоногая дробь – уже назад. Нетерпеливый бас Иверзнева. Хлопок двери. Тишина.

– Малаша, я не хотел лгать тебе. Спасением души клянусь, у меня в мыслях не было, что она… что моя… что эта женщина отыщет меня здесь. Мы не виделись с ней несколько лет. Я уверен был, что она и думать забыла обо мне! Я потому и не рассказывал тебе… просто не видел в этом никакого смысла! Если бы я мог только подумать… Малаша, поверь, дороже тебя у меня никого на свете нет, и если ты…

– Глупость говорите, Василий Петрович. – послышался сорванный, чуть слышный шёпот. – Как же это жена о законном муже позабыть может? И как жене мужа не искать, коли уехал не сказавшись? Грех вам этак поступать было. И с ней, и со мной.

– Малаша, клянусь, всё было совсем не так! – Лазарев, забывшись, заговорил громко, взволнованно, но сразу же, осёкшись, умолк. Помолчав, продолжил – уже шёпотом:

– Малаша, поверь, я не оставлял её… верней, не оставлял так, как ты думаешь. Лидия Орестовна сама была рада избавиться от меня! Она любила совсем другого человека, а я… Мне не стоило и вовсе… Впрочем, всё это уже ничего не значит. Она здесь совсем не потому, что ей нужен я. Малаша, милая, голубчик мой, как же ты могла подумать… Как ты могла сделать с собой такое?! Я чуть не умер от страха, пока Устинья тут приводила тебя в чувство! Неужели ты никогда, ни одной минуты мне не верила? Малаша, я люблю тебя! Кроме тебя, у меня никого нет, и…

– Перестаньте, за ради Христа, Василь Петрович! – перебила его Меланья. – И про жену свою худого не говорите. Негоже это… Коли так уж она плоха, для чего ж вы на ней женились? На вожжах, поди, никто не тянул, сами захотели…

– Малаша! Это была страшная ошибка, и…

– Эко молвили – ошибка… Брак законный, Василь Петрович, а не ошибка. – сдавленно поправила его Меланья. Лунный свет, заглянув в другое окно, протянул длинный дымный луч через всю комнату, упал на лавку и предательски высветил бледное, залитое слезами лицо женщины. – Уж коль вам венчаная жена – ошибка, то я-то тогда что ж?.. Половичок в сенцах, ноги вытирать.

– Малаша, как же ты можешь?..

– Вот так и могу. Сама, дура, и виновата. Говорили ж мне… И понимать должна была всё. Про вас и про себя. Кто я? – баба каторжная. Вы меня не обижали, при себе держали на работке лёгкой – и на том вам спасибо. А более мне вам и сказать нечего. И ступайте с Богом, уж заполночь. Одна только просьба у меня к вам – кухарку себе новую возьмите. Мне легче воду с бабами в упряжке тягать, чем с вашей супругой в одном дому быть. А с вами – тем более.

– Малаша, ты… – начал было Лазарев – и умолк, беспомощно уткнувшись лбом в стиснутые кулаки. Молчала и Меланья. Наконец, Лазарев поднял голову.

– Малаша! Пожалуйста, послушай меня…

– Да уйдите ж вы! – отворачиваясь к стене, тяжело, с болью простонала она. – Не могу, не могу, не мучьте… Век бы мне вас не видеть!

Лазарев встал. Молча, несколькими широкими, злыми шагами пересёк комнату, со страшным грохотом свалил со стены таз и, хлопнув дверью на весь лазарет, вышел. Вместо него прибежала перепуганная Устинья.

– Маланька! Вы что тут?!. Не прибил он тебя, спаси Христос?!

Меланья не ответила. Плечи её содрогались. Вздохнув, Устинья села рядом и молча обняла подругу.

– Кто там? Да входите же! – доктор Иверзнев поднял голову от книги и недоумённо посмотрел на дверь. – Открыто, как всегда!

В комнату, слабо освещённую настольной лампой, вошёл Лазарев. С минуту хозяин и гость смотрели друг на друга. Затем Михаил заложил страницу в книге еловой веткой, встал, сделал несколько шагов по комнате. Негромко спросил:

– Вы были у Меланьи? Как она?

– Устинья говорит, что лучше… и опасности больше нет. – Лазарев по-прежнему стоял в дверях. – Надеюсь, до церковного покаяния не дойдёт?

– Навряд ли. Наш Афанасий Егорьич не любитель подобных спектаклей. Да ему теперь и не до того. Последняя ревизия…

– Он ведь сам говорил, что ничего не нашли! И что даже, напротив…

– Ну да. – усмехнулся Иверзнев. – Да вы проходите, Василий Петрович, что вы там застряли в дверях? Ужинать будете? Есть хлеб, холодная оленина, буряты привезли. Не бог весть что, но…

– Благодарю, я совсем не голоден. – Лазарев тяжело опустился на стул, сгорбился. – Я, собственно, пришёл просить… Михаил Николаевич, голубчик, нельзя ли мне переночевать нынче у вас?

– Разумеется. – пожал плечами Иверзнев. – Диван к вашим услугам. Он, правда, неудобен и скрипуч, но моя кровать, по чести говоря, ещё хуже.

– Да чепуха это всё! Спасибо… Я мог бы и на полу превосходно выспаться. Простите, что так моветонски к вам ввалился среди ночи. Но более, право, пойти было некуда. Завтра же поищу себе другую квартиру. – Лазарев, сидя верхом на стуле, ожесточённо тёр пальцами глаза. Иверзнев, остановившись посреди комнаты, внимательно смотрел на него. Затем сказал:

– Новая квартира – это же лишние хлопоты. Да и от завода может оказаться неблизко, а вы нужны там днём и ночью. Если угодно, можете остаться у меня. Места много, семьи нет, и сам я здесь очень редко оказываюсь. Обычно спим по очереди с Устиньей прямо в лазарете.

– Да… имел честь наблюдать. Спасибо. Видимо, воспользуюсь вашей любезностью. – глухо сказал, не поднимая головы, Лазарев. – Отчего ж вы сейчас не спите? Ночь-полночь, надо пользоваться случаем…

– Вот я и пользуюсь. – улыбнулся Михаил, возвращаясь за стол и любовно складывая стопкой наваленные на столешницу книги. – Верите ли – целый месяц не мог добраться! Сестра прислала из Москвы. Ждал этих книг, как манны небесной, и только сегодня смог, наконец, распаковать.

– В самом деле рассчитываете сдать университетский экзамен?

– Стоит, вероятно. – без особого воодушевления отозвался Иверзнев, водворяя на полку толстенную «Фармакологию». – Хотя, пожалуй, не стану. Я бы предпочёл набраться живого опыта операций. Курс акушерства пройти не мешало бы… а то ведь ни я, ни Устинья ничего не смыслим! В деревне её бабка и близко не подпускала к родам, а я только читал теорию! Куда же это годится? А в том, чтобы вызубрить лекции да сдать экзамены, пользы большой не вижу. Ну, диплом… Ну, на стенку повесить под стёклышко… А прок-то какой?

– Ну, как же? Вы же не навечно здесь? Когда-нибудь будут и пациенты, и большая практика…

– Это вряд ли. – серьёзно сказал Иверзнев. – Я, Василий Петрович, склоняюсь к тому, чтобы здесь остаться.

– Здесь? На заводе? – усмехнулся Лазарев. – Шутите, право?.. Вам ведь полтора года, кажется, осталось? Пустяк…

– Ничуть. – отозвался Иверзнев, с тихим чертыханьем ловя соскользнувший под стол том «Ботаники». – В столицах и так эскулапов достаточно, а здесь на сотню вёрст в округе – только я да Устинья. Вас не смущает сие несоответствие?

– Всерьёз намерены похоронить себя на каторге? Будете народу служить? – усмехнулся Лазарев, чуть заметно выделив голосом слово «народ». Михаил взглянул на него с лёгким изумлением.

– Хоронить не собираюсь, это раз. И в услужении моём местный народ вряд ли нуждается, это два. Вот во врачах хороших нужда есть, почему бы её не удовлетворить? Да и Устинья замечательно начала разбираться… Впрочем, что же я болтаю? Сейчас поужинаем, хоть и поздно… и не возражайте! Я знаю, что у вас росинки маковой нынче во рту не было. И у меня, между прочим, тоже. В самом деле, прибежал домой, думал – пару минут повожусь с книгами, а вышло… всё как всегда вышло! Садитесь ближе к столу, прошу вас.

Через несколько минут оба дружно, молча жевали холодное мясо с хлебом. Иверзнев сбегал в сени и принёс пыхтящий кипятком самовар. Быстро, умело заварил чаю с какими-то сушёными травами, и в комнате запахло летним лугом и пыльцой.

– Аромат-то какой! – усмехнулся Лазарев. – Однако, как это вы всё умеете? – и самовар, и чай…

– Устинья научила. – улыбнулся и Михаил. – Мы с ней уж какой год друг у друга учимся. Вы вот тут смеяться изволили над служением народу…

– Вздор, я совсем не это… – запротестовал было Лазарев, но Иверзнев, не слушая, продолжал:

– …а сами посмотрите, что получается, если дать этим людям хотя бы зачатки образования! Хоть каплю профессиональных знаний! Посмотрите на мою Устинью Даниловну! Ей, между прочим, всего двадцать четвёртый год, – а она три года назад поставила на ноги сына нашего Брагина! От которого вся иркутская профессура дружно отказалась! Жив-здоров, учится сейчас в губернском… Со всей округи к ней приезжают! А если бы её в столицу, в университет?!

– Ну, уж это вы хватили, Михаил Николаевич! До дамского университетского образования у нас ещё, слава богу, не дошло…

– Что весьма жаль. – не поддерживая шутливого тона, сухо отозвался Иверзнев. – Сейчас хоть женские гимназии начали открываться… А вот моя сестра промучилась в Екатерининском институте шесть лет, – спрашивается, зачем? Всё равно всему училась сама – по нашим с братьями учебникам и по отцовским книгам! Да-да, и историю, и географию, и философию читала, и кучу всего, чего в иных домах и в руки девицам не дают.

– М-м… ну, а к чему? – пожал плечами Лазарев. – В России дама может сколь угодно образовывать себя по книгам и даже Бунзена штудировать – а толку-то? Служить она после этого всё равно не пойдёт, ибо некуда, по военной части – тем более, в политику… бр-р, представить страшно! По инженерной – смешно, простите, и мечтать… Всё едино, одна дорога – в гувернантки или в классные дамы. Ну и последнее спасение – замуж! Нет, разумеется, можно ещё остричь волосы, нацепить зачем-то синие очки, сделавшись похожей на учёного филина, и кричать направо и налево о том, что желаешь приносить пользу обществу! Всё это, Михаил Николаевич, похоже на то, как стриг чёрт кошку – визгу много, а толку мало. Дамы освоили новый способ привлекать к себе внимание, только и всего! И не переубеждайте, слушать не буду! – махнул он рукой, хотя Иверзнев и не думал возражать и лишь смотрел на товарища со странной смесью любопытства и сочувствия. Лазарев, впрочем, этого взгляда не замечал и говорил всё горячее, размахивая руками и рискуя смахнуть себе на колени стакан с чаем.

– Лучше бы мужиков учили, куда больше пользы было бы! Вот своих Силиных я бы спокойно отправил на первый курс Инженерной школы! Ведь мастера же оба! В прошлом году посылал их вместо себя на Илгинский печи ладить – сделали же превосходно! Полтора сезона неполадок не было! А ведь тоже еле грамотны…

– Ну вот, вы и сами себе противоречите. – серьёзно возразил Иверзнев. – Моя Устинья ничем не хуже ваших Силиных. И пользы от неё не меньше. А её бабка в деревне, судя по её рассказам, – сущий профессор медицины! Хотя, не поверите, лечит воспаление лёгких – плесенью!

– Угу… и жжёной тряпкой, а сверху два раза плюнуть и один раз пописать…

Иверзнев только усмехнулся. Залпом допил остывший чай из стакана. Подошёл к окну, вгляделся в темноту. Негромко сказал:

– Вы ведь, кажется, нашли, наконец, эту невероятно прочную глину?

– Нашёл… Уже пять возов привезли. Осталось примерно столько же. Да наладить кирпичи, да ещё убедить новое начальство сложить пробную печь…

– Думаете убедить? Меня, честно сказать, очень беспокоит это новое начальство.

– Будем надеяться. Возможно, окажется только лучше?

– Лучше, чем при Брагине? – пожал плечами Михаил. – Невозможно.

– Ревизии-то так ничего и не насчитали?

– Смешно сказать – насчитали переизбыток прибыли! Не поверили – прислали ещё одного проверяющего! И тот тоже всё подтвердил! После этого высшее начальство в губернии перепугалось вконец и от греха подальше велело нашему Брагину отправляться на Илгинский! Где справедливость, где ум, где элементарная логика, наконец?..

– Значит, теперь на Илгинском людям настанет облегчение. – меланхолично подытожил Лазарев. – А у нас… Что ж, хорошенького понемножку. Постараюсь объяснить новому начальнику завода, что от моих печей окажется прямая выгода.

– Никакая выгода никому здесь не нужна. – тяжело сказал Иверзнев. – А нужно только, чтобы люди мучились в полном соответствии с законом.

На это Лазарев не нашёлся что сказать. В маленькой комнате повисло тягостное молчание. За окном уже светало. На фоне посеревшего неба начали смутно вырисовываться колья ворот, макушки елей. Со стороны реки донёсся слабый плеск воды: кто-то спускал на воду лодку.

– Что ж… Будем всё же на лучшее рассчитывать. – Лазарев встал со стула, потянулся. – Кто это говорил: «Делай что должен, и будь что будет»? Марк Аврелий? Или Сенека?

– Кто их знает. – без улыбки сказал Михаил. – Я со своей стороны готов дружно уживаться хоть с самим дьяволом, лишь бы мне было позволено продолжать делать дело в лазарете. Это не требует никаких расходов, жалованье у меня фельдшерское, – да и от того я готов отказаться, если понадобится, так что начальству придраться будет не к чему. А вот с вашими печами… Брагин наш – и тот боялся на это деньги давать! А теперь, наверное, и вовсе… Впрочем, утро вечера мудренее. Давайте спать, Василий Петрович. Через два часа… верней, уже через один… я должен быть в лазарете. Уж простите, удобств у меня мало… Держите вот подушку. С одеялом, правда, беда…

– Чепуха, я укроюсь шинелью. – Лазарев метко запустил подушку через всю комнату в изголовье дивана. Подойдя, лёг на спину, вытянулся. Минуту спустя вполголоса сказал:

– Я вам, Михаил Николаевич, очень благодарен. И за пристанище… и за то, что вопросов не задавали. И простите великодушно за то, что так и не дал вам ваши книги разобрать. Может быть, хоть завтра удастся?

Иверзнев не ответил: он спал.

На другой день Лазарев попросил Силина-младшего:

– Ефим, я теперь у доктора Иверзнева обретаюсь, и посему у меня к тебе просьба будет. Не мог бы ты по утрам заходить к моей супруге: принести дров, воды и прочего, что нужно будет. Со дня на день, я уверена, Лидия Орестовна найдёт себе прислугу, но пока… Прости, я знаю, что ты и так занят, но более обратиться мне не к кому.

– Да могу и я, Василь Петрович! – вмешался Антип.

– Да о чём разговор-то, выполню! – поспешно перебил брата Ефим, который всё ещё чувствовал себя виноватым перед инженером. – Вот прямо сейчас и зайду, с вашего дозволенья! Долго ль дров-то нарубить? А потом – сразу ж к вам на ямы! Только на воротах упредите там, чтобы выпустили…

Лазарев мельком кивнул и пошёл вперёд. Силины только сочувственно переглянулись. Затем Антип затопал вслед за инженером, а Ефим, подхватив с телеги топор, повернул назад.

Войдя на крыльцо дома Лазарева, он постучал:

– Барыня! Лидья Арестовна! Извольте отпереть, я от барина присланный!

В ответ – безмолвие. Озадаченный Ефим постучал громче – но результата не было. Когда же дверь не открылась и после нескольких ударов ногой, Силин начал всерьёз раздумывать над тем, чтобы разбить окно и влезть внутрь: мало ли что могло случиться с барыней… К счастью, до этого не дошло: в сенях послышались лёгкие шаги. Ефим спрыгнул с крыльца, и вовремя: дверь открылась.

– Езус-Мария, зачем же так стучать и греметь… – послышался сонный, недовольный голос. Дверь открылась. Заспанная женщина, кутаясь в шаль и зевая, выглянула на крыльцо.

– Ах! Матка Боска! – рот её открылся, пальцы судорожно вцепились в дверной косяк. Отпрянув назад в сени, Лидия Орестовна с ужасом взглянула на стоящего у крыльца мужика с косой саженью в плечах. Лицо огромного каторжанина пересекали два длинных, рваных шрама. В руке был топор, на ногах – кандалы. Зелёные, стылые глаза смотрели недобро. Этот знаменитый силинский взгляд не раз доводил до оторопи самых отчаянных разбойников каторги.

Ефим озадаченно нахмурился. Затем, сообразив, в чём дело, усмехнулся и, отступив от крыльца на несколько шагов, низко поклонился:

– Прощенья просим. Меня Ефимом зовут, супруг ваш прислал для услуженья. Велено дров наколоть, воды принесть и прочее, что велите.

– Боже мой, ну ты меня и напугал… – медленно выговорила Лазарева, прислоняясь к дверному косяку. – Ступай прочь, ничего не надобно.

– Да вы не пугайтесь, барыня! – рассмеялся, не выдержав, Ефим. – Прикажите, что сделать, сроблю и уберусь.

Так и не дождавшись ответа, он пожал плечами, обвёл взглядом двор и не спеша направился к куче небрежно сваленных сосновых обрубков у забора. Кандалы его звонко брякали при каждом шаге. Лазарева некоторое время следила за ним, стоя в дверях. Затем передёрнула плечами и ушла внутрь.

Переколов дрова и сложив их в поленницу, Ефим наносил воды в бочку у ворот, затем прихватил в сенях два «чистых» ведра и наполнил их тоже. Порывшись в сарае, нашёл несколько плашек, выровнял их топором, принялся поправлять покосившийся забор. Увлёкшись работой, он не замечал, что Лидия Орестовна, спрятавшись за занавеской, наблюдает за ним в окно. Испуг её понемногу прошёл, ей даже стало немного смешно собственного заячьего прыжка в сени.

«Ну, чего же, в самом деле, бояться? Базиль, конечно, же болван и тряпка, – но не послал бы он ко мне убийцу рубить дрова… Однако, ну и сложение у этого… Кудеяра! Какие плечи… Взгляд, спору нет, невыносимый, просто мороз по коже… и физиономия вся в шрамах, чудовищно… но плечи-то! Сущий римский гладиатор! Вернее – скованный Прометей…» Лидия тихонько рассмеялась, зажмурилась от собственных мыслей. Снова осторожно выглянула во двор. В горле щекотно, как пузырьки шампанского, закололо озорство. Закусив пухлую нижнюю губу, она задумалась. И вдруг снова рассмеялась – безудержно, до слёз, фыркнув, как девочка-ученица. И опрометью кинулась в комнаты.

Покончив с починкой забора, Ефим вогнал топор в чурбачок у крыльца, поднял охапку дров и, пнув ногой незапертую дверь, вошёл в сени.

– Барыня! Дрова занесть дозволите?

– Ах, да заходи, конечно! – отозвался женский голос в глубине дома. Ефим привычно вошёл в столовую, вывалил дрова возле печи, выпрямился… и чуть не выругался от неожиданности: в дверях, глядя на него и улыбаясь, стояла хозяйка.

Некоторое время Ефим озадаченно щурился. Затем мотнул головой. Недоверчиво усмехнулся. Лазарева стояла перед ним в лёгком кисейном пеньюаре, небрежно перехваченном в поясе розовой лентой. Неубранные волосы вьющимися каштановыми прядями сбегали по плечам и груди. Полуопущенные ресницы дрожали, из-под них сонно и зазывно поблёскивали карие глаза.

«Красивая баба-то у Петровича!» – ошалело подумал Ефим, чувствуя, как разом пересохло во рту. По спине галопом помчались горячие мурашки. – «Небось, и получше Малашки будет… Хороша… а гулящая! Вон чего, видать, они столько лет не жили-то…»

Спохватившись, он отвернулся. Старательно глядя в угол за печью, спросил:

– Дозвольте, барыня, идти?

– Подожди. – Лидия, не сводя с него взгляда, перебросила на одно плечо копну волос. – Как тебя, говоришь, зовут?

– Ефимом, барыня.

– Ах, так это ты вытащил меня из реки? Я должна поблагодарить тебя за спасение! – она подошла вплотную. – Вот досада, мне даже нечего дать тебе…

– Нечего благодарить, дело христианское. – настороженно проворчал Ефим, отступая к двери. – Вы бы, барыня, оделись, студёно с утра ещё…

Лидия тихо рассмеялась. Она знала цену этому своему смеху – чуть слышному, мягкому, журчащему, как вода по камешкам на дне ручья.

– Подойди сюда. – сквозь смех проворковала она.

– Дозвольте идти, Василь Петрович ждёт на работу…

– Не дозволяю! Закрой двери и поди ко мне сюда! Что же ты стоишь, коли я тебе велю?

Ефим не трогался с места.

– Отчего ты не слушаешься? – недоумевая, повысила она голос. – Что за своеволие! Подойди ближе, тебе говорят!

– Не пожалели бы опосля-то, барыня! – Ефим неприятно усмехнулся, не поднимая глаз.

– Это не твоё дело! – вышла из себя Лазарева. – И не дерзи, не то я рассержусь и прикажу тебя высечь! Что ты себе позволяешь, мужик?!

– И в мыслях не было – позволять-то… Наше ль это дело… Дозвольте идти!

– Никуда не пойдёшь! – решительно заявила Лидия, сама подходя к двери и опуская щеколду. Затем она встала прямо перед Ефимом и, приподнявшись на цыпочки, погладила его по плечу. Парень дёрнулся в сторону.

– Да что ты прыгаешь? – снова рассмеялась она. – Неужели я такая страшная? Или смогу тебя укусить? Какой же ты громадный, страшно смотреть… Просто Геркулес! – тонкие пальцы с острыми розовыми ноготками непринуждённо пробежались по рубахе Ефима на груди. – Право, никогда не видала таких огромных мужчин!

– У вас и свой муж не маленький. – сквозь зубы напомнил Ефим. Лидия пожала плечами:

– Муж?.. Смешной ты, право… Ну при чём тут муж? – наклонившись, она осторожно, кончиком пальца коснулась тяжёлого кандального браслета на сапоге Ефима. – Фу, какая ужасная вещь… Вам никогда не позволяют это снимать?

– Знамо дело, не положено.

– Да? И даже спите в них? И даже… с женщинами?.. Они не обижаются? – карие, влажно блестящие глаза приблизились вплотную. От неё пахнуло чем-то сладким, непривычным, – не то цветами, не то вином, – и Ефим с испугом почувствовал, как снова начинает стучать кровь в висках. «Ведь хороша баба-то до чего… Сроду таких в руках не держал! Мягкая вся, гладенькая… кожа как атласная! И ведь сама ластится… Чёрт, не дай бог! А хороша, сука…»

– Бабы наши привычные. – Ефим закрыл глаза, сглотнул. – Здесь, барыня, каторга, а не тиятр… дозвольте идти!

Лазарева словно не услышала. Тонкие пальцы перебирали рубаху на груди Ефима.

– Скажи, Ефим, а как ты вовсе сюда попал? Разбойничал на дороге? Скажи, не бойся! Мне почему-то кажется, что…

Но Ефим уже пришёл в себя. И, не поднимая взгляда, отчётливо цедя каждое слово, выговорил:

– Двоих разом порешил. Первой – бабу, а вторым – полюбовника ейного. Топором по башке. Не поверите, все стены кровищей залило!

Лазарева ахнула, отшатнулась. Ефим круто развернулся, откинул щеколду на двери и, лязгнув цепью на ногах, вышел вон.

* * *

– Как хотите, – не понимаю вас, Никита Владимирович. Всеми силами тщусь понять – и никак-с… Не обессудьте! – Николай Агарин, смоленский помещик двадцати пяти лет, резко поднялся из кресла и принялся расхаживать по комнате.

– Право, и в голове не укладывается! Безусловно, каждый человек имеет свои странности и привычки… но такое! Вы ведь дворянин, смею напомнить! Закатовы – древний, столбовой род! Ваши прадеды царям служили! Российской империи!

– Чем же я, на ваш взгляд, не угодил Российской империи? – серьёзно спросил его собеседник.

– Изволите шутить?!. А я вот не вижу ничего смешного! Ещё год назад, когда, как снег на голову, свалился этот никому не нужный Манифест…

– …подписанный государем. – невозмутимо вставил Закатов, продолжая внимательно смотреть на своего гостя. В его светлых, цвета ячменного пива глазах не было и тени иронии – лишь вежливый интерес. Никите Закатову было тридцать два года, но тянущийся через лицо шрам, полученный во время последней кампании, и нити седины в волосах делали его на десяток лет старше. Год назад, весной 1861 года, он принял на себя должность мирового посредника Бельского уезда.

Агарин сделал ещё несколько сердитых шагов.

– Да хоть самим Господом Богом, чёрт побери! Неужто радоваться прикажете?! Разумеется, я – человек военный, присягу давал и престолу российскому предан до конца! Но мысли мои не подвластны никому, и… Да, на мой взгляд, этот Манифест был ошибкой! Роковой ошибкой! Сами видите, что из этого вышло! Неужто вы со мной не согласитесь?

– Охотно соглашусь. – Закатов, не вставая с места, отдёрнул занавеску, и в кабинет хлынул солнечный день. – Задумано дельно, но исполнено бестолково. В результате плохо оказалось и нам… а мужикам – и того хуже.

– Право, не вижу тут ничего дельного. – отрывисто сказал Агарин. – Безусловно, не мне судить государя, но…

– Я тоже не собираюсь никого судить. И осмелюсь предположить, что у государя и выбора-то уже не было. Жаль, впрочем, что с землёй такая бестолковщина вышла.

– Так как же… по-вашему… следовало поступить? – медленно, запинаясь от возмущения, выговорил Агарин. – Мало этим мерзавцам воли – так подай им и землю? Всю?! Сколько душа холопья пожелает? А нам самим под окна к ним Христа ради являться? Я уже не говорю про дворянскую честь, про достоинство, о которых все, кажется, позабыли… Господь с вами, Никита Владимирыч, вы, верно шутите надо мной! Я ведь вас умным человеком всегда считал!

– Благодарю за честь. – без улыбки отозвался Закатов. – Впрочем, я со всем своим умом, который вы тут превозносите, положительно не знаю, что можно поделать. Уже второй год как я в мировых – а разобраться не в силах… Воля без земли для мужиков никакого смысла не имеет, и посему следует ожидать новых бунтов. Пока же они ещё тешатся разговорами о том…

– С-скоты… – брезгливо перебил Агарин, ударив кулаком по столу так, что стопка растрёпанных книг накренилась и поползла на пол. Закатов едва сумел её подхватить.

– Скоты, мерзавцы… Отродье неблагодарное! Матушка покойная в таких случаях говаривала: «Им мёд, так ещё и ложку подай!» И отец тоже прав был: бунты на корню надо было пресекать! Давить их, как тараканов, а не миндальничать! Не понимают они доброго обхождения, не понимают и не ценят! И вы как никто должны со мной в этом согласиться!

– Вот как? Отчего же вы так уверены? – ровным голосом осведомился Закатов. Неровный шрам на его щеке слегка порозовел. Агарин, прочем, не заметил этого.

– Что?.. Я вам напоминать должен? Никита Владимирович, да вы в рассудке ли?! Да ведь мы с вами в одну неделю… да что там в неделю – в три дня… Я – осиротел, вы – овдовели! Ей-богу, бесчеловечно, наверное, с моей стороны напоминать вам… но ведь вы сами вынудили! Неужто для вас покойная супруга ваша ничего не значила?

– Николай Мефодьевич, вы напрасно так… – тяжело начал Закатов, поворачиваясь от окна. Но Агарин уже не слышал его.

– Что ж, Бог вам судья, в таком случае! А я до сих пор по ночам в поту холодном просыпаюсь! Да-с, и признаться в том не стыжусь! Помню, как письмо получил… как от полка домой ехал… всё думал – быть не может, ошибка какая-то, исправник, каналья, пьяным напился… – голос молодого человека дрогнул, он резко отвернулся к окну. – Чтоб наши мужики бунт подняли? Чтоб именье сожгли?! Чтоб отца с матушкой… и сестёр… Ведь Катрин и семнадцати не было! Сущий младенец, только из пансиона взяли…А приехал я на пепелище! К четырём могилам на погосте приехал! Катрин ведь после того, что с ней эти выродки учинили, жить не осталась! В тот же день – в петлю… А вы… вы… изволите шутить?!. – голос Агарина прервался.

Закатов встал, неловко отодвинув кресло. Сильно припадая на одну ногу, подошёл к своему гостю. Встав рядом, взволнованно сказал:

– Николай Мефодьевич, ради бога, простите меня. У меня и в мыслях не было шутить. Я глубоко сочувствую вам и…

– …а через три дня мне говорят – графиню Закатову в лесу топором зарубили! – не слушая его, сдавленно продолжал Агарин. – А я ведь её ещё ребёнком знал, Настасью-то Дмитриевну…почти ровесниками были! Я её, помнится, по дороге на своём сером катал, а она всё быстрей просила… И ведь чудо, что дитя невинное тогда пощадили!

– Они не собирались никого щадить. – глухо возразил Закатов. – Если бы моя Дунька не выдала Маняшу за свою дочь…

– Ну видите же! Сами видите! Люди ли это, христиане ли?! Дикари с Алеутских островов так не поступили бы с другими дикарями! И вы… вы!.. Вы, кто наряду со мной пострадал… потерял самое дорогое… Ведь эта ваша Василиса, которую Настасья Дмитриевна как родную любила, цацкалась с ней… Эта Василиса своего любовника Стрижа и навела!

– Я всё помню, Николай Мефодьевич.

В комнате надолго воцарилась тишина. Со двора доносились мерные удары топора. Жизнерадостно гомонили в лужах воробьи. На заборе, хлопая крыльями, заорал петух – и, захлебнувшись, рухнул наземь, поверженный запущенным из сеней валенком. «Да чтоб тебя, труба ерихонская! Дитё побудишь! Вот ей-богу, на лапшу пущу!» – раздался придушенный Дунькин крик. Закатов хмуро усмехнулся.

Агарин, наконец, отошёл от окна и снова принялся ожесточённо мерить шагами комнату.

– Вспомните, Никита Владимирович… Ведь нам обоим в уезде предлагали поступить в мировые посредники! Я тогда отказался… Отказался по слабости своей, понимая, что не только справедливым быть – видеть этих мерзавцев с их нытьём и просьбами у себя в имении не смогу! А вы… вы согласились! Помнится, я тогда восхищался вашей волей, умением скрепить сердце, задушить в себе горе ради общественных интересов… Ждал, что вы всей душой будете на стороне себе подобных! А вместо этого?! Что вами движет, Никита Владимирович? Какие идеалы, какие убеждения? Даже если оставить в стороне то, что вы – дворянин… Вы ведь человек! С душой и живым сердцем! Вы супругу свою любили и почитали! Неужто не боитесь, что Настасья Дмитриевна сейчас в гробу переворачивается?! Вы ведь с её убийцами, с душегубами либеральничаете! Сами признаёте, что они и младенца не пожалели б, кабы не доблесть Дунькина! При этом один вы во всём уезде мужикам земли нарезали… да ещё какой земли! Чистый пух, хоть три раза в год с неё снимай! И для других землицу выбиваете, со мной спорите и с другими… Не понимаю, не понимаю!!!

Последние слова Николай Агарин почти выкрикнул… и умолк, остановленный ладонью, опущенной на его плечо.

– Николай Мефодьевич… Успокойтесь. Сядьте же, выпейте… моя Дунька неплохой ерофеич делает. Да я вам сам и налью. Нет-нет, до дна, иначе не проберёт, знаю что советую… Ну? Ну? Вот так. Пробежал по сердцу ангел босыми ножками?

– Вы – сумасшедший. – убеждённо сказал Агарин, ставя на стол пустой стакан.

– Возможно. – не сразу отозвался Закатов. Долго молчал. Молчал и Агарин.

– Послушайте, Николай Мефодьевич, – наконец, снова заговорил хозяин дома. – И не примите на свой счёт то, что я скажу. У меня и в мыслях нет обидеть ни вас, ни кого-то ещё из соседей. Как бы мы ни относились к Манифесту, как бы ни размахивали своим дворянством – дело сделано, и вспять ничего не поворотить. С этим вы, надеюсь, спорить не станете? Мужики получили волю и требуют земли. На мой взгляд, тоже спорить не с чем: они живые люди и есть хотят. Те куски, которые им по новому закону положены, – просто курам на смех. Это втрое меньше против того, что они прежде запахивали. Но мы эти куски обязаны предоставить согласно воле государя. И от нас зависит, будут ли продолжаться бунты в уезде, – или, наконец, все придут в себя, успокоятся, вспомнят о долге и…

– Я успокоиться, воля ваша, не могу! – хрипло перебил Агарин. – Да и вы на святого не похожи, Никита Владимирович.

– Упаси Господь. – без улыбки согласился Закатов. – Вы вот спросили, как я могу с убийцами супруги моей либеральничать… Убийцы, Николай Мефодьевич, давно на каторге. А атаман их даже и в могиле: я слыхал, что Стриж после кнутобойства не выжил. Стало быть, своё получил, и глупо покойнику счета выписывать. А у меня под началом село и две деревни. С мужиками, – которые не бунтовали, даже когда голод в губернии был. Помнится, что и ваш дом не мужики из деревни сожгли, а стрижовские разбойники…

– Помилуйте, а разбойники-то разве не из мужиков?!

– Разумеется. Из беглых. Но ведь и они уже два года как – кто в могиле, кто на каторге. А у вас полна Агаринка тех, кто вовсе ни в чём не повинен. А вы им отказываетесь земли дать…

– Отказаться, сами знаете, не имею права. – с неприятной усмешкой напомнил Агарин.

– Не имеете. А нарезать им чересполосицы да суглинка – ещё как имеете. – жёстко заметил Закатов. – Наделы эти для мужиков неудобны, приходится постоянно пересекать ваши владения, из этого потравы получаются, вы им за это – штрафы… В лес рубить, опять же, не пускаете…

– Помилуйте, так ведь лес-то – мой! Я им, прохвостам, целую рощу под Серединкой отдал…

– Та роща ещё год назад под корень вырублена была. И вам это прекрасно известно. Ваши мужики всю зиму зубами от холода стучали да соседские леса грабили. Опять же – штрафы непомерные… Да сверх того, четырнадцать душ перемёрло.

– Это уже не моя печаль. – Агарин пожал плечами и усмехнулся. – Поскольку души эти более не мои – мне и заботиться об их благополучии незачем. Они хотели воли – вот пусть и учатся теперь жить вольно… к-канальи!

Закатов смотрел на него с непонятным выражением на лице – не то с жалостью, не то с презрением.

– Я уважаю ваши чувства, Николай Мефодьевич. Более того – частично разделяю их. Но поймите и вы… Вы ведь неглупый, образованный человек. Но отчего-то никак не желаете видеть, что мстите не тем людям. И страдают от ваших действий вовсе не те, кто виноват перед вами. Подумайте сами…

– Право, мне есть о чём думать и без этого! – отрезал Агарин, вставая. – Basta, Никита Владимирович! Я вижу, мы снова ни о чём не сможем договориться. Я, может быть, и образованный человек, но не Христос и не старец пустынный! Воле государя подчиниться я обязан, как дворянин и офицер… но нянчиться с убийцами моих родителей и сестёр, – увольте! И будь они трижды прокляты, подлецы!

– Другими словами, вы по-прежнему оставляете мужикам чересполосицу и лысую рощу? – ровным голосом осведомился Закатов.

– Да-с! И посмотрю, как вы сможете с этим хоть что-то сделать, милостивый государь! – издевательски отозвался Агарин. – По закону я полностью в своём праве! И не намерен терпеть убытки из-за отребья, которое при господах жить не желает, а без господ – не умеет! Вас возня с ними, очевидно, забавляет – ну так и Бог в помощь, развлекайтесь далее! И попрошу вас больше не вызывать меня для разбора споров с мужиками! Я – столбовой дворянин, а не мальчик на побегушках! Если им что-то угодно – пусть приходят сами!

– Я имею право вас вызывать. – негромко заметил Закатов.

– А я имею право плевать на ваши вызовы! Да-с, плевать! И любопытно будет взглянуть, как вы с этим справитесь! Род свой позорите, Никита Владимирович! Впрочем – Господь вам судья! Молитесь, чтобы Настасья Дмитриевна на том свете простила вас! А моей ноги тут более не будет! Честь имею!

Закатов, не меняясь в лице, встал, поклонился.

– Что ж, Николай Мефодьич… Мне жаль. Я, признаться, искренне надеялся на разумный разговор. Напоследок хочу лишь заметить, что вы таким образом мужиков до нового бунта доведёте.

– Ничего, не впервой. – звеня от бешенства, процедил Агарин. – Вызовем воинскую команду из уезда и передавим всё быдло. Мне в любом случае терять более нечего. Прощайте!

Хлопнула дверь. Закатов остался один. Стоя у окна, он смотрел, как Агарин, нервно кутаясь в плащ, забирается в крытые дрожки. Те, качнувшись, тронулись с места, расплескали лужу во дворе, чудом не передавив утиный выводок, и выкатились за ворота. До Закатова донёсся сердитый крик: «Да бери же влево, скотина, увязнем!» – и всё стихло.

Некоторое время Никита стоял неподвижно. Затем, в сердцах ударив кулаком по затрещавшей раме, развернулся – и чуть не был сбит с ног:

– Тя-тя-я-я-а-а-а-а!!!!!

– Маняша! – Закатов, быстро наклонившись, поймал на руки босоногий комочек. – Опять не спишь? Сейчас опрокинула бы на себя ведро в сенях, как давеча… Да что ж ты за атаман такой?!

Малышка ловко извернулась в отцовских руках, схватила его за волосы крепкими смуглыми ручонками. Чёрные, как черешни, глаза ещё были мокры от слёз, а рот уже улыбался. Глядя на неё, улыбался и Закатов.

Из сеней послышались испуганные крики, топот, и в кабинет ворвались три девки под предводительством рыжей Дуньки.

– Охти, простите, Никита Владимирыч… Вырвалась, разбойница! Марья Никитишна, да что ж вы озоровать вздумали? И не накормишь, и не вымоешь, и не уложишь! Годится ль так себя барышне вести?

«Барышня» даже не повернула головы, продолжая что-то обстоятельно внушать отцу на щебечущем языке. Тот внимательно слушал, старался вовремя кивать.

– Избаловали вы её вконец, Никита Владимирыч, вот что я вам скажу! – проворчала Дунька. – Никакой воли над собой наша Марья Никитишна не признаёт! Что возжелает – то ей немедля и подай!

– Дунька, ну что она дурного сделала? Она же…

– Как «чего дурного»? Ну, знаете ли, барин! Это ж вовсе никакого порядку в дому не будет, коли дитё свой карахтер этак являть станет! С самого утра бунтует, и угомону никакого! Кашку есть не изволили, ложкой в стену кинули! Супчиком во все стороны брызгались! Рубашонку новую так угваздали, что теперь и не оттереть! Чинно играть не пожелали, куклу в лоскутья разодрали! В самы сени через головку укувыркались, чуть Пелагею там на пол не сронили, а та ушат кипятка волокла! А опосля через весь двор босиком на конюшню понеслись, только пятки мелькают, а там цыгане эти ваши, за которыми ещё глаз да глаз…

Но в этот момент Закатов, не выдержав, расхохотался. Залилась серебряным звоночком и Маняша у него на руках. Прыснули девки. Только Дунька осталась насупленной.

– Избалуете вконец, вот моё вам слово! Сами потом локти кусать будете, что её замуж никто взять не захочет! Хоть какое приданое посулите – не возьмут! И ни один благородный панзиён её не примет!

– И не надо! – с облегчением сказал Закатов. – И замуж не выдам! И в пансион тоже не пущу! И хоть ты меня съешь с костями без соли!

– Ну, давайте, давайте, растите цыганку дикую! – разбушевалась Дунька (девушки за её спиной уже хихикали в открытую). – Спортили младенца цыгане эти ваши! А вы ещё и потакаете! Ох, пожалеете, моё вам слово! И как только барыню-покойницу угораздило в цыганском шатре родить!

Дунька была права. Два с половиной года назад, ранней осенью, когда графине Закатовой подошло время рожать, она даже не поняла, что с ней происходит. Не обратив никакого внимания на первые схватки, болотеевская барыня взобралась в дрожкии отправилась проверить, хорошо ли вспахана под озимые дальняя полоса у Рассохина. В результате Настю скрутило посреди пустой полевой дороги, и никого, кроме перепуганного кучера, не было под рукой. К счастью, в полуверсте от дороги, у рощи, был раскинут драный цыганский шатёр, и Кузьма на руках отнёс туда свою барыню. Через два часа Настя с помощью пожилой цыганки благополучно разрешилась девочкой, и первой Маняшкиной пелёнкой был цветастый, линялый фартук степной повитухи.

К вечеру и роженица, и младенец были доставлены в усадьбу. К тому времени уже вся дворня бегала по округе, разыскивая свою брюхатую барыню. Сам Закатов носился верхом по окрестностям, сходя с ума от беспокойства. Он первым и увидел подкатывающие к Болотееву дрожки.

«Настя! Господи, наконец-то! Где ты была?! Разве можно тебе… в твоём положении… Ох! Это кто? Это чьё? Как же так… Уже?!»

«Уже, Никита Владимирович.» – устало и счастливо сказала Настя, беря из рук сидящей рядом старухи-цыганки пёстрый свёрточек. – «Вы уж простите меня, дуру… сама не знаю, как срок проворонила. Мы с Дунькой считали, что через две недели только, а вон что вышло! Кабы не вот эта тётка Грипа…»

Но тут налетели дворовые во главе с трубно рыдающей Дунькой, начались охи, расспросы, причитания, поздравления… Закатов едва успел сунуть широко улыбающейся цыганке серебряный рубль – всё, что нашлось в карманах. Он пригласил тётку Грипу в усадьбу назавтра, для окончательного расчёта – но на другой день цыган уже не было в поле: только чернело брошенное костровище среди примятого жнивья.

А вскоре Настя погибла – глупо, нелепо, страшно. Закатов до сих пор не мог простить себе, что в тот ветреный день отпустил жену в гости. И полжизни бы отдал за то, чтобы забыть вечер с кровавыми полосами заката в сизом небе, когда на двор ворвалась Дунька – вся в крови, без платка, с безумным лицом. В её руках надрывалась криком месячная Маняша.

«Барин, миленький… Прикажите меня на воротах повесить… Не уберегла… Барыню нашу, голубушку… Не сберегла, Никита Владимирович, не оборонила… Примите младенца…»

Он едва успел выхватить из Дунькиных рук малышку – и нянька рухнула на землю в беспамятстве.

Дальнейшее Закатов помнил смутно. Милосердная память оставила ему лишь обрывки воспоминаний о том, как в кромешной темноте они с мужиками ехали в лес. Как искали впотьмах брошенные дрожки и бесчувственного Кузьму, как нашли Настю, убитую в лицо ударом топора… Кажется, мужики пытались оттащить его, уговаривая «не смотреть, не страдать попусту» – но как он мог не увидеть того, что осталось от жены?..

Закатов почти не помнил и похорон, на которые съехалась вся округа. Отпечатался в памяти почему-то лишь снег, сухой и колючий, падавший на забитую крышку гроба. Рыдала дворня, закатывалась в судорогах Дунька. Всхлипывали в платочки помещицы-соседки, тяжело вздыхали и кряхтели их мужья. Каждый подошёл к Закатову со словами сочувствия – и ни одного из сказанных слов он впоследствии так и не смог вспомнить.

На поминках Никита почти не пил. А ночью, оставшись, наконец, наедине с бутылкой водки, в полчаса выпил её всю и навзничь повалился на неразобранную постель.

Шесть дней он пил беспробудно, гоняя старого Авдеича за водкой и никого, кроме него, не впуская в комнату. День сменялся ночью, скрипели половицы под осторожными шагами прислуги, завывал ветер в трубе, голые сучья липы стучали в раму, сыпал и переставал снег… А на утро седьмого дня в комнату решительным шагом вошла Дунька. Она взяла со стола едва начатую бутылку, выкинула её в сени и, уткнув кулаки в бока, сурово объявила:

«Ну вот что, барин, – пора и честь знать! До полной скверности-то допускать незачем! Уж и так образ человечий почитай что утратили… Более Авдеича не беспокойте, а рассолу у меня немерено! Послезавтра в рассудке будете, – или я не я!»

Так и вышло. Через день, поздним утром, Закатов сидел на смятой постели, глядя остановившимися глазами в стену, и безуспешно пытался вспомнить, что он натворил за эти дни. Несколько лет назад, сразу после войны, он много пил – но пьяным никогда не буянил и вообще глупостей не делал. Может, и сейчас обошлось?.. Хуже всего было то, что он ничего, совершенно ничего не мог вспомнить. Ничего – кроме крышки гроба и сыплющегося на него сухого снега. Дальше начиналась чёрная дыра.

Скрипнула дверь. Вошла Дунька с сапогами в руках.

«А сейчас, барин, пройтиться извольте!»

«Дунька, ты с ума сошла?…» – не поворачивая головы, спросил он. – «Поди вон… Я хочу спать и…»

«После спите, сколько хотите.» – милостиво разрешила Дунька. – «А сейчас, хоть убейте, извольте на двор идтить! В комнате-то прибрать надо, хоть топор вешай… Вы своим телом недвижным только девкам мешать будете!»

Закатов молчал, не в силах не только пререкаться с Дунькой, но даже смотреть на неё. Было, однако, бесспорно, что выметаться из дома всё же придётся. Он уже начал собираться с духом, чтобы подняться – как вдруг услышал шуршание бумаги. Закатов обернулся. Рядом с ним на столе лежала стопка писем.

– Это что такое?

– Ваше, барин. – спокойно пояснила Дунька, стоя к нему спиной и одёргивая занавески на окнах. – Сами ж писали в эти дни. Писали, Авдеичу отдавали да велели отправлять. А я на всякий случай у него отбирала, потому вы не в полном здравии были, и мало ль что там оказаться могло, в бумагах-то этих… А после-то поправить тяжеленько будет!

– Дай сюда. – мёртвым голосом приказал Закатов, только сейчас смутно вспоминая, что, кажется, и в самом деле было… что-то спьяну писал… Взяв в руки письма, он убедился, что все они были адресованы княгине Вере Николаевне Тоневицкой.

Сорвав одну из печатей, Закатов с ужасом вчитывался в собственный пьяный бред.

– Скажи… – словно со стороны услышал он свой сорванный голос. – Авдеич ездил в уезд?.. Хоть одно письмо было отправлено?

– Ни единого. – отозвалась Дунька, старательно расставляя на столе книги. – Я все поотбирала. Уж простите, коли виновата, нынче же велю…

– Дунька, ты спасла мою жизнь и честь.

Она промолчала, хотя Закатов явственно услышал её невесёлый смешок. Он растерянно начал было складывать измятые листки на коленях – и вдруг вспомнил, что Дунька грамотна и она могла… разумеется, могла… Жаркая волна ударила в лицо. Закатов неловко положил стопку писем на стол. Отвернулся к окну, не смея взглянуть на няньку. Он не мог даже спросить, читала ли она эти письма – прекрасно зная, что услышит в ответ: «Как можно, барин, смеем ли…» В комнате наступила тишина, прерываемая лишь шуршанием Дунькиной юбки: она расставляла разбросанные вещи по местам. Затем послышалось грозное:

«Барин, да уберётесь вы из дому, в конце концов, аль нет?!»

Закатов поспешил подчиниться.

На дворе было белым-бело. Всю ночь падал снег – и не растаял наутро, затянув покрывалом все неровности, ямы с грязью, выбелив поленницу и крыши, мягкими шапками осев на кистях рябины у забора. Стоя на крыльце, Закатов изумлённо смотрел на воцарившуюся за одну ночь зиму. Острый, морозный воздух коготками вцарапался за воротник шинели. От сухой свежести у Никиты так закружилась голова, что он, покачнувшись, ухватился за дверной косяк – и на него тут же свалился огромный снежный ком. Выругавшись, Никита стряхнул с волос холодное крошево, огляделся. У поленницы Авдеич и Кузьма кололи дрова. Перехватив взгляд барина, они бросили работу, поклонились. Закатов кивнул им – и медленно начал спускаться с крыльца.

Он уже выбрался на пустую деревенскую дорогу за околицей, вдоль которой щётками торчали голые кусты, когда его догнала укутанная платком Дунька со свёртком на руках.

– Вот… Марью Никитишну прогуляться вынесла. Пососали с утра молочка да уснуть изволили. Спят-то крепенько, здоровеньки, не сглазить бы…

Закатов остановился. Превозмогая головокружение, заглянул в безмятежное личико малышки. Словно почувствовав этот взгляд, Маша сладко зачмокала и выпятила губу.

– Не смей давать ей этот жёваный хлеб в тряпке. Только портить желудок! Настя не разрешала…

– И не собираюсь даже! – фыркнула Дунька. – Маняша и без соски спит сладенько! Кормилицу я уж нашла ей, даже не беспокойтесь! Наша Федорка такова коровища, не в обиду будь сказано, что на троих молока достанет… – Дунька вдруг всхлипнула. – Голубушка моя Настасья Дмитревна сама кормила… никого не слушала… О-о-ох…

– Не реви, Дунька. – ровным голосом приказал Закатов, глядя на низко висящие над лесом свинцовые тучи. – Не реви. Не то и я сейчас вместе с тобой взвою. Хороши будем оба…

Дунька зажмурилась и замотала головой. Маняша в её руках недовольно пискнула.

– Дай сюда. – Закатов отобрал свёрточек.

– Ой, барин, не сроните! – тревожно потянулась Дунька. – Вы ж ещё не больно в здравии, кабы беды не вышло…

– Отстань. Как я уроню собственного ребёнка?

– Вы один у Машеньки теперь остались, Никита Владимирыч. – спокойно и строго сказала нянька. – На вас грех будет, коли судьбу её упустите. Настасья Дмитревна с небес за вами следить станет…

– Да уж не стращай меня, сделай милость. – криво усмехнулся Закатов. – Я… видит Бог, постараюсь. Хотя и ничего в этом не смыслю. Кстати, Дунька, – хочешь, я дам тебе вольную?

– Это за какую же провинность, барин?! – возмутилась та.

– Постой… Но ведь ты не моя, а Настина… была…

– Ну, а теперь, стало быть, ваша! – объявила Дунька. – Коль не желаете владеть, на Марью Никитишну перепишите! Ишь, вздумали – покойной супруги имущество по ветру пущать! И куда же я пойду, с вашего дозволенья, – вольная-то? От Машеньки, ангелочка нашего?.. И что вы с ней, позвольте узнать, делать-то без меня будете? Кому на руки сдадите? Федоре, дурище этой? Аль девкам, у которых ветер под хвостом свистит?!

– Ну… как знаешь. – пожал плечами смущённый Закатов. – С тобой мне, конечно же, будет легче…

– То-то и оно-то! И отдайте младенца… а то держите как полено еловое. Идёмте домой.

– Ты ступай. – Закатов осторожно передал малышку. – Я, пожалуй, пройдусь ещё немного. Не беспокойся, скоро вернусь.

Дунька ушла. Проводив её взглядом, Закатов медленно повернулся и, ссутулившись от холода, зашагал по пустой, обледенелой дороге. Тяжёлые тучи, поднявшись из-за леса, уже закрыли собой полнеба. В воздухе завертелись первые снежинки. Глядя на них, Закатов вспомнил о том, что точно в такой же серый, холодный день три года назад сделал предложение Насте. Они не любили друг друга и едва были знакомы. Настя была сиротой-бесприданницей, Закатов – хозяином трёх нищих деревень, где мужики едва сводили концы с концами. Обоим нечего было ни ждать, ни терять. Они поженились. И в глубине души Закатов надеялся, что Настя не пожалела о своём решении. Он ни разу не обидел жену, старался выполнять её просьбы, пытался быть внимательным. Плохо, вероятно, пытался, но Настя никогда не жаловалась. Легко, шутя она привела его неряшливую холостую жизнь в порядок, взяла в руки и дом и хозяйство, и, казалось, всем была довольна.

«Мы с ней могли бы жить и дальше.» – думал Закатов, отворачиваясь от холодного ветра. – «Может, и жили бы хорошо. И ты бы успокоился в конце концов… Не век же убиваться по несбывшемуся счастью! На четвёртом десятке даже как-то и смешно. А теперь Насти нет. И ведь как глупо, как бессмысленно… Несправедливо как! Убита беглыми мужиками, разбойниками! Она, которая никогда в жизни даже дворовой девки за косу не выдрала, – не то что эта ведьма Агарина… Настя с этой своей Василисой носилась как с писаной торбой, а та… Впрочем, что ж теперь рассуждать. Глупо в тридцать лет ещё рассчитывать на справедливость в жизни… Когда и где ты её видел, Закатов?»

Внезапный порыв ветра налетел с реки. Он взметнул полы закатовской шинели, подхватил ворону, мерно взмахивающую крыльями над стернёй, и резко швырнул её в сторону. Заунывное карканье огласило окрестности. Перепуганная ворона кое-как выровняла полёт и уселась от греха подальше на голую ветлу, крепко вцепившись когтями в сук. Закатов с невесёлой усмешкой следил за ней.

«В точности как я… Только вот уцепиться не во что.» – подумал он, сворачивая на стёжку к деревенскому кладбищу. Но на полдороге вдруг круто развернулся и зашагал назад. Почему-то мысль о том, что он увидит Настину могилу, привела его в ужас, – и до самых сумерек Закатов мерил шагами околичную дорогу, так и не решившись заглянуть на погост. Ни отчаяния, ни боли в сердце уже не было. Лишь тоска – привычная, давняя, – капля за каплей возвращалась в душу. Он снова остался один.

Ночью Никита стоял у окна, в которое бился снег, слушал вой ветра в трубе. В доме было тихо, лишь из сеней доносилось похрапывание Авдеича. Глядя на язычок свечи в чёрном стекле окна, Закатов старался думать о покойной жене – и не мог. В голову упорно, преступно шли мысли о совсем другой женщине. Те мысли, от которых он так и не смог избавиться за годы своей женатой жизни. Видит бог, он старался… Старался изо всех сил, понимая, что не выпускать Веру из сердца – глупо… что нельзя всё время думать о том, что не сложилось да и сложиться не могло. И ничего не мог с собой поделать. Не было дня, чтобы он не вспомнил Веру – сестру своего лучшего друга, Веру – княгиню Тоневицкую… Что толку теперь бередить душу?

«Ты, Закатов, теперь – старик, безутешный вдовец и одинокий папаша.» – с насмешливой горечью думал он. – «Только и остаётся, что дорастить Машу до замужества – а там уж с чистой совестью застрелиться. И кончится, наконец, весь этот кошмар… Стоило столько лет его длить! Вся твоя жизнь – нелепая, унылая, ненужная кишка, которая тянется, тянется… и никому от неё ни счастья, ни радости. И в первую очередь – тебе самому. Даже Настю не сумел уберечь – супруг, мужчина… Кому ты теперь нужен… да и кому был нужен хоть когда-нибудь? Вера считает тебя малодушным трусом – и она тоже права. Твоё предназначение в жизни – приносить всем беду. Так, может, довольно, наконец?.. Твоё счастье, что Дунька оказалась умницей и не позволила отправить эти письма… тьфу, позорище! Если бы до Веры дошло хоть одно… Трезвым, небось, ни разу не решился ей написать, духу не хватало, а спьяну… да ещё недели не прошло, как Настя умерла… Ну что ты за сукин сын, Закатов?!.»

Скрипнула дверь. Никита обернулся.

– Дунька, тебе чего? Что-то с Машей?..

– Спит Маняша, не беспокойтесь. – нянька не спеша вошла в комнату. – Сами-то пошто свечу жгёте? Ночь-полночь…

– Не знаю. Не спится. А ты ступай.

– Сейчас, только огарок вам переменю. А то вон уж совсем фитилёк плавает… Да уйдите вы от окна-то! Может, книжку какую потолще принесть?

– Какие теперь книжки, Дунька… – отмахнулся он. – Иди спать.

Дунька не послушалась. Закатов слышал, как она меняет свечу в старом медном подсвечнике. Вскоре шаги послышались совсем близко: Дунька подошла и встала у него за спиной.

– Полно, барин, не убивайтесь. Что ж поделать, коли божья воля… Авось голубушке-то нашей, Настасье Дмитревне, на небе легче, чем нам тут. Верно, Господь в ангелицы её взял за кончину мученическую… Сами видите, даже я уж не реву. А уж поболе вашего барыню-то любила!

– Я её вовсе не любил, Дунька. – Закатов, не отрываясь, смотрел на снежные сполохи за окном. – И она меня тоже. Удивительно бессмысленной вышла эта наша жизнь…

Дунька ничего не ответила. Закатов отошёл от окна; сел на старый скрипучий стул, опустил голову. И ничуть не удивился, когда Дунька, подойдя, спокойно обняла его.

– Экие глупости несёте, Никита Владимирыч… Право, слушать совестно. – задумчиво выговорила она. – Любили, аль не любили – какая разница? Жили-то по-доброму, не сворились. Вы голубушку мою не обижали. И никакого безмыслия тут не было, ибо сказано: «Плодитесь и размножайтесь». Про Маняшу-то нешто забыли? Али и она вам безмыслие?.. Полно убиваться, Никита Владимирыч. Христос терпел и нам велел, смиритесь…

От Дуньки пахло квасом, ржаным хлебом, молоком. Ни о чём больше не думая, Никита ткнулся в её грудь, в грубый холст рубахи. Шершавая ладонь погладила его по волосам, и две тёплые капли одна за другой упали ему на голову.

– Мне плакать не велишь, а сама-то?:..

– А мне можно, я дура-девка. – всхлипнув, отозвалась она. – Ложитесь, барин, спать, Господь с вами…

– Не уходи. Прошу тебя, останься.

Короткое молчание.

– Воля ваша.

Дунька ушла лишь под утро, бесшумно скользнув за дверь, когда из-за стены послышался жалобный писк проснувшейся Маняши. Оставшись один, Закатов перевернулся под одеялом, обнял смятую, горячую подушку и уснул мёртвым сном.

Он был бесконечно благодарен Дуньке за то, что она незаметно и ловко взяла в руки хозяйство, девичью, скотный двор. Всё делалось и спорилось, в комнатах было чисто и сухо, из девичьей, как при Насте, доносились жужжание прялок, стук ткацких станков, песни и смех. Коровы доились, куры неслись, и барину, слава богу, не нужно было вмешиваться ни во что. Но самой главной Дунькиной заботой по-прежнему оставалась Маняша: «цыганский выкормыш.»

То, что Манька родилась смуглой и черноглазой, никого не удивило. Настя и сама была такой: в роду её по материнской линии имелись татарские князья. Но ухватки у младенца были и в самом деле самые что ни на есть бродяжьи. С первых же дней юная графиня Закатова не признавала пелёнок, буйно расшвыривая их пятками и протестующе вопя, когда нянька пыталась спеленать сучащие ножки. Она рано и села, и пошла, – и покоя в доме не стало никому. Стоило на миг отвернуться – и смуглый комочек в рубашонке выскальзывал за дверь. Дважды Маньку ловили в огородных грядках, трижды – на скотном дворе, несколько раз – застрявшей между палками забора. А однажды барышне даже удалось добраться до дороги и счастливо завалиться в грязь рядом с деревенской свиньёй – совершенно ошалевшей от такого общества.

«И до чего ж дитё убегучее – просто сладу с ним нет!» – жаловалась Закатову Дунька. – «Это ж никакого здравья не хватит цельными днями за нею носиться! Вот, барин, что цыгане-то ваши понаделали! Прямо сразу ж, с места не сходя, и сглазили! Сущее перекати-поле вышло, а не графиня! У меня времени недостаёт – так уж Агашка с Фенькой с ног сбились, за Марьей Никитишной по двору летая! Только-только сидела на половичке, нитки из него тянула, как приличная барышня, – и вдруг разом нет! И не видать! Ума не приложу, что и поделать! Ведь, не ровён час, в колодец свалится! Запирать её, что ли, от греха?»

«Только попробуй! Ума ты, что ли, лишилась? Запри лучше колодец, пусть Авдеич крышку приладит!» – содрогался Закатов. – «А если Агашка и Фенька не справляются, возьми ещё девок, – но пусть бегает куда хочет!»

«Разбалуете, барин!» – грозно предрекала Дунька. – «После локти обгрызёте!»

Но в глазах суровой няньки прыгали лучики. Она до беспамятства любила своё «дитятко». Маняше была предоставлена полная свобода. Закатов не знал, правильно ли поступает, отчётливо понимая, что ничего не смыслит в воспитании детей. Но стоило крошечной Маньке всхлипнуть – и у него падало сердце, и он точно знал: никогда в жизни он не вынесет горя этого крошечного существа.

Закатов хорошо помнил собственное безрадостное детство: мать умерла родами, отец никогда не интересовался сыном, и Никита вырос как лопух под забором – никому не нужный, не ждущий ни от кого ни любви, ни ласки, ни внимания. О том, что такие вещи есть на свете, он узнал лишь позже, попав в семью своего друга Мишки Иверзнева, где все любили друг друга до самозабвения. Закатов несколько раз ловил себя на мысли, что, размышляя о дочери, он невольно думает – а что сказала бы по этому поводу Мишкина мать? А Вера? А сам Мишка?

Они дружили с детства, с кадетского корпуса, и только Мишке Закатов мог иногда открыть душу – делая это, впрочем, неохотно и долго мучаясь потом собственной искренностью, словно дурным поступком. Мишка всегда полусерьёзно, полушутя обижался на эту замкнутость друга: сам-то он жил нараспашку и искренне не понимал, что за тайны можно скрывать от близких людей. У Закатова отродясь не было никаких тайн, но изливать сердце он так и не выучился, – да и большого смысла в этом не видел. При этом солгать Мишке он не мог никогда. И посему, обвенчавшись с Настей, так и не решился написать об этом другу. Почему-то именно перед Мишкой было смертельно стыдно за эту безрадостную, торопливую женитьбу. Как было писать о том, что женился на едва знакомой соседке, оставаясь без памяти влюблённым совсем в другую женщину? Что связал свою жизнь с совершенно чужим человеком лишь потому, что мучительно не хотелось зимовать одному в ненавистном отцовском доме? Мишка никогда не смог бы этого понять. И Закатов, день ото дня собираясь написать другу, так и не заставил себя сделать это. И, скорее всего, их дружбе с Мишкой пришёл бы конец, если бы год назад не разболелась Маняша.

Закатов до сих пор не мог спокойно вспоминать тот декабрьский метелистый вечер, когда к нему в кабинет постучалась встревоженная Дунька.

– Уж простите, барин, что беспокою… У Машеньки нашей жар поднялся!

– Когда началось? – испуганно спросил он.

– С утра уж заметно было. А сейчас и вовсе худо.

– Почему сразу не сказала, дура?! – загремел Закатов, вскакивая из-за стола. На пол посыпались книги, карандаши, упала и покатилась пустая бутылка… Дунька кинулась всё поднимать, объяснять, что ещё утром Машенька была жива-здорова, только глазки уж как-то сильно блестели, в обед кашку кушать отказалась, а сейчас уж горяча как печка… Не дослушав, Закатов вылетел из кабинета.

Впоследствии он признавался сам себе, что та ночь была самой страшной в его жизни. Даже на войне, на Малаховом кургане, под огнём французской пехоты, под пушечными ядрами он не испытывал ничего подобного. Дунька была права: Маняша горела огнём. Из груди малышки вырывался грубый, тяжёлый кашель, кожа была сухой, словно пергаментной. Закатов, разумеется, тут же распорядился послать в уезд за доктором, но по лицам зарёванных девок видел: бессмысленно. За окном разыгралась страшная метель, белые столбы поднимались выше ворот, в трубе выло и визжало так, будто там застрял сам Сатана.

– Дозвольте, барин, лучше за нашей Шадрихой спосылать. – всхлипывая, предложила Дунька. – Лучше неё во всей волости никто не лечит…

– Делай как знаешь.

– Распорядитесь лошадь дать. Шадриха у Браницких сейчас, ихнего управляющего от почечуя оттягивает…

– Делай как знаешь, чёрт возьми! И пошла вон! Я сам побуду с Машей, убирайтесь!

Дунька, давясь слезами, выбежала из комнаты. Следом порскнули девки. Закатов взял Маняшу на руки, положил её головку себе на плечо. Медленно-медленно начал ходить по комнате.

Час шёл за часом. Скрипел сверчок за печью, голосила в трубе вьюга. За окном мело. Скрипели половицы под мерными шагами. Маняша то замолкала, хрипло и, тяжело дыша, то принималась жалобно плакать. Никита осторожно перекладывал её горячую головку на другое плечо, и малышка ненадолго утихала.

«Всё… Господи, всё… Как она горит… Крошечная… Что тут можно сделать?.. Господи, но это-то за что?!» – с отчаянием думал Никита, против воли оглядываясь на почерневшую икону в углу. – «Боже мой, я не святой… нет… но ведь и смертных грехов не совершал… так за что же ещё и это?.. Чёрт, Закатов, чёр-рт, что ты несёшь?! Ты ведь не верил никогда ни в какого бога! Всю жизнь в церкви крестился и молился по обязанности! Кому ты теперь задаёшь вопросы?!. Не ты ли всё на свете объяснял по-татарски «судьбой»? Вот и дообъяснялся… Господи, но, может, есть надежда?.» – в который раз он касался губами пылающего лба дочки, и на какой-то миг ему казалось, что тот стал прохладней… Но тут же Закатов понимал, что обманывает самого себя. Маняша в его руках хныкала всё мучительней.

– Что, маленькая? Неловко тебе? Чёрт, да что же делать… – Никита понимал, что хорошо бы отдать дочку Дуньке или кому-нибудь из девок, чтобы те хотя бы спели ей… Но выпустить больную малышку из рук ему казалось невозможным. Сам он петь не умел и от беспомощности начал вполголоса говорить стихи:

– Что делаешь, Руслан несчастный,

Один в вечерней тишине?

Людмилу, свадьбы день ужасный,

Казалось, видел ты во сне…

Неожиданно Маняша умолкла. Закатов, чуть не теряя сознание от ужаса, прислушался к дыханию дочки – и тут же снова раздалось хныканье. Он с трудом перевёл дух, чувствуя, как бежит по спине пот. И продолжил:

– Из мощных рук узду покинув,

Ты шагом едешь меж полей,

И медленно в душе твоей

Надежда гибнет, гаснет вера…

Когда под утро в горницу быстрым шагом вошла старая и сморщенная Наина в облепленном снегом платке, Закатов уже подбирался к восстанию печенегов. Страшно болела голова, в глазах меркло, и он с трудом узнал в Наине деревенскую знахарку Шадриху, за спиной которой толкалась вся девичья.

– Барин! – ахнула Дунька. – Это что ж – вы до сих пор с дитятей сам маетесь?! Ведь цела ночь прошла! Девки! Что же вы, поганки, Машеньки у барина не взяли?

– Не виноватые мы, Авдотья Васильевна! – наперебой запищали те. – Никита Владимирыч сами барышню не давали…

– Не шуми на них, Дунька. – Закатов едва узнал собственный охрипший голос. – Я не мог её никому отдать. Шадриха, здравствуй. Что ж… поглядишь?

– Здравствуй, барин. – в лицо ему блеснули по-молодому насмешливые глаза старухи. – Ну-ка, покажи барышню нашу. Что могу – сделаю, только всё в Господней воле… Клади сюда, на стол, под свечу… Да она, никак, заснула у тебя?

Закатов осторожно положил малышку на стол, и Шадриха склонилась над ней.

– Рубашонку примите… Вот так… Вот эдак… Придержите ручку барышне… – словно сквозь сон, слышал он повелительный голос знахарки. Голова отчаянно кружилась, ныли плечи и руки, и Никита был вынужден прислониться к стене. Не выдержав, он закрыл глаза и сам не знал, сколько стоял так. И даже не понял, кто и зачем так отчаянно трясёт его за рукав.

– Барин! Бари-ин! Никита Владимирыч!

Неимоверным усилием он заставил себя разлепить веки – и увидел залитое слезами лицо Дуньки. Сердце оборвалось.

– Что, Дунька? Всё?..

– Господь с вами! – только сейчас он увидел, что нянька улыбается сквозь слёзы. – Жар-то у Машеньки нашей упал! Вовсе нету! Вся пелёнка пропотела наскрозь! А Машенька тёпленькая лежит да спит покойно! Нешто вы старец святой, Никита Владимирыч?!

– Не греши, дура! – оборвала её Шадриха, ловко одевая Машу в чистую рубашонку. – А только, барин, и впрямь чудо Господне… Глянь сам – дышит ровненько, только сипло малость… Ну, на то у меня мазь особая имеется, и отвар сейчас в печь поставлю. – Шадриха неожиданно усмехнулась, показав крепкие желтоватые зубы. – Ведь всамделе цыганское у тебя дитё – не сочти, барин, за обиду! Не то сама себя излечила от хвори, не то ангел к ней в ночи спустился! Молись, барин, за исцеление младенца Марии!

Закатов ничего не смог ответить: горло словно стиснуло клещами. От нахлынувшего облегчения потемнело в глазах, и несколько мгновений он всерьёз опасался, что сейчас грохнется, как институтка, в обморок. Совершенно по-детски хотелось разрыдаться, и во избежание публичной катастрофы Никита до ломоты стиснул зубы.

Дунька пристально взглянула на него через стол. Вполголоса сказала:

– Выподите, барин, поспите. Шутка ли – всю ночь младенца на руках проносить! Знаем, поди, каково это, сами нашивали… Подите уж, лягте. Мы тут теперь и сами управимся.

Закатов вышел не споря. Добрался до спальни, ничком рухнул на кровать – и провалился.

Проснулся он поздно. Метель улеглась, и комнату наполнял блёклый свет пасмурного дня. За окном намело так, что сугробы поднялись выше окон. Чуть слышно тикали часы. Скреблась мышь под полом. Несколько минут Закатов бездумно вслушивался в это копошение… а потом вдруг, разом вспомнив минувшую ночь, одним прыжком вскочил с кровати.

В комнату вбежала Дунька.

– Господь с вами, барин! Что это у вас так бухнуло?! Никак, шифанер с книжками завалился?

– Никак нет, Дунька, это я сам… так поднялся неудачно. Что там с Машей?

– Спит! – с широченной улыбкой отрапортовала нянька. – Спит, ангелица наша, и губочками чмокает! С утра изволили молочка пососать и опять уснули!

– А жар? А кашель? А…

– Как рукой всё сняло! Истинное чудо Господь явил! – на лице Дуньки сияли все веснушки. – Не иначе, Настасья Дмитревна наша на небеси Господа за своего младенца умолила! А может, мою грешную молитву Бог услышал… Может ещё статься, что…

Но Никита, уже не слушая больше, сгорбился на кровати и, не стыдясь няньки, закрыл лицо руками. Дунька умолкла на полуслове, подошла, молча обняла его за плечи. Молчал и Закатов. В голове было холодно и пусто. И он точно знал, что теперь его в этой жизни не напугать больше ничем.

Той же ночью Закатов написал письмо Мишке. Сидя за столом перед моргающей свечой, он торопливо гнал по бумаге строку за строкой, рассказывая о том, как жил эти три года. О женитьбе без любви. О времени, прожитом с Настей. О нелепой и страшной её гибели, о маленькой дочке, оставшейся у него на руках, о том, что он знать не знает, как растить детей. О собственных детских годах, мучительных и тяжких, про которые не рассказывал прежде никому на свете – даже Мишке… За окном уже светало и огарок в позеленевшем подсвечнике превратился в оплывшую лужицу, когда Закатов бросил перо, присвистнул, увидев стопку исписанных листов (никогда в жизни столько не писал!) и, подумав, добавил ещё несколько строк:

«И прости, что не писал до сих пор. Поверь, дня не было, чтобы я о тебе не вспомнил. Просто я тебя, брат Мишка, всю жизнь знаю и могу вообразить, что ты обо мне думаешь теперь. И ведь, что самое обидное, ты прав… и всегда был прав. А изменить уж ничего нельзя, и быть мне во веки веков безнадёжной скотиной, аминь. Остаюсь по-прежнему твой друг Никита Закатов.»

Письмо в Иркутск было отправлено. Никита не ждал ответа раньше весны и был очень удивлён, когда в середине февраля ему привезли из уезда пакет с московским адресом Иверзневых. Из пакета выпала короткая записка Веры и угрожающей толщины Мишкино письмо. Как оказалось, другу подвернулась оказия и удалось отправить письма родным, минуя непременную полицейскую цензуру, напрямую в Москву. Неловкими от волнения пальцами Никита разорвал конверт.

На приветствия и пожелания здоровья Мишка не стал тратить времени, и письмо начиналось весьма решительно:

«Закатов, ты не скотина, а просто болван, и нет тебе моего помилования! Только такой непробудный осёл, как ты, и мог подумать, что я буду за что-то тебя судить! Как будто бы не знаю я тебя вот уж почти двадцать лет! Ты, сукин сын, мне писать не хотел – и на что рассчитывал, право, не знаю! Ведь и Верка, и Саша, и Петька мне сообщали о житии твоём во всех подробностях! И безо всяческих проверок: у Сашки сам знаешь какие возможности есть по службе. Мне пришлось прочесть целых три версии, касающиеся причин твоей женитьбы, – и в цель попала одна только Верка! Впрочем, чему ж удивляться: она тебя сердцем чувствует… и только посмей сказать, что это не так! Так что знаю я о твоих семейных делах давным-давно и, признаться, даже рад был, что кто-то за тобой там приглядывал. Нельзя тебя, Закатов, одного оставлять надолго: серьёзных глупостей наделать можешь. Я, грешным делом, считал, что ты Бог весть что натворил в своём Болотееве, коли стыдишься мне писать… Жаль, что с женою твоею я не успел познакомиться. А теперь уж и не придётся. Прими, брат Никита, мои соболезнования, искренне обнимаю тебя и прижимаю к сердцу… ты снова один, душа моя. Кабы веровал я в Бога – написал бы тебе, что пути Его неисповедимы и что Он сам терпел и нам велел, и прочее в том же поповском духе. Но мы с тобой попам давно не верим. Скажу только, что, к счастию, не может человек ничего знать о своей судьбе наперёд. А посему не вздумай там, в своём медвежьем углу, опять запить и образ человечий утратить! Меня рядом нет, отнимать бутылку и в совесть тебя вгонять некому. Знаю, что имеешь право, и повод уважительный налицо, – и всё же думать забудь. Ты мужчина и человек, раскисать нам нельзя, а надобно делать, что должно – а там уж как кривая вывезет. Слишком много народу от тебя зависит: и мужики твои, и дочка – которой не пошли Бог такие же детские годы, каковыми твои собственные были. Помни это, брат Никита… а более ничего советовать не стану, ибо бесполезно. Кабы я ещё на что-то надеялся – велел бы тебе кинуться Верке в ноги и тащить её под венец, а то сколько уж можно, право… Жаль и тебя, и сестру. Не знаю даже, кого более. Но я знаю, что ты с места не двинешься ради собственного счастья, так что и слов напрасно тратить не стану. Бисер метать перед таким созданием, как ты, бессмысленно. А потому больше ни слова о твоей горькой судьбине ты от меня не услышишь.»

В этом месте Закатов невесело усмехнулся. Подумал о том, что Мишка сильно изменился и, кажется, повзрослел, – а ведь всего три года не виделись… То ли жизнь ссыльная обломала, то ли просто время наступило, и оба они стареют, куда деваться… Выбранив себя мысленно за ненужную чувствительность, Никита продолжил чтение.

Из прошлых писем он знал, что в Иркутске друг оказался под надзором полиции, но сидеть без дела не пожелал (кто бы в этом усомнился!) и выпросил себе под начало больницу винного завода. Поскольку Иверзнев был студентом-медиком, запущенный лазарет ему отдали охотно. Никита с увлечением читал бурные излияния друга по поводу каторжных порядков:

«Это же чёрт знает что такое, как начнёшь всерьёз разбираться! Вот ты со мной спорил вечно, а я и прежде знал, и сейчас повторю: то, что народ в России терпит, никакая Европа не выдержит! Здесь половина женщин прибыла за своими благоверными, а вторая половина – или порешили своих господ-извергов, или мужей-мучителей. Мужики разные попадаются: кто и впрямь за дело сидит, кто – по недоразумению, кто вовсе потому, что мир так порешил… И ты мне ещё говорил, что должно всё оставить как есть и ждать, покуда само собой наладится! Нет, брат Никита, ничего само собой не устраивается! И колесо само из колеи не выйдет, а надобно брать, подымать и тащить, на твёрдую землю ставить… тогда, может, и прок будет. Не поверишь, но я в самом деле рад, что здесь оказался. Упаси тебя Бог передать это братьям или Верке, они и так из-за меня намучились. Но ты сам знаешь – по-другому я тогда никак не мог.»

«И ведь вправду не мог, якобинец чёртов!» – сердито думал Никита, пробегая глазами чёткие, косые строчки. – «Хлебом не корми – дай бежать сломя голову под каким-то знаменем и кого-то избавлять да освобождать… И всю жизнь таков был! С Российской империей не повезло: под суд попал, – так теперь и на сибирской каторге вознамерился справедливость устанавливать! Как Бог свят, доиграется снова… а ему ведь всего два года осталось!»

Но, думая так, он не мог не восхищаться другом.

«В одном ты, Закатов, был тогда прав: мы все старались делать дело, совершенно его не зная. Думали о народе российском, судя о нём по собственным кучерам да кухаркам, не зная ни подлинных нужд его, ни чаяний, ни мыслей. Я только сейчас более-менее разбираться стал, когда на каторге оказался, бок о бок с этими людьми! И вижу, что не с того, совершенно не с того мы начали! Вот сейчас, слава богу, волю дали, и надо бы нам всем вместе…»

«Господи, он рассуждает ещё!..» – оторопело думал Закатов. – «Ничему человека жизнь не выучила! Не с того он видите ли, начал! И ведь вовсю намерен продолжать! Попал на каторгу – и рад до смерти! Воистину, могила его исправит… Ей-богу, надо Сашке написать, пусть мозги ему вправит, пока не поздно!»

Про себя Никита, конечно же, знал, что жаловаться Иверзневу-старшему он не будет никогда. Да и не смог бы Саша ничего сделать: куда уж тут Мишке поперёк дороги становиться, когда тот опять верный путь учуял, карбонарий безнадёжный… Одна надежда – на то, что не успеет до освобождения серьёзных дел наворотить и не останется в Иркутске ещё лет на десяток.

Заканчивалось письмо неожиданно:

«А по поводу твоей дочери, которая у тебя на руках, как ты пишешь, осталась, – мне, право, и сказать нечего. Что я смыслю в детях? Ты, брат Никита, тут попал как кур во щи… И, знаешь что – напиши-ка ты лучше Верке! Она в этих вещах сущий профессор: с шестнадцати лет по гувернанткам, и сейчас сама троих детей тянет – да ещё чужих! Ты знаешь, что Вера умна и плохого во всяком случае не посоветует. И не думай, что я опять пытаюсь вас свести. Никогда сводничеством не занимался и сейчас не намерен. Да с вами, упрямцами, и спорить нормальному человеку для здоровья вредно!»

Во втором часу ночи Дунька, взволнованная тем, что барин не ужинал и за весь вечер ни разу не вышел из кабинета, осторожно поскреблась в дверь:

– Никита Владимирыч, дозволите?..

– Чего тебе? – не поднимая головы, спросил Закатов. Он сидел за столом и что-то быстро писал. Не дождавшись ответа, отрывисто бросил, – Ступай спать.

Дунька всплеснула руками, собираясь высказаться от души… но вместо этого тяжело вздохнула и отступила назад.

На черновики ушла целая пачка бумаги: впервые в жизни Закатов писал женщине, которую любил, на трезвую голову. Впервые это письмо имело шанс дойти, наконец, до адресата. Набрасывая строку за строкой и безжалостно вымарывая их, Закатов внутренне усмехался: небось, пьяным писал – ни о чём не рассуждал, восемь писем навалял как нечего делать… Тогда он так и не смог перечитать собственную хмельную писанину: слишком было стыдно, – и сейчас почти жалел о том, что спалил неотправленные письма в печи. Глядишь, хоть пару путных строк можно было бы вытянуть оттуда… Но поделать уж было ничего нельзя, и приходилось мучиться над каждым словом. Уже под утро последний скомканный черновик полетел под стол. Измученный и злой Никита начал писать как попало то, что приходило в голову:

«Вера, я знаю, что не имею никакого права тревожить вас. Во время нашей последней встречи вы ясно дали понять, что не желаете более меня видеть. Моя любовь не принесла вам ни капли счастья. Всё, что я делал, было бестолково и неправильно, и я до конца своих дней буду сожалеть об этом. Но сделанного не поправишь, и вернуть вашего расположения я, вероятно, не смогу никогда. Смею лишь надеяться, что когда-нибудь вы меня всё же простите. Оправданием мне может служить то, что я всегда любил вас. Вас одну, всегда, всю мою жизнь. Но любить, вероятно, тоже надобно уметь, а коль не умеешь – вовсе не браться. Мне этому научиться было негде, и чем всё закончилось – вы знаете сами. Но так уж вышло, что спросить совета мне более не у кого…»

После этих слов стало легче – и дальше Никита писал как по-катаному. Отрывистые строчки чередовались с кляксами: плохое перо брызгало чернилами.

«Вера, я до сих пор не знаю причины, побудившей вас выйти замуж за покойного князя Тоневицкого. И не смею вас спросить о ней. Но вы в двадцать три года стали матерью троих взрослых детей – и до сих пор, как мне известно, блистательно справляетесь с этой комиссией. Помогите мне, я в который раз чувствую себя полным дураком. Маняша – это всё, что у меня осталось. А я, как вы знаете, имею огромный талант собственными руками портить всё хорошее, что посылает мне судьба. Но я никогда не прощу себе, если испорчу жизнь своей дочери… Вера, поверьте, мне больше не у кого спросить совета. Собственный опыт тут, к несчастью, не подмога. Разумеется, воспитание детей – женское дело, но жениться ещё раз я не смогу никогда. Да и зачем? Лишь для того, чтобы возле Маняши оказалась чужая женщина, которая, скорее всего, никогда не полюбит её как родная мать? Видит Бог, я пошёл бы на это ради дочери. Но как можно знать наверное, что от этого не будет только хуже?.. Вера, я устал от глупостей и ошибок в моей жизни. Я готов платить за них сам: в конце концов, это справедливо и по заслугам… Но я смертельно боюсь изломать жизнь маленькому беспомощному созданию, у которого, кроме бестолкового папаши, в жизни больше нет никого. Вера, прошу вас, простите меня и помогите мне…»

Он закончил письмо на рассвете, когда блёклый зимний луч нехотя пробился под занавеску. Словно только этого и дожидаясь, мигнул и погас оплывший свечной огарок. Закатов отбросил перо, откинулся на спинку стула, крепко зажмурился – и страшно удивился, почувствовав, что глаза у него горячие и мокрые. «Сентиментальным стал, брат…» – смущённо усмехнулся он, вытирая лицо рукавом. – «К старости, видать…» Посмотрел на плод своих ночных мучений, – семь исписанных листов, в беспорядке разбросанных по столу. Покачал головой. Потянулся было перечитать – и не решился, чувствуя, что после редакции письмо наверняка отправится в печь.

«Тебе нечего терять, болван.» – напомнил он сам себе. – «И мосты сожжены давным-давно. В крайнем случае – она тебе не ответит.»

Верин ответ пришёл в апреле. Закатов к тому времени уже приучил себя не вздрагивать от вопля Кузьмы: «Пошта, барин, прибыла!» – но сердце всё равно всякий раз подскакивало к горлу, когда вернувшийся из уезда кучер вываливал ему на стол редкие письма и заказанные книжки журналов. И сейчас, увидев узкий голубой конверт с мучительно знакомым, косым, по-мужски твёрдым почерком, Никита почувствовал, как холодеет спина.

– Спасибо, старина. Ступай. – приказал он. И с нарочитой неспешностью вскрыл конверт.

Верино письмо было длинным, полным внимательной нежности, сочувствия и тепла. Так могла бы писать горячо любящая сестра или кузина – если бы у Никиты они были. Весь вечер он провёл с этим письмом, читая и перечитывая милые строки, ища в них скрытый смысл – и не находя… Вера, как все Иверзневы, не умела обманывать и всё, что хотела сказать, говорила без обиняков.

«Никита, вы напрасно упрекаете себя за вашу женитьбу. Одиночество – страшная тяжесть. Возможно, одна из самых тяжких на земле. Мне не дано было его испытать, и я не могу и не хочу судить вас. Судить можно лишь за намеренный обман – а вы, насколько мне известно, не лгали никогда. Ложь совершенно чужда вашей натуре. Я знаю вас много лет и, наверное, уже имею право так говорить. Я уверена, что и вашей покойной супруге вы не лгали тоже. А значит – всё было правильно. Неисповедимы пути Господни, и вы никак не можете винить себя в своём же несчастье.

Вы спрашиваете совета, как вам воспитывать дочь… Никита, право, вы преувеличиваете мой педагогический талант. Поверьте, уже семь лет я каждый день трясусь от страха – так же, как и вы. Так же боюсь наделать глупостей – роковых глупостей! – так же не знаю, чем закончится тот или иной мой поступок… И ошибок, поверьте, я сделала не меньше вашего, и ничего уже не поправить и не переделать… Чтобы вы знали наверняка, какова из меня воспитательница, я признаюсь вам, что одна из моих приёмных дочерей два года назад бежала из дому с первым встречным – и до сих пор мне ничего не известно об Александрин! Разве допустила бы это настоящая мать, разумная и мудрая наставница? Я приложила все усилия, чтобы узнать хоть что-то о девочке, – тщетно. Даже следов этого господина Казарина не удалось найти, – и остаётся только надеяться, что он всё же порядочный человек и Александрин счастлива с ним… Воспитание детей, Никита, – это нехоженое поле, и никогда не знаешь, на какой кочке споткнёшься и в какую яму упадёшь. Но твёрдо я знаю лишь одно: детей надо любить и видеть в них людей. Только это лишь и истинно. Вы любите вашу дочь, и все ошибки ваши будут ошибками любящего отца. Стало быть – поправимыми. Дети много лучше нас, Никита. Они обычно прощают своим родителям всё, кроме прямого предательства и небрежения. А предательство не свойственно вашему сердцу, и с небрежением вы никогда не относились к людям. Не мучайтесь лишними сомнениями. Всё равно никто за нас не пройдёт наш путь и никто не снесёт нашего креста. Храни вас Господь. Остаюсь любящая вас Вера Иверзнева.»

«Любящая вас» – ошалело перечитал он. Закрыл глаза, перевёл дыхание. Снова недоверчиво взглянул на голубой, уже измятый им лист бумаги. «Любящая вас» – говорили ему чёткие чернильные строки. И – то ли машинально, то ли намеренно – Вера подписалась Иверзневой, а не княгиней Тоневицкой… Глядя на эти слова, которых ни одна женщина в мире не говорила ему за все его тридцать лет, Закатов чувствовал, что с минуты на минуту сорвётся с места, велит запрягать и – кинется в Москву. В знакомый дом в Столешниковом переулке, в гостиную с бархатными гардинами и запахом вербены, где он когда-то был счастлив. И упадёт, наконец, к ногам Веры, и увидит смуглое строгое лицо, волну смоляных, с синим отливом волос, мягкие чёрные глаза, родинку на щеке… И чем чёрт не шутит – может и на его улице будет… ну, пусть не праздник, куда уж теперь, – но хотя бы просто ясный солнечный день?.. Но, думая так, Закатов отчётливо понимал: никуда он не поедет и своей изрезанной рожей Веру не потревожит никогда. И так чудо, что она ему ответила. Верно, просто пожалела… Будет с него и этого.

День шёл за днём. Маняша росла, с каждым днём всё больше прибирая к рукам и отца, и дворню. Её лепет, смех и звонкий топоток ножек слышались по всему дому. Весной, летом и осенью она пропадала на улице, и няньки, которых Дунька давно уже подбирала по лёгкости на подъём и резвости ног, не знали продыху. Вечерами Закатов выслушивал неизменный доклад о том, что нынче изволила вытворять Марья Никитишна, – и не мог заставить себя даже нахмурить брови. Да и как прикажете это делать, когда на руках у тебя сидит и вертится смуглое глазастое существо с улыбкой до ушей, со смешными зубками, с коротенькими ручками, которые обнимают тебя за шею?.. И кудрявые волосики щекочут щёку, и тёплый носик тычется в плечо: «Тятя, тятя, тятя…» Обмирало сердце, и Закатов, чувствуя, как по лицу расплывается глупейшая улыбка, ничего не мог с собой поверить.

«Верёвки она из вас вьёт, Никита Владимирыч!» – со вздохом подводила итог Дунька. – «Что ж дальше-то будет?»

«Понятия не имею.» – честно отвечал Закатов. – «Дунька, мы с Машей поедем покатаемся?»

«Да что ж это!.. Ведь давеча говорила уж! Сроните вы младенца с лошади, кто виноват будет?! И так уже цыганка как есть готовая!» – всплёскивала руками Дунька. Но Закатов с дочерью на руках уже выходил из комнаты, и нянька лишь выпаливала вслед, – «Не велите, ради бога, Гермеса вашего бешеного седлать! Возьмите Бурку, она смирная! Ох, помните моё слово, доскачетесь вы!..»

Но ни барин, ни «готовая цыганка» и ухом не вели. И у Закатова не было более счастливых минут, чем те, когда он, крепко держа в седле перед собой Маняшу, летел верхом по розовому, залитому вечерним светом лугу. В лицо било садящееся за лес солнце, облаком поднималась над травой золотистая пыльца, а в ушах бился стук копыт Гермеса и счастливый писк дочки. Только ради этих минут и стоило жить. Только они и остались у Никиты.

После он ещё несколько раз писал Вере. Писал о своих делах, о свалившейся на него должности мирового посредника, о всех неудобствах этой должности, о том, что перессорился со всем уездом, о том, что Маняша более всего любит «Руслана и Людмилу» и лошадей – совсем как он сам, – о том, что, если бы не дочь, то собрался бы зимой и покатил к Мишке под Иркутск – перевидаться… Вера отвечала ему ласково и просто, как брату, – и от этой дружеской ласки, сквозящей в косых строчках её писем, у Закатова остро сжималось сердце. Теперь уже всё между ними было ясно, просто – и безнадёжно. И вернуть ничего было нельзя. Да и незачем.

* * *

– И я по-прежнему требую, чтобы вы тоже уехали! Слышите, маменька, – я настаиваю! – князь Сергей Тоневицкий стукнул кулаком по крышке рояля, и тот обиженно загудел. Княгиня Вера спокойно подняла на пасынка глаза.

– Серёжа, ну как вы себя ведёте? Зачем долбить в рояль? Мне всё равно не страшно, а инструменту не на пользу.

– А по-моему, стоит испугаться! – буркнул Сергей. – Сами видите, что творится в уезде. И прекрасно понимаете, что я прав! Сами же отправили и Аннет, и Колю от греха подальше в Москву!

– Я бы и вас отправила с удовольствием, но вы ведь не послушаетесь…

– Разумеется, не послушаюсь! Ещё не хватало! Бросить Бобовины во время пахоты! И вас одну – с этими разбойниками! Выбрали время бунтовать, нечего сказать! Да ещё когда каждый час на счету! – Сергей сердито взъерошил обеими руками густые пепельные волосы и принялся мерить шагами залу. Весна 1862 года была ранней и дружной, с пахотой спешили, опасаясь, что пересохнет земля, и молодой хозяин огромного имения Бобовины только что вернулся с поля. Куртка Тоневицкого была измазана землёй, а в воротник мёртвой хваткой вцепился прошлогодний сухой репейник. Он колол Сергею шею, и молодой человек несколько раз досадливо встряхивал головой, но отчего-то не отцеплял колючий комок.

В дверь заглянуло круглое лицо горничной:

– Вера Николаевна, что с арештантом делать прикажете?

– Пошла вон, дура! – рявкнул Сергей, хватая с крышки рояля охотничий хлыст, и горничную как ветром сдуло. Хлыст полетел в стену, ударился о портрет покойного князя и свалился в ворох нот.

– Серж, прекратите немедля! – негромко, гневно приказала княгиня. – Что за несдержанность! Сколько раз я просила вас не кричать на людей!

– Да, право же, сил нет никаких!.. Нашла время соваться, курица… Да я, кажется, и хозяин здесь, маменька!

– Да. – подтвердила княгиня Вера. – К сожалению…

– К сожалению?! – резко развернувшись на каблуках, Тоневицкий в упор посмотрел на мачеху. – Не вы ли сами три года назад объявили, что в Бобовинах более не хозяйка, вознамерились съезжать в Москву, и мы с Колькой едва умолили вас здесь остаться? Не вы ли настояли на моей отставке в полку? Не вы ли передали мне всё хозяйство?

– По-моему, это естественно. Вы – совершеннолетний, Бобовины по завещанию вашего отца принадлежат вам, и я не считала себя вправе далее распоряжаться здесь. Понадеялась, что вы справитесь сами…

– … и я вас разочаровал. – с кривой усмешкой закончил Сергей.

– Меня разочаровали не вы, а я сама. – со вздохом возразила Вера. – Сколько уже лет я пытаюсь внушить вам, что оскорблять людей недостойно дворянина и русского офицера? Тем более, людей, полностью от вас зависящих?

– Это Фроська-то от меня зависима? – раздражённо пожал плечами Сергей. – Она уже год как свободна и может идти на все четыре стороны! Как и вся прочая дворня! Вот интересно, отчего никто из них не ушёл сразу после Манифеста? Я бы с удовольствием всех повыгонял! Только и могут, что без конца точить лясы в людской и дрыхнуть на полатях: вечно никого не докричишься! А я обязан эту золотую роту кормить! В этом вы видите справедливость?!

– Вы же знаете, что ни Фроське, ни другим некуда идти. Они родились и выросли в Бобовинах. У них нет даже земли – да и не положено по закону! Фроська, спору нет, глупа, но…

– …но я не должен её оскорблять, ибо жизнь её и так тяжела и беспросветна. – саркастически заметил Сергей. – Маменька, а я-то думал, что это один Колька от Некрасова свихнулся… Судите сами, ведь эта Фроська во сто раз легче вас живёт! Всего-то и дела – поставить с утра самовар, чаю подать да пыль у вас в комнате смахнуть! И того, мерзавка, толком не делает! И чуть что: «Барыня, расчёт пожалуйте, я лучше Христа ради по миру пойду! Ни на что я не годна, никак молодому барину потрафить ни в силах, ой, убейте меня насмерть, ой, пойду на чердаке повешуся…» Тьфу!

Выражение лица Сергея было самым свирепым, но княгиня Вера невольно улыбнулась.

– Пан Самойленко, наш мировой, по-моему, глуп не меньше Фроськи. – заметила она.

– Куда больше, маменька! – фыркнул Сергей. – Этакой дубины стоеросовой и старики не припомнят!

– Тем не менее, когда он приезжает сюда со своими бумагами, вы его встречаете, держитесь вежливо, угощаете обедом и битый час выслушиваете ту дребедень, которую он несёт!

– Разумеется! Куда же прикажете деться? Столбовой дворянин и ближайший сосед как-никак… Вы хотите сказать, что между Самойленко и Фроськой разницы нет?

– На мой взгляд – ни малейшей. – пожала плечами княгиня. – И коль вы считаете необходимым быть вежливым с главным уездным дураком – значит, будьте добры так же вести себя и с прислугой. Иначе ни ваше воспитание, ни звание дворянина ничего не стоят.

– Всё это одни только слова, маменька. – помолчав, угрюмо отозвался Тоневицкий. – Я люблю вас и уважаю. Ближе вас у меня и человека нет…

– Спасибо вам, Серёжа…

– …но, признаться, методы ваши никуда не годны. Особенно в последнее время, когда среди мужиков только ленивый не бунтует! Помните, как прошлой весной вы висели у меня на руках и умоляли не вызывать казаков? Помните, как мужики с вилами на двор рвались? Как Аннет была без чувств от страха?

– Серёжа, Серёжа, но ведь мы с вами оказались правы! – взволнованно напомнила княгиня. – Мы одни из всех соседей справились тогда без военных…

– Не мы, а вы. – буркнул Сергей. – И я до сих пор не понимаю, как вам это удалось. Если бы с вами тогда что-то случилось, я… Видит Бог, не хочу вас пугать, но я бы застрелился. Да, застрелился! От горя и позора! До сих пор не могу себе простить, что отпустил вас одну разговаривать с этими разбойниками!

– Серёжа, да вы бы и не отпустили, если бы не Аннет! Помните, как она кинулась к вашим ногам и разрыдалась, и…

– … и до сих пор мне кажется, что это был великолепный спектакль. – мрачно закончил Тоневицкий. – Спектакль, с самого начала задуманный вами и отыгранный сестрой. Не спорьте, маменька: вы не умеете лгать.

Княгиня Вера только махнула рукой, зная, что пасынок прав. До сих пор она не могла без дрожи вспомнить тот ветреный апрельский день 1861 года, когда в Бобовинах впервые прочли Манифест об освобождении. Два дня вся округа гудела тревожно и грозно, как разворошённое пчелиное гнездо. Мужики бродили из избы в избу, кучками собирались посреди сельской улицы, махали руками, спорили, бранились… А на исходе третьего дня целая толпа окружила барский дом. Младший пасынок Веры, Николай, был тогда в столице, в университете. В Бобовинах вместе с княгиней оставался Сергей, только-только вернувшийся из полка, и семнадцатилетняя Аннет. Вера помнила, как бегала по дому растерянная дворня, как старая нянька умоляла хозяев тайно послать в уездный город за казаками, уверяя, что её внук сумеет незаметно выскользнуть задами из имения, – «и уже к ночи, барыня, тут солдаты будут, и всё тихо-благородно уляжется!» И был миг, когда Вера готова была поддаться этому соблазну.

«Маменька, мы должны вызвать полк из уезда! Сами видите, разговоры здесь бессмысленны: эти олухи просто рехнулись! Их надобно унимать! Они барина требуют – так я выйду к ним! Ещё не хватало князю Тоневицкому прятаться от своих холопов под кроватью!»

«Серёжа, успокойтесь! Вы никуда не пойдёте, я не позволяю вам!..»

«Вы не вправе мне приказать!» – коса нашла на камень, и Вера видела: на этот раз Сергей не послушается. – «Я хозяин имения и считаю нужным поступать так, как…»

Через плечо Сергея Вера послала дочери отчаянный взгляд – и умница Аннет всё поняла правильно. И, издав вопль, который сделал бы честь героине софокловых трагедий, рухнула на колени перед старшим братом:

«Серёжа, ради бога, ради всего святого!!! Нет, нет, нет!!! Не ходи к ним, не оставляй меня одну, я боюсь, боюсь!!! О-о-о, мне ду-урно…» – и Аннет сломанной куклой обмякла на полу.

На взгляд Веры, лишение чувств было явным перебором. Но для Сергея, никогда не видавшего от сестры не только обморока, но даже заурядной истерики, этого оказалось достаточно. Пока княжну приводили в чувство, пока Сергей держал Аннет в объятиях и клялся, что никогда не оставит её, Вера украдкой выскользнула из дому и сошла с крыльца к безмолвной толпе.

К счастью, быстро выяснилось, что никто не собирался громить барский дом. Мужики были растеряны не меньше господ и вконец сбиты с толку «бумагой», в которой путаным высокопарным языком говорилось что-то о царских милостях. «Барыня, что же теперь с землицей-то?» – дружным хором спросили её. И до глубокой ночи Вера, сидя на перевёрнутой телеге, слово за словом растолковывала обступившим её мужикам Манифест, мысленно кляня и Милютина[2], и кабинет министров, и самого государя.

К облегчению Веры, Сергей тоже не горел желанием вспоминать тот страшный день. Нахмурившись, он мерил шагами паркет.

– И ведь уже второй год покоя нет! Мечемся, как будианов осёл, между мужиками и соседями, и думаем: кто первым из них нас подпалит? От мировых – толку нуль, только ещё больше злят людей… Будь они все неладны!

– Не все мировые посредники плохи. – помолчав, возразила Вера. – Например, один мой добрый друг весьма недурно справляется с этой обязанностью.

– Ваш друг? – удивлённо взглянул на неё Сергей. – Кто же это? Из нашего уезда? Я с ним знаком?

– Представьте, знакомы. Граф Закатов, Никита Владимирович.

– Закатов? – Сергей запнулся. Чуть погодя принуждённо усмехнулся. – Как же… Прекрасно помню. Я ему обязан своей честью.

– Сказано громко, но верно. – улыбнулась Вера. – Никита Владимирович изредка пишет мне: мы ведь с малолетства знакомы. Он тоже сейчас в мировых – и, представьте, у него в Бельском уезде точно такие же свары с мужиками! И вот, граф пишет, что худо-бедно как-то всё решается.

– Как же он управляется, узнать бы? – недоверчиво проворчал Сергей. – По мне – так все эти посредники гроша ломаного не стоят! Ни черта не делают да ещё жалуются, что весь уезд бунтует! Со всеми соседями мы тогда переругались – помните? Многие по сей день не здороваются!

Вера только тяжело вздохнула. Напомнила:

– Лучше, Серёжа, всю жизнь не здороваться с соседями, чем довести людей до бунта.

– А теперь ещё пошли эти «золотые грамоты»! И все мужики об этом талдычат! Правильный царский указ, видите ли, от них баре спрятали, вместо него фальшивые бумаги по церквям читают! Додуматься ведь надо было! И поди им растолкуй, что ничего подобного и в помине… – Сергей вдруг умолк на полуслове, подошёл к распахнутому окну. Помолчал немного, глядя на оранжевый от вечернего света двор – и вдруг снова взорвался, – А теперь-то ещё хуже! Теперешние смутьяны уже и до государя добрались! Вот этот, нынешний… который у нашего Степана в порубе сидит… Он-то вовсе мужикам толковал, что Манифест истинно царём писан и единственно для того, чтобы всех мужиков напрочь голодом переморить! И посему нечего по кабакам рассиживаться, а надобно брать вилы да топоры и бар резать! Дабы те боле кровь из крестьянских детей не пили! Надо же! Это у Тоневицких-то кровь пьют! В каждом дворе – по корове, а то и по две! Землю им отдали, ни копейки не взяли! Три деревни – на оброке, барщины два дня! От соседей постоянно слушаю, что с мужиком заискиваю и всех на голову себе посадил! Так нет! Изволь ещё возиться с этими польскими карбонариями!

– Серёжа, Серёжа, но ведь повода, право, нет! И почему сразу – «польскими»? Вам после Варшавы всюду конфедераты чудятся! Сегодняшний случай просто курьёзен, по-моему… Этот проповедник и трёх слов сказать не успел, как мужики его скрутили и привели к нам на двор! Кстати, как вы намерены с ним поступить?

– Ума не приложу. – хмурясь, процедил Сергей. – Разумеется, надо бы отправить к становому… но как бы после этого мужики не разволновались. Ещё, чего доброго, впрямь решат, что человек за святую правду пострадал. У нас же именно это в первую очередь предполагают! Приказать высечь хорошенько и…

– Серёжа!!!

– Ну вот, я так и подумал, что вы не дадите… а жаль… Просто выкинуть за ворота? Тоже немыслимо! Он ещё отправится от нас прямиком к Самойленко или Алфериным и там свои проповеди продолжит! А тамошние мужики непременно уши развесят и всему поверят! И готово дело – новый бунт! Вот ведь, ей-богу, по-ло-жение… И ведь только я собрался к Команскому в Ставки ехать!

– Серёжа, но ведь день всё равно уже пропал. – осторожно напомнила княгиня Вера. – А пан Команский может вас принять и завтра. Почему бы вам не посмотреть на этого арестанта? Так или иначе – с ним надобно что-то решать. Не навечно же оставлять его у Степана в порубе?

– Безусловно, Степану он в хозяйстве ни к чему. – серьёзно согласился Сергей. – Сейчас прикажу доставить. Фроська! Фроська! Где тебя носит? Вели привести бунтовщика вашего! И живо у меня, бестолочь!

Вера, вздохнув, поднялась с места.

– С вашего позволения, Серёжа, я пойду в девичью. Там Петровна ждёт распоряжений на завтра. Я только прошу вас об одном – не будьте вспыльчивы, не судите сгоряча. И, если возможно…

– Не буду, не буду… И без вас никакого решения не приму.

– Так я надеюсь на ваше благоразумие. Не забудьте, что мы – князья Тоневицкие и на нас смотрит весь уезд.

– Забудешь такое, как же… Я зайду к вам после, маменька.

Княгиня ушла. Оставшись один, Сергей первым делом от души, длинно и забористо выругался. Затем перевёл дух, сел на подоконник и сердито уставился на дверь.

Ждать пришлось недолго. Через четверть часа перед Сергеем стоял, щурясь от бьющего в лицо закатного света, молодой человек в потёртой куртке с полуоторванным воротником. Руки его были связаны за спиной. В чёрных взъерошенных волосах запуталась солома. На скуле краснела свежая ссадина. Сопровождавшие «карбонария» мужики замерли у порога. Сергей отослал их движением руки:

– Спасибо, ступайте.

– Приказали бы, ей-богу, сначала развязать. – непринуждённо заметил «арестант». – Я уже не чувствую рук. Геройские, однако, у вас мужики! Не рискнули всемером вести одного несвязанного, скрутили как колбасу! – он передёрнул плечами, ехидно улыбнулся. Тоневицкий спрыгнул с подоконника. Поднял брови. Медленно, растягивая слова, спросил:

– Сметов Андрей Петрович, смею полагать?

Насмешливая гримаса пропала с лица пленника. Он шагнул в сторону, уклоняясь от красного луча. Недоверчиво выговорил:

– Ба… Серж Тоневицкий? Чёрт, а ведь можно было предположить…

– Можно и должно. – ледяным тоном согласился Сергей. – Что же вы, милостивый государь, прибыли мутить мужиков – и даже не потрудились узнать, чьих именно?

– Вздор. – так же холодно ответил Сметов. – Староста ваш чрезмерно верноподданным оказался, только и всего. Мне и дела не было до ваших мужиков.

– Будто бы?

– Вы меня развяжете, Сергей Станиславович? Или мне для убедительности хлопнуться без чувств? Мы с вами знакомы мало, но, насколько я помню, трусом вы прежде не были.

– Давайте руки. – коротко приказал Тоневицкий. Сметов молча повернулся к нему спиной.

– Вот канальи, навертели-то… Будто впрямь Наполеона какого-нибудь поймали! – выругался Сергей, бросая на пол верёвку. – Ну? Так получше будет?

– Вашей любезности нет границ. – Сметов ожесточённо растирал затёкшие запястья. – Чтоб ему пусто было, этому вашему Степану!

– Его можно понять. – коротким жестом Сергей предложил неожиданному гостю садиться. – Дела в уезде сейчас таковы, что таким, как вы, только уголёк кинуть… А у нас, как видите, пашут вовсю, времени на бунты нет! Не могли вы зимой пожаловать с вашей крамольщиной?! У мужиков хоть было бы время сии сказки слушать!

– Ещё раз говорю – ваш староста ошибся. – Сметов сел на диван, щедро засыпав его соломенной трухой, и непринуждённо раскинул руки поверх кожаной спинки. – Я, видите ли, в самом деле знать не знал, что это ваша вотчина. Ехал в Смоленск к месту службы, только и всего. Остановился отдохнуть у колодца, разговорился с мужиками. Вас ведь не удивляет, что они каждого образованного на вид человека первым делом о земле спрашивают? И о царских бумагах на сей счёт?

– Не удивляет. И вы их, разумеется, просветили исчерпывающе?

– Что знал, то и сказал. Врать не стал, не обучен. – голос Сметова был серьёзным, и только в сощуренных глазах билась едва заметная усмешка. – Да, собственно, ваши мужики доблестные мне и рта толком открыть не дали. Сейчас же заорали, что я против царя иду, и руки крутить начали! А мне, между тем, особенно некогда сидеть у вас по погребам! Меня место фельдшера ждёт в Смоленске…

– Курс, надо понимать, вы не закончили?

– Увы, правительство наше драгоценное не дало. Год назад сами помните, что творилось – и в Москве, и в Питере.

– Помню. У меня брата выкинули из университета! Слава богу ещё, что он – князь Тоневицкий! Пришлось потом уже в Москве восстанавливаться с кучей протекций! А всё по милости таких вот горлопанов, которым более заняться нечем! И что же это вашего брата студента хлебом не корми, а дай подрать глотку вхолостую?

– А вашего брата военного хоть убей – а позволь эти глотки позатыкать к чёртовой бабушке! – парировал Сметов. – Вы, случайно, не участвовали по долгу службы в разгоне студенческих сходок?

– Я служил в гвардии, в гусарском полку. – побледнев, сквозь зубы ответил Сергей. – Вы должны знать, что гусары – не казаки с нагайками, и… Впрочем, я вижу: вам очень хочется вывести меня из себя. А зачем, собственно? Неужто это единственный способ перевести разговор с вас на меня и более ни в чём не оправдываться?

– Что? – усмехнулся Сметов. – Мне – оправдываться перед вами? Да вы с ума сошли, князь! В чём же?

– В том, что вы, русский дворянин, забыли и благодарность, и честь! – взорвался Тоневицкий. – Между прочим, в имении сейчас находится моя мать и…

– Княгиня Вера Николаевна? Она здесь? И… княжна тоже? – на одно мгновение в чёрных глазах Сметова мелькнула растерянность.

– Именно! Княгиня Тоневицкая! В московском доме которой вы были приняты! Или память у вас настолько коротка, что вы не помните, как подыхали от воспаления лёгких три года назад? В какой-то ледяной конуре под чердаком? Не помните, как матушка перевезла вас оттуда уже в беспамятстве и с ног сбилась, таща вас с того света? Не помните, как врачи полушки медной за вашу жизнь не давали?! Чёрт вас возьми, Сметов! Мать с сестрой ночей не спали у вашей постели! Аннет глаз не смыкала, чтобы не пропустить, когда давать лекарство!

– Я никого об этом тогда, право, не просил. – не поднимая глаз, бросил Андрей.

– Вы просто скотина. – заметил на это Тоневицкий. В кабинете повисла неловкая тишина.

Солнце скрылось за дальними холмами, и в комнате сразу потемнело. Из открытого окна резко потянуло сквозняком. Не глядя на гостя, Сергей прикрыл створки, зажёг зелёную лампу на столе. Сметов следил за ним пристальным, тяжёлым взглядом из-под полуопущенных век.

– Послушайте, Тоневицкий. – наконец, сказал он. – К чему эти проповеди? Отправьте меня к становому, и кончим разговор. Между прочим, я действительно не знал, что Бобовины – имение Тоневицких.

– Положим. – поморщился Сергей. – Ну, а если б знали? Неужто дали бы крюка и проехали мимо? Я немного знаю людей вашей породы. У вас же – железные принципы! Вы же народ российский спасать вознамерились! И коль уж что взбрело вам в голову – тому быть любой ценой, хоть удавись все вокруг! Хоть бы, право слово, сначала спросили этот самый народ – он вовсе спасаться намерен? Или ему и без вас забот хватает?

Сметов ничего не ответил. Его длинные худые пальцы барабанили по диванному валику какой-то весёлый марш.

– Кстати, это правда, что вы после Манифеста за своими мужиками все прежние отрезки сохранили? – помолчав, поинтересовался он. – Мне ваш староста всю дорогу хвастался…

– Сохранил. – без всякого восторга подтвердил Сергей. – Послушал маменьку. И, похоже, всё же правильно сделал. Убытки, конечно, огромные, и отец-покойник, верно, в гробу переворачивается… Но зато и сами целы, и имение не горело, как у всех соседей.

– Вы же сами себе противоречите, Тоневицкий. – усмехнулся Сметов. – Вы – хозяин огромного имения, всю жизнь живёте среди мужиков. Вы, я уверен, хорошо понимаете, что не спохватись государь состряпать, наконец, этот проклятый Манифест о земле и воле, – и то и другое мужики взяли бы себе сами. И не помогли бы ни воинские команды, ни прочие зверские методы, коими у нас привыкли народные вопросы решать. Но вот беда – эта бумажка про дарование воли только беды наделала! Не нужна мужику никакая воля без земли – уж вы-то это прекрасно должны знать! Потому и распорядились этак… просвещённо на собственных землях. И надо отдать вам должное – это самое лучшее, что вы могли сделать при сложившихся обстоятельствах.

Сергей насмешливо поклонился.

– А соседи ваши не сделали – и тут же начали гореть! И, поверьте, мы тут совершенно ни при чём!

– «Вы» – это кто? – невинно спросил Тоневицкий.

– А вот те, которых вы карбонариями зовёте. – задумчиво ответил Сметов. – Чтобы чуть не всю губернию на бунт поднять – это, поверьте, никаких наших сил не хватит, тут уж мужики сами постарались… Жаль только, что вера в царя-батюшку в них покуда ещё насмерть держится. Нипочём не верят, что никаких «золотых грамот» в помине нет. Да и попы к тому же морочат по церквам… Впрочем, что же я с вами об этом толкую? У вас свой марьяж… Последнюю землицу у своих мужиков не отобрали – и за то вам поклон. – Сметов поднял голову и прямо, почти нахально уставился на Сергея. – Так как же далее будем, Тоневицкий? Я поеду дальше? – или всё-таки к становому? Вот ведь дьявол, я мужика с телегой нанял до самого Смоленска, – так ваши напугали его до смерти! Сгрузил мои пожитки прямо у колодца и дунул домой, покуда и его не скрутили! А где я теперь телегу с лошадью найду посреди пахотных?

– Поезжайте куда знаете. – сквозь зубы сказал Сергей. – Лошадь с телегой я вам дам. И чтоб через час духу вашего в имении не было! Хватит мне мужиков с толку сбивать… Да вы, верно, голодны? Оставайтесь ужинать.

– Благодарю, но не останусь. – усмехнулся Сметов. – Забавно, знаете, наблюдать, как в вас хорошее воспитание сражается с глубоким ко мне отвращением.

– Вы слишком самонадеянны. – пожал плечами Тоневицкий. – Мне на вас абсолютно наплевать.

– Можно ли мне увидеть Варвару Трофимовну?

Мгновение в комнате царила тишина. Тоневицкий в упор, недоверчиво смотрел на своего гостя. Грязная физиономия последнего по-прежнему не выражала ничего, кроме вежливого интереса.

– Не могу вам запретить этого. – наконец, медленно, изменившимся голосом выговорил Сергей. – И, признаться, сам желал бы того же… Не будь мы с вами – здесь, а она – в Италии.

– Что?.. – с лица Сметова разом сбежала притворная вежливость. Он уставился на Сергея с невероятным изумлением. – Так вы… так Варя… Чёрт, Тоневицкий!!! Вот уж не ожидал! Вы так и сидели сиднем все эти годы?! Вы так ничего и не сделали?! Вы… так и не решились жениться на вашей бывшей крепостной?!

С коротким, невнятным рычанием Тоневицкий развернулся к Сметову. Тот с готовностью вскочил с дивана, – но в это время открылась дверь и в комнату быстрым шагом вошла княгиня Вера.

– Прошу прощения, господа, но мне показалось… такой голос знакомый… Андрей Петрович?! Боже мой! Какими судьбами? Я и предположить не могла… Серёжа, отчего вы так друг на друга смотрите? Я… не вовремя, господа?

– Ничего подобного! – опомнился Сергей. – Мы с господином Сметовым имели тут довольно занимательную беседу… и увлеклись слегка. Верно, крик подняли? Согласитесь, маменька, – неожиданный визит?

Сметов молча, без улыбки подошёл к изумлённой Вере и поцеловал ей руку.

– Счастлив снова вас видеть, Вера Николаевна!

Ночью над Бобовинами повисла белая, по-весеннему холодная луна. Она залила снятым молоком отлогие холмы, дымными лучами пронизала туман в оврагах и превратила пруд в огромное серебристое зеркало с сияющим пятном посередине. Все в имении спали, только на пустой веранде краснел одинокий огонёк папиросы. Яркая искорка то надолго зависала над перилами крыльца, то принималась метаться от стены к стене, то гасла, то загоралась снова.

Во втором часу ночи к папиросному огоньку из дома приплыло свечное пятно.

– Серёжа, скоро начнёт светать. – княгиня Вера поставила свечу на круглый, засыпанный огородными семенами стол. – Видит бог, я не хотела вас теребить, – но ведь вам вставать рано, вы в Ставки собирались.

– Решил, что уж нет смысла ложиться. – пошутил Сергей. – Почему-то совсем не спится. Да и луна проклятая светит, как фонарь! Угораздило же Фроську в моей комнате занавеси снять в стирку! Хоть под кровать теперь залезай…

– Это вас визит Андрея Петровича так взволновал? – Вера опустилась в плетёное кресло у стены и зябко закуталась в шаль. – Я и сама до сих пор в себя прийти не могу. И что за человек – даже ночевать не остался! Взял и уехал на ночь глядя!

– Скатертью дорога. – сквозь зубы процедил Сергей. Княгиня Вера внимательно посмотрела на него. В неровном свете свечи лицо княгини, которая была всего на восемь лет старше своего пасынка, казалось совсем юным.

– И знайте, маменька, я не поверил ни на грош! Ни в то, что он здесь проездом к службе, ни в то, что он с мужиками разговорился случайно… И, что Бобовины – наше имение, он знает прекрасно! Его поспешное исчезновение тому доказательство! Порядочный человек и ужинать бы остался, и ночевать! Тем более, что вы так уговаривали! Спешит он, как же… Впрочем, я только счастлив от него избавиться. Честно сказать, не понимаю, как вы позволили и Кольке, и Аннет ему в рот смотреть – ещё тогда, в Москве. У Кольки и так в мозгах дыра сквозная, ничего в них, кроме Шиллера с Лермонтовым, не задерживалось! Вспомните, каких трудов стоило его в университете восстановить! А Аннет вам теперь не выдать замуж вовсе никогда! У неё сплошь новые идеи в голове, даже музыку подвинули… Господи-и… и что же все так вцепились в нашего несчастного мужика?! Только и разговоров кругом, что о его необходимом просвещении! А ему всего-то надо нарезать земли и оставить в покое! Он дальше и сам превосходно справится!

– Мне кажется, вы несправедливы к Андрею Петровичу. – дождавшись конца этой страстной речи, осторожно начала Вера. – Слов нет, он человек своеобразный. Слишком прямой, слишком искренний в своих суждениях… и это производит сильное впечатление…

Сергей только фыркнул, прикуривая последнюю папиросу.

– Он напоминает вам вашего брата, маменька, только и всего.

– Да. – помолчав, созналась Вера. – Пожалуй. Миша всегда был таким же. И, судя по его письмам, мало изменился.

– Маменька, вы ведь знаете, – медленно заговорил Сергей, глядя на облитые лунным светом холмы. – Я всегда с уважением относился к Михаилу Николаевичу. Но он сейчас в Сибири! На поселении, под надзором, по обвинению в заговоре! Неужели бы вы хотели для Кольки или хоть для меня такой же судьбы?

Вера ответила не сразу. После минуты молчания из темноты послышался негромкий вздох.

– Судьбы человеческие, Серёжа, неисповедимы. Можно быть глубоко несчастным в своём доме и в собственной семье, в покое и безопасности. А можно и в тайге под Иркутском не падать духом и верить в то, что дело твоё верное и правильное. Ещё три года назад я согласилась бы с вами, пожалуй. Но сейчас я читаю письма брата и вижу – он не сломался, не опустился! Напротив – пишет, что только теперь и понял все прежние ошибки – и свои, и своих товарищей… Впрочем, разумеется, нашему Коле в Сибири делать совершенно нечего. А вам – тем более.

– Вот и я о том же. – с облегчением согласился Сергей. – А вы поощряете эти студенческие сборища у вас в доме! Разговоры эти все… Впрочем, в Москве Кольке с Аннет сейчас в любом случае безопасней, чем здесь. Надеюсь, что и вы туда соберётесь, наконец. Должен же хоть кто-то приглядывать за мелюзгой!

– И бросить вас здесь одного?

– Я ведь не мальчик, маменька! – с досадой напомнил он. – И за эти годы довольно успешно выучился разводить дипломатию с мужиками! Не беспокойтесь. Ни в Бобовинах, ни в судьбе моей уж больше никаких потрясений не случится. Мужики угомонятся, законы новые утрясутся… Буду по-прежнему по работам ездить и со Степаном ругаться. Да скоро ведь и охота начнётся! А к осени помирюсь с Алфериными и буду к ним ездить в преферанс играть. А если вы ещё будете из Москвы слать книги с журналами, так и вовсе более не о чем мечтать! Куплю жеребца нового… или двух… щенят борзых заведу… – Сергей говорил спокойно, со скучающей усмешкой. Но в голосе его помимо воли вдруг просквозила такая острая тоска, что княгиня Вера взволнованно спросила:

– Серёжа, что с вами? Неужели визит господина Сметова…

– Маменька, вы ведь всё знаете. – помолчав, хриплым, тяжёлым голосом отозвался он. – Вы помните, я написал Варе тогда сразу же! Сразу после того, как выяснилась моя проклятая ошибка! Я до сих пор кляну себя, что не показал этого письма вам. Вероятно, написал что-то не то или не так… но что – хоть убейте, не могу понять уж третий год! Страшно жалею, что не осталось черновика… Но ведь я не мог, право же, не мог более ничем обидеть её! На семи страницах просил прощения, клялся в неземной любви, предлагал руку и сердце! Ничего другого в моём письме к ней не было, слово чести! Даже для приличия о её здоровье и о картинках позабыл спросить!

– Серёжа, успокойтесь…

– Воля ваша, не могу! До сих пор в пот кидает, как вспомню… Как я не свихнулся, ожидая ответа, – сам не понимаю! В уезд на почту ездил чаще, чем на работы! Пока не понял, что…что ответа не будет. Никакого. Вовсе. Знаете, маменька, всего ожидал – но только не этого! – он осёкся на полуслове, чертыхнулся, обжёгшись о догоревшую папиросу. Долго, молча прикуривал от свечи новую.

– Скажите, маменька… Я, очевидно, ничего не смыслю в женщинах, так скажите хоть вы мне… Варя более не любит меня? Или так и не смогла простить?

– Не то и не другое, Серёжа. Мне кажется, вы ошибаетесь…

– Ошибаюсь?! Я в какой уж раз делаю Варе предложение – и она даже не отвечает мне! И вы после этого говорите о любви?! И хоть бы написала, что разлюбила… что я свинья и скотина, которой прощенья нет… это, по крайней мере, было бы справедливо! Но не ответить мне совсем?! Остаться за границей?! Это было хуже, чем презрение, которое я, возможно, и заслужил! Как можно было променять нашу любовь на всю эту мазню?!.

– Вы неправы. – княгиня Вера встала, ласково погладила пасынка по плечу. – Вы неправы, и я не устану повторять вам это. Вернее, были бы, возможно, правы по отношению к любой другой женщине… Но Варя – большой художник. И ей, в отличие от многих, невероятно посчастливилось: ей взялась покровительствовать Долли Беловзорова. Долли – подлинная меценатка и носится с открытыми ею талантами как курица с яйцом. И, надо сказать, вкус и чутьё у неё безупречны. Если уж она взялась за огранку Вариного таланта – стало быть, он того стоит. И с Вариной стороны было бы преступно упустить такой шанс. Даже ради того, чтобы стать княгиней Тоневицкой и бегать по Бобовинам с ключами на поясе.

Сергей мрачно посмотрел на мачеху, ища в её лице иронии. Не найдя, упрямо сказал:

– Забавно, право, ожидать такого блистательного расчёта от безумно!.. – он насмешливо выделил голосом последнее слово, – влюблённой женщины!

– Это не расчёт, поверьте. Просто есть вещи, на которые человек не может и не должен идти даже ради самой пламенной страсти.

– Право? Какие же?

– Обман или клевета, например. Использование других в своих целях. Предательство, наконец.

– Вздор! Кого бы она предала, бросив все эти помазульки в Италии?!

– Себя, Серёжа, самоё себя. Свой талант. И напрасно вы так улыбаетесь. Предать себя ничуть не лучше, чем кого-то другого. В живописи вся Варина жизнь.

Довольно долгое время Сергей молчал, ожесточённо дымя папиросой. Затем бросил окурок в кусты, сел на перила и уставился в темноту.

– И этот сукин сын Сметов ещё имеет наглость удивляться, отчего я ничего не сделал? Видит Бог, он прав… Но как и что можно было делать – при том, что творилось тогда в уезде? Во всей губернии? В какой Париж я мог ехать, если даже в отставку не пускали? А после? После, когда бунт за бунтом… и Алферины горели, и Скавронские, и даже у Команского ригу спалили… и постоянно военные в уезде… Половина соседей с перепугу поуезжала, на управляющих именья побросала! Как я мог оставить вас, Аннет, Кольку… мужиков наших бестолковых! Ведь, чёрт возьми, я старший мужчина в семье, я хозяин в Бобовинах! Куда можно было ехать, в какие заграницы?! А эта скотина меня ещё в барстве упрекает!

– Серёжа, мальчик мой милый, успокойтесь…

– И ведь надо было, надо было, разумеется, ехать! – не слыша слов мачехи, с горечью, страстно говорил Сергей. – Какие письма, какие слова… это же просто чернила на бумаге, пустые почеркушки! Я должен был сам… Варя была тогда оскорблена, тяжело, незаслуженно, и я был кругом виноват… Обо всём этом можно было говорить только тет-а-тет! Я должен был не глупые письма писать, а мчаться за ней в Париж и Вену, падать ей в ноги, чёрт возьми! А вместо этого… Впрочем, что ж теперь. Глупо и вспоминать. Вы правы были тогда, маменька: снявши голову, по волосам не плачут. Вы были правы… как и всегда.

– Серёжа! – Вера обняла пасынка. – Поймите, же, мальчик, поймите… есть вещи, которые нельзя изменить! Я твёрдо знаю одно: было время, когда Варя любила вас. Любила сильно и глубоко – недаром отказалась принять ваше предложение.

– Непостижимые существа женщины! – проворчал Сергей. – От глубокой любви отказаться выйти замуж! Князь Тоневицкий ей, видите ли, оказался неугоден…

– Вот видите, вы до сих пор обижены и не понимаете! А между тем всё очевидно! Выйди она за вас тогда, шестнадцатилетней деревенской девочкой, – какой оказалась бы и её, и ваша судьба? Откажись она от живописи – и вам в жёны досталась бы умершая женщина, погасший призрак. И вы оба в конце концов сделались бы несчастными. Талант нельзя запирать в четырёх стенах, нельзя связывать ему крылья!

– Да ведь я и не собирался никого связывать! – вспылил Сергей. – Не Бобовины, так Москва и Петербург были бы к её услугам!

– Право? И в какой светской гостиной вас приняли бы с женой-отпущенницей? Серёжа, мы столько раз с вами говорили об этом… Варя – умница, она приняла тогда единственное верное решение! Я ведь была на первой её выставке в Москве, я была поражена её холстами… и не только я! Знающие люди из училища живописи стояли перед ними потрясённые! Нет, дай бог Варе того, что нужно творцу – свободы и… пожалуй, ничего другого. У неё свой путь, и не думайте, что он лёгкий. А вам…

– А мне остаётся только вспоминать о золотых денёчках юности мятежной. – с напускной весёлостью сказал Сергей. – Знаете, маменька, всё это можно было предположить ещё тогда, когда мне Варя объявила, что «Барышня-крестьянка» в насмешку Пушкиным написана. Мне бы тогда задуматься… ан нет, по уши влюблён был!

– Полно, Серёжа… Есть вещи, которых не вернуть. Вы ещё совсем молоды. Глупо хоронить все мечты и надежды в двадцать три года. У вас ещё…

– Маменька, почему вы вышли за отца?

Неожиданный вопрос пасынка заставил Веру вздрогнуть. С минуту она изумлённо молчала. Сергей, спрыгнув с перил, внимательно смотрел на мачеху. Но свеча на столе давно погасла, и лицо молодой женщины терялось в темноте.

Минуту спустя Сергей неуверенно спросил:

– Я слишком дерзок, маменька? Я, разумеется, не имею никакого права… Но, знаете, уже не первый раз задумываюсь об этом. Вы были много моложе отца… и не искали богатства, блестящей партии… Вы были гувернанткой у нас в доме. Почему вы согласились выйти за отца замуж? Вы… пожалуйста, простите меня, но… вы ведь не были в него влюблены?

– Откуда вы знаете, Серёжа? – от невозмутимого тона мачехи Тоневицкий смутился как мальчик и неловко перевернул в пальцах пустую коробку от папирос.

– Мне кажется, маменька, что… знаю.

– А вы и впрямь уже выросли, если думаете о таких вещах. – помолчав, сказала княгиня. – Что ж… Должна вам сказать, что люди выходят замуж, женятся и годами живут вместе по сотне причин. И любовь – вовсе не главная среди этих причин. Но вы правы: я не искала тогда ни богатства вашего отца, ни титула.

– Домна наша говорит, что вы вышли из-за нас. Из-за меня, Кольки, Аннет…

– Вот всегда замечала за Домной излишнюю склонность к умствованию! – сдержанно отозвалась Вера. – Серёжа, вам не кажется, что уже несколько поздно ворошить эти вещи? Ваш отец давно в могиле, и…

– И если бы не вы – не знаю, что бы со всеми нами стало. Имение растащили бы опекуны. Аннет отправили бы в пансион и сделали там из неё нервическую дуру. Колька, возможно, окончил бы военное и вернулся в имение – шляться по комнатам в халате и писать глупые стишки… А я бы и вовсе ничему не выучился. Помните, сколько вы со мной, болваном, мучились?

– Представьте, уже не помню. Столько лет прошло… Да что с вами нынче, Серёжа? К чему все эти воспоминания?

– Это правда, что отец взял с вас слово не выходить второй раз замуж, пока мы не повырастаем?

– Серёжа! Неужто опять Домна?!.

– Она, она. Вам не кажется странным, что кухарка в имении знает больше, чем хозяин?

– Серёжа, повторяю, оставьте в покое эти дела давно минувших дней! Никаких слов я не давала и даже говорить об этом не желаю! Я бы всё равно не оставила бы ни вас, ни Колю, ни Аннет! Просто потому, что любила вас! А Домна глупа и обожает сплетни. Уж вам-то должно быть просто стыдно слушать всю эту чепуху в людской! Скоро утро, Серёжа, нужно идти спать.

– Вам было двадцать два года, маменька… – словно не слыша возмущённого тона мачехи, задумчиво выговорил Сергей. – Скажите, вы любили тогда кого-нибудь? Кто-то любил вас?

– Серж! Немедленно спать! – самым «гувернантским» тоном, на какой только была способна, отчеканила Вера. Сергей, скроив покаянную физиономию, поднялся с перил. Он был выше приёмной матери на голову, и Вера невольно улыбнулась.

– Вы несносны, Серёжа… просто невозможны! Превосходно знаете, что я не могу более приказывать вам, и пользуетесь…

– Вы можете приказывать мне до самой смерти. – серьёзно сказал Сергей, склоняясь над её рукой. – Простите меня, маменька, за этот глупый разговор. Я иду спать. А вы всё же собирайтесь в Москву. Нельзя Аннет с Колькой без присмотра оставлять – много ли с вашей Федосьевны проку? И что за времена настали, что весной им в городе лучше, чем здесь! Не понимаю, честное слово…

– Вы уже сами говорите, как старик!

– Состаришься тут до времени… Так вы поедете? Обещаю, что здесь всё будет спокойно.

– Поеду, как только посевные закончатся. Ступайте с Богом, Серёжа. Спокойной ночи. – Вера привычно поцеловала его в лоб, перекрестила.

Вскоре она осталась одна на пустой веранде. Луна уже садилась за дальний лес, и серебро на холмах потускнело. В чёрных кустах чуть слышно запинькала какая-то птица. С пруда потянуло свежим, предрассветным ветром. Подойдя к перилам, на которых недавно сидел Сергей, Вера подставила лицо этому сквозняку и страшно удивилась тому, что щёки её мокры. Тут же горло свела жестокая судорога, и княгиня Тоневицкая, уронив лицо в ладони, горько и безнадёжно расплакалась.

* * *

Тёплым майским вечером к московскому особняку графини Беловзоровой на Пречистенке подкатили две кареты, покрытые пылью до самых крыш. Они остановились у кованой решётки ворот, и ливрейный лакей открыл дверцу. На мостовую выбрались сама графиня и тоненькая девушка лет двадцати с роскошными золотисто-рыжими волосами, уложенными в узел на затылке. Обе дамы были в измятых дорожных платьях, бледные от усталости. Не успели они оглядеться, как из-за ограды, со стороны дома, раздался зычный крик:

– Барыня прибывши!

Почти сразу же из калитки, толкая друг друга и оглушительно крича, высыпалась толпа дворни. Евдокию Павловну окружили, кинулись целовать плечи и руки, отобрали ридикюльчик, наперебой засыпали новостями.

– Да отстаньте же! Погодите, я едва жива! – смеясь, отмахивалась графиня. – Кузьминишна, какие поросята, о чём ты?.. Господи, Фаддеич, ты жив ещё? Как Наташка, как твой Фёдор? Какой шифоньер продали? Ах, ореховый… Графу Григорию… ну и слава богу! Да погодите же вы! Сейчас будем и обедать, и переодеваться, – дайте же хоть осмотреться! Варенька, вы ещё на ногах держитесь? Прекрасно, сейчас вас проводят в вашу комнату, затем мы пообедаем, а уж после…

– Благодарю вас, Евдокия Павловна, но зачем же мне комнату занимать? – Варя Зосимова решительно вытащила из кареты старый саквояж. – У меня в Замоскворечье есть знакомые – туда и пойду.

– Как, прямо с дороги? Даже не пообедав?! Да как же это можно? – заволновалась графиня. – Варя, как хотите, я вас не пущу! Я всегда уважала в вас независимость, но это, воля ваша, уже чересчур! Вы меня просто обижаете, девочка моя! Да вы и устали с дороги! Как же вы сейчас отправитесь в Замоскворечье, это же долго!

– Ничуть, Евдокия Павловна! Сейчас через Еропкин переулок спущусь, мост перейду – и вот уже Полянка! Я пешком люблю ходить и ни капли от этого не устаю, напротив… Я же три года Москвы не видала!

– Невозможно с вами спорить, дитя моё! Ну как же я вас так отпущу? – сокрушалась графиня, беспомощно наблюдая за тем, как лакей вытаскивает из кареты лёгкий Варин чемодан. – Ну, возьмите хотя бы извозчика, будьте благоразумны! Николка, сейчас же беги на угол, найди извозчика для барышни! Варя, поклянитесь, в таком случае, что завтра же будете у меня!

– Евдокия Павловна, да завтра вам не до меня будет! К вам пол-Москвы хлынет с визитами!

– Вот уж верно так верно… – уныло подтвердила Беловзорова. – Тоска с этими визитами, а куда деться? Но когда же мы теперь увидимся, Варенька? Надеюсь, вы появитесь на моих средах? Никаких аристократов, одни лишь люди искусства! Всё по-простому, как вы любите! Угощение, танцы, разговоры о живописи и музыке! Я уверена, вам станет интересно! Да и с вами многие хотят познакомиться!

– Непременно буду, благодарю вас!

Подкатил извозчик, в коляску которого были загружены Варины вещи. Варя поклонилась было графине, но та, подойдя, крепко обняла её и поцеловала в лоб:

– Ступайте, девочка моя упрямая… И непременно пришлите ко мне кого-нибудь, чтоб я знала, что вы устроены! И не забудьте – в первую же среду! Да-да, прямо послезавтра! Помните – как только из Рима прибудут ваши холсты, я устрою вам выставку! Пора, наконец, и Москве признать вас!

На углу Ордынки и Полянки Варя отпустила извозчика и, без особых усилий подняв свой чемодан, зашагала вниз по улице. Здесь, на тихой, купеческой улице, всё было ей знакомо, всё вспоминалось шаг за шагом, – словно и не было трёх лет, проведённых за границей… У щелястых заборов буйно росли лопухи и крапива, деревянные калитки обвивал молодой хмель. В густой листве старых лип скакали, сварливо перекрикиваясь, сороки. Стайка воробьёв отчаянно дралась из-за корки хлеба посреди огромной лужи. В кустах малины, разросшихся у маленькой, расписанной, как пряник, церкви Егория-Победоносца, басовито жужжали шмели. Отчаянно голосил на воротах дома купца Емельянова чёрный петух, а над ним, важные и сияющие, плыли в синем небе облака. Голоногая девчонка очертя голову неслась по тротуару с лохматым щенком в охапке, за ней с воплями и угрозами гналась ватага ребят. Один из мальчишек, лет тринадцати, в задравшейся на животе голубой рубахе, остановился на всём скаку:

– Доброго вечера, барышня! Вы к кому же будете? С багажом не пособить ли? Недорого возьму!

– А я тебя, малой, помню. – улыбнулась Варя, глядя на чумазую веснушчатую физиономию. – Ты, что ли, Егор Прокофьич?

«Егор Прокофьич» добросовестно осмотрел Варю с ног до головы. Затем по-взрослому вздохнул:

– Не обессудь, барышня, – не упомню. Каких же будешь?

– Да как же? Варя Зосимова, твоей маменьки работница! Комнату у вас снимали с тятенькой! Трофима Игнатьича-то, художника, помнишь?

– Охти! – мальчишка разулыбался во всю ширь щербатого рта. – Вот теперь как есть воспомнил! У маменьки до сих Флёнкин патрет в мастерской висит, который ты работала! Все клиентки дивятся! Надолго ль снова к нам-то?

– Надолго, Егорка. Здорова ли Марья Спиридоновна? Флёна-то где?

– Маменька в церкви, к вечерней пошла, а Флёна – в воскресной!

– В школе?! У отца Пармения? – недоверчиво переспросила Варя, прикидывая, что могло затянуть в церковную школу двадцатилетнюю дочь владелицы швейной мастерской. – Поздно ведь уже… Ты сам-то отчего не там?

– Отец Пармений померши взапрошлогодь! – отрапортовал Егорка. – И школа вовсе даже не церковная, а господа скубенты учут! Я уж отучимшись с утречка, теперь только большие сидят! Со всего околотка приходят, до ночи остаются! Да неугодно ль взглянуть? Как раз у нас помещаются, в мастерской! Поклажу-то свою позволь, Варвара Трофимовна!

Не дожидаясь согласия Вари, он схватил её чемодан и саквояж и решительно потащил их в зелёную полуоткрытую дверь под вывеской «Белошвейная мастерская Марьи Камариной».

Мастерская Варе была хорошо знакома: она сама когда-то работала здесь. Недоумевая, для чего почтенной Марье Спиридоновне понадобилось предоставлять помещение студенческой школе, Варя вслед за Егоркой прошла через тёмные сени.

Из-за полуприкрытой двери раздавался молодой мужской голос, с выражением читавший гоголевскую «Ночь перед Рождеством». Тщетно вспоминая, где она могла слышать этот голос прежде, Варя осторожно заглянула в дверь.

Это была большая, светлая комната с огромным столом посередине, на котором обычно метали, шили и кроили с десяток мастериц. Но сейчас на столе не было ни рулонов материи, ни катушек, ни лоскутов. На табуретках и лавках, на подоконниках и пороге сидели десятка три молодых людей и девушек. Никто из них не был знаком Варе. Но юношу с откинутыми назад светлыми волосами и мягкими карими глазами, стоящего у окна с раскрытой книгой в руках, Варя узнала сразу. Ахнула. Невольно поднесла руку к губам. И шёпотом, не веря сама себе, спросила:

– Господь-Вседержитель… Барин, вы ли? Барин молодой! Николай Станиславович! Да откуда же?!

Все обернулись к ней. Князь Николай Тоневицкий опустил книгу, взглянул на потрясённую Варю, – и широко, весело улыбнулся.

– Это я, Варвара Трофимовна! Ну – здравствуйте! С прибытием вас! И что это ещё за «барин»?! У нас тут подобные обращения не приняты! – он просто, по-товарищески пожал руку Варе. – Что – не ожидали меня тут увидеть?

– Да как же… – Варя изумлённо смотрела в смеющиеся глаза молодого человека. – Да что вы здесь делаете-то?! Отчего вы не в Петербурге? Университет ведь…

– Выставили! – с невероятной гордостью сообщил Николай. – Вы ведь знаете, какие беспорядки год назад творились? Когда только Манифест о воле объявили? Я везде, где мог, принимал участие с друзьями… ну и выкинули за неблагонадёжность!

– Это князя Тоневицкого-то?! – всплеснула руками Варя.

– Вообразите! И маменькино заступничество не помогло! – по голосу Николая было видно, что он весьма доволен сим обстоятельством. – Насилу удалось здесь, в Москве восстановиться!

– А барыня-то? Вера Николаевна? Они тоже здесь? И барышни?

– И маменька, и Аннет! Александрин наша выскочила замуж несколько лет назад, о ней давно ни слуху ни духу… А Аннет собиралась вместе со мной сюда, но не сумела, у неё музыкальное занятие… а ведь вы могли бы и встретиться! Серёжа остался в имении за хозяина, пока не может выбраться к нам… Сами знаете, сейчас уже покосы начинаются!

– Осторожней, осторожней, господа… – послышался вдруг взволнованный писк из сеней – и мимо Вари протиснулся огромный, исходящий паром самовар. За ним обнаружилась худенькая блондинка в чёрном платье. При виде Вари девушка ахнула. Самовар из её рук ловко выхватил Николай, позволив подругам кинуться друг дружке на шею.

– Варя! Варенька! Не чаяли уж дождаться! Флёна, Флёна, да где же ты там застряла?!

– Аннинька! И не изменилась ничуть! Весна ты моя ботичеллиева!

Но в это время из-за стола наконец-то выбралась Флёна Прокофьевна – и Варя едва не лишилась дыхания в её могучих объятиях и чуть не оглохла от зычного крика:

– Мамаша! Подите сюда живее! Варька наша Зосимова вернулась!

Уже глубокой ночью «воскресная школа» в швейной мастерской опустела, и Варя осталась наедине с подругами. Шумно пыхтел, горячился вновь поставленный самовар. Лежали в знакомом расписном блюде сайки и пирожки. Чай в кружках пах летним лугом и земляникой. Варя, у которой глаза слипались от усталости и обилия впечатлений, сонно улыбалась Флёне. Та сидела, навалившись монументальной грудью на край столешницы, и бурно возмущалась:

– Ну это ж надо – от заграницы отказаться! Блажная ты, Варька, – право слово, блажная! И допрежь такая была, и посейчас осталась! То ж Ита-алия, дура! Апельцыны, кои у Елисеева в магазине по шесть рублей, там, поди, как наш шиповник растут! Тепло, зимы почитай что нету – стало быть, и на дрова расходов никаких! Красота повсюду, итальянцы оперы поют, никаких тебе Пахомов пьяных по подворотням не валяется! По церквям сплошь художество развешано, и бесплатно смотреть можно! Чем же тебе там худо оказалось, дурища?!

– Да всем. – устало отозвалась Варя. – Стосковалась, и всё. Ты говоришь – зимы нет… а у меня от этой жары в Риме просто голова кругом шла! Да и вовсе…

– Варя права, а ты, Флёна, глупа! – решительно заметила Анна. – Я даже в гостях у тётки, в Вильно, скучаю по Москве, а уж за границей!.. Вернулась – и правильно сделала! Здесь её любят и помнят! Здесь ей и работаться будет легче – верно ведь, Варенька? Мы найдём тебе квартиру – непременно светлую, чтобы мастерскую можно было устроить, и тогда…

– Хорошая фатера денег немалых стоит! – ввернула Флёна.

– Деньги у меня есть. – слегка смущённо сказала Варя. – Я несколько картин удачно продала в Риме… и в Петербурге тоже. И Евдокия Павловна обещала мне ещё заказы, так что…

– Чудесно! Просто чудесно! – обрадовалась Анна. И, внезапно перестав улыбаться, пристально вгляделась в лицо Вари голубыми, уже близорукими глазами. – А знаешь, ты очень изменилась, Варенька.

– К худшему? Постарела?

– Что ты! Напротив… Стала как-то взрослей, сдержанней. Настоящая дама из общества – нипочём не скажешь, что бывшая крепостная! И речь сделалась правильной! Ты брала уроки манер?

– Ещё не хватало! – отмахнулась Варя. – Мне до сих пор совестно того, сколько денег Евдокия Павловна на меня потратила. Ведь добрую половину сберечь можно было! А манеры… Как не было никаких, так и нет. Тебе, ей-богу, кажется.

– Ничуть не кажется! – Анна вдруг тихо рассмеялась. – А помнишь, как ты чуть не отменила свою первую выставку из-за того, что до смерти боялась, будто не сможешь светски беседовать с господами из Академии художеств?

Улыбнулась и Варя.

– Ну, теперь, видно, выучилась… Прав был Аким Перфильич, учитель мой! Он всё тут же, в Толмачёвском обретается? Не разбогател?

Флёна только сморщилась:

– Нешто такой разбогатеет? Он ведь, Варька, каким был, таким остался! Едва хоть какие гроши заведутся – сейчас или взаймы отдаст кому-нибудь, или за чью-нибудь фатеру заплатит, или для кого-то дохтура приведёт… Глядишь, и избавился от денег с божьей помощью! Всё на собственных студентов спустит, разбойников неблагодарных! Прямо как твой тятенька покойный, тоже истинно святой жизни человек был… На могилку пойдёшь ли? Могилка прибрана, мы с мамашей ухаживаем! На Пасху и цветики посадили, и оградку подновили, и куст сиреневый Петька Чепурин приволок…

– Спасибо. Прямо завтра и схожу.

– А мы здесь – сама видишь как. – Анна погладила ладонью внушительную стопку книг на краю стола. – Школу сделали для людей, чуть не всё Замоскворечье сбегается! Начинали-то студенты наши для ребятишек, – а там, смотрим, и взрослые подтягиваться начали! Денег, разумеется, мы не берём, а просто пускаем всех желающих! Спасибо Марье Спиридоновне: помещение нам по воскресеньям предоставляет. Нас и княгиня Вера Николаевна к себе в Столешников звала, но мы подумали… и отказались. Мало кто из наших учеников рискнёт прийти заниматься в богатый дом.

– Как это Николай Станиславович у вас в учителях оказался? Для чего ему?

– И он, и княжна Аннет, и даже сама Вера Николаевна иногда приходит! – с гордостью похвасталась Анна. – Варенька, ты, верно, не знаешь, – в России сейчас большие перемены после Манифеста! Каждый образованный человек старается хоть что-то делать для бедных людей, для народа! Мы вот пытаемся хотя бы грамоте и счёту выучить каждого, кто хочет! А там, даст Бог, дойдёт и до географии с историей, и даже до естественных наук… Чему же ты улыбаешься?

– И в мыслях нет! – Варя поспешно отвела взгляд от зевающей Флёны. – Неужели ты намерена нашу Флёнушку обучить географии?

– Нипочём не соглашуся! – подавив зевок, решительно объявила та. – И мамаша не дозволят, и жених возражать станут! Пантелей Макарыч у меня уж такой сердитый насчёт бабьего ума! Нипочём его не одобряет! Ещё возьмёт да и не женится, коль я выучусь! А на меня тогда и мамаша осерчают, и самой мне ни к чему в девках оставаться! Этак и приданое не поможет! Сюда-то мамаша отпущают, потому что, говорят, коли уж князья сиятельные вас учить не брезгают, стало быть, дело благонадёжное! А к студентам нипочём не пустили бы! Особо после того, как здесь в прошлом году арест за арестом шли! Почитай, что всех наших на допросы таскали – и Чепурина, и Фролова, и Кочетова, и Сметова… Этот и вовсе опосля пропал!

– Как – пропал? – испуганно спросила Варя. – Помер, спаси Бог?!

– Жив-здоров! Куда-то в Польшу подался – и это перед самым бунтом там! При том, что ему и из Москвы уезжать начальство воспретило! В одну ночь исчез, никому не сказался! Вот душу положу, что без него и бунт у поляков не обошёлся!

– Откуда же ты знаешь, что он жив?

– Знающие люди шепнули. – многозначительно сказала Флёна, и Варя улыбнулась было, но, поймав взгляд Анны, сделалась серьёзной.

– Доиграется, видит бог, до Владимирской дорожки! – мрачно предрекла Флёна. – Ведь сам из благородных, кажись… а туда ж, против правительства бунтовать взялся! А ведь мог бы и на доктора выучиться, кабы из ниверситета не попёрли за какие-то бумажки незаконные! Мамаша ещё когда говорили, что выпороть как следует Андрея Петровича некому – глядишь, и человек бы стоящий получился!

– Господь с тобой, Флёна, ты глупа! – сердито перебила её Анна. – По-твоему, стоящий человек – это тот, кто живёт на свете как гвоздь в стене, ни о чём не думает, кроме дохода с именья… или хотя бы с москательной лавки, как твой Пантелей Макарыч! И ничьи страдания его не трогают! Да Сметов с себя последнее готов снять для бедного человека!

– Вот-вот! А кому прок будет, ежели он без штанов останется да в острог с голым, прости господи, задом сядет? – упорствовала Флёна. – Много ли от этого народу облегченья? Как пил по кабакам народ твой, так и посейчас пьёт! А господин Сметов невесть в каком уезде да волости от полиции прячется! Вместо чтоб выучиться, практику получить, пациентов богатых и…

– И по праздникам на приём к начальнику Департамента ходить! – ехидно закончила Анна.

– И чем худо?! Глядишь бы, ещё и женился, и детишек нарожал! Другие-то в его годы о семье задумываются! Варенька, вот я так разумею, что…

Закончить сентенцию Флёна не сумела: Варя спала, уронив голову на стол.

– Мы её замучили. – шёпотом расстроилась Анна. – Она ведь с дороги, уставшая, – а мы тут с разговорами да проповедями! Флёна! Ну-ка, помоги мне! Устроим прямо здесь, на кровати…

Через пять минут Варя лежала на широкой Флёниной кровати, по-детски подсунув под щёку кулак и улыбаясь. Подруги аккуратно прикрыли её платком и на цыпочках вышли.

Утром Варя по привычке проснулась рано, но в доме уже никого не было: хозяйки ушли в мастерскую. На столе под полотенцем был оставлен горшок пшённой каши, кружка молока, ломоть пшеничного хлеба и записка. Корявые строчки гласили: «Варвара, ешь и никуды не денься до обеду! Вместях тронемся фатеру тебе сыскать! Остаюсь вечно твоя Флёна Камарина!»

Несмотря на грозную записку, Варя сразу же после завтрака вышла из дома и через полчаса была на Пятницком кладбище. Там, среди старых лип и берёз, она отыскала поросшую мятликом и пастушьей сумкой могилу. Её низенькую ограду сплошь оплело повиликой и мышиным горошком. На простом памятнике было вырезано: «Божий раб, мещанин и художник Трофим Зосимов». Вокруг не было ни души, и Варя вдосталь наплакалась в одиночестве на могиле отца.

«Ах, батюшка, видели бы вы, какова ваша Варя из заграниц вернулась… Что ж вы меня покинули-то без времени? Мы бы с вами сейчас сидели да чай пили, и я бы вам свои рисунки показывала, про галерею Уффицци рассказывала, про Ботичелли, про Святого Петра собор в Риме… а после – ваши картины посмотреть пошла… Как бы вы, тятенька, радовались за меня-то! Вовсе малость не дожили, не дотерпели… Всё говорили – нет в жизни ни правды, ни справедливости. А посмотрели бы, какие люди вокруг меня хорошие, как мне все помогали! Что бы я без них всех была? Ах, тятенька, тятенька, как же тяжко без вас…»

Солнце уже стояло высоко над Замоскворечьем, когда Варя покинула тенистое кладбище и, спустившись по пустынной от жары Пятницкой, свернула в Толмачёвский переулок. Дом, в котором жил профессор училища живописи Аким Перфильич Нерестов, она узнала сразу же. Это был старое, чёрное от дождей и времени одноэтажное строение, окружённое густой порослью крапивы и чертополоха. Все окна в доме были раскрыты, и из них доносились молодые, перебивающие друг друга голоса. Прислушавшись, Варя улыбнулась и ускорила шаг.

Дверь оказалась нараспашку, сени – пусты, прислуги не было, и навстречу гостье никто не вышел. Варя сама повесила свою лёгкую мантилью на вешалку, поверх небрежно брошенных на неё курток и летних пальто, наугад поправила волосы и пошла на голоса. Сени привели её в огромную комнату, заставленную мольбертами, гипсами и композициями для натюрморта. Из мебели в комнате находились лишь с десяток разнокалиберных стульев и табуретов, на которых, впрочем, никто не сидел: несколько молодых людей стояли вокруг одного из мольбертов и, перебивая друг друга, жарко спорили. Вошедшую Варю никто не заметил.

– И слава богу, господа, и хвала судьбе, что и в Москве, наконец, появилось нечто нравственное в живописи! – громогласно вещал широкоплечий юноша с растрёпанной русоволосой головой, драматически указывая на стоящий перед зрителями эскиз. – Помните, год назад, в Петербурге? Адриана Волкова с его «Прерванным обручением» помните?! Впрочем, я один из нас всех был там тогда и видел… Настолько сильна была вещь, что даже эти пни замшелые в Академии дрогнули! И – дали-таки золотую медаль! Пусть всего лишь за «наибольшую экспрессию» – но дали, черти, не могли противиться силе и правде! И восхищению людскому! Ведь толпами тогда приходили на эту картину смотреть! Это вам не ангелочки пузатые и не нимфы у ручья! Это – сила и жизнь настоящая! И боль людская, и несправедливость во всей красе, которую обычно принято на сундучное дно прятать от глаз чужих подале! Ну, неужели же я не прав, господа?!

Взъерошенные, одетые в потёртые сюртуки и блузы «господа» согласно загудели. Кто-то воскликнул:

– Жарь, Петька, словесами – ибо истину вещаешь, аки древний волхв!

– Ну тебя, Антон, с твоими глупостями… А сейчас, господа, и у нас наконец-то! Не один Перов, не один Крамской… Вася, дай я тебя расцелую за смелость и силу твою живописную! Ведь, господа, эта картина, когда готова будет, бухнет на всю Москву не тише Царь-Колокола! А то и на всю Россию! А может, и…

– Сомнительную, однако, ты судьбу мне пророчишь, Чепурин. – со сдержанной улыбкой возразил высокий молодой человек с мягкой тёмной бородкой. – Царь-Колокол, как мы все из курса истории помним, никогда и не звонил!

Раздался дружный смех. Взъерошенный Петя смутился, покраснел до слёз, что-то жарко, сбивчиво начал возражать, отвернулся от мольберта, – и увидел стоящую в дверях Варю.

– Ба… – вырвалось у него. – Вот это номер… Варя! Варенька! Господа, глазам не верю – это же Варя наша Зосимова!!!

Воцарилась изумлённая тишина, которую нарушил всё тот же Петя Чепурин. Опрокинув табурет с натюрмортом из медного кувшина и сушёных тыкв, он кинулся к Варе. За ним бросились ещё несколько человек. Комнату заполнил радостный гул:

– Варвара Зосимова… Та самая Зосимова, господа!

Варю окружили, с огромной вежливостью «приняли» у неё из рук ридикюль, принялись расспрашивать о путешествии, об обратной дороге. Но она, наспех ответив на приветствия, торопливо прошла через всю комнату к потрёпанному и протёртому до досок креслу, в котором полулежал седоватый человек с близорукими тёмными глазами.

– Аким Перфильич! Никак, захворали? Это на лето глядя-то?

– Ничего серьёзного, Варенька, право, ничего… – Нерестов закашлялся, не закончив фразы, и сделал было попытку подняться. Но Варя, опередив его, села рядом и взяла в ладони сухую, горячую руку своего учителя.

– Приехала я, Аким Перфильич! И первый же визит – к вам! Как же у вас всё… по-прежнему! Как я рада, как скучала без вас! Что же это вы расхворались?

– Да, право же, пустяк! – откашливаясь, смеялся Нерестов. – А теперь, когда ты вернулась, я и вовсе вскочу да побегу, как рысак орловский! Какая же ты умница, Варенька! С возвращением тебя! Картины, я надеюсь, новые привезла? И эскизы? И рисунки?

– Картины в багаже у Евдокии Павловны едут, с недели на неделю будут! – смеясь, отвечала Варя. – А эскизов да набросков – полный чемодан привезла! Всё, как вы наказывали!

– В самом деле? – обрадовался Нерестов. – Так показывай немедля! И ребятам, я уверен, будет интересно!

Взрыв молодых, весёлых голосов подтвердил его слова, но Варя решительно отказалась:

– Да что ж так сразу-то… Позже непременно покажу, а сейчас вы мне позвольте на эскиз господина Пукирева взглянуть.

– Вы меня помните, Варвара Трофимовна? – с лёгким удивлением спросил высокий молодой человек с бородкой.

– Разумеется. – улыбнулась Варя. – А вы-то меня разве нет? Сколько раз здесь, у Акима Перфильича, встречались! И в классах училища тоже виделись! Я вашей рукой всегда восхищалась. Помню, как вы с двух карандашных чирков уже физиономию делали с характером и судьбой. Не всем это дано!

Пукирев смутился, как мальчик, покраснел, неловко поклонился. А Варя уже с интересом смотрела на эскиз. Улыбка сошла с её лица, глаза стали внимательными и серьёзными.

На небольшом холсте была изображена сцена венчания. Заплаканная юная невеста протягивала участливо склонившемуся к ней священнику тонкую руку. Венчальная свеча, казалось, дрожала в её пальцах. Рядом надменно смотрел на будущую супругу старый сморщенный генерал. За спиной невесты, скрестив руки на груди, с остановившимся мрачным взором стоял черноволосый юноша. На его бледном лице читалось с трудом сдерживаемое отчаяние.

Варя смотрела на эскиз долго и серьёзно. Молчание затягивалось. Пукирев не выдержал первым:

– Что скажете, Варвара Трофимовна? Не вовсе дурно задумано?

– Как колорит подобран чудно… – медленно, не отводя взгляда от эскиза, выговорила Варя. – И освещение прекрасное выбрали. И… так сильно, что рыдать хочется!

– Ох уж мне женщины! – страстно воскликнул Петя Чепурин. – Всё бы вам слёзы точить, а много ль в сырости проку?! Мне вот не рыдать, а прибить кого-нибудь до смерти хочется, на всё это глядя! Особенно этого старикана противного, который невесту свою и презирает, и мучить готов, – а сам рад до смерти, что теперь вся эта молодость и чистота нетронутая ему одному достаётся! Ведь всё, мерзавец, видит и понимает: и что не любят его, и что против воли девица идёт, и что жизнь её он под корень срезал, – и тем упивается, упырь! И как верно, как точно Вася всё это заметил! И ведь мало заметить – изобразить надо! Вася, милый, ты гениус не меньше Рафаэля! А может, и более! И не спорьте со мной, господа! Мадонны мадоннами, а вот эту нашу правду горькую так ещё никто не писал! Только два Василия – Перов да Пукирев! Варенька, вы ведь не знаете, – а это же Вася невесту нашего Серёжи Варенцова изобразил! И его самого – видите, шафер в позе наполеоновой? Девицу-то недавно за старика Карзинкина отдали, а Варенцов ни с чем остался, страдает, бедняга! Так Вася его и представил в картине! Вот она – высшая ступень обличения гражданского!

– В самом деле?.. – медленно выговорила Варя, не сводя глаз с картины. Голос её изменился всего на миг, но Пукирев, стоявший рядом, сразу почувствовал эту перемену и впился в лицо молодой художницы острым, потемневшим взглядом. Но Варя более ничего не сказала.

Потом пили чай из помятого самовара, разливая его по щербатым чашкам и наперебой ухаживая за единственной дамой. Рассказывали новости училища, хвастались, словно собственным, успехом картин «нашего Васьки Перова». Перебивая друг друга, говорили о том, что теперь Академия творцу не указ, что жизнь и общество совсем других идей требуют, вспоминали и Крамского, и Иванова. Потом Варя достала из ридикюля собственный разбухший альбом с набросками, который немедленно пошёл по рукам. С Вари тут же взяли обещание участвовать, как только прибудут её картины, в выставке в пользу нуждающихся студентов – и она со смехом дала слово.

– Варенька, ты этих петухов на заборе поменьше слушай! – надсаживаясь от кашля и перебивая взрыв возмущённых голосов, посоветовал Нерестов. – Ишь, как налетели: немедля обличай им всё вокруг и громи порок! Иной мазилушка ещё и руку себе не поставил, и анатомии не знает, и крестьянка у него в позе Артемиды на Олимпе стоит, – а уж туда же, разоблачать пороки рвётся с саблей наголо! А у нашего брата художника всё же первое дело – мастерство! Коли с карандашом не в ладах да с натурой работать не умеешь – никакое общественное рвение тебе не поможет!

– Надо думать, это в мой огород камешек, Аким Перфильич? – смущённо спросил Петя Чепурин. – Право, уж и не знаю, что с этой левой рукой у прачки делать! Всё куда-то не туда вылезает… Уж и Вася мне правил давеча…

– А вот это вовсе напрасно! Самому, душа моя, надобно, самому! Коли рука не компонуется – меняй всю позу, натурщицу по-другому ставь! А то ты нашу Дуську разложил на драпировке, как нимфу у ручья, – а ей, дуре, привычно, она и лежит, мух считает… А коли натурщица не нимфу, а прачку представляет, стало быть – и класть надо по-другому! А лучше – не класть, а ставить!

– Дуську-то? Ставить? Не установится нипочём! – убеждённо заявил Пукирев. – Помилуйте, Аким Перфильич, – Дуська уже лет восемь в училище Венер да Данай представляет! Её среди ночи разбуди – враз уляжется как положено! Какие уж тут прачки…

– Да где же, господа, другую натурщицу-то взять? – перебивая поднявшийся хохот, защищался Петя. – Когда одна эта Дуська на всё училище, и на ту – очередь до Рождества! Вон, Антон, бедный, с неё даже Вакха писал! Задастый такой да сисястый получился… извините меня, Варенька, но ведь это правда… и рожа сонная-сонная, недовольная! Истинный Вакх! Куда там Рубенсу!

Снова поднялся хохот. Смеялся и Нерестов, и Варя, и Пукирев – хотя в тёмных, испытующих глазах его, устремлённых на Варю, улыбки не было и в помине.

Когда через несколько минут Варя поднялась, чтобы идти, сразу несколько молодых людей вскочили, чтобы проводить её. Но Пукирев решительно возразил:

– Я провожу Варвару Трофимовну. Мне надобно с нею говорить!

Голос его был таков, что никто не решился возразить. Варя по-дочернему ласково расцеловала Нерестова, пообещала прийти вечером и принести лечебной Флёниной настойки и мёду, дружески простилась с молодыми художниками и в сопровождении Пукирева вышла из квартиры.

– Вам что-то не глянулось в моём эскизе, Варвара Трофимовна. – начал художник сразу же, как только они оказались на залитой полуденным солнцем Пятницкой. – Соблаговолите сказать – что именно!

– Василий Владимирович, вы ошибаетесь. – сдержанно ответила Варя. – Эскиз написан безупречно, по моему скромному разумению. Более того – вы преподаватель училища, вам чин академический присвоен… Не смешно ли вам спрашивать моего мнения?

– Варвара Трофимовна, кабы я вас прежде не знал, то подумал бы, что вы на комплимент напрашиваетесь! – мрачно сообщил Пукирев. – И я, и все наши вас помнят великолепно! И картины ваши, и портреты! У графини Беловзоровой отменный вкус и чутьё: бездарность она бы за границу не вывезла! Я перед вашим «Портретом купеческой дочери», как мальчишка, стоял и всею душой восхищался! И завидовал смертно!

– Вот уж не поверю!

– Стыдно сознаваться, но – так и было… – вздохнул Пукирев. – Итак? Не будем друг друга в заблужденье вводить? Что вам показалось не так? Колорит слишком тёмен? Или с анатомией не справился? Говорите смелей! Не барышня, чай, не обижусь! Да ведь мы с вами с полуслова друг друга понять должны: оба ведь из крестьянства. Одной, стало быть, чёрной кости. Так что режьте напрямик, благодарен буду.

Варя молчала, задумчиво закусив губу. Пукирев не торопил свою спутницу – но и не сводил с неё упорных глаз. Наконец, Варя медленно выговорила:

– Василий Владимирович, вы не берите моё мнение к душе близко. Я ведь ошибаться могу и ни учителем, ни критиком для вас служить не силах. Но…

– Прямо, без реверансов, Варвара Трофимовна, прошу вас! – уже сердито перебил её художник.

– Извольте. – решилась Варя, останавливаясь посреди переулка и поднимая на Пукирева серьёзный взгляд. – Вы ведь, как говорили, в эскизе своего друга изобразили? И невесту его?

Пукирев, удивлённый, молча кивнул.

– Мне это показалось… показалось бестактным. Не сердитесь! – перебила она саму себя, видя, как сошлись на переносье густые брови художника. – Я предупреждала вас, что не могу судить ни о технике, ни о колорите – да, по-моему, там и судить-то нечего, безупречно всё! А вот судьба друга вашего – о ней подумать стоит. Господин Варенцов вашу работу видел? Одобрил ли?

– Право, ему сейчас не до моих картинок. – с запинкой сказал Пукирев, который явно ожидал каких угодно слов – но не этих. – Он в полном упадке оттого, что Поленьку за другого отдали, и…

– Василий Владимирович, мне кажется, напрасно вы это сделали. – тихо, но твёрдо сказала Варя. – Я вам не указ, но… Жаль, право, и Варенцова, и его невесту. Мало того, что жизнь у обоих сломана, так ещё и на общий вид её выносят! Ведь все ваши друзья их узнали, и разговоры на всю Москву, и… Нужно ли это?

– Я… совсем об этом не подумал. – растерянно сознался Пукирев. – Варенька, так вы полагаете…

– Мне кажется, что… коли вы друзей своих изображать берётесь, так хотя бы согласья спросить надо было бы! – почувствовав, что фраза эта звучит нравоученьем, Варя покраснела до веснушек и поспешно сказала, касаясь рукава расстроенного художника. – Но я, Василий Владимирович, только мысль свою высказала! Вы на неё ни обижаться, ни…

– Я ничуть не обижен, Варенька. – вполголоса отозвался Пукирев, глядя себе под ноги, на серую уличную пыль. – Я всего лишь чувствую себя полным болваном – и только. Вот ведь чёрт… и впрямь, верно, нехорошо вышло… свалял дурака! СерёжкаВаренцов, пожалуй, мне теперь ещё и морду набьёт! По-купечески, от всей души! А я и сдачи дать не смогу, ибо виноват кругом! Теперь ведь и не поправить! Так, дурень, собственным эскизом восхитился, что немедля показывать побежал! И все наши уже видели и теперь по городу раззвонят! Ох, Варенька… ну что бы вам было вчера приехать?!.

Варя только вздохнула. Помолчав, попыталась утешить:

– Да вы до времени не убивайтесь, Василий Владимирович. Эскиз – не картина, его на выставку не отдавать. Вот когда будете картину делать – исправите всё, что нужным сочтёте. А коли господин Варенцов вам подлинно друг, то он простит. Вы ведь не со зла и не чтоб сплетню пустить…

Пукирев только отмахнулся с тяжёлым вздохом. В молчании они дошли пустыми переулками до Полянки. У белошвейной мастерской художник пожал Варе руку и безмолвно откланялся.

Варя поднялась на второй этаж, в свою комнату. Сбросила мантилью, расстегнула ворот платья – и долго стояла у раскрытого окна, теребя в пальцах край полотняной занавески. Из этого состояния её вывел донёсшийся с Ордынки перестук копыт, скрип колёс и басистое извозчичье «Стоя-а-а-ать, нечистая!» Экипаж остановился прямо у ворот дома Камариной. Варя с любопытством свесилась через подоконник – и сразу же увидела бегущую через двор брюнетку в белом платье. Через минуту в комнату вихрем кружев, блондов и шёлка ворвалась Аннет Тоневицкая.

– Варя! Варенька! Боже мой, наконец-то! Приехала!

– Здравствуйте, барышня! – улыбнувшись, ответила Варя. Смуглое, живое, как у итальянки, лицо Аннет сразу же погасло:

– Ну вот… так я и знала! Снова «барышня»! Снова «вы»! А сколько, ну сколько раз я тебя просила! В каждом письме уговаривала! Неужели так трудно?..

– Право, трудно. – честно ответила Варя. – Ну что мне делать, если я с детства так привыкла?

– Так надо же отвыкать! Ведь сколько можно! – Аннет, держа подругу за локти, жадно и весело вглядывалась в её лицо. – Господи, как же ты изменилась! Как повзрослела, похудела! Как тебе загар этот к лицу! И глаза ещё ярче стали, просто… просто зелень весенняя, изумруд! Необыкновенно хороша! Коля вчера весь вечер только о тебе и говорил! Мы с ним ночь напролёт не спали – вспоминали Бобовины, и тебя, и твоего батюшку… И я с утра, едва класс отсидев, понеслась! Боялась, что ты убежишь куда-нибудь в гости, и мы снова не встретимся! Ты ведь насовсем в Москву, не правда ли?

– Давайте, барышня, я хоть самовар принесу! – едва сумела вставить слово Варя. – Вы присядьте, чайку вам налью… Сию минуту буду, не скучайте!

Она вышла. Аннет вздохнула, грустно покачала головой. Встав, прошлась по маленькой комнате, выглянула в окно. Глубоко задумалась о чём-то, глядя на буйно разросшуюся в палисаднике крапиву. Её тонкие брови сдвинулись, придав юному, свежему лицу неожиданную грусть. И, когда Варя вернулась, неся перед собой на вытянутых руках огромный самовар, Аннет молча подошла и помогла установить плюющееся кипятком чудовище на стол. Затем, глядя через стол на Варю, негромко сказала:

– Вот что, Варенька… мне надобно с тобой серьёзно говорить. Я давно ждала случая, хотела даже написать, но в письмах такие разговоры не ведутся, да и… Варенька, я должна просить у тебя прощенья!

Варя всплеснула руками, разом став похожей на ту крестьянскую девочку, которая когда-то робко топталась у дверей господского дома.

– Господь с вами, барышня!.. Да за что же?!

– Да вот за это самое. – Аннет, вздохнув, села напротив и подпёрла подбородок кулаками. – За «барышню». За то, что ты до сих пор видишь во мне… хозяйку. За то, что я писала тебе письма в покровительственном тоне – да ещё обижалась на то, что ты мне не отвечаешь или отвечаешь холодно. Варя, поверь, я всегда тебя любила! Но есть вещи, которые трудно понять в шестнадцать лет! И ещё трудней вытравить из себя проклятое воспитание! Я ведь до недавних пор о многих вещах и не задумывалась… мне только здесь глаза открыли… право же, Варенька, это правда! Вот так живёшь на свете год за годом и как должное принимаешь, что ты одета, обута, здорова, что каждый день обед и ужин на столе… что другие люди работают для того, чтобы у тебя всё было… Варенька, я на тебя обижалась, – а ты-то, верно, обо мне такое думала!.. Ты ведь, должно быть, и дружбу мою принимала лишь потому, что отказать боялась! Мне, барышне своей! Ведь у меня… не смей меня перебивать! Я и сама сейчас собьюсь превосходно!

– Да, Анна Станиславовна… барышня… Послушайте меня…

– Нет, это ты послушай! Я тебе дело говорю, Варенька, я уже столько времени об этом думаю! А если бы не эти господа… и не маменька… и не Андрей Петрович… – при упоминании последнего имени Аннет вспыхнула, но встревоженная Варя не заметила этого. – А ведь, если посудить, – я самая бесполезная вещь на свете! Живёшь бессмысленно, ничего не делаешь, никому от тебя никакой пользы, как гусеница какая-нибудь под листом или крыловская Стрекоза… – в голосе Аннет вдруг зазвенели слёзы. – Ты не поверишь, что мне иногда приходится выслушивать на наших вечеринках! И ты обо мне всегда думала, как о взбалмошной дуре, которая от нечего делать с деревенской девчонкой забавлялась, музыке её учила, и это тоже…

– Аннет, да перестаньте же, наконец, что за чушь вы несёте!!!

Наступила мёртвая тишина. Растерянные девушки в упор уставились друг на друга. Затем Варя ахнула, Аннет пискнула, – и обе закатились вдруг громким, весёлым, непритворным смехом.

– Браво! Браво, Варенька, брависсимо! Наконец-то!

– Да ну вас, ей-богу, бары… Аннет! Вы и мёртвого доведёте!

– Зато наконец-то без всяких «барышня» и «Анна Станиславовна»! – буйно хохотала Аннет, откинувшись на кровать. – Добилась я своего!

– Да ведь как ураган налетели! Напугали до смерти! Я уж подумала, что, не дай бог, заболел или помер кто! И слова вставить не даёте! – Варя тоже смеялась, но возле губ уже появилась знакомая Аннет горькая морщинка. – Ведь вовсе не то вы говорите… Это я должна у вас прощенья просить, что на письма ваши плохо отвечала. Неужели вы думаете, что я сама не понимала и не чувствовала, что – не то?.. – она вдруг умолкла на полуслове и, уронив руки на колени, отвернулась к окну. Аннет молча, внимательно смотрела на неё.

– Кажется… кажется, я понимаю. – тихо произнесла она. – Вот сейчас понимаю, Варенька. Это из-за Серёжи?

Варя не ответила, но её пальцы крепко, до белизны в суставах сжали складку платья.

– Да, я, верно, не имела права. – Аннет осторожно дотронулась до руки подруги. – Это было бестактно и грубо с моей стороны. Я не должна была… И если бы Серёжа узнал, он бы меня, верно, убил, но… Варя, он же мой брат! Я не могла видеть, как он мучается! Он ведь не мог даже поехать к тебе, – хотя рвался все эти годы! Не мог из-за нас, из-за маменьки… Он оставался старшим мужчиной в семье, а в губернии тогда творилось такое… Да ты и сама всё знаешь. Ведь ты же и его письмо получила тоже? Правда?

Варя молча кивнула, не поднимая взгляда.

– И ведь маменька…Она говорила мне, что я не должна, что мы ничего не знаем… Ничего не знаем о том, что случилось между вами тогда, зимой, – помнишь?.. Но… Варенька, я ведь Серёжу знаю всю жизнь! Да, он несдержан, вспыльчив, он может наговорить и наделать глупостей… но он же первый всегда и жалеет об этом! Что делать, характер нам от рожденья даётся и его, видимо, не переломить. Маменьке – и то не удалось! Она всё время говорит, что все годы её воспитания оказались бессильны! Я могла лишь догадываться, что он обидел тебя… Обидел слишком больно, чтобы это можно было исправить… это так? Варенька?

– Аннет, пожалуйста… Давайте не будем… не будем об этом сейчас.

– Я теперь понимаю, что была неправа. Что я не могла просить тебя за Серёжу в каждом своём письме, не зная даже, в чём он виноват перед тобой! Обиды иногда бывают такие, что… что нельзя и не должно их прощать! И ты за эти годы могла повстречать другого, более достойного человека, который… Варя, я была просто глупа со своими уговорами и увещеваниями! Хотела, чтобы брат не страдал, – а из головы вон, что ты, возможно, мучаешься не меньше! С этими своими добродетельными письмами я была как провициальная тётушка, которая всех хочет помирить, дабы её батюшка на проповеди за доброту христианскую похвалил! Поверь, я не вернусь больше к этому разговору! Но скажи мне одно: твои письма ко мне были холодны из-за этого?

Варя порывисто повернулась к подруге. Её глаза казались огромными от стоящих в них слёз. Медленно, сбиваясь на каждом слове, она заговорила:

– Аннет… поверьте, что… Вы правы. Я… я просто не знала, что вам написать. Я хотела по-другому… Начинала несколько раз, но… Я же не могла сделать вид, что вовсе не видела этих ваших строчек о… о Сергее Станиславовиче! Что я не читала их! Было бы глупо, невежливо… А говорить с вами о нём я просто не могла! Не могла, и всё тут! Ни с вами, ни с кем-то ещё! Я… ну что я могла вам написать в ответ, если у вас половина каждого письма была – о нём?!

– Варя, Варя, милая, не оправдывайся не в чём! – вскричала Аннет, вскакивая. – Просто прости меня и забудь обо всём! Мы начнём дружить снова, сначала, с чистого листа! Ты дорога, ты нужна мне! Ты не знаешь, как я скучала все эти годы без тебя! У меня никогда не было такой подруги! И… и говори мне «ты», наконец! Мы знакомы с детства, сколько можно, я ничем не лучше тебя!!!

Варя, наконец, не выдержала и разрыдалась. Аннет немедленно расплакалась тоже, и девушки бросились друг дружке в объятия.

Через час княжна Тоневицкая уехала, заручившись обещанием Вари как можно скорей увидеться снова. Проводив подругу до извозчика на углу и клятвенно пообещав быть у Тоневицких на этой же неделе («Маменька будет ужасно рада, она всё время спрашивает о тебе!»), Варя вернулась в дом и долго сидела у окна, сжав голову руками. Мысли, разбуженные нежданным визитом, бились как в запертую дверь, – мучительно, безостановочно. И все – о нём, о нём, о нём…

Тот день, когда на стол её мастерской в Риме легло толстое письмо из России с надписанным знакомой рукой адресом, Варя до сих пор вспоминала с острой болью под сердцем. Она ещё не вскрыла конверта, сургучная печать ещё не подалась под дрожащими, бессильными от волнения пальцами, – а Варя уже чувствовала, знала наперёд каждую строчку в этом письме. Ведь всё так же обрывалось сердце, стоило вызвать в памяти загорелое лицо с резкими и твёрдыми чертами, синие насмешливые глаза, волну густых пепельных волос над высоким лбом… Смешно – отчего и он сам, и Аннет так уверены в том, что она не простила его? Простила давным-давно. Чуть не в тот же день, когда случилась их последняя встреча – такая короткая и такая горькая… Ведь и обидеться всерьёз нельзя было на такую глупость! Варя только грустно улыбнулась, вспомнив то морозное утро, когда она с мокрой тряпкой в руках отмывала комнаты богатого купеческого дома, в котором накануне состоялась её первая выставка. Квартиру эту – богатую, просторную, хорошо обставленную, – нашли Варины друзья, и выставка прошла как нельзя лучше. Но на другое утро пришёл Сергей, с которым Варя не виделась несколько лет. И, обнаружив её среди роскошной обстановки охотнорядского рококо, сделал самый чудовищный вывод, какой только можно было вообразить! До сих пор у Вари стоял в ушах его холодный, чужой голос:

«Так ты живёшь теперь здесь? Сколько стоит такая квартира? Кто же твой покровитель?»

Если бы она могла тогда отвечать!.. Не оправдываться, нет, – но хотя бы рассердиться, хотя бы заплакать! Но обвинение было столь нежданно, несправедливо и нелепо, что Варя не сумела вымолвить ни слова в свою защиту. Так и стояла, глотая слёзы, с грязной тряпкой в руках, слушая быстро удаляющиеся шаги на лестнице. Сергей ушёл, даже не оглянувшись на неё, – такой же, как всегда, несдержанный, вспыльчивый, готовый поспешно судить… Таким Варя его и любила. И знала, что он никогда не изменится. И несколько дней мучилась тем, что не смогла побежать следом, остановить, объяснить, упрекнуть в несправедливости… Не побежала, не удержала. И несколько дней спустя, когда горечь в сердце немного улеглась, Варя даже смогла убедить себя в том, что по-другому и быть не могло.

«Ну что ты, дура, мучаешься?» – уговаривала она саму себя, глотая слёзы. – «Ну а коли бы не осерчал он? Коли бы по-доброму встретились? Коли бы женился он на тебе? Хороша бы ты была княгиня, нечего сказать… Ни встать, ни повернуться – только мужу позор. Он тебя и в люди никогда не вывез бы, и к себе никого бы пригласить не смог. Сама ведь всё понимаешь, Варька… ещё когда с тятенькой про это толковали! Из-за этого и из Бобовин в Москву убежали… а Серёжа всё равно тебя нашёл! Нашёл, ирод… чтоб гадостей наговорить да дверью хлопнуть! Ну, так, может, и слава богу! Уж лучше сейчас, чем если б ты с ним год-другой прожила, надоела ему до смерти да сама с тоски в реку бросилась! Что Господь ни делает – всё к лучшему!»

А через неделю на Полянку явилась графиня Беловзорова. Варя была до обморочного состояния перепугана визитом блестящей дамы из высшего света. Но Евдокия Павловна оказалась простой, ласковой и деловитой барыней. Она объявила Варе, что видела её картины и считает, что у юной художницы огромный талант, который не должен быть зарыт в землю. Беловзорова увезла Варю в Петербург, а затем – за границу. Началось учение. Дни были заполнены работой в студии, беготнёй по музеям и церквям, рисунками, набросками, книгами и учением языков. Последнее далось Варе неожиданно просто: через месяц жизни в Париже она уже превосходно могла объясниться в лавочке и довольно уверенно возражала мастеру, когда тот считал, что она выбирает слишком вульгарные, «простонародные» темы для рисунков. А уж выучить итальянский после французского и вовсе оказалось легче лёгкого: в Риме Варя уже непринуждённо перебрасывалась певучими фразами с другими студентами и читала книги по искусству в библиотеке Академии художеств.

День бежал за днём, карандаш сменялся углём и сангиной, сангина – масляными красками, масло – акварелью. На смену гипсовому Зевсу приходила мраморная Киприда. Непременные ежедневные полсотни рисунков показывались мастеру. Графиня Беловзорова восхищалась Вариными успехами, пророчила ей блестящее будущее в искусстве и удивлялась – отчего Варя так грустна?

«Скучаете по России? Пф-ф, девочка моя, никуда от вас неденутся родимые грязи, они ещё мильон лет будут теми же… Учитесь, учитесь! Русских книг не хватает? Я велю выслать, а пока почитайте то, что есть у меня! Жду вас нынче же после обеда! Кстати, будут интересные люди, и я вас непременно со всеми познакомлю! Что значит «платья нет»? Я пришлю вам свою модистку и предупрежу, чтобы счёт вам в руки не давали! Не «вы слишком добры», а пора уже учиться и одеваться и вести себя! Недалеко то время, когда вы будете блистать в обществе! Впрочем, вы и так прелестны, только вместо «нешто» надо говорить «неужели»… да и это пустяки, иностранцам всё равно не понять! И когда это вы выучились так ругаться по-итальянски?!. Маэстро Бардзини научил? Ох, старый греховодник… Лучше бы он вашими рисунками так занимался!»

Уклониться от напора мадам Беловзоровой было невозможно. Понемногу Варя привыкла бывать в том пёстром обществе, которое собиралось у графини на вилле в предместье Рима. Там появлялись русские аристократы, лечившиеся или скучающие за границей, художники всех европейских национальностей, меценаты и покупатели картин, их жёны, подруги и модели. В доме много ели, пили, танцевали. И спорили об искусстве порой так жарко, что местные жители целыми вечерами простаивали под освещёнными окнами виллы, гадая – отчего эти русские снова вопят, как на пожаре? К изумлению Вари, её приняли в этом кружке легко и свободно, интересуясь более её картинами, нежели происхождением.

А потом… пришло письмо Сергея. Письмо, почти год искавшее её по Европе, – и тот весенний тёплый вечер в Риме до сих пор снился Варе по ночам. Торопливые, испещрённые кляксами строчки были переполнены любовью, нежностью и раскаянием. Читая их, Варя рыдала так, что вызвала изумлённый оклик торговца апельсинами, проходившего под открытым окном. Выглянув и едва выжав из себя «Niente, niente…», Варя вернулась к письму. И дальше плакала уже беззвучно, вытирая лицо тряпкой для очищения мольберта, – первым, что подвернулось под руку, – не замечая размазанной по щекам и лбу краски, вновь и вновь всматриваясь в знакомый почерк, понимая – не врёт, любит, ждёт, ничего не забыл, готов лететь за ней сюда по первому зову… Уже в полночь Варя, словно очнувшись, отбросила письмо и заметалась по тёмной мастерской, беспорядочно складывая вещи, кисти, краски, холсты, ища саквояж или хотя бы простыню, чтобы связать обычный деревенский узел. Скорей, скорей, едва рассветёт – к графине, всё рассказать, объяснить, просить прощения за то, что внезапно прерывает ученье, что ей нужно, непременно нужно вернуться в Россию… Ранний рассвет застал Варю в предместье Сант-Анджело перед виллой Беловзоровой. Но двери оказались запертыми. Старик сторож объяснил, что графиня третьего дня выехала в Вену и ожидается назад никак не раньше осени.

Три дня прошли в лихорадочной тоске. Варя не могла заставить себя взяться за кисть. Она то металась по мастерской, то лежала на кровати, уставившись в стену, то стояла у окна, сквозь слёзы разглядывая синее и прозрачное, словно стеклянное небо над бессмертным куполом Сан-Пьетро. Пила тёплую воду из кувшина для натюрмортов, строила планы – какие картины продать, какие украшения заложить, чтобы своими средствами добраться до родины… Но из украшений у Вари были лишь крошечные серёжки, подаренные покойным отцом, да дешёвый медный крестик. А продавать картины без разрешения графини, её главной покупательницы, она не смела, боясь показаться совсем уж неблагодарной. С трудом убедив себя, что сумеет дожить до приезда Беловзоровой и не сойти с ума, Варя взяла себя в руки – и отправилась в студию.

Письмо Сергея Варя читала и перечитывала каждый день. И всё яснее, всё жёстче делалась мысль о том, что ехать ей никуда не надо. Что Сергей – по-прежнему князь Тоневицкий, а она, Варя, – его отпущенница. Она знала, что Сергей не умеет лгать, что каждая строчка его письма – искренняя… но чем обычно заканчивается любовь барина к крепостной девушке, Варя тоже знала слишком хорошо. Нельзя, твердила она себе, сглатывая слёзы и отодвигая письмо так, словно это был змей-искуситель. Нельзя. Нечестно. Неблагородно. Он влюблён, он сам не знает что делает, не понимает и не хочет понимать, – как все мужчины, когда они не получают того, что хотят. А получит – и не будет знать, что с этим делать. Стало быть, в ответе и за Сергея и за себя саму – она, Варвара Зосимова.

«Нельзя.» – повторяла Варя уже ночью, ходя в лунном сумраке от стены к стене в своей крошечной мастерской. – «Негоже… Он не понимает, но ты-то, дура, всё смыслишь! Во что втянешь его? Во что запутаешь? Не сможет он век тебя от соседей прятать и насмешки слушать! Ему ровню нужно брать, настоящую княгиню – чтобы под стать! Чтобы завидовали да восхищались, а не в кулак прыскали! Любит тебя, пишет… ну так пройдёт у него, схлынет. Рано или поздно всё с человека скатывается. А с тобой, глупая, что станется, коли его несчастье увидишь и поймёшь, что через тебя это всё? В реку кинешься? Чтоб он потом покоя не знал до смерти?! Он честный, добрый, тебя любит – за что ему муки принимать? Нет уж, Варька, нет уж… Слава богу, ума хватило пешком в Россию не помчаться, уберёг Господь… Ничего, ты тоже не пропадёшь. Как тятенька говорил? «Жизнь бьёт – а ты подымайся да иди!» Ох, тятенька, кабы вы живы были, кабы хоть прислониться к кому мне можно было, посоветоваться… Никого ведь! Ну и ладно. И пусть. И не впервой. Встану – да пойду!»

Именно в те дни тяжёлой тоски Варе впервые явилась в мыслях её картина. Та самая, над которой она трудилась больше двух лет. Та, которая сейчас ехала, почти завершённая, в багаже графини Беловзоровой. Тогда, в Риме, на исходе очередной бессонной ночи, вытерев распухшее от слёз лицо, Варя сама не заметила, как сняла с мольберта почти готовый холст с гипсовой Венерой и поставила чистый лист бумаги. И уголёк словно сам собой забегал по белому полю, очерчивая контуры, пятна, неясные ещё очерки. И замысел, ещё зыбкий, как рассветный туман над лугом, медленно-медленно проявлялся в голове, из которой разом ринулись прочь и мысли, и сомнения… Работая, Варя забывала обо всём.

Прошло несколько недель, испорчена была куча бумаги, вся мастерская оказалась забросана рисунками, прежде чем в муках родился первый стоящий эскиз – через два дня вновь безжалостно забракованный… Ни над одной своей задумкой Варя не билась столько времени. К тому же она не смогла себя заставить, как ни старалась, показать эскизы маэстро Бардзини. Внутренний голос уверенно говорил, что этого не нужно – и Варя покорилась.

– Варька!!! – трубный глас из сеней заставил Варю подскочить на месте и вернуться из Рима в Москву. – Отчего у тебя дверь настежь? Полна Москва ворья – а она растаращившись сидит! Спущайся обедать: я, покуда ты к Нерестову бегала, ботвинью сварила! И давай рассказывай – как там художники-голоштанники твои?

Варя улыбнулась, смахнула выбежавшую на щеку слезу и побежала вниз.

* * *

После обеда небо над Болотеевом затянуло серенькими тучками. Никита Закатов, привычно трясясь в древнем тарантасе по едва подсохшей дороге, думал о том, что к вечеру снова начнётся дождь.

«Впрочем, хорошо для овсов, они в этом году лезут так, что любо-дорого… а тебя вот на обратном пути непременно зальёт! Ночевать, что ли, остаться у этих Казариных?»

При этом Никита совершенно точно знал, что ночевать вернётся домой, хоть вселенский потоп начнись, потому что Маняша без него не уснёт. Ехать никуда не хотелось, настроение было премерзким.

Вчера в сумерках на двор к Закатову пришёл незнакомый крестьянский парень. Он долго отказывался входить в дом, непрестанно кланялся, совал Дуньке связанную курицу и корзинку яиц, просил прощения, что мало принёс, и впал в настоящую панику, когда ему втолковали, что барин подношений не принимает. Парень оказался крепостным Казариных – дальних соседей, два года назад купивших крохотную усадьбу Прохоровку на самом краю уезда. Закатов даже не был с ними знаком.

«Так какие же у тебя споры с твоим барином, Фёдор? Земли не даёт?»

«Не пущает со двора, хоть ты умри!» – широкоскулое, загорелое дочерна лицо парня было испуганным и сердитым одновременно. Волнуясь, он непрестанно теребил подол рубахи и переступал ногами в разбитых, порыжелых, явно надетых только ради визита к мировому сапогах. – «У меня, барин, изволишь видеть, невеста есть, Фимка – тоже нашего барина девка. И как есть сирота: мамка её ещё на Покров померла. И порешили мы с Фимкой закон принять да подаваться в Гжатск, к дядьке моему: у него мастерская там да торговля. Дядька давно пишет, чтоб собирался я: своих-то сынов у него нету. Отчего ж не поехать? А барин, Алексей Порфирьич, нипочём не пущает! Вы, говорит, мои рабы, за деньги купленные, и я себе в убыток вас из усадьбы не выпущу! Фимку под замок посадил и экономку свою приставил стеречь, а куда же мне без неё?»

«Глупость какая!» – недоверчиво сказал Закатов. – «Как он может вас удерживать, если вы – свободны? У вас ведь даже земельных споров быть не может, раз ты – дворовый!»

«Верно, барин, за мной и землицы ни пяди не значится! И давно бы сам ушёл, никого не спросясь, коли б не Фимка… А её ведь тоже опасно под замком долго держать! Девка она с карахтером! Вот не стерпит да, не ровен час, прибьёт экономку-то… Тогда ведь вовсе худо будет! А с какой-такой вины нам с ней на каторгу идтить? Вы приезжайте в Прохоровку, батюшка Никита Владимирыч, окоротите барина-то нашего… На вас вся надёжа!»

Никита вздохнул и пообещал приехать на следующий день. Фёдор повеселел, низко поклонился, попытался в последний раз всучить свою курицу Дуньке, но та, уже имевшая с барином несколько бесед на эту тему, решительно дар отвергла. Теперь обещание требовалось выполнять, и Закатов заранее знал, что ничем хорошим этот вечер не кончится.

В Прохоровку Никита прибыл уже в сумерках, когда тучи, слегка сбрызнув зелено-бурую молодую рожь на полях, умчались за лес, а небо на западе горело великолепным, сотканным из золотых и алых перьев веером заката. Справившись у встречного мужика, где живёт прохоровский барин, Закатов подкатил к старому, покосившемуся дому, когда-то крашенному зелёной краской, а сейчас совершенно облупившемуся. С правой стороны дом подпирали несколько жердей, уже обвитых хмелем и повиликой, и буйно цветущая черёмуха. С левой была навалена огромная навозная куча, в которой суетливо рылись тощие куры и взъерошенный, голенастый петух. Со стороны скотного двора раздавалось надрывное мычание: коровы, очевидно, были ещё не доены. Возле разбитой будки лежала лохматая псина, которая при звуках подъехавшего экипажа даже не подняла головы.

Едва выбравшись из тарантаса, Никита сразу же увидел Фёдора. Парень поднимался по тропинке от реки, ведя в поводу вороную кобылу. Кобыла была такой красоты и стати, что Закатов на миг позабыл обо всём на свете и уставился на неё жадными глазами.

– Охти, батюшка, Никита Владимирыч! – обрадовался Фёдор, выронив повод. – Вот спасибо, что не забыли нас, грешных! Уж сделайте милость, усовестите барина-то! Фимку из каморы так и не пущает! Она сначала ревела, а теперь есть отказывается! Третий день голодная сидит и того гляди себя уморит барину назло! Фимка у меня – девка нравная, она и помереть из гордости может, очень даже просто! Вы уж окажите милость…

– Окажу. – пообещал Закатов, не сводя взгляда с кобылы. – Скажи, а откуда у твоего барина такая лошадь? Это же настоящая орловка! Алексей Порфирьевич лошадей разводит?

– Куды-ы… – насмешливо махнул рукой Фёдор, оглядываясь вокруг. – Кого тут разводить, окромя воробьёв… Дворовых – я да Фимка, да ещё скотница с мужем, уж вовсе старые. Эту Наяду барин, извольте видеть, взапрошлогодь в карты на ярманке выиграл – да вот теперь и не знает, что с ней делать! Она ж только на выезд годится, в работу такую не поставишь! Хороша, разбойница, нечего сказать, да не ко двору вовсе… Спортят её только тут. Вы, Никита Владимирыч, сделайте милость, проходьте на двор! Я чичас Наяду заведу да доложусь про вас.

«Вот уж верно, испортят…» – подумал Закатов, не в силах отвернуться от кокетливо ступающей красавицы-кобылы, которую Фёдор торопливо вёл через загаженный двор. Из дома между тем никто не показывался, хотя шум, топот ног и приглушённый разговор отчётливо слышались сквозь прикрытые ставни. Закатов прошёл на двор мимо собаки, по прежнему не обращавшей на него никакого внимания, – и в это время дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла высокая молодая баба в новом сарафане и шёлковом красном повойнике. Посмотрев на Никиту, она улыбнулась и слегка поклонилась. Сразу же стало заметно, что она очень красива и прекрасно осознаёт это. Её свежее, чистое, темноглазое лицо портили лишь длинные и густые брови, которые, почти сходясь на переносье, придавали лицу красавицы что-то жёсткое, недоброе.

– Доброго вечера, барин! – певуче выговорила она. – Вы к Алексею, верно, Порфирьичу?

– Здравствуй, милая. Я здешний мировой посредник Закатов Никита Владимирович. Соблаговолит ли твой барин меня принять?

Улыбка пропала с лица красавицы. Она приоткрыла было рот, чтобы что-то сказать, но в это время за спиной её скрипнула дверь. Мужской голос спросил:

– Гранюшка, что же ты гостя держишь на дворе? Прошу покорно входить, милостивый государь! Отставной титулярный советник Казарин Алексей Порфирьевич – к вашим услугам!

Закатов повторно назвал себя. Они с хозяином раскланялись, обменялись рукопожатиями и прошли в дом.

Казарин оказался сутулым человечком лет сорока с намечающейся плешью и одутловатым, болезненно жёлтым лицом, которое сильно портил срезанный куриный подбородок. Разговаривая с Никитой, он чрезмерно и как-то подобострастно кланялся, без нужды одёргивал сидящий на нём колом коричневый сюртук, всплёскивал короткими руками с небрежно обрезанными ногтями и распространял вокруг себя удушливый запах одеколона, который, без сомнения, призван был заглушить вчерашний перегар.

– Прошу великодушно, присаживайтесь! Сейчас Гранюшка лафиту принесёт, чтобы, так сказать, за доброе знакомство… – суетился он, усаживая Никиту в глубокое и неудобное кресло с вылезшей обивкой. – Душевно рад видеть, много хорошего слышал, весь уезд, можно сказать, на вас молится, да-с…

Закатов лишь усмехнулся про себя, понимая, что ничего хорошего об уездном мировом посреднике Казарин от соседей услышать не мог. Только сейчас ему пришло в голову, что фамилия Казарина была ему смутно знакома. Но где и от кого он слышал об этом господине, Никита, хоть убей, не мог вспомнить. «Верно, кто-то из соседей рассказал… Казарин ведь не местный, недавно усадьбу купил. И на что ему эта развалюха с сорока десятинами сдалась?»

Некторое время Закатов вежливо поддерживал разговор о вспашке и зеленях, искренне похвалил вороную Наяду, с грустью убедился, что продавать её хозяин не намерен, узнал, что пахать у Казарина некому, поскольку в Прохоровке у него всего лишь четыре души, – «И те, мерзавцы, работать отказываются!» Затем выпил рюмку довольно скверного лафита, получил уверения в том, что обед будет готов с часу на час, и осторожно приступил к делу.

Дурные предчувствия Закатова полностью оправдались. Услышав, что от него требуют выпустить из усадьбы бывших крепостных, Казарин сразу же забыл о радушном гостеприимстве и принялся визжать. Никита, которому по должности приходилось выслушивать такие ноты протеста уже раз двести, даже не пытался вставить слово. Сидел, смотрел в окно, за которым догорал закат, и в который раз лениво думал: отчего люди так глупы?..

– Да с какой же стати, сударь мой, я их выпущу?! – брызгал слюной Казарин. – Зачем же им ехать куда-то, когда они – мои?! Я их два года назад у прежнего хозяина, Аполлона Иваныча Одонцева, вместе с домом и землёй купил, восемнадцать тысяч кровных своих отдал, все бумаги должным образом оформлены, – и теперь, выходит, на четыре стороны пусти?! Вы, господин Закатов, это законным находите?!

– Самым что ни на есть законным, господин Казарин. – устало сказал Никита. – Если бы у Фёдора с вами были какие-то земельные споры, вы ещё могли бы возражать. Но поскольку имущественных разногласий нет…

– Имущественных?! – воздел руки к потолку Казарин. Рукава его сюртука сползли к локтям, выставив на обозренье обтрёпанные, грязные манжеты. – А кто их, подлецов, кормил и поил два года-то? Одевал их кто? Да я же за них деньги, понимаете вы, деньги живые заплатил! И кто мне теперь убытки возместит? Кабы Федька, мерзавец, хоть выкупиться захотел, – так ведь нет!

– Он и не должен выкупаться. Алексей Порфирьевич. Вы ведь умный человек и с Манифестом Его величества знакомы. Ни крепости, ни рабства более не существует, и…

– Так, выходит, я по милости этих скотов должен убытки терпеть? – заверещал Казарин, выкатив блёклые глазки и окончательно сделавшись похожим на всполошённую курицу. – Я, сударь мой, человек небогатый, супругу имею и на деток надеюсь, так что войдите же в моё положение! При моей бедности – да ещё терпеть лишения! Оскорбления от хамов?!

– Я готов вас понять, но глупо спорить с законом. – пожал плечами Закатов, рассматривая на свет мутную лафитную рюмку. – Не вы один несёте убытки. Тем не менее, не могу вам позволить удерживать здесь этих людей. Вы их купили два года назад, это верно…

– …и документы на это имеются!

– Которые более не имеют веса. Вы как помещик обязаны это знать и понимать. Мне известно, что вы силой держите под замком свою бывшую дворовую. Потрудитесь здесь, в моём присутствии, её выпустить.

Казарин схватился за голову и театрально задрал подбородок в потолок. В наступившей тишине Закатову вдруг послышался слабый звук – не то вздох, не то стон, раздавшейся из-за соседней двери.

– Фимка сидит там?

– Что-с? Где-с? В комнатке-с? – с Казариным вдруг произошла такая разительная перемена, что Никита даже слегка испугался. Алексей Порфирьевич перестал размахивать руками, сразу как будто сделался ещё меньше ростом, пугливо огляделся на запертую дверь, затем почему-то выглянул в сени и севшим голосом сообщил:

– Там, изволите видеть, супруга моя… Она несколько нездорова и к нам выйти не может, так что прошу прощения…

– Весьма сожалею. – скрывая изумление, сказал Закатов. – Алексей Порфирьевич, я вынужден вернуться к нашему спору. Я попрошу вас немедленно освободить горничную.

– Но я не позволю!.. – взъерепенился было опять Казарин. Но Закатову уже надоело это представление. Поставив пустую рюмку на стол, он официально-безразличным голосом произнёс:

– Иначе я вынужден буду обратиться к становому и поставить в известность предводителя. То, что вы делаете, – прямое подстрекательство к бунту, а в уезде много достойных людей, которым никоим образом не интересно…

– И не совестно вам, сударь? – послышался вдруг певучий голос из сеней, и Никите вторично пришлось испытать немалое изумление, когда в комнату царственной походкой, как хозяйка, вошла экономка Казарина. Она внесла свечи в старом медном шандале с тремя гнёздами, и её лицо, озарённое язычками пламени, показалось Закатову ещё красивее и надменнее – словно маска языческой богини. Поставив свечи на стол, экономка повернулась к Закатову и упёрла полные руки в бока:

– И как же это теперь велите на свете жить, коли и господа стыда не имают? По какому-такому праву вы Фимку на волю пущаете? Она – Алексея Порфирьевича вечная раба, за деньги купленная! Я вам так скажу, сударь…

– Ещё не хватало мне, милая, с тобой рассуждать об этом. – холодно оборвал её Закатов. – Будь добра, поди вон, мой разговор с барином не окончен.

– Это мне-то выйти?! – красавица с невероятным удивлением воззрилась на Закатова. – Да ведь я тут, слава богу, не девка дворовая! Алексей Порфирьич, это что же за…

– Гранюшка, милая, поди, поди, поди… – залопотал, как заяц, Казарин, и его обвисшее личико исказилось самым откровенным ужасом. – Поди, ради Бога, не вмешивайся… Господин мировой посредник совершенно прав, и… и выпусти, в конце концов, эту дурёху! Пусть идёт куда знает! Никита Владимирович, вы неверно меня поняли, я и в мыслях не держал… Но согласитесь, это же обидно! И убытки, опять же… Столько лет кормить этих мерзавцев, ничего не жалеть, самому с супругой голодать, а тут… такая неблагодарность чёрная… впрочем, как знаете, закон есть закон… Не нам, грешным, государя судить!

«Ну и ну… Что же здесь творится?» – с растущим недоумением думал Никита, глядя на то, как экономка, наградив своего барина полным презрения взглядом, величаво выходит из гостиной. В сенях загремели ключи. Послышался голос Грани: «Выходи, подлянка! Иди, покажись господам!»

Через несколько минут в комнату, щурясь от свечей, вошла босая девка лет семнадцати – с растрёпанной косой, в рваном сарафане. На скуле её краснела свежая ссадина. Карие глаза смотрели исподлобья – хмуро и непокорно, потрескавшиеся губы были плотно сжаты. Увидев барина и незнакомого господина, она камнем замерла на пороге.

– Фимка, я Никита Владимирович Закатов, мировой посредник. – как можно мягче и спокойнее сказал Закатов. – Мы с господином Казариным всё уладили насчёт тебя и твоего жениха, – верно же, Алексей Порфирьевич? Ты свободна, можешь выходить замуж за Федьку… или за кого душе твоей угодно… и, разумеется, вы можете ехать в Гжатск.

Фимка молча, недоверчиво смотрела на него. Затем перевела взгляд на Казарина. Тот, стараясь держаться независимо, пожал плечами. Отрывисто сказал:

– Что ж… с законом спорить не приходится. И с людской неблагодарностью также. Суди тебя, дура, Бог, убирайся куда знаешь.

Фимка не изменилась в лице. Снова подозрительно взглянула на Закатова.

– Всё верно. – подтвердил и он. – Тебя никто не имеет права держать под замком, ты свободна.

Фимка молча, как механическая игрушка, поклонилась и вышла.

– Вот! Сами изволите видеть! – сокрушенно вымолвил Казарин. – Разве это люди? Не мне, так вам спасибо могла бы молвить, подлая тварь…

Закатов глубоко вздохнул, силясь взять себя в руки. Противно было до тошноты, и он сам удивлялся тому, что, третий год ездя по уезду с подобными комиссиями, всё ещё не может привыкнуть к этой мерзости. «Невозможно… невозможно это переделать, исправить… Ничего нельзя объяснить… И этот тоже будет теперь жаловаться на несправедливость и неблагодарность, ездить по соседям, жалеть себя и прикидывать убытки. И помрёт, сукин сын, так ничего и не поняв, – вот что страшно-то!»

Вслух же Закатов сказал:

– Благодарю вас, Алексей Порфирьевич, за верное решение. Вы разумный человек, и я весьма рад был с вами познакомиться. Надеюсь, мы ещё увидимся.

– А ужинать-то, Никита Владимирович?.. – слабо пискнул Казарин.

– Благодарю покорно, рад бы, но не могу. По делам службы необходимо быть дома нынче вечером. Честь имею.

Казарин что-то вежливо прокудахтал в ответ, и по всем его морщинам было видно, что он счастлив избавиться от гостя. Закатов коротко поклонился и вышел из дома на сумеречный двор.

– Кузьма, едем!

Задремавший было кучер с кряхтением зашевелился, принялся разбирать вожжи. Никита стоял рядом с тарантасом, с наслаждением вдыхая вечерний воздух, пахнущий молодой травой и черёмухой, аромат которой не перебивало даже ядрёным навозным духом с казаринского двора. Через несколько часов он будет дома, сядет за стол, примется за наваристые Дунькины щи или рассыпчатую кашу из печки. Староста Прокоп Матвеевич сала обещал принести, вот неплохо было бы… Маняша, разумеется, уже спит, набунтовавшись и накричавшись вволю: Дунька, как ни старалась, так и не смогла запомнить ни строчки из «Руслана и Людмилы». Можно будет зайти к дочке и при свече взглянуть на милую мордочку с приоткрытыми во сне губками, перекрестить и поцеловать… От мыслей о дочери Никиту отвлекло слабое движение со стороны дома. Оглянувшись, он увидел не то тень, не то отражение, мелькнувшее на оконном стекле. Закатову почудилось бледное женское лицо, полускрытое занавеской. Но, когда он, обеспокоенный, сделал несколько шагов к дому, в окне уже никого не было.

– Никита Владимирыч, извольте садиться! – окликнул его Кузьма. – И так позадержались…

– Едем, старина, едем. – Закатов поспешно забрался в тарантас.

Они успели отъехать от Прохоровки уже версты на две, когда сзади раздались истошные вопли:

– Барин! Бари-и-и-ин!

Закатов велел Кузьме остановить и вышел из тарантаса на дорогу. Солнце давно село, и над затянутыми туманом полями взошёл тонкий месяц. В его серебристом свете как на ладони были видны две фигуры, во всю мочь несущиеся через луг. Закатов присмотрелся.

– Фёдор! Фимка, и ты? Чего это вы как на пожар? Что ещё стряслось? Барин бушует?

– Да как же… Ваша милость, ух… Насилу догнали! – Фёдор, встрёпанный и почему-то мокрый до пояса, изо всех сил старался выровнять дыхание, но ему это не удавалось. Тяжело дышала и Фимка, и Закатов невольно усмехнулся, глядя на неё. Только сейчас он заметил, что эта совсем юная, худенькая и стройная девушка очень хороша собой. Свет месяца сделал её лицо тоньше, мягко выделил впадинки под скулами, заблестел в больших тёмных глазах. «Надо же… не прогадал этот Федька! Стоило за такую сражаться!»

– Так куда же вы несётесь? Решили убежать, пока лихо не грянуло?

– Так как же… поблагодарить-то вас не успели! – взмахнул руками, улыбаясь во весь рот, Фёдор. – Совестно даже сказать, – но как выбежала ко мне на двор Фимка, как в самые руки кинулась… из меня чуть дух не вон, про всё забыл! Вы уж простите, Никита Владимирыч, не из неблагодарности какой… Просто ведь сколько дней мы с ней не видались и уж не надеялись ни на что!

– Так вы две версты бежали за тарантасом?..

– Зачем же две-то? Это вы по дороге, а мы – напрямки, через луга, да болотце там ещё козлиное… Вброд перейти как раз по пояс будет!

– Вот в чём дело. – Закатов посмотрел на мокрые порты и рубаху Фёдора, затем, с некоторым удивлением – на совершенно сухой сарафан Фимки. – А ты, козочка, как перескочила? По воздуху перенеслась?

– Да вот этот шалой на закорках снёс! – смущённым шёпотом доложила Фимка, с гордостью поглядывая на жениха. – Я голосю, что, мол, поставь, нечего хватать-то, не муж ещё, поди… куды-ы! И не слушает, и тащит себе, хоть ты кол ему на голове теши! Впору вовсе не выходить за неслуха такого… Земной вам поклон, барин, что не побрезговали вступиться! – она низко поклонилась. Поклонился, улыбаясь, и Фёдор.

– Фимка, но ведь это моя обязанность. – слегка смутился Закатов. – Мировые посредники должны решать подобные споры. Для того и создана наша должность, так что благодарить не за что!

– Ох, батюшка мой… – по-бабьи тяжело вздохнула Фимка. – Может, они чего и должны, спосредники-то эти… только когда ж это было, чтобы баре за простого человека вступались? Вы один, верно, на всю имперью таковой и есть… Спаси вас Господь!

– Поверь мне, Фимка, я такой не один. – серьёзно сказал Закатов. – И ступайте уже домой, ночь на дворе… Фёдор, скажи, а Казарин в самом деле не хочет продавать Наяду?

– Это кобылку-то? – наморщил лоб Фёдор. – Не… Нипочём не продаст! Хоть сто тыщ давайте! И Глафира Прокловна не дозволит!

– Экономка? – наморщил лоб Закатов. – Неужто она там всем распоряжается?

Фёдор криво и как-то нехорошо усмехнулся, покосился на невесту. Та ответила настороженным взглядом, и в который раз Закатову показалось, что дело здесь нечисто. Но он тут же забыл об этих мыслях, потому что Фёдор с весёлой готовностью предложил:

– Коли вам Наяда приглянулась, Никита Владимирыч, так, желаете – я её вам украду? Так со двора сведу, что комар носа не подточит! Всё едино она без меня тут пропадёт, да за ней и ухода не будет!

– Да помолчи ж ты, дурень! С ума сбесился! – всполошилась Фимка. – Никита Владимирыч, батюшка, не слушайте вы его, обалдуя… от радости чушь порет! Экую глупость, прости господи, сболтнул… Вот ей-богу, не пойду за него!

Тут уж Закатов рассмеялся:

– Федька, ты и впрямь не дури, остолоп! Нет уж… хоть и жаль. Кобыла очень хороша… Что ж, ступайте. Домой уж заполночь будете.

Федька и Фимка на прощанье снова поклонились Закатову. И долго стояли на дороге, взявшись за руки и махая вслед. Наконец, две фигурки пропали в темноте, а тарантас, скрипя всеми осями и спицами, начал тяжело взбираться на холм.

– Я сойду, Кузьма, ты осторожнее, гляди. – Закатов выбрался из древнего экипажа и зашагал по дороге. Месяц светил сбоку, и рядом с Никитой бежала его длинная тень. Поле было полно тумана, в котором стрекотали кузнечики, и в этой бесконечной песне Никите чудилось что-то древнее, таинственное, скифское. Небо очистилось совсем, и звёзды, по-весеннему крупные и низкие, казалось, можно достать рукой с вершины холма. Несколько раз через дорогу, вынуждая Кузьму креститься, бесшумно перелетали совы. Остро и свежо пахла молодая трава. Со стороны дальнего болотца тянуло сыростью, и от этого терпкого запаха, от лунного света, от прозрачных тучек, кружевной стайкой пересекающих светлый рог месяца, на душе у Никиты делалось спокойнее и тише. Он шагал рядом с тарантасом, полной грудью вдыхая ночной воздух, смотрел в забросанное звёздами небо, иногда улыбался, вспоминая радостные лица Федьки и Фимки и то, как они бежали за ним вслед две версты, чтоб не остаться неблагодарными, и то, как Федька на плечах нёс невесту через болотце…

«Нет… нельзя было отказываться от должности!» – думал Никита, чувствуя, как горячо и весело, словно в юности, колотится сердце. – «Плевать на соседей, что тебе с них?.. Ты даже в карты к ним никогда не ездишь играть, и говорить тебе с ними не о чем! Всегда тебя считали опасным дураком – за то лишь, что книги из губернии выписывал да мужиков драть не велел… Конечно, затея с мировыми пустая, ничем мы не поможем: насильно землю не отберёшь и мужикам не отдашь. Тут по-другому нужно. Дай Бог, чтобы в правительстве поняли это, наконец, иначе дождутся нового Пугачёва… Но ты, брат Закатов, изволь делать то, что должен… и будь что будет, прав Мишкас его Аврелием! В конце концов, согласись стать мировым не я, а Агарин – что сталось бы с этой парой, Федькой и Фимкой? Да разве бы Агарин стал с ними возиться? Даже и на двор к себе Федьку не пустил бы… Он мужицких старост с земельными делами по нескольку недель кряду принять не может, а тут… Так что, верно, к лучшему, что я в мировых оказался? Даже если бы вся моя деятельность свелась лишь к этому… если всё, что я смог бы – вытащить из-под замка Фимку и вернуть её жениху… Да только ради этого стоило согласиться на должность! Двое человек теперь счастливы, а без тебя ничего бы не вышло! Так что не серди Бога, Закатов: и ты не зря небо коптишь!»

Никита глубоко вздохнул, только сейчас заметив, что широко улыбается и Кузьма с козел поглядывает на него с большим интересом. Смутившись, Никита замедлил шаг. Поотстав от тарантаса, наклонился, сорвал лист лопуха, тяжёлый от росы, и вытер им разгорячённое лицо.

«Вот бы написать об этом…. Написать Вере!»

И тут же он привычно одёрнул себя:

«Совсем свихнулся… Вздумал хвастаться непонятно чем… и не стыдно тебе, Закатов? Кабы ещё впрямь какой подвиг совершил, а то, глядите вы: доложил несчастной дворовой девке, что она свободна – будто она и сама того не знала! Скользкий, однако, тип этот Казарин… И экономка у него… Зачем ему вовсе экономка при такой бедности? Ведёт себя, как хозяйка имения, со мной даже спорить не побоялась! Хороша, как царица Савская… как только мадам Казарина такую особу в доме терпит? И где же я, чёрт возьми, мог слыхать эту фамилию? Так и вертится в мозгу, а вспомнить невмочь… А Наяда хороша! Какая стать, ноги какие! Жаль, не было времени осмотреть её как следует… Впрочем, только расстраиваться зря. Всё равно не купить. Прав Федька, уморят её в этой грязи!»

Впереди замаячило круглое пятно света.

– Гляньте, барин! – возвестил Кузьма, приподнимаясь на козлах. – Никак, Дунька в дозор вышла? Будет вам сейчас на орехи!

«Значит, Маняша всё же спит.» – с облегчением подумал Закатов, ускоряя шаг. Навстречу в самом деле двигалась Дунька с фонарём в руке.

– Хороши, барин, нечего сказать! – объявила она, поравнявшись с тарантасом. Жёлтый свет обдал её круглое, насупленное лицо. – Нешто не знаете, какие времена сейчас? Другие господа боятся из дому нос высунуть после сумерек-то! Никита Владимирыч, как не совестно? На кого Маняшеньку оставите, коли чего?! Могли бы и заночевать у тех Казариных, коли уж припозднились! Обещались ведь глупостей не делать!

– Дунька, вот ей-богу, эта – последняя в жизни. – усмехнулся Закатов. Неожиданно заинтересовался. – А что, если бы я не появился, – ты бы так и шла до самого утра мне навстречу с фонарём?

Дунька только фыркнула и, по-солдатски развернувшись посреди дороги, молча зашагала назад. Тарантас покатился следом. Закатов догнал Дуньку, пошёл рядом.

– Маняша сильно расстроилась?

– Понятно дело, плакали… Уж насилу-насилу я их уговорила в постельку лечь да сказку послушать! Да вы-то хороши: обещали ведь, что рано воротитесь! Дитятю-то обманывать вовсе грех! С вас и Богородица за это спросит!

– Ладно, Дунька, виноват… Право слово, виноват, прости великодушно. – полушутя, полусерьёзно покаялся он. – Так уж вышло.

– Дело-то сделали? – ворчливо осведомилась Дунька. – Аль попусту время стратили?

– Да, кажется, всё решилось. До чего же противный этот Казарин! Прямо как этот… из твоей сказки… Дикий Кур! Я тебе клянусь – вылитый!

Дунька тихонько рассмеялась. Подобревшим голосом сказала:

– Курник как раз нынче я делала. Будете? Аль вас у Казариных покормили?

– Голоден, как волк. – сознался Никита. – Давай свой курник. И щи, и полотки, и простоквашу, и… что там у тебя ещё?

– Сей минут, барин! – Дунька сунула ему в руки фонарь и понеслась по дороге к выступающим из тумана столбикам ворот. Закатов рассмеялся и, ускоряя шаг, зашагал следом.

* * *

– И всё же, господа, я не понимаю! – высокая худая барышня, взяв на отлёт папиросу, неодобрительно разглядывала стоящую на мольберте картину. Стриженые, вьющиеся волосы барышни воинственным нимбом топорщились вокруг головы. Чёрные глаза пренебрежительно щурились. – Я хоть в живописи мало смыслю да и, признаться, большого смысла в ней не вижу…

– Ольга Андреевна! – укоризненно перебил её Николай Тоневицкий, который стоял у окна и поглядывал вниз, на солнечную Полянку. – Вы ведь обижаете нашу хозяйку! Варвара Трофимовна…

– А что, госпожа Зосимова обижается на правду? – надменно приподняла брови Ольга Андреевна. – Вот уж глупо и пошло, надо вам сказать! Ведь любой труд, Тоневицкий, должен пользу приносить! А от пустых картинок пользы мало! Жаль только, что кое-кому…

– Оля!!! – ужаснулся Тоневицкий, невольно оглянувшись на хозяйку мастерской. Варя, стоявшая рядом, спокойно улыбнулась ему.

– Ничего страшного, Николай Станиславович. Госпожа Семчинова имеет право на собственное суждение.

– Разумеется. – сухо отозвалась та. – Я знаю, что мы вам в некотором роде обязаны… что вы свои картины для нашего аукциона предоставляете, и с вашей стороны это похвально. Но меня никакая благодарность не заставит истину скрывать, вы это понимаете?

– Прекрасно понимаю. – серьёзно сказала Варя, но в глазах её блестели искорки смеха. Николай, глядя на неё, улыбнулся краем губ. Однако Семчинова ничего не заметила.

– А коли так, то и вы, госпожа Зосимова, и вы, Тоневицкий, понимать должны, что вот этот портрет нам не годится! Аукцион – студенческий, все средства – в помощь нашим товарищам, которые сейчас… – тут Ольга Андреевна сделала многозначительную паузу и нахмурила широкие брови. – И принять к аукциону картины госпожи Зосимовой мы согласились потому, что Варвара Трофимовна – человек из народа, бывшая крепостная и…Тоневицкий, да перестаньте же меня толкать! Неужели я солгала хоть словом?!

– Можно и не лгать, а вести себя неприлично! – выпалил сердитый Николай.

– Что-о-о? – надменно выпрямилась Семчинова. – Вы хотите сказать…

– Господа, прошу вас не ссориться. – поспешно вмешалась Варя. – Николай Станиславович, позвольте госпоже Семчиновой продолжать!

– Не нуждаюсь ни в чьём позволении! – отрезала та. – Но извольте. Мне кажется, Варвара Трофимовна, что ваши картины пасторальны слишком! Вы как никто должны хорошо знать тяжесть и беспросветность нашего несчастного крестьянства! Которое, в качестве последнего издевательства, получило это, если можно так сказать, «ос-во-бож-дэ-эние»! Вы – мастер кисти, с этим грех спорить! Вы могли бы изображать такие стороны народной жизни, что у зрителей душа бы перевернулась от гнева и ненависти, а вместо этого?!. – Семчинова обличающе ткнула папиросой в три картины, стоящие на стульях у окна. – И ведь мы ещё отобрали самые лучшие!

Это были небольшие холсты, писанные маслом. На одном из них крестьянская девушка в простом коричневом сарафане, с высоко подоткнутым подолом, хмурясь от напряжения, несла на плече сноп льна, а из-под телеги за ней с улыбкой наблюдал только что проснувшийся парень. На другом – два старика в длинных чуйках важно толковали о чём-то посреди дороги. На третьем – босые мальчишки в столбах летней пыли играли в чехарду.

– Разве вы сами не видите, что эти ваши крестьяне чрезвычайно довольны своею жизнью?! Вы ведь могли бы изобразить барина-мучителя… униженных, замученных рабов! Возмущение несправедливостью, наконец, народный гнев! Вы ведь это не раз видели собственными глазами, не так ли?

Варя ответила молчаливым, грустным кивком.

– Но отчего же тогда, госпожа Зосимова?!.

– Не знаю, право, что вам и сказать. – задумаласьВаря. – Это всё очень верно, то, что вы говорите. Но мне ни разу и в голову не пришло… писать такое. Может быть, для этого не мой талант нужен. А нужный у нас в России и не рождён ещё.

Семчинова торжествующе пожала плечами.

– Что ж… Рада, что вы хотя бы сами это признаёте! А это… – она чуть ли не брезгливо ткнула пальцем в картину, стоящую отдельно от других на мольберте. – Это и вовсе ни в какие ворота! Как хотите, господа, а я – против!

На холсте красовалась Аннет Тоневицкая в вечернем платье с глубоким декольте. На фоне красной драпировки изысканно-смуглые, точёные плечи Аннет, высокая шея и чёрные локоны, подобранные в античную причёску, выглядели великолепно. Из египетской тьмы волос тускло сверкала синими и белыми гранями бриллиантовая диадема. На лице Аннет было непривычное надменное выражение – ничуть, впрочем, её не портившее. Николай, видевший портрет не впервые – несколько раз он сопровождал сестру, приезжавшую к Варе позировать, – восхищённо вздохнул. Но госпожа Семчинова явно не разделяла его восторга.

– Ну что же это, по-вашему? Сладенький портрет в фамильных бриллиантах! Уж никак не ожидала от госпожи… ах, простите, от княжны Тоневицкой! А уж вы-то как согласились, Варвара Трофимовна? С вашим талантом, с вашим знанием народной жизни! Пфуй! Просто невозможно выставить перед порядочными людьми такую… заказную мазню! Пусть уж княжна сама в будуаре собой любуется, а у нас…

– Мне очень жаль, что вы разочарованы, Ольга Андреевна. – мягко перебила Варя. – Но именно на этот портрет у нас с Аннет главный расчёт. Вы ведь помните, что на вечер приглашены офицеры Московского гарнизона, знакомые Тоневицких…

– Прекрасно помню! И ума не приложу, зачем вам понадобились эти фанфароны! На наши нужды и заботы им совершенно наплевать, им лишь бы увиваться за княжной, а она…

– Но ведь аукцион затеян в пользу наших товарищей, не так ли? И мы решили, что должны сделать всё возможное, чтобы картины были проданы за наивысшую цену! – Варя говорила всё это с серьёзным и даже озабоченным лицом, но в глазах её скакали бесенята. – Аннет убеждена, что именно этот портрет будет куплен за огромные деньги! Она даже знает, кто именно его купит! А про остальные картины этого сказать пока, к сожалению, нельзя… В первую очередь нужно думать об общественной пользе – не так ли, Ольга Андреевна?

– Отчасти вы правы. – нехотя признала Семчинова, с отвращением глядя на обнажённые плечи Аннет. – В данном случае цель по-иезуитски оправдывает средства. Но подобная пошлость в современной живописи… впрочем, уже нет времени об этом спорить. Хорошо, забираем и это… м-м… «чудное мгновенье»!

– С вашего разрешения, я сама его принесу уже на вечер. Он ещё недостаточно просох, как бы хуже не сделать.

– Ну, вам лучше знать. Тоневицкий, тогда берите то, что уже можно, а я найду извозчика!

Через минуту Семчиновой уже не было в мастерской, а донельзя смущённый Николай помогал Варе заворачивать в грубую бумагу отобранные холсты.

– Не сердитесь на Ольгу Андреевну. – попросил он, обвязывая свёрток бечёвкой. – Она, право, вовсе не зла… просто считает себя обязанной говорить всё, что думает, начистоту.

– Как и положено честным людям. – улыбнулась Варя. – Не беспокойтесь, Николай Станиславович, я не обижена. Я ведь у Ольги Андреевны в воскресной школе была на днях… С детишками-то она другая совсем! Целый час им грамоту толковала, и хоть бы раз голос возвысила! Ласковая, добрая, на свои копейки им пряников покупает… А ведь откуда копейкам-то лишним быть? Папенька скончавшись, пенсия майорская – сущие гроши… Я и сама так же жила. Кабы не люди около меня хорошие…Скажите, Аннет ведь поёт на нынешнем вечере?

– Ещё бы! – пожал плечами Николай. – Наши балбесы рады ужасно – все ведь до одного в неё влюблены! А ещё и военные прибудут!

– А это хорошо? – озабоченно спросила Варя. – То, что будет так много чужих людей? Стоит ли привлекать внимание к вашему делу?

– Ничего! Сам Сметов, – Николай сделал значительное лицо. – говорит, что чем больше толпы, тем легче в ней спрятаться. И нужное дело куда легче прикрыть глупеньким концертом или вечеринкой. Кстати, Сметов и сам нынче собирался быть!

– В самом деле? Уже вернулся? – обрадовалась Варя. – А такие страсти о нём рассказывали! Не поверите, мне чуть не богом клялись, что его арестовали в Гжатском уезде весной…

– И полная чепуха! – весело заверил Тоневицкий. – Жив-здоров и не арестован! Ушёл, как рыба меж сетей! Нынче ждём его у нас! Уверен, что он вас помнит и до смерти рад будет видеть!

– Тоневицкий! – послышался с улицы сердитый голос. – Прикажете вас до ночи дожидаться?

– Ступайте! – Варя вручила Николаю упакованные картины и отворила дверь. – Вечером я буду непременно и привезу портрет!

К вечеру неожиданно похолодало. Над Москвой стянулись тучи, в которых совсем заблудился молоденький рогатый месяц. По листьям яблонь в Столешниковом переулке забегали капли дождя. Но словно в насмешку над непогодой, из окон дома Иверзневых неслась весёлая россыпь фортепианной музыки. Звенели голоса, молодой смех: вечеринка была в самом разгаре.

Знаменитый аукцион уже подходил к концу. Вопреки мрачным прогнозам Ольги Семчиновой, все работы Вари Зосимовой были проданы. Остался лишь портрет молодой хозяйки дома, и за него яростно сражались поручик Московского гусарского полка Горелов и студент-медик Кольнев.

– Господа, моё последнее слово, – сорок пять! – Горелов, топорща усы и тараща глаза, грозно оглядывал гостей. – И, право, более нет смысла…

– Пятьдесят. – усталым голосом перебил его Алексей Кольнев. – И, вы правы, поручик, – более сражаться незачем.

– Алексей Иванович, вы с ума сошли. – вполголоса заметила Варя, стоявшая за плечом у Кольнева. – Это невозможная глупость!

– Не глупость, Варвара Трофимовна, а аукцион в пользу нуждающихся! – глаза Кольнева смеялись. – Здесь кто больше дурит с деньгами – тот и прав! Так что же, поручик – ваше последнее слово?

– Последнее слово – шестьдесят, и баста! – свирепо рявкнул Горелов, и конец его фразы утонул в восхищенных возгласах и аплодисментах военных. Кольнев вынужден был сдаться.

– Дьявол с вами! – проворчал он. – Не везёт мне, несчастному, ни в игре, ни в любви, ни в лотерее!

– Зато столько денег сберегли, Алексей Иванович! – послышался весёлый голос, и из-за букета роз, стоящего на рояле, выглянулаАннет. Понизив голос, она чуть слышно шепнула, – Тем более, что у вас их и не было никогда!

Кольнев едва заметно усмехнулся, пряча хитрые глаза от Горелова. Но тот не заметил этого: взгляд его был устремлён на живое, весёлое личико Аннет. По усатой физиономии поручика расползлась глупейшая улыбка, и он восхищённо вздохнул. Вслед за ним этот вздох повторила вся мужская половина собрания. Аннет Тоневицкая была известна среди поклонников под именем «Прекрасной неаполитанки». Сейчас, в своём скромном вечернем платье, лишь слегка открывающем юные плечи, с живой белой розой в гладко причёсанных волосах, Аннет полностью подтверждала своё прозвище.

– …и можете теперь употребить эти деньги на благие цели! – продолжала Аннет, перебирая лежащие на рояле ноты. – У нас ведь с минуты на минуту начинается концерт! Поручик, а вам в благодарность за вашу щедрость я спою любую вещь, какую вы только пожелаете! Хоть романс, хоть арию, хоть цыганскую песню!

– Ум-м-м… Царица грёз! За это и душу прозакладывать не жаль!

– Так начнём же, в таком случае! Просим, Анна Станиславовна! – послышались бодрые мужские голоса.

– Да как же вы нетерпеливы, господа! – всплеснула руками Аннет. – Пройдите покуда в столовую, перекусите чем Бог послал… у Федосьи с маменькой как раз самовар поспел и всякие закуски! А там и начнём вторую часть с божьей помощью!

– Оперные арии? Романсики? – пожала острыми плечами Семчинова, которая одна из всех не улыбалась и даже казалась разочарованной таким успехом аукциона. – Уму непостижимо… Когда только эта болячка засохнет и отвалится от современного общества?

– Вы о музыкальном искусстве говорите, Оля? – спросила Аннет, улыбаясь одними губами. Варя тихонько взяла её за руку. Аннет ответила слабым благодарным пожатием.

– Именно о нём, и попрошу без обид! Если в ответ на мои мысли здесь немедленно польются слёзы, то предпочту промолчать!

– Вот уж не припомню, чтобы я лила слёзы. – сдержанно заметила Аннет.

– И это делает честь вашему уму! Но, согласитесь, кому и чем могли помочь оперные арии? Ну, торчит эта ваша Маргарита посреди пыльной сцены в пыльном же платье! Ну, голосит на одной ноте три минуты без перерыва! – Семчинова пренебрежительно взмахнула рукой. – Ценители в восторге, поклонники без чувств, Маргарита смерть как довольна своей кантиленой…так это, кажется, зовётся?.. Но кому же от этого польза? Полусотне богатеев, у которых нашлись деньги на дорогой билет! Да и те больше притворяются друг перед другом: «Ах, божественно, ах, прелестно, ах, высокое искусство…» А сами только и трясутся – не слыхал ли кто из знакомых, как они всхрапнули в третьем акте на всю ложу! Ну над чем вы смеётесь, Тоневицкий?! Ведь на эти деньги, которые за билет просят, половину Столешникова переулка можно было бы накормить досыта!

– А как же «не хлебом единым жив человек», Оля? – серьёзно спросил Николай.

– Вздор! – вздёрнула подбородок Семчинова. – Пока нет «хлеба единого» – человеку не до Маргарит с Фаустами! Каждого нужно сначала накормить да выучить, а уж после высоким искусством терзать! И певицы наши, вместо того, чтобы время на экзерсисы тратить, лучше бы пошли да чему-нибудь полезному научились! Право, не понимаю, зачем объяснять очевидные вещи… – Ольга Андреевна дёрнула плечом и вышла из залы. За ней, что-то горячо доказывая, устремился Тоневицкий Следом двинулись и другие гости.

– И вот всегда она так. – с горечью заметила Аннет, когда они с Варей остались одни. – Просто ест меня поедом за мою музыку… и если бы она одна! Да ведь все как один теперь считают, что вокальное искусство – никому не нужный пустяк! А что делать, если я жить без него не могу?!

– Аннет, вы напрасно так… – начала Варя, но та, не слушая, ожесточённо продолжала:

– Ты не поверишь, что мне постоянно приходится выслушивать здесь, на наших вечеринках! Придёт Семчинова или тот же Кольнев – и давай вещать, что классическая музыка давно никому не нужна, что она своё отжила, что все эти песенки бесполезны и бессмысленны… У меня просто душа закипает, когда я это слышу, – а ведь возразить-то нечего! Ведь и впрямь никому теперь не нужно ни моё бельканто, ни беглость пальцев, ни Шопен с Моцартом! Разве что этот дурак Горелов восхищается… так ведь надоел уже так, что мочи нет! Вот увидишь, он сейчас вспомнит, что уж две минуты как меня не видел, и ворвётся сюда с комплиментами наголо, передохнуть не даст… И как прикажешь жить на свете? И ещё, чуть что, – «княжна, княжна»! Просто как оскорбление в их устах звучит, а чем же я-то виновата?!.

– Аннет, поверьте, это глупости всё. – уверенно сказала Варя. – Я в музыке мало смыслю, не училась ей… Но не может быть, чтобы то, что тысячу лет живёт, вдруг в одночасье пустяком оказалось! ОльгаАндреевна, спору нет, девица умная, но очень уж любит в чужих глазах соринки искать. Вы б поменьше слушали её. Она и на меня за мои картины нападала…

– Но тебя трогать всё же опасаются. – серьёзно возразила княжна. – Ты – человек из народа, с самого низа своими силами поднялась, здесь это пуще всего уважают. А я… Мне все, кому не лень, готовы тыкать в глаза моим аристократическим происхождением! Коля ещё как-то может это выносить, а я…

– Не от большого ума вас обижают! – отрезала Варя. – Кричать да обличать кто угодно умеет, тут сильного уменья не надо! Любую дуру деревенскую возьми – получше нашей Семчиновой укажет, что в вас худо, а что ещё хуже… А вы не слушайте! Пушкин помните что писал? «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца!» Мы с вами ещё в Бобовинах наизусть это учили!

– Так они и Пушкина уже в мусор записали, Варенька…

– И что? Им это, по-вашему, делает честь? – вышла из себя Варя. – Я в деревне жила – всю жизнь от каждого слышала, что не крестьянское дело картинки малевать, для того господа на свет рождены, а нам – в земле ковыряться да мучиться, другой судьбы нет! И что? Хорошо бы было, если бы мы с тятей их послушали? Аннет, да не плачьте же, полон дом народу, что подумают? Ну пожалуйста… Да стоит ли, ей-богу… Подумаешь – Немезида какая ваша Семчинова!

Но подруга, прижав к губам скомканный платочек, тихо и горько расплакалась. Растерянная Варя обняла её за плечи. Ей вдруг показалось, что у Аннет действительное, нешуточное горе, вызванное вовсе не нападками Семчиновой на оперу. Варя уже готова была увлечь Аннет в дальнюю комнату и вытянуть из неё всё… но в этот миг за дверью прогремели быстрые шаги и дверь распахнулась.

– Ну и дела, барышни! На улице – дождь, а здесь, гляжу, вовсе ливень! – объявил насмешливый голос. Аннет вздрогнула, уронив платок. Подняла голову.

На пороге стоял Андрей Сметов с мокрым картузом в руках и в потерявшей всякий вид шинели, с которой на паркет капала вода. Сзади суетилась сердитая кухарка. Тёмные глаза гостя мельком скользнули по Аннет и остановились на Варе.

– Чёрт меня возьми… быть не может! Варвара Трофимовна? Вы? Здесь?!

– Здравствуйте, Андрей Петрович. – просто ответила Варя, вставая. – Как я рада вас видеть!

Сметов подошёл, взял в ладони её руку.

– Так вы снова здесь, в Москве? Надоело вашей меценатке деньги тратить, стало быть?

– Напрасно вы этак… с презреньем. – серьёзно упрекнула Варя. – Хоть и модно теперь людей впустую ругать, но графиню Беловзорову я только благодарить могу. Да вы с Анной Станиславовной-то поздоровайтесь! Пришли в гости, нечего сказать!

Сметов, казалось, только сейчас заметил молодую хозяйку дома. Повернувшись к ней, он довольно сухо поклонился:

– Рад встрече, княжна. Надеюсь, семейство всё в добром здравии?

– Конечно. – так же сдержанно ответила Аннет, случайно или намеренно не протягивая руки для приветствия. – Андрей Петрович, да отдайте, наконец, Федосье шинель, её же выжимать можно! Или сами отнесите в кухню, повесьте просушить… Кроме того, там есть щи и котлеты! Поешьте спокойно, там сейчас нет никого, вам не помешают. И не спорьте, вы ведь всегда голодны!

– Глупо спорить с непреложным фактом! – не стал упираться Сметов, позволяя кухарке увлечь себя в кухню. Но он то и дело оборачивался, ловя взгляд Вари, и в его тёмных глазах светилась искренняя, живая радость. – Варвара Трофимовна, не вздумайте только убегать домой! Тем более, что там льёт как из ведра! Мне столько нужно спросить у вас!

– Не побегу! – пообещала Варя, оборачиваясь к Аннет. – Надо же, не переменился совсем! Всё такой же вредный да ехидный, что ни слово, то крючок… а я на него всё равно сердиться не могу!

– Я тоже. – шёпотом сказала Аннет, глядя в залитое дождём окно. Варя перестала улыбаться. Молча, внимательно посмотрела на подругу. Хотела было что-то сказать, но двери вновь отворились, и в залу, смеясь и разговаривая, повалили гости.

За окном между тем совсем стемнело. Дождь усилился и барабанной дробью стучал в окна. А в большой зале под зелёным абажуром было тепло и уютно. За столом, на диванах, в креслах и просто на подоконниках сидели, смеялись и спорили десятка три молодых людей и девушек. Княгиня Вера, которая была старше всех присутствующих, сидела на своём привычном месте у самовара, разливала чай, глядела на разгорячённые спором молодые лица и думала о том, что всего лишь лет пятнадцать назад, когда она сама вышла из института, подобные вечеринки были бы немыслимы. Здесь, в доме её покойного отца, генерала Иверзнева, собралось самое разношёрстное общество: студенты, художники, военные… У самой стены робко жались две девушки из белошвейной мастерской, которых привела Семчинова. Сама Ольга Андреевна сидела рядом со своими протеже и время от времени громко уговаривала их не робеть и высказываться, чем повергала несчастных белошвеек в ещё большее смущение. В конце концов рядом с ними уселся художник Петя Чепурин и о чём-то тихо и участливо начал расспрашивать их. Девушки понемногу ободрились и принялись отвечать, поглядывая друг на дружку и конфузливо прыская в кулачки. Глядя на них, Вера вспоминала возмущённые речи своей соседки по имению, Раисы Михайловны Протвиной. Почтенная дама, будучи институтской подругой Вериной матери, до сих пор считала себя обязанной наставлять Веру на жизненном пути. Протвина была глупа как пробка, и именно поэтому Вера никогда не спорила с ней. Но во время своего последнего визита, перед отъездом Веры к детям в Москву, Протвина превзошла саму себя:

«Верочка, только не выпусти из рук нашу Аннет! Только не допусти её до этих ужасных нынешних идей! Я и так была крайне удивлена, узнав, что ты оставила их с Коленькой на всю весну одних в Москве! Они так молоды, а в большом городе столько соблазнов! Разумеется, Коля умный мальчик и убережёт сестру, но ведь он сам ещё сущий младенец! Откуда у молодого мужчины ум возьмётся? Его самого беречь надобно! Посмотри, во что превратились нынешние девицы! Мы в эти годы и подумать не смели, чтобы родителей не почитать! Чтобы, прости Господи, свои воззрения иметь! Да какие, боже мой, воззрения могут быть в семнадцать лет, – когда и жизни не видела никакой, и до сих пор за тебя папенька с маменькой думали, и всё – о твоём же благополучии! Ан нет, они сами теперь всех умней! Об истории государства рассуждают, сами рвутся всех учить! Ко мне племянница из Конотопа приехала, Лизанька, – ты её помнить должна, вы встречались в Москве у Гагариных… Ведь прекрасная была девочка! Даже в пансион её не отправляли, мать побоялась, что испортят, дома училась – и что же? Не успела явиться в тёткин дом, – как сразу же и объявила, что желает получать образование, замуж нипочём не пойдёт, потому что это пошлость и тиранство, а Бога – нет! И каково мне это слушать было?! Нет уж, мать моя, говорю, покуда ты в моём доме – и рта открывать о таких вредных вещах не смей! А я и отцу твоему напишу, и матери, что пора из тебя дурь-то выбивать! Так Лиза в комнате закрылась, книжками, которых с собой навезла, обложилась, – и читает! С утра до ночи читает, глаза портит! Вышиванье и в руки не берёт: бесполезная, говорит, забава! Параньку мою, дуру, с пути сбивает! Девка уж и в комнату к ней заходить боится! Ты, Прасковья, говорит, человек, а не вещь, цепи рабства с тебя пали, на тебя тётушка мухобойкой замахиваться никаких прав не имеет! И что это такое, Верочка, я тебя спрашиваю? Неужели ты нашу Аннет допустишь к этим ужасным людям?! Она же может сделать такую великолепную партию!»

Вера невольно улыбнулась, представив себе, что случилось бы с её почтенной соседкой, окажись она сейчас в доме Иверзневых. Здесь в эту минуту были забыты и чудные Федосьины пироги, и чай: шёл яростный спор о женском образовании.

– Как хотите, господа, не понимаю вас! – возмущённо басил поручик Горелов, размахивая остывшей ватрушкой и поглядывая в сторону барышень. – Ежели дамы все как одна в профессора подадутся или начнут лягушек резать да в гимназиях алгебру преподавать… бр-р-р… кто же тогда, с вашего позволенья, детей рожать будет? Ведь медицинская наука другого способа не придумала покуда, а, Алексей Иванович?

Кольнев, к которому непосредственно обратился бравый поручик, был вынужден констатировать, что да, покамест ничего нового на этот счёт медицина предоставить не может. Горелов победоносно оглядел собрание, расправил усы, остановившись взглядом на хорошеньком личике Аннет, – но в это время с места вскочила доблестная Семчинова:

– Вы чепуху городите, поручик! Посмотрите на крестьянок, которые в борозде всю жизнь рожают и бегом обратно жать бегут, покуда погоды хорошие стоят! Родить – чепуха! Любая баба может когда угодно! Главное – воспитание и образование детей, а этим как раз могут и должны заниматься оба родителя! А ещё лучше, если родители не отрываются от полезной деятельности, а воспитанием детей занимаются специально обученные этому люди! Ведь, посудите, чему и как может научить ребёнка человек, который ничего не смыслит ни в воспитании, ни в образовании, и, может быть, сам глуп как пень? Уважения к себе будет требовать с пеной у рта, а за что прикажете уважать-то? За то, что дитя на свет произвёл? Так не велик труд, согласитесь! Для мужчины – так и вовсе безответственный пустячок!

Горелов только смущённо крякнул, обернувшись на товарищей. А Семчинова на всех парусах неслась дальше:

– И образование должно быть не таким, как сейчас! Взгляните, чему учат девочек в пансионах! Французский, манеры и мотылька на фиалке в альбомчике изобразить! И ведь на это уходит несколько лет! На что потом годна, с вашего позволенья, сия пансионерка?! Нет уж – мы, современные женщины, над собой такого сотворять более не позволим! Вот увидите, мы добьёмся и женских курсов, и университетов! Женщины ещё будут занимать государственные посты!

Горелов, не дослушав, расхохотался. Рассмеялись и ещё несколько человек.

– Ну уж это, право, Ольга Андреевна, сущая нелепица! – отмахнулся сквозь смех поручик. – Это уж ни в какие ворота… Я первым готов признать в женщине и ум, и талант… Достаточно на наших хозяек посмотреть! – он поклонился поочерёдно Аннет и княгине Вере. – Но в государственные дела!.. Нет-с, дамам там совсем не место! Сами же первыми заскучают и домой запросятся! Как это Александр Сергеич Пушкин писал? «Не дай мне Бог сойтись на бале иль при разъезде на крыльце с семинаристом в жёлтой шале иль с академиком в чепце!»

– Ну и глупость написал, и что с того? – не сдавалась Семчинова. – А сам, между прочим, только и знал, что беседовал со Смирновой-Россет об искусстве да политике! Умнейшая была женщина, не чета прочим!

– Да, но женат-то при этом был на Наталье Гончаровой! – парировал Горелов. – С одними о политике беседовать, на других – жениться… Се ля ви!

– Женитьба и замужество – довольно мелкие цели для жизни! – наморщила нос Семчинова. – Теперь образованный человек, мужчина он или женщина, неважно, – должен прежде всего думать о том, какую пользу он может принести людям! Разумеется, коли больше ни на что не годна – выходи замуж да рожай, всё какой-никакой прибыток… Повяжешь себя ребятишками по рукам и ногам, муж свинячить начнёт да издеваться. А ты от него и деться никуда не сможешь, ибо копейки сама заработать не способна и не учена… Пф-ф, благодарю покорно! Сотню раз таких благодетельных дам видала! Только и радости, что по магазинам бегать за тряпками да куафюру себе накручивать, горничную мучить! Ну, разве что ещё на рояльчике побренчать да арию спеть для самоуслаждения! Куклы бессмысленные, и более ничего!

Конец её фразы потонул в одобрительном смехе всех собравшихся.

– Помилуйте, ну а косы-то зачем резать? – горестно вопросил Горелов. – Ведь это ужас как уродуют себя нынче дамы! Слава богу, что не все… Анна Станиславовна, к счастью, не лишила нас удовольствия лицезреть её чудные… прямо-таки неаполитанские…

– Сейчас стихи читать начнёт, болван. – мрачным шёпотом пообещала Аннет на ухо Варе. И точно: Горелов, откашлявшись, решительно выдал:

– Кудри твои так обильны и пышны,

Свеж и душист твой роскошный венок,

Ясного взора губительна сила, -

Нет, я не верю, чтоб ты не любила!

Счастию сердце легко предаётся —

Мне близ тебя и светло… и поётся!

– Анна Станиславовна, надо полагать, может себе позволить потратить всё утро на возню с причёской, отрывая прислугу от других забот. – пренебрежительно заметила Семчинова, когда аплодисменты и смех утихли. – У меня же, например, такой возможности нет! Если имеется свободное время, я лучше книгу почитаю! Или пойду на лекцию! А обычно – по урокам с самого утра, а в выходной день – воскресная школа! Косы да причёски – это для богатеньких дамочек, а не для нашей трудовой сестры, господин поручик!

– Позвольте вам возразить, Ольга Андреевна. – не вытерпела, наконец, Варя. – Коса женская много времени не берёт. Какая с ней возня – расчесал, заплёл, за спину кинул и – в поле! Любая девка на деревне косу имеет и бережёт её! Коса длинная на селе честью и красотой считается!

– Глупые предрассудки, которые…

– …а работают наши девки, не в обиду будь сказано, не меньше вашего! – не давая себя перебить, решительно закончила Варя.

– И сие – истина, господа! – провозгласил Андрей Сметов, который, никем не замеченный, пришёл из кухни и остановился в дверях. – А где можно увидеть картины? Ещё ведь не развозили?

На мгновение в столовой воцарилась тишина. А затем сразу несколько студентов вскочили, опрокинув стулья, кинулись к Андрею – и комната утонула в радостных криках:

– Сметов! Андрей!!! Наконец-то!

– Прибыл! А мы уже боялись!

– Полгода пропадал!

Появление в зале Сметова скомкало дискуссию о женском вопросе. Семчинова, казалось, была огорчена этим и попыталась возобновить беседу, вцепившись в Николая Тоневицкого с рассказом о лондонских суфражистках. Однако, разговор не спасло даже светское воспитание Николая. Он слушал рассеянно, отвечал через раз и невпопад и то и дело оборачивался к Сметову. Тот стоял, окружённый молодыми людьми и девушками, под перекрёстным огнём жадных, торопливых вопросов. Его чёрные волосы ещё блестели от дождя, скулы горели румянцем, крепкие белые зубы блестели в улыбке. Было очевидно, что он искренне рад оказаться в этом доме и в такой компании. А его теребили со всех сторон:

– Ну, Сметов, рассказывайте же! Что там, в Смоленске?

– Удалось с больницей наладить?

– Какие настроения царят?

– Да подождите же вы, окаянные… Дайте хоть приличие соблюсти! – смеялся, отмахиваясь, Андрей. – Петька, ну что ж ты, право, как баба, обниматься… Настроения самые боевые, но об этом после, это разговор долгий… Да пропустите же, черти!

На ходу пожимая руки, попадая из объятий в объятия, Сметов добрался, наконец, до стола и с улыбкой сжал тонкие пальцы княгини Веры.

– Ну вот… я здесь, как обещал. Здравствуйте, Вера Николаевна!

– Как вам не стыдно, Андрей Петрович? – не отвечая на приветствие, упрекнула Вера. – Как вы могли тогда уйти из Бобовин на ночь глядя – не поужинав, не переночевав? Право, на вас должно обидеться!

– Вы же знаете, Вера Николаевна, я вас обидеть не могу. – серьёзно ответил Сметов. – Коли ушёл тогда – стало быть, так для дела моего было нужно, а вовсе не с тем, чтобы вас оскорбить.

– Отчего же вы снова здесь, а не в Смоленске? Ведь вас там, кажется, место ждало?

– Всё потому же… по делу. Да и с друзьями встретиться никогда не плохо! – улыбнулся Сметов. Но тёмные сощуренные глаза его не смеялись, и Вера больше не задавала вопросов.

В конце концов Сметова всей толпой увлекли в залу хвастаться картинами, а через несколько минут оттуда послышался взрыв радостного мужского «ура»: Аннет Тоневицкая села за рояль.

– Принято, кажется, начинать концерты с невыносимых арий! – весело провозгласила она, взяв на клавишах бурное арпеджио. – Но мы начнём с танцев! А потом пусть каждый поёт что хочет и что общество попросит. Итак, – «русская», господа! Варенька – разожжёшь? Как прежде, в Бобовинах? Господа, лучше нашей Вари никто «барыню» не спляшет!

Варя не стала ломаться и при первых же вкрадчивых аккордах плясовой тронулась по освобождённому паркетному кругу, на ходу разводя руками. Среди зрителей пронёсся восхищённый шёпот. Варя в своём скромном тёмном платье, со свободно висящей вдоль спины золотисто-рыжей косой, тоненькая и лёгкая, была в этой плавной деревенской пляске как рыба в воде. Радостный ропот стал ещё громче, когда Андрей Сметов в голубой косоворотке, ещё непросохшей на плечах и спине, с комической важностью пристроился Варе «в хвост» – и пошёл, пошёл, как журавль по болоту, высоко поднимая колени. Варя неспешно повернулась к нему с поклоном – Сметов ответил тем же, по пути протерев рукавом сапог и вызвав этим взрыв смеха. Аннет, которая одна не улыбалась, а смотрела на эту пляску внимательно и тревожно, прибавила темп. Варя выскользнула из-под руки Сметова, закружилась, взметнув платочком как флагом, раздула подол платья, рассыпала по полу звонкие «дробушки». Сметов лихо «хватил» несуществующей шапкой об пол – и поскакал вокруг Вари в невероятном гопаке, взмахивая руками и хлопая ладонями по голенищам. Грянул гомерический хохот, который усиливался ещё и тем, что Андрей сохранял уморительно серьёзное и даже мрачное выражение лица. В конце концов не выдержала и рассмеялась, остановившись посреди пляски, сама Варя:

– Ну вас, право, Андрей Петрович… И не изменились совсем! Баловник всё такой же!

– А вот вы изменились очень, Варвара Трофимовна. – заметил Сметов, подходя к ней и словно не замечая поднявшегося вокруг весёлого гама. – Я и не чаял уж вас увидеть когда-нибудь… а вот поди ж ты, получилось! Мне столько нужно у вас спросить… Господи, Петька! Чего ты, брат, орёшь эдак ослиноподобно?

– Я ору?! – возмутился Петя Чепурин. – Я, напротив, всеми силами тишины требую! Господа офицеры просят продолжения концерта и пения Анны Станиславовны!

Оказалось, что поручик Горелов вспомнил об обещании юной хозяйки дома и потребовал исполнить для него цыганскую песню. Аннет умчалась в комнаты и вернулась оттуда закутанной в огромную шаль с кистями и розами, с полураспущенной чёрной косой и в невесть откуда взявшихся огромных серьгах. Новоявленную цыганку встретили восторженными аплодисментами. Даже на кухне затихла бурная дискуссия о польском вопросе, и спорщики в полном составе, увлекая за собой кухарку Федосью, ввалились в залу.

– Итак, господа, – цыганка Нюша! – стараясь не улыбаться, объявила Аннет. – А за роялем – цыган Коля!

Николай Тоневицкий важно уселся за инструмент и с воодушевлением взял несколько величавых и фальшивых аккордов. Сразу же после этого «цыгана Колю» изгнали из-за рояля, и место его заняла хозяйка дома.

– Ну, у цыганки Веры Николаевны, надо полагать, лучше получится! – ничуть не обидевшись, засмеялся Николай. И в самом деле, княгиня Вера очень эмоционально сыграла вступление к известному романсу. Аннет взяла дыхание, сделала «роковое» лицо и запела «Успокой ты меня, неспокойного».

В комнате сразу же воцарилась мёртвая тишина. Прекрасный «итальянский» голос Аннет легко взлетал под самый потолок, замирал там звонкой хрустальной каплей – и падал на бархатные низы, рассыпался весенними льдинками – и останавливался вдруг на хватающей за сердце страстной ноте, от которой замирала душа.

«Она ведь настоящая певица!» – в смятении думала Вера, глядя на падчерицу. Та стояла вполоборота к роялю, так что Вере был виден лишь нежный, освещённый свечой профиль, вьющаяся коса и дрожащая тень от ресниц на щеке Аннет. – «Прав был маэстро Висконти… редкой окраски сопрано, колоратурное, но на грани лирического… Аннет и в самом деле надо петь в опере! Ни одной неверной ноты, а ведь романс-то сложный… Да ещё ведь и вполсилы поёт, даже шутит, изображает цыганку! Боже правый, неужели в самом деле – сцена, подмостки?.. Княжна Аннет Тоневицкая?! Невозможно, совершенно невозможно… Ведь актрис нигде не принимают, свет будет для неё закрыт, замужество… Какое замужество?! Ей восемнадцать лет, а она даже слышать не хочет о женихах, они ей скучны! Право, не знаешь как и поступить… И ведь я сама, сама такая же была!» – в полном отчаянии вспомнила Вера, едва успев взять нужный аккорд. – «Мама с ног сбилась, пытаясь меня пристроить, а меня это только выводило из себя! Читала книги, готовилась сама зарабатывать себе на жизнь… и дозарабатывалась в конце концов! Теперь только и могу смотреть на выросших детей и радоваться, когда они рады, а сама?.. И живу, и думаю как старуха… Что, если Аннет так же?.. Нет, нет, не может быть… Она не такова, она совсем другая! Живая, весёлая, влюблена в свою музыку… И к чему торопиться? Восемнадцать лет – не тридцать и не сорок! Она ещё мильон раз влюбится! Пустые мысли, глупо!» – с облегчением подумала Вера – и взяла финальный аккорд.

Миг тишины – и взрыв аплодисментов. И студенты, и военные могучей приливной волной ринулись к певице. Горелов пробился впереди всех и с грохотом упал на колени:

– Чаровница! Афродита! Венера! Умереть у ваших ног – счастье!..

– Только этого Анне Станиславовне и не хватало для полного восторга! – съязвил Сметов, облокачиваясь о рояль и пренебрежительно поглядывая через стопку нот на коленопреклонённого поручика. – Возись после с вашим трупом и с околоточным объясняйся! Нет уж, господин поручик, оставайтесь лучше в здравии, всем спокойней будет… Да и можно ли от песенок в такое неистовство впадать?

На мгновение в комнате повисло неловкое молчание, прерванное торжествующим возгласом Семчиновой:

– Вот! Не об этом ли я час назад говорила? А вы ещё пытались спорить! Сами видите, что Андрей Петрович полностью со мной согласен!

Но студенты смущённо, непонимающе переглянулись. Варя, нахмурившись, приподнялась из-за стола, – но тут на ноги вскочил возмущённый Горелов.

– Потрудитесь извиниться, господин!.. Не имею чести знать! Вы оскорбили княжну и…

– Оскорбил? Чем?! – зевнув, пожал плечами Сметов. – Тем, что не получаю удовольствия от выбранного Анной Станиславовной репертуара? Да ведь на это каждый имеет право! И оперы я не люблю, и от романсов зевать хочется… Анна Станиславовна, вы в самом деле?..

– …ничуть не обижена! – поспешно объявила Аннет. Но Варя, не сводившая с неё взгляда, успела заметить болезненный блеск в глазах подруги. – Господин поручик, успокойтесь, никто не должен извиняться! Ведь и в опере, знаете ли, шикают часто! А у нас тут принято в глаза говорить то, что думаешь, и никогда не лгать! И на правду обижаться глупо! Андрею Петровичу песня не понравилась – отчего ж нет? Но если у вас, господа, терпение не лопнуло, – я спою ещё одну вещицу. Мне кажется, что она многим тут понравится. Варенька, нашу, – помнишь? Ты ведь мне поможешь?

– Аннет, бог с вами… – прошептала захваченная врасплох Варя. – Да я ведь не певица! Я только испорчу вам всё! Да я с самых Бобовин всерьёз не пела! Нет, и не упрашивайте даже! Опозоримся!

Но заинтригованные зрители дружно принялись уговаривать растерянную художницу. Поднялся страшный шум, и громче всех басил Горелов. Молчал, глядя в стену, один Сметов.

Аннет подошла вплотную к Варе и слегка сжала её ладонь.

– Варенька, спаси меня. – одними губами попросила она, и Варя, помедлив, кивнула.

– Что ж, господа, извольте. Но не обессудьте, коли худо получится. Я не певица, и до Анны Станиславовны мне далеко.

– Просим, просим! – послышались воодушевлённые голоса. Аннет, ещё бледная, с разгоревшимися глазами, подошла к роялю, шепнула приёмной матери несколько тихих слов. Та кивнула – и тронула клавиши одним-единственным мягким аккордом, задавая тональность. Девушки обернулись друг к другу – и Аннет высоко и чисто взяла первый голос. А через несколько нот к ней присоединилось хрипловатое, неуверенное Варино контральто.

Уж ты нива моя, нивушка,

Не скосить тебя с маху единого,

Не связать тебя всю во единый сноп!

Уж вы думы мои, думушки,

Не стряхнуть вас разом с плеч долой,

Одной речью-то вас не высказать!

Было заметно, что Варя в самом деле давно не пела: голос её дрожал и рвался, не справляясь с дыханием. Но мелодия песни, печальная и задумчивая, сглаживала, как первый снег, все шероховатости, все неверные места. В притихшем зале словно запахло скошенной травой в вечернем поле, потянуло осенней свежестью из грибного оврага, пахнуло сухим и горьким запахом полыни. Осторожно нащупывая голосом полузабытые ноты, Варя заметила, что даже Семчинова слушает песню. Посерьёзнел и Сметов, который смотрел через рояль на Аннет внимательным и каким-то растерянным взглядом. Варю поразило выражение странной горечи, застывшее на его лице. Опустив взгляд, она увидела сметовский кулак на крышке рояля – сжатый так, словно его свело судорогой.

Песня закончилась, певицы смолкли. В зале сделалось тихо-тихо. Оглядывая зрителей, Варя увидела, что девушки-швеи, протеже Семчиновой, чуть слышно всхлипывают в один и тот же платочек, по-сестрински передавая его друг дружке. Лица мужчин казались серьёзными и почти суровыми. Во взгляде Горелова, устремлённом на Аннет, читалось благоговение.

– Итак, Андрей Петрович, – что скажете? – первой опомнилась Семчинова, приняв свой обычный пренебрежительный вид. – Знаете, я музыки не понимаю и не чувствую, но эта вещица, похоже, недурна! Видно, потому, что в самом народе родилась, а народ бессмысленности и ненужности не терпит!

– Правильно, Ольга Андреевна, и нам весьма даже пондравилось… – робко вставила одна из девушек. – Уж так душевно барышни пропеть изволили, что всё сердце в серёдку ухнуло…

По рядам зрителей пробежал добродушный смех.

– Маша, ну сколько же вам говорить: «понравилось», «середина»… – привычным учительским тоном поправила Семчинова. – И что это за «изволили барышни» на товарищеской вечеринке?! Надо вам заметить, Аннет, что народная песня в вашем исполнении отменно звучит! Но тут уж должное надо отдать не исполнительницам, а самой песне!

– Неужто мы сфальшивили где-то? – невинным голосом поинтересовалась Аннет, незаметно толкая локтем в бок Варю, которую отчего-то разобрал безудержный смех. – Варенька, неужели опозорились?

– Не знаю, у меня и слуха-то нет! – отрезала Семчинова. – Но народное искусство тем и сильно, что народное! Оно в самом сердце трудового человека рождается и оттого имеет силу и… Андрей Петрович, я ведь права?

– Да. – коротко ответил Сметов, который по-прежнему смотрел в стену.

– В таком случае, вынуждена вас обоих разочаровать. – Аннет посмотрела на Семчинову с обезоруживающей улыбкой. – Но песня эта вовсе не народная. Слова – Алексея Толстого, а он, как вы знаете, роду столбовых дворян принадлежит! Ну, а музыка – вашей покорной слуги. Ещё в Бобовинах сочинена.

– Как, в самом деле?.. – Сметов отвлёкся от созерцания запылённого портрета генерала Иверзнева и поднял на Аннет сумрачный взгляд. – Это вы музыку сочинили? Вы сами?

Аннет молча поклонилась, но Варя отчётливо видела, какой триумф блеснул в её глазах.

– Бросьте, быть не может! – вклинилась опять Семчинова. – Слова ещё куда ни шло… Хотя поверить трудно, но в библиотеке я отыщу после! Но музыку такую сочинить! Это же вам не Моцартик с Гайденишкой! Это подлинно народная песня, и мне…

– Экий вы мне комплимент делаете, Ольга Андреевна! – с напускным восторгом всплеснула руками Аннет. – Вот уж от кого не чаяла дождаться!

– Я?! Комплиментов ВАМ?!! – Семчинова пошла неровными пятнами. – Право, Аннет, вы преувеличиваете своё значение! Я позволила себе усомниться в вашем авторстве – и только!

– И между тем – совершенно напрасно! – раздался весёлый голос, и Николай Тоневицкий, отойдя от стены, встал прямо перед девушками. – Я готов свидетельствовать, что музыку в самом деле сестра сочинила! Имел честь при сём присутствовать!

– И я тоже подтвержу. – твёрдо сказала Варя. – Мы ещё в Бобовинах спевались.

– Ну, коли так – примите мои поздравления. – нехотя отозвалась Семчинова. – Андрей Петрович, а вы что скажете?

– Скажу, что коли здесь нынче концерт – так и прочим исполнителям дорогу надобно. – хладнокровно отозвался тот. – Кого ещё сегодня слушать будем? Петька, а ну-ка давай нашу!

– После Анны Станиславовны?! – с ужасом спросил Петя. – Андрей, отстань, не буду я позориться! Лучше удавиться!

– Ну вот, ещё не хватало! Давай, не то ведь я сам запою! И не умолкну ни за какие деньги! Вот тогда и впрямь удавитесь разом всем обществом! Тоневицкий, вы ведь нам сыграете?

Через полчаса в зале уже вовсю шли танцы. Гремела бравурная полька, счастливый Горелов первым запрыгал со смеющейся Аннет, Варю пригласил гусарский ротмистр. За ними на паркет вышли и другие пары. Ярко горели свечи, бликуя в натёртом паркете. В старом зеркале, в залитых дождём оконных стёклах мелькали отражения весёлых лиц, и никто не заметил, что из залы вскоре исчезла хозяйка дома и с ней – ещё несколько человек.

– Вот здесь, господа, я думаю, вам будет удобно. – тихо сказала Вера, входя со свечой в тёмную комнату. По стене метнулся жёлтый сполох, выхватив из тьмы край письменного стола, угол застеклённой полки, запылённый пол. Свечи в подсвечнике были наполовину оплавлены. Вера одну за другой зажгла их.

– Это комната брата, здесь уже давно никто не живёт. Говорите спокойно обо всём необходимом, Андрей Петрович. Если будет что-то нужно – позовите меня.

– Благодарю вас. – коротко сказал Сметов. Его товарищи молча, один за другим прошли в комнату, и через минуту за княгиней Тоневицкой закрылась дверь.

– Ну вот, наконец-то можно и делами заняться. – вполголоса заговорил Андрей. – Для начала – вот вам последние номера, читайте. Сразу предупреждаю – унести никому не дам! Во-первых – опасно, а во-вторых – у меня ещё другие люди это прочесть должны. Но если надо что-то выписать – валяйте! Я княгиню просил, чтобы бумага и чернила были… да вон они, на подоконнике! Как прятать, никого учить не надо?

Три головы склонились над «Колоколом». Читали торопливо, обмениваясь тонкими пачками листов. Вскоре медик Кольнев уже что-то строчил на листке бумаги под диктовку Яши Фролова, от волнения то и дело сажая кляксы. Торопливо писал и Чепурин. Сметов тем временем тихо говорил, ходя по комнате:

– Не хочу хвастаться: в Польше дела наши плохи. Муравьёв вовсю свирепствует! Из восстания ничего толком не вышло, разогнали всех – и только… Не дружно взялись, не разом начали… ну, паны сами виноваты! С каким не заговоришь – все одно твердят: ещё Польска не згинела, «С дымом пожаров», ура, патриоты… а как откроешь рот про свободу для ихних «хлопов» – сейчас скучнеют да по-русски перестают понимать… Бары-то везде одинаковы! Им, вишь, воли для хлопов не надо! Им надо Великую Речь Посполитую в прежних пределах – с Западной Украиной и Западной Беларусью! Ни о чём другом и слушать не хотят, болбочут как индюки да раздуваются – особенно если их пани с паннами поблизости… Ну – вот и дораздувались! Теперь, под Муравьёвым, этим лайдакам и не продыхнуть вовсе! Так что, думаю, пока нашим в Польше делать нечего. Теперь придётся, как ни грустно, снова ждать, покуда всё там уляжется, да заново поляков поднимать. Только более уж не терять попусту время да с панами не связываться, а сразу, первым делом, к хлопам идти!

– Боятся мужики-то! – шёпотом подал голос Петя Чепурин, подняв голову от своих записей. – Что в Польше, что здесь, у нас… Слушать ещё слушают, а после говорят – шли бы вы, господин студент, своей дорогой! Вы-то, мол, в Питер уедете книжки читать, а нам тут оставаться да своими спинами отдуваться, ежели чего…

– Трусы! – коротко отрезал высокий студент с порченным оспой лицом.

– Отчего ж трусы, Кочетов? – насмешливо взглянул на него Сметов. – Они отчасти правы. И поверьте, когда мы с вами пойдём на каторгу, добрая половина мужиков пожмут плечами и скажут: «Вольно ж было бунтовать барчатам? С жиру бесятся…» – коротким решительным жестом он оборвал поднявшийся ропот и продолжил, – Но сейчас нам нельзя ни мгновенья терять! Сейчас – самое время для смуты! Господа правительство и царь-батюшка своими руками это тесто замесили, нас даже и обвинить не в чем! Мужики в хлебных губерниях гудят как улей! Наше дело – рук не опускать, веры не терять! Пусть половина в наше дело не верит – вторая половина авось задумается! В Гжатском уезде мне так удалось дело повернуть, что мужики своими руками казаков разоружили, а те в них стрелять и сами отказывались!

– И чем же дело кончилось?

– Известно чем – повязали да перепороли и тех и других. – хмуро ответил Сметов. – Теперь в Сибирь пойдут… Но ведь Гжатский-то уезд не один! Ведь всегда с чего-то начинать надо! И не сдаваться до тех пор, пока своего не добьёмся! Правительство сейчас только тем держится, что народ нас не слушает – а в сказочку про добренького царя, которому бояре голову морочат, покуда верует. Но царь-батюшка сам у своего трона трудолюбиво ножки подпиливает, – а мы этим воспользуемся! Я сейчас свои дела в Москве закончу – вернусь в Смоленск, фельдшерствовать. Один фельдшер на семь волостей! Вылечить навряд ли много народу смогу, хотя и постараюсь… а вот говорить, вероятно, придётся часто. И книг с собой тащить чуть не две подводы… Как бы ещё начальство, зараза этакая, не запретило: узрит ещё, что литература неблагонадёжная! В люди нам надо идти, у народа из голов темноту вышибать, учить, рассказывать! Миша Иверзнев это начал – так он в Сибири сейчас! И там веры не теряет, и дела нашего не бросает! Мне его письмо для нас передали, с оказией прислал…

– И ведь не испугался! – восторженно вырвалось у Кольнева. – Каков человек!

– Волков бояться – в лес не ходить. – со спокойной гордостью улыбнулся Сметов. – Но читать сейчас не буду. Отдам Петьке, он списки сделает, – только без подписи, подпись на словах передавать будут. Письмо это у каждого из наших в уме должно быть! Его наизусть надобно знать, как «Отче наш»! Как здесь-то дела идут?

– Трудно очень после того, как университет прижали. – без энтузиазма отозвался Кочетов. – Много наших на улице оказались.

– Так оно ж и хорошо, что на улицах! – усмехнулся Сметов. – На улице и к народу поближе будешь. Чем в аудиториях никому не нужный греческий зубрить с «Илиадой», протухшей в прошлой эре, – лучше уроками заниматься! Воскресные школы наладили?

– У наших четыре – на Зацепе, в Подколокольном, на Бронной и здесь рядом, на Дмитровке! – с гордостью доложил Фролов. – Многие приходят, и девушки тоже… Худо, что денег нет! Не будешь же с учеников спрашивать! Они иногда такие голодные являются, что на собственные гроши им сайки да чай покупаешь! На пустой-то желудок никакая наука нейдёт!

– Истинно так. – серьёзно признал Сметов. – Ну, ведь на то и аукцион нынешний случился! Дураков, вроде Горелова этого с его эскадроном, всегда подоить не грех! Вы после напишите, кому что нужно, да через недельку снова соберёмся здесь, подумаем – хватит ли грошей наших…

– Княгиня – вполне надёжный человек? – недоверчиво спросил Кочетов. – Всё же, Сметов, с вашей стороны рискованно полностью доверяться этим… аристократам. Своя рубашка всегда ближе к телу, случись неладное – нас выдадут не задумываясь!

– Бросьте. – резко отозвался Сметов. – Вера Николаевна – урождённая Иверзнева, родная сестра нашего Михаила.

– В самом деле?!. – поразился Кочетов. – Но я думал, этот дом – единственно для прикрытия… Я и предположить не мог… В таком случае, вопросов больше не имею!

– Очень хорошо, что Зосимова вернулась. – медленно, словно раздумывая, выговорил Сметов. – Она – человек наш, до последней косточки! И художница стоящая, скоро загремит по Москве! Графиня Беловзорова со дня на день ей выставку сделает! Художник не меньше учителя на мозг человечий давит… а может, и много больше! Особенно когда художник – правильный, а не все эти… птички-бабочки, никому не нужные, да Афродита в киселе! Правда ведь, Петька?

Раздался негромкий смех.

– Андрей, коль уж разговор зашёл… Ольга Андреевна Семчинова в кружок просится. – неуверенно заговорил Чепурин. – Может, стоит порекомендовать? Барышня с характером!

– Это которая? – усмехнулся Сметов. – Нынешняя худышка стриженая? Вот уж ни к чему это, брат Петька! Девица, конечно, с норовом, сущий петух бойцовский… только баб-то нам не надобно. Вовсе никаких.

– Вы шутите, Сметов! – недоверчиво сощурился Кочетов. – Что-то вы, право, прямо как этот болван Горелов… Разливался в гостиной, что женщина должна дома сидеть да цветочки вышивать между родами! Передовые люди, кажется, давно должны отказаться от этих предрассудков!

– В некоторых предрассудках сидит очень здравое зерно, Кочетов. – задумчиво сказал Сметов. Свеча звонко капнула воском, фитиль зашипел, выпрямился, обдав лицо Андрея светом и странно ожесточив и без того резкие черты. – Женщины всё же от мужчин отличны. И голова у них не делом забита, а чепухой да глупостями!

– Помилуйте, да ведь Ольга Андреевна…

– Бесприданница ваша Ольга Андреевна. – сухо, без издёвки заметил Сметов. – И не красотка. Надежды на брак нет, на детей, стало быть, тоже… в наше дело единственно от отчаяния кинулась! А я как врач готов свидетельствовать, что от отчаяния до истерии – полшага. И угадайте, что будет делать в полицейском участке дама с растрёпанными нервами? Особенно ежели на неё правильно надавить! А господа жандармы давить нынче выучились, надобно им должное отдать! А если женщина, напротив, красива – для неё любое дело игрушка да грелка для самолюбия!

– Я думаю, Андрей, ты ошибаешься. – перебил его Петя, от волнения даже бросивший делать выписки. – Этак можно и в самом деле договориться до правительственных взглядов! Бабам место на кухне, народ должен за своих благодетелей с утра до ночи бога молить, царь нам отец родной… ну что это такое? Женщины – такие же люди, как мы, и должны…

– Нет! – сердито отозвался Сметов. – Кабы они были, как мы, а мы – как они, то и детей бы все вместе рожали! Ан нет, не выходит, – стало быть, разница есть! И всё в женщине под детородство задумано, весь организм её, который от мужского отличен полностью! Это я тебе сейчас как медик говорю! И мысли у них посему другие, а от мыслей и действия идут! Помните, чёрт возьми, полтора года назад дело Стрежинского в Петербурге? Сколько польских конфедератов тогда по Владимирской пошло – помните?! Кабы тогда всё не накрылось, сейчас и Польша свободна бы была, и земля у мужиков, а может быть, и правительство сменилось! А вышло что?!

– Не горячитесь, Сметов, нас услышат в гостиной… Мы всё помним! Но какое отношение дело Стрежинского имеет к женскому вопросу?

– Самое прямое, Кольнев! Если помните, была там среди них некая дама. Лидия Лазарева – красоты, надо сказать, феноменальной. На эшафот готова была идти за польские интересы! Мы все думали – оттого, что она урождённая Бжезиньская, патриотка, так сказать… А после выяснилось – ничего подобного! Просто влюблена была до потери пульса в нашего Стрежинского! А он, как водится, и видеть ничего не видел, поскольку всецело был предан делу… И вовсе ему тогда было не до этих дамских штучек с любовью и нежностью. А дамочка была вовсе не промах и в интересах дела к кому только под одеяло не прыгала! До самого обер-полицмейстера дошла! А Стрежинский, как болван, только радовался, что Лазарева – отличный товарищ и касса общая полна! Она ведь с любовников своих тянула дай боже… А кончилось-то всё бездарнейше! В водевиле площадном не увидишь! То ли Лазаревой терпеть надоело, то ли устала, то ли Стрежинский, наконец, глаза протёр… только вышел у них разговор, из которого последовало, что Стрежинский никогда в жизни в ней женщины не видел и, само собой, не любил. Дамочка оскорбилась сверх меры, разобиделась на такое к себе небреженье – и, разумеется, в тот же вечер вывалила своему аманту-полицмейстеру всё, что знала, обо всех! А знала, надо сказать, она прилично… И вот результат – арест за арестом, Стрежинский и ещё восемь товарищей – на каторге, заговор раскрыт, делу нашему – конец… А вы говорите – барышни! – Сметов яростно ударил кулаком в ладонь. Товарищи вокруг подавленно молчали.

– И всё же ты не прав, Андрей. – первым негромко заговорил Петя. – Разумеется, дамы – более эмоциональны… и более любовным глупостям подвержены… но ведь они, как и мужчины, разными бывают! И предатели мужчины много чаще встречаются!

– Потому лишь, что дам в нашем деле мало, и слава Богу! – отрезал Сметов. – Читать все закончили? Петька, хватит болтать, дописывай, мне ещё есть что вам рассказать, – и через полчаса осторожно, по одному расходимся! Кольнев и я в залу вернёмся – чтобы не заметили, что такая куча народу сразу пропала. А Семчиновой, Петька, как-нибудь поосторожней скажи, что пока – никак-с… Пусть школой занимается, это у неё куда лучше выходит, – а опасное дело женщине ни к чему!

Расходились заполночь. Дождь перестал, но глубокие лужи угрожающе поблёскивали в тусклом свете фонаря на углу. Каждый, кто выходил за калитку дома Иверзневых, тут же утопал сапогом или ботиком в грязи, ойкал или от души чертыхался и безуспешно нащупывал ногой твёрдое место.

– Если позволите, я вас перенесу. – предложил Николай Тоневицкий Ольге Семчиновой. – Здесь глубоко, а я уж знаю, как надо…

– Посмейте только! – та, отвергнув предложенную руку, геройски шагнула с крыльца в самую середину лужи – и только ахнула: ботинок сразу оказался полон воды.

– Вот ведь наказание… Тоневицкий, да идите же домой! Что вы здесь стоите как столб соляной?!

– Никуда я не пойду! Я намерен вас проводить до дому!

– Ещё не хватало! За кого вы меня принимаете, ваше сиятельство!

– Оля, если вы ещё хоть раз обзовёте меня «сиятельством», я буду прямо на людях вам говорить «la belle mademoiselle»! Или делать комплименты вашим крошечным ручкам и ножкам a la Горелов!

– Болван, у меня нога как у кучера. – устало сказала Семчинова, и Николаю сразу расхотелось шутить. В свете фонаря лицо девушки казалось измученным, глаза – покрасневшими, словно Ольга недавно плакала.

– Что вы так на меня уставились? У меня насморк! Обычная медицинская незадача! Ступайте, наконец, в дом!

– Нет, я не пущу вас одну! Вы в своём уме, Оля? На улице ночь!

– Да кто вы такой, чтобы пускать меня или не пускать?! – взвилась Семчинова – но Николай уже шагал рядом с ней по пустому Столешникову переулку. В конце концов Ольга поняла, что шуметь – глупо, и, недовольно сопя, продолжила путь.

Семчинова жила на Швивой Горке, и весь долгий путь через пол-Москвы они проделали в молчании. Николай не решался начинать разговор, видя, что его спутница чем-то всерьёз расстроена. Лишь после того, как они свернули с безлюдной набережной в узкую, не освещённую ни одним фонарём щель переулка, он осмелился спросить:

– Кто вам так испортил настроение, Ольга Андреевна?

– Это совершенно не ваше дело, Тоневицкий! – последовал резкий ответ. – За проводы не благодарю: это было вовсе ни к чему! Увидимся в воскресенье в школе. И потрудитесь принести, наконец, мои книги! Они мне нужны для дела, а у вас валяются впустую уже вторую неделю! До свидания!

Она повернулась на каблуках и шагнула в калитку. Чуть погодя заскрипело крыльцо, хлопнула дверь. Что-то спросил надтреснутый стариковский голос. Николай вздохнул, улыбнулся в темноте и, поглубже засунув в карманы студенческой шинели озябшие руки, зашагал домой.

Проводив последнего гостя, княгиня Вера задёрнула шторы в гостиной, закрыла пианино, помогла усталой Федосье навести порядок. Убирать, впрочем, почти не пришлось: гости перед уходом ловко и быстро собрали всю посуду, сами расставили по местам стулья, протёрли стол, и хозяйке дома ещё стоило большого труда отогнать девушек от лохани с горячей водой, в которой они всерьёз намеревались перемыть чашки и ложки.

«Как всё стало по-новому, необычно.» – разышляла Вера, стоя в опустевшей гостиной у окна и глядя на то, как бегут по стёклам струйки дождя. – «Всё так легко, непосредственно, весело, без жеманства и кривляний… Как жаль, что прежде не было так! Вот… я уже рассуждаю как старуха! Слава богу, хоть не порицаю молодёжь! Но как же их порицать, когда они такие… такие живые, такие замечательные! Глаза горят, заняты делом, рвутся всех и вся спасать… и почему я не родилась на десяток лет позже?.. Миша бы порадовался, глядя на них! А Сметов всё такой же… И как же они все готовы молиться на него!»

Подумав о Сметове, Вера тотчас же вспомнила и об Аннет. И, кинув взгляд на часы, быстро вышла из кухни.

Дверь в комнату падчерицы была прикрыта, но жёлтая полоска света клином падала в сени. Вера вполголоса позвала:

– Аннет, вы не спите? К вам можно?

– Разумеется, маменька. – после некоторой заминки послышался ответ. Вера вошла. Аннет, стоящая у окна, повернулась к ней. Свет свечи мелькнул в её чёрных, влажных глазах.

«Как она выросла…» – с неожиданной горечью подумала Вера. – «Кажется даже старше своих лет! Ей сейчас приходится нелегко…»

– Вы плакали, Аннет?

– Глупо отпираться. – сквозь слёзы улыбнулась девушка. – Верно, устала очень сегодня… Сейчас лягу спать, и всё пройдёт.

– Прежде вы никогда не плакали от усталости. Неужто наши вечера настолько плохи, что все барышни после них рыдают?

– А что, рыдал кто-то ещё? – удивилась Аннет.

– По-моему, Ольга Андреевна была очень расстроена, уходя.

– Эта сушёная плотва идейная? Право, маменька, быть не может!

– Может быть, вы напрасно так отзываетесь о ней?

– Но я же без злости… Просто ужасно смешно смотреть, как она начинает нести высокопарную чушь, размахивая пальцем, – и при этом делается страшно похожей на рыбу! Глаза выпучены, нос шевелится, рот огромный и нараспашку…

– Вы совсем измучились, однако. – спокойно заметила Вера. Аннет тут же умолкла. Глубоко вздохнула. Сморщившись, помотала головой, словно отгоняя от себя что-то. Несколько вьющихся прядей, выбившись из причёски, упали ей на лицо.

– Да… вы правы. – наконец, огорчённо созналась она. – Я совершенно не в себе. Ей-богу, сама себя не могу узнать, так стыдно… Едва держала себя в руках на вечере!

– На вечере вы держались великолепно. – честно сказала Вера. – Я просто восхищалась вами! Думаю, очень трудно было выносить эти колкости… Несколько раз я уже готова была вмешаться! К счастью, не пришлось: Варя закрывала вас грудью. Ольга Андреевна и впрямь бывает иногда слишком бесцеремонной.

– Да ну её… Что только Коля в ней нашёл? – Аннет отошла от окна и села на кровать, поджав ноги к груди. – Отвратительное чувство, надо сказать, эта любовь!

– Право? – Вера изо всех сил старалась не улыбаться.

– О, да! Да, да, теперь я наверное знаю! И Шиллер Колькин – болван, и Гёте – тоже… И наш Александр Сергеевич их не лучше с его дурёхой Татьяной! «Священная страсть, томительная нега»… Я и подумать не могла, что это на самом деле так ужасно! Ты более не хозяйка ни себе, ни своим мыслям… Собственное выражение лица – и за него уже отвечать не в силах! Верно, все сегодня заметили? И… Сметов в первую очередь?

Вера незаметно вздохнула. Помолчав, осторожно сказала:

– Уж не знаю, Аннет, порадую я вас или огорчу… но Андрей Петрович навряд ли что-то заметил. Кажется, он сейчас озабочен совсем другими вещами.

– Знаю. – Аннет с горечью улыбнулась. – Ему не до всех этих глупостей. Он – железный, стальной… Если бы он узнал – то, верно, посмеялся бы.

– Над любовью могут смеяться лишь глупцы и мерзавцы. Андрей Петрович – человек чести, очень умён и никогда бы…

– Знаю, знаю. – снова устало перебила Аннет. – Господи, маменька, как же это тяжело… И ведь прекрасно понимаю всё: не вовсе же я дура! Знаю, что он занят, что жизнь его полна опасностей… что он делает великое дело, и мы все должны быть горды, что хоть как-то можем помочь! Какая уж тут влюблённая княжна с её вздохами! Это всё мелко, глупо, никому не нужно… Какие могут быть сопливенькие любовишки во время борьбы, тяжёлой борьбы?! Сейчас я ему всего лишь безразлична, а если он узнает – станет меня презирать! Как допустить такое?! Не писать же мне ему меланхолические письма с каплями слёз на полях, как эта Татьяна? «Перед тобою слёзы лью, твоей защиты умоляю… Вообрази, я здесь одна, никто меня не понимает, рассудок мой изнемогает, и молча гибнуть я должна…» Сразу видно, что мужчина сочинял! Старался свой идеал запечатлеть, а получилась нервическая барышня на воздушном облачке! Ещё не хватало стать такой же! Премного благодарна! И в молодости-то не могла это читать без брезгливости, а уж сейчас!..

Вера невольно улыбнулась этому «в молодости», но заострившееся лицо падчерицы с отчаянным блеском в глазах всё же обеспокоило её. Тщательно подбирая слова, она сказала:

– Мне кажется, Аннет, вы слишком суровы к людям. Я понимаю, такое время на дворе… и молодёжь сейчас такова, что иметь чувства – это почти безнравственно, но… Люди – это люди, чувства – это чувства. Они всегда были, и ничего с этим не поделаешь. Есть вещи, которых в человеке не истребить ничем.

Аннет снова подошла к окну, прижалась лбом к стеклу.

– Как глупо вот так плакать. – тихо выговорила она. – И знать, что не в твоей воле всё это остановить, прекратить… А ведь могло бы ничего не случиться! Сама себе вообразила бог весть что… – Аннет умолкла на полуслове. Снова, в который уже раз, в мыслях поднялся тот ясный зимний день Крещенья три года назад, когда Андрей умирал в их доме от пневмонии, и все они уже думали, что надежды нет. Приглашенный доктор только грустно качал головой. Две недели беспокойства, сводящего с ума ожидания, ночных бдений с бесконечной оглядкой на часы – пора или не пора давать микстуру? Как давно мерили температуру? Кашель, кажется, спокойней… нет, показалось, только ещё хуже стало! В ночь, когда случился кризис и ждали перелома или конца, княгиня Вера уснула, измученная, в неудобном вольтеровском кресле. Аннет, отослав прислугу, сама сидела возле умирающего, держа его тяжёлую, словно раскалённую руку поверх одеяла, которое он, мечась в постели, поминутно сбрасывал. И не смогла понять, когда, в какой миг задремала и – словно провалилась в бездонную яму.

Очнулась она от бившего в лица солнца: было уже близко к полудню. Ледяной ужас захлестнул горло: проспала, всё проспала!.. Вскочила, кинулась – и чуть чувств не лишилась от спокойного, почти насмешливого взгляда чёрных глаз. Андрей смотрел на неё с подушки – чудовищно исхудавший, похожий на Кащея Бессмертного. Затем обмётанные лихорадкой, потрескавшиеся губы его дрогнули, – и Аннет, как девочка, затрясла головой:

– Нет, нет! Молчите, вам ещё нельзя! Молчите, говорят вам, я сейчас побегу за…

Горячие, слабые пальцы вдруг сжали её руку, – и Аннет разом утратила и речь, и волю.

– Княжна… – Андрей прошептал это так тихо, что она лишь по движению губ угадала слово. – Княжна…

– Аннет. – машинально поправила она – и не смогла больше ничего сказать, потому что он поднёс её пальцы к губам. И тут же выпустил, полностью обессиленный этим движением. Голова его беспомощно откинулась на подушке, потрескавшиеся губы приоткрылись.

– Да что вы… лежите! Как можно! Я позову маменьку! – она бросилась вон из комнаты. Дом тут же наполнился беготнёй, радостными вопросами, суетой, послали за врачом, в аптеку… Убедившись, что она более не нужна, Аннет кинулась к себе – и почти час сидела на кровати, дрожа как в лихорадке, с остановившимся взглядом, силясь понять, что это – незнакомое, неведомое, сладкое и болезненное, – заполняет сердце… «Боже, да что со мной? Совсем чужой человек, я почти его не знаю… Разумеется, слава богу, что выжил, но… но со мной-то что?! Господи, разве это вот так… вот так бывает?!.»

А потом Андрей ушёл. Ушёл, едва выздоровев, худой до прозрачности, с трудом держась на ногах, – как ни уговаривала его остаться мачеха и все они. И Аннет ничуть этому не удивилась, понимая – да, он таков, он не станет другим. Никаких слов не было сказано между ними. Не было ни взглядов украдкой, ни флирта, ни осторожных разговоров полунамёками – все эти игры Аннет уже наблюдала не раз, смеялась над ними, скучала от них… Да смешно было и ожидать флирта от Андрея Сметова! Но она точно знала – тот взгляд солнечным утром, те воспалённые губы, коснувшиеся её пальцев, тот хриплый, чуть слышный шёпот – это всё было. Было и не почудилось.

– Ну и что? – тихо сказала она своему отражению в оконном стекле. – Это всё может ничего не значить. Он только очнулся от беспамятства… Мало ли что могло показаться, привидеться?.. Возможно, совсем другая женщина… не я… К тому же три года прошло. Ему даже не понравилось нынче, как я пела. Если уж даже это… даже моя музыка…

– Я уверена, что Андрею Петровичу очень понравилось ваше пение. – возразила Вера, чувствуя острую жалость к этой девочке, вперые познавшей горечь и отчаяние любви. – Возможно, как раз поэтому он вёл себя с вами очень дерзко. Поручик Горелов его чуть не вызвал на дуэль!

– Горелов – просто набитый дурак! – рассерженно отозвалась Аннет. – А что вёл себя дерзко… Что ж. Я и впрямь почти обиделась, едва удержалась, чтоб не разреветься… а потом подумала – на что же обижаться? Андрей Петрович привык говорить только правду. Какое ему дело, что от неё кому-то больно?

– Это как раз дураки говорят правду, от которой больно! – не сдержалась Вера, и Аннет изумлённо обернулась к ней. – Да ещё не давая себе труда задуматься – а правда ли это на самом деле? Причинять кому-то боль, девочка моя, – это ещё не значит обладать истиной!

– Пожалуй. – помолчав, растерянно сказала Аннет. – Вероятно, вы правы, маменька… но… но что же это значит? Я его настолько раздражаю, что…

– Я полагаю, дело здесь в другом. – Вера сделала вид, что задумалась, суматошно соображая: не прекратить ли вовсе этот разговор, не сделать бы хуже… Но чёрные, блестящие от слёз глаза падчерицы смотрели на неё в упор, и отказаться от своих слов уже нельзя было.

– Поймите, Аннет… Мужчины, как мне кажется, очень неуверенно себя чувствуют в делах сердечных. Ещё мои братья жаловались мне когда-то, что они знать не знают, как себя вести с предметом своих чувств! Хорошо ещё, если стихов выучил достаточно и можешь вовремя что-нибудь ввернуть, а если нет?

– Со стихами у них тоже худо выходит. – невольно улыбнулась сквозь слёзы Аннет. – Взгляните на Горелова! Уже просто деваться некуда от этих его виршей, а что поделать – сиди и слушай, коли хорошим воспитанием отягощена!

– Ну вот, вы и сами видите! – рассмеялась и Вера. – А самые смелые ещё и петь берутся! «Царицу грёз» или того хуже – арию Риголетто!

Аннет закатила глаза. Без улыбки сказала:

– И ведь фальшивят чудовищно! Мне-то каково это всё слушать?

– Ну вот… А что же делать тем, кто не хочет быть смешным? Остаётся только напускать на себя безразличный вид и дерзить предмету своей страсти: авось никто не догадается, что на самом деле с тобой творится. И Риголетто, глядишь, не придётся петь…

Аннет задумалась.

– Если бы только знать наверное. – тихо, почти шёпотом произнесла она. – Если бы мне знать, что вы правы… и что он хотя бы немного… Нет, глупости! Быть такого, маменька, не может! За три года он ни разу не вспомнил обо мне, не написал… ни мне, ни Коле, ни даже вам! Я не сужу его, как можно… я знаю, какую жизнь ему приходится вести! Но если бы знать… Тогда я от всего бы отказалась – от титула, от приданого, от положения в свете… Ведь это всё шелуха, пыль, никому не нужный мусор! Я смогла бы всё это отбросить и пойти за ним! Куда угодно – на борьбу, на каторгу, в тюрьму!

– Ma cherie, мне кажется, вы… – встревоженно начала было Вера, но Аннет только отмахнулась:

– Но я ничего не знаю. И он не скажет мне никогда. А раз так… Раз так, то… То и толковать, верно, не о чем. Пожалуй, и в самом деле пора спать. – она силилась говорить спокойно, но на последних словах голос её дрогнул. Аннет судорожно зажала лицо руками, покачнулась. Вера едва успела подхватить её; неловко, не выпуская из объятий падчерицу, присела на кровать – и Аннет разрыдалась горестно и безнадёжно на коленях у мачехи.

Уже глубокой ночью, успокоив и уложив в постель измученную Аннет, Вера ходила из угла в угол своей комнаты. Дождь за окном шёл всё сильней. У Веры страшно болела голова. Сна не было ни в одном глазу.

«И ведь ничего нельзя поделать, ничего! Не Аннет первая, не она последняя… Мало ли нашей сестры мучается от неразделённой любви!» – взволнованно размышляла она, бродя по тёмной комнате. – «Но с Аннет это впервые… Надо же ей было влюбиться в восемнадцать лет – и сразу неудачно! Уж, право, лучше бы этот Горелов… Пусть безнадёжный дурак, но добрый… влюблён до смерти… из известной семьи, с положением, с деньгами… Но Аннет сбежала бы от него через неделю со страшным скандалом! Нет уж, пусть всё остаётся как есть. Помочь ничем нельзя, вот ведь что самое страшное! Пережить это Аннет должна сама, в одиночку… как все мы. И ведь понять её можно! В такого, как Сметов, грех не влюбиться! Я и сама могла бы лет пятнадцать назад… и так же очертя голову!» – Вера невольно улыбнулась такому предположению. Снова нахмурилась, вздохнула.

«Не приписывай себе лишней чести… несчастный синий чулок! Влюбилась бы ты, как же! Сама, по своей же вине упустила в жизни всё – любовь, счастье! Единственного человека, которого любила, сделала несчастным, – а ещё пытаешься учить чему-то дочь! И ведь ничего теперь не поделать, никак не исправить… Всё прошло. Прошло и не вернётся.»

Вера подошла к зеркалу на стене. При слабом свете огарка вгляделась в собственное лицо.

«Ну вот, конечно… Уже морщины. Вот здесь, у глаз… И вот этой седины ещё недавно не было! Или была?.. Боже, я не знаю, я не обращала даже внимания… но мне ведь тридцать второй год, я уже старуха! Всё уже должно быть забыто, похоронено… Смешно и дико на четвёртом десятке думать о любви! Аннет того гляди выйдет замуж, или Серёжа женится – и я стану бабкой! А в голове по-прежнему одни глупости… Что проку думать о том, чего не вернуть и не изменить?»

Вера подошла к комоду, вынула тонкую связку писем из ящика. Все они были написаны одной рукой, твёрдым, немного неровным мужским почерком. Бережно развернув одно из них и поднеся лист к свече, Вера шёпотом прочла:

«Оправданием мне может служить лишь то, что я всегда любил вас. Вас одну, всегда, всю мою жизнь. Но любить, вероятно, тоже надобно уметь, а коль не умеешь – вовсе не браться… Мне этому научиться было негде, и чем всё закончилось – вы знаете сами…»

«Господи, ведь я могла сама написать ему то же самое, слово в слово! Я всегда любила его – и не умела этого делать! Не могла кокетничать, не считала нужным делать намёки, авансы… Презирала всегда всю эту женскую «науку страсти нежной», думала, мечтала совсем о другом… И что, что из этого вышло, чем закончилось?!» – в смятении думала Вера, не замечая, что судорожно комкает бумажный лист. – «Что же нам теперь осталось – только письма?..»

Она горько улыбнулась, вспомнив, что с ней творилось три года назад, когда она получила письмо Никиты – первое письмо за двадцать лет их знакомства. В голову било жаром, слёзы одна за другой падали на бумагу. Пересохшее горло так сжимало судорогой, что Вера всерьёз боялась задохнуться, прежде чем дочитает до конца. К счастью, она была одна в своём рабочем кабинете в Бобовинах, и никто не мог заметить, как княгиня Тоневицкая рыдает взахлёб над чьим-то письмом. К концу чтения Вера всерьёз была готова кинуться из дома, приказать закладывать экипаж, ехать в Болотеево… ведь недалеко, соседний уезд, на хороших лошадях – два дня дороги… Как можно медлить – ведь он там один, схоронил жену, остался с младенцем на руках, и кто как не она, Вера… К счастью, у неё хватило тогда сил и ума взять себя в руки, кое-как умыться, выпить капель, прийти в себя – и понять, что ехать в Болотеево ей не нужно. Хотя бы потому, что никто её туда не приглашал.

Сейчас, несколько лет спустя, Вера была совершенно уверена в том, что позови её Никита, напиши хоть два слова о том, что он нуждается в ней, что он хочет её видеть и никто, кроме неё, не поможет ему, – она бросила бы все расчёты и в тот же вечер выехала в Бельский уезд. Но он не позвал – хотя в каждой строке этого сумбурного, отчаянно грустного письма билась знакомая Вере любовь.

«Мы уже немолоды.» – думала она той ночью, лёжа без сна в своей постели, глядя в темноту сухими, горячими глазами. – «Мы не можем очертя голову менять свою жизнь. Как я могу сейчас уехать? Выйти замуж за Никиту, оставить детей? Серёжа уже взрослый, допустим… а Аннет, а Коля? Совсем ещё дети, со всеми глупостями, мечтами, несуразицами… Как и на кого оставить их? Я поклялась их отцу – и обязана сдержать слово. А в том, что жизнь моя сломана, виновата лишь я одна. Поздно что-то менять, поздно мечтать о счастье. Он написал мне от отчаяния, это из каждой строки видно… но отчаяние рано или поздно проходит, боль успокаивается. Он ведь и сам давно привык жить без меня – иначе не женился бы без всякой любви на барышне-соседке… упокой Господь её душу, какая страшная смерть! Боже, как ужасно шутит судьба!»

В шесть утра, когда серенький апрельский день едва занялся за окнами, Вера села в ночной рубашке за стол и написала длинное письмо. Она старалась писать Никите как другу, как любимому брату, безжалостно вымарывая все слишком ласковые, на её взгляд, слова, опасаясь малейшего проявления интимности. Письмо было почти закончено, когда Вера вдруг поняла, что за окном уже давно слышится гул нестройных голосов, а дверь её кабинета сотрясается от стука.

«Вера Николаевна! Голубушка! Я это, Домна! Барыня, извольте выйтить, там мужиков во двор понабилось – страсть! Орут! Вас и молодого барина требуют! Сергей Станиславович уж собрались к ним, как бы дров не наломали!»

Вера ахнула, кое-как подмахнула прощальную строчку письма – и выбежала из кабинета.

Это было как раз в тот день, когда мужики, взволнованные грянувшей волей, всем селом явились на двор к господам, требуя разъяснить «государеву грамоту». Ни разу в жизни Вера так не боялась – и до сих пор не верила, что ей тогда удалось уладить всё миром.

«Хороша бы я была, если б уехала…» – взволнованно думала она вечером, оказавшись, наконец, снова одна. – «К мужикам бы вышел Серёжа, у которого – никакого терпения, зато вспыльчивости через край… да и с этим гонором его польским сущая беда! И что бы вышло?! Мужики сами растеряны, злы, ничего не понимают… Какой-нибудь дурак принялся бы горло драть, его бы послушали, начался бы бунт, как у соседей… Господи! Да я бы себе не простила до конца своих дней! Какое счастье, какое счастье, что я не уехала… не оставила детей… да и мужиков тоже… Стало быть, всё правильно. Так тому и быть.» – с каким-то спокойным ожесточением подумала она, запечатывая письмо Никите Закатову. На другой день письмо было отвезено в уездный город на почту. И по сей день Вера мучилась, не в силах вспомнить, какими словами подписала его. Последние строчки, написанные впопыхах, напрочь вылетели из у неё головы.

После Никита ещё не раз писал ей – и это были спокойные, дружеские письма без единого слова любви. Вера отвечала, давя в душе непрошеную горечь, старалась, чтобы письма эти ничем не отличались от тех, которые она писала братьям, – и если и плакала иногда, то всё реже. «Мы стали стары… и всё прошло.»

Дождь за окном перестал. «Скоро утро.» – подумала Вера, глядя на смутную полоску света над крышами. – «Надо спать.»

Но она не легла. Села за стол, придвинула ближе оплывшую свечу и взялась за перо. Нужно было написать Сергею в Бобовины о том, что в Москву вернулась Варя Зосимова.

«Что за лето в этом году – дождь да дождь! Неужто и в Бобовинах то же самое?» – думал Николай Тоневицкий, прыгая по лужам и с досадой поглядывая на серое небо в рваных лоскутах туч. – «Ведь эдак у брата вся пшеница на корню сгниёт! Советовали же ему сажать рожь, и пан Команский даже говорил… так нет! Впрочем, может, в Смоленской губернии и потеплей. Написал бы хоть, что ли! Варенька ведь здесь, так неужели же Серж не приедет? Я бы на его месте всё бросил – и рожь, и пшеницу!»

Было воскресенье, и в школе на Полянке полчаса назад закончились занятия. К большому удивлению Николая, Ольга Андреевна Семчинова на занятия сегодня не явилась. Её ученицы были искренне огорчены, всё утро гадая, что могло стрястись с их учительницей, и уже собрались было бежать после уроков к ней домой. Но Николай пообещал обеспокоенным девушкам, что зайдёт к Семчиновой сам. Он давно собирался вернуть ей книги. Солидная стопка, перевязанная бечевой, сейчас находилась у него под мышкой, и Николай то и дело с опаской посматривал на набрякшие тучи. К некоторому своему смущению, две книги из стопки он так и не осилил, хотя корпел над ними долго, делал выписки и призывал в помощники Господа Бога и своё университетское образование. Ничего не поделать: «Естественная химия» Бунзена и Прудон оказались нестерпимо скучными.

«Неужто она это всё прочла и поняла?» – с ужасом и восхищением думал Николай, – «И меня ещё будет убеждать дурак Горелов, что женский ум для серьёзного чтения не приспособлен! Стишки-то декламировать любой может, а вот попробовал бы он Прудона проштудировать! Уму непостижимо… Как жаль, что у нас ещё нет женского курса в университете! Ольга бы там блистала! Что же, однако, с ней стряслось? Может, я сейчас ещё и некстати окажусь? Так ведь Оля сама настаивала, чтобы я вернул книги… Так и скажу! Мол, сами просили, а в школу не явились, так я взял на себя смелость… Нет, так нельзя, она фразистых выражений не любит. Просто сказать: решил по-дружески заглянуть! И ученицы беспокоятся к тому же… Где же тут дом этот её? В прошлый раз в потёмках и не разглядеть было! Кажется, куст какой-то растрёпистый у калитки рос…»

«Растрёпистый куст» обнаружился быстро и оказался цветущим жасмином, который одуряюще пах во влажном воздухе. Николай постучал в щелястую калитку. Довольно долго никто не появлялся. Потом бухнула дверь, прошлёпали по лужам торопливые шаги. Сиплый стариковский голос спросил:

– Кому надобно?

– К Ольге Андреевне Семчиновой.

Калитка отворилась. Глазам Николая явился сивый дед в сдвинутой набок пехотной фуражке без кокарды и повязанном прямо поверх суконной чуйки фартуке, перепачканном свеклой. За пояс фартука был заткнут шерстяной чулок с торчащими из него спицами. От деда пахло свежими щами и табаком.

– К барышне? – осведомился он, разглядывая Николая недоверчивыми, слезящимися глазами. – Как доложить прикажете?

– Николай Станиславович Тоневицкий. – немного растерянный грозным видом деда, отрекомендовался тот. Подумав, добавил, – Князь Тоневицкий.

Отставной солдат колебался, меря его подозрительным взглядом. Но, очевидно, дорогая шинель и новая студенческая фуражка Николая произвели на него должное впечатление, и он отодвинулся от калитки:

– Прошу, вашсковородие! Да вы проходите прямо в комнаты без докладу, у нас запросто!

Дом был старый, чёрный от дождей, с облезшей со стен краской и слепыми оконцами, выходящими в заросший крапивой и лопухами палисадник. Ступеньки крыльца, когда Николай поднимался по ним вслед за стариком, пронзительно скрипели. В крохотных сенях пахло сушёной мятой, мышами и было так сумеречно, что Николай невольно остановился, оглядываясь. Старик принял у него шинель и фуражку. Повернувшись ко входу в комнаты, зычно заорал:

– Оленька! К тебе князь Тимницкий пришёдши!

– А? Что? К Ольге? Что за вздор, дурак, кто к ней мог прийти? – раздался вдруг из открытой двери пронзительный женский крик. – Проси немедленно сюда!

Пожав плечами, Николай пошёл на голос. Он очутился в небольшой, тёмной, тесно заставленной мебелью зале. Мебель была старая, с обшарпанной обивкой, местами сильно траченная молью. У окна стояли огромная кровать и пузатый, со множеством ящиков и полочек секретер, совершенно неуместные в гостиной. Кресла, круглый стол, горку, всю забитую стеклянной и хрустальной посудой, покрывали десятки кружевных салфеточек, пожелтевших от времени и редкой стирки. На столе стояла ваза с засушенными цветами. Комод украшала целая батарея фарфоровых статуэток. При этом подошвы Николая чётко рапортовали о том, что пол не метён по меньшей мере неделю. Окна были пыльны и засижены мухами. Тускло мерцала красная лампадка перед иконами. Возле голландской печи с побитыми и местами криво прилепленными изразцами стояло кресло, в котором сидела дама средних лет в старомодном платье. Свет из окна падал прямо на потёртую, местами заштопанную ткань подола. Из-под чепца, обшитого мятыми кружевами, неряшливо выбивались подёрнутые сединой волосы. С сухого, словно обтянутого бумагой лица на Николая в упор, не мигая смотрели жёлтые птичьи глаза.

– Добрый день, сударь! – всё так же громко, словно гость находился в соседней комнате, возгласила дама. – Так это вы – князь?

Николай поклонился. Скрывая удивление, повторил:

– Князь Николай Станиславович Тоневицкий к вашим услугам, сударыня.

– Вон, стало быть, как… Ну, а я вдова майора Семчинова, Алевтина Тихоновна. Прошу садиться. У нас, сами видите, без церемоний, и день нынче неприёмный… Ольга!!! Живо поди сюда, к тебе пришли!

От истошного крика майорши Николай подскочил на месте. Неуверенно покосившись на соседнюю дверь, предположил:

– Возможно, Алевтина Тихоновна, я невовремя, и Ольга Андреевна не расположена меня принять? Я всего лишь принёс её книги и хотел узнать, здорова ли она. Её сегодня не было в воскресной школе…

– Явится сейчас, куда денется. – неприязненно заверила госпожа Семчинова. – Не каждый день к ней князья с визитами ходят. А вы из каких же Тоневицких будете? Из виленских?

– Из смоленских.

– Ну так не имею чести знать. А с Ольгой моей где познакомиться успели?

– Имею честь преподавать вместе с Ольгой Андреевной в воскресной школе и…

– Преподава-ать?.. – вытаращив и без того круглые глаза, перебила его Семчинова. – В этой школе для кухарок? Да вы, батюшка мой, в самом ли деле князь?!

Тут уже Николай разозлился не на шутку и сухо сказал, что не догадался взять с собой нынче свой дворянский паспорт и верительные грамоты. Но, надо думать, у него с госпожой Семчиновой найдутся общие знакомые в Москве, которые подтвердят…

– Ну, уж и разобиделся, батюшка мой! – не дав ему закончить, раскудахталась Семчинова. – Нельзя на старуху-то обижаться, грех! Все вы сейчас разумны через край! В обычай себе взяли родителям дерзить! Поди, батюшка-то ваш не одобряет этого вашего… преподавательства?

– Отец умер шесть лет назад.

– Ну, вот и причина всему! – удовлетворённо заявила Алевтина Тихоновна. – Будь жив – приказал бы глупости оставить и дворянского своего достоинства не срамить! А наша сестра всегда дитятю распустит… Вот и с Ольгой так же вышло! Позорит мать на всю Москву да и в ус не дует! Да выйдешь ты, фефёла, или нет? К тебе пришли-то, чай, не ко мне! Чего наврала-то князю, что он с тобой знакомство свёл? Вы её, отец мой, поменее слушайте, она соврёт – не дорого возьмёт! И мать родную, и честь семейную обгадит не задумавшись! Некому из неё это выбить-то, некому!

Старуха была отвратительна. От громкого визгливого голоса, бесцеремонности манер и бьющей изо всех пор глупости этого неряшливого существа у Николая подступила к горлу тошнота. Прежним сухим тоном он спросил:

– Отчего же вы так оскорбляете собственную дочь? Ольга Андреевна…

– Ах-ах! Велика птица! Оскорбили её! – с восторгом запищала Семчинова. – Легко вы нынче оскорбляетесь, господа, вот что я вам скажу! Услыхала моя Олька где-то, что можно родителей боле не уважать – и давай ломаться на все лады! Книги читать, будто понимает в них чего-то! Других учить – когда сама дура набитая! С матерью спорить, которая на неё молодость истратила! А я на это так скажу, что долгом своим почитаю до самой смерти её на место ставить и напоминать, благодаря кому она небо коптит!

– Здравствуйте, Николай Станиславович. – послышался знакомый голос, и в комнату своей обычной порывистой походкой вошла Ольга. При первом взгляде на неё Николай понял, отчего Семчинова не пришла сегодня в школу. Лицо её было немилосердно распухшим, глаза – воспалёнными, красными, в них ещё дрожали предательские слёзы.

– Вы невовремя… князь. – почти язвительно сказала она.

– Я понимаю, простите. – Николай поспешно поднялся. – Я принёс ваши книги… вот они. Ученицы наши очень обеспокоены и хотели уже сами бежать к вам, но…

– Поганой метлой! – тихим, полным ненависти голосом перебила его Алевтина Тихоновна. Птичьи глаза её почти выкатились из орбит. – Поганой метлой всех этих мерзавок вымету, ежели явиться сюда посмеют! До чего мне дожить пришлось, батюшка мой! Семчиновы трём государям служили, Загонские… я урождённая Загонская, мой прадед самому Петру Великому… ох, сердце моё не выдержит…

– Ваше сердце ещё и не то выдержит, маменька. – негромко заверила Ольга. Она казалась очень спокойной; было заметно, что это – давно выработанный при разговорах с матерью тон. – Вы удивительным здоровьем обладаете.

– А ты того и пережить не можешь?! Знаю, мать моя, знаю, тебе лишь бы меня со свету сжить да хозяйкой полновластной оказаться! Всю жизнь по ночам это видишь, всю-ю-ю! Сразу всё добро по ветру пустишь и саму себя тоже! Если не давным-давно…

– Маменька, у нас гость. – так же ровно напомнила Ольга. Она смотрела мимо Николая в грязное окно. Тоневицкий тоже старался не встречаться с ней взглядом.

– А мне в своём собственном доме стесняться некого! Я и самому государю-императору, и Господу Богу в глаза скажу – дочь моя меня позорит, моей смерти ждёт… да, поди, и умалишённая! Да-с, сумасшедшая! Сударь мой, неужто вы до сих пор не заметили?

Беседа ушла далеко за пределы здравого смысла, и больше всего на свете Николаю хотелось сбежать. Однако он чётко понимал, что большей трусости и предательства попросту не может быть. По-прежнему не глядя на Ольгу, Николай сдержанно сказал, что такой здравомыслящей особы, как Ольга Андреевна, он никогда прежде не знал, что он преклоняется под её достоинствами и редким умом и…

– Ум у неё! – саркастически пожала острыми плечами майорша. – Для нашей сестры, Николай Станиславович, ум – убыток один! Вы посмотрите на неё, ведь ни кожи ни рожи, одна коса хороша и была – так и ту отрезала, стоеросина! Замуж уж и не чаю её выдать… так ведь и не посватает никто! Кому нужна этакая-то супруга? Только и знает, что книжками обложиться и в тетрадки писать! Так заглядывала я в те тетрадки-то… чушь собачья! Ишь что вздумала – трактаты сочинять!

Тут уж Николай и Ольга закричали одновременно:

– Перестаньте, наконец, Алевтина Тихоновна! Это гадко!

– Маменька! Сколько я просила не брать мои записи!!!

– А вот шиш тебе, милая моя! – с искренним удовольствием отозвалась Семчинова. От отчаяния, мелькнувшего на лице дочери, она разом, казалось, похорошела и расцвела. – Я тебе мать и что твоё – всё моё! Своего-то у тебя ничего, кроме дури! Ишь чего вздумала – записи у неё! Скажите, каков Дидерот нашёлся! Другая бы постыдилась этакие бредни не то что писать, а и в мысли брать! Вот послушайте, голубчик, я вам сейчас по памяти расскажу, что она о передовой женщине пишет! Я старуха, мне можно…

– Не желаю слушать! – резко отозвался Николай. – Право, мадам, мне невыносимо смотреть, как мучают людей!

– А она меня не мучает? А она-то меня разве не мучает?! – заголосила Семчинова. – Коли уж взялись её защищать, князь, так хоть бы прежде выслушали, что она мне изо дня в день говорить изволит! Она – дочь, покоряться должна, каждое слово моё с трепетом и почтением ловить! Коли я говорю, что дура – стало быть, так оно и есть! Как она смеет с матерью не соглашаться? Коли я говорю, что в старых девах помрёт – так тому и быть! Вот вы, князь, книжки с ней читаете да хамов обучаете, а замуж, поди, этакую великоразумную особу нипочём не взяли бы? А? Что?! Сказать нечего?!

– Маменька, как же можно так срамиться? – неживым голосом спросила Ольга, закрывая глаза. Из-под её ресниц не выкатилось ни одной слезинки. Но больше Николай уже терпеть не мог. И величественно поднялся с кресла.

– Я очень рад, сударыня, что вы сами коснулись этого вопроса. Дело в том, что я уже не раз делал предложение вашей дочери, но Ольга Андреевна раз за разом мне отказывала. Моя семья полностью согласна на этот брак, матушка только и ждёт, чтобы благословить нас – но ваша дочь не желает выходить за меня замуж. Право, не понимаю почему.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Ольга в упор смотрела на Николая расширившимися чёрными глазами, и в какой-то миг ему даже показалось, что их железная Немезида вот-вот хлопнется в пошлый обморок. Старуха Семчинова откинулась на спинку кресла, ловя воздух ртом и моргая редкими ресницами.

– Шутки шутить изволите, батюшка мой? – едва отдышавшись, сипло выговорила она.

– Ничуть. Как возможно шутить подобными вещами? – пожал плечами Николай, впервые в жизни жалея о том, что не умеет, как брат Сергей, напускать на себя ледяной аристократический вид. – Ольга Андреевна оказала бы мне величайшую честь своим согласием, но… она непреклонна. Однако, я не теряю надежды на счастье и прошу вашего содействия! Разумеется, я предоставлю вам все должные сведения о своём титуле, состоянии, о доле в наследстве и прочее. Вы должны знать, в чьи руки отдадите дочь.

– Пожалуй, я всё же соглашусь, Николай Станиславович. – внезапно подала голос Ольга, и, посмотрев на неё, Тоневицкий даже слегка испугался. Чёрные глаза девушки горели на бледном лице, губы были плотно сжаты, и Семчинова-младшая была похожа сейчас на мстящего демона. – В самом деле, глупо ведь отказываться от такой партии! Княгиня Тоневицкая – это роскошно звучит! Да, ей-богу, я согласна! Приданого, как вы знаете, за мной нет никакого, но вам ведь это безразлично?

– Совершенно! – подхватил игру Николай.

– И я окончу курсы акушерства у Розена!

– Разумеется!

– И, конечно же…

– Погоди-и-и-ка, мать моя! – пришла в себя Алевтина Тихоновна. – А меня-то ты спросить не позабыла ль? Не я ли твою судьбу решить должна? Слово-то последнее за мной будет!

– Не вы ли, маменька, на людях клялись, что за последнего промотавшегося прапорщика меня отдадите, коль посватается? – холодно спросила Ольга.

– За прапорщика и выдам, коль подвернётся! За оборванца! За картёжника! А за князя – нет, нет, не-е-ет! Этакого счастья тебе не допущу! Не бывать тому, покуда я над тобой властна, слышишь, не бывать! – завопила Алевтина Тихоновна. – Ишь чего вздумала – в княгини! Да ты посмотри на себя, уродище, голова пустая, стриженая! Я всё про тебя князю расскажу, всё, что ты сама не сказала! Я твоя мать, я тебя лучше всех знаю, всю душонку твою подлую, всё нутро! Я всё расскажу, всё, чтоб он меня потом не проклял, что обманом тебя ему всучила! Я всё… всё… – и Семчинова, запрокинув голову на спинку кресла, зашлась кашляющим воем, в котором не слышалось более ничего человеческого.

– Пойдёмте, Тоневицкий. – всё так же спокойно произнесла Ольга, отходя от стены. – Маменька своего добилась. Припадок налицо, это теперь часа на полтора. Идёмте. Федотыч знает, что надобно делать.

Она не спеша, словно не видя матери, которая в исступлении билась головой о кресло, прошла к двери, Тоневицкий – за ней. Мимо них проскользнул старик в фартуке, который встретил Николая у калитки. Ольга с дедом обменялись несколькими тихими фразами, и Федотыч торопливо закрыл за молодыми людьми дверь.

В молчании они спустились по крыльцу, остановились у калитки.

– Ступайте же, Тоневицкий. – безжизненно произнесла Ольга, глядя в очистившееся от туч небо над жасмином. – Кончен пир, погасли хоры, опрокинуты амфоры… Видите, до чего я дошла – уже стихи декламирую!

– Оля, мне очень хотелось бы остаться.

– Зачем? Ничего интересного уж более не будет. До ночи, по крайней мере.

– Позвольте в таком случае увести и вас.

– Мне некуда идти. Ступайте, Тоневицкий, прошу вас. – Ольга шагнула мимо него и пошла дальше, в сад. Николай упрямо тронулся за ней. Семчинова заметила это, устало вздохнула, но возражать не стала.

Сад был зелен, запущен, полон малины, крапивы и лебеды. По чуть заметной стёжке Ольга провела гостя к песчаному, поросшему кривыми вётлами обрыву. Под деревьями пряталась ветхая скамейка. Внизу текла Москва-река, виднелись перевёрнутые лодки, тянулись мостки, на которых белыми пятнами мелькали платки прачек. Ольга, глубоко вздохнув, села на сырую от дождя скамью. Николай молча встал рядом.

– Вот наказание… Дайте хоть папиросу, что ли! – не оглядываясь, приказала Ольга. Он протянул ей папиросу. Прикурить было не от чего, но Семчинова всё же взяла в губы бумажную трубочку. Помолчав, невнятно произнесла:

– Напрасно вы этот спектакль устроили, Тоневицкий. Теперь она вовсе мне не даст житья, узнав о том, что я вам отказала.

– Ну так не отказывайте!

– Вы в своём уме?

– Целиком и полностью. Ольга Андреевна, окажите мне эту честь.

– Право, Тоневицкий, с чего вы взяли, что можете так меня оскорблять? – тихо спросила Семчинова. По реке неспешно двигалась баржа. На ней горел костёр, возле которого сидели и лежали фигурки мужиков. Ольга пристально глядела на них.

– Вот бы, ей-богу, и мне туда, к ним… плыть и плыть… И работать, и каждый день видеть новое, и не надеяться ни на что, кроме своих рук и своего ума. Как мерзко, как несправедливо родиться женщиной! И всю жизнь сражаться до крови за то, что другим даётся даром!

– Чем же я обидел вас?

– Тем, что вздумали предположить, будто я приму ваше пошлое предложение, сделанное из жалости! Да мой отец трижды в гробу перевернулся бы, если б узнал!

– С чего вы решили, будто я вас жалею? – в тон ей спросил Николай. Сев рядом с Ольгой на самый край скамьи, он тоже глядел на баржу. – Я знаю, вы не выносите комплиментов… Но восхититься вашим характером я имею полное право! Как вы выдержали двадцать лет в таком аду, Ольга Андреевна?

– Не двадцать, а десять. – не глядя на него, поправила та. – Отец умер десять лет назад, она уж после этого вконец свихнулась. А характер у меня отцовский, слава богу. Он майором был – и настоящим солдатом. И я такова ж уродилась. Не хвастаюсь, ибо моей заслуги в том нет. А матушка всю жизнь его ненавидела. Ну, и меня заодно.

– Отчего ж ненавидела?

– Не воровал. – криво усмехнулась Ольга. – Копейки солдатской не брал. Меня отдал учиться в пансион – против маменькиной воли. Всю жизнь мне и книги покупал и читать их учил. А после него – Федотыч…

– Это ваш слуга?

– Он мой единственный человек родной. Бывший отцов денщик. Прослужил царю двадцать пять лет… а не выслужил, как в сказке, и двадцати пяти реп. После отца только Федотыч мною и занимался. Даже воротнички мне на платья пришивал. Он ведь всё умеет, а на прислугу у нас денег никогда не было. Федотыч меня всему и научил после пансиона. Знаете ведь это наше проклятое женское образование! Кроме глупого французского и «Как вы поклонитесь начальнику мужа при встрече на бульваре?» – ничему не учат! А я, хвала Федотычу, умею и бельё мыть, и шить-штопать, и провизию в лавках покупать, и, не поверите, щи варить! Хороша была бы княгиня, не правда ль?

– Моя маменька была бы восхищена вами. – заверил Николай. – Она всегда говорила, что человек обязан всё уметь делать сам и не унижать других уходом за своей персоной.

– Ваша маменька? – впервые за весь разговор Семчинова обернулась к нему. Вспухшие от слёз глаза взглянули на Николая недоверчиво. – Княгиня Тоневицкая? Она разделяет наши убеждения?

– Более того – я слышал всё это от неё ещё ребёнком.

Ольга глубоко задумалась. Баржа исчезла за излучиной. На мостках чей-то молодой, звонкий голос затянул «Сторона моя сторонушка», и песня далеко разнеслась по речной глади. Тонко звенели комары. Солнце опускалось за башни Страстного монастыря. В воздухе бесшумно чертили касатки. Из ракитника тихонько, жалобно посвистывал зяблик.

– Матушка ведь дворянка… По крайней мере, я это слышу всю жизнь, хотя документов не видела. А отец из простых людей выслужился: сын управляющего графа Шереметева! Зачем он на матушке женился – побей бог, не пойму. Не настолько хороша она была в молодости, как сама уверяет. И всю жизнь – эти вопли, эти жалобы на то, что она по бедности, от отчаяния вышла замуж за хама, за недостойного человека… Это отец-то – недостойный! Лучше человека я не знала! Да вы бы знали, как в полку его любили! У него за двадцать лет службы ни один солдат после шпицрутенов не умер! Потому и в отставку его выжали… другим-то офицерам каково было на это смотреть? И всю жизнь сам учился и меня учил! От матушки-то толку не было никакого, какова она сейчас – такова и всю жизнь была. И ведь я прекрасно понимаю, что всё это – тяжёлое расстройство психики… Но психических больных надобно держать в лечебнице, а не позволять им рожать детей! Вы, Тоневицкий, да и не только вы, надо мной смеётесь, когда я утверждаю, что родительство надо запретить по закону, – а ведь это прописная истина! Ну, скажите, в чём смысл и справедливость того, что никчёмный, глупый, злой и упрямый человек вдруг производит на свет беспомощное существо – и немедленно становится для него самым умным, добрым, всемерно почитаемым? А ребёнок-то растёт! А ребёнок понимает, что ничего хорошего в его родителях нет, что они и людьми-то с натяжкой могут считаться, – и как тогда?! Разве неверно то, что воспитанием детей должны заниматься люди, которые умеют это делать? Боже, боже, как я всегда завидовала приютским детям! И не делайте такого лица, Тоневицкий: я не хуже вас знаю, как они живут! Знаю эту мерзкую еду, знаю колотушки, равнодушие, тяжёлую работу… Но ведь всё это я видела с детских лет в родном доме от матери! Все сироты в мире мечтают о родном очаге, скажете вы. Но о каком? О том, где тебя не любят, еле терпят, поминутно попрекают куском и самой твоей жизнью, и ты – как выгребная яма для родительского свинства? Да будь проклят такой родной очаг! Неужто хуже будет казённое заведение, где дети, по крайней мере, не ждут и не надеются ни на чью любовь?

Голос Ольги сорвался, она умолкла. Николай ждал продолжения, но Семчинова молчала, глядя остановившимися глазами на гаснущую в закатных лучах реку. На мостках допели песню, и в опустевшем воздухе резче застрекотали кузнечики.

– Оля, мне кажется, вы всё же неправы. – Николай, наконец, решил нарушить тяжёлую тишину. – Вам чудовищно не повезло без всякой вашей вины… но ведь есть же, имеются на свете и порядочные люди, и любящие родители…

– В самом деле? – язвительно осведомилась она. – Может быть, вы мне их и назовёте? У меня с этими людьми есть общие знакомые?

– Да хотя бы моя матушка! Она – самый близкий мне человек! И не только мне, но и сестре, и старшему брату. Я вообразить себе не могу, чтобы она оскорбила нас или силой потребовала к себе почтения, или…

– Тоневицкий, но вы же спорите сам с собой. – усмехнувшись, перебила Семчинова. – Насколько я помню, княгиня Тоневицкая вам не родная мать. Вы ведь сами рассказывали, что прежде она была вашей гувернанткой и лишь потом вышла замуж за вашего отца.

– Всё так, но…

– Ну вот и выходит по-моему, неужели не видите? Вашим воспитанием занимался человек, обученный своему делу и знающий его! Любящий и понимающий детей! И результат – налицо! Нет, Тоневицкий, глупо спорить с очевидным. Воспитание детей – такой же труд, как и ремесло сапожника, портного, врача… Этому и учиться требуется, и способности к нему иметь. И на ошибки у воспитателей нет права! Они ведь живую человеческую жизнь своим неумением сгубят, а не отрез материи и не кусок дерева! Ну – спорьте, парируйте, если можете!

– Но позвольте… Вы ведь сами говорили, что ваш папенька…

– Отец святым человеком был. – подтвердила Ольга. – Он, знаете, так любил мать, что ему и в голову никогда не приходило меня от неё защитить. Так и говорил: терпи, Оленька, от родной матери всё должно вытерпеть, грех роптать… А я вот ропщу! И так ропщу, что когда-нибудь её задушу подушкой и спокойно, с чистейшей совестью уйду на каторгу!

– Оля, не надо. – поспешно сказал Николай. – Вам не так уж много времени осталось до избавленья…

– Не будет мне до её смерти никакого избавленья. – равнодушно, как о чём-то давным-давно передуманном, возразила Ольга. – От отца такая пенсия осталась, что прожить на неё немыслимо. На то жив ём, что я уроками зарабатываю. Да ведь ещё и за курсы платить приходится! Вы не поверите, что мне выслушивать приходится каждый раз дома, когда я вношу плату за обучение! Маменька ведь никак усвоить не может, что ежели я брошу работать, мы все с голоду помрём! Если только Федотыча на паперть отправить… так ведь не пойдёт! Не могу же я их бросить умирать… А уж воскресная школа ей как кость поперёк горла встала! И ведь хитра, как все сумасшедшие! Поняла, что ни истерики, ни бросанья на порог, ни поджигание моего платья – да, Тоневицкий, и такое уж было! – ничего не дают, я всё равно ухожу из дома… так стала меня каждое воскресенье с утра до слёз доводить! Знает, что зарёванной я на люди не выйду нипочём! И вот сегодня – сумела! Но больше я ей такой радости не предоставлю! – с ожесточением заявила Ольга. – Тоневицкий, могу ли я попросить вас об одолжении?

– Разумеется, мы ведь друзья. – просто сказал Николай. Семчинова прямо посмотрела на него, и в который раз Николай подумал, что эта девушка со своими короткими густыми волосами и настороженным взглядом из-под сдвинутых бровей похожа на уличного мальчишку.

– Сегодня ведь отчего у маменьки всё вышло? Я свои записи спрятала у Федотыча, другого-то места нет, – а она разрыла его топчан да нашла! И давай соседке, торговке Никандровне, вслух читать, ещё и со своими комментариями! Ну, тут уж я не вынесла… И ведь сама знаю, что глупо, маменька только и ждёт, когда я слабину дам… И не выдержала всё-таки. Уревелась, как баба, самой совестно. Но уж больше тому не бывать! На Федотыча уже надежды нет – так не возьмёте ли к себе мои бумаги? Их немного… уж во всяком случае легче, чем книги. Которые вы не прочли, конечно же.

Николай виновато кивнул, но Ольга этого не увидела: она умчалась сквозь крапивные дебри к дому. Тоневицкий проводил взглядом чёрное платье, тяжело опустился на скамью и уткнулся лбом в кулаки. Вокруг неумолимо смеркалось, реку уже накрыло туманом. В небе, в дымке голубого облака, торжественно поднималась полная луна.

Ольга вернулась с увесистым свёртком, упакованным в бумагу и аккуратно обвязанным бечёвкой.

– Вот… Я завязала не потому, что вам не доверяю. Узел, как видите, очень простой. Просто так будет удобнее нести.

– Без вашего разрешения я и строки отсюда не прочту. – заверил Николай, принимая бумаги.

– Да вам и неинтересно будет. Это так… подготовки к лекциям, мысли кое-какие… За Федотычем вот очень много записываю: он ведь у меня просто кладезь солдатской мудрости! И истории, и песни, и случаи из службы… Кто ещё это, кроме меня, соберёт? Может, когда-нибудь и понадобится. – лицо Ольги вдруг потемнело. – Худо вот то, что я школу нынче пропустила… Невероятная распущенность! Нельзя более такого допускать никак!

– Вы не представляете, как все о вас беспокоились. – искренне сказал Николай, идя рядом с Семчиновой по сумеречному саду и отводя с дороги низко нависшие ветви яблонь. – Я непременно забегу на Полянку и скажу, что вы здоровы! Ребятишки и девицы просто ревели… Вы умеете с ними обращаться как никто!

– Так тут никакой моей заслуги, Тоневицкий… чёрт, как же курить хочется! С детьми мне очень легко. Просто представляешь, как в том или ином случае маменька бы себя повела – и делаешь наоборот! И получается прекрасный педагог! – Ольга вдруг остановилась и резко повернулась к Николаю. – Понимаете, Тоневицкий, я ведь только детей и люблю… никого больше не могу! Ни себя, ни других… есть же люди, от природы лишённые чувств? Вот как рождаются слепыми или глухими… Мне всегда были смешны эти разговоры, эти стихи, романсики глупенькие… Если бы хоть где-нибудь увидеть эту любовь, – клянусь, специально пошла бы посмотреть, как на уродца в Кунсткамеру!.. А детей мне просто жаль. Я ведь знаю, что если я за них не возьмусь – никто их не научит, не поддержит, не скажет, что они – люди…Люди, понимаете вы, а не твари безмозглые, неблагодарные и тупые, как им дома маменька с папенькой говорят! Я сама себя человеком почувствовала, только когда в школу пришла и увидела, что я – нужна! Что без меня – никак! Понимаете?

– Понимаю. – тихо сказал Николай. – Оля, вы самый лучший человек на свете!

– А вы – пошляк! – отрезала она, хватаясь за предложенную папиросу. – Впрочем, благодарю, что терпеливо слушали мой бред. Поверьте, я редко так разнюниваюсь. И ещё спасибо за то, что маменьку осадили. Пусть теперь гадает, как я умудрилась сиятельного князя в себя влюбить, почти до венца довести и от венчания отказаться! Право, я каждым вашим словом наслаждалась! Отчего вы романы не пишете, Тоневицкий? Имели бы бешеный успех в «Дамском чтении»! И ещё вот что… – Ольга вдруг перестала улыбаться, и брови её сошлись на переносице в грозную линию. – Я надеюсь всё-таки на вашу порядочность…

– Я не использую во зло вашу откровенность. – поспешно заверил Николай.

– Да уж знаю! – огрызнулась она, выронив папиросу. – Тоневицкий, и когда вы прекратите выражаться фразами? Сказали бы попросту – никому не скажу, и баста! Ох уж мне это воспитание аристократическое! Вы куда сейчас пойдёте? Есть ли нынче какая-нибудь лекция?

Перемена в Ольге была так разительна, что Николай на мгновение растерялся и не сразу вспомнил, что сегодня намечалась вечеринка у Кольневых на Дмитровке и непременно должна читаться лекция о полезных минералах.

– И вы ведь тоже званы, Оля! – весело сообщил он. – Идёмте прямо сейчас – верно, уже ужин начался! Вы, должно быть, сегодня и не обедали? Я вам сейчас по дороге куплю пирожок с печёнкой у Петровны! И за происхождение печёнки могу поручиться!

– Никаких пирожков, у меня ни гроша! И до конца недели не будет, так что перебьюсь! Нет, вы мне не одолжите, я не намерена влезать в долги! Идёмте скорее, может быть, ещё не опоздаем! Кстати, почему вы не прочли Бунзена? Ведь этот труд каждый современный, уважающий себя человек просто обязан знать! Это не ваш никому не нужный Лермонтов! Что, ну что непонятного вы в Бунзене обнаружили?!

Вздохнув, Николай привычно приготовился оправдываться.

* * *

Через неделю проливных дождей небо над Москвой, наконец, прояснилось. Разошлись неповоротливые свинцовые тучи, высохла трава в купеческих садах Замоскворечья, а по реке рассыпало искры золотое и розовое июльское солнце.

В день Аграфены-купальницы Варя вскочила от первого же луча и, улыбаясь, кинулась к окну. Стояло ясное, умытое утро. Заросший бурьяном двор был заполнен тёплым светом. В кустах наперебой гомонили птицы. Две синички суетливо носились через забор, отлавливая корм для горластых птенцов. За их родительской суетой с напускным равнодушием наблюдал рыжий хозяйский кот, разлёгшийся на крыше дровяного сарая. «Это надо же было синичкам гнездо в яблоневом дупле устроить!» – озабоченно подумала Варя, глядя на продувную кошачью морду. – «Сожрёт, как бог свят, птенцов… проследить, что ли? Надобно Егорке сказать… Ох, да ведь свет нынче хороший какой!» И, мгновенно забыв о птицах, Варя кинулась одеваться.

На туалет ушло не более минуты. Столько же заняла борьба гребня с густыми рыжими прядями. Небрежно завязав косу на затылке и наспех плеснув в лицо водой из рукомойника, Варя вытащила из-за печи мольберт, установила его перед окном и поставила в нужное положение холст. Две недели назад прибыл, наконец, багаж графини Беловзоровой, и незаконченная картина, которая днём и ночью не шла у Вари из головы, поступила в полное распоряжение хозяйки. Но зато, как назло, зарядили дожди! Варя мучилась без нужного света, прилаживалась с палитрой и так, и этак, но всё было худо и не то. И вот, наконец, первый солнечный день, работа!.. Варя привычно выложила на палитру свои любимые охру, умбру и кадмий, придвинула тщательно вымытые кисти, мастихин – и через мгновение, как всегда, забыла обо всём.

Час шёл за часом. Солнечный луч погорячел, сделался сильным и ярким, уверенно пополз по стене комнаты. В золотой дорожке роились пылинки. За окном раздавались крики проснувшейся детворы, лай собак, вопли старьёвщика и молочниц, скрип телеги, выворачивающей из переулка, монотонный звон подвязанного к её задку ведра, – Варя ничего этого не слышала. Её двухлетний мучительный труд, забравший столько мыслей, столько мук и сомнений, близился к концу. Никаким счастьем нельзя было заменить это радостное наполнение удавшейся работой, – и поэтому настойчивый стук в дверь не сразу донёсся до Вариного сознания. Когда же из сеней послышался очень знакомый и заметно встревоженный голос: «Варя, вы там живы или спите до сих пор?» – она вздрогнула и некоторое время непонимающе смотрела на дверь. Затем тяжело вздохнула. Опустила кисть. С сожалением сняла холст с мольберта и отнесла за сундук. И лишь после этого пошла к двери.

На пороге стоял Андрей Сметов с шинелью на одном плече и с саквояжем в руке. Варя улыбнулась было ему, но Андрей, глянув ей за спину, сразу же уверенно сказал:

– Я невовремя. Вы работали. Я, болван, напрочь забыл, как художнику важен этот утренний свет! Простите, Варя, я ухожу.

– Да вы с ума сошли, Андрей Петрович! И не стыдно говорить такое… Заходите-заходите, я уж закончила. Боже мой, это что – полдень уже?! Присядьте сами, без церемоний, я самовар…

– Самовар сейчас будет, я хозяйке внизу уж сказал. И саек принесут! Ничего, что я так раскомандовался? Но, насколько я вас помню, вы способны целый день голодная просидеть, когда творите!

– Да вы ведь и сам такой же! – отмахнулась Варя. – Как же хорошо, что зашли хоть напоследок! Я ведь вас с самой вечеринки у Тоневицких не видала! Думала уж – всё, уехали не попрощавшись, как умеете!

– Да, вот нынче уезжаю, оттого и зашёл. – Сметов, улыбаясь, смотрел на Варю, и в его сощуренных чёрных глазах бились солнечные искорки. В растрёпанных волосах виднелась почему-то солома, и Варя невольно улыбнулась. Андрей, проследив за её взглядом, смущённо провёл ладонью по голове.

– Сено, надо полагать?.. Ну, вы-то свой человек, носа морщить не будете…

– Разумеется, не буду. Где же это вы спали?

– В ночлежке на Трубной. Наверное, и шинель провоняла вся?

– Понятия не имею: у меня всё равно красками пропахло. Только что же вам самовар, когда вы, верно, голодны? У меня колбаса есть и хлеб, но…

– Не хватало ещё вас объедать! – возмутился Сметов. – И ничего я не голоден! Жиганы с Трубной угостили бульонкой. Сытно, надо сказать! Хотя, подозреваю, что из местного кобеля была сотворена… Ну да где наша не пропадала!

– Да что вы делали-то там, на Трубной? С жиганами?! – изумилась Варя. – Там ведь и пропасть ни за грош ничего не стоит!

– Зашивал ножевое ранение. – коротко пояснил Сметов. – Надеюсь, успешно.

Варя не решилась расспрашивать далее и отправилась за самоваром.

– И чай у вас всё тот же! – обрадовался Сметов, вдыхая сладкий запах из чайника с отбитым носиком. – Всё так же травку на косогоре собираете?

– Так ведь сейчас самый сбор! Завтра-то – Иван-Купала! Глядите вот: и земляничный лист, и мятка, и душица, и малина, – всё есть. И покупного не надобно! Вы сайку-то берите да рассказывайте – куда отправляетесь снова?

– Ну уж нет, это вы рассказывайте. – распорядился Сметов, впиваясь крепкими зубами в румяный бок сайки. – У Тоневицких нам ведь тогда и поговорить толком не дали! Вы ведь три года по Венам-Парижам пропадали, а я там и не был отродясь! Расскажите, Варенька, как вы жили-то в заграницах?

Варя начала рассказывать, улыбаясь про себя: настолько отличался сегодняшний Сметов от того, которого она видела на вечеринке в Столешниковом переулке. Андрей сидел, свободно откинувшись на бревенчатую стену. В его взъерошенных волосах играл солнечный свет. Белые зубы светились в добродушной улыбке. На лице не было и тени той пренебрежительной маски, которая так неприятно удивила Варю у Тоневицких. Казалось, вовсе не было этих трёх лет, и в гостях у неё, как прежде, сидел хороший товарищ, всегда готовый прийти на помощь, бедный студент-медик, ехидный, насмешливый и добрый, который снимал с себя последнюю рубашку для друзей и ни капли о ней не жалел.

– Что ж, стало быть, не зря учились? – осведомился он, когда Варя умолкла. – Впрочем, что ж я спрашиваю: сам видал полотна-то ваши. Я знаток невеликий, но за сердце, признаться, дёргает. Право, впору самому у вас заказывать… Вот только с деньгами, как обычно, – пшик!

– Да я бы вам подарила любую. – улыбнулась Варя, подливая гостю свежего чаю. – Только вам её и повесить некуда будет. Как были перекати-поле, так и остались!

– Глупо спорить. Так ведь дело моё таково! Вот и на выставку вашу не смогу прибыть, вы уж меня простите великодушно. Может, сами мне покажете что-нибудь?

– Нечего покуда показывать, Андрей Петрович. – помедлив, сказала Варя, но от Сметова не укрылся её беглый взгляд, брошенный на сундук у стены. – Все картины у Евдокии Павловны остались, выставки дожидаются. Там места много, а у меня-то и поставить негде. Уж не обессудьте, в другой раз. Коли впрямь желаете, посмотрите вот альбом, наброски… а я пойду всё же колбасы принесу вам! На одной бульонке собачьей, чай, до Смоленска не доедешь!

Варя вышла – и сразу же, как дверь закрылась за ней, Сметов встал. Быстро пересёк комнату, шагнул за печь и, подняв в руках незаконченную картину, повернул её к свету. Долго смотрел, сощурив глаза. Он не менялся в лице, но губы его плотно сжались, образовав суровую, почти горькую складку у рта. Впрочем, через несколько минут, когда Варя вошла в комнату с бумажным свёртком, Андрей, как ни в чём не бывало, сидел у стола и прилежно разглядывал наброски.

– Ей-богу, недурно весьма… Ну что вы улыбаетесь, Варя? Моему невежеству? Разумеется, я колорит да линию оценить не сумею…

– Андрей Петрович, да какой же колорит в карандашном рисунке?!

– Ну, вот я и говорю – никакого… Но до чего же эти рожи забавны! Наши мальчишки, с Полянки? А это кто? Пахом? И что же это он за сараем делает? Как вы его подловили в минуту-то самую… интимную?

– Андрей Петрович!!! Сами видите, что он полуштоф от жены прячет! А вам в голову одни только глупости всегда…

– Да я ничего другого и не имел в виду! Разумеется, полуштоф! Что для Пахома может быть интимнее? А это… позвольте… никак, Флёна наша? Замуж, я слыхал, выходит?

– Именно! Вот, буду портрет невесты писать в подарок. Да вы ешьте, ешьте! Рисунки-то никуда не денутся. Дорога дальняя, когда ещё поесть удастся…

Покончив с едой, Андрей по-купечески перевернул пустую чашку вверх дном, поблагодарил хозяйку и некоторое время молчал, задумчиво глядя в открытое окно. Молчала и Варя, слегка встревоженная внезапной переменой в госте.

– Надолго ль уезжаете, Андрей Петрович? – наконец, решилась спросить она. – Мне сказали, место вас ждёт…

– Так и есть. – не отводя взгляда от солнечной улицы, отозвался Сметов. – Надолго ли – право, не знаю. Дела много, работы много…

– И писать никому не будете?

– Да кому же мне писать? Родни никакой нет, сами помните. Разве что вот ребятам да вам напишу по старой дружбе… – он снова умолк, словно собираясь с мыслями. Лоб его перерезала морщинка. Вконец обеспокоенная Варя привстала из-за стола – и сразу же Сметов повернулся к ней.

– Скажите, Варя… и, ради бога, не примите за обиду… вы знаете моё отношение к вам, у меня в мыслях никогда не могло быть вас оскорбить, но… Тьфу, чёрт, не знаю как и выговорить!

– Да уж как есть говорите, Андрей Петрович! – испугалась Варя. – Беда какая случилась, или натворили чего?

– Ну за кого вы меня, право, принимаете? – с усилием усмехнулся Сметов. – Вот что, Варя… Не хотите ли поехать со мной в Смоленск?

В комнате повисла тишина. Варя изумлённо смотрела на Андрея. Тот прямо, в упор взглянул на неё. Сразу же, смешавшись, опустил голову, неловко взъерошил ладонью волосы (на стол упало несколько соломинок) и поднялся из-за стола.

– Так… Понимаю, что глупость моя глубока и неизмерима есть. Простите, Варя, я ухожу.

– Сядьте, сделайте милость. – велела Варя, и Сметов, помедлив, послушался. – Сядьте и, ради бога, объясните, что стряслось.

– Ничего. Право же, ничего. – он не поднимал глаз. – Просто вот подумал… Вдруг согласитесь, чем чёрт не шутит? В качестве супруга я, может, и не блистательный… но и не самый худший, наверное?

– Да я ведь вовсе замуж не собиралась, Андрей Петрович! Ни за вас, ни за другого кого! Да и вы, сколько вас знаю, о женитьбе не помышляли.

– Вы правы, не помышлял. – хмуро подтвердил он. – Но вот сейчас сидел, думал о себе… о вас… И решил – отчего бы нет? Мы столько лет знакомы. Вы можете быть уверены, что я никогда не обижу вас. И не запрещу вам заниматься тем, без чего вы жизни не мыслите. Более того, буду вами гордиться. Мы могли бы помогать друг другу, я всегда смог бы вас поддержать. А так вы снова остаётесь здесь совсем одна. Да и я в Смоленске буду сидеть, как жёлтый огурец осенью в огороде…

– Спасибо вам, Андрей Петрович. – Варя невольно улыбнулась. – Вы мне человек не чужой, а друг старый и надёжный. Я вам благодарна за многое, память-то у меня хорошая…

– Да будет вам, право…

– …только люди мы с вами взрослые. И никакой особой нужды в женитьбе ни у вас, ни у меня нет. Коли уж вам в Смоленске хозяйка в дом нужна…

– Вот уж избавьте!

– Так и я о том же! Вы ведь не из тех, кто женится оттого, что хозяйства боится. Да и не любите вы меня, так что и вовсе…

– С чего вы взяли, Варя? – вдруг перебил её Сметов. Варя прямо взглянула ему в глаза. Собравшись с духом, твёрдо сказала:

– Оттого, что вы до смерти влюблены в Аннет Тоневицкую.

Он не изменился в лице, не отвёл взгляда. Медленно сказал:

– Но… это… вовсе не так…

Варя, сама не зная как, улыбнулась, – и твёрдое, словно вычеканенное лицо Сметова залилось краской. Он неловко встал из-за стола. Повернувшись спиной к Варе, отошёл к стене. Долго стоял не шевелясь. Затем хрипло выговорил:

– Вот ведь дьявол… Неужто так заметно?

«И врать-то не может… Каков был, таков и есть.» – грустно подумала Варя. Вслух же сказала:

– Никому ничего не заметно. Ваши друзья вас таким стальным человеком почитают, что и помыслить не могут, что у вас чувства имеются.

– А вы? – с отрывистым смешком спросил он. – Вы тоже меня таким считаете?

– А я, уж простите, нет. Потому что прежде вас знала… и сначала удивилась очень, что вы за три года так измениться смогли.

– К худшему, надо полагать?

– Не знаю. Но мне это странно было видеть. Прежде вы людей попусту не обижали и нос перед ними не задирали.

– Я – задирал нос?! – Андрей даже отвернулся от стены. – Варя, ну вас к!.. Вы с ума сошли!

– Право, было неприятно смотреть, как вы вели себя с Аннет! – отрезала Варя. – Вы только что спиной к ней не поворачивались, когда она обращалась к вам! Ваши друзья, разумеется, принимали это на счёт того, что Аннет – княжна и аристократка, которая другого обращенья и не заслуживает, но…

– Варя, но это же неправда, неправда! – вдруг с такой отчаянной горечью вырвалось у него, что девушка умолкла на полуслове. Сердце стиснуло острой жалостью.

– Варя, клянусь вам, всё совсем не так! У меня и в мыслях, чёрт побери, не было… «Княжна»… Да что за чепуха, я сам из пензенских дворян! Все знают! Да это и значения никакого не имеет, чушь какая-то! Аннет и Николай – прекрасные товарищи, и если набитая дура вроде Семчиновой…

– Семчинова смотрит вам в рот, как и все другие.

– Я не оскорблял Аннет, что за бр-р-ред?! – зарычал Сметов, ударив кулаком по стене так, что сверху посыпалась труха. – У меня нет привычки обижать людей! И я не знаю, Варя, что вам взбрело в голову, но…

– То-то и оно, что не ваша это привычка! – закричала, наконец, и Варя. Сметов бешено взглянул на неё – и вдруг, криво усмехнувшись, махнул рукой. Хрипло сказал:

– Ну, так что ж… Вы правы. Кругом правы. Чёрт возьми, как глупо…

Вновь наступила тишина. Расстроенная Варя, сидя за столом, бесцельно передвигала по скатерти пустую чашку. Андрей изваянием замер в углу, оперевшись о стену кулаком. Солнечный луч ушёл из комнаты, и сразу потемнело. Взглянув в окно, Варя увидела, что по небу бежит стайка серебристых, тёмных с испода облаков. Небо над Москвой-рекой уже затянуло. «Неужто опять дождю быть?» – подумала она. Взглянув на неподвижную фигуру в углу, со вздохом сказала:

– Андрей Петрович, что вы там, право, как наказанный?.. Оставьте стену в покое. Сядьте. Я вам в сердце лазить никакого права не имею, и вы меня, пожалуйста, простите…

– Это вы меня простите, Варя. – тяжело сказал он, возвращаясь за стол. – За мою беспросветную глупость и нахальство. Вот уж, ей-богу, не думал, что вы так легко препарируете моей души остатки. Никогда в жизни себя таким болваном не чувствовал!

– Да полно вам! – Варя изо всех сил старалась, чтобы голос её не дрожал. – Чего, в самом деле, вам стыдиться? Поверьте, никто знать ничего не знает… и Аннет даже не догадывается ни о чём. Андрей Петрович, отчего вы ей предложения не делаете? Она бы поехала с вами и в Смоленск, и на край света…

– Варя! – Сметов, наконец, поднял голову, и чёрные злые глаза упёрлись ей в лицо. – Уж кто-кто, а вы должны меня понять! Почему я не делаю предложения Аннет? Потому что она – княжна! Потому что ей нечего делать в Смоленской губернии супругой земского врача! Потому что она любит свою музыку, а там я ей и битого клавесина не смогу предоставить! Потому что моего жалованья не хватит даже на кружева для её платьев! Потому что я не смогу ей отдать всего себя безраздельно – как в романах! Я связан словом, делом, меня в любой миг могут… Потому что я не хочу, чёрт возьми, чтобы она сбежала от меня через два месяца, прокляв всё на свете! С испорченными руками, с больными нервами, с разбитым сердцем! Браки не должны быть неравными, рая в шалашах не бывает – его вообще не бывает! Почему я не делаю предложения Аннет? Вы ещё смеете спрашивать?! Да потому же, почему вы не вышли замуж за её старшего брата!

– Что?!

– Вот так!!!

Варя вскочила из-за стола. Прошлась по комнате, машинально сжимая кулаки, на миг остановилась у стены. Сметов исподлобья наблюдал за ней. Затем с коротким смешком заметил:

– Варя, если вы сейчас в тот же угол отправитесь, это будет просто смешно.

– И не надейтесь. – устало сказала Варя, вернувшись к столу. – Вы, я вижу, без спросу за мой сундук залезли?

Андрей молчал. Не дождавшись ответа, Варя вздохнула:

– Права Флёна: выпороть вас хорошенько некому… Знаете ведь – не люблю я незаконченное показывать! Что ж мне, от вас на замок теперь запирать?..

Он не ответил. Чуть погодя сказал:

– Варя, вы великий художник. Я, конечно, в Италии не был и на Рафаэля не смотрел… но это сильней всего, что я в жизни видел. Не совру, коли скажу – шедеврище! На выставку готовите?

Варя не ответила.

– Как жаль, дьявол… Как жаль, что я остаться не могу! Просто чтобы взглянуть на физиономии этих… из училища… когда они ЭТО увидят!

– Я никогда не смогу её выставить. – чуть слышно сказала Варя, опустив голову на руки. – Никогда.

За окном совсем смерклось. Вкрадчиво громыхнуло за рекой. По ставням заколотил дождь – сперва чуть слышно, затем – всё сильнее, чаще, быстрыми ножками помчавшись по крыше. Зашелестела под резким порывом ветра листва. Взметнулась занавеска в окне, сбив на пол берестяной стаканчик с кистями.

– Варя, простите меня.

– Да за что же, господи?..

– Вы ведь плачете сейчас.

– Плачу, и что? Да и вы бы заплакали, коли б могли. Так ведь нет – стально-ой…

– Да будет уже… Вас мне не хватало только! – огрызнулся он. – Варя, может, напрасно это вы?.. С Тоневицким-то эдак? Он вас любит…

– Знаю. – с горечью подтвердила Варя. – И несчастья ему не хочу. Как это вы только что сказали? В жёны ровню надо брать…

Андрей тяжело молчал. Затем, поднявшись, обошёл стол, и девушка неловко поднялась ему навстречу.

– Что ж… Попрощаемся, Варя? – Сметов взял в ладони её пальцы – горячие, мокрые от слёз. – Пообещайте, что когда-нибудь простите меня. Кроме вас, у меня и на свете никого нет…

– Полноте. Я на вас и сердиться не могу. – Варя улыбнулась ему сквозь слёзы. – Поезжайте с богом – да пишите смотрите! Не то брошу всё здесь и с ревизией приеду! Ещё и невесту вам сыщу, чтобы щи варить умела!

– Варя… – Андрей вдруг притянул её к себе. Крепко, до боли стиснул в объятиях, и она сразу же, не задумываясь, обняла его в ответ. За окном вдруг ударило так, что содрогнулась вся комната. Снизу послышался испуганный вскрик хозяйки. Мертвенно-синий свет молнии окатил стену, выхватив из полумрака две приникшие друг к другу фигуры. А затем за окном встала шелестящая стена дождя.

– Как же вы пойдёте, Андрей Петрович? – сдавленно спросила Варя, высвобождаясь из его рук. – Может, переждёте?

– Некогда ждать. Ничего… Небось, не сахарный. Да взгляните, – там, за рекой, просветы уже! Ох, какая над Кремлём радуга повисла!

Варя обернулась – и восхищённо ахнула. Через всю Москву, играя полным семицветием, встало широкое коромысло, утопая одним краем в кипящей, изжелта-свинцовой грозовой туче, а другим – падая за сияющие в ясном луче купола кремлёвских соборов. Позабыв на миг обо всём на свете, Варя смотрела на это чудо. Когда же спустя несколько минут она, спохватившись, обернулась к своему собеседнику, в комнате уже никого не было.

* * *

– …А вот такая травка, на колосок красный похожа, зовётся «змеевик» или ещё «раковая шейка». Сама травка ни на что не годна, даже запаху хорошего не имеет, – а вот корешок её много на что нужен! Ежели его с золой разварить, то любое воспаленье или, скажем, натируху в два дня снимет! А ежели с кипятком, да четыре дня впотьмах подержать, да на две доли водки, а третью – зверобоешного настоя, то… Васёнка, да ты слышишь ли?!.

Василиса даже не обернулась. Она сидела, поджав под себя ноги, в зарослях цветущих саранок и рассматривала их золотисто-рыжие цветы. Устинья с досадой умолкла. В который раз подумала: ничего-то у них не выйдет. Как сидела Васёна колодой – так и дальше сидеть будет.

А началось всё месяц назад, когда Антипу пришло в голову спросить Иверзнева – нельзя ли узнать у начальства, за что была осуждена убогая. Иверзнев пообещал всё выяснить.

Вечером следующего дня, когда усталая Устинья мыла в тазу хирургические инструменты, Антип заглянул в лазарет.

– Удалось ли насчёт Васёнки-то, Устя Даниловна?

Устинья не успела ответить, а Иверзнев уже сам отозвался из палаты:

– Антип, это ты? Садись там, я сию минуту! Сейчас закончу перевязку, и… Фёдоров, немедленно прекрати верещать: царапина детская! Как не стыдно! Тебя, наверное, за Байкалом слышно! Я только посмотрю! Могу и руки за спину спрятать для твоего спокойствия! Совсем распустились… Пустяковую припарку по часу накладывать! Будто не грабители с большой дороги, а институтки!

– Грех вам, барин… Сроду мы на большаке не грабили… За жёнку я здесь… паскуду рваную… А-а-а-а, не трогайте, жгё-о-от! Ой, пусть Устя Даниловна лучше… у-у-у…

– Устя, поди сюда! Он орёт как резаный!

– Бегу, Михайла Николаевич, бегу! – Устинья метнулась в палату, на бегу бросив, – Антип Прокопьич, посиди… Да уйти не вздумай, я сейчас!..

Антип остался в маленькой, чистой, пропахшей травами комнате. В медном тазу исходил паром прокипячённый инструмент. На столе лежала охапка зверобоя, частью уже разобранная и аккуратно связанная в пучки. На лавке стояло лукошко с торчащими во все стороны, ещё не отмытыми от земли волосатыми корешками. За стеной, с крыльца, слышались мокрые шлепки: там Меланья стирала бельё. На широкой, застланной половичком лавке увлечённо играл с ручной белкой Петька, а у печи сидела Василиса. В руках у неё была сосновая чурочка.

– Васёнка, здравствуй. – негромко сказал Антип. Девушка даже не подняла глаз.

– Вон на столе цветочки лежат… Нешто не видела?

Ответа не последовало. Антип вздохнул и сел у порога. К нему тут же метнулся Петька:

– Дядя Антип, а колесо-то скоро ль будет? Пимка уж заждался…

– Пимка, стало быть, ждёт? – усмехнулся Антип. Бельчонок ловко вскарабкался по его штанине на колено и уселся там, потирая лапками усы. – Не бось, племяш, будет вам с Пимкой колесо. К воскресенью управлюсь.

– Что ж так долго-то?

– А работу мою ты за меня сробишь?

– Научи, так и сроблю!

– Эко какой! Успеется… Покуда вон Усте Даниловне пособляй.

Из боковой двери показались Устинья и Иверзнев. Антип, поспешно сунув Пимку в руки мальчишке, поднялся.

– Здравствуйте, Михайла Николаевич. Удалось ли узнать-то?

– Удалось…Да ты сядь! – Иверзнев заставил сесть Антипа, сам опустился на лавку у стола. Мельком взглянул на Василису. – Тут, видишь ли, очень странная история оказалась… Брагин наш и сам в недоумении. Если судить по материалам дела, наша Васёна вовсе не всегда была «убогой»! На ней убийство, соучастие в нескольких других, бунт, недоносительство… и ничего из этого она на суде не признала! Находясь при этом в абсолютно здравом уме и твёрдой памяти!

– Может, врут судейские-то? – неуверенно предположил Антип. – Может, не случилось у них под рукой никого другого-то, кроме девки? Вот на неё всё чохом и свалили. Мало ль таких случаев?

– Случаи, конечно, всякие бывают. – Иверзнев встал, прошёлся по горнице. – Но Василиса наша пошла под суд вместе со своим любовником, который был не то разбойничьим атаманом, не то главарём бунта… впрочем, для наших судейских это одно и то же. Ей приписали соучастие во всех его делах. Атаман её не выдержал наказания кнутом и умер в тюремном лазарете. А Васёна, как видишь, всё вынесла – но повредилась разумом.

– Стало быть, не с рожденья… – задумчиво выговорил Антип. – Михайла Николаич, вы ведь доктор, так что скажете? Может, есть средство какое-то?

– Антип, я не хочу тебя напрасно обнадёживать. – помолчав, отрывисто сказал Иверзнев. – Душевные болезни у нас в России практически не лечатся. Мне, по крайней мере, вовсе не приходилось ими заниматься. В Петербурге вёл замечательный курс психиатрии профессор Балинский, и к нам в Москву он приезжал с лекциями, – но мы недостаточно близко с ним знакомы, чтобы я мог к нему писать. Устинья, а ты что скажешь? Может, как-нибудь… деревенским способом… Ну там, сбрызнуть с уголька?

– Не возьмёт это, Михайла Николаич. – отмахнулась Устинья. – Это ж не бабий перепуг и не икота… Тут думать надобно.

– У тебя есть какие-то соображения? – встрепенулся Иверзнев.

– И господь с вами, никаких нет! Нешто я профессор ваш питербурхский? Не знаю, право, что поделать тут…

Антип расстроенно кивнул, поднялся было – но с порога вернулся. Внимательно посмотрел на Василису, которая давно уронила свою чурочку и теперь сидела, свесив руки между коленями. Её лицо, – чистое, нежное, испорченное лишь незажившей ссадиной на скуле, – было красивым даже сейчас. Синие глаза тупо, не мигая, смотрели в окно.

– Не с рожденья, стало быть, она такова. – негромко повторил он. – Устя Даниловна, а вот что, если… Упаси господь мне тебе советы давать, а уж барину тем более… Коль вы говорите, что проку не будет… Иль нет, вовсе глупость то! – он вдруг умолк, смутившись, и Устинья нетерпеливо вскрикнула:

– Да говори ж, Антип Прокопьич! Отродясь ты глупостей не ронял!

– Скажешь тоже, Устя Даниловна… – растерялся вконец Антип и без всякой нужды полез за пазуху за ножом. Огляделся. Устинья проследила за его взглядом, нагнулась и подала Антипу выпавшую из рук Василисы чурочку. Тот неловко принял её из пальцев женщины, принялся строгать. Иверзнев от дверей с любопытством наблюдал за этой сценой. Устинья же упрямо напомнила:

– Молви, Антип Прокопьич! Ты меня знаешь, я не отстану!

– Да уж знаю. – усмехнулся Антип. Снова сел на порог и, постругивая ножом чурочку, медленно заговорил. – Устя Даниловна, я что про Васёнку-то мыслю… Она же два года по этапу шла – ни с кем слова не молвила! Бабы-то думали – убогая! А мужики и вовсе с ней такое вытворяли, что сказать совестно.

– Она ведь и есть убогая, Антип. – тихо напомнил Иверзнев.

– Это как посмотреть. – так же тихо возразил Антип. – Есть, которы таковыми родятся, – от них, знамо дело, на свете пользы никакой. Родителям только тягость да убыток. На них и вниманья обращать незачем: чем раньше к Богу отойдёт, тем всем и легче будет. А здесь, я мыслю, другое… Васёнка-то наша в здравом уме была, когда под суд шла, верно? Без ума ни бунта не подымешь, ни атамана разбойного в себя не влюбишь. Стало быть, был ум у девки! А куда после делся?

Устинья только беспомощно пожала плечами, метнув сердитый взгляд на Иверзнева, который изо всех сил сдерживал улыбку. К счастью, Антип не отрывался от своей чурочки.

– Я ведь вот что подумал… Ежели с нею как с обычным человеком говорить… Да не обижать, да работой не грузить тяжёлой… да может, водить куда на цветочки поглядеть, коли нравится ей… Авось, ум-то и выкарабкается? Устя Даниловна, коль пустое мету, то сразу и скажи, я боле рта не открою! Ты тут дохтор, не я!

– Не знаю, Антип Прокопьич. – запинаясь, выговорила Устинья. – Право слово, не знаю. И доктором меня не зови. В человечьих мозгах я ничего не чую. Может статься, прав ты… а может, и нет. Но попытка не пытка. Возьмёмся, коль так. Я её с собой и в тайгу брать могу. Там сейчас зелено, весело, и саранки цветут, и прочие… – помолчав, она тяжело вздохнула. – Вот с разговором у меня худо. Сам знаешь язык-то мой: на болтовню вовсе не гож. Да и некогда. Иногда так с ног сбиваешься, что…

– Я, когда смогу, к ней приходить стану. – пообещал Антип.

– Да ведь и ты языком чесать не больно горазд! – усмехнулась Устинья. – Ну да что ж… Постараемся. Хуже чем есть, всяко не будет.

Антип серьёзно кивнул. Спрятал нож за пазуху, подошёл к Василисе, вложил в безвольную руку девушки сосновую чурочку и, поклонившись Иверзневу, вышел в сени. Михаил пригляделся: чурочка превратилась в весёлого зайца с длинными ушами, одно из которых было слегка кривым. Из-за этого казалось, что заяц к чему-то прислушивается.

– Антип Прокопьич, пожди! – взметнулась Устинья, выбегая следом. – Постой!

– Здесь я, Устя Даниловна. – Антип стоял у ворот, рядом с телегой, груженной дровами. Устинья встала рядом.

– Антип Прокопьич, ты прости, ради Христа, коль не в своё дело лезу… Васёнка-то… Может статься, она и вправду такой, какая есть, навек останется. Вишь, что Михайла Николаич говорил? Наиглавные доктора в столице в разуме людском не смыслят! Так куда ж нам-то?

– Это я понял, Устя.

– Аль люба она тебе?

Антип ответил не сразу, а Устинья, сама испугавшись вырвавшегося вопроса, смотрела через его плечо на заводской тын.

– Кто мне люб, про то ты давно знаешь. – наконец, добродушно усмехнувшись, сказал Антип. – Незачем и повторять.

– Ох, Антип… Сколько лет-то уж тому! – вздохнула Устинья. – Мне этим моим грехом до смерти маяться…

– В чём же грех твой?

– Да ведь я тебе первому обещалась!

– Не ты мне, а матерь твоя моему тятьке. – снова улыбнулся Антип. – Да уж дело прошлое, права ты – что болтать… И Васёнка мне не люба, на том крест поцелую. Жаль просто девку: намучилась… И красоты такой я отродясь не видывал – даже на иконах в церкве не смотрел!

– Мужики вы, мужики… как есть все одним миром мазаны! – пряча улыбку, покачала головой Устинья. – Что ж, Антип Прокопьич… Спасеньем души клянусь – всё сделаю, что сумею! С утра до ночи стану с твоей Васёнкой языком молоть!

– Спасибо, Устя Даниловна. – спокойно сказал Антип – и пошёл с больничного двора. Устинья, чему-то вздохнув, повернулась и ушла в горницу.

Васёне разрешили остаться при лазарете, и у Устиньи теперь прибавилось забот. Проку от убогой не было никакого: она не могла даже толком помыть полы. После того, как Устя застала её сидящей в обширной луже с тряпкой в руках и мечтательно глядящей на весёлые ручейки грязной воды, никакой работы Василисе больше не поручали. Зато теперь Устинья, стирая и отбеливая полотняные ленты для перевязок, моя, чистя, готовя снадобья, раскладывая для сушки травы и коренья, ни на миг не закрывала рта, подробно и обстоятельно объясняя Василисе, что и зачем она делает. Для молчаливой Усти это было настоящим мучением.

– Господи, ведь просто спасу нет! – жаловалась она по вечерам мужу. – И так забот полон рот, – так теперь ещё и язык без устали крутится! Чисто крылья мельничные! И ведь не дай бог осерчать на неё! Всё с улыбкой надо да ласково, да толково, ровно дитяти… Иной раз на Петьку вон закричишь да тряпкой замахнёшься… а на Васёну – упаси Господь!

– Не было у бабы забот – купила баба порося! – похохатывал Ефим. – Выдумали вы с Антипкой тяготу на свои головы… Кабы хоть девка в уме была!

– Помолчал бы! – вскидывалась Устинья. – Ты сам подумай – ну как получится у нас?!

– А коли нет, Устька? – серьёзно возражал Ефим, – Ты не думай, я для Антипки в блин расшибусь. Ведь, поглянь, бабы заводские чуть не в кровь бьются из-за него… а он, дурак, хоть бы на одну глаз кинул! С племяшами вон возится, да и всё. Да ведь шут знает, что из этой затеи вашей выйдет! Может, цельный год с Васёнкой проваландаетесь, а всё как об стенку горох…

Устинья хмуро молчала. В глубине души она ни на грош не верила в эту затею и знала, что Иверзнев не верит тоже. Но отказать Антипу у неё не хватило духу. Тот приходил в лазарет каждый день после работы и сразу же садился рядом с Василисой. Неспешно рассказывал заводские новости, заставлял прыгать и вертеться в сделанном колесе рыжего бельчонка, вырезал ножом из дерева забавных зверьков. Он, казалось, нимало не смущался бесполезностью своих действий, хотя над его ежедневными монологами у лазаретной печи хохотал уже весь завод. Смеялись, впрочем, больше за глаза. Вывести из себя Антипа было невозможно никакими ехидными вопросами и намёками. А его брат однажды, недолго думая, отправил самого изощрённого насмешника – Петьку Кочергу – прямо в неотмытый котёл для браги. Петька долго орал и матерился внутри огромного, скользкого чана, безуспешно пытаясь выбраться. Ефим напрочь отказался извлекать пострадавшего из котла даже под угрозой донесения начальству:

– И пущай выдерут, потерплю! За хорошее дело не грех! Не полезу, пусть хоть издохнет там: другим наука будет… И вы отойдите, мужики, не дам вытаскивать! Первого же, кто сунется, по лбу уважу!

В конце концов Кочергу вытащил Антип, добродушно посоветовав:

– Оставь Васёнку в покое, Петро. И язык привяжи. Другой раз меня рядом и не случиться может, так и просидишь до утра! И Ефимку придержать тож не всегда выходит. Сам видишь, каково оказывается…

Кочерга был не дурак и посему заткнулся. Больше приставать к Антипу не решался никто.

Травный сбор был в разгаре, и Устинья с разрешения начальника завода начала брать с собой в тайгу Василису. С ними же обычно шла и Меланья. Польза от неё была огромной: бывшая кухарка очень быстро уяснила, какую траву и в каких местах надо искать. Собирала она всегда молча, погружённая в свои думы, что для Устиньи было только облегчением. Но вот Васёна… Казалось, она не слышит ни одного Устиного слова. Гораздо больше разговоров девушку интересовали цветы и травы.

– И ведь как чудно-то! – рассказывала Устинья Иверзневу. – Пока в тайге растут – ей навроде интересно! Сядет посреди саранок-то и давай их разглядывать, трогать, гладит ровно живых, бормочет что-то… Иной раз кажется, что и разумная! А надёргаю ей тех же саранок да принесу в больничку – даже не взглянет на них! Антип Прокопьич третьего дня ей цельный сноп медуницы принёс – и вниманья не обратила! И поди тут разбери – отчего… Михайла Николаевич, мне Ситникову перевязку сделать надо и из-под лежачих повытаскивать! Вы уж повозитесь с Васёнкой-то, расскажите ей что-нибудь…

– Ступай-ступай, я всё сделаю! – отзывался Иверзнев, и Устинья, подхватив скатки бинтов, убегала в палату. А вернувшись через час, замирала в дверях и зажимала себе рот, чтобы не расхохотаться. Василиса, с упоением ковыряя в носу, сидела на полу у печи, а Иверзнев, нагревая на спиртовке камфору, нараспев читал наизусть:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа, –

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

Погибну я за край родной, –

Я это чувствую, я знаю…

И радостно, отец святой,

Свой жребий я благословляю!

– Устя, ну что ты смеёшься? – смущённо спрашивал он, заметив, наконец, в дверях умирающую от смеха фельдшерицу. – Я ума не приложу, о чём с ней можно разговаривать! Вот, стихи… Рылеев…Тоже ведь, верно, неплохо… Не молитвы же читать! К тому же твои сказки ей нравятся!

– Это с чего вы взяли?

– А ты обрати внимание – она улыбается, когда слушает!

– Ох, Михайла Николаич… Да я вечером не то что вниманье обратить – глаза повернуть, и то сил нет! – отмахивалась Устинья. – Ефимка сердится, говорит – на голоту заводскую время тратишь, а к мужу придёшь – валишься как колода…

– Присылай своего Ефима ко мне, я объясню ему положение вещей!

– Да чего ему объяснять-то… Что в лоб, что по лбу! Сам, поди, вместе с дитями сидит кажин вечер да слушает!

Устинья была права: по вечерам её сказки собирали весь лазарет, и Ефим, взяв на руки спящую Танюшку, приходил тоже. Василиса при этом сидела, как обычно, у печки, – и не то дремала, не то просто находилась в забытьи. Устинья могла бы побожиться, что убогая не слышит ни слова из её речи.

… – Малашка! Малаша, где ты запропала-то? Маланька!

– Здесь я, не надрывайся! – послышался сиплый от усталости голос, и Меланья – вспотевшая, с прилишими ко лбу хвоинками, выкарабкалась из оврага. – Вот, поглянь… То или не то? Там по всему склону сплошь такое растёт! Цветки навроде, как ты говорила, красные… да страшные такие: сущее копыто чёртово! Да ещё и, глянь, – волосатое!

– Он! – обрадовалась Устинья, разглядывая пучок вырванной с корнем травы. – Копытень и есть! Золото ты моё неразменное, Малашка! Хорошо, хоть успели: отцветает уж он! Листья с цветом сейчас собрать надобно, а корень – уже по осени.

– А на что он гож? – заинтересоваласьМеланья, вытирая лицо. По её лицу размазалась рыжая овражная глина, и Устинья с улыбкой вытерла щёку подруги передником.

– Много на что, но первое дело – запои! Мы с бабушкой ещё на деревне им лечили… – она осеклась, заметив, как разом потемнела Меланья.

Устинья вздохнула, помолчала. Разбирая на коленях стебли копытня, вполголоса сказала:

– Малашка, не моё то дело, не серчай… но пожалела бы ты Василья Петровича-то! Мужик сам не свой по заводу ходит. И, Антип говорит, уж и вином от него попахивает. Того гляди, Брагин наш осерчает! А ему и без того сейчас с ревизьей хлопоты… Да ещё и новый начальник на завод едет! Кто его знает, каким окажется… Я тебя, спаси Бог, не сужу и учить не берусь. Понятно, что сердце у тебя окровилось… Но ведь и то в толк возьми, что с женой Василь Петрович сколько лет не жил! Стало быть, вовсе худо там промеж них было! Да и она, коли б его любила, – нешто раньше бы сюда не приехала? Ну – что молчишь?

Меланья только отмахнулась. Низким, тяжёлым голосом сказала:

– Забирай Васёнку! На завод пора…

Устинья вздохнула, потянула за руку убогую и, дождавшись, пока та встанет, зашагала вслед за подругой вверх по чуть заметной тропке.

* * *

– Право, не знаю, что вам и сказать, Афанасий Егорович. – высокий, по-военному подтянутый человек лет сорока пяти в мундире статского советника постучал острым пальцем по разбросанным на столе бумагам. На его сухом, вытянутом лице читалось вежливое недоумение. – Вижу, что завод принимаю от вас в полнейшем порядке. Должен признать, что как хозяин вы на недосягаемой высоте! Ни Селенгинский, ни Николаевский такого процента никогда не давали! Губернатор вами весьма доволен! И затраты малые, чудесно… Я всю ночь сидел проверял… не доверяю, видите ли, чужим заключениям, люблю чтобы – сам… У вас ведь и народ не мрёт почему-то!

Брагин молча пожал плечами. Он сидел в старом кресле возле стола, заполняя его целиком своей массивной фигурой. Тёмные глаза из-под тяжёлых век смотрели сонно, почти безразлично.

– Теперь я вижу, что результаты обеих ревизий верны… просто комар носа не подточит, да-с! Вы хозяйственник от Бога, надо отдать вам должное… Но, Афанасий Егорович, голубчик, у вас же не каторжный завод, а какая-то степная вольница!

Брагин не переменил ни позы, ни выражения лица. Недоумение было выражено лишь коротким вопросом:

– Отчего ж так, господин Тимаев?

– Помилуйте, ещё и объяснять? – статский советник всплеснул руками. – Я ведь уже шестой день на заводе! Наблюдаю и попросту в ужас прихожу – что вы тут развели!

– Грязь, что ли? – пожал плечами Брагин. – Да не сказал бы, чтоб чрезмерная. Дожди, конечно, знатные были. Дорогу через завод, разумеется, развезло. Но теперь-то уж сухо, и…

– Да бог с ней, с дорогой… повсюду то же самое. Речь не о том. – Тимаев смотрел на безмятежного Брагина с растущим недоверием. – Вы в самом деле не понимаете, что я имею в виду? Я в первый день своего здесь пребывания просто своим глазам не поверил! Направляюсь к господину полицмейстеру, навстречу – бабы с вёдрами, явные каторжанки, – и хоть бы одна была в кандалах! Ладно, думаю, верно, чья-то прислуга или поселенки… Глядь, через два шага опять бабы волокут от реки бочку с водой, уж явно не прислуга – и тоже без цепей! Видят меня, кланяются, будто ни в чём не бывало! Я, разумеется, велел остановиться, спрашиваю – почему, по какому распоряжению… «Афанасий Егорьич распорядиться изволили!» Дальше – больше! Прихожу на завод – мужики телеги с зерном разгружают, и все до единого – без ручных кандалов! Афанасий Егорьич, милый друг мой, куда же это годится? Вы их распустили до полного безобразия! У вас так бунт скоро начнётся!

– Вот все меня бунтом почему-то пугают. – без всякого выражения сказал Брагин, глядя в окно. – А вы ведь сами знаете, что за шесть лет – ни разу…

– Знаю! И безмерно удивляюсь! Воистину, Господь вас всё это время хранил! Я, право, не могу поверить, что вы по своему злому умыслу каторжан почти на воле держите! Неужели вам самому не страшно? Этак любой из них вас может по голове обухом приложить, и – поминай как звали!

– До сих пор жив, однако. – заметил Брагин. – И должен сказать, что как раз ручными кандалами «приложить» много сподручней, чем обухом. Если бы вы хоть раз видели, как мои варнаки меж собой бьются, то сразу бы поверили. Один молодец у меня пару лет назад кулаком печь разнёс! Такого хоть заковывай, хоть нет – результат един будет.

– Печь?! – с ужасом переспросил Тимаев. – Здесь? В вашем кабинете?!

– Ну, не в кабинете, слава богу, а в остроге… убытку, конечно, меньше… но шуму было предостаточно.

– Наказали, надеюсь, по всей строгости?

– О, безусловно.

Тимаев посмотрел на сонную физиономию Брагина с подозрением. Снова принялся шуршать бумагами. Затем выпрямился, прошёлся по кабинету.

– Осмелюсь спросить – для чего всё это, Афанасий Егорович? Не мне вам объяснять, что закон есть закон. Я сам человек не злой, но ведь мы с вами на должности государственной! И «Уложение о наказаниях» чтить обязаны, как Евангелие! Я, право, не знаю, что и думать! У вас ведь сын вместе с вами живёт – за него-то хоть не боитесь?

– За Алёшку? С чего? Он за себя постоять умеет. Да, кроме того, он в Иркутске, в гимназии сейчас.

Тимаев только развёл руками. Чуть погодя ворчливо спросил:

– А что это за разбойничья рожа сидит у вас в сенях? С ружьём в обнимку! Я мимо прошёл – он даже не поднялся! А ведь тоже каторжный, надо полагать?

– Рожа разбойничья?.. А-а, это Хасбулат. На его счёт не беспокойтесь. Он уже своё отбыл, теперь вольный. Мой слуга.

– Не боитесь давать ему ружьё в руки?

– Кому-кому, а ему не боюсь. Он отменно умеет с ним обращаться.

– Афанасий Егорович, – помолчав, со вздохом заговорил Тимаев. – Мне, ей-богу, всё время кажется, что вы или шутите, или смеётесь надо мной.

– Я так на Петрушку похож?

– То-то и оно, что непохожи. Но мне, видите ли, принимать от вас завод. Может, вы всё же растолкуете, к чему такие вольности среди опасных людей? Вы ведь человек неглупый, весьма опытный. И если пошли на это, значит, была причина?

– Да не было никакой причины. – Брагин тяжело, всем телом развернулся к собеседнику, и кресло под ним истерически завизжало. – Просто я здесь шесть лет с этим опасным народцем вожусь. А до этого на Николаевском – четыре. А до Николаевского – на Иркутском поташном… И должен сказать, что, хоть к высшему начальству отношусь с глубочайшим уважением и законы чту, но… дела нашего в министерствах не знают. Кандалы людям – только помеха в работе, а побегам и бузе всяческой ничуть не препятствуют. Поскольку разбойники мои, если будет нужда, снимут их в три минуты.

– Вы шутите!

– Ничуть. Ещё на этапе сей науке нехитрой обучаются. Весной, кому надо, сбросят – и в тайгу!

– Но, позвольте, а внутренние беспорядки?.. Ведь это же убийцы, разбойники! Надо же как-то держать в узде…

– Их? В узде? Кандалами-то?.. – усмехнулся Брагин. – Помните, как Александровский горел? Как бунт ударил? Ведь все до единого тогда в кандалах были, а не помогло! У меня бунтов нет. Сами видели. – он кивнул на бумаги. Тимаев молча пожал плечами и заходил по кабинету.

– А заковывать баб я и вовсе нужды не вижу. Бабы обычно не бегают, им через тайгу не продраться. А жить всё же легче без железа.

– Так вы им здесь намеренно жизнь облегчаете?

– Я себе её облегчаю. – невозмутимо поправил Брагин.

– Позвольте, но такое заигрывание с каторжниками…

– Да нет, право же, никакого заигрывания! – впервые в голосе Брагина прозвучали досадливые нотки. – Владимир Ксаверьич, у меня ведь завод, дело! Всё работать должно! Сами видите, что выработку даём изрядную, так чего же более?

– У вас, Афанасий Егорьич, КАТОРЖНЫЙ завод. – холодно ответил Тимаев. – И мне всё же мнится, что забота ваша должна быть прежде всего о соблюдении буквы закона. Выработка – она повсюду есть. Выше, ниже – какая разница? В случае низких прибылей взыску-то от начальства не будет, сами знаете. А на завод посланы в наказание людские отбросы, мерзость и грязь! И забывать об этом они не должны ни на миг! Каторга есть каторга, мне ли вам объяснять! Ваша задача прежде всего в том должна состоять, чтобы эти… тьфу, и людьми-то назвать язык не повернётся… чтобы они всечасно помнили, за что они здесь и что кара сия справедлива! А они у вас обитают, как у себя по деревням! Я честный человек и, безусловно, напишу губернатору, что доносы на вас – лживы, что завод в отменном порядке и бунтов нет… равно как и побегов…

– Благодарствую.

– …но с вашими методами не могу и не должен согласиться! Если каждый будет сам себе законом… если распоряжениями начальства так недопустимо манкировать… Афанасий Егорьич, голубчик, ведь это основа государства рухнет!

– Право?..

– Вы допускаете, что законы пишут господа глупее нас с вами?!

Брагин молчал. На его некрасивом лице появились резкие, усталые складки. Тимаев напряжённо ждал. Наконец, бывший начальник завода медленно выговорил:

– Воля, Владимир Ксаверьич, ваша. Вы принимаете завод – вы теперь здесь хозяин. Моя совесть чиста, я вам и людей, и бумаги сдаю в сохранности. Что не воровал – сами видите, в чём был – с тем и съеду.

– Вы, спаси Бог, не обижены ли? – обеспокоенно спросил Тимаев. – Я с самым чистым сердцем… У меня ведь у самого дочка! На днях её из Иркутска сюда забираю, так не поверите, как страшно!

– Вижу, что с чистым. И не обижен. – не меняя тона, отозвался Брагин. – А за Наталью Владимировну не страшитесь. Мои оба среди каторжных выросли. И няньки, и дядьки, и прислуга вся…да вы сами видели. И, слава Богу, живы и здоровы. Чего и вам с дочерью желаю.

Через несколько минут новый начальник завода ушёл, и Брагин остался в своём кабинете один. Когда дверь закрылась, он с неожиданной лёгкостью поднялся с кресла и прошёлся по комнате. Остановился у окна, заложив руки за спину. Прислушался к тому, как самозабвенно, заливисто щёлкает дрозд на ёлке в палисаднике. Усмехнулся краем губ.

Сзади послышались мягкие шаги.

– Хасбулат? – Брагин не обернулся. – С какой стати входишь без зова? Ей-богу, вконец распустился…

– Ушла началнык? – гортанно спросил черкес, тоже подходя к окну.

– Спасибо, что ты хоть при нём сюда не впёрся.

– Башка имеим.

– Да ну?..

Хасбулат недоверчиво покосился диким чёрным глазом. Мрачно сказал:

– Ружа испугался. Чёртовым рожам меня назвал. Мимо идти боялся.

– Неужто ты разобиделся? А ещё абрек…

Черкес презрительно скривился. Долго молчал. Затем осторожно спросил:

– Бедам ждать?

– Теперь уж всяко может быть. – не сразу отозвался Брагин. – Впрочем, я уже ничего не могу сделать. Мы с тобой на днях уезжаем. Хотя… Может, отпустить тебя на твой Кавказ? Ты ведь уже вольный. Денег дам, и ружьё с собой заберёшь. Поедешь?

– За что гонышь? – бесстрастно спросил Хасбулат. Брагин, обернувшись, взглянул на него, усмехнулся:

– Прости, брат. Конечно, вместе поедем. Алёшка наш в гимназии уж заканчивает. Съездишь за ним в Иркутск, заберёшь – и ко мне на Селенгинский. Будем теперь там дело ладить. А здесь что ж… Здесь – кончено.

* * *

На Петров день заводская улица была безлюдна с раннего утра: ждали прибытия обоза нового начальника. Обер-полицмейстер, желая услужить, распорядился загнать каторжан в остроги: «Чтобы вид, образины немытые, не портили!». Вместе с каторжанами на всякий случай попрятались и конвойные солдаты, которые тоже не могли похвастаться благообразностью вида. Однако, отменить дождевую тучу, приползшую в полдень из-за горных хребтов, оказалось не под силу даже полицмейстеру, – и к вечеру вся улица оказалась залита водой. В колеях образовались обширные пруды, в которых бодро копошились воробьи и плавал утиный выводок госпожи казначейши. Пугать птиц было некому: по улице не бегали даже ребятишки.

Братья Силины, три дня пропадавшие с главным инженером в тайге, ничего о распоряжении начальства не знали и, вернувшись на завод, привычно завернули к лазарету. Василий Петрович зашёл внутрь, а Силины расположились на крыльце.

– Как Мамай прошёл – народу никого! С чего бы это, Ефимка, а? – Антип изумлённо оглядывал пустой пятачок перед сваленными у острога брёвнами, где обычно толокся после работы каторжанский народ. – Ты бы зашёл к Усте Даниловне, поспрошал – чего стряслось-то?

Ефим не успел ответить: высокие, тёмные от дождей и времени створки заводских ворот со скрипом разошлись в стороны. По раскисшей уличной грязи поползли тяжело груженные телеги. Рядом, покачиваясь в сёдлах, ехали конвойные казаки.

– Начальство новое! – первым догадался Антип. – Потому и наших не видать никого! Ефимка, пойдём и мы от греха подале! Как бы Василь Петровичу за нас не нагорело.

– С чего? – заспорил Ефим. – Сидим тихо, не бузим, железа на месте…

Однако Антип, всю жизнь свято веривший, что от начальства простому человеку бывают одни неприятности, встал с крыльца и потянул брата за плечо. Ефим упрямо отмахнулся:

– Да иди ты!.. Глянь вон лучше! Это чего такое-то?! Матерь божья! Я такого и в Москве у барина не видал!

Антип обернулся – и замер. Одна из телег почти целиком была заставлена большими и маленькими горшками с разноцветными геранями, цветущим бальзамином, кротонами и фикусами, а ровно посередине красовалась высоченная пальма в кадке. Из её разлапистых листьев выглядывала усатая физиономия казака, которому, очевидно, был поручен пригляд за растениями в пути.

– Как есть ефиоп! – хохоча, обозначил его Ефим. – Ну что, служба, проклажаешься под ёлкой-то? Не пекёт, поди?

– Зубы лишние отрастил, варначина? – мрачно послышалось из-под пальмы. – Зараз прорежу, не в тягость будет!

Конвойные заржали. Обоз пополз к дому начальника, а из лазарета с озабоченным видом выбежал Лазарев.

– Вот нелёгкая, принесло же именно сегодня… Вы чего здесь расселись?! – напустился он на братьев. – Антип, возвращайся к мужикам в острог… да понезаметнее, гляди… Ефим, а ты марш домой, там уже Устинья с ума сходит! Велено, как видишь, никому не крутиться на улице! Не хватало ещё, чтобы вас… Ефим, ты русский язык понимаешь, или нет? Ты куда?!

– Так, Василь же Петрович… Зовут же вон!

К лазарету действительно бежал, увязая сапогами в грязи, один из спешившихся казаков.

– Силины-ы, кудыть подхватились?! Стой, идолы! Василь Петрович, уж дозвольте их забрать – телеги начальственные разгрузить! Вона, гляньте, снова какая туча ползёт! Надо бы поживей, не то как есть мебеля дожжом накроет!

– Ступайте. – тихо велел Лазарев. – Я с вами пойду на всякий случай. Ефим, и не дай Бог ты там чего-нибудь!..

– А чего я-то сразу, Василь Петрович?

– Ничего! Рта не открывай, и всё!

На крыльцо лазарета выбежал, вытирая руки ветошью, взволнованный Иверзнев. Не сговариваясь, доктор и инженер запрыгали по грязи вслед за Силиными.

Когда все вместе подошли к дому начальника завода, там уже разгорался нешуточный скандал. Конвойные казаки размахивали руками и орали так, что дребезжали стёкла в окнах.

– А вы ещё меня ругаете, Василь Петрович! – хмыкнул Ефим. – Тут и без меня небу жарко! Эй, служба, пошто орёте?

Оказалось, что старый дормез, направляемый солдатом-инвалидом, умудрился закатиться в глубочайшую лужу под окнами дома и застрять там по самые ступицы. Казаки ругались, тянули лошадей, но усталые кони упирались и не шли. К тому же путь им перегораживала телега с растениями, вставшая прямо напротив крыльца.

– Ну что за бестолочи, так их да растак! – разорялся пожилой хорунжий. – Куда, ну куда ты впёрся, мать твою… – тут он завернул такую отчаянную филиппику, что поморщился даже Ефим, а Лазарев вполголоса сказал:

– Стасов, да потише вы, в самом деле… До смерти напугаете барышню!

– Виноват, ваше благородие! Только, сами видите, никакого с ними путного разговору быть не может! – огрызнулся хорунжий, вытирая вспотевший лоб. – Вкатился, храпоидол, не глядючи! Достало ума-то! Теперь ни экипажа не выволочить, ни барышни… Видал, Федька, чего ты сотворил?! По твоей милости Наталье Владимировне до вечера тут сидеть! А они устамши! Цельный день пути – шутка ль?!.

– Господин хорунжий, не беспокойтесь! Я сейчас выйду сама, и лошадям станет легче! – послышался срывающийся от волнения голос. Из открывшейся двери экипажа выглянуло тонкое, бледное личико. Волосы барышни были льняными, как у крестьянских ребятишек, и лёгкой паутинкой падали на лоб. Наташа Тимаева досадливо смахнула их и широко распахнула дверцу дормеза.

– Я сейчас, не кричите ни на кого… Ой! – она покачнулась на шаткой ступеньке. Внизу простиралось широченное море грязной воды.

– Ой… да здесь… кажется, глубоко!

Казаки заухмылялись.

– Чего ржёте-то, служивые? – с напускной строгостью одёрнул их Ефим. – Сейчас в лучшем виде вынем барышню! – и, прежде чем кто-либо успел удержать его, широко шагнул в лужу. – Барышня, не побрезгуйте на руки ко мне!

Девушка побелела. Губы её в ужасе приоткрылись. Через грязную лужу к ней решительным шагом, громыхая ножными кандалами, двигался огромный каторжник. Ветхая рубаха чуть не лопалась на широченных плечах. В лохматых, как у лешего, волосах виднелись хвоинки. С чёрного от загара, перерезанного шрамами лица щурились разбойничьи глаза.

– Ой… Пожа-алуйста… нет… – умоляюще прошептала она, отшатнувшись в глубь экипажа. Ефим в недоумении остановился. Тут же к нему подлетел молодой казак, на бегу замахиваясь нагайкой:

– А ну, пошёл вон! Скотина! Отойди от барышни, мер-р-завец, прочь! – казак уже готов был ударить, когда Ефим не спеша повернулся и одарил храбреца своим знаменитым «мёрзлым» взглядом. Казак невольно попятился, не успев опустить руку с нагайкой. Ефим издевательски усмехнулся.

Неожиданно рядом послышалось громкое «Плюх!» и взметнулся фонтан грязных брызг.

– Не смейте! Не смейте бить! Как вы можете, он же в цепях! – гневно вскричала барышня. Она выскочила из дормеза прямо в лужу, сразу же утонув в ней до колен. Холстинковая юбка её широким кругом легла на воду. Подхватив её, мадемуазель Тимаева кинулась между Ефимом и казаком.

– Опустите немедленно эту вашу гадость! Как не стыдно?! Отвратительно замахиваться на беспомощного человека!

– Это… это хто тута «беспомощный»? – обиделся казак. – Силин-то?! Наталья Владимировна, да вы гляньте на него! Экий, прости господи, юродивый сыскался…

«Юродивый» с готовностью расправил саженные плечи. Он был выше худенькой девушки на две головы.

– Напрасно вы, барышня, в лужу сверзились. – как можно вежливее заметил он. – Платью-то теперь вовсе конец.

– Вы… вы правы. – растерянно подтвердила она. Но по луже уже хлюпали решительные шаги: к экипажу приближался Иверзнев.

– Гарьков, подите вон! Ефим, и ты тоже уйди… от тебя, право, одни хлопоты! Мадемуазель Тимаева, глупо зарабатывать себе простуду! Позвольте мне… – Михаил легко вынес девушку из лужи и со всем возможным почтением поставил на верхнюю ступеньку крыльца.

– Что ж, так, кажется, лучше. Надеюсь, вы не сочтёте дерзостью?..

– Н-ничуть. – запнувшись, выговорила Наташа. – Я очень благодарна, monsieur…

– Иверзнев. Михаил Николаевич. Здешний фельдшер. – Михаил коротко поклонился, поднял взгляд. На него смотрели огромные от непрошедшего испуга, ясно-голубые, почти прозрачные глаза. Тонкие соломенные волосы падали на лоб. Приоткрытые, пухлые, как у ребёнка, губы дрожали. «Ну что за болван этот Ефим! Так напугал эту… малышку, она вся трясётся. Однако, смелый воробей!»

– Наташа, Наташа, что за шум? Что тут стряслось? – из дома, наконец, появился встревоженный начальник завода. – Здравствуйте, господин Иверзнев… и вы, господин Лазарев… Позвольте, а эти что здесь делают?! Я, кажется, просил, чтобы никого и близко не…

– Прошу простить, господин статский советник, это я виноват. – поспешно вмешался инженер. – Это мои… м-м… подчинённые. Мы только сегодня прибыли из тайги и не могли знать вашего распоряжения. Право, очень жаль, что мадемуазель Тимаева испугалась…

– Папа, я ничуть не испугалась! – дрожащим голосом вмешалась Наташа. – Вздор какой… Я сама виновата! Собралась выбраться из экипажа, а тут просто… просто Балтийский залив какой-то! Господин Иверзнев и… Ефим, не правда ли?… были так любезны, что помогли мне выбраться.

Тимаев недоверчиво осмотрел каторжан, поморщился:

– Увести немедля!

– Ваша милость, а возы разгружать-то?! – взмолился хорунжий. – Дозвольте им сперва вещи перетаскать! Ведь, сами глянуть изволите – дож собирается!

– Тьфу… и верно. Хорошо, Стасов, под вашу ответственность. Да смотрите, чтобы чего-нибудь не спёрли, канальи!

Антип обиженно засопел. Ефим проводил начальника пристальным, задумчивым взглядом – и немедленно заработал подзатыльник от Лазарева.

– Ну, вот вам… За что ж это, Василь Петрович?

– За отсутствие мозгов. – доступно пояснил инженер. – Ефим, ты ведь догадываешься, какое впечатление твоя рожа производит на человека неподготовленного?

Ефим важным кивком дал понять, что да, догадывается.

– Ну, и какого тогда дьявола?!. Посмотри на барышню, на ней же лица нет! Попёр к ней медведем через лужу, олух! Впрочем, тебя учить что мёртвого лечить. Иди разгружай телеги. И заткнись! Это вам не у Брагина…

Ефим тяжело вздохнул. Переглянулся со старшим братом и послушно шагнул к телегам.

С разгрузкой едва успели управиться. Последние горшки с цветами, ругаясь и гремя цепями, бегом заносили в дом уже под дождём. Как ни старались обращаться с хрупкой ношей аккуратно, всё же один горшок с развесистой геранью упал в грязь у крыльца. Горшок, к счастью, не разбился, но несколько веточек с алыми цветами отломились и закружились в мутной воде.

– Ничего, ничего! – тут же замахала руками Наташа, которая никуда не ушла до конца разгрузки и стояла у крыльца рядом с Иверзневым. – Она очень легко даёт новые ветки… и вообще неприхотлива! Тем более, я всё равно собиралась её обрезать! Антип, оставьте здесь, я ещё не решила, куда её поставить…

Антип, у которого и вырвался из рук злополучный горшок, незаметно перевёл дух и бережно поставил герань в угол крыльца.

– Барышня, не дозволите ли вот эти взять, коль вам без надобности?

– Что взять? – не поняла Наташа. Но, увидев плавающие в луже веточки герани, удивлённо пожала плечами. – Ах, эти… Но зачем вам? Впрочем, берите, конечно!

– Благодарствую. – Антип нагнулся и осторожно выудил из лужи поникшие стебельки с цветами.

– Эка красота! Васёнке снесу.

Ефим усмехнулся:

– Да ведь не любит она сорванное-то!

– А вдруг понравится? Таких-то, поди, не видала отродясь! – довольно заявил Антип и спрятал мокрые веточки за пазуху. И быстро зашагал вслед за братом к лазарету.

Ефим оказался прав: веточки герани, которые Устинья поставила в кружку с водой, не произвели на Василису никакого впечатления. Она равнодушно скользнула по ним взглядом и уставилась в затянутый паутиной угол за печью.

– Ну и ладно. – невозмутимо сказал Антип. – Всё едино – красота! Нехай постоят пока, Устя Даниловна? Не мешают же? А я вот те, Васёна, сейчас сказку скажу! Жил-был на свете поп Мартын и было у него два сына: один – дурак, и другой… тоже дурак. Устя, как там дале-то было?.. Запамятовал!

Устинья, двигающая в печи ухватом, только вздохнула.

Веточки герани простояли в кружке на окне лазарета около недели, а затем Устинья, протирая окна, нечаянно смахнула кружку на пол.

– Вот беда! – расстроилась она, глядя на глиняные осколки. – Теперь только выбросить… А как хорошо стояли-то, не вяли вовсе!

Она принесла веник, совок, принялась было сгребать герань и осколки в кучу – но тут стало ясно, почему веточки совсем не вяли. Из плотных черенков торчали тонкие белые корешки. Устинья ахнула:

– Господи! Петька! Петька, где тя носит? Поди с улицы земли в горшок нарой! Да не глины, смотри, а чёрной, рассыпчатой!

В сумерках Антип привёл Василису, которую водил смотреть на птичек, угнездившихся в можжевеловом кусте у ограды. Устинья с гордостью продемонстрировала им щербатый горшок, из которого бодро топорщились цветущие ветви герани.

– Глянь, Антип Прокопьич! Барышнина герань возьми да укоренись! И кто б подумать мог! Тащи сюда Васёну! Пусть посмотрит, каково красиво вышло! Она ведь теперь расти начнёт! И новые веточки даст, и цвести будет, и…

– Пеларгония гравеоленс. – вдруг чётко и ясно сказала Василиса, глядя на цветок. Устинья умолкла на полуслове. Антип прекрестился.

– М-матерь божья… Устя Даниловна… Кажись, ещё хужей вышло-то! Экие она теперь слова говорит! Нешто колдует?

– Не пугайся, Антип Прокопьич. – не сводя глаз с убогой, выговорила Устя. – Это не ворожба. Это по-латински, кажется. Такое у Михайлы Николаевича в книжках прописано… А сбегаю-ка я за ним!

Устинью выметнуло в сени. Когда через минуту она вернулась вместе с взволнованным Иверзневым, Антип по-прежнему стоял у порога с недоверчивым лицом, а Василиса застыла у подоконника рядом с геранью.

– Ну, здравствуй, Васёна! – весело заговорил Иверзнев, обменявшись отчаянным взглядом с Антипом. – Что это ты тут увидела интересного, расскажи мне?

– Пеларгония гравеоленс. – не оборачиваясь, чётко повторила Василиса. – И цветёт-то как дружно! Правильно, что корешки прикопали. Только дух у ней куда какой сильный. Ночью и голова заболеть может. Лучше в сени выносите.

У Устиньи задрожали губы, тяжёлым стеклом навернулись на глаза слёзы. Стиснув голову руками, она осела на порог и беззвучно заплакала. Иверзнев переводил изумлённый взгляд с неё на Василису. Антип стоял словно окаменевший, но серые глаза его блестели радостно, сильно.

– Антип, ты… ты гений психиатрической науки! – шёпотом провозгласил Иверзнев. Вслух же осторожно спросил:

– Васёна, откуда ты знаешь по-латыни?

– Да как же не знать, барин. – так же медленно, словно с трудом подбирая слова, выговорила она. – Сызмальства при цветах-то. У нас с дедушкой… – тут Васёна умолкла. Антип шагнул к ней, протянул руку, коснулся было плеча – но Василиса шарахнулась в сторону. Лицо её исказилось гримасой:

– Не тронь!!!

– Да чего ты всполошилась-то? – озадаченно спросил Антип. Покосился на Иверзнева, но и тот выглядел сбитым с толку. Устинья вытерла слёзы, хлюпнула носом и решительно поднялась с порога.

– Не блажи! – строго велела она, подходя к ощетинившейся Васёне. – Никто тебя здесь не обидит и не тронет. В том слово даю. Садись-ка на лавку, сейчас штей налью. Не пугайся, хорошие здесь люди.

Василиса завороженно глядела на неё синими, огромными глазами. По её щеке бежала одинокая слёзка. Устинья, стараясь не делать резких движений, налила в миску щей, поставила на стол, положила ложку, хлеба. Василиса молча придвинула к себе и то и другое и, помедлив, начала есть. На другой конец стола неспешно присел Антип, тоже взял ложку и, дождавшись, пока Устинья нальёт и ему, взялся за щи. Василиса лишь один раз беспокойно вскинула на него глаза, но Антип жевал неторопливо, размеренно, словно выполняя привычную работу. Иверзнев тем временем что-то лихорадочно шептал на ухо Устинье. Та слушала, кивала, а по лицу её всё бежали и бежали слёзы, а губы прыгали, не складываясь в улыбку.

Новый начальник пришёл в лазарет две недели спустя. Стоял душный предгрозовой вечер. Загустевший воздух напоминал овсяный кисель. Над заводом целый день бродили тяжёлые облака, но их притягивала река, и тучи уходили, так и не разродившись ливнем. Устиньины лежачие больные охали и напропалую ругали «адское пекло», передавая друг другу ковш с тёплой водой. Сама фельдшерица, взмокшая от пота, со съехавшим на лоб платком, склонилась над Ерёмой Рваным. Этот здоровенный громила из Орловской губернии был сослан в каторгу за то, что в пьяной кабацкой драке убил собутыльника, и на завод прибыл весной. Сегодня на постройке нового корпуса ему на плечо грохнулось тяжеленное бревно. Сейчас Рваный выл волком сквозь оскаленные зубы и старался вырвать свою руку – посиневшую и вспухшую – из рук фельдшерицы:

– У-у-у… Уйди, Устя Даниловна… Не тронь… Ох, не тро-о-онь… Не доводи до греха… У-у, мать-Богородицу со всеми апостолами, не трогай…

– Господи, Ерёма, да успокойся ты! Перепугал уж всех! Бабы рожают – и те не воют, а ты-то – фартовый! Уж постыдился б! – уговаривала его Устинья, разглядывая обезображенную руку. – Да я и не трогаю тебя, бестолковый, смотрю только! Ну – видишь вот руки мои? Хочешь – держи меня за них! Да перестань орать, анафема, терпежу на вас нет!

– Устя… Устя Даниловна… Отымут теперь руку-то?..

– Да как же я тебе скажу, коль ты и глянуть не даёшь?! Ну, что мне – Ефима звать, чтоб держал тебя, аль сам потерпишь?

– Ох, не на-а-адо Ефимку… Вовсе оторвёт…

В «смотровую» влетела Меланья.

– Устька, там начальство новое! С Михайлой Николаичем разговаривает! И прямо сюда идёт!

– Вот ведь не ко времени… – пробормотала Устя, выпрямляясь. – Да чего ему здесь-то делать, пущай в палату…

Договорить она не успела: тяжёлая дверь открылась одновременно с очередным воплем Рваного. Выругавшись, Устинья чуть не с ненавистью уставилась на вошедшего начальника. Встретившись взглядом с мрачными серыми глазами, глядящими в упор из-под косынки, Тимаев невольно попятился:

– А кто это у вас тут такая сердитая?

– Это моя фельдшерица, Устинья. – бесстрастным голосом отрекомендовал вошедший следом Михаил. – Она сейчас, как изволите видеть, очень занята. Что, Устя, плохо? Раздроблено?

Рваный осторожно завыл, кося глазом на начальство.

– Не знаю, Михайла Николаевич. – отозвалась Устинья. – Не даёт смотреть. Доброго здоровья, барин.

Последнее адресовалось Тимаеву, который с нескрываемым интересом взглянул на женщину.

– Фельдшерица? Такая молодая? У вас же по Положениям должны быть два фельдшера…

– Они имеются. Только пользы от них никакой. Пьют да спят в кладовке. Справляемся понемногу сами с Устей.

– А кандалы с неё?..

– …сняты по разрешению прежнего начальника. Видите ли, Устинья у меня ведает всеми лекарственными средствами. И операции я тоже при её помощи делаю. В цепях это было бы попросту невозможно.

– Ну, так наймите фельдшера из вольных! – пожал плечами Тимаев. – А подпускать каторжную бабу к лекарственным средствам… Ведь у вас и яды наверняка есть?

– Что?.. – растерялся Иверзнев. А начальник завода, не заметив его замешательства, обратился к Устинье:

– Ты за что на каторге, милая?

– За убийство, барин. – ровно ответила та.

– Верно, мужа убила? Обижал тебя?

– Муж, слава богу, жив-здоров. Управляющую именьем порешила. – всё тем же деревянным голосом отозвалась Устя.

– Вы об этом знали? – повернулся Тимаев к Михаилу. Тот пожал плечами:

– Разумеется.

– Право, не понимаю вас. Держать при острых предметах, при отравляющих медикаментах такую опасную особу?

– Других особ здесь не имеется. – напомнил Иверзнев. – А Устинья при лазарете уже четвёртый год. До сих пор нареканий не было.

Тимаев посмотрел на него недоверчиво.

– Сколько же всего у вас человек под началом?

– Всего три бабы. Устинья, Меланья, вон она в сенях… и Василиса, которая носит воду. Она душевнобольная и больше вовсе ни на что не годна.

– Три каторжанки вместо двух вольных фельдшеров?!

– Три прекрасные работницы вместо двух ни на что не годных выпивох. – в тон ему отозвался Иверзнев. – При том, что казне они ни во что не обходятся. Равно как и я сам. Согласитесь, прямая выгода!

– Кхм-м-м… Так вы тут без жалованья служите?

– На фельдшерском.

– Из человеколюбия, стало быть, работаете?

– Просто не привык бездельничать.

Снова недоверчивый взгляд, протяжное кряхтение. Глядя на собравшийся морщинами лоб начальника, Михаил старался успокоить сам себя:

«Главное – держаться, держаться… Не наговорить ему дерзостей… Брагин ведь предупреждал! Любой ценой сохранить лазарет, Устинью, Малашу… Ведь, чего доброго, излишеством всё это сочтёт!»

Тимаев словно прочёл его мысли.

– Ну, вот что, Михаил Николаевич… Всё это, конечно, замечательно и по-христиански, – только ни к чему ведь совсем! Положения люди не глупей нас с вами составляли! И коли в лазарете вольные фельдшера полагаются – значит, так тому и быть. Тем более, что я никак не могу позволить на вверенном мне заводе ходить каторжанкам без оков! А раз закованные они вам будут, как вы уверяете, без надобности, то, сами понимаете…

Тишина в лазарете стала звенящей. В дверном проёме появилось испуганное лицо Меланьи. Устинья скорчила яростную гримасу, и подруга исчезла.

– Безусловно, это вам решать. – не сразу отозвался Иверзнев. – Но, видите ли, Устинья… Она… Я имею веские основания просить, чтобы она осталась при мне. Дело в том, что я здесь четвёртый год… без жены и без невесты… и Устя… Она, в некотором роде…

– Так во-от в чём дело! – громко и радостно перебил его начальник. По его сухому, словно пергаментному лицу побежали лукавые морщинки. – Господи, голубчик, так и говорили бы прямо! Чего же тут, право, смущаться? Однако, вы смелый человек! Она, конечно, весьма недурна, я вас как мужчина понимаю. – повернувшись к Устинье, Тимаев бесцеремонно взял её за подбородок, приподнял голову. Смертельно побледневшая Устинья молча вынесла этот жест. – Но, боже мой, неужели не нашлось никого хотя бы из поселенок? Впрочем, это дело вкуса… и если вы за неё ручаетесь…

– Как за самого себя.

– Ну, что ж… Готов сделать вам этот подарок. Но – до первого нарекания!

– Я очень вам благодарен, Владимир Ксаверьевич. Кроме того, я ещё хотел бы… – Михаил, не смея взглянуть на Устинью, двинулся к дверям, и Тимаев невольно тронулся за ним.

– Я бы хотел ещё просить за Меланью.

– Вот эта красотка с очами чёрными?

– Она самая. Я буду с вами откровенным, Владимир Ксаверьич. Если говорить прямо, Малаша – пассия инженера Лазарева. Она поселенка, кандалов ей не положено. Я уверен, господин Лазарев и сам просил бы вас об этом одолжении, если бы был здесь.

– Однако же, вы тут не теряетесь, молодые люди! – слегка озадаченно протянул Тимаев. – Ведь господин Лазарев женат? И супруга его живёт здесь же? Что ж, если дело обстоит так… Убогая, надеюсь, не состоит ничьей наложницей?

– Убогая? Да кому она, право, надобна? – Михаил постарался придать голосу брезгливость. – Она здесь только потому, что девать её более некуда. Васёне место в лечебнице, а не на каторге. От неё ни здесь, ни на каких других работах толку нет. Но в лазарете она, по крайней мере, никому не мешает и не путается под ногами.

– Ну, хорошо, хорошо. Оставим пока всё как есть. – Тимаев снова тихо, мелко засмеялся. Крупный нос его заострился, делая начальника завода похожим на довольную чем-то сову. Михаил молча, упорно смотрел в стену.

– Да-а, Михаил Николаевич… Ну, что ж – лазарет содержится в порядке, в чистоте… От больных жалоб нет?

– До сих пор не поступало.

– Чудно, чудно… – продолжая беззвучно смеяться, начальник завода вышел за порог. Михаил проводил его до калитки, раскланялся. Затем вернулся на крыльцо, сел на горячие сухие доски и вытер кулаком испарину со лба. Долго не мог нашарить в карманах папирос. Наконец, отыскал, сунул в рот смятую бумажную трубочку, чертыхнулся, обнаружив, что прикурить не от чего. И сидел неподвижно, глядя на ползущую со стороны леса исчерна-сизую тучу, до тех пор, пока за спиной не послышались тихие шаги.

– Михайла Николаевич…

– Устя, ради Бога, прости меня. – хрипло сказал он, не оборачиваясь к ней. – Видит Бог, я не собирался… не хотел… Но это оказалось единственным средством. Ты же видела, что это за человек. Он судит по себе. Что я ещё мог сказать? Ничего другого он бы не понял и не поверил… Устя, у меня и в мыслях не было!..

– Да знаю я, Михайла Николаевич. – перебила его Устинья. Помолчала – и вдруг невесело рассмеялась. – Ой, не ровен час, до Ефима моего дойдёт! Он, ирод, до сих пор не верит, что я да вы… что ничего подобного… А теперь ему всяк об этом говорить будет! Ведь весь лазарет слышал, как вы меня своею полюбовницей назвали!

– Что за чушь! – вспылил Иверзнев. – Я сам нынче же поговорю с Ефимом! А если кто-то возьмётся болтать…

– Никто и рта не откроет, ваша милость. – раздался из сеней спокойный, тяжёлый голос, и Илья Кострома, опираясь на костыль, неспешно выбрался на крыльцо. – И с чего вы взяли, что кто-то там слышал чего?.. Я вот ничего не слыхал, в том хоть на кресте забожусь. Мужики, кто рядом были, – тоже. Вот и Рваный ничего не слышал, – верно ж, Ерёма?..

– Ни сном, ни духом! – сипло донеслось из «смотровой».

– Ну вот… А если кто пустое болтать возьмётся – так я это дело сам улажу. Не беспокойся, Устинья Даниловна. И Ефима тревожить попусту тож незачем. Он мужик-то у тебя неплохой, а башка шалая… Да будет тебе реветь!

Но Устинья зажмурилась, и слёзы побежали по её щекам. Неловко отмахнувшись, она поднырнула под руку Костромы и скрылась в лазарете. Доктор и вор остались одни. Туча уже накрыла весь завод, угрожающе ворча и озаряясь по краям синими вспышками. Потемнело. Порыв ветра взметнул на верёвке стираное тряпьё, заполоскал полотняные ленты бинтов. Тяжкий удар грома прокатился через всю тучу, и кривая молния рассекла её надвое.

– Что мыслишь, Илья? – спросил Иверзнев, глядя на то, как первые капли плашмя ударяют в пыль и застывают в ней тёмными, влажными монетками. – Худо будет?

– Да как сказать, ваша милость… – не сразу отозвался Кострома, щурясь на качающийся под порывами ветра можжевельник. – Новая метла по-новому метёт. Вестимо, после Афанасья Егорьича много тяжельше станет. Ну – мы-то всякое видали, потерпим… Главно дело – чтоб до бунту дураков наших не довели. Начальник-то – нынче один, завтра другой, ко всему притереться можно. – вор вдруг ухмыльнулся, и Иверзнев недоуменно оглянулся на него. – А по роже-то видать, что кот мартовский тот ещё! Эка его замаслило, когда вы про Устю Даниловну сказали, что, мол, ваша она етуаль…

– Тьфу, мер-рзость какая… – прорычал сквозь зубы Иверзнев, роняя в пыль так и не раскуренную папиросу.

– Чего «мерзость»? – правильно сделали. Без Усти Даниловны нам всем погибель. Благо, ещё Васёнки тут не оказалось! А ну как разглядел бы её начальник-то?

– Кострома! Ты в своём уме?! Васёна же больна…

Вор лишь присвистнул сквозь зубы и, уже уходя в лазарет, сказал ещё что-то, чего Иверзнев не услышал за очередным ударом грома. Встав, он догнал Кострому уже в сенях.

– Что ты говоришь, Илья?

– Говорю – поаккуратней вы теперь баб в тайгу отправляйте. – озабоченно повторил тот. – Так, чтоб начальник не увидал. Вишь, – всполошился как наседка, когда Устю Даниловну без желез увидал! А коль углядит, что она ещё и за ворота эдак выходит – нагорит вам вовсе! И служивым караульным тоже. Вон – Антип Прокопьич Васёнку в лес повёз нынче, и ещё не ворочались! Теперь уж осторожность наблюдать надобно…

Кострома ушёл, а Иверзнев так и остался стоять на пороге, глядя на вставшую прямо у крыльца стену дождя.

* * *

– Всё, ребята, баста. – Лазарев с размаху вогнал лопату в сырой глиняный пласт, выпрямился и шумно выдохнул. Лицо его блестело от пота, мокрая рубаха прилипла к спине. – Отдыхать. Кто со мной купаться?

– Я! – сразу же вызвался Ефим, выскакивая из ямы. – Только глядите, там в озерке-то ключи со дна бьют! Ещё ногу судорогой схватит…

– Ну, тогда ты меня и вытащишь! Пошли! Антип, а ты что же?

– Мы с Василисой Мелентьевной по делу отойдём. – серьёзно сказал Антип. – Тут, недалече, в малинник.

– Дело-то твоё долгое, аль бегом управишься? – невинным голосом поинтересовался Ефим. – Гляди, сарафан казённый девке не попорть!

– Вот дать бы дурню по башке чем… – задумчиво отозвался Антип, вынимая из ямы заступ. Ефим заржал и тронулся вслед за Лазаревым. Антип оглянулся на Василису. Та, не обращая ни на кого внимания, стояла на коленях перед цветущими жёлтыми саранками и что-то шептала.

– Эту тоже, что ль, копать велишь, Васёнка? – осведомился Антип.

– Нет. – не глядя на него, отозвалась девушка. – Эту выкопать – толку никакого. Усохнет луковка – и только. С ней надо бы осенью…

С того дня, когда Устинья посадила в горшок цветущую герань, прошёл почти месяц. Дневник доктора Иверзнева каждый день заполнялся косыми, прыгающими от волнения строчками:

«Нынче Василиса с утра выговорила целую сентенцию: «Цветы – божьи дети, их попусту рвать – грех.» Это – первая длинная и связная фраза, которую я слышу от неё! Взгляд – осмысленный, движения ещё неловки, но улучшения заметнее с каждым днём. Более всего оживляется рядом с растениями. Вчера битый час стояла возле можжевельника и удивлялась его ягодам, уверяя, что расти на ёлке оные никак не должны. Я рассказал ей о семействе кипарисовых и о нашем Juniperus Сommunis[3]– казалось, слушала… Неужели в самом деле – чудо?..»

«Василиса стала гораздо опрятнее в одежде, хотя мелкая моторика всё ещё нарушена. Кое-как удерживает ложку. Сегодня пролила щи на юбку – сама пошла к ведру застирать. Вечера проводит в палате, слушает Устины сказки. Но сидит неспокойно: видно, что мужское общество ей неприятно. Даже я у неё доверия не вызываю. Антипа, впрочем, выносит ровнее.»

«Василиса часами возится с геранью. Видно, что ей доставляет это страшное удовольствие. Пользуясь её ремиссией, я пытался расспрашивать её о прошлой жизни, и напрасно. Она сразу же сникла, замкнулась. Устинья очень на меня рассердилась, и справедливо: незачем торопиться. И так выздоровление идёт семимильными шагами! Неряшества уже и в помине нет, сама стирает вещи, утром очень ловко заштопала на локте рубаху. Но говорит всё ещё мало и медленно. Мужчин, кроме Антипа, рядом с собой не терпит вовсе.»

«Тяжёлое происшествие в лазарете. Ерёма Рваный вздумал взять Василису за руку – как он сам уверял. Может, и не за руку, но, болван, за что-то, безусловно, взял! Такого крика я никогда в жизни не слыхал! Вопила отчаянно, на пронзительном fortissimo – и в конце концов лишилась чувств. Какой сильный контраст с прежним абсолютным безразличием… К несчастью для Ерёмы, поблизости оказался не Антип, а Ефим. Отдирали его от Рваного всей палатой, в результате – угловые нары рассыпались по досочкам, у троих – шишки с синяками, у Рваного основательно разбита голова. Хорошо ещё, что прибежала Устя с ухватом и навела порядок. Обошлось без караульных и начальства: это было бы сейчас очень некстати. Рваный жив, но страшно напуган, и двух зубов уже не вернуть. Божится, что ничего худого и в мыслях не держал. Василису привели в чувство, и до самой ночи она пряталась в чулане. Ни в коем случае больше не пускать её в палату к мужчинам! Видимо, тяжёлые воспоминания слишком свежи, как бы не начался рецидив… Однако, прежде она вовсе не обращала внимания на такие вещи, просто позволяя делать с собой что угодно! Безусловно, положительная динамика налицо! Илья Кострома по просьбе Устиньи проводит разъяснения в палате. Вероятно, его послушают.»

«О своём прошлом Василиса не говорит ни с кем, даже с женщинами. Устинья рекомендует не настаивать, и я с ней согласен. Несложную работу выполняет хорошо, стирает и моет чисто. Все свободные часы проводит со своей геранью или осматривает ёлки и кусты возле лазарета. Думаю, стоит где-то достать ей ещё цветов. Антип по-прежнему всё свободное время рядом с ней. Хотелось бы мне знать, что у этого мужика в голове! Можно было бы предположить, что он влюблён, но совсем непохоже… Возится с Василисой, как с ребёнком! Впрочем, чужая душа – потёмки.»

«Значительный шаг вперёд: Василиса попросила заступ, чтобы выкопать в тайге какие-то кусты. Антип сказал, что сделает всё сам. Неужели мы с Устей всё же вернули к жизни эту душу?! Боюсь радоваться… Да и моей заслуги здесь ни капли: всё сделали Устинья и Антип. Ей-богу, вот возьму и напишу научную статью! Интересно, что по этому поводу скажут петербургская кафедра психиатрии и профессор Балинский?»

Такого рода записями были заполнены уже две толстые тетради. Несомненно было, что в поведении недавней убогой происходили разительные перемены.

– Теперь не напортить бы нам только! – со страхом говорила Устинья, заглядывая по вечерам в записи Иверзнева. – Ведь впотьмах мы с вами идём, как слепые тычемся! А тут шажок неверно сделать – и всё обратно вверх тормашками полетит! Вон сколько шуму после Рваного было!

– Ничего, будем работать. – бодро говорил Иверзнев. – Организм молодой, должен справиться. А мы поможем по мере сил! Главное – продолжать и не сдаваться! Прогулки, новые впечатления, разговоры, у кого язык ещё не отсох… да-да, Устя, надо постараться… Ну, и цветы, разумеется! Антип, непременно выкопай то, что Васёна просила!

Так и вышло, что в одно из ясных, жарких дней в конце июля Василиса была усажена на телегу и вместе с инженером и братьями Силиными отправилась «на «глину».

– Да гляди черемши надёргай, Васёнка! – напутствовала её Устинья. – Сколь сумеешь, столько и принеси, заквасим на зиму-то! И зверобою, и мышьей травки! И на дальних горушках шалфею! Но в болото за игирем не лезь, утонешь ещё: опосля сама накопаю… Эх, самой бы мне выбраться, самый травный сбор пропадает! Да народу вон сколько погорело!

Устинья была права: от жары и суши в тайге начались пожары. Три дня назад огненной волной накрыло заводских «жиганов», которые томили уголь в лесных ямах. Двое погибли на месте, ещё один – умер от ожогов в лазарете, между оставшимися четырьмя Устинья и Меланья разрывались с утра до ночи. К счастью, вскоре после этого прошло несколько гроз, заливших пожарища, и угроза нового пожара стихла.

День стоял знойный. От вековых елей с растрескавшейся ржавой корой шёл густой смоляной дух. Высоко в ветвях слышалось деловитое стрекотание белок. В буреломе, щёлкали, прыгая с сучка на сучок, пёстрые сойки. Из сырой щели оврага пахло прелой хвоей, грибами. Чуть слышно бормотал бегущий по дну ручей. Повсюду желтели островки цветущих саранок.

– А пошто ж сейчас-то их брать нельзя, Васёнка? – поинтересовался Антип, стараясь не наступать на хрупкие таёжные лилии.

– А без толку. – не оборачиваясь (она шагала впереди) отозвалась Василиса. – Свянут, и всё. Луковки – их только по осени. Стебель сжухнет, а вся сила в корень уйдёт. Тогда и брать можно. И пересаживать… куда вздумаешь…

Голос её начал прерываться. От долгих речей Василиса ещё уставала, и далее расспрашивать Антип не стал. Поудобнее перехватил заступ и свернул вслед за серым сарафаном на заброшенную просеку, где среди поваленных, обомшелых сосновых стволов пробивался молодой малинник.

Малины было много: колючие веточки краснели тяжёлыми, уже начавшими падать в траву «пуговками». Пока Василиса придирчиво выбирала кусты получше, Антип набрал полную пригоршню тёплых от солнца ягод.

– Знал бы – туес взял, дитям собрал… – слегка расстроился он. – Разве в шапку?.. Васёнка, да ты эти-то хоть съешь! Пошто пропадать? – он протянул Василисе свою огромную, похожую на лопату ладонь, полную ягод. Та не глядя взяла одну. Неловко зацепила Антипа за рукав, и малина посыпалась в траву.

– Да ты уж лучше прямо с отсюдова ешь! – добродушно сказал он, поднося ладонь к лицу девушки. Та послушно начала собирать ягоды губами с руки Антипа. Тот застыл не шевелясь, словно боясь спугнуть дикое животное. Сверху сквозь густое переплетение веток сеяло лучи солнце. Пятна света прыгали по платку Василисы, по смугловатой тонкой коже щёк. Горячее, неровное дыхание обжигало руку Антипа, несколько раз Василиса коснулась ладони губами.

Запах тёплой смолы и цветущих трав, идущий от волос девушки, вдруг волной обдал ему голову. По спине против воли поползла дрожь. Разом перехватило дыхание, стало сухо во рту. Плохо понимая, что он делает, Антип свободной рукой чуть заметно тронул волосы Василисы, слегка скользнул пальцами по грубому полотну её рубахи. Сразу же испугавшись, отвернулся. Глубоко, медленно вздохнул, в полном отчаянии понимая: не помогает… «Господи, удержи… Не вводи в нелепие…Убогая же! В воду надо, к Ефимке… в холодную… Чтоб отпустило… Помоги, Господи, – грех ведь!»

Господь не помог. Василиса вдруг разом напряглась, выронив последнюю ягоду в траву. Подняла голову. Синие глазищи распахнулись прямо в лицо Антипу – недоверчиво, испуганно.

– Что, Васёнка? – спросил он, едва узнавая собственный охрипший голос… и в это время в буреломе громко хрупнуло. Через мгновение – ещё. Затем – снова, уже в двух шагах, возле могучей, разлапистой ели. Василиса повернулась на звук всем телом. Антип схватил её за руку, притянул к себе. «Не дай Бог, медведь… Верно, ходят сюда малину есть… А кроме лопаты-то – ничего!» И тут сердце прыгнуло к самому горлу: Антип вспомнил, что забыл заступ на краю малинника.

– Васёнка, не шевелись. – одними губами велел он. – Замри! А когда велю – бежи!

Возле ели могуче завозилось что-то огромное, тяжёлое. Василиса, слабо пискнув, всем телом прижалась к Антипу и зажмурилась. Он, чувствуя, как прямо в грудь ему часто, испуганно колотится сердце девушки, обхватил Васёну одной рукой, крепко прижал к себе, а другой зашарил рядом, надеясь нащупать хоть какой-нибудь сук. Бесполезно: веток не было. Василиса вцепилась в его рубаху намертво.

– Бежи… – шепнул было Антип… и умолк. Из сизых еловых лап прямо перед ними высунулась бугристая, увенчанная саженными рогами башка, – и громадный лось выбрался на поляну, совсем по-коровьи хрупая зелёной веткой.

– Вот ведь нечисть… – пробормотал Антип, неловко садясь на мшистый, насквозь выеденный жучками ствол поваленной сосны. Прогнившая древесина затрещала, проломилась под ним – и Антип полетел на землю, увлекая за собой Василису. Та хрипло вскрикнула, забилась, силясь освободиться. Лось изумлённо уставился на неё, мотнул рогами, повернулся – и скрылся в тайге. Качнувшись, сомкнулись кусты. Пискнула, взвившись над ними, лазоревка, – и снова наступила тишина.

Вполголоса выругавшись, Антип поднялся на колени, затем – на ноги.

– Тьфу, сохатый… Вот нагнал страху-то… Васёнка! Да… да чего ж ты, глупая? Васёна! Да у меня и в мыслях худого не было! Вот тебе крест истинный! Васёна!

Василиса не слушала его. Лёжа ничком на смятой траве, она содрогалась от слёз. Тряслись худые плечи, ходуном ходили лопатки под старой рубахой. Огорчённый, растерянный, Антип осторожно присел поодаль.

– Васёнка… Да будет тебе! Ну, прости, коли грешен! В мыслях, говорю, не было!

Но, говоря это, Антип с горьким стыдом чувствовал: было, было, ещё как было… И в мыслях, и в груди, и во всём теле, – и никуда было этого не спрятать… К счастью, Василиса не смотрела на него, вжимаясь в землю так, словно хотела исчезнуть в ней. Антип беспомощно умолк, глядя в траву у себя под ногами. И сидел так, не двигаясь, до тех пор, пока судорожные всхлипы не прекратились и Василиса не затихла. Тогда Антип поднялся, взял заступ и, могучим движением вогнав его в прошитую корнями почву, вывернул разом целый куст малины.

– Ладно эдак-то, Васёнка? – спросил, боясь повернуться. И едва сдержал облегчённый вздох, когда услышал в ответ сдавленное, чуть слышное:

– Ла-адно…

Когда полчаса спустя Антип и Василиса вышли к глиняным ямам, Лазарев с Ефимом уже накупались вдоволь и сидели на краю ямы, смеясь и о чём-то споря. При виде насупленного Антипа и зарёванной Василисы, прижимающей к себе кустики малины с облепленными землёй корнями, оба смолкли, переглянулись и одновременно поднялись.

– Антип, что случилось? – взволнованно спросил Лазарев. – Что с Васёнкой? Тут прямо на берег лось выломился в слона величиной, я чуть не утонул со страху… Он, что ли, её напугал?

– Вроде того. – сумрачно ответил Антип. И, не поднимая взгляда, спрыгнул с заступом в яму. Вскоре наверх полетела глина. Лазарев и Ефим переглянулись. Дружно обернулись на Василису, но та, положив кустики на телегу, чуть не бегом кинулась в сосняк.

– Господи, Ефим! – озадаченно выговорил Лазарев. – Ты понимаешь, что происходит?

Сердитое сопение было ему ответом.

– Как ты думаешь, не мог же Антип… как-нибудь её…

– Ни в жисть не поверю! – хмуро заявил Ефим. И скатился в яму вслед за братом, с руганью скользя по влажным комьям.

На закате возвращались домой. Грозы так и не случилось, тучу унесло за хребты, но короткий дождь, накрывший опушку, всё же освежил воздух и вымочил рубахи работников. Луговина сверкала от капель, дрожащих в траве бриллиантовыми искрами. В вечернем воздухе сильно парило. Василиса, совершенно, казалось, успокоилась и шла возле телеги, бережно неся в охапке слегка подвядшие кустики. О том, что произошло в малиннике, она не сказала ни слова, но за весь день близко не подошла к Антипу. Тот топал за телегой туча тучей, глядя в бугрящуюся корнями землю у себя под сапогами. Идущий рядом Ефим обеспокоенно поглядывал на брата.

– Ну, мне-то ты сказать можешь? – уже выйдя из леса, решился спросить он. – Что у вас там, в малине, стряслось-то?

Молчание.

– Лапал ты её, что ль? Да чего сопишь-то, дело обычное! Сколько тебе в монахах-то гулять? Так ведь и скверное внизу приключиться может…

Брат сквозь зубы отрывисто выругался. Ефим, чуть не впервые в жизни услышав от Антипа грубую брань, опешил:

– Что ж ты… как варнак последний…

– А ты как дурак набитый. – мрачно прозвучало в ответ. – Не было ничего, говорят тебе! Что я – ирод?!.

– Антипка, так-то оно так… но Устька-то всё равно с нас взыщет! – осторожно напомнил Ефим. – Взглянет на Васёнку – и беспременно спросит, с чего девка опрокинутая вся! И допрашивать почнёт! Ты не скажешь – так она за меня возьмётся и всю душу вынет! Ты хоть скажи, чего ей врать-то?

– Ничего не ври. Всё едино не сумеешь.

Ефим с досадой умолк, зная, что брат прав. Чуть погодя предложил:

– Ты хоть Иверзневу в лазарете шепни… Не ровен час, у Васёнки ещё припадок начнётся, так чтоб хоть знали, – с чего… А ещё лучше – мне скажи! От меня не допытаются! Коль не велишь – я насмерть встану! Даже и Устьке не сболтну, вот тебе крест святой!

Но Антип молчал.

Ефим оказался прав: Устинья почуяла неладное сразу же. Едва взглянув на Василису, она бросила прямо на пол ворох грязных бинтов и кинулась к мужу:

– А что это с Васёнкой сегодня, Ефим? Никак, плакала?

– Ведать ничего не ведаю…

– Ефим! Ты чего натворил?! Отвечай сей минут, идолище!

– Да пошто я-то сразу?.. – растерялся он. – Надобна мне Васёнка ваша! Черемшу она цельный день собирала, покуда мы глину рыли… Потом в малинник полезла, лось её там, кажись, напугал… И всё! Я её и не видал почти, спины не разгибал!

– Силы небесные!!! – воззвала Устинья. – Да что ж это за наказанье! Что вы там с девкой сотворили, аспиды?! Она ведь только-только в разум входить начала, а вы!.. Ефим, ку-уда пошёл?! Стой, нечистая сила! Отвечай немедля, что за…

– Не шуми на Ефимку-то, Устя Даниловна. – послышался глухой голос из сеней, и Антип, наклонившись, чтоб не стукнуться о низкую притолоку, неловко шагнул внутрь. – Мой грех.

Устинья всплеснула руками.

– Шутишь, Антип Прокопьич!

– Какие уж шутки. – вздохнул Антип. – Ефимка, ты ступай покудова…

– Чего-о?! – возмущённо вскинулся Ефим. – Это куда я с собственного дому пойду? А не пошёл бы ты сам-то…

– Сгинь. – коротко приказала Устинья. И открыла настежь дверь, решительным кивком выставляя мужа из «смотровой».

Ефим нехотя вышел на двор, уселся на сваленные возле стены брёвна, сощурился на низкое солнце. Телега инженера по-прежнему стояла у забора, гнедой конёк мелахолично хрустел сеном. Из-за сарая раздавались мерные удары топора: Меланья рубила дрова. Было очевидно, что Лазарев тоже там, и Ефим невольно прислушался, но голоса инженера не услышал.

«Издевается вот тоже баба над человеком хорошим…» – сердито подумал про Меланью Ефим. – «Подумаешь – жена объявилась… ну и что? Велик грех! Добро б хоть ещё путная баба Лазариха была… так ведь пустельга гулящая!»

На крыльцо выбежал Иверзнев.

– Устинья-а-а! Ты где? Поди сюда, Рваный без тебя отказывается менять повязку… Позволь, а ты что здесь расселся?

Последнее адресовалось Ефиму, который, пожав плечами, мрачно ответствовал:

– Из дому выперли. А что там у вас? Ерёмка бузит? Так пойдёмте, подержу вам его… отрежьте чего сами знаете.

– Устинья тебя выставила из дома? – изумился Иверзнев. – В чём же ты на этот раз провинился?

– Ну вот… и вы туда ж… «провинился»…Прямо вот на всю каторгу хуже Ефимки Силина нету! А я – сущий шестикрылый серафим, промежду прочим! – Иверзнев недоверчиво посмотрел на уголовную физиономию «серафима», а Ефим, усмехнувшись, пояснил, – Устька там Антипа пытает, насчёт Васёнки нашей. Уж и не знаю сам, в чём дело.

– Васёна? – нахмурился Михаил. – А где она сама?

– Траву раскладать пошла в сараюху. Все с этой Васёной с ума посбесились, будто царица какая! Ишь, зарёванная пришла, так теперь и в хату через это не войди, и пожрать не…

– Что значит «зарёванная»? Почему?! – всполошился Иверзнев. И понёсся, прыгая через подсохшие лужи, к сараю. Ефим только вздохнул. Поднялся, шагнул в лазаретные сени и ехидно пообещал:

– Эй, Рваный! Ерёмка! Дохтор сказал, что ежель бунтовать будешь, руку отрежет вчистую! Скапель свой точить уж пошёл! Аль, может, топором с размаху – надёжней станет?

В ответ прилетела виртуозная матерная тирада. Ефим усмехнулся и, присев обратно на крыльцо, покосился на запертую дверь в «смотровую». «Долго что-то… Может, там Антипку уж выручать пора?..»

… – И более ничего, Антип Прокопьич? Лося испугалась, говоришь? – недоверчиво переспросила Устинья.

Антип пожал плечами. Он сидел на лавке у стены, уставившись на свои перемазанные глиной сапоги. Устинья внимательно смотрела на него.

– Воля твоя, ничего не пойму… Малину-то ейную ты выкопал?

– Сколь просила… Хотел и саранки нарыть, да, Васёнка сказала, рано ещё.

– О-о-ох… – протяжно вздохнула Устя. – Это надо же было тому лосю вылезти! И с чего так пугаться-то? На Иванов день мы с ней не лося, а целого волка за Судинкой видели! Не враз и поняли, что волк, думали – собака с поселенья прибежала! Прямо перед нами из кустов вышел! Слава богу ещё, что летом они добрые. Так Васёна тогда и не пикнула… Антип Прокопьич!

– Ну что, Устя?..

– Ну говори уже как есть, чего попусту сопеть-то! Свои же люди! Нипочём не поверю, что ты Васёнке худое сделал!

Антип упорно молчал, глядя в пол. Устинья смотрела на него в замешательстве. Затем несмело, вполголоса сказала:

– Антип, я тебе допрос чинить никакого права не имею… но мне ведь взаправду знать надо! Не из любопытства пустого, а для дела! Потому мы с доктором уже какой месяц Васёнку в разум вводим. Михайла Николаич про неё третью толстую тетрадию дописывает. Кажин час туда пишет, чуть не поминутно! Говорит, что допрежь и случаев таких не видал! И ежели что-то пациентку разволнует, так нам в первую голову знать нужно! Ежели мне не хочешь говорить, так я Михайлу Николаича кликну, ему растолкуй.

– Да нет уж. Тебе лучше…

– Ну, давай тогда в череду вспоминай! – Устинья была совсем озадачена убитым видом Антипа. – Сперва вы на ямы ехали. Потом полдня в них рылись, а Васёна траву брала. Так, аль нет? Потом, говоришь, Ефим с Василь Петровичем купаться пошли, а вы – в малинник… И там – лось?

– До того ещё малину мы с ней ели. – Антип умолк, отодвинулся в самый угол, в тень. Помолчав, с трудом выговорил, – Я её… с ладони кормил. Чтоб не извозилась… А она, знать, подумала чего-то не то.

– Подумала? – впилась в него взглядом Устинья.

– Аль почуяла. Я-то… совладать с собой старался. Да видать, худо.

В комнате повисло молчание, которое нарушал лишь мерный стук топора за окном. Устинья, задумавшись, барабанила пальцами по краю стола. Антип по-прежнему смотрел в пол.

– Что, Устя Даниловна… навовсе я вам леченье порушил? – наконец, решился спросить он. – Не поправить теперь?

– Антип… – Устя запнулась, не зная, какие подобрать слова. – Вот, ей-богу, мне и сказать тебе нечего! Сам ведь знаешь, сколь Васёнка от кобелей наших каторжных натерпелась!

– Знаю.

– Тебя одного к себе только и подпущала! Михайлу Николаевича – и того не хотела!

– Помню…

– А теперь-то что ж будет?

– Прости, ради бога, Устя Даниловна.

Устинья только тяжело вздохнула. Подумав с минуту, медленно выговорила:

– Да будет тебе, Антип… Может оно и хорошо, что так вышло.

– Чего ж хорошего-то?..

– Допрежь-то она не плакала. Словно вовсе ни разума, ни памяти у девки не было. А когда память в человека возвращается, стало быть, и разум недалече. Поглядим. Ты не казнись до времени. Плакать-то все мы плачем, по-человечески это… Припадка же не случилось у ней? Нет? Ну и хорошо тогда.

– Как доктор-то про это вот всё теперь напишет? – виновато поинтересовался Антип.

– Да как есть и напишет. – серьёзно ответила Устинья. – Антип Силин со своим естеством не совладал. И таковой мужской дух от него пошёл, что Васёна с перепугу в рёв ударилась да всех лосей в тайге перепужала…

– Ну тя, Устя! – усмехнулся Антип, впервые за весь разговор подняв на неё взгляд. – Скажешь тоже, аж совестно…

– Да нечего тебе стыдиться-то, Антип Прокопьич. – улыбнулась и Устинья. – Естество в карман не сунешь. И то – дело разве молодому мужику в бобылях ходить? Вот как прикажешь теперь тебя к Васёне подпущать? Она ведь, глянь, всё лучше и лучше с каждым днём становится! Глядишь, и впрямь мы её выровняем! И полетят на неё, как на мёд, все охотники местные. А народишко в заводе сам знаешь какой. Куда ж её без тебя-то оставлять?

– Да захочет ли она теперь… ко мне-то?

– Ты её не обижал. – твёрдо сказала Устинья. – А как обижают – она помнит. Ты только не спеши. Тут с умом надо, с оглядкой. Коль всё ладом пойдёт – возьмёшь её за себя.

– Да честно ль эдак будет, Устя? – запнувшись, спросил он. – Ведь не люба она мне, Васёнка-то! То, что нынче было – другое это вовсе!

– Ей, Антип, выбирать-то не из чего. – подумав, медленно сказала Устинья. – Да и нам в перву голову надобно рассудок девке сберечь. И тут уж без тебя никак. Здесь ведь, хочешь-не хочешь, каторга, народ гнилой. Споймают Васёнку, утащат в угол да в карты разыграют – что тогда? А коль Васёна при тебе будет – не насмелится никто! Ты об этом думай. К тому ж… Николи ведь не знаешь, где одно кончится, а другое начнётся! – Устинья грустно улыбнулась. – Да коли б мне самой кто-нибудь годов эдак семь назад сказал, что меня Ефимка Силин под венец утащит, – я тому человеку в глаза бы плюнула! А вот поди ж ты, как судьба повернулась… Господи милостивый, да что там такое-то? Ефим! Рехнулся ты, что ль?!

Запертая дверь сотрясалась от ударов кулаком.

– Устька-а! – орал Ефим. – Отпирай! Тебя Иверзнев ищет, по всему заводу бегает! У Рваного опять жар поднялся, а повязку снимать не даёт! Никого не подпущает без тебя! Сколько ты там будешь из Антипа жилы тянуть?!

– Мать-богородица! Не подпущает он! Ровно дитё малое! Что ж там, Кострома на него рявкнуть не может? – Устинья, наспех повязала голову чистым платком, отперла дверь. – Ну, я ему сейчас!.. Ефим, шти в горшке, в печи, поснедайте сами… Петьку покормите, Васёнку… Малаша, где ты? Мне воды тёплой надобно!

Когда жена убежала, Ефим заглянул в комнату. Антип уже снял заслонку с печи и орудовал внутри ухватом:

– Который тут со штями-то?

– С краем отбитым. Не видишь? Давай я сам… Вот послал бог жёнку – самому чугунки двигать приходится! Ну, что, братка, – жив? Исповедался матушке Устинье? Полегчала душенька?

– А иди ты… Сейчас в пятак получишь!

Ефим только ухмыльнулся и, бухнув на стол тяжёлый котелок со щами, пошёл на улицу – за Петькой.

– Только этого и не хватало! Для полного благополучия! – инженер ввалился в комнату Иверзнева, неловко зацепившись плечом за дверной косяк и опрокинув стопку книг с лавки. Сидевший за столом Михаил поднял голову от толстой тетради. Поглядел в окно, за которым давно стемнело, недоверчиво покачал головой:

– Ишь ты, уже ночь… Вы, Василий Петрович, никак пьяны?

– Ничего подобного. – буркнул Лазарев, тяжело плюхаясь верхом на стул и вместе с ним отодвигаясь в тень, подальше от свечного круга. – И что вы, право, меня об этом спрашиваете? Мало мне Антипа! Уж всю душу вымотал…

– Отчего не послушать Антипа? Он умный мужик.

– Все кругом умные через край! Главным образом в чужих делах! – огрызнулся Лазарев.

Иверзнев промолчал, придвинул к себе растрёпанный том. Открывая его на закладке, вполголоса сказал:

– И уж вовсе глупо пить на пустой желудок. Это я уже как врач говорю. Возьмите там в печи щи, ещё горячие. Что, кстати, стряслось?

– А вы не знаете? Вам бумаженция не пришла? Право слово, как в столице, в высшем свете! Чёр-рт, уму непостижимо… – Лазарев начал было подниматься, опираясь о спинку стула – и ветхая перекладина сломалась под его рукой. Сухой треск смешался с матерной руганью инженера.

– Сядьте, Лазарев, чёрт вас возьми! – тихо, гневно приказал Иверзнев, захлопнув книгу. – И перестаньте сходить с ума! Даже каторжане себе такого не позволяют! Желаете спиться как свинья – на здоровье! Вам тридцать два года, я вам помешать не могу! Но если и мы с вами… – не договорив, он резко поднялся из-за стола и подошёл к открытому окну. – Если и мы с вами будем вести себя как скоты – то что же остаётся людям? Тем, которым здесь во сто раз хуже и тяжелей приходится? Простите за мой тон, я знаю, что не вправе, но…

– Это вы меня простите, Михаил Николаевич. – не поднимая головы, глухо сказал Лазарев. – Мне, ей-богу, совестно. Но… но уж сил, право, нет никаких!

– Поешьте. Умойтесь. Возьмите себя в руки и расскажите, в чём дело. – отрывисто приказал Михаил. Лазарев молча вышел в сени. Оттуда послышался плеск рукомойника. Иверзнев тем временем ловко извлёк из печи чугунок, налил в миску щей. Не утруждая себя поисками ножа, отломил прямо от ковриги хлеба. Вернувшийся Лазарев, поблагодарив невнятным мычанием, с жадностью накинулся на еду. Когда миска опустела, он глубоко вздохнул, запустил руки во всклокоченные светлые волосы и некоторое время сидел неподвижно.

– Ну вот… и хмель, кажись, ушёл. Всё так просто, оказывается?

– Вы не так много выпили, потому он и ушёл. – невозмутимо отозвался Михаил. – И не вводите меня в соблазн говорить вам бесполезные вещи. Хорошо, хоть Антип надежды не теряет. Как они оба, кстати?

– Злые как черти. Особенно Ефим. Боятся теперь снимать кандалы – чтобы меня под начальский гнев, значит, не подставить! А много ли налазишься по глиняным отвалам с такими украшеньями на ногах? И в ручные их опять приказали заковать, вместе с другими мужиками! Кузни вон две недели работали, покуда весь мужской острог не… окандалили! Вы вот меня в непотребной брани упрекаете… А попробуй удержись, когда Ефим рядом с тобой с утра до ночи только такими словами и разговаривает!

– У меня ещё хуже. – Михаил встал, прошёлся по комнате. – Устинью мне, слава богу, чудом удалось оставить в лазарете… и Васёну тоже… А нынче увидел этот Тимаев, как Устинья из тайги возвращается, – у неё ведь сейчас самый травный сбор. Так что началось, не поверите! Почему каторжанка одна, без охраны по лесу шастает, это не положено, не по правилам, она непременно убежит, мы с вами закон нарушаем… И ведь спорить невозможно: ничего не слышит и не понимает! Просто видно, как в глазах у него строки из «Уложения о наказаниях» горят, словно огненными буквами начертанные! То, что у Устиньи здесь муж и дети, что она не побежит никуда, что некоторые травы только два-три дня в году собирать можно и эти дни как раз сейчас… ничему это чучело не внемлет! Чёртов болван, и чем мы Бога прогневили?!

– Вы потише, Михаил Николаевич. – посоветовал Лазарев, покосившись на плохо прикрытую дверь. – Не ровен час, кто услышит… Мне плевать, я вольный, а вы под надзором состоите.

– Ваша правда. – Иверзнев шумно вздохнул, смущённо взглянул на инженера. – Хорош я, однако… Вас ругаю, а сам… Но, ей-богу, я не знаю, что и делать! Мужики в остроге гудят… Как бы и впрямь чего не вышло!

– Будем надеяться, обойдётся. – сквозь зубы процедил Лазарев. Его волчьи глаза смотрели в открытое окно яростно, зло. – Господин Тимаев сам не понимает, чем рискует. Я здесь уже три года – и ни разу не видел такой явной близости к бунту. И ведь ни к чему не придерёшься! Тимаев не зверствует, понапрасну не наказывает, несправедливости не чинит! Следует закону – и только! Да – и за пьянство пороть нещадно обещался!

– Тогда ему с вас начать придётся, Василий Петрович. – хмуро заметил Иверзнев. Лазарев только невесело усмехнулся.

– А по закону у нас о людях думать не полагается. Ибо – незачем. И не только о людях! Прибыль с завода – и та никому не нужна! У Брагина такая выработка была, что за три десятка лет не наберётся – и всё равно не угоден стал! Есть у тебя пятьсот каторжников – изволь их чем-то занять! Чем работа тяжелее и бессмысленнее – тем и лучше: быстрей устанут, бунтовать не смогут! Отчего бы, в самом деле, не заставить их дыру сквозь Землю рыть? Глядишь, лет через семьдесят до Африки докопаются, на климате сибирском благоприятно скажется! Попутно и глину подходящую мне найдут… Подкинуть, что ли, начальству эту мысль на грядущем рауте?

– На рауте? – Иверзнев непонимающе нахмурился. – Что за чепуха?

– Да ведь и вам наверняка приглашение послано! Только, как обычно, валяется где-нибудь под лавкой. Что, так и есть?

– Да там, знаете ли, много чего валяется… и нужного, и ненужного. Мне уж Устя выговаривала. – Иверзнев поставил свечу на стул и нырнул под кровать. Через несколько минут копошения и невнятной ругани из-под домотканого покрывала выдвинулась внушительная куча из скомканного белья, бумаг, книг, разрозненных тетрадей, сухих шишек и пустых пузырьков из-под лекарств.

– Чёрт… Право, даже стыдно. – пробормотал взъерошенный Михаил, появляясь следом. – Я и предположить не мог, что там… столько всего развелось! Задвигаешь под кровать между делом, чтобы под ногами не валялось, – а оно там, очевидно, размножается делением и почкованием!

– Под моим диваном то же самое. – утешил его Лазарев, опускаясь на колени рядом с мусором. – Всё же, воля ваша, мужчины быстро свинеют без женского глаза. Надо бы прислугу взять!

– Самим надо, а не прислугу! Невелики мы с вами баре! – Михаил свирепо рылся в груде книг. – Вот ведь дьявол, а я этого Якобсона две недели искал по всем углам… Так ведь времени на уборку ни капли нет! Жаль, право же, вечер тратить на выгребание всего этого! Ведь почитать даже толком некогда, и… Это оно?

– Похоже. – Лазарев выудил из-под толстого тома Якобсона голубую, немилосердно измятую карточку. Поднёс к свече, усмехнулся. – Экие церемонии! И на бумаге хорошей – небось, из Иркутска выписана! Это вас на вечер с танцами зовут в честь именин Натальи Владимировны Тимаевой!

– Боже правый. – с ужасом сказал Иверзнев. – Когда же?

– Завтра! Верней, уже сегодня.

– Я не могу. – решительно объявил Михаил. – Право слово, никак не могу! У меня вечерние перевязки, жиганы недожаренные! У Рваного лихорадка чудовищная уже неделю держится, кризис того гляди начнётся… Какие танцы?! Нет, ни в коем случае! Пошлю письмо с извинением, и баста!

– И бросите меня одного? – со странной улыбкой сказал Лазарев. – У меня ведь и того хуже. Читайте. Здесь написано: «с супругой».

Иверзнев поднял взгляд. Инженер по-прежнему смотрел в тёмное окно, недобро улыбался. Его сильные, коричневые от загара, покрытые трещинами и ссадинами пальцы яростно комкали голубую карточку.

– Да, положение… – Иверзнев поднялся и принялся расхаживать по комнате. – И что же вы намерены делать?

– Ума не пр-риложу! – прорычал Лазарев, с такой силой качнувшись на стуле, что тот снова панически заскрипел. – Выход тут, сами видите, один: сказаться больным и никуда не идти. Ей-богу, запить, что ли?..

– Боюсь, мы с вами не сможем себе такого позволить.

– Не сможем? Это отчего же? Вы, например, Владимиру Ксаверьевичу не подчинены. А я так вовсе человек свободный, хоть завтра с завода уеду. Это от супруги венчаной никуда не денешься, а от начальства…

– Вы меня не поняли. – нахмурился Иверзнев. – Мне тоже бояться нечего, ибо сам я, оставив лазарет без своей персоны, ничего не потеряю, но… Я думаю, что нам всё-таки надо… Да мы просто обязаны явиться на этот приём и проявить там чудеса светского воспитания и дипломатии!

– Вот как? Осмелюсь спросить – чего ради? За каким лешим, чёрт возьми?!

– Затем, что есть последняя возможность договориться с этим… слугой закона. – сквозь зубы выговорил Иверзнев. – Я больших надежд не питаю: если человек глуп, то этого исправить нельзя. Но глупцы как никто любят закономерности и логические построения, я не раз это наблюдал. Может быть, если мы сумеем ему доказать… Буквально на пальцах объяснить, что нет нужды заковывать женщин… Что, чёрт возьми, травный сбор кончится с недели на неделю, а у меня фельдшериц в тайгу не выпускают! Что…

– Я понял, Михаил Николаевич. – перебил Лазарев. Неприятная улыбка исчезла с его лица. – Вы правы, я сам об этом думал… да характер мой не тот! Боюсь сорваться, дерзостей наговорить да ещё пуще всё испортить.

– Это верно, что Тимаев печь опытную не даёт строить? – осторожно спросил Михаил. – Мне Устинья жаловалась, говорит – муж ругается…

Вместо ответа Лазарев произнёс три коротких, энергичных, непригодных для печати слова, подкрепляя каждое ударом кулака по спинке страдальца-стула. Михаил только усмехнулся:

– Однако, вы многому научились у каторжан.

– И главное, всё с этим своим гадостным птичьим хихиканьем! Этак морду морщинками соберёт, клюв свой наморщит и задушевнейшим голосом спрашивает: «Ну зачем вам, Василий Петрович, эти хлопоты? Печь какую-то новую выдумали – к чему? Старые ведь работают – и пусть дальше работают! К чему вам в тайге напрасной опасности подвергаться?»

– «Напрасная опасность» – это, надо полагать, братья Силины без кандалов?

– Они самые… Ну почему, как высокое начальство – так сущий пень еловый без ума и понимания!

– Не сердите Бога. Вспомните нашего Афанасия Егорьича.

– Так ведь исключения только общее правило подтверждают!

На это Иверзнев не нашёлся что ответить. Встав у окна, он осторожно спросил:

– Вам удастся с супругой… договориться?

– Не знаю. – тоже не сразу отозвался Лазарев. – Ежели Лидии Орестовне захочется попасть на этот вечер в качестве порядочной дамы под руку с супругом, – не будет никаких препон. Если же ей захочется поиграть в одинокую женщину – тут уж я и предполагать не берусь… Впрочем, я со своей стороны сделаю что смогу.

Иверзнев молча кивнул, не отворачиваясь от окна.

– Что, кстати, моя Малаша? – глядя в стену, нарочито беззаботным голосом спросил Лазарев. – Вы ею довольны в лазарете?

– Весьма доволен. Очень толковая особа. – серьёзно отозвался Михаил. – Всё на лету схватывает. Устя уже без неё и обойтись не может.

– Обо мне не спрашивает?

Короткое молчание.

– У меня – нет. Возможно, у Усти с ней ведутся какие-то разговоры, но… вы же знаете Устинью. Три слова в день по большому одолженью.

– Может, мне ей заплатить по рублю за слово? – через силу усмехнулся Лазарев. – Вы меня извините, Михаил Николаевич, что я здесь с вами обсуждаю свою частную жизнь… но я без Малаши, ей-богу, стосковался совсем. Надо же мне как-то выбивать себе прощенье и помилование! А она от меня бегает, как от огня!

– Вы ни в чём не повинны, Василий Петрович. В этом-то вся и беда. – хмуро отозвался Иверзнев. – И Меланья не виновата тоже. И что тут можно поделать – право, не знаю… И хватит, хватит долбить мой несчастный стул! Он-то вовсе ни при чём! Давайте спать. Утро вечера мудренее, а у нас с вами завтра ещё и светский выход. Чёрт, и пойти-то не в чем! Василий Петрович, у вас фрак или хоть сюртук приличный имеется? Я на свой единственный год назад синильную кислоту вылил, так им теперь впору полы мыть… Василий Петрович! Вы в такой позиции до утра намерены?..

Ответом ему послужил громкий храп. Лазарев уснул, неудобно навалившись грудью на спинку замученного стула. Некоторое время Иверзнев размышлял, в упор глядя на него. Затем подошёл и с явным усилием наклонил стул. Лазарев успешно свалился на диван, перевернулся на спину и захрапел с утроенной силой.

Гости съезжались к дому начальника завода тёплым вечером. Недавно прошёл дождь, и в воздухе пахло мокрой хвоей. По временам ветерок приносил от завода кисловатый душок перебродившей браги и нестиранных каторжанских тряпок. Раскисшая грязь у самого дома была кое-как забросана досками, и прибывшие гости прыгали по ним, как куры, перебираясь к крыльцу. Собралась вся местная аристократия: полицмейстер Стевецкий с семейством, священник с дочерьми, казначей с выводком племянниц, командир воинской роты, несколько человек ссыльных, обитавших на поселении, заводской инженер Лазарев с супругой и больничный фельдшер Иверзнев – без спутницы. Гостей встречали статский советник Тимаев в парадном сюртуке и мадемуазельТимаева в простом кисейном белом платье, снисходительно одобренном местными дамами. Среди женских нарядов самым блистательным оказался туалет госпожи Лазаревой: вечернее платье из фиолетового муара, собранного воланами внизу юбки, зауженной по последней моде, было встречено восхищёнными и завистливыми вздохами.

– Вот что значит – петербургский шик! – шумно вздохнула майорша Пелагея Алексеевна, сощурив близорукие глаза и силясь запомнить каждую складку на шуршащем фиолетовом чуде. – Шарман! Только и слов найдётся, моя дорогая, что шарман! Сколько же платили за аршин? Ведь не менее восьми рублей было разорения? Да ещё, поди, с полтиной?

– Ах, право, я и не помню. – рассеянно ответила Лидия Орестовна, раскрывая и закрывая веер – единственный во всей дамской компании. От неё пахло пачулями, на пальце блестел огромный голубой бриллиант-солитер. Карие глаза живо блестели из-под мохнатых ресниц, – что не очень вязалось с печальным выражением лица.

– Впрочем, это всё давно уже вышло из моды… Даже и надеть совестно в порядочное общество. – грустно вздохнула она. – Кабы не уверения Владимира Ксаверьича, что здесь будут только свои, почти домашний круг, – я бы и не поехала никуда! И как хорошо, что у вас тут так запросто: замужние дамы вместе с барышнями сидят в одном кругу… В Петербурге такого нет!

– Помилуйте, это всё оттого только, что мало нас тут! – поставив объёмную табакерку на столик, добродушно отозвалась полицмейстерша – дородная особа в платье, обшитом линялыми кружевами времён наполеоновской войны. – Ну зачем же я буду отсылать куда-то Оленьку и Наденьку, ежели им и посплетничать-то не с кем будет! Скучно здесь девицам – ни танцев, ни женихов… Право, не знаешь, как и пристраивать! Проклянут мать с отцом, как в старых девках окажутся!

– Ах, по чести сказать, не знаешь, что и лучше. – мадам Лазарева со стуком закрыла и раскрыла веер. – Между нами говоря, лучше вовсе никакого мужа, чем…

– О, дорогая, дорогая, мы все вам так сочувствуем в вашем несчастье! – наперебой кинулись в утешения дамы. – И вы ни в чём, совсем ни в чём не виноваты! Только пустой, никчёмный человек может так не ценить своего счастья!

Лидия Орестовна лишь тяжело вздыхала, обмахиваясь веером и опустив ресницы. На лице её по-прежнему была печать смиренной скорби.

Лазарев сдержал слово, данное жене, и на своей старой квартире не бывал. Вместо него раз в два-три дня приходил Ефим, который носил воду и рубил дрова, а вскоре появилась и горничная из поселенок: вертлявая, быстроногая Пранька. Тайные надежды инженера на то, что жена вскоре уедет с завода, не оправдались. Лидия Орестовна обосновалась в заводском посёлке уверенно и надолго. Она нанесла визиты лучшим семьям, побывав и у обер-полицмейстера, и у майора Потапенко, командовавшей инвалидной ротой, и у священника. Затем приняла всех у себя, с обворожительной грустью извиняясь за отсутствие супруга. Дамы, очарованные простыми и милыми манерами петербургской дамы, – такой красивой, такой печальной и такой несчастной («Помилуйте, ведь законный муж с каторжной тварью открыто живёт!») – немедленно приняли в ней участие. Теперь Лидию Орестовну каждый вечер звали в гости, на чай, на карточную игру, всячески стараясь утешить и развлечь. Она, в свою очередь, охотно перессказывала петербургские сплетни, показывала модные журналы и выкройки, научила старших поповен делать причёску «Ветерок Парижа» – и тем приобрела их расположение навеки. Почтенная майорша, которой Лидия Орестовна однажды целый вечер сквозь слёзы жаловалась на невнимание и нелюбовь супруга, предприняла даже смелый манёвр и явилась прямо на завод к Лазареву. Тот вынырнул из подвала кочегарки закопчённый, злой и нимало не расположенный к душеспасительным беседам. Пелагея Алексеевна, однако, не спасовала и, насильно усадив Лазарева на лавку в конторе, принялась на все лады превозносить его супругу и взывать к совести беспутного мужа. Некоторое время Лазареву оказывало посильную помощь хорошее воспитание. Но через пятнадцать минут майоршиной речи воспитание пало смертью храбрых, – и Лазарев, невежливо перебив даму, сказал ей несколько тихих слов. Через мгновение Пелагея Алексеевна вылетела из заводской конторы как всполошённая наседка, раздуваясь и кудахча от возмущения.

– Безнадёжен… Воистину, медведь! Что за неуважение, что за наглость! Пфуй, а ещё благородный человек, из порядочной семьи! Ноги моей более здесь не будет!

– Сделайте одолжение, мадам Потапенко. – нахально сказал ей вслед Лазарев и под смех караульных солдат скрылся в конторе. Более никто из заводских дам не пытался воссоединить супругов Лазаревых. Лидия Орестовна же, поразмыслив, решила, что печаль и бледность ей к лицу, следовательно – пусть пока всё остаётся как есть.

Чуть поодаль, у пианино, собрался кружок девиц. Платья поповен, сшитые из плотного гроденапля и посаженные на внушительные, гремящие от крахмала нижние юбки, делали четырёх сестёр Богоявленских похожими на чайных баб. Девиц, впрочем, это ничуть не смущало, поскольку материя была самой дорогой в Иркутске и выписанной из лучшего магазина. Платья дочерей полицмейстера, Оленьки и Наденьки, были не так роскошны, но зато обшиты кружевными накрахмаленными плерезами, которые осыпали на паркет мучную пыль. Племянницы казначея, три весёлые рыженькие хохотушки, нарядились в простые холстинковые туалеты, на которые, впрочем, было нашито столько оборок и бантов, что юбки напоминали капусту в огороде. Среди этого общества самым невзрачным казался наряд виновницы торжества. Любопытные девичьи глаза тщетно высматривали на имениннице украшения: их не было. Даже бриллиантовый браслет, который при восхищённых вздохах всего собрания был преподнесён Наташе любящим отцом, недолго красовался на её запястье и сразу же после ужина куда-то исчез.

Первой не выдержала старшая поповна:

– Натали, неужто вы браслетку обронили? Может, ещё не поздно приказать поискать? Не дай бог, затопчут, вон сколько народу-то… – озаботилась она. Наташа, которая в это время что-то увлечённо объясняла мадемуазель Стевецкой, умолкла на полуслове и недоумевающе взглянула на свою гостью.

– Браслет?.. Ах нет, он не потерян. Я его просто сняла.

– Но зачем же, ma cherie?! Великолепная вещь! Ваш папенька вас так осчастливил! Помилуйте, я вот никогда и мечтать о таком не могла!

– Да… конечно, браслет очень красивый. – виновато подтвердила Наташа. – Но я, понимаете, никак не могу привыкнуть к украшениям. Всё время кажется, будто мешают…

– Это бриллианты-то мешают?! – ужаснулась Аполлинария Фёдоровна.

– Натали права. – надменно подтвердила Надин Стевецкая. – У меня кузина Мари воспитывалась в Смольном, так она рассказывала, что им ничего такого не позволяют. Видимо, до сих пор это не изменилось?

– Боже, как скучно это, должно быть… – вздохнула Дарья Фёдоровна. – Нас, слава богу, папенька с маменькой никуда от себя не отсылали: дома всему научились. А в пансионах этих, рассказывают, такие страсти! И кормят-то ужас чем, и одевают в казённое, и корсеты эти… и то нельзя, и это не сметь… Конфект – и тех не увидишь!

– Ну, это, положим, дело ловкости. – пожала плечами Надин. – Всегда можно ухитриться, верно ведь, Натали? А без корсета – положительно невозможно! Ведь ни в одно платье тогда не влезть!

– Отчего же… Если шить самой на себя, а не заказывать у модистки… – Наташа снова улыбнулась, глядя на изумлённые лица новых подруг. – У нас перед выпуском, не поверите, серьёзно обсуждался вопрос – нужны корсеты или нет? Наш Константин Дмитрич, инспектор, полагал, что незачем разумным барышням тратить столько времени на эти «инквизиторские приспособления» и… – она осеклась, заметив, что повергла барышень в полное недоумение.

– Натали, мы, должно быть, вас не поняли, – переглянувшись с остальными, осторожно начала Надин. – Вы должны нас извинить: здесь, в провинции, в глуши, все новости приходят поздно… Но может ли инспектор… мужчина… вмешиваться в подробности дамского туалета?

– Ах, он во всё вмешивался! – весело подтвердила Наташа, и в глазах её запрыгали ласковые искорки. – Вы вообразить себе не можете, mesdames, каков этот человек – наш Ушинский! Всё успевал! Со всеми сражался! Самой мадам Леонтьевой не боялся, нашей maman, – а для этого ведь Роландова смелость нужна! И никогда на нас времени не жалел!

– Должно быть, его все обожали? – в нос произнесла Надин.

– О-о, вот этого Константин Дмитрич вовсе терпеть не мог! – рассмеялась Наташа. – Ужас как бранился, когда мы в первое время пытались… Ну, согласитесь, действительно глупо облить человеку шляпу духами! Да ещё ждать, что он придёт от этого в восторг! Зато сколько всего интересного он нам рассказывал! Приходилось учиться читать по-новому и…

– Боже мой! – недоверчиво протянула Надин. – Что нового могло найтись во французском языке?

– Мы читали по-русски! Пушкина, Лермонтова… Ой, сколько же было шума, когда он нам дал «Героя нашего времени» да ещё велел делать выписки – что там для нас непонятного… У меня выписок, кажется, оказалось больше, чем весь роман целиком! И всё равно половины не поняла!

– Вам позволяли читать романы? Русские?! – с ужасом переспросила одна из поповен. – Господи милосердный, не могу поверить!

– Отчего же?

– Помилуйте, да это же неприлично! – всплеснула полными, мягкими ручками Александра Фёдоровна. – Девица – с книжкою… фу! Нам батюшка только жития даёт! И то велит глаза не портить, а наизусть читать!

Девушки негромко рассмеялись.

– Александрин, ну какого мнения будет о нас Натали? – укорила подругу Надин. – Безусловно, читать можно! Я сама люблю стихи и, когда вы будете с визитом, покажу вам мой альбом… но мужское чтение и женское – есть предметы разные!

– Мне так вовсе не казалось. – тихо, но упрямо возразила Наташа. – Разобраться можно в любой книге, если читать внимательно! В нашем институте это, слава богу, поняли и не запрещали нам… А Константин Дмитрич прямо настаивал, чтобы мы в день несколько часов отдавали чтению и размышлениям о прочитанном! Было тяжело, конечно, но…

– Тяжело?! – воздела глаза к потолку казначейская племянница – розовая, воздушная Ниночка. – Силы небесные, да я на первой же строке заснула бы, а на второй – умерла! Натали, так неужто это всё ваши книги прибыли? Те четыре ящика, которые в прихожей стоят?

– Пять. – смущённо поправила Наташа. – Они такие тяжёлые, что как встали в прихожей, так – ни туда и ни сюда! Один я уже успела потихоньку разобрать, а до остальных ещё руки не дошли. Папенька каждый день обещает позвать человека, который мог бы их распаковать, – и всё недосуг. А мне так скучно без чтения… Всё кажется, будто… – и снова она не договорила, заметив, что девицы уже посматривают на неё с опаской. Повисла неловкая пауза. Вспомнив о своих обязанностях хозяйки, Наташа набрала воздуху и храбро продолжила:

– А ещё мы в институте учили такие чудные стихи! Это нам ввели вместо классных сочинений! Константин Дмитрич считал, что необыкновенно глупо описывать на пяти листах восход солнца, если ты его ни разу в жизни не видела! Знаете, я после этих его слов решилась целую ночь не спать и сидеть на окне в дортуаре, – оно у нас как раз выходит на восток, – чтобы увидеть, наконец, этот рассвет!

– И что же? – кисло спросила Александра Фёдоровна.

– Так ничего и не вышло: заснула я, mesdames! – весело созналась Наташа. – И, вообразите, свалилась с подоконника, заработала преогромный синяк, разбудила весь дортуар… Ужас сколько шуму было! И сочинения-то, что самое-то обидное, так и не написала… Ну, думаю, непременно посмотрю рассвет здесь, в Сибири! Я после выпуска имела долгий разговор с Константином Дмитриевичем, и он мне положительно завидовал, что я еду сюда!

Тут имениннице пришлось прерваться: её перебил дружный возмущённый вздох.

– Да чему же здесь завидовать?!! – почти в голос вскричали поповны. К ним немедленно присоединились и остальные:

– Натали, вы просто не знаете, не понимаете, как здесь ужасно, несносно, ску-у-учно! Общества нет! Заняться нечем! Все модные фасоны доходят до нас, когда в Петербурге их уже три года как никто не носит! И за теми нужно ехать в Иркутск! На весь город всего одна отпущенница умеет более-менее прилично шляпку перетянуть! А очередь к ней такая, что нам и втиснуться некуда! А зимой-то, зимой тоска какая! Только и делаем, что сидим всем обществом у Надиньки и Олиньки, там есть пианино… Так ведь и романсы, и песни все сто раз перепеты, а новых нот не достать! Ну и, конечно, жениха найти – легче удавиться! Сами видите, – инвалидная рота да казаки! Ваш папенька нам нынче такое удовольствие, такой несравненный плезир доставил! Прежний начальник был сущим пустынником! Не терпел никакого общества! Сам в гости не ходил и никого к себе не звал! А сейчас такое чудо – музыка, бал! И пирожные прелестные!

Наташа украдкой посмотрела в другой угол залы, где за зелёными столами собралось всё мужское общество посёлка, – и её взгляд немедленно был замечен Надин Стевецкой.

– Ничего достойного, Натали, ни-че-го! – усталым голосом разочарованной в жизни женщины подтвердила она. – Сами видите… Не то что замуж выйти – тур вальса сделать не с кем! Вас, я думаю, папенька ещё пристроит, если будет вывозить в Иркутск, – а нам, несчастным, вовсе надеяться не на что! У меня самой расчёт лишь на то, что осенью меня на весь сезон забирает к себе тётя из Екатеринбурга. Вот там в самом деле можно будет попробовать… И то не знаю, что делать со своим кошмарным французским! И танцевать разучилась вовсе! Боюсь, что опозорюсь… Вы знаете падэспань?

– Я понимаю, mesdames… Должно быть, это ужасно. – Наташа старательно подбирала слова, чтобы не обидеть новых подруг. – Вероятно, здесь в самом деле может быть скучно, если ничего не делать. Наверное, книги тоже приходится выписывать из Иркутска?

Все озадаченно примолкли.

– Право, не знаю, Натали. – наконец, пожала плечами Надин. – Мы никогда об этом не думали… А заняться, уверяю вас, совершенно, совершенно нечем! Сами же видите – медвежий угол!

– Но… как же… А завод?

– Помилуйте, но там же одни каторжане! – дружно всплеснули руками поповны, с ужасом глядя то на Наташу, то друг на дружку. Посмотрев на их изумлённые, одинаково круглые лица с одинаковыми ямочками на щеках, мадемуазель Тимаева вздохнула и предложила ещё пирожных и морсу. Предложение было встречено с восторгом, – а полчаса спустя объявили танцы.

Надин Стевецкая оказалась права: с кавалерами в заводском посёлке была сущая беда. Более-менее сносно умели танцевать Иверзнев и Лазарев – выпускники военных корпусов. Но инженер при первых тактах вальса, извергнутых небольшим оркестриком из двух скрипок и фагота, даже не повернул головы, продолжая ожесточённый спор с хозяином дома:

– Но, послушайте же, господин статский советник! Ведь все подготовительные работы данным-давно закончены! Мы сами глину и нашли, и копали, и возили! Ни единой пары лишних рук не потребовалось, производство не в ущербе! Кирпичи готовы! Зачем же вы не позволяете, Владимир Ксаверьевич, – не понимаю!

– Василий Петрович, дорогой мой, что ж вы горячитесь так? – Тимаев улыбался всеми морщинами, покачивая в такт вальса пустым бокалом. – Ведь был уже у нас с вами разговор… Далась вам эта печь! Ведь и без неё завод превосходно работает!

– Ничего превосходного, воля ваша, не вижу! – упрямо гнул своё Лазарев. – Каждый год по две печи выходят из строя…

– … ну так и чините их! Вам за это жалованье платят!

– А пожары? – мрачно спросил инженер. – Три года назад из-за вот такой развалюхи чуть завод не сгорел! Мне после этого Афанасий Егорович и разрешение дал – налаживать новые печи! Ведь народу сколько страдает из-за этого!

– Это вы о каторжанах? – отмахнулся бокалом Тимаев. – Что ж… Здесь – каторга, а не пятигорские курорты! И мы с вами здесь вовсе не затем, чтобы отбросам общества облегчать заслуженное наказание! Право, не понимаю, зачем Афанасию Егоровичу понадобились все эти глупости. Всё ведь просто на самом деле – есть начальство, есть его распоряжения, есть закон. Следуй всему этому – и будь прав перед Богом и людьми!

– Только-то? – с каменным лицом спросил Лазарев. Тимаев покровительственно кивнул и, давая понять, что служебный разговор окончен, с улыбкой указал на оркестр:

– Недурно получилось, как на ваш взгляд? Набрал среди поселенцев! Ведь отлично, канальи, сыгрались за два дня, вы не находите?

– Угу…

– Отчего же вы не танцуете, Василий Петрович? Барышни уже измучились: им так редко доводится… Право, даже несколько безжалостно с вашей стороны!

– Не люблю, признаться, танцев. – сквозь зубы отозвался Лазарев. И, не давая начальнику завода продолжить легкомысленную тему, быстро спросил, – Надеюсь, вы хотя бы Силиных оставите при мне? Поведение у них безупречное, за четыре года – без нареканий, и они многому успели научиться. Просто грех будет их посылать обратно в кочегары. Сэкономите на вольных мастерах, Владимир Ксаверьич!

– Господи, да что же вы даже в праздник о делах? – уже слегка раздражённо заметил Тимаев. – Ну Бог уж с вами, оставляйте себе этих разбойников. Будто мало лазарета, где вы с Иверзневым себе всю красоту с завода собрали! – статский советник лукаво усмехнулся. Лазарев молча смотрел в темнеющее окно.

– Ну, полно, полно из себя Каменного гостя строить, Василий Петрович! Я и сам молодым был и ничуть не осуждаю… А вот позволите ли вы вашу супругу на вальс пригласить?

– Сделайте одолжение.

– И сделаю! И с вас на том свете, поверьте, Господь взыщет за то, что такую женщину лишаете своего внимания! Тщусь вас понять, Василий Петрович! Просто какое-то преступное расточительство с вашей стороны! Неужели такие красавицы на дороге валяются?

Лазарев, сдерживаясь из последних сил, пожал плечами и покосился в дальний угол, откуда слышался звонкий голос Лидии Орестовны. Тимаев, продолжая смеяться, направился к дамам. Там его встретили радостными возгласами, и через минуту начальник завода уже кружил в танце мадам Лазареву. Фиолетовый муар раздувался колоколом, женщина улыбалась, опустив ресницы, и что-то чуть слышно говорила своему кавалеру. Лазарев проводил пару исполненным отвращения взглядом и решительным шагом отправился в сени – курить.

Иверзнев тем временем смущённо усаживал в кресло у стены запыхавшуюся мадемуазель Тимаеву.

– Наталья Владимировна, вы меня, ради Бога, простите! Я вовсе одичал за последние годы… Я вам сильно ногу отдавил?

– Да нет же, напротив…это же я вам на сапог наступила! Права была наша maman насчёт того, что я в первый же свой выход опозорюсь! – огорчённо говорила Наташа, обмахиваясь, за неимением веера, старым журналом «Современник». – Так и вышло. Мне, право, Михаил Николаевич, очень-очень неловко… Пригласите Наденьку Стевецкую, она превосходно танцует!

– Вовсе не о чем тут страдать, поверьте. – Михаил сел рядом, сделав вид, что не слышал последней фразы. – Танцы – занятие весёлое, спору нет, но бестолковое. Усилий и времени кладётся тьма, а ради чего? Изящные телодвижения и пустая болтовня… – он умолк на полуслове, сообразив, что девочку, только что вырвавшуюся из стен института, его слова могут болезненно шокировать.

«Полез, дурак, к ребёнку со своей моралью…» – с досадой подумал он. – «Им в институте шесть лет вдалбливают, как танцами и манерами женихов приманить! А ты в первый же вечер бьёшь об пол хрустальные мечты! Нашёл перед кем развивать передовые идеи…»

– Не хотите ли морсу, Наталья Владимировна? Я принесу. – с запинкой спросил он – и вдруг заметил, что девушка смотрит на него с радостным изумлением.

– Так вы тоже танцев не любите, Михаил Николаевич?! Боже мой, а я была уверена, что одна такая на весь свет… Надо мной всегда все смеялись! Впрочем, вы мужчина, вам можно…

– Не понимаю, над чем тут смеяться. – искренне сознался Иверзнев. – Я и балета никогда понять не мог. Все эти неестественные позы, вывернутые конечности и суставы, всё фальшиво насквозь… А вот вы видели когда-нибудь, как пляшут в деревнях? Или в цыганских таборах? Два года назад здесь жила одна цыганка, – так она могла показать такую пляску, что весь завод вокруг стоял и ахал! Плясала, не поверите, по полчаса без передыху!

– Ах, вот бы мне посмотреть! – всплеснула руками Наташа. – Но, вы сказали, её уже здесь нет?

– Бежала вместе с мужем позапрошлой весной. Ещё и с грудным младенцем на руках!

– Их не поймали?

– Цыгане знают толк в побегах. Но вы не огорчайтесь, Наталья Владимировна. Здесь и без Катьки есть на что взглянуть. – говоря, Иверзнев испытующе смотрел на девушку. Та ответила ему ясным, заинтересованным взглядом.

– О, я очень бы хотела… Может быть, от меня здесь могла бы быть какая-то польза? Папа вот со мной спорит, а я думаю… мне кажется… что глупо жить на свете вот такой бессмысленной куклой. Ни труда, ни прока, ни облегчения кому-то от твоего существования…

– Этому сейчас учат в Смольном институте? – пристально, без насмешки глядя на взволнованную девушку, поинтересовался Иверзнев.

– Да… То есть, нет, не совсем… Это наш инспектор… Да вам, должно быть, неинтересно вовсе! – совсем смешалась, вся порозовев, Наташа.

– Напротив, очень интересно. – улыбнулся Иверзнев. – Знаете, Наталья Владимировна, когда вы так говорите, то очень напоминаете мою сестру. Вера тоже оканчивала курс в институте и суждения имела такие же… Кстати, одному нужному делу вы уже можете помочь – если, конечно, пожелаете.

– В самом деле? – обрадовалась Наташа. – Вы меня не разыгрываете? Но чем же я могу быть полезна?

В двух словах Михаил рассказал о Василисе. Наташа слушала внимательно, серьёзно, не сводя с собеседника задумчивого взгляда, – и Иверзнев с изумлением чувствовал, что его неудержимо тянет улыбнуться этой серьёзной барышне, которая не любит танцев.

– …и положительная реакция – исключительно на цветы! – закончил он. – Причём не на сорванные, а растущие в земле! Ваша пеларгония… то есть, герань, помните? – просто чудо сотворила!

– А я-то думала, зачем ему понадобились эти цветы! – обрадованно подхватила Наташа. – Этот Антип – муж вашей Василисы? Или жених?

– Не то и не другое… пока. Мы боимся загадывать. И вот, я хотел попросить вас – может быть, не жаль будет пожертвовать какой-нибудь отросток или листочек, который способен прижиться? Право, очень интересно наблюдать динамику исцеления…

– Ах, да зачем же отросток? – весело перебила Наташа. – Я и целый цветок могу отдать! У меня есть прекрасный розовый «ванька мокрый»… и огромная белая герань! Если это может помочь, то хоть завтра и заберите! А… мне можно будет прийти и посмотреть лазарет? Я тогда сама и принесла бы цветы!

– Право, не уверен, что вам понравится. – помолчав, заметил Иверзнев. – Каторжане – народ маловоспитанный… ругаются… звуки всякие издают… Да и крови с грязью много. Боюсь, ваш папенька не одобрит.

Наташа тяжело вздохнула:

– Может быть, смогу его уговорить… Невозможно же целыми днями сидеть дома и ничего не делать! Очень обидно, что я ничего не умею. Я пробовала говорить с папенькой об этом, но он и слушать ничего не хочет! Он вовсе не хотел везти меня сюда и очень боится…

– Бояться здесь нечего. – заверил Иверзнев. – Конечно, люди на заводе разные попадаются… как и везде. Но бояться не нужно. Надеюсь, что, пожив здесь какое-то время, господин Тимаев изменит своё мнение о здешнем населении. Может быть…

Договорить он не успел: к ним подошёл хозяин дома под руку со смеющейся мадам Лазаревой. После вальса Лидия Орестовна стала ещё прекрасней: карие глаза весело блестели, грудь волнующе вздымалась в низком декольте, а слегка растрепавшиеся локоны причёски лишь добавляли молодой женщине шарма. Тимаев, запыхавшийся и явно уставший, не сводил с неё взгляда.

– Наташенька, ну можно ли сидеть на месте во время бала? – шутливо обратился он к дочери. – Что подумают наши гости о тебе? Ты ведь прелестно танцуешь! Нельзя же, в самом деле, тратить юность только лишь на книги? Лидия Орестовна, вы ведь со мной согласны?

– О, полностью! – блеснув зубами и мастерски дрогнув ресницами, подтвердила Лазарева. – Вы, Натали, не успеете оглянуться, как молодость за поворотом останется – и помянуть будет нечего! Неужто Михаил Николаевич вас не пригласил?

– Мы были слишком увлечены разговором. – пояснил Иверзнев вместо запнувшейся Наташи. – Право, Наталья Владимировна высказывает весьма интересные мысли…

– Вот так я и знал! – горестно собрал морщины на лбу Тимаев. – Мысли! Помилуйте, какие же мысли могут быть у девицы шестнадцати лет?! Ещё в Петербурге и я, и тётушки ей твердили: не увлекайся чтением чрезмерно, тебе это вовсе ни к чему… Нет! Никого не слушала! А я, каюсь, всегда у неё на поводу иду: хочет книжек – пожалуйста…

– Напрасно, напрасно, Владимир Ксаверьич! – звонким колокольчиком рассмеялась Лазарева. – Повзрослев, Наталья Владимировна вас за это не поблагодарит!

Наташа молча улыбнулась, и Михаил невольно удивился: как мгновенно изменилось, стало холодным и замкнутым это нежное, почти детское личико. Бросив на смеющуюся Лазареву негодующий взгляд, он поспешно сказал:

– Позвольте вас ангажировать на котильон, Наталья Владимировна. Ваш папенька прав: на балу, пожалуй, стоит всё же танцевать.

Он поднялся и увлёк Наташу к центру залы. Тимаев галантно усадил Лазареву на стул у стены и отправился за морсом. Оставшись одна, Лидия Орестовна украдкой поискала глазами мужа. Того нигде не было.

– Мерзавец… – вполголоса пробормотала она. И тут же радужно улыбнулась подошедшему к ней с тарелкой пирожных одышливому и усатому полицмейстеру Стевецкому.

– Ах, как это кстати, Парамон Модестович! Безе… Мои любимые! И как вы только узнали, проказник?!.

Танцы закончились заполночь. Уставшие, довольные гости долго толкались в сенях, благодаря хозяев за прекрасный вечер.

– Так вы обещали. – вполголоса напомнил Иверзнев, кланяясь Наташе.

– Я всё помню. – заверила она, опускаясь в лёгком реверансе. – Завтра же пришлю цветы.

«Какая замечательная девчушка!» – думал Михаил, идя по тёмной, мокрой заводской улице. – «И кто бы подумать мог, что такая дочь может появиться у такого папаши… Уму непостижимо, как она выдержала целый вечер в кругу этих глупых куриц! Пташка шестнадцати лет – а уже серьёзно думает о том, кому и чем может быть полезна. Тяжко ей здесь будет, что и говорить. Да ещё и папенька – набитый дурак! С такими договориться немыслимо, ибо чужих слов эти господане понимают. Как это у Лермонтова о Грушницком? «Спорить с ним невозможно: он не отвечает на ваши возражения, он вас не слушает…» У Василия Петровича, кажется, так ничего и не вышло! Впрочем, глупо было и надеяться. Напрасно только, бедный, выдержал этот вечер с танцами, морсом и собственной супругой. Хороша, конечно, божественно, нечего сказать… Но что-то в мадам Лазаревой есть противное до невозможности! А вот в этой девочке, Наташе – нет… И, похоже, испортить её не удастся даже здешнему светскому обществу. Куда какой серьёзный воробей!» – Михаил улыбнулся собственным мыслям. Длинным мальчишеским прыжком перелетел огромную лужу, не рассчитав, поднял фонтан брызг, неожиданно для самого себя рассмеялся в кромешной темноте и зашагал к лазарету.

– Барышня, сидели б вы лучше дома! Ну, куда, право, без папенькиного дозволенья собрались?

– Почему же без дозволенья? – Наташа поставила на перила крыльца горшок с развесистым бальзамином. Второй горшок, – с белой геранью, – вынесла горничная. – Ты же сама слышала – я спрашивала за завтраком разрешения, и папенька позволил!

– Да?! Это как же он позволил, разрешите узнать?

– Да так же, как всегда! «Как мне, Наташа, надоели твои вечные глупости!»

– Ну, это вовсе и не как всегда! – возразила горничная. – Ежели б он, барышня, сказал: «Делай что хочешь, я всё равно не в силах с тобой справиться!» – тогда б и можно было. А коль уж не договорил, стало быть…

– А теперь папенька на службе, а я дала слово господину Иверзневу, что принесу эти цветы! И принесу!

– Небось и сами поволочите тяжесть этакую? Мне-то с вами бечь вовсе некогда! Обождите хоть, покуда уборку закончу…

– Я не буду ждать! Здесь дела на одну минуту, лазарет в двух шагах! – решительно сказала Наташа, отстраняя горничную и накидывая на плечи лёгкую тальму. – А горшки мне донесёт Волынин… Волынин, донесёте, не правда ли? Не тяжело будет сразу два горшка?

– Слушаюсь, барышня. – с усмешкой пробасил скучавший у забора казак. – Это для нас пустяки!

– Ну, вот и чудно. Агаша, не волнуйся, я прямо из лазарета пойду к Стевецким, они давеча приглашали на чай. – Наташа передала бальзамин казаку, сама подняла герань и уже из-за калитки крикнула, – И не разбирай без меня книги, я потом ничего не смогу найти!

– Ишь ты, попрыгала… Дотемна ворочайтесь, барышня! – с напускной строгостью крикнула вслед горничная. – И пусть вас проводит кто от Стевецких! Ежель чего – мне ведь отвечать-то!

В ответ прилетело весёлое: «Не беспокойся, мой друг!» Агаша вздохнула, улыбнулась и проворчав: «Чисто коза поскакала!» принялась смахивать веником с крыльца просыпавшуюся из горшков землю.

До лазарета дошагали быстро, и в «лаборатории» Наташу приняла Устинья.

– Здравствуйте, барышня, – осторожно сказала она. – Это куда ж такую красоту-то?

– Волынин, пожалуйста, поставьте здесь, спасибо… И можете идти… Здравствуйте! Вы – фельдшерица? Я очень рада знакомству, меня зовут Наталья Тимаева.

Устинья, к которой впервые в жизни обратились на «вы», на всякий случай поклонилась в пояс и украдкой огляделась в поисках доктора. Иверзнев вышел из «смотровой», вытирая руки полотенцем.

– Добрый день, Наталья Владимировна! Вы, я вижу, уже с Устиньей познакомились? Она и есть тут настоящий врач, я у неё на подхвате…

– Ну что за глупости говорите, Михайла Николаич, слушать совестно! Барышня, вы вниманья не обращайте… Какие цветы-то красивые – страсть!

– Это для вашей Василисы. – смущённо сказала Наташа, осматриваясь в светлой, чистой, отскобленной добела комнате. – Михаил Николаевич вчера сказал мне, что она…

Недоверчивое лицо Устиньи сразу же просветлело. Повернувшись, она громко крикнула:

– Васёна! Живо сюда беги! Бросай свою тряпку, беги!

– А чего? – из сеней, на ходу обдёргивая подоткнутый подол, вышла Василиса. Её узкие маленькие ступни оставляли на половицах мокрые следы, толстая коса была небрежно скручена на затылке. Увидев барышню, она испуганно попятилась.

– Да ты не бойся! – весело сказала Устинья. – Барышня добрая, она для тебя цветов принесла! Цветов!

Глаза Василисы засветились из-под низко надвинутого платка живым и страстным блеском. Неловко поклонившись барышне, она впилась взглядом в растения.

– Батюшки… красота-то какая! Мне?! Благодарствую, барышня! Уж и чем отслужить, не ведаю! И как не пожалели-то? «Ванька мокрый», поди, года три уж у вас обретается? Вон как разросся-то!

– Тебе нравится? – обрадовалась и Наташа. – Ну, и очень хорошо! Кстати, может быть, ты додумаешься, что с ним делать? Он каждый раз сбрасывает бутоны! Просто хоть плачь!

– Это ему сухо, видать. – задумчиво сказала Василиса, не замечая, каким радостным взглядом обменялись Устя с Иверзневым. – Он ведь, барышня, на то и «мокрый», что без воды ему вовсе худо… прямо как траве болотной! А впотьмах и вовсе не зацветёт! Ежели вот, к примеру, его на солнечное окно выставить да каждый день под корешок настоянную воду лить…

Дискуссия о воспитании бальзамина затянулась на добрых полчаса. Василиса жадно рассматривала свежие стрелы листьев, завязи розовых бутонов, на пальцах показывала, сколько воды и в какие часы требуется impatiens[4] вообще и impatiens velvetea[5] в частности, растирала в пальцах землю из горшка и озабоченно пробовала её на вкус. Её синие глаза сияли, ровные красивые зубы светились в улыбке. Наташа со всем соглашалась, кивала. Восхищённо, словно античную статую в галерее, разглядывала Васёну.

– Господи, как же она феноменально хороша! – вполголоса выговорил Иверзнев, тоже глядя на Василису. – Даже страшно смотреть! Все римские Венеры и Афродиты меркнут! Устя, нужно срочно пристроить её замуж за Антипа, – иначе здешний народ сорвётся с цепи. Я знаю что говорю! В палате третьего дня опять морды били друг дружке! Теперь уже не прикроешься тем, что она убогая! Просто прекрасная женщина в абсолютно здравом уме! Послушай, как она разговаривает! Связно, скоро, разумно! А ведь всего три месяца прошло!

– Господи, Михайла Николаевич, да нешто я спорю? – отозвалась Устинья. – Я бы только свечку Богу поставила!

– Так поговори с Антипом! Чего он дожидается?!

– Не… Тут наскоком нельзя. – вздохнула Устинья. И загрустила о чём-то, глядя через плечо Иверзнева в роящееся солнечными пылинками окно. Однако, долго стоять в покое ей не дали: в комнату заглянула Меланья и сердитым жестом позвала Устю. Следом ушёл и Иверзнев, легкомысленно оставив гостью наедине с Василисой. Впрочем, обе этого даже не заметили.

– Васёна, так ты здесь работаешь?

– Куда «работаю», барышня… Работают Устя, да Малаша, да барин, а я – так… Воды принести, полы помыть. Вот иногда снадобье какое попроще сболтать Устя Даниловна дозволит… Сами видите, у неё все стены завешаны.

– А я-то думала – это просто для хорошего запаха…

– Скажете тоже! Всё лекарская травка, всё в дело пойдёт! Каждый день, почитай, из тайги несём. На той неделе малины принесли четыре туеса, сушить разложили… – при слове «малина» Василиса вдруг перестала улыбаться и серьёзно задумалась. Наташа жадно рассматривала висящие вдоль стен пучки уже подсохших и ещё свежих трав, соцветий, корешков. На длинном некрашеном столе лежал, источая медовый запах, целый ворох донника. Рядом из корзины топорщились угрожающего вида лохматые корни.

– А почему вот это не висит на стене?

– Ась, барышня?.. А с этим не успели ещё. Уж позвольте, я прямо сейчас начну. А то до ночи так руки и не дойдут, Устя Даниловна осерчает… – говоря, Василиса уже ловко разбирала упругие, пачкающиеся зеленью стебли донника. С длинных соцветий ей на колени сыпалась золотистая пыльца. Наташа зачарованно наблюдала за её действиями.

– Как ты ловко… А можно мне тоже?

– Отчего ж нет? Только по многу в пучок не берите. А то серёдка запреет. Вон, стебелёчком связать, и…

– Ой, он у меня сломался!

– Это пустяки, другой возьмите. И лучше потоньше, а то вдругорядь сломается. Ручки не наколите, донник – он хитрый… да ведь не отмоете опосля!

– Это ничего, ничего… Смотри – получилось! Как же тут хорошо пахнет, как в раю! Жаль, что у меня нет карандаша, я бы сделала набросок… – сокрушалась Наташа, глядя на то, как Василиса ловко и быстро связывает стебли донника и вешает пучки на суровую нитку. Пока барышня справилась с двумя пучками, Василисина нитка уже была вся унизана золотистыми вениками.

– А что потом с ним делать?

– Ну, много чего! Во-первых, от кашля да мокроты. Потом ещё от чирьев годится. Ежели нарвёт где или бубунька вскочит…

– Бу… кто?

– Это такая шишка красная, от грязи больше случается. А как лопнет – так смердит от неё сильней, чем от худого порося! Всякое тут, на заводе, случается… – тут Василиса, наконец, заметила побледневшее лицо барышни и осеклась. – Да вам оно ни к чему…

– На… напротив, мне очень интересно! – храбро заверила Наташа. – Вот если бы я умела лечить, как ты…

– Я, барышня, ничего не умею. Это Устя Даниловна у нас фершалка… Дядя Сидоров, да куда ж ты в сапогах-то?! Сколько раз говорено было! Устя Даниловна заругается!

– Извиняемся. – прогудел конвойный солдат, заглядывая из сеней. – Только примите тут у меня Синицу, железа ему растёрли опять… Тесно слишком заковали, переменить надобно, а до начальства не доищешься! Устя Даниловна занята, что ль?

– Перация у них. – сурово сказала Васёна, смахивая с колен пыльцу донника. – Да я сама всё сделаю. Заводи. Железа-то сняли?

– Знамо… Синица, заходь! Да смотри у меня, мор-рда!.. – далее послышалось энергичное нецензурное напутствие, и в дверь несмело шагнул худой и грязный мужичок в драной рубахе. Одна щиколотка у него была обмотана серой тряпкой. На другой красовался браслет кандалов с тянущейся за ним цепью.

– Ну что – довёл до последнего? – сурово спросила Василиса. – Учишь вас, беспутных, учишь… Садись, горе луковое!

В голосе у неё зазвенели явные Устиньины интонации, и конвойный у двери только хмыкнул. Но, заметив Наташу у стола, сразу же перестал улыбаться. Стянул шапку, поклонился. С опаской спросил:

– Васёна, может, опосля зайтить?

– Чего дважды человека гонять? Синица, садись на лавку, я сей минут…

– Устю Даниловну бы. – осторожно попросил Синица.

– Заняты они. Да невелика работа, сама сделаю. – Василиса потянулась к обливному горшку на полке, замотанному тряпицей. Синица, вытянув тощую шею, с опаской следил за ней.

– Васёна, я могу помочь? – несмело спросила Наташа.

– И господь с вами! Нечего и глядеть! – отмахнулась Василиса. – Нам-то привычно, а вам без сноровки негоже… Вы вот донник довяжите да сюда не смотрите. Ещё ведь и дух нехороший пойдёт… Пойдёт ведь, Синица?

Тот обречённо кивнул и принялся разматывать грязную тряпку. Василиса сосредоточенно мыла руки под рукомойником. Наташа старалась не дышать. На её лице застыла страдальческая гримаса. Конвойный солдат с недоверием посматривал на неё от дверей и качал головой.

Лидия Орестовна проснулась поздно. Бревенчатые стены комнаты уже были залиты горячим полуденным солнцем. Широкий луч лежал прямо на подушке, и в сияющем, выросшем от пола до потолка столбе роились пылинки. Лазарева улыбнулась, наморщила нос и спряталась от луча под одеяло. Она прекрасно выспалась, но тело ещё было полно тёплой истомы, а воспоминания о вчерашнем бале озорно и весело искрились в мыслях.

«Провинциально, конечно, ужасно… Эти курицы в гроденапле и линялых кружевах, пф-фу… И ни одна не умеет прилично танцевать! Даже девчонки! Мужчины, впрочем, не лучше. От полицмейстера селёдкой и чесноком разило несносно! Барышни – дурочки все до единой, но откуда же им, бедным, чему-то научиться?.. Натали Тимаева – хуже всех. Уж если ей за семь лет в институте не внушили, что незачем демонстрировать на людях свои синие чулки – теперь уж ничем не помочь… Женихов здесь и так не сыскать днём с огнём, а если девочка будет так себя вести – не выйдет замуж и в Иркутске. А Тимаев, однако, недурён! Ухаживает по-пански, выглядит пристойно, и поговорить с дамой, и потанцевать… Чему ж, однако, удивляться: человек из столицы! И за что его загнали в эту глушь?.. Староват, конечно, немного, но уж на безрыбье… Базиль этот, мерзавец, – бросил меня сразу же, как вошли в залу! Сколько, однако же, желчи и мелочности в человеке! Стоял пень пнём, изображал из себя Чайльд Гарольда… с его-то топором рубленой рожей! Разумеется, что изысканную женщину ему не потянуть… Вот каторжные кухарки – это по нём! Ах, как жаль, что нельзя вернуть себе девичью фамилию! Как прежде было красиво – Лидия Бжезиньская! А теперь что?.. Лазарева какая-то, совсем по-деревенски… тьфу! Ну и чёрт с ним, с Базилем, – пусть тешится этой своей тварью! А вот Тимаев…»

Приятные размышления были прерваны весёлым голоском горничной:

– Пани Лидия, кавы не изволите ли испить?

– Матка Боска! Пранька! – Лидия даже приподнялась в кровати. – Ты всё же нашла здесь кофе?!

– Да не я, пани Лидя! – смазливая белокурая Пранька, осуждённая на каторгу за убийство и кражу в варшавском борделе, протиснулась в горницу, неся поднос с дымящейся чашкой. – От пана Тимаева прислали утром! Просили принять и не побрезговать подарунком!

– Ах, как же он мил! – искренне воскликнула Лидия. – Что значит – настоящий кавалер, хоть и москаль! Давай скорее сюда… а что там на улице грохает? Опять этот Ефим ужасный?

– Он самый! Дрова рубит. Прикажете отослать?

– Нет, зачем же… пусть работает. Ступай.

Пранька ушла. Лидия прислонилась спиной к бревенчатой стене и медленно, глоток за глотком, начала пить кофе. Она была совершенно счастлива. Озорное настроение не покидало её, и понемногу захотелось, чтобы такое же лёгкое, детское счастье испытал кто-нибудь ещё. Лазарева широко улыбнулась, зажмурившись. Рассмеялась над внезапно пришедшей ей в голову мыслью и, отставив чашку, крикнула в открытое окно:

– Ефим! Гладиатор! Брось топор! Иди немедля сюда! Сюда, в спальню, неси дрова!

Вскоре в сенях загремело, и «гладиатор» вошёл: огромный, настороженный, взъерошенный, как сорняк под забором. Не поднимая взгляда, прошёл к печи и вывалил рядом дрова.

– Для ча вам в спальне-то топить, барыня? И так на дворе дышать нечем…

– Ефим, почему ты не здороваешься? – томно проговорила Лидия, потягиваясь в постели. – Что это, право, за поведение?

– Доброго утра, барыня.

– Вот так-то лучше. Поди сюда.

– На что вам?

– Поди! Я тебе велю!

Он нехотя подошёл, и на один миг Лазареву всё же кольнуло испугом. Она уже знала, что при первой их встрече Ефим не солгал ей: он действительно попал на каторгу за двойное убийство. Но почему-то именно это притягивало её ещё сильнее к огромному парню с разбойничьей физиономией. Заигрывать с ним было всё равно, что качаться на качелях над обрывом: от собственной отваги и удали перехватывало дух. Уже несколько раз она пыталась разговорить Ефима, но этот неотёсанный болван мало того, что ни разу не поднял на неё глаз, так ещё и убегал сразу же! Совсем развеселившись, Лидия подумала, что сегодня Ефим от неё так просто не отделается. Уж слишком хорошее у неё было настроение!

– Ну что ты всё стоишь, как дурак? Сядь сюда, рядом со мной!

Он не тронулся с места.

– Ефим, ты оглох?

– Куда это я сяду, барыня? – послышался мрачный ответ. – Сами знаете, что не положено. Позвольте идти.

– Ну, завела сорока Якова… Других слов ты, что ли, не знаешь? Посмотри на меня немедленно!

Молчание. Он упрямо не поднимал взгляда. Тогда Лидия ловко взобралась с ногами на постель, выпрямилась… и вдруг с испуганным вскриком, теряя равновесие, качнулась вперёд. Ефим машинально подхватил её, поставил на пол; его кандальная цепь сильно ударила её по локтю, и женщина сморщилась:

– Ах, как больно… Медведь!

– Прощенья просим… Осторожней надо вам!

– Ты меня не отпустишь? – широко и нежно улыбнулась Лидия ему в лицо.

– Да я вас и не держу. – без всякого выражения ответил Ефим, и она с изумлением убедилась, что это так и есть. От досады стиснуло дыхание. Лидия перестала улыбаться. Сев на постели и словно случайно забыв одёрнуть кружевную рубашку на коленях, грустно спросила:

– Ефим, я не могу понять – ты меня боишься или моего мужа?

Он тяжело вздохнул. Помолчав, снова попросил:

– Дозвольте идти… Некогда.

– Господи, как же ты мне надоел! – вышла Лазарева из себя. Хорошее настроение начало таять, злость подкатила к горлу. Захотелось ударить наотмашь этого болвана в цепях, который испортил такой славный день своим тупым упрямством. – Ты ведь прекрасно знаешь, что мужу моему на меня плевать!

– Оно и понятно…

– К-как ты сказал? – не поверила она своим ушам. Но Ефим молчал, уставившись в пол, и в конце концов Лидия решила, что ей почудилось.

Глубоко вздохнув, она приказала себе успокоиться. В конце концов, ничего удивительного, что Ефим боится. Глупый… Наверное, и не видал никогда такой красоты, такой утончённости, изысканности… Женат на дуре из лазарета, которая вечно бегает в заляпанном кровью переднике, варит вонючие снадобья, не улыбается, не кланяется, платок грубый по самые глаза – колода колодой! Если сейчас осчастливить его – всю жизнь после будет вспоминать, как о нежданном чуде… Лидия улыбнулась своим мыслям, решила всё же быть великодушной и, изящно придерживая тонкими пальчиками складки рубашки, поднялась с постели.

– Ефим, неужто я нехороша? – тёплые ладони мягко, нежно опустились парню на плечи. – Ты ведь, я знаю, женат? Но твоей жене вовсе не нужно знать об этом… Неужели же она лучше меня? Ну, что ты всё отворачиваешься, дурачок? Посмотри же на меня! Я так велю!

Ефим странно усмехнулся. Поднял голову – и Лазареву отбросило к стене. На неё в упор смотрели мёрзлые, как февральская полынья, отпетые и страшные глаза убийцы.

– Па-не Е-зусе… – сорвалось с разом пересохших губ.

– Да вам рядом с моей Устькой не стоять! – грубо сказал Ефим, разворачиваясь и шагая к порогу. – И Василья Петровича жаль: экая курва досталась!

– Как… как ты смеешь!!! Лайдак, пся крев!!! – с нервным рыданием вырвалось у Лазаревой. Но Ефим широко, нагло ухмыльнулся и шагнул за порог. Дверь захлопнулась, скрипнули ступени крыльца – и со двора донеслась похабная заводская песня:

– А у Маньки под исподним есть отхожая дыра…

– Скотина… скотина! Каторжник! Ты ещё попомнишь… – сквозь стиснутые зубы прошептала Лазарева. Ничком повалилась на постель и разрыдалась: отчаянно и зло. В двери показалось и тут же исчезло перепуганное лицо горничной. На полу грудой валялись рассыпанные дрова.

После обеда Владимир Ксаверьевич Тимаев сидел в своём кабинете над бумагами. Солнце, бившее в окна с утра, спряталось, снова закапал мелкий дождь. Отчаянно ныли спина и ноги, и начальник завода про себя уже не раз проклял вчерашние танцы. Однако, при воспоминании о свежем, молодом лице госпожи Лазаревой, её дрожащих пушистых ресницах, запахе пачулей и низком хрипловатом шёпоте он то и дело улыбался и кряхтел. Роскошная… роскошная женщина, что и говорить! И целый вечер – с ним одним! Стоило ради этого соглашаться на должность и ехать в эту богом забытую медвежью дыру! А господин инженер – глуп как пробка и сам виноват будет, ежели супруга другим утешится. Это же надо – жить с каторжанкой, когда собственная супруга так хороша несказанно! И добра, и умна, и вести в приличном обществе себя умеет, а уж как смеётся!.. Просто мурашки по коже… Право, Лазарев сам будет виноват…

Посреди этих приятных мыслей в дверь бухнули кулаком. В щель просунулась веснушчатая, усатая физиономия казака.

– Чего шумишь, братец? – благодушно спросил Тимаев.

– Так что барыня до вас, ваша милость! Лазарева Лидья Арестовна! Тьфу, вот ведь послал Господь имечко…

– Ты чего орёшь на весь завод, дурак? «Арестовна»… Проси! – Тимаев резво выбрался из-за стола и сразу сморщился: в спине снова выстрелило. «Одна-ако… Нет, более никаких вальсов! И попросить у Иверзнева мази от радикулита…» Владимир Ксаверьевич изо всех сил постарался преодолеть боль и изобразить радушную улыбку – и вовремя, потому что Лазарева в простом чёрном платье и кружевной мантилье уже входила в кабинет.

– Здравствуйте, Владимир Ксаверьевич! Простите, что я без приглашенья, вы – человек занятой… Но я всего лишь на минутку! Шла мимо к госпоже Стевецкой и решила заглянуть: поблагодарить вас за вчерашний прекрасный вечер! Я сию минуту, сию секунду ухожу!

– Что вы, Лидия Орестовна! Я счастлив вас видеть у себя! – спину неожиданно отпустило, и Тимаев улыбнулся ещё шире. – Не поверите, сам только что сидел и предавался сладостным, так сказать, воспоминаниям… Просто как мальчишка вчера рядом с вами себя чувствовал! Надеюсь, что… А отчего это у вас глазки заплаканы?

– О, что вы, что вы… Вам, право же, показалось… Ничего подобного! – Лазарева залилась румянцем. Но глаза её в самом деле были покрасневшими, и Тимаев, подойдя вплотную, покачал головой:

– Ох, не отпирайтесь, Лидия Орестовна… Кто посмел довести вас до слёз?

– Да пустяки, честное слово, пустяки… – слабо возражала Лазарева. Но огромная слеза уже предательски поползла по её щеке, а губы задрожали. Женщина, слабо ахнув, закрыла лицо руками.

– Про… простите меня, Владимир Ксаверьевич… Мне так неловко… Как можно быть такой несдержанной! Заглянула к вам с благодарностями, а сама!.. Извините, мне лучше уйти…

– Ну уж нет-с, сударыня! Я никак не могу вас отпустить! – Тимаев напустил на себя покровительственный вид. – Вы, кажется, забыли, что я – начальник этого завода и отвечаю за душевное состояние всех своих подчинённых?

– Неужели же я – ваша подчинённая?

– Не вы, а ваш супруг! И я имею полнейшее право и даже обязан строго с него взыскать за каждую вашу слезу! Лидия Орестовна, душенька, ведь я вам почти в отцы гожусь, – так доверьтесь мне! Неужели Василий Петрович посмел…

– Ах, нет… нет… Вы такой рыцарь, благодарю вас, но Базиль совсем тут ни при чём. Причина в другом… Право, мне даже совестно занимать вас такими пустяками!

– Ну, ну, говорите! – подбодрил Тимаев. – Я уверен, что это не пустяки!

– Да в том-то и дело, что – они самые… Так глупо вышло… Кольцо пропало! Фамильное, с бриллиантом, наследство от матери… Да ведь вы видели его вчера! Такой прекрасный, крупный голубой солитер!

– Признаться, не помню. Но куда же оно могло деться?

– Не знаю! – Лазарева вздохнула, беспомощно развела руками. – Вчера, вернувшись с бала, я положила его на стол. Утром оно ещё было там, я его видела своими глазами. А потом куда-то… Ума не приложу, куда я могла его убрать! Сами видите – сущие глупости… Кабы не память о покойной маменьке! – ресницы Лазаревой снова задрожали. Тимаев, нахмурившись, зашагал по кабинету.

– Так-с… Может быть – горничная? Вы ей доверяете?

– Ах, боже мой… Моя Пранька, конечно, глупа до невозможности, но – взять мою вещь… Нет, нет! Да она и всё утро в дом не заходила, стирку затеяла, так что – нет… – Лидия Орестовна печально поднесла пальцы ко лбу. – Не беспокойтесь на этот счёт, Владимир Ксаверьевич. Верно, я сама его обронила где-то.

– Так, друг мой, не бывает. – заверил Тимаев, как бы между прочим беря тонкую кисть женщины и сжимая её. – Бриллиантовые кольца просто так никуда не роняются. Ну же, не плачьте, душенька! Постарайтесь ещё раз вспомнить! Кто-нибудь с утра заходил к вам?

– Ах, да кто же? Было слишком рано, я до обеда никогда не принимаю… Ни единого гостя не было. Только что Ефим принёс дрова, и… – Лазарева вдруг осеклась на полуслове.

– Вот! – многозначительно произнёс Тимаев. – Вот с чего начинать надо было!

– Но… Но позвольте… не может быть! И не уговаривайте! Быть не может! Он просто принёс дрова, бросил их у печи и…

– Вы куда-нибудь выходили из комнаты?

– Разумеется! Я была совсем не одета, не могла же я… Я вышла в другую комнату… Ох! Нет, Владимир Ксаверьич, я просто отказываюсь верить! Как вам такое в голову пришло? Ефим служит под началом моего мужа, он не мог…

– Ох, Лидия Орестовна… Как же вы, не в обиду будь вам сказано, наивны! – тихо, мелко рассмеялся Тимаев. – Нельзя же быть таким ангелом! Вы на каторжном заводе, душенька моя! Здесь безгрешных нет и быть не может!

– Но как же так… – Лазарева начала горько всхлипывать. – Я просто поверить не могу… Прямо вот так подошёл и взял?.. Владимир Ксаверьевич, воля ваша, этого не может быть!

– И очень просто! И ведь уверен был, подлец, что вы по вашей неземной доброте не станете жаловаться!

– Но… я и действительно не собиралась… Владимир Ксаверьевич! Бог с ним, с этим кольцом! Но, прошу вас, не надо никого наказывать! Я ведь сама виновата, что оставила дорогую вещь на видном месте! Надо было понимать…

– Нет уж, позвольте, Лидия Орестовна! – Тимаев неожиданно стал серьёзным. – Допустить прямое воровство у себя на заводе? Да что же я за начальник после этого? Воровство надобно пресекать на корню, да-с!

– Боже, но вдруг – нет? Вдруг это не он?

– Но кто же ещё, помилуйте? Вы его, простите, рожу видели? Истинный разбойник с большой дороги!

Лазарева зябко пожала плечами. Тимаев нежно поцеловал её холодные, мокрые от слёз пальцы. Один раз, другой и третий.

– Не волнуйтесь ни о чём, ангел мой Лидия Орестовна! Ступайте к Стевецким и постарайтесь более не плакать. А мне предоставьте выполнять мои обязанности. И я непременно зайду к вам нынче вечером!

– Ах, благодарю вас! Какая же я глупая – заставила вас переживать, тратить время… Да бог с ним, с кольцом, это же просто побрякушка… Мне так неловко, Владимир Ксаверьич! – Лазарева, вытирая слёзы и комкая в пальцах край мантильи, тронулась к дверям. Тимаев проводил её до порога. Оставшись один, сразу же крикнул:

– Волынин! Ефима Силина мне сюда!

– Они с Васильем Петровичем на карьер ушли…

– Значит, привести оттуда! И немедля!

– Слушаюсь!

«Отнорочек» за лазаретом был перевёрнут вверх дном. Вечерние лучи, пробиваясь в окно, освещали валяющиеся в беспорядке на полу вещи, распахнутый сундук с выброшенным наружу содержимым, сорванные со стен пучки трав, подушки, разбитые пузырьки с лекарствами. В дверях стоял казацкий хорунжий. Его товарищ, фыркая и чихая, выгребал из печи прямо на пол прогорелые угли. Ещё один казак копошился на полатях. У дверей каменными изваяниями замерли Устинья и Меланья. Устинья держала на руках спящую Танюшку. Меланья обнимала за плечи насупленного, злого Петьку.

– Ну, что там, Сидоров?

– Тьфу… пчхи… спаси Христос… Да ничего! Зола одна! Да и быть ничего не могёт! Вовсе дурак Силин, что ль, – в собственном дому стыренное прятать? – отчаянно чихая и отплёвываясь, Сидоров высунул из пода печи встрёпанную голову. Покосившись на Устинью, вполголоса, виновато бормотнул, – Извиняй, Устя Даниловна… Велено.

– Что ищете-то, Петрович? – едва разжимая губы, спросила та. – Скажите, может, я знаю да сама вам отдам!

– Молчать! – рявкнул от дверей хорунжий. – Что там, Гарьков?

С полатей свесилась чубатая голова.

– Как есть ничего! Дале искать прикажете?

– Ищи!

На полатях что-то загремело, покатилось. Из-под занавесок выпала глиняная корчага, с треском раскололась надвое, и по выскобленным половицам потекло густое тёмное месиво. Устинья, зажмурившись, застонала:

– И-и-ироды… То ж от ожогов! У меня ж боле и нету! Не дай бог, пожар случится, люди погорят, – что делать буду?! Хоть снадобья-то не портьте, олухи!

Хлопнула дверь, в комнату ворвался Иверзнев.

– Что здесь происходит, Стасов?! Извольте объясниться! Что за погром?

– Начальства приказ выполняем, господин доктор. – холодно отозвался хорунжий. – Велено обыск произвести и дознаться, куда ценну вещь подевали.

– Что за чушь вы несёте? Какую ценную вещь?! Здесь ничего ценнее моего скальпеля нет и быть не может! Вы пьяны, что ли, хорунжий?

– Никак нет, ваше благородие. – с усмешкой отозвался Стасов. – И не кричите, мы люди подневольные. Велено отыскать – ищем! Мужик ейный, – он, не глядя, кивнул на Устинью, – нынче с утра у барыни-инженерши кольцо брильянтовое попёр. То кольцо и ищем.

– Что?.. – опешил Иверзнев. – Ефим?.. Попёр?! Что за бред? И… он уже сознался?

– Кабы сознался – не искали бы. – хмыкнул казак и шагнул в сени, где тоже кто-то оглушительно гремел вёдрами и жбанами. Иверзнев повернулся к Устинье.

– Устя, я ничего не… Устя!!! Тебе дурно?

– Всё, Михайла Николаевич. – одними губами выговорила Устинья. Лицо её, бледное до синевы, казалось мёртвым. – Всё… Вот и конец пришёл…

– Устя, глупости! Я сам пойду к Тимаеву! Прямо сию минуту!

– Да уже Василь Петрович побежали… Так ругались здесь, что страсти! Ефима-то прямо на карьере взяли!

– Что за чепуха, кому только в голову могло прийти! Лидия Орестовна сама видела, как Ефим что-то взял?.. Но когда и почему… – Иверзнев осёкся, заметив, что Устинья не слушает его.

– Конец пришёл… Беда… – бормотала она, судорожно прижимая к себе дочку. – Что теперь поделать? Как оправдаться-то? Ох, будь оно неладно, то кольцо… Кто поверит, что не Ефимка… Коль он с утра заходил, а никого другого не было… Михайла Николаич! – Устинья вдруг порывисто повернулась к Иверзневу, – Да вы ведь знаете… Поклёп же это! Ефимка – он бы сроду… Нипочём не поверю, что он!.. Даже если кольцо это вот сейчас, здесь под печкой найдут – всё едино не поверю!

– И я не поверю. – Иверзнев с кривой усмешкой наблюдал, как молодой казак метнулся под печь. – Вот что, Устя… перестань плакать. Кольцо не найдено. Ефим, если не виноват, не сознается нипочём. Ты же его лучше всех знаешь, чёрта упрямого!

– Под суд отдадут… В рудники отправят… – шептала, закусив губы, Устинья. – Господи, дети ведь у нас… Ему через год железа снимать, а теперь…

– Постараемся, чтобы обошлось! – Иверзнев, не договорив, вылетел в сени. Устинья проводила его полными слёз глазами. Меланья, чёрная, суровая, со сдвинутыми на переносье бровями, с силой стиснула её плечо. Украдкой шепнула:

– Не вой, Устька… Сразу под суд не отдадут. Выдерут – это беспременно… Да ведь пустяк, потерпит твой Ефим… А там, глядишь, и наладится ещё! К барыне бы этой побежать, в ноги броситься… Авось в другом месте цацку свою поищет! Будь она проклята, чёртова… – и, закрыв глаза, Меланья одними губами произнесла короткое злое слово. Устинья всхлипнула и, давя рыдание, уткнулась лицом в пушистые волосёнки дочери.

– Послушайте, Михаил Николаевич, вы переходите всякие границы. – сухо сказал Тимаев. – Час назад сюда ворвался Лазарев, устроил сущий скандал, наговорил мне бог знает чего… Я, грешным делом, даже подумал – не пьян ли? Теперь ещё и вы! Что за распущенность, господа? Смею вам напомнить, что я – начальник этого завода и не намерен выслушивать дерзости от своих подчинённых и… ссыльнопоселенцев! Да-с, господин Иверзнев, вы являетесь ссыльнопоселенцем под надзором полиции! И сами вынудили меня вам об этом напомнить! Видит Бог, я старался быть лояльным, – но снисхождения к воровству от меня не требуйте! Я – не Брагин, у меня попустительства не жди! Здешний народ твёрдую руку чувствовать должен, да-с! Если не пресекать подобные вещи на корню, сразу и безжалостно, то…

– Безусловно, вы правы, господин статский советник. – бесстрастно отозвался Иверзнев. – И, разумеется, указывать вам я ни в коем случае не могу…

– А господин Лазарев, кажется, считает, что может! – не мог успокоиться начальник завода. – Что за поведение! Что за жесты! Что за брань площадная, в конце концов! У меня ведь дочь – девица! Она могла и услышать ненароком все эти каденции, которые Василий Петрович тут себе позволил! Нахватались от каторжников манер, нечего сказать! А ещё кадетский корпус кончали, господа! Стыдно!

– Я готов принести извинения за себя и за господина Лазарева. – тщательно выговаривая каждое слово, произнёс Иверзнев. – Безусловно, Василий Петрович не имел права забывать субординацию. Полагаю, он был сильно взволнован случившейся… неожиданностью.

– Не могу его понять! Тщусь – и не могу! – уже мягче заговорил Тимаев. – Вместо того, чтобы беспокоиться о своей супруге, которую нагло обокрали средь бела дня – он печётся о воре!

– Не смею ставить под сомнение ваши действия, господин статский советник. Но я много лет знаю Ефима Силина. Он не вор.

– Хм… – саркастически улыбнулся Тимаев. – Вы хотите сказать, что Силин сюда попал безвинно?

– Ничего подобного. Но за четыре года, что он здесь, ни одного такого случая не было. Да на каторгу за воровство и не идут, как вы знаете. Братья Силины находятся здесь за убийство и…

– Вот спасибо, утешили! И скажите на милость, как Василий Петрович этакого изувера впускает в дом к своей супруге?! Ведь он… господи, ужас что мог сотворить! Красивая молодая женщина, совсем одна в доме…

– Повторяю, за четыре года – ни одного случая…

– Ну так, стало быть – это первый! И прекратите эти проповеди, прошу вас! – начал снова горячиться Тимаев.

– Проповеди?! Вы намерены отдать человека под суд без доказательства вины?

– Будут доказательства, не беспокойтесь! – Тимаев решительно подошёл к двери. – А теперь попрошу меня извинить, я крайне занят!

– Я уверен, что доказательств вы не найдёте. – побледнев, сказал Михаил. – Ефим никогда не сознается в том, чего не…

– Сознается. – жёстко перебил Тимаев. – Я поклялся Лидии Орестовне, что завтра же её кольцо к ней вернётся. Велю выпороть хорошенько – и сознается в лучшем виде. А потом уж – всё, что положено по закону. Смею напомнить, что мне по должности положено следить за порядком и соблюдением закона на этом заводе!

– Благодарю вас за это напоминание. – хрипло сказал Иверзнев. По-военному щёлкнул каблуками и, не прощаясь, вышел вон.

Лидия Орестовна в полном одиночестве раскладывала на столе пасьянс. Вечер обещал быть скучным, она не пошла ни к кому в гости, выгнала из комнаты зевающую Праньку и уже собиралась лечь спать. За окном снова заморосило, а в дождь Лидии Орестовне всегда хорошо спалось. В который раз с удовольствием вспомнив о том, как утром суетился вокруг неё Тимаев, она переложила к червонному тузу пиковую даму, улыбнулась и, закинув руки за голову, сладко потянулась.

Может быть, затеять у себя в ближайшее время вечер? Места, разумеется, мало, и принимать гостей без мужа не очень-то бонтонно… но здешние курицы так ей сочувствуют и так жаждут приобщиться к петербургской светской жизни, что явятся все как одна и притащат мужей. Пожалуй, так и салон можно будет завести, и карточную игру… И Тимаев будет здесь бывать часто. Улыбнувшись своим планам, Лазарева смешала карты и откинулась на спинку дивана.

Снаружи резко взвизгнула калитка, прогремели шаги по крыльцу. Яростно хлопнула дверь.

– Ой, пан Василь, пани Лидия уже разделись, извольте… – послышался из сеней испуганный писк Праньки.

– Пошла вон, дур-р-ра! – перебил её бешеный рык, и в комнату, грохнув дверью о стену, ворвался Лазарев. Он был без куртки, дождь намочил его рубаху, и та облепила плечи. Волосы тоже были мокрыми.

– Не спите? Чудно…

– Базиль!!! – Лидия Орестовна величественно поднялась из-за стола. – Что это за вид, что за манеры? Уже поздно, и я не понимаю…

– Где кольцо? – женщина изумлённо подняла брови, и Лазарев ударил кулаком по столу. Затрещали дубовые доски, на пол посыпались карты, жалобно звенькнула чашка с остывшим чаем. – Я вас спрашиваю, где это ваше чёртово кольцо?!

– Прекратите кричать, вы с ума сошли! – Лазарева старалась говорить с достоинством, но голос её дрожал. – Что это за уличные ухватки? Как вы ведёте себя? Сядьте, успокойтесь! А лучше – идите спать! Вы, кажется, пьяны!

– Я последний раз спрашиваю вас, – тихо и раздельно выговорил Лазарев, подходя вплотную к жене. – Куда вы засунули ваш бриллиант? Я найду его, даже если придётся раскатить по брёвнышку весь дом! Или разбить вашу пустую головёнку! По вашей милости только что отодрали моего Ефима! И наутро намерены продолжить! Он, видите ли, никак не сознаётся в краже! Вам невдомёк – почему?!

– Ну, знаете ли, Базиль! Я тут вовсе ни при чём! – выпятила пухлую губку Лидия Орестовна. – Вольно же вам держать при себе воров да ещё посылать их ко мне с поручениями! Если Владимир Ксаверьевич оказался более рыцарем, нежели вы, и поступил так, как был обязан, то…

– Верните, чёрт вас подери, кольцо! – зарычал Лазарев. – И, заметьте, я вас ещё не расспрашиваю, за каким дьяволом вы всё это выдумали! Мне бы, болвану, раньше задуматься – отчего Ефим всякий раз меняется в лице, когда я прошу его зайти к вам! Не хочу даже предполагать, чем он вам настолько не угодил! Я знаю, что совести и жалости искать в вас бессмысленно! Вы уже добились однажды того, что из-за вашего каприза люди пошли на каторгу! И один из них – тот, которого, по вашим уверениям, вы страстно любили! Но сейчас… сейчас побойтесь хотя бы за себя. Я убью вас.

– Вы безумны… – успела только выговорить Лидия. И больше не сказала ничего. Потому что Лазарев, взяв жену за горло, приподнял её над диваном.

– Это совсем несложно, Лидия Орестовна. – хрипло вымолвил он. По лицу инженера пробежала короткая судорога. – Очень легко. Вот сейчас я сильней сожму пальцы – и ваша гаденькая жизнь закончится. И я, представьте, ничего при этом не потеряю. Десять лет каторги за убийство… сущий пустяк! Ничего смертельного – судя по тому, что я здесь вижу каждый день! Если бы вы знали, чёр-рт возьми, как велик соблазн… Какое это будет невыносимое облегчение… Ну? Кольцо – или отправляйтесь на тот свет, подлая вы тварь! Подарите мне это счастье!

Из горла женщины вырвался хрип. Закатив глаза, она обвисла в руках мужа. Лазарев с силой встряхнул её; как куклу, отбросил в угол дивана.

– Живы?!. Надо же, какая жалость… Итак – кольцо мне!

Лидия тяжело кашляла, схватившись за горло. Лазарев ждал, нависнув над ней. Подождав, пока кашель слегка утихнет, он резко протянул руку. Лидия Орестовна с придушенным криком шарахнулась в угол дивана, не удержалась на подушках, неловко съехала на пол. Дрожащими пальцами скользнула за диванный валик и извлекла кольцо. Муж молча взял его, и по его глазам Лидия Орестовна поняла, что сейчас он ударит её. Беззвучно вскрикнув, она закрыла лицо руками. Но Лазарев лишь сжал плечи жены, отбросил её к стене и, не слыша судорожных, захлебывающихся рыданий, вышел за дверь.

– Устя, ничего страшного. – негромко говорил Иверзнев, склонившись над лежащим на лавке Ефимом. – Право, не смертельно… Розги – это не кнут. Кроме кожных покровов, ничего не страдает. К тому же, видишь, он сам дошёл до лазарета, не на рогоже приволокли. Полежит день-другой – и всё заживёт. Та мазь… для подобных случаев… у тебя допрела?

– Как же… приготовила. – Устинья с мёртвым лицом и сухими глазами ушла за печь. Вернулась с горшком, обмотанным мешковиной. – Вот ведь как… При Афанасье Егорьиче ни разу за четыре года не понадобилась! А тут…

У Иверзнева дёрнулся желвак на скуле, но он промолчал. Устинья, стоя у стола, неловко, дрожащими руками разматывала мешковину. Рядом с лавкой на полу сидел Антип – непривычно насупленный и злой. Возле него примостилась Василиса. За занавеской слышалась тихая воркотня Меланьи: она укладывала спать Танюшку. В дверях безмолвной статуей возвышался Илья Кострома. Он пришёл сделать перевязку и, убедившись, что Устинье не до него, зачем-то остался стоять на пороге. Общее тяжёлое молчание нарушалось время от времени лёгким шуршанием за печью: там, вероятно, возилась мышь.

– Устька, не мучься. – наконец, послышался сорванный голос Ефима. – Сказал же доктор – пустяк… Подумаешь – шкуру взгрели! Впервой, что ль? Дай попить лучше.

Устинья черпнула ковшом из ведра. Ефим попытался приподняться на локте, поморщился.

– Да лежи ты!.. Подержу. – Устя поднесла ковш к растрескавшимся, чёрным от запёкшейся крови губам мужа. Сделав несколько жадных, долгих глотков, Ефим хрипло сказал:

– Устька, вот чем хочешь тебе забожусь, хоть Танькой нашей… В глаза я той цацки не видал!

– Господи, Ефим! – Устя всплеснула руками, выронив ковш, и тот, плеснув водой ей на передник, с грохотом покатился под лавку. – Божиться ещё вздумал! А то я не знаю! Господи, да что ж поделать-то теперь… Нешто побежать, в ноги барыне броситься?..

– И думать не смей! – взвился Ефим. – Прибью, дура! Михайла Николаич, скажите хоть вы ей!

– Устя, Ефим прав.

– А что ж делать-то велите, разумные все такие?! – не выдержав, разрыдалась Устинья. – Начальник-то сказал, что, коль Ефимка не сознается, с утра всё сызнова почнут!

– Да и чёрт бы с ним, с анафемой… – сквозь зубы процедил Ефим. Устя, глотая слёзы, набрала в ладонь тёмной, остро пахнущей мази. Принялась осторожно, кончиками пальцев смазывать рубцы.

– Потерпи… Сначала больно будет. Зато уже через полчаса отпустит. Ночь спокойно проспишь. А наутро совсем пройдёт.

– Может, не надо, Устька? – морщась, спросил Ефим. – Коль с утра-то всё по-новой начнут, так это только снадобью зряшный перевод… Да полегче ты там!!! Хоть слезами-то на спину не капай, они ж солёные!

– Ох, сейчас… Обожди… Утрусь… Лежи, терпи, горе моё луковое! Ну, что – худо тебе совсем?

– Не худо. – помолчав, отозвался Ефим. Он лежал уткнувшись головой в скрещённые руки, и голос его звучал глухо. – А совестно… Ведь при всём заводе за воровство стегали! Позорища – не донесть… Я им кто – мазурик базарный?! Кабы хоть лошадь угнал… а то побрякушку бабскую, вишь, со стола принял! Теперь хоть на улицу не выходи со стыда…

– Брось, братка, наши не поверят. – впервые за весь вечер открыл рот Антип. – Тут люди тебя уж четыре года знают. Уж чего-чего, а воровства за нами отродясь не было. Это тебе не печи кулаком разбивать…

– Никто и в голову не возьмёт. – подтвердил с порога и Кострома. – Уж за это не беспокойся, Прокопьич.

Ефим ничего не ответил. И лежал не шевелясь, пока Устинья накладывала мазь на взбухшие, сочащиеся кровью рубцы. Иверзнев, дымя папиросой, ходил по комнате из угла в угол. Время от времени ловя на себе вопросительный взгляд Антипа, хмуро отворачивался. По крыше стучал дождь. За занавеской сдавленно, сквозь слёзы напевала Меланья: «Как у наших у ворот муха песенки поёт…». Чуть слышно поскрипывал сверчок. Из-за печи по-прежнему доносилось слабое копошение, и Ефим с лавки уже несколько раз косился туда. Василиса украдкой нашла руку Антипа; тот машинально, не глядя, сжал её пальцы.

Снаружи по грязи прочавкали торопливые шаги. Бухнула дверь. Сквозняк взметнул занавеску на окне, чудом не погасив огарок свечи. В комнату, задев плечом Кострому, влетел Лазарев, и все головы повернулись к нему. Устинья бессильно опустила руку с мазью, отвернулась и закрыла глаза. Антип бросил на неё быстрый взгляд. С напускным спокойствием спросил:

– Ну что, Василь Петрович? Вовсе пропали мы?

– Никто не пропал. – охрипшим голосом объявил инженер. – Кольцо только что нашлось. Я уже был с ним у Тимаева, бросил прямо ему в… на стол. Чёрт, Устя Даниловна, прости… я тебе грязи тут сапожищами нанёс…

Короткая тишина – и взрыв облегчённых, радостных голосов. Заговорили, перебивая друг друга, все разом:

– Богородица пречистая! Да как же?.. Само взяло и нашлось?! Вот спасибо-то, Василь Петрович, благодетель вы наш!

– Так Ефимку в покое теперь, что ль, оставят?

– Ну, говорил же я, Устя Даниловна!

– Чтоб им, чертям, второго пришествия не дождаться… Лишь бы человека растянуть, а за что, почему… Одно слово – начальство!

Из-за занавески выбежала Меланья, и они с Устиньей, обнявшись, расплакались. Усмехался щербатой щелью рта невозмутимый, как всегда, Кострома. Иверзнев от волнения обжёгся папиросой, уронил окурок на пол и, сев на подоконник, неловко тушил искры подошвой сапога. Антип, подавшись к брату, что-то торопливо шептал. Василиса по-прежнему держала его за руку.

Лазарев ушёл в сени снять сапоги. Вернулся босиком и сразу же подсел к Ефиму. С горечью сказал:

– Ефим, прости, ради бога, за всю эту мерзость. Крепко тебе досталось?

– Бывало и хужей, Василь Петрович. – мрачно ответил тот, отворачиваясь. Его плечи вдруг дрогнули – раз, другой, третий.

– Ефим?!. – испугался Лазарев. Устинья тихо ахнула. Недоверчиво сощурился Антип. Даже Иверзнев в полном изумлении поднялся с подоконника. Но тут Ефим повернул лохматую голову, и в полутьме ярко блеснули зубы.

– Тьфу… – с облегчением сплюнул Антип. – Да погляньте вы на него, крещёные! Отодрали как сидорову козу – а он ржёт! Ну чего ты скалишься-то, печенежина?!

– А нешто плакать?! – уже в голос расхохотался, морщась от боли, Ефим. – Антипка, ты смекни – ведь первый раз в жизни ни за что выпороли! Вспомни, ещё на селе-то… Недели ведь не было, чтобы тятька вожжами шкуру не спустил! Так хоть за дело драл, пошли ему бог здоровья! А тут – ну просто курям на смех, да и только!

– Какая гадость! – отрывисто сказал Иверзнев, зажигая от свечи новую папиросу и тут же в сердцах бросая её на пол. – Честное слово, я этого Тимаева пристрелю!

– Тож в кандалы захотелось, Михайла Николаевич? – участливо поинтересовался Ефим. – Сердце попусту-то не волнуйте… Начальство есть начальство. Должность ихняя такая – над людьми галиться. Вы лучше скажите – на кой ляд вы барышню-то сюда притащили? Им же на мою спину драную смотреть вовсе невместно… Вы погляньте – может, они там за печкой давно в оммороке валяются?..

В комнате вновь воцарилась мёртвая тишина. Изменился в лице даже Кострома. Глаза Устиньи и Меланьи сделались круглыми от ужаса. Лазарев чуть слышно произнёс непечатное слово. Иверзнев, похолодев, обернулся к печи. Там, в тёмном углу сидела Наташа Тимаева, о которой все позабыли. Увидев обращённые к ней взгляды, она неловко поднялась. В прыгающем свете свечи было видно, как по её щекам ползут слёзы.

Первым опомнился Михаил:

– Наталья Владимировна… Что вы тут делаете?! Я думал, вы давно ушли! Я немедленно провожу вас домой! Уже темно, ваш папенька, вероятно, с ума сходит… и вам тут совершенно незачем находиться!

Наташа ничего не ответила. Глядя на её бледное, осунувшееся лицо, Михаил торопливо вспоминал, чего нелестного и какими словами было сказано здесь за вечер об отце мадемуазель Тимаевой. Наташа тем временем подошла к лавке, на которой лежал Ефим, и опустилась перед ним на пол.

– Ефим, вам… тебе… очень больно? Да?

– Михайла Николаич, забирайте барышню! – отвернувшись, с нажимом попросил Ефим. – Устька, дай рубаху живей! Хоть как прикрой…

– Тебя наказали совсем ни за что… – было видно, что Наташа героически борется с рыданиями. Вконец растерявшаяся Устинья застыла у стены. Ефим, поняв, что рубахи ему не дождаться, поднял всклокоченную голову и свирепо, в упор уставился на Наташу. Антип, заметив это, только покачал головой. Но, к его страшному изумлению, барышня не обратила на Ефимову зверскую физиономию никакого внимания. Всхлипнув, она протянула руку, чтобы прикоснуться к плечу парня. Но там красовался надутый кровоподтёк, и Наташа, мгновение поколебавшись, осторожно погладила Ефима по голове.

– Мне, право, очень жаль… Я… хотела бы просить прощения за отца…

– Барышня, грязный я, что ж вы трогаете-то?! – взмолился Ефим. – Михайла Николаич, да уведёте вы их, аль нет? Мало мне, по-вашему, радостей нынче?

– Наталья Владимировна, идёмте. – твёрдо сказал Иверзнев, протягивая Наташе руку. – Уже поздно. Вам пора домой.

Наташа не сопротивлялась. Ещё раз слабо, смущённо улыбнувшись Ефиму, она поднялась и вышла вслед за Иверзневым в сени.

– О-о-ох… – простонала Устинья, без сил приваливаясь к стене. – Да что ж это за напасть такая… Теперь ещё, не дай бог, барышня нажалится!

– Мне кажется, Устя Даниловна, тут беспокоиться не о чем. – невнятно отозвался Лазарев. Стоя у стола, он жадно пил воду, и из-за края кружки шальным блеском играли его волчьи глаза. – Наталья Владимировна довольно крепким орешком оказалась. Первый раз вижу, чтобы кто-то не перетрусил, когда Ефим вот так палит очами! Дай волю – она ещё и мазью его натереть взялась бы…

Ефим содрогнулся, и наблюдавший за ним Антип тихо рассмеялся:

– Потешная барышня… Ни за что, говорит, наказали… а сама плачет-заливается! Эко яблочко-то от яблони далеко укатилось!

– Неизвестно ещё. – проворчал Ефим. – С барами наверняка никогда не знаешь – люди они, аль нет…

– Ты и меня в баре записываешь? – грустно спросил Лазарев.

– Вас-то пошто? Скажете тоже… – растерялся Ефим. Смущённо умолк под укоризненным взглядом брата… и вдруг взорвался:

– Слушайте, люди добрые, – а чего это вас в хату столько поналезло? Не в обиду будь сказано, только ж ночь-полночь! И на работу завтра всем – окромя меня! Устька, а ты куда? А ты иди сюда! Потому я есть кругом больной и безвинно пострадамший… в кои веки! Хватит там в лазарете вокруг этих варнаков носиться! Пусть им вон Малашка сказки сказывает! А ты вот тут садись – и чтоб ни шагу никуда! Видишь – супруг законный почитай что при смерти?! Я, может, тоже сказку хочу, а ни разу за шесть лет от тебя не дождался!

– Ну всё – ожил… – пробормотала Устинья, улыбаясь сквозь слёзы. – Уж и на глупости повело! Каку тебе сказку-то надобно, Ефим Прокопьич? Про репку аль про белого бычка? Может, и соску ещё тебе из тряпки свертеть? Али титьку дать?

Последним предложением Ефим живо заинтересовался, и Устинья под грянувший мужской хохот только махнула рукой:

– Тьфу, похабник… Помирать будет, а всё одно ему подай! И не стыдно? Люди же кругом, начальство твоё же собственное! Василь Петрович, вы уж простите…

– Всё верно. – усмехнулся Лазарев. – Господа, нам пора и честь знать.

– Устя Даниловна, – вдруг осторожно встрял Кострома. – А мне перевязаться-то? Какой час дожидаюсь… Спасу уже нет, как жгёт! И Михайла Николаич ушедши…

Короткая тишина.

– Убью гада. – задушевно пообещал Ефим, приподнимаясь с лавки. И тут же закричала Устинья:

– Куда?! Лежи, идолище! Только-только схватилось всё! Сейчас снова полопается!

– Устя Даниловна, сама ж велела напомнить давеча… – Кострома на всякий случай отступил в сени.

– И правильно велела! И надо беспременно! Пойдём, Илья Иваныч! Ефим, а ты лежи, и не дай бог мне тут чего!.. Приду скоро, вот тебе крест, ей-богу, не рычи… будет тебе всё, горюшко моё… Антип Прокопьич, последи ты за ним, ради Христа!

Торопливо схватив с полки мазь и скаток бинтов, Устинья выбежала вон. Куда-то пропали и Лазарев с Меланьей, и братья Силины остались одни. За занавеской чуть поскрипывала люлька: Петька качал Танюшку. У печи на полу спала, свернувшись клубком, как котёнок, Василиса.

– Отнёс бы девку на полати-то. – посоветовал Ефим.

– Не… Не ровен час, проснётся да крик подымет. Будет мне тогда от Усти Даниловны…

– Тебе-то можно! – Антип в сомнении покачал головой, и Ефим усмехнулся. – Ты что, не чуял, что она тебя весь вечер за руку держала?

– Васёна?!. – недоверчиво повернулся к нему Антип. – Гораздый брехать-то…

– Истинно!

– Ну вот… – расстроился Антип. – А я и не заметил.

– Дураком родился, дураком и сдохнешь. – с ухмылкой подытожил Ефим. – Видано ль – на третьем десятке ничего в бабах не смыслить?

– Ты-то, гляжу, через край в них смыслишь… Всю жизнь на них горишь. Как спина? Полегче хоть делается?

– Да уж отпущает помаленьку. Устька своё дело знает. – Ефим помолчал, уткнувшись встрёпанной головой в кулаки. – Антипка, что ж дале-то будет? Совсем на заводе невмоготу станет при таких-то делах. Господи-и, как с Брагиным-то хорошо было! Бывало, кругом провинишься – так он тебе в кабинете рыло кулаком начистит, да и дело с концом! Так нет, прогневали мы боженьку… Скоро народ побежит, вот увидишь! К осени ползавода в тайгу утечёт!

Антип только невесело усмехнулся. Помолчав, сказал:

– Как в других местах станет, вот и всё. Сам, что ли, не знаешь? Ништо… Нам с тобой ещё год протянуть бы без нареканиев – и железа сымут. Там уж много легче станет. На поселенье выйдем, от начальства подале… Скажи вот мне лучше, с чего на тебя барыня-то, Арестовна, взъелась? Нешто язык не в меру распустил?

– Сдурел? Слава богу, голова на плечах есть…

– Отродясь её там у тебя не было. – убеждённо сказал Антип. – Расскажешь, что ль? Покуда Петровича нету… Не просто ж так она на тебя поклёп навела?

Поглядывая на закрытую дверь, Ефим торопливым шёпотом рассказал обо всём. Антип слушал брата молча, не меняясь в лице, вертя в губах сухую соломинку. Когда Ефим умолк, медленно протянул:

– Да-а… Говоришь, давно она под тебя клинья забивала? Не врёшь ли, Ефимка?

– Чего «врёшь»… Почитай, с начала с самого! Как ни зайдёшь – она чуть ли не в чём мать родила встречает! Я уж подумывал – не в окно ль ей дрова кидать? Так, холера, высунется в окно и кричит: «Ефим, неси прямо сюда!» У-у, л-лахудра…

– А чего молчал?

– А кому жалиться было?! – вызверился Ефим. – Устьке?! Аль Петровичу?! Я и так два месяца дрожал, чтоб он не дознался…

– Мне бы сказал. Я бы заместо тебя к ней с дровами походил.

– А коли б она и на тебя полезла? – серьёзно спросил Ефим. – У тебя-то даже и морда не рваная! Ты и вовсе не отбился бы…

Антип только передёрнул плечами. Помолчав, вздохнул:

– И за какой грех Петровичу этакая крапива попалась?.. Ладно. Пойти и впрямь поспать, что ль.

Он встал. Нагнулся к спящей Василисе. Легко поднял её на руки, перенёс на лавку, укрыл большим Устиным платком. Васёна шевельнулась во сне, что-то жалобно простонала, закидывая руку за голову. Антип, стоя рядом, смотрел ей в лицо.

– И сам с ней ложись. – ухмыльнувшись, посоветовал Ефим. Антип молча отмахнулся и вышел за дверь, громыхнув цепью на ногах.

Лазарев, на ходу натягивая непросохшую куртку, вышел на крыльцо лазарета, задрал голову. По тёмному небу неслись рваные тучи. Между ними изредка проглядывал край месяца, бледным светом окатывая мокрые хребты заводских крыш. Сырой холод неумолимо забирался за воротник. Передёрнув плечами, инженер подумал о том, что на их с Иверзневым квартире сейчас пусто, темно и холодно. Вчера сгорела последняя свеча, и ни один из них не нашёл времени купить в заводской лавке новую.

«Лягу к чёртовой матери спать, и всё!» – свирепо подумал Лазарев, прыгая с крыльца. – «В кои-то веки можно?!.»

– Василий Петрович…

Он остановился как вкопанный. Мгновенно стало жарко.

– Малаша?..

Она качнулась к нему из темноты. Мутно блеснули белки глаз.

– Господи, Малаша! Что ещё случилось? Что с тобой?

– Василий Петрович… – низкий до хрипоты, срывающийся голос послышался совсем рядом, сводя его с ума. – Василий Петрович, бедный вы мой… Вы простите меня, дуру бестолковую! Кто же знать мог, что она… жена-то ваша… Кабы я знала, что она такая паскуда, такая змея подколодная… Вася, Васенька, сердце моё!

Лазарев неловко шагнул к ней. Меланья с коротким всхлипом кинулась ему в руки, и он молча, с силой прижал её к себе.

«Однако – характер! Ни истерики, ни обморока! Хотя напугана до полусмерти, и немудрено!» – думал Иверзнев, идя рядом с Наташей Тимаевой по пустынной заводской улице. – «Кто бы мог подумать… Ребёнок шестнадцати лет, только что из института, никакого представления о людях, о жизни… Это же надо – Ефима Силина не испугаться! Да ещё когда Ефим расположен напугать! И как могла у такого сукина сына получиться такая дочь? Как она, в самом деле, на Верку похожа…»

Вслух же он сказал:

– Вы напрасно остались в лазарете, Наталья Владимировна. Смотреть на всё это без привычки…

– Разве можно к такому привыкнуть? – тихим, севшим от слёз голосом спросила Наташа. – Вы вот смогли, Михаил Николаевич?

Иверзнев вздохнул. Небо над их головами неожиданно расчистилось, выпустив на свободу кривой, как лезкие ножа, месяц. Где-то в тайге протяжно, тоскливо завыл волк. Ему немедленно ответили унылым брёхом заводские собаки.

– Я ведь всё же мужчина, Наталья Владимировна. Я был на войне… – Михаил осёкся. «Ну да, вспомни… Вспомни перевязочную у Пирогова. Все эти ноги отрезанные! И животы, осколками вспоротые! И жара, и мухи, и гной с кровью… Ну – кого наизнанку выворачивало прямо солдатам под ноги?! Целый месяц прошёл, прежде чем научился сдерживаться…» – Иверзнев сердито мотнул головой и с ещё большим изумлением посмотрел на Наташу.

– Я, признаться, восхищён, Наталья Владимировна. Никак нельзя было ожидать от барышни…

– Оставьте всё это, Михаил Николаевич. – отозвалась она с таким тяжёлым и взрослым вздохом, что Иверзнев снова неловко умолк. – Восхищаться нечем. Я чувствую себя такой никчёмной, глупой… Знаете, как бывает, когда у людей – горе, кто-то умер или заболел, и нельзя помочь… и вдруг вбежит кто-нибудь с улицы и, ничего не зная, начнёт петь или смеяться… Вот это как раз про меня!

– Вы ошибаетесь. – осторожно сказал Михаил. – И вы несправедливы к себе. Как вы, едва начав жизненный путь, можете отвечать за чужие грехи, чужую жестокость?

– Не знаю… не знаю. Но чувствую, что – могу, что – должна! И совершенно бессильна при этом… – Наташа вдруг снова расплакалась. – Боже мой… Платья, фасоны, духи… цветы! Какая чушь!

– Я даже забыл поблагодарить вас за Василису… – попытался Иверзнев перевести разговор.

– А я забыла вас спросить! Целый день держала это в голове – и вспомнила только сейчас! – Наташа остановилась посреди дороги и порывисто повернулась к Иверзневу. Свет месяца упал на её взволнованное, мокрое от слёз лицо. – Михаил Николаевич, ведь может быть такое, что на каторгу попадают невинные люди? Что здесь, на заводе, они тоже есть? Скажите мне честно, как на самом деле! Папа говорит, что здесь собраны самые страшные разбойники со всей империи… но… но как же такое может быть? И Устинья? И Василиса? И… право, не знаю… Ефим?..

Иверзнев молчал, стараясь не рассмеяться – и чувствуя одновременно, как комок горечи подступает к горлу. Что можно было отвечать, глядя в распахнутые прямо ему в лицо мокрые глаза? Ничего, кроме правды.

– Наталья Владимировна, здесь полным-полно невинных людей. Устинья такой же честный человек, как мы с вами. Ни в чём не виноват Антип. О Василисе я знаю меньше. В её бумагах сказано, что она убила свою барыню. Насколько это истинно – пока не могу судить. Ефим Силин… Там очень тяжёлая история. Когда-нибудь, возможно, расскажу вам её.

– Но… но как же такое может быть?! И папа ничего этого не знает?!

Иверзнев неопределённо усмехнулся, понимая, что выкрутиться из этого переплёта ему будет нелегко. Старательно подбирая слова, заговорил:

– Наталья Владимировна, вы не должны, я думаю, осуждать вашего отца. Он выполняет свой долг так, как его понимает. Не он первый, не он последний.

– Но вы были готовы нынче его застрелить!

– Да, чёрт возьми! – не выдержал Иверзнев. – Потому что я не выношу несправедливости и поспешных решений! И неспособности отвечать за эти решения! И… – чудовищным усилием воли сдержавшись, он шумно вздохнул и с минуту молчал, слушая, как рядом тихо, испуганно дышит Наташа. Чуть погодя медленно сказал:

– Будет лучше, если этот разговор останется между нами, Наталья Владимировна.

– Разумеется, я никому не скажу! Я не фискалка!

– Ничуть не сомневаюсь. И я прошу вас более не вызывать меня на разговор о вашем папеньке. Он вам отец и вы его любите. Он не делает здесь ничего такого, чего не делалось бы до него. И здесь, на Александровском, и на Илгинском, и на Николаевском… За Байкалом, в рудниках, всё ещё хуже. А ваш папенька – что ж… Нельзя судить топор, который рубит палец. Виноват во всяком случае не топор, а рука, которая его держала. И голова, которая рассчитывала удар. С них и начинать надобно.

Наташа ничего не ответила. В молчании они прошли несколько минут. Впереди уже показалась блестящая под месяцем крыша заводской конторы, когда Наташа медленно, не оборачиваясь к своему спутнику, выговорила:

– Какое счастье, какое счастье, что я не осталась в Петербурге… Ведь я всерьёз думала об этом! Меня уговаривали и тётя, и кузины! Все пугали, что я еду в ужасное место, где бродят медведи и разбойники… Страшно подумать, что я сидела бы сейчас в тётином доме на Мойке и… и… и не видела бы всех этих людей! И ничего не знала бы! И готовилась бы к балам и раутам! И… ничем бы не могла помочь… Впрочем, помочь я и сейчас не могу, но… – смешавшись, она умолкла.

– Когда-нибудь сможете. – пообещал тот. – Мне кажется, что сможете. Хотя ваша тётя была отчасти права: и медведей, и разбойников здесь хватает. Но зато не придётся тратить время на корсетную и оборочную чепуху!

Наташа улыбнулась. Задумчиво проговорила:

– Я так и не успела разобрать книги… Вы успеваете здесь читать, Михаил Николаевич?

– С большим трудом. – честно сознался Иверзнев. – Но если у вас есть последние новинки…

– Буду рада вам их дать. – Наташа вдруг в изумлении остановилась посреди дороги. – Боже мой! А… почему у нас только одно окно горит? Папеньки нет дома?

«Слава Богу.» – подумал Иверзнев. Всю дорогу он с тревогой думал о том, как можно будет объяснить начальнику завода целый день отсутствия дома шестнадцатилетней дочери. – «Странно, что её до сих пор не забрали из лазарета под конвоем!»

– Волынин, добрый вечер! – поздоровалась Наташа с казаком, сидящим на крыльце: в потёмках светился красным огонёк «носогрейки». – А где папа?

– Господин начальник завода в гости ушедши, барышня. – донеслось с крыльца. – Вас не дождались.

– Он даже не спрашивал, где я? – удивилась Наташа.

– Как же-с, спрашивали. Так Агашка ответила, что вы у господ Стевецких до вечера.

Наташа с облегчением вздохнула, поворачиваясь к Иверзневу:

– Что ж… Не хотите ли чаю?

– К сожалению, не могу, Наталья Владимировна. – твёрдо отказался тот. – Я должен быть в лазарете, там постоянно что-то случается. А Устинью лучше сегодня освободить от ночных забот.

– Вы правы, конечно, вы правы. – поспешно согласилась Наташа. Она уже зашла в калитку и стояла, держась одной рукой за влажную перекладину. – Скажите, можно ли мне ещё раз прийти в лазарет?

– Если ваш папенька позволит. – без улыбки ответил Михаил. Наташа грустно покачала головой.

– Думаю, что не позволит. Я ведь и сегодня солгала, что иду к Стевецким. Но я что-нибудь непременно придумаю!

– Во второй раз эта выдумка не пройдёт. – уверенно сказал Иверзнев. – Обман всегда обман, рано или поздно он раскрывается. Мне кажется, вам не стоит расстраивать вашего папеньку. Ведь Владимир Ксаверьевич может в самом деле отправить вас в Петербург.

– Но… что же мне делать? – шёпотом спросила Наташа. – Это же невозможно – целыми днями сидеть дома!

– Не торопитесь. – улыбнулся он. – Ни завод, ни лазарет, ни разбойники никуда в ближайшие годы не денутся… к сожалению. Дайте вашему отцу осмотреться, привыкнуть к здешним людям. Возможно, он ещё переменит своё отношение…

– Навряд ли. – вздохнула Наташа. – Папенька не меняется. Я жила в институте шесть лет, почти не виделась с ним – и, вернувшись в дом, встретила те же разговоры, те же слова… Михаил Николаевич, но вы же сможете заходить к нам?

– Если буду принят вашим отцом.

– О, как же он может вас не принять?

– Сегодня я имел с ним достаточно неприятную беседу.

– Я понимаю. – Наташа нахмурилась. – Но папенька огромное значение придаёт дворянству, чинам… Вы ведь из московских Иверзневых? Генерал Николай Иверзнев – ваш родственник?

– Это мой отец.

– Ну вот, видите! Вы же столбовой дворянин по отцу и матери! Ваша фамилия наверное значится в Бархатной книге[6]…

– Разумеется. Но я, видите ли, ссыльнопоселенец…

– Это совершенно ничего не значит! – заверила, сияя улыбкой, Наташа. – Я убеждена, что папенька с радостью продлит ваше знакомство! Приходите, пожалуйста, – как только отыщете время! Я… я буду очень ждать.

Иверзнев внимательно посмотрел на неё, и Наташа запоздало смутилась. Тихо, почти шёпотом выговорила:

– Я понимаю, что, должно быть, выгляжу смешно… и не должна говорить всего этого… Но мне кажется, что вы – единственный человек, с которым я могу просто говорить. Просто и спокойно, безо всяких уловок… и вы всё понимаете! Всё понимаете так же, как и я, и не посмеётесь надо мной. Я ведь не кажусь вам дурочкой или… юродивой?

– Какой бред! – искренне сказал Иверзнев. – Кому в здравом уме придёт в голову называть вас так?

– Тёте. – просто ответила Наташа. – Она говорила, что мои чудовищные мысли я должна прятать как можно глубже и ни в коем случае их не показывать.

– Странно… Если мысли следует прятать, то что же, согласно последней петербургской моде, нужно демонстрировать? Голую, без прикрас, строгую и чистую глупость?

Наташа не выдержала и прыснула. Затем протянула руку, и Михаил пожал её.

– Я никогда не смогу посмеяться над вами. – честно сказал он. – Вы слишком напоминаете мне мою сестру. А Вера – самый сильный и смелый человек из всех, кого я знаю.

В доме со скрипом открылась дверь. В проёме появилось сердитое лицо горничной:

– Наталья Владимировна, домой-то изволите идти, аль нет?

– До свидания, Наташа. – коротко сказал Иверзнев и, выпустив холодные пальцы девушки, быстро, не оглядываясь, шагнул в темноту. Через десять минут он был дома.

Дверь в сени была плохо прикрыта и поскрипывала от сквозняка. «Лазарев пришёл.» – понял Михаил. Кинул на гвоздь куртку и уже начал, вполголоса ругаясь, стаскивать скользкие от грязи сапоги, когда из недр квартиры послышались невнятные голоса. Недоумевая, Иверзнев выпрямился и с минуту недоверчиво вслушивался в эти звуки. Затем широко улыбнулся в темноте. Снова натянул сапоги, взял куртку и, подойдя к двери, громко сказал:

– Василий Петрович, я сегодня ночую в лазарете, у Ситникова кризис! Заприте дверь!

В ответ – тишина. Улыбаясь во весь рот, Михаил вышел из дома, сбежал по крыльцу и, повернув к лазарету, негромко запел: «И опять я целу ночку не спала…»

* * *

– Антип, это в последний раз. – мрачно сказал Иверзнев, стоя у заводских ворот и наблюдая за тем, как Устинья и Василиса забираются в телегу инженера. – Тимаев сказал, что более потворствовать нашим вольностям не намерен и отпускать в тайгу опасных преступниц не собирается! И нам ещё повезло! Ведь и этого раза бы не было, кабы не Наталья Владимировна! Она, слава богу, успела на днях папеньке сообщить, что я – сын генерала Иверзнева, а полковник Генштаба Александр Иверзнев, севастопольский герой – мой старший брат… Всё же не укладывается сей господин в рамки нормальной логики! То, что травный сбор в самом разгаре – ему пустяки! А тот факт, что Иверзневы в Бархатной книге записаны, – всё, оказывается, в нашу пользу решил! Уму непостижимо, до каких размеров у некоторых разрастается чинопочитание… А у Устиньи возле Гудешкина болота как раз дозревают какие-то волшебные корни! И малина уже давно в траву падает, а зимой без неё как без рук! И нужно как-то это всё сегодня успеть, потому что больше фельдшериц моих не выпустят!

Антип в ответ только мрачно засопел. Вместо него подал голос Лазарев, который забрасывал в телегу обёрнутые рогожей лопаты.

– Так ведь и мы, Миша, в последний раз! Мне официально и довольно сурово было объявлено, что завод ни в каких новых печах не нуждается! Так что сегодня уж напоследок едем на Медвежьи ямы, я там нашёл прекрасную голубую глину… странно, что яма с таким хорошим материалом совсем заброшена… и всё! Далее делаем кирпич из того, что уже добыли, и ремонтируем им старые печи. – тут Лазарев от души выругался по-флотски.

– Что ж… Не всё коту масленица. – сдержанно отозвался Иверзнев. – Постараемся выполнять свой долг и при новом руководстве. Хотя ума не приложу, как я буду лечить людей, когда у Устиньи Даниловны к будущей весне выйдут все травные запасы. Как в деревнях – жжёной тряпкой?..

– Сколько раз вам говорила: не лечили у нас эдак отродясь. – сердито проворчала с телеги Устинья. – Да вы в унынье-то не впадайте, грех это. Авось наладится как-нибудь.

Но никакой уверенности в её голосе не было. Лазарев, наконец, кончил устраивать лопаты, кивнул Ефиму, тот прикрикнул на лошадь, и телега со скрипом покатилась за ворота.

Дни стояли безоблачные, ясные и жаркие. Даже небо, казалось, выгорело от июльской жары и висело над тайгой синим, звенящим куполом, через который лишь изредка, перед самым закатом, перебегала лёгкая вереница облачков. Грозы, которых так опасалась Устинья (мокрые травы нельзя было собирать и сушить), ещё не подошли. В воздухе висело зыбкое, дрожащее марево. От духоты нечем было дышать, и только в тайге, под сводами могучих деревьев, оказывалось прохладнее. Там свистели птицы, в тысячелетнем кедровнике перелетали с одного ствола на другой золотистые, стрекотливые белки, сновали бурундуки. По склонам оврагов целыми ротами повылезли грибы.

– Смотри, маслёнок! Васёнка! А вон ещё один! Да там, под ёлкой, третий смотрит! – Устинья кивнула на торчащую из травы крепенькую шляпку. – Давай-ка, собери: вечером сварим! А я к болоту спущусь, чигирки нарою. Ступай-ступай, подёргай грибов-то… да смотри срезай, а не так выворачивай! Не то грибницу порушим, на другой год и не будет ничего! И вертайся, а то ведь малина ещё, пропади она пропадом!

Василиса молча кивнула, опускаясь на колени перед самым большим маслёнком. Некоторое время Устинья внимательно смотрела на неё. Затем чему-то улыбнулась, поправила платок на затылке и ушла в лес.

Оставшись одна, Василиса в полчаса управилась с грибами. Затем внимание её привлекли заросли иван-чая, могучими стрелами пробившегося из-под хвойного ковра на обширной гари. Пристроив узел с грибами в тени поваленной сосны, Васёна принялась ловко обламывать розовато-лиловые метёлки. Когда возле сосны выросла довольно большая охапка иван-чая, солнце вдруг ушло за тучу. Василиса недоумённо взглянула в небо. Но там по-прежнему было ни облачка, а в двух шагах, загораживая солнце своей массивной фигурой, стоял Антип и молча смотрел на девушку.

– Что, Антип Прокопьич? – отчего-то сорвавшимся голосом спросила она. Антип неспешно прошествовал через поляну, присел на мшистый ствол сосны. Улыбнулся Василисе и задумчиво сказал:

– Закон бы нам с тобой принять, Василиса Мелентьевна.

Васёна не изменилась в лице: только между бровями её легла тонкая, напряжённая морщинка. Отложив в сторону стебель иван-чая, она села и, обхватив руками колени, внимательно, серьёзно посмотрела на Антипа. Тот смутился под этим взглядом, вздохнул. Зачем-то взял в руки большой маслёнок. Старательно счищая с его липкой шляпки рыжую хвою, сказал:

– Ты не подумай, я тебя нудить не стану. Только ведь мужики наши тебе проходу не дают. Красоты такой отродясь, ироды, не видали, вот и… Я, покуда рядом, знамо дело, отгоню… а ну как не случится меня?

Василиса по-прежнему молчала, не сводя с него глаз. Антип положил на место гриб. Не поднимая взгляда, продолжил:

– Что я тебе не люб, про то сам знаю. И, коль не пожелаешь, пальцем к тебе не притронусь. Но только нам на заводе ещё долго небо коптить. Заступа тебе нужна. Подумай – как быть-то?

Василиса не ответила. Некоторое время над старой гарью висела тишина, прерываемая только щёлканьем птиц в кустах да деловитым постукиваньем дятла. Солнце, запутавшись в корявых ветвях кедров, сеялось сквозь них золотой паутиной. Откуда-то прибежал заяц, замер на поляне, вытянувшись в столбик и нервно поводя ушами. Антип чуть слышно присвистнул. Заяц вздрогнул и, в ужасе сделав широкую петлю, метнулся в бурелом.

– Что скажешь, Василиса Мелентьевна? – наконец, нарушил молчание Антип. – Аль опосля к тебе за ответом прийти?

– Да чего ж тут думать, Антип Прокопьич. – медленно выговорила она, теребя в пальцах сочащийся терпким соком стебель. – Всё это верно ты говоришь. Только тебе-то на что? Сам знаешь, какая я. Знаешь, отчего я здесь. В бумагах писано, что людей убивала, душегубствовала… шутка ль?

– Бумага-то всё терпит. – усмехнулся Антип.

– А коли я тебе скажу, что сроду никого не убивала, – поверишь? – ровным голосом спросила Василиса. Антип как можно спокойнее ответил:

– Чего ж не поверить?

Василиса вздохнула, криво улыбнулась дрожащими губами. Не глядя на Антипа, перекрестилась, шёпотом сказала:

– Вот как на духу тебе… Чтоб душе моей гореть вечно, коли вру… Ни барыни я не убивала, ни в делах Васькиных завязана не была! Я у них, иродов, тогда в ногах валялась, Христом-богом просила: барыню, черти, не трогайте, святая она, как есть святая! Они меня и слушать не схотели… силом уволокли… А взяли потом всех! И под суд все пошли! А там уж кто меня слушал?.. Коли с атаманом жила да по начальству не донесла – стало быть, соучастница… А я… Я следователя уж как просила: дайте с барином нашим поговорить, я ему всё скажу как есть, пусть знает, что Васёнка благодарность помнит, что и в мыслях у меня не было… Не дали! Не допустили! Не захотел барин и видеть меня! А я…

Антип жестом прервал её:

– Будет, Васёнка. Не рви душу-то себе. Дело прошлое.

Она послушно умолкла. Вытерла слёзы. Глядя на игру солнечных пятен в траве, спросила:

– А то, что гулящая я – тоже тебе пустяк?

– Кто-о?!. – изумился Антип. И, к испугу Василисы, расхохотался вдруг так, что дятел у них над головами испуганно сорвался с сосны и полетел через всю поляну, растопырив чёрно-белые крылья. – Ну тебя, право, Васёна… Скажешь тоже… нешто я гулящих не видал?! Вон – полна каторга… Тебе с ними и рядом не стоять! Выдумала тоже – гулящая… Надели на козу хомут да кобылой окрестили!

– Да что ты гогочешь-то?! – взвилась Василиса, ударив кулаком по сосне. – Знаешь всё про меня – и смеёшься! Знаешь, как я по этапу шла! Как любой со мной мог что хочешь сотворить… И творили! И в том не виноваты даже, я ведь и… Я словно во сне была, мне всё равно было, ничего и не чуяла… Одного ждала – помереть бы, господи, помереть скорей… – слёзы снова побежали по её лицу, и Василиса судорожно уткнулась головой в колени.

Горячая, тяжёлая рука легла на её плечо. Василиса дёрнулась было, но ладонь Антипа была словно чугунная, и сбросить её не удалось.

– Пустое ведь это, Василиса. – спокойно сказал он. – Прости, что посмеялся. Над бедой-то грешно зубы скалить. Только ведь и в голове не умещается, что ты себя в гулящие пишешь! Коли ты хворая была, а какие-то сукины сыны тем пользовались – в чём ты-то повинна? Их это грех, а не твой. Не о чем и говорить. Я гулящим девкам тоже не судья, они не от хорошей жизни с кем попало любятся… Но ты-то – не они! Вовсе дело другое! Ну а коль я тебе противный – больше и рта про то не открою. Или, может, тебе другой кто люб?

– Тьфу, скажешь тоже! – совершенно искренне сплюнула Василиса. Антип невесело усмехнулся.

– Так как же будем, Василиса Мелентьевна?

Василиса молчала, глядя на солнечные пятна и крепко прижимая ладонью руку Антипа на своём плече. Антип замер как каменный, не сводя взгляда с её тонких, перепачканных в травяном соке пальцев. Из леса донёсся тревожный стрёкот белки, и сразу три рыжих хвоста перелетели через поляну по веткам, сопровождаемые паническими птичьими воплями. «Куница озорует.» – подумал Антип.

– Глупость ты делаешь, Антип Прокопьич. – провожая глазами уносящихся в чащу белок, твёрдо сказала Василиса. – Тебе скоро на поселенье выходить. Ты мужик умный, работящий, вина не пьёшь. Отстроишься, хозяйство заведёшь – и жёнка тебе настоящая нужна будет. А я тебе к чему?

– Нешто ты работать не умеешь? – нарочито удивился Антип.

– Умею! – рассердилась Василиса. – Да ведь не о том речь-то! Да нешто тебе такая…

– Васёна! – решительно перебил он. – Ты мне зубы-то не заговаривай! Прямо как есть скажи – гож я тебе, аль нет? Коли нет – так и толковать не о чем, не подойду с этим боле. Знаю, небось, сколь ты от нашего брата натерпелась. А ежели…

– Вот ведь пристал, как репей! – всплеснула руками Василиса. И вдруг снова расплакалась как ребёнок – горестно и навзрыд. – Боже мой, Антип Прокопьич, да я ведь и сама не знаю-ю-ю…

– Ну вот, сейчас реветь… Было б с чего! – Антип неловко обнял её, притянул к себе, и дальше Василиса уже выла взахлёб, уткнувшись в его потёртую, неумело заштопанную на плече рубаху.

С болота вдруг раздался протяжный, с переливами, разбойничий посвист. И сразу же – заполошный крик уток, плеск воды. Целая стая поднялась над тайгой, бестолково хлопая крыльями.

– Чего это они?.. – всхлипывая, спросила Василиса.

– Ефимка дурака валяет. – усмехнулся Антип. – Пойдём, что ли, до телеги, Васёна?

Она не ответила. Но когда Антип, поднявшись, протянул ей руку, Василиса сразу же ухватилась за его ладонь, и через поляну они шли молча, держась за руки и думая каждый о своём.

* * *

– А ну, убирайся со двора, ворожея бессовестная! Ишь ты, заходит вразвалочку, как на свой собственный! Гапка, дура, живо кур загони! И бельё барское с верёвки сними! Нешто не видишь, какой идол египетский пожаловал?! Пошла, говорю, вон, никому твоё гаданье не надобно! И детишков забери! Барина и в доме нету, а без него…

– Ой, ми-илая, меня ругаешь, а сама брешешь хлеще нашей сестры! Ой как барин дома! Ой как ещё с постели не подымались! Ой как вчера заполночь вернулись от дел больших да важных! Я всё знаю! Я ещё как барину погадаю! Он у вас вдовец, я ему столько сказать могу доброго, что до конца дней своих Стешку добром поминать станет! А вот коня у моего отца ваш барин не купит ли? Конь добрый, вороной, красы несказанной! Отец дёшево отдаст!

Звонкий девичий голос разносился по всему двору. Его басисто перекрикивала Дунька, обеих перебивал громкий детский хохот и вопли, и спать под этот балаган было положительно невозможно. Закатов, морщась, поднял голову с подушки, посмотрел в окно. Было действительно уже поздно – около полудня.

Накануне он вернулся домой поздно. У соседей Трентицких вышла очередная распря с крестьянской семьёй Ерёминых: те напрочь отказывались подписывать уставные грамоты на выделенную барином землю. Приехав и едва взглянув на огрызок сырого, поросшего бурьяном суглинка, который к тому же лежал между барскими выпасными лугами, Никита убедился, что пахать и сеять в этом болоте немыслимо.

«Ты ведь сам рассуди, Никита Владимирыч!» – со страстным возмущением взывал к мировому отец семейства – ещё крепкий и сильный мужик с седой бородищей веником. Вокруг молча, не сводя с Закатова глаз, стояли четверо его взрослых сыновей. – «Нам ведь это мало того что не хватит – ведь сам-девять с этого кусочка кормиться должны, а он против прежнего втрое меньше! Так ведь ещё и коровы с лугов летом захаживать будут. Одна хлебу потрава! Да, кроме того, что на болоте доброго вырастет? Разве что клюкву на продажу сажать… Сам суди, что делать-то?! А барин и слушать не желает! Говорит – земля евонная, и какие хочу куски – такие вам и даю… себе в убыток жить не намеряюсь!»

Ерёмин рассмеялся, скребя загорелую лысину корявыми пальцами, но смех этот был невесёлым. На мирового он глядел без особой надежды: просто как на последнее неиспользованное средство. И Закатов, отправляясь в кольце Ерёминых на господский двор, уже заранее знал, что ничего хорошего из его посредничества не выйдет.

Трентицкий, впрочем, принял его вежливо, пригласил обедать и разговаривать за обедом о делах не согласился: беседовали о погоде, о новостях из уезда, о недавних крестинах у Браницких. Уже в сумерках хозяин пригласил гостя в свой кабинет, и вежливые переговоры стремительно переросли в бурный спор:

«Нет! Никогда! И пусть не надеются! Куда как умны стали, подлецы! К мировому посылают, будто бог весть какие птицы важные! Давеча Петька Ерёмин со мной на дороге встретился и не то чтобы в пояс поклониться – шапки, паршивец, не сдёрнул! Ещё три года назад я бы его за этакую наглость на конюшню отправил! А теперь нет-с, нельзя! Извольте с мужиками цацкаться – а стоят ли они того, мерзавцы?! И, коли они сами более не мои – так земелька-то моя! Моя земелька-то! Никита Владимирович, а вам я, право, удивляюсь! Вы ведь сам столбовой дворянин и призваны защищать помещичьи интересы! А вы чем занимаетесь?! Я вам в отцы гожусь и прямо могу сказать: неверную вы линию выбрали! Совершенно неподобающую! Уж коли для вас интересы нашего круга не значат ничего, так хотя бы о собственной выгоде подумали бы! Вам-то тоже земля, чай, нужна! Да с какой стати я им должен хорошую землю давать, когда она – моя?! Чтобы я самую лучшую землю, которая у меня сейчас под паром отдыхает, от собственной семьи оторвал и этим поганцам отдал?! Да вы в уме ли, господин мировой посредник?!»

Всё это Никите приходилось слушать много-много раз. Он привычно старался не зевать, рассматривал пыльные, засиженные мухами турецкие сабли времён Очакова, повешенные крест-накрест на стене, слушал щёлканье зяблика за окном и отчётливо понимал, что ничего ему с Трентицким не поделать. Так и вышло. Никакие увещеванья, никакие уговоры решить дело с крестьянами полюбовно на помещика не действовали: он упёрся как бык и в конце концов пригрозил пожаловаться на самого Закатова губернатору. Никита только пожал плечами. Жалоб он не боялся, но и воздействовать на болвана-соседа никак не мог: формально Трентицкий был прав. Можно было на этом и уехать, но портить и так весьма натянутые отношения Закатов не стал. Пришлось остаться ужинать и лишь после этого отклонить приглашение остаться на ночлег – впрочем, весьма сухое. От Трентицких Закатов вышел в полной темноте – но ничуть не удивился, увидев, что пятеро Ерёминых неподвижными тенями стоят возле его тарантаса.

«Не вышло ничего, Никита Владимирыч?» – уверенно спросил старик Ерёмин.

«Пантелеич, я сделал всё, что мог.» – честно сказал Закатов. – «Но закон на его стороне. Ни в одном документе не прописано, что барин должен отдавать вам пригодную землю. Что делать, законы ещё недоработаны. Я уверен, что их множество раз пересмотрят и переделают, но…»

«Мы все к той поре с голоду передохнем.» – мрачно закончил Ерёмин. – Что ж, барин… спасибо и на том.»

«Уставные грамоты станете подписывать?»

Ерёмин пристально посмотрел на мирового посредника. Оглянулся на сыновей. Спокойно, буднично ответил:

«Да нипочём. Коли только в этом наша воля и осталась – умрём, а не подписуем!»

Уже глубокой ночью Закатов вернулся домой. На крыльце стояла Дунька с фонарём, которая, не задавая вопросов, увлекла барина ужинать. Закатов наспех похлебал холодной ботвиньи и завалился спать. Проснулся было на рассвете, услышал шелест дождя по крыше, с облегчением перевернулся на другой бок и уснул снова.

Сейчас об утреннем дожде напоминали только голубые лужицы, украшавшие двор и уже наполовину высохшие: солнце пекло нешуточно. От старой липы тянуло медовым духом, в ветвях слышалось монотонное жужжание: пчёлы трудились вовсю. Лучи, пробиваясь сквозь густую листву, наполняли горницу странным зеленоватым светом. Влетевшая в комнату бабочка-капустница беспомощно билась в занавеску. Закатов некоторое время наблюдал за ней, надеясь, что бабочка сама отыщет щель. Но та продолжала бестолково тыкаться в ткань в полвершке от пути на волю. Проклиная всё на свете, Никита поднялся, осторожно взял бабочку двумя пальцами за брюшко, раздёрнул свободной рукой занавески… и замер у окна.

Внизу стояла цыганка. Девчонка лет восемнадцати, тоненькая и стройная, загорелая дочерна, с растрёпанной гривой волос, в выгоревшей, когда-то красной юбке, изорванной и истрёпанной по подолу. Небрежно заслоняясь ладонью от бьющих ей в лицо лучей, цыганка смотрела на сердитую Дуньку и улыбалась. Заметив движение занавески, она подняла голову, улыбнулась ещё шире и помахала Закатову:

– Барин, спускайся! Погадаю, чем душа утешится!

– Ах ты, нахалка! – всплеснула руками Дунька. – Да что ж это за наказанье! Поди, говорят тебе, на деревню! Может, там твою брехню кто послушать захочет, а у барина и без тебя… А ну, огольцы, пошли вон от птичника! Да что ж это за анчихристово сошествие?! И не подходи к барышне, как есть кулаком по башке уважу! Впору войску вызывать!

– Вызывай, красавица! – милостиво разрешила цыганка, срывая былинку мятлика и старательно обдувая с него пыльцу. Мимоходом она сделала «рожки» грязными пальцами, и сидевшая на крыльце Маняша весело рассмеялась. – Заодно и солдатикам погадаю, они мне сухариков накидают… А на деревне сейчас что мне делать? Все на покосах, пусто, и поворожить некому! Барин, бари-ин! Спущайся, покуда меня твоя хозяйка не выгнала!

Закатов невольно улыбнулся в ответ. Он уже давно не видел таких лиц – весёлых, безмятежных, без обречённого уныния и тоски в глазах. Что-то смутно знакомое почудилось ему в этом дерзком взгляде, в откинутых на спину, спутанных волосах… Закатов потёр кулаком лоб, невесело улыбнулся своим воспоминаниям и принялся одеваться.

Когда он десять минут спустя спустился на двор, там уже гремело веселье. Девчонка, приплясывая и блестя глазами, пела «Калинку-малинку». Вокруг скакали в грязи её чумазые братья. Маняша в буйном восторге прыгала на ступеньках крыльца. Усмехались дворовые, повылезшие из конюшни и птичника. И даже Дунька, стоя, как часовой, рядом со своей барышней, снисходительно улыбалась.

– Ай ты, калина, ты, малина, во сыром бору росла! – выводил звонкий голос, улетая за встрёпанные липы, в небо, где носились в тёплом воздухе ласточки. Смеялась Маняша, хохотали мужики, плясали цыганята, брызгая на сестру жидкой грязью – всё её смуглое, улыбающееся лицо уже было в коричневых веснушках. И, стоя рядом, Никита чувствовал, что неудержимо хочет улыбнуться сам.

Он всегда любил цыган, знал их жизнь, их язык, – и как могло быть иначе, если самые радостные дни его детства прошли на конюшне Прокопа Силина, в обществе этих смуглых бродяг? Многие годы небольшой табор приходил на зимний постой в Болотеево. Цыгане и деревенские хорошо знали друг друга. Многие болотеевцы неплохо болтали по-цыгански. Не было двора, в котором цыганские мужики не вылечили бы лошади. Не было избы, в которой цыганки не гадали бабам и девкам на судьбу и женихов. А деревенские посиделки, когда на них приходили лохматые чёрные парни с гармонями и глазастые, лукавые девчонки, превращались в сказочные праздники! Как они пели, какую выплетали музыку на своих гармошках, как били в пол грязные крепкие пятки и смазные сапоги, – куда там было деревенским! Мальчишкой Никита уходил от цыган только на ночь – и больше всех горевал весной, когда оборванный табор снимался с места и скрипучие телеги одна за другой исчезали, ныряя вниз с холма, в голубой весенней дымке… Однажды он чуть не уехал тайком с ними (вовремя спохватились и вернули), и тот ясный апрельский день Никита до сих пор не мог вспомнить без острой, щемящей боли в груди. И много лет спустя он не в силах был пройти мимо остановившегося в поле табора. Непременно подходил, здоровался по-цыгански, вызывая взрыв изумлённых и радостных вопросов, оставался ужинать, слушал песни, смотрел в загорелые, освещённые кострами лица… И на любой ярмарке он входил в конные ряды как в собственный дом, болтал с цыганами, мгновенно видел все изъяны в их лошадях, которых продавали под видом чуть ли не арабских скакунов… И каждый раз мечталось: плюнуть бы на всё и уйти с ними… Идти и идти по дорогам, продавать коней на базарах, лечить лошадиные болезни, иметь в жёнах босоногую гадалку… Усмехаясь, Никита не раз думал, что кочевой цыган из него получился бы гораздо лучший, чем помещик. Грустно улыбался – и жил дальше.

– Ещё! Ещё! Ещё!!!

Радостные вопли дочки вернули Закатова в действительность. Буйная пляска закончилась, девушка-цыганка отдыхала, откинувшись спиной на забор и широко улыбаясь, а вокруг неё, весело хлопая в ладоши, бегала Маняша. Цыганка перевела дух – и подхватила Маняшу на руки, даже не повернувшись на возмущённый крик Дуньки.

– Ах ты, моя красавица! Черноглазенькая какая, уж не из наших ли будешь? Мать твоя не цыганка ли, случаем? Всё тебе сейчас будет, и песня, и пляска, – дай только Стешке вздохнуть! И петь будем, и плясать будем, а смерть придёт – помирать будем! Пшалорэ, баганьте[7]!

Мальчишки немедленно заголосили плясовую – и Стешка вместе с хохочущей Маняшей на руках вновь пустилась в пляс. А Закатов вздрогнул от негромкого, вкрадчивого, раздавшегося за спиной:

– Доброго здоровья, барин!

Он обернулся. В открытых воротах, держа в поводу большую вороную лошадь, стоял цыган лет сорока – невысокий, подтянутый, в голубой рубахе навыпуск. Из-под курчавой, чуть подёрнутой сединой шапки волос весело блестели чёрные глаза. Сразу стало заметно, что Стешка – его дочь. Поймав взгляд Закатова, цыган улыбнулся – блеснули белые крепкие зубы.

– Коня не купишь ли, барин? Дёшево отдам!

Закатов заинтересованно подошёл. Цыган улыбнулся ещё шире, отступил в сторону. Гордо сказал:

– Вот – любуйся! В жизни своей ты такого не видал!

И сразу же Никита понял, что цыган не врёт и что красивее лошади он не встречал никогда.

Это был огромный, высокий жеребец лет пяти с длинными, изящными ногами, узкой спиной, крутой и сильной шеей. Выхоленная шерсть отливала дорогим атласом. Когда Закатов, забывая дышать от восхищения, потянулся взглянуть коню в зубы, на него взглянул горячий, фиолетовый, почти человеческий глаз с весёлой и умной искрой. Конь тихо заржал – будто рассмеялся, – и слегка заплясал на месте, перебирая аккуратными, словно выточенными копытами. Закатов нажал на впадинку под почками. Жеребец строго покосился на него.

– Не балуй, маленький… – одними губами (голос пропал безнадёжно) попросил Закатов и полез коню под брюхо. Долго копошился там, осматривая ноги, бабки, безуспешно отыскивая грыжу или скрытые шишки под тёплой, тугой кожей. Но ни малейшего изъяна не было в этом красивом, сильном животном, так спокойно и снисходительно позволявшем себя осматривать.

– Где ты его взял? – хрипло спросил он у цыгана, выбравшись, наконец, из-под лошадиного живота. – Только не говори, что у вас у каждого в таборе такой в оглоблях бегает!

Цыган молча улыбнулся, ничего не ответил. Чуть погодя спросил:

– Купишь, барин? Дёшево отдам! Тороплюсь, деньги нужны! Вот, Стешку, – он с гордостью кивнул на дочь. – к жениху везём, на свадьбу денег надо! Не то б и не продал нипочём красоту такую!

Закатов вздохнул. Погладил вороного по высокой спине, с острым наслаждением чувствуя под ладонью мягкую, словно шёлковую шерсть – и вполголоса спросил, уже предчувствуя реакцию:

– Чёрдян адава грастэс[8]?

Цыган впился в него острыми глазами, – но, к величайшему изумлению Закатова, на смуглой разбойничьей роже не дрогнул ни один мускул. Не отводя взгляда, цыган медленно, растягивая слова, ответил:

– Палсо «чёрдян»? Выпарудя[9]…

– Хохавэса? Конэстыр выпарудян, Дэвлэстыр? Мэ же дыкхава, кицык ёв мол[10]!

– И кицык дэса[11]?

– Нисколько. – по-русски ответил Закатов, решительно отворачиваясь от вороного чуда и чувствуя, как болезненно сжимается ком в горле. – У меня таких денег не было никогда и не будет. Попробуй заехать к Браницким, это вёрст семь отсюда через рощу. Но…

– Пятьсот рублей дашь?

Закатов долго молчал, в упор глядя на цыгана. Тот молчал тоже. Улыбался, взгляда не отводил, и в этих чёрных, сощуренных глазах не было ни страха, ни нахальства, ни насмешки. В какой-то миг Никите показалось, что этот чёрт видит его насквозь и всё про него знает. «Но откуда? Почему? Я впервые его вижу, он не из Степанова табора… Спросить? Так ведь соврёт непременно!»

Вслух же он сказал:

– По-моему, ты его не только украл, но и хозяина убил. Он стоит тысяч шесть. Езжай к Браницким. А лучше – в Смоленск, к губернатору, он любит красивых лошадей.

– Никого не убивал, вот тебе крест! – с неожиданным жаром отозвался цыган, разом перестав улыбаться. – А продать тороплюсь, потому что у Стешки свадьба! Сам знаешь, сколько цыганская свадьба стоит! Ей-богу, правду говорю! Ну – купишь, аль нет?

– Где же ты его «сменял»? – нахмурился Закатов. – Если в соседней волости, то…

Тут уж цыган расхохотался, с размаху хлопнув себя по коленям:

– Не бойся, барин, становой к тебе не явится! Далеко жеребчика брал! Не найдут!

Закатов тяжело вздохнул. Из последних сил не давая себе смотреть на жеребца, сказал:

– Я, с твоего позволения, проедусь на нём немного.

– Это ж само собой! – весело разрешил цыган. – Думаешь, хромой аль задошливый? И в голову не бери! Слово даю, это не конь, а… ураган сущий! Ну – заседлать велишь?

– Не трудись. – Закатов подошёл к вороному, огладил его – и, чуть не задохнувшись от подступившей к горлу радости, взлетел ему на спину. Конь коротко заржал, заплясал под всадником, перебирая ногами. И с первым же «Ну, пошёл, родной!» – сорвался с места в карьер.

Тёплый ветер бил в лицо. Кубарем катилась под ноги коню мокрая дорога, летели брызги по сторонам. Вороной летел, почти не касаясь копытами земли, пластаясь над дорогой, как былинный Серый волк под Иваном-царевичем. Трепалась и комкалась на ветру богатая грива, напрягалась крутая, мощная шея, и Закатов чувствовал, как сливается воедино с этим сказочным существом, как общими у них с конём становятся и дыхание, и мускулы, и разум… За Болотеевом с него сорвало фуражку, но Никита даже не обернулся. Чуть нажал коленом, поворачивая коня на луг, – и полетел, стелясь над высокой, ещё некошеной травой, навстречу золотисто-серой взъерошенной тучке, которая вскоре пролилась на них тёплым дождём. Никита на лету провёл ладонью по мокрым волосам, стряхнул капли на землю – и вдруг рассмеялся безудержно, громко, от души – так, как не смеялся никогда даже в детстве. Сказочный конь нёс его над полёгшими от летнего дождя травами, воздух пах цветочным мёдом. Сквозь убегающую тучку просвечивало, пятная землю, ласковое солнце, играла под ним петля неглубокой болотеевской речушки – и на сердце было легко и ясно.

Когда спустя полчаса Никита вернулся к усадьбе, рядом с цыганом стоял староста Прокоп Силин. Оба они о чём-то сосредоточенно толковали, но, когда Закатов спешился и спрыгнул на землю, цыган оборвал разговор на полуслове:

– Ну что, барин, врал я?! Глянь-ка – конь не запарился даже! Он у меня сорок вёрст отмашет и не задохнётся! Одно слово – ураган! Покупаешь?

– Нет. – твёрдо сказал Никита, вытирая со лба капли дождя и не замечая, что на губах у него по-прежнему счастливая улыбка. – Жеребец, спору нет, безупречный, но… денег нет.

– Так пятьсот же, барин! Даром отдаю! Куда уж меньше, Бога побойся!

– И пятисот нет. Прости. Ступай к Браницким, они дадут.

Цыган в отчаянии хлопнул себя по коленям. Закатов не глядя гладил разгорячённого жеребца по холке, старался смотреть в сторону, утешая себя: «Ну, что ж… ничего не поделаешь. Не ко двору такой красавец. Пятьсот рублей выбросить на ветер… нельзя, нельзя. Ещё ведь и страда не окончена, неизвестно, как рожь продастся… И вовсе, не дай Бог, градом побьёт или ещё какая-нибудь напасть… нет, нельзя.»

– Никита Владимирыч, – вдруг заговорил Силин. – Ты прости, что в твои дела мешаюсь, но – отчего ж не возьмёшь жеребчика-то? Я таких коней даже у губернатора в тройке не видал! Бери, не прогадаешь! Пятьсот рублей за такую красоту – нешто деньги?

– Разумеется, Прокоп Матвеевич, не деньги. – тяжело вздохнул Никита. – Но беда в том, что и этих нет. Уж кто-кто, а ты-то знаешь. Не могу же я последние гроши во время страды спустить на… забаву!

Силин нахмурился. Взъерошил пальцами чёрную, с сильной проседью бороду. Посмотрел на свои перепачканные грязью сапоги, на вороного коня, затем – в ясно голубеющее после дождя небо… и неожиданно рассмеялся:

– На забаву, знамо дело, нельзя! Это ты по-хозяйски, Никита Владимирыч, мыслишь! А ежели не на забаву? – Никита недоумённо улыбнулся, и Силин широким жестом пригласил, – Пройдёмся, барин? Воздух-то куда как славен! А ты, Яшка, обожди!

Цыган, ничуть не обидевшись, рассмеялся и отошёл к дочери, которая, сидя на крыльце и раскидав по ступенькам рваную юбку, что-то весело рассказывала Маняше.

Закатов и Силин не спеша пошли по дороге.

– Прокоп Матвеич, и не соблазняй! – решительно сказал Никита, разбивая сапогом лужицу в грязи. – Ей-богу, денег нет! Ничего ещё не продавали, у меня даже холсты в девичьей несочтённые лежат! Да и что дадут за эти холсты… Жаль, конечно, безумно. Я понимаю, что другого такого случая у меня в жизни не будет, но… не с топором же идти на дорогу грабить!

– Боже сохрани. – серьёзно согласился Силин. – Ну, а коли я тебе взаймы дам?

– Отдавать нечем. – усмехнулся Закатов. – Нет, Прокоп Матвеич. Я тебя всегда уважал, ты знаешь… но долгов себе на шею вешать не желаю.

Силин крякнул, помолчал. Запрокинув голову, долго следил за тем, как над селом чертит широкие круги чуть заметный в вышине ястреб.

– Ишь, разбойник, кружит… цыплят высматривает! Подстрелить бы… Никита Владимирыч, а вот что если, к примеру, я у тебя землицы прикуплю? Помнишь, ещё осенью разговор у нас был? Тот клинок, который у тебя за рекой уж третий год пустует? Земле-то долго пустой стоять незачем, и так уж вся полыньём заросла! Пятьсот рублей дам, ты ещё и в барыше останешься!

– Прокоп Матвеич, сожгут тебя мужики за жадность! – усмехнулся Закатов. – Вся твоя прежняя земля за тобой осталась, ещё на три тысячи ты накупил – нешто мало?

– Земли, Никита Владимирыч, мало не бывает. – без улыбки, разом посуровев, ответил Силин. – Смотри сам: у меня в хозяйстве сам-восемь, и это без баб ещё! А с бабами выходит – шесть тягол! Сынов отделять не хочу, потому – хозяйство общее, и нам так робить сподручней. Клинышек тот прямо к нашей земле прилипает, и оно нам удобно: мы на него пару-тройку лет навоз повозим – и лучше всех земелька родит! А тебе он к чему? Репьи на нём плодить?

– Если я распродам всю свою землю – что останется Маняше в приданое? – прямо глядя на Силина, спросил Закатов. – Мне самому много не надо, но для дочери я обязан поднимать хозяйство и…

– Никита Владимирыч, ты не обессудь, но с хозяйства твоего мало проку будет. – уверенно перебил Силин. – Чтоб умело хозяйствовать, нужно в земле сызмальства ковыряться – как мужики, как отцы наши да деды. Всё про неё, родимую, знать, каждый вздох её нутром чуять…

– Да ты, Прокоп Матвеич, поэт!

– … а вы нешто это разумеете? – не слушая, гнул своё Силин. Его лоб перерезала упрямая морщина, голос звучал сердито и страстно. – Ты поглянь, кругом баре уж какой год с мужиками за землю стражаются – а сами эту свою землю даже вспахать не трудятся! Пущай без дела лежит, пущай бурьяном зарастает – всё равно, лишь бы мужику не отдать! Иному милей удавиться, чем землёй поделиться! Так и будет, ровно кобель на сене, – ни себе, ни мужику! Два стоящих хозяина на весь уезд – Браницкий да Комолев, а прочие?!.

– Постой, Прокоп Матвеич, неужели я…

– Про тебя речи нет! Ты с дураками нашими по чести обошёлся… слава богу ещё, что тебя господа-то не зарезали за это! Только сам суди: остались у тебя двести десятин здесь и семьдесят – в Рассохине. И что тебе с них? Земля у нас худая, навозу у тебя мало, рожь то родит, то нет…

– Ну… лучше ведь, чем вовсе ничего! – растерялся Закатов. – К тому же, других расчётов быть не может. Кроме этих несчастных десятин, у меня всё равно ничего больше нет, и…

– Покупай жеребца, Никита Владимирыч. – решительно, почти жёстко велел Силин. – Покупай жеребца, да кобылу ему приищи – вот тебе и завод пошёл. В лошадях ты куда больше, чем в земле, смыслишь! Через пяток годов жеребчики подрастут, опять на племя пустишь… Да ведь и овёс у нас много лучше, чем рожь, родится! Стало быть – с кормом недостачи не будет! Покупай, барин! Не забава это, а дело стоящее! Вовремя тебе Яшка подвернулся!

– Ты знаешь этого цыгана? А я впервые вижу! Он же не из Степановых…

– Так ведь вчера они пришли, на горке возле реки встали! Не табор, а всего одна телега – на свадьбу, вишь, едут! И коня этого он, знамо дело, упёр, вот и торопится с рук сбыть задёшево…А баба евонная с полудня у моей Мотри сидит да гадает! И так ловко! Сразу сказала, что у меня двое сынов в Сибири, и по именам их назвала, и всё, что они в письмах писали, слово в слово повторила, и ещё столько от себя добавила, что Мотря ей чуть не всю камору вынесла – и хлеб, и сало, и яички… – Силин вздохнул, на миг задумавшись о чём-то. Затем усмехнулся, – А коня, барин, покупай! Такой раз однова в жизни бывает! Считай, что судьба тебе выпала! А за землю я тебе хоть разом выплачу! Она тогда у меня этой осенью под озимь пойдёт, чего ей впустую сохнуть?

– Ну, что ж… Коли так… – Никита в последни й раз отчаянно задумался, соображая – не делает ли очередной непоправимой глупости? Но в это время вороной жеребец тихо и жалобно заржал, почти попросил о чём-то, ткнувшись в плечо Закатову тёплым носом… и сердце снова рухнуло в пятки. И рассуждать здраво Никита больше не мог.

– Тогда по рукам, Прокоп Матвеевич! Платишь деньги Яшке, и завтра едем с тобой в уезд оформлять бумаги на землю.

Силин улыбнулся, махнул цыгану – и протянул Никите руку.

Пока ходили за деньгами, пока Силин лазил в свой неведомый никому тайник, выставив перед этим всю семью на двор, пока зарёванная Силиха, трубно сморкаясь, взахлёб рассказывала Никите о том, чего нагадала ей цыганка про Ефимку и Антипку («И ни словечком, барин, не сбрехала, вот тебе крест истинный! Как будто там вместе с ними все три года жила и хлеб жевала! Бывают же ворожейки!»), пока били с цыганом по рукам, передавали деньги из полы в полу, – наступил вечер. Растрёпанные тучки, то там, то сям окропив луга дождём, торопливо убрались за лес, и небо открылось влажное, сиренево-чистое, с ясной, золотой полоской на закате.

– Магарыч пить будем, Яшка? – спросил Закатов, стоя рядом с вороным и едва удерживая себя от желания обхватить коня за шею и стоять так до самого рассвета.

– Рад бы, барин, да никак. – с искренним сожалением вздохнул цыган. – Мы и на ночь не останемся, прямо сейчас с места снимемся. Спешим! Всю ночь ехать будем! Ну, теперь такую Стешке свадьбу закатим, такую! – тыщу лет цыгане вспоминать будут! А, чяёри[12]?!

Усталая Стешка, которая уже успела перегадать всей дворне, свертеть Маняше куклу из соломы и лоскутов, всучить скотнице Агафье мазь «от спинного скрипа» и раз пятнадцать сплясать, только улыбнулась. Осторожно передав Дуньке задремавшую у неё на коленях Маняшу, поднялась. Невысохшая грязь звонко чавкнула под её пяткой, в сумерках ясно блеснули белки глаз, сверкнул полумесяц золотой серьги – и у Никиты вдруг тревожно дёрнулось сердце. «Нет… не может быть! Столько лет… Откуда?!»

– Твою жену зовут Катькой? – глядя в сторону и изо всех сил стараясь совладать с дрожью в голосе, спросил он у цыгана.

Тот ответил не сразу, и по этому короткому промедлению Никита понял, что не ошибся. И только усмехнулся, услышав в ответ тревожную скороговорку:

– Нет, барин, спутал… не Катька она! Обознался ты, бывает… Пора нам, будь здоров!

Цыган с дочерью исчезли мгновенно, как не было их – видимо, он в самом деле напугал их. И если бы не жеребец, оставшийся привязанным к калитке, – Закатов решил бы, что весь сегодняшний день и эта нежданная встреча привиделись ему.

Уже заполночь он, понимая, что всё равно не уснёт, вышел из дома в темноту. Спустился через мокрый луг к реке – и ничуть не удивился, увидев затянутое пеплом костровище и следы от телеги, выводящие к дороге. Стоя по пояс в тумане, Никита смотрел на погасшие угли.

– Катька… – позвал он вполголоса. Полная лунного серебра ночь отозвалась стрёкотом кузнечиков, жалобным всхлипом лягушки от реки. Закатов долго стоял не двигаясь, вслушиваясь в самого себя – но в сердце было пусто, тихо и спокойно. Прямо над ним одна за другой сорвались две звезды, бриллиантовыми брызгами чиркнув по фиолетовому небу. Никита на миг закрыл глаза. Затем повернулся и, раздвигая руками тяжёлые от росы травы, пошёл через мокрую луговину к дому.

* * *

В один из душных вечеров в середине августа статский советник Тимаев возвращался домой в крайне дурном расположении духа. Во-первых, с самого утра прибежала Пранька с записочкой о том, что у ангела Лидиньки «досадные женские неприятности» – то бишь, в гости она нынче не ждёт. Сладостные ожидания были безжалостно перерезаны. Тимаев сам не заметил, как успел привыкнуть к этому приключению, к надушенным записочкам на голубой бумаге, кружащей голову краткости: «Нынче, друг мой!» – и всё… А после – тёмная ночь, осторожный шаг по пустой улице, калитка Лидусиного дома, дверь, распахнувшаяся ему навстречу, чуть слышный шёпот горничной: «Сюда, проше пана…», сени, пахнущие сырыми дровами, снова дверь, свеча, постель, тело Лидуси – светящееся, нежное, словно атласное… Боже праведный! И вот, благоволите получить: «неприятности»… Безусловно, Тимаев знал, что такое случается и надо подождать несколько дней. Но настроение было безнадёжно испорчено.

На заводе тоже не ладилось. Винокуренный сезон был окончен, в винницах приступили к традиционному летнему осмотру и ремонту печей, и сразу же выяснилось, что все четыре печи никуда не годятся. Инженер Лазарев, который уже успел надоесть Тимаеву своим упрямством, несговорчивостью и потрясающим неумением разговаривать с вышестоящим начальством, уверял, что печи нужно попросту сносить и ставить новые. Тимаев изо всех сил сопротивлялся, поскольку никаких указаний от губернатора насчёт новых печей не поступало. Более того – его запрос об этом остался без ответа. Было очевидно, что прежний начальник справлялся с печами каким-то другим способом. Тимаев настоял на ремонте, и печи трудолюбиво и бессмысленно ремонтировали до самого августа. В день Ильи Пророка одна из печей благополучно рассыпалась по кирпичикам, завалив всю винницу и покалечив нескольких человек. Сукин сын Лазарев сказал на это: «Я вас предупреждал, милостивый государь!» – и преспокойно уехал в тайгу. Таким образом статский советник Тимаев оказался перед тяжелейшей проблемой: продолжать ремонт было бессмысленно, а строить новые печи – уже поздно. А что-то делать нужно было непременно, поскольку неприятностей и так хватало.

С завода начались побеги. Тимаев знал, что летом такое происходит по всей каторге – но что только за июль с завода исчезнет сорок пять человек, ему даже в голову не приходило. Жиганы в лесу бежали партиями по трое-пятеро. Те, кого послали «на глину» за двенадцать вёрст от завода, сорвались всей артелью, повязав охрану. Четверо умудрились сбежать даже из заводского острога, наглейшим образом оставив свои целёхонькие ножные кандалы висящими на заборе. Теперь уже Тимаев знал, что в этих кандалах никакого проку и что носятся они каторжанами исключительно из уважения к начальству. Но таким числом побегов был озадачен даже бывалый заводской полицмейстер Аристарх Стевецкий:

«Ну, что я вам скажу, ваше высокоблагородие… Сволочной народ! Прежде хоть совесть имели – побегают да вернутся, куды деваться-то? Это ж не всякий выдюжит – через всю тайгу к Уралу, да там ещё как повезёт… А тут уж Петров день прошёл – а не возвращаются, храпоидолы! Поприжало их, видать… Да ещё по скольку сразу-то! Ловить-то мы ловим, да ведь эти огольцы тоже не лыком шиты… При Брагине им, понятно дело, посвободней было, а как ваша милость изволили узлы подзатянуть, так и сами видите… Никакого в этих поганцах почтения к правительству не произрастает! Как бы ещё завод-то не спалили, черти…»

Дальше оказалось ещё хуже. Когда Тимаев пожелал лично осмотреть новый корпус винницы и явился на строительство, мимо его виска со свистом пронеслась тяжеленная железная скоба. Она, казалось, прилетела ниоткуда, сама собой соткавшись из душного летнего воздуха. Поднялся переполох, забегали солдаты. Всех работающих каторжан согнали в кучу, пересчитали, обыскали и пообещали страшнейшие муки, если не предоставят виноватого. Но мужики, пряча ухмылки, клялись и божились, что никто ничего такого и подумать не мог… да и как они могли покуситься на начальство, когда работали эвон там, а начальство стояло эвон где… Тимаев и сам не мог взять в толк, кто умудрился бросить злополучную скобу, если он благоразумно не приближался к работающим на близкое расстояние. Разумеется, оставить без последствий происшествие было никак нельзя, и начальник завода на всякий случай распорядился выпороть всех. Приказание было исполнено, но пользы не принесло: виновного так и не нашли. Жизнь становилась опасной. Владимир Ксаверьевич запретил дочери выходить из дома без сопровождения казака с винтовкой и всерьёз подумывал о том, чтобы отправить Наташу в Петербург.

За невесёлыми размышлениями Тимаев сам не заметил, как дошёл до своей квартиры. На крыльце возвышалась знакомая фигура казака.

– Добрый вечер, ваше благородие!

– Здравствуй, Волынин. Всё ли благополучно? Наташа дома?

– Всё ладом, барышня дома, Васёнка у них.

– Что ещё за Васёнка? – удивился Тимаев, поднимаясь на крыльцо.

– Да как же? Васёнка из лазарету-то… убогая!

– Позволь, что же она здесь делает? – Тимаев остановился. – Кто разрешил? Она ведь в кандалах?

– Да с чего же ей в кандалах, коли – убогая? – на веснушчатом, усатом лице Волынина было искреннее недоумение. – Она часто до барышни ходит, всё смеются вместе… Барышня сами распорядились пущать завсегда!

Недовольно пожав плечами, Тимаев вошёл в сени, сбросил пальто на руки прислуге и зашагал к комнате дочери, из которой доносился незнакомый весёлый голос:

– Ну вот, а почечуй-то, барышня, вовсе не этим лечится! С виду-то одно и то ж снадобье – таково зелёное, тягучее, будто мёд, пахнет дёгтем… а вовсе другое! Да ещё в рот его взять нельзя, потому на вкус – как шти протухлые! А Петров-четвертый горшок-то у Устиньи и спроворь, потому что мужики ему навыдумывали, будто это снадобье в делах с девками куда как хорошо…

«Право, Наташа с ума сошла! Пускать в дом каторжанку, разговаривать с ней! Что за идеи ей вбили в голову в институте! А ведь было образцовое заведение для девиц!» – сердито думал Тимаев, ускоряя шаг. – «Надо, однако, принимать меры! Всё эти бессмысленные книги, которыми забита комната… но кто же мог подумать, что в институте её приучат к этому! Нет-с, пора пресекать! Лучше поздно, чем никогда! Ей ещё идти замуж, а с этакими привычками…» Тимаев подошёл к комнате дочери, шагнул на порог – и замер.

На подоконнике, в грубой каторжанской рубашке и вылинявшей юбке с обтрёпанным подолом сидело и смеялось на весь дом самое восхитительное существо, которое статскому советнику Тимаеву доводилось видеть в жизни. Девушке было не больше двадцати лет. Блестела ровная, влажная подкова зубов красавицы. Полураспустившаяся коса осыпала плечо «убогой» тяжёлыми, каштановыми, блестящими в солнечном свете прядями. Из-под густой черноты ресниц светились неправдоподобно огромные, синие глазищи. Нежный абрис загорелого лица, ровная кожа, идеальной формы плечи и грудь, которых не скрыть было даже грубой рубахой… По спине статского советника мгновенно побежали мурашки, во рту стало сухо. Он даже не сразу заметил собственную дочь, раскладывающую на столе ворох лесных цветов.

«Боже мой…Из лазарета? Убогая?! Вот эта Афродита?!. Право, все с ума посходили… Но как же, ей-богу, хороша… И молода совсем! Ну и ягодка… Ведь эта каторжанка даже Лидусю затмевает! Да как же я мог её не видеть до сих пор?! Иверзнев, подлец, прятал!» – убеждённо подумал Тимаев. – «Наплёл с три короба насчёт того, что живёт со своей Устиньей, а сам… Да кто посмотрит на эту дуру-фельдшерицу, когда рядом – такая… Мерзавцы, ещё и убогой её называют!»

Колоссальным усилием воли Тимаев вернул себя на землю.

– Кхм-м… Наташа!

Смех смолк, как отрубленный топором. Обе девушки вскочили. Василиса уронила деревянную ступку, и та, гремя, покатилась в угол. В комнате повисла тишина.

– Что здесь происходит? – как можно суровее осведомился Тимаев, делая невероятное усилие, чтобы смотреть на дочь, а не на «Афродиту». – Наталья Владимировна, потрудись объясниться! Что здесь делает эта девка? Почему ты не спросила разрешения? А ты, милая, ступай в мой кабинет и жди там меня! Волынин! Проводи её.

– Слушаюсь, ваше благородие! Васёнка, марш отселева!

Перепуганная Василиса, низко поклонившись, вышла из комнаты. Наташа попыталась было собрать с пола рассыпанные цветы, но Тимаев резко вырвал их из рук дочери и выбросил в окно.

– Папенька! Да что же вы?..

– Это ты меня спрашиваешь?! Что происходит, Наташа? Ты сошла с ума! И я был глуп, когда позволил тебе заниматься чем в голову придёт! Что здесь делает эта особа? Ты знаешь, кто она такая?!

– Разумеется, папенька! Это Василиса, она работает в лазарете и…

– Чудно! Великолепно! Василиса! – Тимаев принялся ходить вдоль стены широкими шагами. Бледная Наташа молча следила за ним взглядом. – Работает в лазарете! Позволь тебе напомнить, голубушка, что здесь – каторжный завод, а не благотворительное общество! Ты хоть потрудилась узнать, за что здесь находится эта Василиса? В каторгу шлют за убийства и разбой, да-с! Нечего сказать, подходящее ты выбрала для себя общество! Что значит – нет материнского присмотра! А я, впору каяться, слишком занят, чтобы следить за твоей нравственностью!

– Папенька, но мы не делали ничего дурного! Василиса рассказывает мне о растениях и…

– Зачем?! – загремел Тимаев. – Зачем, скажи на милость, она тебе о них рассказывает?! И что интересного ты могла найти в её обществе?! Что это за дружба с уголовницей?! Да ещё привести её в дом… Боже, Наталья, да в уме ли ты?

– Папенька, но…

– Хватит! Ничего не желаю слушать! Ты глупа, как пробка, и даже элементарной осторожности у тебя нет! Боже правый, она ведь убить тебя могла, как убивала прежде, а ты, дурочка… Впрочем, какой с тебя спрос… я сам во всём виноват. Ты молода, неопытна, ничего в жизни не видела, нахваталась у кого-то в институте нелепых идей… Но с этого дня потрудись их оставить!

– Папенька, но ведь это всё неправда! – в глазах Наташи стояли слёзы. – Вы не знаете Василисы! Она вовсе не…

– Замечательно! Я – не знаю, а ты – знаешь всё! Ты, я смотрю, уже научилась дерзить!

– Но послушайте!..

– Замолчи! Не выводи меня из терпения! И вот что, – с этого дня никаких гостей из лазарета! Никаких каторжных девок! Если у тебя нужда в обществе – у господина полицмейстера три дочери! А ещё лучше будет – отправить тебя в Петербург к Капитолине Никифоровне! Право, так мне окажется во сто раз спокойней! И как мне только в голову пришло забрать тебя на завод – не понимаю! А с твоей Василисой я сейчас поговорю как следует! Экая наглость – явиться в дом начальника завода, словно к куме в гости! Без вызова, без конвоя! Не-ет, пора серьёзно браться за это отребье!

– Но, папенька же!..

Статский советник вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Оставшись одна, Наташа резким движением вытерла слёзы и застыла у окна.

Василиса дожидалась в сенях у дверей кабинета. Рядом стоял, опершись о стену, Волынин и что-то озабоченно втолковывал ей. Та молча, испуганно слушала. Когда начальник завода приблизился, казак вытянулся, а Василиса снова низко, до земли поклонилась. Лицо её было мёртвым от ужаса.

– Входи. – велел Тимаев, открывая дверь в кабинет. – Волынин, жди за дверью.

– Слушаюсь, ваше благородие!

Войдя в кабинет, Тимаев намеренно долго отдёргивал шторы, открывал окно, перекладывал бумаги на крытом зелёным сукном столе и даже принялся затачивать карандаш. Василиса, ожидая, неподвижно стояла у дверей. Солнечный свет играл на её волосах, небрежно выбившихся из косы, и против воли Тимаев снова залюбовался ею. «Господи… и как такое может быть! Каторжанка, преступница – и неземная красота! Ведь такого и в столицах в высшем свете не увидишь! Даже эта уродливая юбка с рубахой её не портят! А если бы приличное платье, да причесать… Да, это не Лидуся! И совершенно незачем этакой красавице ублажать Иверзнева… Подумаешь, студент-недоучка… он же знать не знает, что делать с такой красотой! Пусть утешается своей Устиньей, и будет с него!»

Вслух же Тимаев коротко сказал:

– Подойди.

Василиса молча, не поднимая глаз, подошла к столу.

– Что ты делала в моём доме?

– Барышня приказали прийти.

– Зачем?

– Травками интересоваться изволили. А Устинье Даниловне вовсе некогда. Я заместо неё пришла.

– Хм-м, вот как… Разве ты не знаешь, что каторжанкам без конвоя не позволено ходить по заводу?

– Виновата, ваша милость.

– Если прежний начальник был к вам так снисходителен, то от меня этого не ждите! Здесь и так бог знает что творится! Почему ты без кандалов?

– Доктор Михайла Николаевич распорядились… – начала было Василиса, но, увидев изменившееся лицо начальника, торопливо поправилась. – Ещё господин Брагин приказали, потому – работа в лазарете тонкая… со снадобьями… да перевязки делать надобно, в железах – несподручно, вот и…

– Какая чудная отговорка, надо же! – ехидно улыбнулся Тимаев. – Для чего же, в таком случае, тебя вовсе нарядили на работу в лазарет? Вокруг полным-полно свободных от кандалов поселенок! За что ты здесь, каков срок?

– Разбой, убийство, соучастие, ваша милость… Десять лет и пять – в железах…

– Ну вот! Сама видишь, что разгуливая по заводу без кандалов, ты вновь нарушаешь закон! И что прикажешь теперь с тобой делать?

Василиса молчала, уставившись в пол. Тимаев увлечённо разглядывал её прекрасное лицо, которое не портило даже выражение смертного отчаяния. «Однако, напугана она прилично… Что ж, значит, будет легче.»

– Вот что, Васёна, – он заговорил мягче. – Ты, безусловно, виновата, но отвечать за ошибки прежнего руководства всё же не должна. Доктор Иверзнев, разумеется, превысил свои полномочия, и под его началом тебе более делать нечего.

Василиса рывком подняла голову. В синих, огромных глазах стояли тяжёлые слёзы.

– Барин… Ваша милость… Прикажите, коли виновата, в железа… Только с лазарета, ради Христа, не забирайте, не могу я…

– Что значит «не могу»? – поднял брови Тимаев. – Позволь тебе напомнить, что решать, что ты можешь, а что – нет, обязан я. В лазарете ты более не работаешь.

Василиса промолчала. Слёзы бежали по её щекам, она не вытирала их. Тимаев заметил, как дрожат её тонкие, перепачканные в земле и зелёном соке растений пальцы. Словно почувствовав его взгляд, Василиса судорожно скомкала в руках передник. Одними губами выговорила:

– Как велите…

– Кстати, отчего Волынин называет тебя убогой?

– Так убогая и есть… Была, то есть… Доктор Михайла Николаевич да Устинья вылечили…

– Боже, какая глупая выдумка! – поморщился Тимаев. – Кого ты, моя милая, вздумала провести? Ты попросту прикидывалась сумасшедшей, чтобы не попасть на тяжёлую работу! Трюк старый и всем на каторге знакомый! Удивляюсь, что господин Брагин на него попался! Впрочем…

– Неправда это, барин, как есть неправда! – не выдержала Василиса. – Вот хоть кого спросите, какая я сюда с партией по весне прибыла! Все до единого вам скажут, что блажная была, полоумная… Доктор с Устиньей Даниловной меня в разум вернули, у Михайлы Николаевича про меня уж какова толстая тетрадища исписана!

– Право, не знал, что фельдшер Иверзнев – светило психиатрии! – презрительно перебил её Тимаев. – Избавь меня от своего вранья! Я не вчера родился и каторгу наблюдаю не первый день! Обманом ты делаешь своё положение лишь хуже!

– Я, барин, ничего дурного не делала…

– Ничего?! Пользуясь влиянием на фельдшера, прикидывалась безумной! Отлынивала от работы! Самовольно освободилась от кандалов! Болтаешься где попало без конвоя, втёрлась в доверие к моей дочери… тебе мало?! Этого хватит, чтобы к «лисе» тебя приковать на год!

– Бари-ин… – простонала Василиса, без сил приваливаясь к стене. – Помилуйте… Воля ваша, смилосердуйтесь…

– Не реви. – Тимаев вышел из-за стола и не спеша приблизился к ней. Василиса вся сжалась, закрыла глаза. – Повторяю, тут не столько твоя вина, сколько – твоего прежнего начальства. И вот что, Васёна, я тебе скажу… Завтра ты придёшь сюда, ко мне на квартиру. Здесь некому носить воду и мыть полы. Будешь заниматься этим. Ведь ты же и в лазарете подобную работу выполняла? Если окажешься старательной и… – Тимаев слегка улыбнулся. – …и я останусь тобой довольным – в кандалы тебя не закуют. Более того, жизнь твоя значительно облегчится. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Как не понять… – пролепетала Василиса. И зажмурилась, когда жёсткие мужские пальцы бесцеремонно подняли ей голову за подбородок.

– Ну, что же ты жмёшься? Ты недовольна? Кажется, я не обидел тебя. Отчего ты так дрожишь? Хочешь что-то сказать? Говори! Если будешь благодарить, то…

– Барин… Ради Христа… Смилосердуйтесь… Прикажите в железа… Воду носить… Хоть брёвна из тайги волоком таскать… Не берите в дом, помилуйте…

Некоторое время Тимаев, непонимающе морщась, вслушивался в это бессвязное бормотание. Затем нахмурился:

– Что? Ты смеешь отказываться?! Да ты впрямь безумна, или страх потеряла? Я начальник этого завода! И делать ты, голубушка, будешь то, что я тебе велю! С завтрашнего дня ты служишь здесь! В противном случае для начала велю высечь, а затем- отправлю в «секретку», на цепь! Ты поняла меня?

– П-п-поняла, ваша милость… – губы Василисы прыгали.

– Вот и славно. – Тимаев приблизился вплотную, снова поднял за подбородок голову девушки, по-хозяйски огладил грудь под грубой рубахой. Удивился. – Да отчего ты так дрожишь? Я не зверь, а человек. Если ты будешь послушна, ничего дурного тебя не ждёт. Ступай сейчас в лазарет и скажи доктору Иверзневу, что я забираю тебя в прислуги. И чтобы утром была здесь!

– Слу… ша… юсь…

– Вот и умница. Ступай. Волынин – забирай её!

Василиса безмолвно шагнула за порог.

Медленно, очень медленно она дошла до лазарета. Солнце пекло в спину, душный воздух звенел от пения птиц. Сзади что-то философски гудел Волынин, но Василиса не слышала его. Тяжело, по-старушечьи, ступая, она поднялась по крыльцу, осторожно обошла ведро с грязной водой. Прошла через «смотровую», где Меланья, стоя на коленях, скоблила половицы. Аккуратно обошла полное воды ведро, стоящее на пороге, и, тихо прикрыв за собой дверь, скользнула в «лабораторию».

Там тоже никого не было. Сладко пахли развешанные по стенам пучки трав. На столе стоял медный таз с хирургическими инструментами. Устинья прокипятила их утром, и вода в тазу давно остыла. Василиса запустила в него руку и, порывшись в щипцах и зажимах, извлекла скальпель. Тщательно стряхнула с него капли воды. Поднесла к лицу и нажала. На скуле появилась длинная царапина, тут же засочившаяся красными каплями. Вытаращив от боли глаза и судорожно вздохнув, Василиса нажала сильней… и в это время в сенях грохнуло и покатилось ведро. Послышался плеск и громкая ругань:

– Да чтоб вас всех… Малашка!!! За каким лешим ведро-то на крыльце?!. У-у, бабы чёртовы, ничего толком не могут…

Хлопнула дверь, и на пороге вырос Ефим. Мгновение он изумлённо смотрел на Василису. Затем взгляд его упал на скальпель – и Ефим одним могучим прыжком перелетел комнату и сгрёб девушку в охапку. Его ручная цепь с разлёта, больно ударила Василису по лицу, и она закричала, наконец, – дико и хрипло, как раненое животное, оседая в руках парня. Ефим крепче стиснул её, не давая упасть, ногой отшвырнул скальпель в угол комнаты – и заорал на весь лазарет:

– Устька-а-а!!!

– Как, говоришь, он сказал? «Я не зверь, а человек»? – тихим голосом переспросил Иверзнев. Посмотрев через голову Василисы на Лазарева, сквозь зубы сказал. – Воистину, этот господин неоправданно хорошего о себе мнения!

Лазарев ничего не ответил. Его светлые глаза неподвижно, бешено смотрели в стену. Летний день догорал. Через комнату тянулись длинные, тёмного золота, полосы вечернего света. По тканому половику деловито спешил куда-то жук, и сидящий на пороге Антип направлял его бег носком сапога. Казалось, ничто на свете не интересует сейчас Антипа больше, чем этот жук. Рядом сидел Ефим, у которого до сих пор дрожали руки, и парень сжимал их между коленями, не сводя с брата напряжённого взгляда. Устинья стояла у печи с Танюшкой на руках, вполголоса напевала про серенького волчка, но голос её то и дело срывался. Малышка, чувствуя волнение матери, не засыпала, крутилась в одеяльце, недовольно попискивала. Василиса сидела на лавке, прислонившись плечом к печи и закрыв глаза. Она не плакала. Глубокая царапина на её скуле уже запеклась кровью. Другая скула, по которой проехалась цепь Ефима, вспухла и посинела.

– Чёр-р-рт… чёрт, чёрт! – наконец, выругался Лазарев. – Нет предела свинству человеческому! Миша, ну что ты молчишь? Что будем делать?!

– Не знаю. – жёстко выговорил Иверзнев. – Право, не знаю, какой план здесь возможен. Надеюсь, все понимают, что взывать к совести этого мерзавца бессмысленно?

Лазарев, Антип и Ефим ответили нестройным хором:

– Разумеется!

– Оно само собой…

– Лучше бы без разговору в рыло дать!

– Молчи насчёт рыла-то… – сердито посоветовал Лазарев Ефиму. – Мало тебя драли?.. Плохо то, что и мы с Мишей так же бесправны здесь, как и каторжане. Да ещё умудрились настроить этого ревнителя законов против себя… Недальновидно поступили, нечего сказать.

– Вася, он всё равно не стал бы нас слушать. – хмуро заметил Иверзнев. – Помнишь историю с кольцом твоей супруги? Ещё тогда было ясно, что для господина Тимаева не только совесть, но даже простой здравый смысл ничего не значат. Он здесь царь и бог… а мы – просто подчинённые. А я ещё и поднадзорный. Бессмысленно. Незачем и пробовать.

Ефим вдруг стремительным прыжком взвился на ноги.

– Василь Петрович! Ну, сами ж видите, что по-другому никак! Сами ж говорите, что слов не поймёт, и совести нету! Так что ж ещё остаётся-то?!

– Ефим, Ефим, это ты к чему?.. – Лазарев даже слегка испугался.

– Да к тому, что надо ж делать что-то! Вот ей-богу, ночью в дом к нему пролезу – да железами по башке, а там уж…

– Сядь, бестолковщина. – перебил брата Антип. Он даже не поднял головы, но Ефим сразу же опустился на место.

– Спасибо, Антип Прокопьич. – глухо сказала Устинья, отворачиваясь к горящему закатным золотом окну. – И что б я без тебя делала с этим атаманом разбойным …

– А ты молчи, не то прибью! – рявкнул Ефим. – Может, скажешь, что делать, разумная наша?

– Не скажу. Не знаю. – Устинья, повернувшись к мужу спиной, укладывала Танюшку в люльку. – Только, коли начальника железами уходишь, всем нам хуже окажется.

– Ефим, Устинья права. – заметил Лазарев. – В противном случае я бы и сам с превеликим удовольствием… каким-нибудь шкворнем! Вот жаль, что давеча мужики скобой не попали!

Ефим мрачно покосился на инженера, но вслух ничего не сказал и, засопев, отвернулся в угол. Сквозь зубы сказал:

– Устька, может, ты барина траванёшь чем? Аль вы, Михайла Николаич? Вон ведь, полны полки…

Устинья в сердцах сплюнула, всплеснула руками, повернулась к Иверзневу – но увидела на лице доктора такое мечтательное выражение, что, несмотря на серьёзность ситуации, улыбнулась.

– Ефим, и не соблазняй. – поймав взгляд своей помощницы, как можно суровее сказал тот. – В душегубы, к сожалению, никак не гожусь. И Устинью в грех не вгоняй. Нет, здесь надо по-другому…

– Как, Миша, как?! – почти с раздражением перебил его Лазарев. – Ничего другого в голову и не лезет! Да и не стоит этот сукин сын…

– Ефим Прокопьич, чтоб тебе пусто было… – послышался вдруг сиплый от слёз голос, и все взгляды обратились на Василису.

– Пошто влез-то? Пошто помешал? Ведь дела-то на одну минутку было… Я ведь всю жизнь через эту красотищу терплю! И за какой только грех она мне послана… Ведь и барин прежний… и в тюрьме… и на этапе… продыху же нет! Будь она, анафема, проклята! Барин, Михайла Николаевич, ножа дайте! Я сама, всё сама, я смогу, сумею! За миг единый! И всё! Всё, всё! – Васёна вымученно улыбнулась и обвела всю компанию расширенными глазами. Но, к её крайнему изумлению, никто не поддержал это замечательное предложение. Устинья зажмурилась, словно от острой боли, и только резко махнула рукой. Ефим, процедив сквозь зубы что-то непечатное, отвернулся к стене. Отвели глаза и Иверзнев с Лазаревым, – причём последний выругался не тише Ефима.

– Васёнка, уймись. – вдруг спокойно и почти добродушно сказал Антип. – Ничего я тебе резать не дам: грех это. Господь сотворил – не нам портить. Молодец Ефимка, что вовремя доспел. А коль этак всё повернулось – стало быть, уходить нам с тобой надо.

В маленькой комнате воцарилась мёртвая тишина. Камнем застыла возле люльки Устинья. На лице Иверзнева появилось странное выражение – казалось, он не верит своим ушам. Василиса, покачнувшись, рухнула на лавку, замотала головой, словно отмахиваясь от чего-то неотвратимого, страшного. Золотой луч переполз с пола на стену, и в комнате потемнело. За окном кто-то надрывно орал: «Ипа-ат! Ипа-ат! Топора неси!»

С порога резко поднялся Ефим. Не поднимая взгляда, отрывисто сказал:

– На два слова бы, братка.

Антип тоже встал. Вдвоём братья Силины вышли в сени, и тяжёлая дверь со захлопнулась за ними. Беззвучно ахнув, Устинья метнулась было следом, но сильная рука Иверзнева перехватила её запястье.

– Что ты в голову взял? – спросил Ефим сразу же, как они оказались на больничном дворе. – Не ты ль говорил, что нипочём отседова не побежишь? Что ни к чему по свету без пути таскаться? Что помереть легче, чем в бродяги записаться?.. – Антип молчал, и Ефим повысил голос. – Да что ты молчишь-то, орясина?! Нам с тобой меньше года в железах проходить осталось! Аль забыл, как меня убить грозился, когда я с завода подорвал? Ну – вспомни!

Антип чуть заметно усмехнулся. Негромко спросил:

– Нешто по-другому можно теперь? Сам разумей…

Ефим зло, не глядя на брата, потребовал:

– Вот ты мне забожись! Вот прямо как на духу забожись! Что люба тебе эта Васёнка! Коль правда это – слова боле не скажу! Побежим хоть сейчас! Ну? Говори, анафема! Люба она тебе?! Больше люба, чем…

Договорить он не смог: огромная, каменная от мозолей рука брата преспокойно запечатала ему рот. Ефим задохнулся от возмущения, вырвался, замахнулся. Со всей силы ударил кулаком по стене лазарета. Полетели щепки, труха, что-то грохнуло под крышей. Из-под выступающего стропила выпал и, пролетев в полувершке от головы Ефима, упал в траву ржавый штырь фунтов на шесть. Вслед за ним, панически пища, вылетела чета воробьёв.

– Гнездо потревожил, глянь! – упрекнул Антип. – Там у них всё аккурат на этом гвозде держалось… Теперь, поди, и яйца бросят! Ты хоть бы по деревам молотил, коль дурь распирает…

Ефим молчал, тяжело дыша. Сплюнув в пыль, упрямо сказал:

– Зубы мне не заговаривай, братка. Люба она тебе, аль нет?! Говори! Посмотрю, как мне в глаза брехать станешь!

– Не много ль чести-то тебе будет? – Антип осторожно подсовывал ржавую железку на место, отмахиваясь от суматошно носящихся над ним воробьёв. – Да не мешайте вы, бестолочи! Сейчас поправим всё… Вот ведь птица дурная, хужей курицы!.. Ты мне, Ефимка, допроса-то не чини: экое начальство сыскалось! А понимай то, что я Васёну замуж звал. Стало быть, ответ за неё держу.

– Да что ж это такое, силы небесные?! – тихо и яростно спросил Ефим, глядя в вечернее небо, где уже робко, по одной начинали теплиться первые звёзды. – Антип, ты в уме, аль нет?! Она ведь тебе не жёнка покудова! Закона не примали! Что ж ты, дух нечистый, творишь-то?..

Антип ничего не ответил – да Ефим и не ждал ответа. От души чертыхнувшись, он с размаху сел на порог рядом с братом и умолк. Некоторое время тишину нарушал лишь встревоженный щебет воробьёв. Затем Ефим хрипло выговорил:

– Стало быть, и нас с Устькой утопишь? Мы ведь с вами пойдём! Хочешь-не хочешь, а…

– И думать забудь! – голос Антипа вдруг изменился так, что Ефим осёкся на полуслове. – Слышь, Ефимка, что говорю? Про то и не молви! Вы с Устей Даниловной здесь останетесь! Эко чего вздумал, ума-то достало! Танюшка ведь у вас, Петька! Устинья Даниловна здесь в почёте, со всей волости к ней ездят! Какая нужда её невесть куда через тайгу тащить? Только попробуй мне рот про это при ней открыть, я тебя…

– Да вот сейчас прямо обделаюсь здесь с перепугу! – оскалившись, зашипел Ефим ему в лицо. – Никуда ты без меня шагу не сделаешь! И не надейся! Ишь чего вздумал – в бега с девкой на хребте кидаться! А брат родной, стало быть, побоку?!

– Да пойми ж ты, олух… – морщась, словно от боли, заговорил Антип, но брат перебил:

– Не пойму! Заткнись, Антипка, не доводи до греха! Коль бежим – так вместе! Как всегда было! Как слово друг другу давали! Не останусь я без тебя тут, не останусь – и всё!

– Да что ж это за!.. – начал было Антип… но в это время скрипнула дверь, и оба они обернулись. Устинья – бледная, но спокойная, вся облитая медовым светом заката, – не спеша спустилась к ним с крыльца, на ходу завязывая платок.

– Что ж, Антип Прокопьич, стало быть, собираться надо. – буднично, словно продолжая начатый разговор, сказала она. – Времени у нас мало, а тянуть нельзя.

– Да о чём ты, Устя Даниловна? – Антип шагнул к ней. – Не разумею даже…

– Всё ты разумеешь. Прав Ефим: вместе мы сюда пришли – вместе и уходить будем. Нельзя семью делить. И Васёнку на погибель оставлять нельзя. Не для того мы её на ноги ставили, чтобы этот… этот… сукин сын этот над ней галился! Ведь всё псу под хвост пойдёт, всё леченье наше! Пропадёт девка ни за что!

Антип согласно кивнул. Подошёл вплотную к Устинье, взял её за обе руки и уверенно сказал:

– Дурака не валяй, Устя Даниловна. Нипочём тебе нельзя с завода уходить. На кого людей-то бросишь? Кому они нужны станут, коли тебя не будет? Здесь при новом начальнике, поди, скоро полный лазарет с рваными спинами да нутром отбитым окажется…

– Окажется. – печально подтвердила Устинья. – Так спины битые лечить – не велик труд. И Малашка сможет, а уж Михайла Николаич-то!.. Ничего, управятся без меня. Сам думай – коли б мы с Ефимкой бежать сподобились, нешто ты б остался?

Лоб Антипа перерезала мучительная, глубокая складка, и Ефим, покосившись на него, только безнадёжно вздохнул: врать брат не умел никогда. Через минуту напряжённого пыхтения тот сознался:

– Нипочём одних бы не отпустил!

– Ну, и о чём толковать тогда, Прокопьич? – слабо улыбнулась Устинья.

– Да как же, Даниловна… С дитями-то через тайгу? А ну как сыщут… возьмут нас?

– И что с того? – пожала плечами она. – Воротят назад. Детей-то у меня по-всякому не заберут. А спиной отвечать – не впервой… Брось, Антип Прокопьич. Коль уж так вышло – куда деться? Пришла беда – отворяй ворота… И так нечего бога гневить – четыре года вольготно пожили. Други-то люди и десятой части от того не видят! Хорошего, стало быть, понемножку…

Антип суровым кивком подтвердил её слова. Задумался, не поднимая взгляда. И вздрогнул от неожиданности, когда за спиной его проворчал Ефим:

– Ты жёнку-то мою выпусти, нечисть… Стоит держит, как свою собственную! Устька, а ну отойди от него, не то как есть прибью!

Антип только усмехнулся, отпуская руки Устиньи. Та молча ушла в избу.

– Нешто ревёт? – обеспокоенно спросил Антип.

– Не дождёшься. – хмуро ответил Ефим. – Пошли и мы… Обтолковать всё надо. Эдак-то, с бухты-барахты, умные люди не бегают!

– Устя, это безумие. – пробормотал Иверзнев, растерянно глядя в безмятежное лицо Устиньи. Стоящих рядом братьев Силиных он, казалось, не замечал вовсе. – Что это вы вздумали, право?.. Побег какой-то… С детьми?! Положим, Петька большой, но ведь Танюшку нести на руках! Вас же будут искать! Поднимут казаков, бурят, предупредят поселения… Ефим, не мне тебе напоминать, что получается из таких вещей! Антип! Ты ведь умный мужик, неужто не понимаешь…

– Да всё ясно, Михайла Николаевич. – проворчал Ефим. – Только по-другому-то никак! Вы ж тоже человек неглупый, разуметь должны…

– Но это немыслимо… невозможно! Вы попросту сгинете в тайге, и… Устинья, что прикажешь мне тут делать без тебя?! Отвечай немедля! На кого ты бросаешь лазарет?

– Лазарет, Михайла Николаич, как без меня стоял, так и дале стоять будет. – глухо ответила Устинья. – Малаша вам в помощь остаётся. Тетрадию свою вам оставлю со всеми травками…

– Нет, как хотите, а я немедля иду к Тимаеву! – свирепо сказал Михаил, ныряя в единственный ящик стола и извлекая оттуда разбухший синий гроссбух. – Я покажу ему историю болезни Васёны! Наплету, в конце концов, что она может быть опасна! Что он рискует жизнью, связываясь с умалишённой! Должен же он хотя бы о собственной безопасности печься?!.

– Я уж об этом думал, Миша. Бессмысленно. – сумрачно подал голос с подоконника Лазарев. – Этим надо было озаботиться раньше – и не прятать от него Василису по углам. Теперь уж поздно. Впрочем… если бы мы её Тимаеву сразу показали – он бы её сразу к себе и забрал, каналья этакая! А теперь он ничему не поверит, поскольку уверен, что Василиса всё это время притворялась безумной, чтобы не носить кандалов! Честное слово, вот возьму и впервые в жизни напишу донос! Губернатору в Иркутск! О том, как его преданный слуга вовсю кроет девок на заводе!

– Вася, но ведь на это уйдёт время. – серьёзно сказал Михаил. – А делать что-то надо прямо сейчас.

– Сами видите, что нельзя ждать нам. – вмешалась Устинья. – Собираться надо и…

– И что? – устало перебил Михаил. – Ефим! Ты ведь человек с опытом в этих делах… и не рычи, я всё равно тебя не боюсь! Ну растолкуй ты им, что побег хотя бы малой подготовки требует! Что никто и никак не выпустит за ворота каторжного завода четырёх взрослых людей с двумя детьми! Мало решиться бежать – надо ещё и суметь! Что толку будет, если вас солдаты снимут прямо с забора?! И бежать без денег, без припасов… Вы же сами видите, что это глупость!

– Деньги-то есть как раз. – вздохнул Антип. – И у меня, и у Ефимки… Хоть невеликие, а есть. Железа снять – не велик труд. Ножные – пустяк, а ручные – было бы зубило… В тайге зелено сейчас, и гриб, и ягода. И силок на зайца поставить запросто можно. С голодухи-то не помрём. А вот что через забор не прыгнешь – это вы верно говорите. Ей-богу, не знаю, как тут быть. Ефимка! Как думаешь – одолеем мы на пару нашу роту инвалидную на воротах, али как?

– А то нет! – выпалил было Ефим, но под насмешливым и грустным взглядом брата смешался. Потёр затылок, опустил голову. Нехотя выговорил: – Это, братка, как сказать… Троих-четверых, положим, кулаками-то укатаем – так остальные тревогу подымут! Да ведь ещё две бабы с нами, да дети… это ж хужей кандалов!

– Что ж… стало быть, пропадать? – тихо спросила Устинья. Никто ей не ответил. Василиса, сидя на полу, смотрела в хмурые лица мужчин широко открытыми, сухими и отчаянными глазами. Кулаки её были судорожно сжаты. «В петлю влезет.» – уверенно подумала Устинья, глядя на неё. – «А не успеет – так барина зубами загрызёт. Нипочём не дастся. И так, и этак пропасть ей… Богородица всеблагая, да что же поделать-то?!»

– Через забор – оно, конечно, бестолково выйдет. – послышался вдруг насмешливый голос из перевязочной. Это оказалось так неожиданно, что Лазарев уронил папиросу, а Устинья и Василиса хором вскрикнули. Иверзнев нахмурился. Повернувшись в сторону неприкрытой двери, позвал:

– Кострома, это ты? Чем ты там занимаешься?

– Чем Устя Даниловна велели – тем и займаюсь! – слегка обиженно прозвучало в ответ. – Они мне мазь дали и велели трижды тридцать раз ногу натереть, а я нешто до таких считать умею? Уж скока раз сбивался, никакого терпежу не хватит! А промеж дела слушаю, о чём разговор ведёте.

Иверзнев переглянулся с Силиными. Сердито приказал:

– Вылезай немедленно! И что за привычка подслушивать?

– Так тем только наш брат варнак и жив, ваша милость. – добродушно растолковал Кострома, выходя из перевязочной с подвёрнутой штаниной и вытирая о рубаху руки. – Вот так там услышишь, сям подглядишь, на уме себе отложишь… авось когда и пригодится! Так, стало быть, урваться надобно?

– По-другому никак, Илья Иваныч. – ответила за всех Устинья, без улыбки глядя в щербатую физиономию вора. – Ты – человек знающий… может, посоветуешь чего?

Кострома тоже перестал ухмыляться. Присел на порог, вытянув ногу, задумался. Похлопывая себя по колену, медленно выговорил:

– Кочерга-то моя, Устя Даниловна, кажись, загребает.

– Я же тебе слово давала.

– Угу… – Кострома помолчал ещё с минуту. – Что ж… Разве что на «уру» вам рвануть… Аль на огонёк да шумок… Обстряпать-то такое можно, ежель с умом взяться. Я с мужиками потолкую, пособят. С завода-то вы куда думаете, Антип?

– На авось, Илья Иваныч. – ответил тот. – Сам видишь, впопыхах всё делается. Будем, ежель господь поможет, на Урал пробираться, а там…

– А там вас беспашпортными в два счёта возьмут. – уверенно подытожил Кострома. – С бабьём-то не шибко побегаешь… – он снова задумался. – Говоришь – деньги-то у вас есть?

– Имеются кой-какие.

– А надобно – большие. – вздохнул Кострома. – Знаю я в Шарташе людей тайных. Сделали б они вам пачпорта, но это вовсе недёшево стоит, а…

– Ну так я добавлю, чёрт возьми, сколько требуется! – сердито перебил Иверзнев.

– И я тоже. – Лазарев, так и не подняв с пола папиросу, с интересом смотрел на безмятежную физиономию Костромы. – Ты, Илья, прямо говори – сколько понадобится?

Кострома сказал. Антип нахмурился, Ефим чертыхнулся. Устинья с ужасом закрыла глаза. Инженер и доктор, переглянувшись, одновременно кивнули.

– Думаю, это возможно. – ответил за всех Михаил. – Так что же… когда им бежать?

– Нынче поздно уж. – Кострома взглянул в окно, за которым поднимался в небо тонкий молодой месяц. – Не успеть мне. Дай бог, хоть через пару дней…

– Но это будет поздно! – хрипло перебил Иверзнев. – Завтра Тимаев заберёт Василису – и всё окажется напрасным! Что толку будет… Антип! Антип, держи её! Не пускай!!!

Но снова не Антип, а Ефим успел метнуться молнией и перехватить кинувшуюся в сени Василису. Схватив в охапку бешено выдирающуюся девушку, он без всякой нежности оттащил её от двери и кинул в руки брату:

– Держи! Унимай! Вот мало мороки было… Васёна, нешто вязать тебя?!

Та не отвечала. Её колотило с головы до ног тяжёлой дрожью: Антип едва удерживал в объятьях худенькое, содрогающееся тело.

– Не надо… не надо… ничего не надо… – захлёбываясь, бормотала она. – Пусти… Всем… лучше… сделаю… пусти… Судьба, стало быть… незачем… противиться… незачем… судьба!

– Не пускай ни в коем случае. – отрывисто предупредил Иверзнев. – Это истерика. Она может кинуться в реку. Глаз не своди, Антип!

Тот кивнул и потащил вырывающуюся Василису прочь из горницы. Кострома на пороге молча подвинулся, давая дорогу.

– Миша, может, в самом деле дать Тимаеву какой-нибудь отравы? – тихо спросил Лазарев, подойдя вплотную к другу. – Такой, чтоб не насмерть, а… ну, скажем, понос на пару дней? Чтобы он ненадолго забыл про Васёнку? Я могу напроситься к нему на чай и подсыпать в самовар…

– Вася, бог с тобой! Какие романы ты читал, Сальери иркутский? – отмахнулся Михаил, и Лазарев смущённо умолк. И в это время послышался задумчивый голос Устиньи:

– Михайла Николаевич, а что если Прохорова корня Васёнке пожевать?

С минуту в комнате висела тишина. Затем Иверзнев с чувством сказал:

– Устя, ты – умница!

Вечером следующего дня на крыльцо лазарета взбежал, громыхая сапогами, казак Волынин.

– Здравствуйте, ваша милость! – приветствовал он доктора Иверзнева, вышедшего ему навстречу. – Меня господин Тимаев послали насчёт Васёнки… Велено было ей сегодня явиться, так ведь не пришла!

– Разумеется. – сухо ответил Иверзнев, делая шаг внутрь и жестом приглашая казака следовать за собой. – Василиса не могла исполнить приказа: она тяжело больна.

– Как это, ваша милость? – недоверчиво сощурился Волынин. – Вчера ещё здорова была, скакала как коза!

– А ночью поднялся жар! Да вот, изволь сам взглянуть!

Волынин осторожно вошёл через низкую дверь в «отнорочек». Навстречу ему с лавки поднялась Меланья.

– Ну что, Малаша? – спросил вошедший следом Иверзнев.

– Худо, Михайла Николаевич! – озабоченно отозвалась та. – Жар и не падает вовсе… Малина с липовым цветом – и та не помогла! Как бы не померла у нас Васёнка-то…

– Только этого не хватало! – Иверзнев, нахмурившись, подошёл, положил руку на лоб лежащей на лавке Василисе. Та не открыла глаз. Она лежала с запрокинутым лицом, хрипло, тяжело дышала. Сухие, разомкнутые губы были обмётаны лихорадкой, виски запали. Правая сторона лица была сплошным иссиня-чёрным синяком. На левой запеклась кровью глубокая царапина. Волынин только сочувственно покачал головой.

– Это надо ж… Как от винницы, жаром несёт! С чего ж такое, ваша милость?

– Я им говорил не пить ледяную воду из колодца! – пожал плечами Михаил. – Теперь вот благоволите получить – лихорадка! Да как бы ещё не пневмония!

– А с личностью у ней что? – поморщился Волынин. – Подралась, что ль, с кем, дура?

– Упала в обморок… Неудачно, лицом об стол. Ты передай, пожалуйста, господину Тимаеву, что, разумеется, можно доставить к нему Василису… Но как бы она не заразила весь дом и, прежде всего, Наталью Владимировну…

– Упаси Господи! – отмахнулся казак. – Нехай здесь отлёживается, авось обойдётся! Извиняйте за беспокойство, пойду доложусь!

– Передавай господину Тимаеву мой поклон. – отрывисто сказал Иверзнев, наклоняясь над больной.

Когда дверь за казаком закрылась, Меланья подошла к окну и, глядя на то, как Волынин шествует через больничный двор, вполголоса спросила:

– И долго ей так ещё, Михайла Николаевич?

– Вечером станет лучше. – уверенно сказал тот. – А к утру отпустит совсем. Старая штука этот Прохоров корень. И известная на всю каторгу. Бывалые варнаки его очень уважают. Найдут, пожуют с полчаса – и готово, можно вечером идти в лазарет отдыхать с сильнейшим жаром! Впрочем, часто им пользоваться не следует: можно сердце остановить. Устинья! Всё позади, можно давать малину!

Из-за занавески вышла Устинья с обливной корчагой в руках. Из горшка валил душистый пар. Взяв горшок, Меланья принялась осторожно процеживать через потёртую тряпку дымящийся отвар. Устинья придерживала кружку, изредка морщилась, кода горячие капельки брызгали ей на руку. Стоя у окна, Иверзнев молча смотрел на неё.

– Подымайтесь, вашблагородие! Тревога, тревога!

– Чёрт… Волынин… Что такое? – Тимаев неловко вскочил с постели и бессмысленно вытаращился на чёрную фигуру в дверях.

– Тревога на заводе! Никак, Господь нас посетил! Горим!

– Дьявол… этого недоставало! Куда ты помчался, болван? Изволь доложить! Что горит? Винница?

– Кажись, старый завод полыхает, ваша милость! Да ещё в остроге мужики расшумелись! Вы не извольте волноваться, туда уже наши побегли, так что…

– Чёрт, чёрт, чёрт… Надо ж было вот так сразу! – бормотал Тимаев, торопливо одеваясь и от волнения никак не попадая в рукава сюртука. – Надо было казаков… Вызвать роту, как и намеревался! Поверил, дурак, что здесь не бунтуют! Господи, что будет с Наташей, если не дай бог…

Выбежав на крыльцо, Тимаев немедленно убедился, что казак был прав: старое, полурассыпавшееся здание завода полыхало вовсю. К тёмному небу взлетали снопы искр, чадили столбы дыма. Вокруг с баграми бегали фигурки солдат. Сбежав с крыльца, Тимаев кинулся было туда – но в этот миг со стороны мужского острога донеслось дружное, слаженное «ура-а-а!!!»

В первый миг Тимаеву показалось, что он ослышался.

– Волынин! Чего они там орут, как на параде? С ума посходили?!

– Не могу знать, ваше благородие! – бодро отрапортовали из потёмок. – Прикажете вам Серку заседлать?

– Да когда же тут седлать его, олух?! Пошли так… Впрочем… Позови ещё кого-нибудь.

Через четверть часа начальник завода в окружении десятка солдат инвалидной роты споро двигался к мужскому острогу.

… – Ну что, Илья, пора? – нервно спросил Лазарев, поглядывая в окно на розовое марево. – Кажется, там уже забегали… Ну, вон, пожалуйте! Солдаты к острогу несутся!

– Обожди, Василь Петрович. – Кострома, прижавшись носом к стеклу, внимательно наблюдал за суматохой снаружи. – Пусть поболе всполошатся. С мужиками в остроге я столковался: согласны «уру» до самого подрыва кричать. И угол у себя тоже подпалили на всякий случай… чтоб уж наверняка!

– Это ещё зачем? – сердито спросил Иверзнев. – Не дай бог, впрямь загорятся, а покуда их отопрут – перетравятся дымом!

– Ничего такого не будет. – успокоил, не поворачивая головы, Кострома. – Угол сырой, всерьёз не займётся, только что надымит… Надо ж будет потом объясняться, с чего разорались! Скажут – острог загорелся, перепужались, что выпустить не поспеют… Обещали, коли надо, и двери повышибать! Не волнуйтесь: гвалт такой подымется, что начальство всех служивых к острогу бросит! На воротах одного Кузьмича и оставят…

– Что ж мужикам-то опосля будет? – хмуро спросил Ефим, сидевший рядом с братом на полу у печи. – Ведь это ж бунтом сочтут… Коли б ещё Брагин был, а то – эта дубина стоеросовая… Как бы хужей людям не вышло, а, Кострома?

Говорил Ефим чуть слышно: на руках у него спалаТанюшка. Рядом, молчаливый и серьёзный, стоял Петька. Бледная Василиса держала два объёмистых узла. Невидимая Устинья гремела чем-то за печью.

– Ну, а что будет… – ухмыльнулся вор. – Наше-то дело привычное! Ну, похватают, по «секреткам» рассуют на неделю-другую… Может, кому и спину взгреют… Так ведь мужики про то знают, сами согласились! Ведь ни одного нет, чтобы Устя Даниловна не лечила! За ради неё они и настоящий бунт учинить сумеют, очень даже прос…

Зарёванная Устинья вдруг вылетела из-за печи и кинулась на шею Костроме:

– Батюшка! Илья Иваныч! Это ж какое спасибо тебе! Что бы мы поделали-то без тебя?! Вчистую пропали б!

– Да будет тебе, Даниловна… – смущённый вор неловко отстранил женщину. – Не велика услуга – за целую мою кочергу-то! Я б и сам с вами урвался, да хромаю ещё… только помеха вам будет. Антип, где ты там? Поди…

Подошёл Антип. Кострома повернулся к нему:

– Ничего не забыл? Если, даст Бог, к Шарташу выберетесь – ищи там становье Рысье. В истоках у Чулыма. Кержаки там живут. Упаси вас бог при них щепотью перекреститься – тады и денег не возьмут, и слушать ничего не станут! Там сразу к Пармёну Ферапонтычу иди, всяк покажет. Скажешь – от Илюхи Костромы, листы требуются. Отдашь деньги – он вам пачпорта справит. И ничего не бойся: у Ферапонтыча и без обмана, и без изъяна, лучше настоящих будут! Денег у вас сколько?

– Триста кровных наших с Ефимкой, да столько ж – от Василь Петровича да Михайлы Николаича…

– А от меня разве что – вот. – Кострома протянул руку за печь и извлёк оттуда старое кремнёвое ружьё. Из-за пазухи вытащил звякнувший мешочек с пулями. – Осечку, зараза, может дать, есть такой грех… Но на бурята, в случае чего, сгодится.

В это время со стороны острога, покрыв треск горящих брёвен и рёв сотни мужских глоток, прилетел пронзительный и долгий свист. Кострома разом погасил ухмылку, встрепенулся:

– Пора, крещёные. Прощайтесь.

Все разом поднялись. Из кухни прибежала Меланья, и они крепко обнялись с Устиньей.

– Устька, я вам там и сухарей… и сольцы… и крупки… Котелок махонький, но справный, долго послужит… Ох ты, матыньки, да ты хоть весточку подай, когда доберётесь!

Братья Силины встали, переглянулись. Шагнув к Лазареву, поклонились было в землю, но инженер, сердитой гримасой отменив поклоны, поочерёдно облапил сначала Антипа, потом – Ефима.

– Что ж, мужики, – прощайте! Даст Бог, всё будет хорошо! Антип, для меня было честью с тобой работать. Ефим, а ты свой норов бешеный всё-таки придерживай иногда! Впрочем, тут не мне тебя судить… сам грешен. Обнимемся лучше!

– Эх, Василь Петрович… – Ефим крепко стиснул плечи Лазарева. – Всем бы Господь таково начальство посылал – на земле давно б рай начался!

– А с хмельным вы всё же аккуратность наблюдайте! – сурово напомнил Антип. – Ведь сколько вовсе людей добрых через это пропадает! И Малашка вас бросит, коль сопьётесь!

– И нипочём, Антип Прокопьич! – серьёзно возразила Меланья. – До гробовой доски я поклялась! Коли хмельным грешить станет – стало быть, крест мой таков… а от слова я не отказница!

Лазарев покраснел, неловко усмехнулся. Хотел было сказать что-то, но, взглянув на стоящего рядом Иверзнева, который молча, безотрывно смотрел на Устинью, не смог выговорить ни слова. «Да ведь Миша влюблён в неё!» – вдруг отчётливо и ясно понял он. – «Влюблён, это видно… как можно было сразу не догадаться?»

– Что же, Устя… вот, стало быть, и всё? – ровным голосом спросил Иверзнев. – Мы, верно, не увидимся с тобою больше никогда?

– Господь милостив, Михайла Николаевич. – по бледному лицу Устиньи бежали слёзы. – И слов у меня недостанет отблагодарить вас за всё. Что грамоте выучили… что научили всему… что… Ох, да что ж говорить-то! Я вам тетрадию свою на столе оставила. Мне ни к чему, всё в голове и так есть, да и тяжесть лишняя в пути будет, – а вам сгодится. Пошли вам Господь… Недолго уж осталось. Через год в Москву воротитесь, вот тогда и… – не договорив, она тихо, чуть слышно расплакалась в пригоршню. Иверзнев шагнул было к ней – но, наткнувшись на недобрый, тяжёлый взгляд Ефима, остановился. Взял мокрую от слёз руку женщины, бережно поцеловал её. Хрипло сказал:

– Я никуда не поеду отсюда, пока не получу весточки от те… от вас. Помни это. А теперь – с богом!

У высоких заводских ворот – никого. На толстых, в обхват, кольях плясали рыжие отсветы пожара. Шесть теней неслышно проскользнули к чуть заметной калитке. Сразу же рядом выросла бесформенная фигура солдата.

– Кострома?

– Кузьмич?

– Ну, слава те, Богородица… Уж, думал, не дождуся! Живо давайте, крещёные, покуда начальство не очуялось… Устя Даниловна, и вот кто ж мне теперь прострел-то лечить станет?

– Малашка сделает, Кузьмич. Я её научила, мазь оставила… Спаси тебя Господь!

– Ступайте, ступайте! Бог в помощь… И поспешайте подале отойти! Сегодня-то навряд ли, хватит без вас начальству заботы, а вот завтра беспременно спохватятся!

– Знаем, Кузьмич. Спасибо. Прощай.

Тени выскользнули за калитку – и старый солдат поспешно запер её на тяжёлый засов. Не оборачиваясь, сказал:

– И ты, Иваныч, на место ворочайся. Мне лишнего бою на спину на старости лет тоже не надобно. Не забыл ли должок?

Вор усмехнулся. Молча протянул солдату звякнувший свёрток (Кузьмич так же молча принял его) и растворился в сырых потёмках – как не было его.

* * *

Сентябрь пришёл в Москву тихий и такой тёплый, что диву давались даже старики. О наступившей осени можно было догадываться только по буйству золота и багрянца в садах да по ранним сумеркам. На улицах Замоскворечья пахло грибами и яблоками. Дети носились босиком по лужам, и их весёлые крики звенели над крышами до глубокой темноты. Все ставни в домах стояли раскрытыми, и в комнаты беспрепятственно проходило последнее ласковое тепло, пронизанное свежим и сладким яблочным духом.

Ворота дома графини Беловзоровой на Остоженке стояли открытыми настежь. Калитка тоже была отворена, и по мощёной дорожке в глубь сада, к дому, проходили гости. Нынешним днём в доме графини проводилась открытая для всех желающих выставка молодой художницы Варвары Зосимовой. В столовой предлагали чай и пирожные, беспрестанно кипел самовар, горничные подавали чашки. Но большинство гостей, поблагодарив, проходили мимо угощения и устремлялись в большие, светлые комнаты, где были развешаны и расставлены полотна.

Здесь находилось чуть ли не в полном составе Училище живописи, ваяния и зодчества: молодые люди рассматривали картины, вполголоса переговаривались, указывая друг другу на отдельные детали, или же, отойдя и сощурив глаза, оценивали перспективу и колорит. Много было студентов университета, девушек со стрижеными волосами? в скромных тёмных платьях, в синих очках. Именно последним принадлежали слишком громкие возгласы или сердитые возражения.

– Поверьте, Сергей Константинович, я такого и не ожидала! – графиня Беловзорова, стоя у входа в бальную залу рядом с инспектором Училища живописи, с напускной растерянностью разводила руками. – Целый день – река народу! Вся Москва ко мне стремится! А виноваты в этом, между прочим, вы! Да-да! Что вам стоило предоставить Зосимовой помещение в Училище? Вы ведь с ней давно знакомы через Нерестова, и картинами её восхищались ещё три года назад! А как дошло дело до выставки – стушевались!

– Стушевался, грешен. – пожал плечами господин Зарянко. – Но вы ведь и сами должны понимать, Евдокия Павловна! Безусловно, талант госпожи Зосимовой достоин всякого внимания и поощрения. Но ведь я тоже человек подневольный! Мы находимся под протекторатом Академии, – а её, бедную, сейчас трясёт и лихорадит! Вот вы улыбаетесь, а молодёжь вовсе потеряла здравый смысл! Им уже и античность не угодила! И мифология им устарела! И римские статуи пропахли пылью! Писать Лакоонов нынче уж не в моде! Форма и техника ничего не значат, главное – общественное значение! Карл Иваныч уж и что делать с ними не знает! У нас, в Первопрестольной, конечно же, посвободнее, но… Сами знаете, где живём. Сегодня – свобода, а завтра – прихлопнут, как комара на ладони! Как же мне на фоне всего этого предоставлять казённое помещение – любительнице? Которая даже и в училище моём никогда не обучалась?.. Повторяю, я с глубоким уважением отношусь к творчеству Зосимовой! Но, помилуйте, у меня целое училище под надзором, всё бурлит и кипит, и не знаешь когда через край побежит!

– Ну, а мне, к счастью, бояться нечего! – улыбнулась Беловзорова. – В своём доме я, слава богу, хозяйка и могу выставлять тех художников, которые, по моему скромному мнению, этого заслуживают.

– Я всегда восхищался вашим отменным художественным вкусом, графиня.

– А вы уже всё посмотрели? И «Девушек на выгоне» видели? И «Отца Пермения»? Я, кажется, не очень удачно его разместила, свет уже ушёл… Идёмте-идёмте, вы будете потрясены!

Графиня повела Зарянко через залу, изящно лавируя между группками молодёжи. Но, не дойдя до картины, остановилась:

– Взгляните: вон Нерестов и Стрелецкий! И опять баталия! Каждый раз одно и то же: хоть вовсе вдвоём их не приглашай! Не поверите, я уж попробовала один раз пригласить Акима Перфильича без Николая Никифоровича! И что же? Через четверть часа Нерестов уж заскучал и спрашивает меня потихоньку: неужто не будет нынче Стрелецкого? Просто жить друг без друга не могут!

У открытого окна действительно разгорался спор.

– Право, не понимаю, почему столько шума вокруг этих картин. – высокий, седоватый господин с выпяченной нижней губой, придающей его гладко выбритому лицу надменное выражение, в лорнет рассматривал «Девушек на выгоне». – Ну да, этими сельскими видами ещё покойный Венецианов грешил. И великолепно, надо признать, грешил, на много лет вперёд хватило… но что это, право, за тема для искусства? Девушки… Нет, я ничуть не возражаю против нынешнего интереса к крестьянству… в умеренных, безусловно, дозах. Иную девку, ежели отмыть да нарядить в туалет от Лансье, – так она и принцессу крови перещеголяет! Но, право, стоило ли ехать во Флоренцию, в Вену, – чтобы после писать всю вот эту домотканщину и неотмытые пятки? Если хотите знать моё мнение – это опошление высокого искусства!

– Не согласен с вами ни в одном слове! – Нерестов стоял, скрестив на груди руки, и, сощурившись, всматривался близорукими глазами в полотно. – Начинать надобно с того, что искусство не может делиться на высокое и низкое! Оно или искусство – или нет!

– Ну-у, знаете ли… С такими взглядами… Впрочем, о чём же говорить, если нынче дамы-любительницы выставки себе устраивают!

– Фу, Стрелецкий, пошло! Вот из-за таких как вы, Варваре Трофимовне всю молодость пришлось продавать картины под именем своего папеньки! И покупали их распрекрасно…

– …в иконописных лавках. – ехидно вставил Стрелецкий. Нестеров немедленно вышел из себя:

– Послушайте, почему бы вам не вспомнить, что лучшие портретисты наши – Кипренский, Тропинин, наконец, Боровиковский! – все из крестьянского сословия вышли?! А если выше махнуть – так Рафаэль Санти вашей Академии не заканчивал! И Да Винчи в классах Лакоона до обморока не срисовывал! И слава богу! Если хотите знать моё мнение, то в нашей дражайшей Академии таланты только портят! Да-да, портят! И направляют вовсе не на нужный путь! Несколько лет – гипсы и драпировки, драпировки и гипсы! Одна и та же натурщица Дуська, которая то Венера, то Афродита, то царица Савская! На что окажется годен художник, который свой собственный почерк, манеру свою, взгляд творца, наконец! – изотрёт во время учёбы об эту Дуську в нестиранном хитоне, – и ничего не останется!

– Ну, это вы, государь мой, хватили… По-вашему, выходит, и рисунком, и техникой и заниматься не следует?

– Ещё как следует! Только не в Академии, – которая в ослеплении своём видеть не видит, что древние греки хоть и хороши были, да только, вот беда, перемёрли давно! Ну, вот сами посмотрите, – разве не дивно? Вот эта умбра, эта охра? Эта лазурь великолепная? А лицо-то, лицо как выполнено! Живой, да и только!

Стрелецкий неприязненно покосился на изображение деревенского попика, деловито пропалывающего сорняки в грядках. Подоткнутая ряса и босые ноги его были покрыты пылью. Загорелое лицо блестело от пота, седые редкие волосы слиплись на лбу. На заднем фоне впивалась в полуденное жаркое небо покосившаяся колоколенка.

– Нерестов, я ведь ни в коей мере не умаляю талант госпожи Зосимовой! Исполнено, слов нет, великолепно, поп этот просто как живой, но… Что, если бы Фидий или Пракситель вместо статуй богов лепили бы глиняные свистульки?!

– Боже праведный… – сморщился, как от уксуса, Нерестов. – Фидий… Пракситель… Слов нет, мастера величайшие! Но они ведь, Стрелецкий, от своей земли не уезжали, чтобы чужую писать и восхвалять! И модели их все местные были – эллинские… Оттого, верно, так хорошо и выходило! Микеланджело и Ботичелли на своей земле творили! А у нас… у нас… Смешно и грустно, воля ваша, получается! Берутся Ахиллеса с Гектором писать, а у тех – лица бабьи, и стоят – будто в театре играют, а не на мечах сражаются… Андромаха умирает – а у неё все складочки в одежде так прописаны, словно она на бал, а не на тот свет собралась! Фортуна с небес спускается – как на верёвке в цирке! Барышня верхом на лошади скачет, лошадь – на дыбах, свечку делает, а у девицы хоть бы волосинка из локонов выбилась! В седле сидит как на троне, и платье аккуратнейше и изящнейше разложено!

– Насчёт барышни на лошади – это ведь в Карла Иванычев огород камешек? – с усмешкой спросил Стреллецкий. – Надо полагать, госпожа Зосимова всадницу на лошади написала бы лучше?

– А вы, чем ехидничать попусту, взгляните сами! – Нерестов схватил собеседника за рукав сюртука и решительно потащил его на другой конец залы, к небольшому квадратному полотну. Взглянув на него, Стрелецкий невольно улыбнулся: посреди пыльной дороги лохматый цыган осаживал вздыбленного жеребца. Под рваной рубахой всадника угадывались крепкие, напряжённые мускулы, серая рубаха вздулась пузырём.

– Превосходно. – вынужден был признать критик. – Хоть и модель ужасно волосата и лешеобразна. Но вы, Нерестов, всё же слишком сплеча рубите! Брюллов, как ни крути и ни спорь, всё же мастер! А по-вашему – неестествен, выходит! Может быть, вам и «Помпеи» его не угодили?

– Никак не угодили! – упорствовал в ереси Нерестов. – Рисунок – мастерства высокого, грешно осуждать! Драпировки да позы – лучше некуда! Но ведь, воля ваша, сие и есть – драпировки да позы! Как в театре! И задник, будто для декорации, расписан! Во всём полотне только и есть естественного – кумиры, с храма падающие! Нечего сказать, идолы низвергаются выше всяких похвал! Сразу видно, что Брюллов эти самые «Помпеи» в опере видал и оперой же и вдохновился! А лучше бы он вместо Пуччини Плиния в руки взял! У коего сказано, что, когда Везувий проснулся, все Помпеи в облаке пепла чёрного были и темно как ночью! В картине-то этого и краем нет! И всё это, как хотите, я творением гения назвать не могу!

– Ну, безусловно! – сложил руки на груди Стрелецкий. – Гений – это Федотов с его купчихами да разборчивыми невестами! И английские жанристы! И этот ваш Крамской, от которого скоро вся Академия свихнётся! Слава богу, что у нас наконец-то спохватились и перестали заигрывать со всеми этими любителями «простого искусства»! И нынешней осенью, как я слышал, на соискание золотой медали снова будет дан сюжет из скандинавской мифологии! А то вздумали вон что: Перову за пьяного попа – золотую медаль да поездку в Италию! Я чуть не умер, когда узнал! Думал, что это розыгрыш! К счастью, опомнились, наконец, и теперь…

– Опозоритесь вы, Стрелецкий, со своей скандинавской мифологией! – с улыбкой предрёк Нерестов. – Евдокия Павловна, вы ведь тоже так считаете?

Но графиня Беловзорова уже отвернулась от спорщиков.

– Простите меня, господа, но я должна сказать несколько слов Варе… госпоже Зосимовой! Наконец-то она появилась!

В залу с открытой веранды действительно входила художница в кольце жарко споривших молодых людей и девушек. Варя не принимала участия в споре; она серьёзно слушала, как Петя Чепурин кричит о том, что современная живопись должна отражать современность, иначе грош ей цена и позор в веках.

– Варя, я ведь прав?! Разве не поэтому живопись наша вечно плетётся в хвосте искусств? Посмотрите на литературу, на критику, на поэзию! Как широко они шагнули в последнее время, какие вопросы поднимают, – дух захватывает! Достоевский-то, а? А Чернышевский?! А наши по-прежнему преют в классах за мраморными бюстами и ничего кругом себя не видят! Слава богу, что хоть Крамской да Перов… да ещё наш Пукирев! Вот это мощный удар, это сила настоящая! Такими передовые творцы и должны быть! Варя, ну чему вы улыбаетесь? Неужто не согласны?

– Конечно же, вы правы. – улыбнулась Варя. – но я сама себя, к сожалению, к передовым творцам причислить не могу.

– Не кокетничайте, Зосимова! – раздалось сразу несколько возмущённых голосов. – У вас ни одной Афродиты на картине нету! Ни одной Венеры с Марсом! Вы даже в Италии вакханок не писали! У вас одни крестьянки да босая ребятня!

– Вовсе нет! – весело рассмеялась Варя. – Обратите свой неблагосклонный взор на портрет княжны Тоневицкой моей работы! Во-он, висит у окна! Во вполне академической манере исполнен на заказ! Владелец насилу согласился уступить его на несколько дней для выставки!

– Ну, и что ж с того? – сердито пожал плечами Петя. – Все мы работаем на заказ, жизнь такова: брюхо каждый день своего требует! Но суть-то в том…

– Господа, господа, оставьте Варвару Трофимовну в покое! – решительно втиснулась в толпу молодёжи Евдокия Павловна. – Перестаньте её теребить и требовать, чтобы она размахивала знаменем… всё равно каким! Художник прежде всего должен быть свободен и независим! Варенька, я похищаю вас для важного разговора! Господа, я верну вам госпожу Зосимову через несколько минут! И ведите себя прилично!

– Что случилось, Евдокия Павловна? – слегка встревоженно спросила Варя, оказавшись наедине с графиней на обширной, усыпанной палыми листьями веранде.

– Варя, отчего вы не выставили своё «Прощание»? – решительно спросила графиня, с упрёком глядя на художницу. – Ведь это могло быть венцом нынешней выставки! Может быть, моё скромное мнение для вас ничуть не важно – но ведь и Нерестов эту картину видел! И пришёл в неистовый восторг! И есть от чего! Да вы ведь и сами знаете, что «Прощание» – лучшее из написанного вами! Вы ведь не будете отрицать?

Варя молча покачала головой.

– Но так в чём же дело, девочка моя? Я, признаться, и подумать не могла, что вы не станете!.. Даже и место для неё определила отменное – между двумя колоннами, где сейчас «Старик-колдун» висит! Колдун, конечно, бесподобен, Зарянко колорит очень хвалил, но «Прощание»… – внезапно лицо Беловзоровой изменилось. – Варя, вы… надеюсь, вы её ещё никому не продали?!

– О нет, нет! – поспешно заверила Варя. – И не собиралась!

– Ох, слава богу! – вздохнула графиня. – Хорошо ещё, что вы не мужчина и водки не пьёте… А то сами знаете, как бывает – вчера пообещал продать, а нынче, глядишь, и пропил! И потом отыскивает мой Федот картину на Сухаревке бог знает в каких руках – и хорошо, если не испорченную, не облитую вином и не разрубленную топором!

– Поверьте, «Прощания» я не пропила. – серьёзно заверила Варя.

– Но тогда почему же?!.

Варя молчала. Молчала долго и мучительно, глядя на то, как догорает рыжее сияние над садом, как гаснут между корявыми стволами яблонь длинные лучи и от набережной навстречу им ползут седые космы тумана. Дневное тепло неумолимо уходило. От темнеющих деревьев тянуло сыростью.

– Евдокия Павловна, вы должны меня простить. – наконец, выговорила Варя. – Я знаю, что обещала вам… и Акиму Перфильичу… И, наверное, это в самом деле самое лучшее, что мне удалось написать… Но… Когда там, в Риме, я начала её писать, у меня в мыслях не было, что когда-нибудь картина будет выставлена. Что много людей, чужих людей, увидит… Не могу я, право, как господин Пукирев!.. Пусть уж лучше она всю жизнь у меня за сундуком простоит! Это же всё равно, что отдавать в журнальную печать личные письма!

– Мне кажется, я понимаю. – медленно произнесла графиня. – Девочка моя, да вы, кажется, плачете? Неужто всё так живо до сих пор?

Варя с трудом улыбнулась – и две тяжёлые слезы сбежали по её щекам.

– Боже мой… Ну, а вы не пробовали написать то же, но с натурщиками? Впрочем, что же я спрашиваю… Иногда перемены в картине только портят её.

Коротким кивком Варя подтвердила правоту графини.

– Что ж… жаль. Право, жаль. – с тяжёлым вздохом сказала Евдокия Павловна. – Эта картина сделала бы вам имя! Впрочем – жаловаться всё равно не на что. Вы обратили внимание, как Сергей Константинович рассматривал ваши полотна? И уж если даже Стрелецкому нравятся… Это успех, девочка моя, настоящий успех! И я очень рада за вас! И за себя, конечно! Не зря вам ставили руку в Париже и Риме! Аким Перфильич может что угодно говорить, но я не устану твердить: без сотни рисунков каждый день художник – ничто! Однако, нас ждут! Вернёмтесь к гостям.

Около полуночи на тихую, тёмную Полянку вкатились три экипажа, и спящая улица взорвалась радостными криками и возгласами.

– Господа! Господа, да что же это такое… Тише! Люди все спят! – Варя, которую поехали провожать домой добрых два десятка гостей графини Беловзоровой, гневно замахала руками. – Что вы за шум подняли? Далее, как хотите, я пойду одна! И не спорьте!

– Варенька, ну как же так? – послышался нестройный хор огорчённых голосов. – Ещё вовсе даже и не ночь… Поедемте с нами в трактир, отпразднуем ваш триумф! Ведь не каждый день такое случается у нашего брата художника!

– Ещё не хватало! – рассмеялась Варя. – Вы сами как знаете, а я ужасно устала и хочу спать. Да и свет утренний завтра не хочется упускать… Нет-нет, господа, и не уговаривайте: довольно на сегодня веселья! И провожать меня не надо: всех соседей перебудите!

– Да вас, кажется, и встречают! – сказал вдруг Петя Чепурин, махнув рукой на моументальную, замотанную в шаль фигуру, которая, как часовой, выхаживала у ворот дома. – Уж не Флёнушка ли наша бдит?

– Она и есть. – подтвердила Варя. – Что ж – тогда мне тем более пора! Простимся здесь, господа, – и до завтра!

Чеез несколько минут экипажи с хохочущими и спорящими седоками укатили в сторону Ордынки. Варя, оставшись одна, побежала к воротам.

– Флёна! Господи! Что стряслось? Ночь на дворе, а ты тут маршируешь! Ждёшь, что ли, кого?

– Тебя жду, Варька! – круглое лицо Флёны было встревоженным. Она схватила подругу за руку. – Уж и не чаяла дождаться! Послушай, к тебе там гость! Ещё засветло пришёл, да вот до сих пор сидит и ждёт! Я уж всяческие намёки делала, что Варвары Трофимовны может и вовсе нынче не быть, потому выставка у неё… Нет, сидит и всё, будто не слышит! Мамаша им уж и чай подавала, и ужинать звала – отказался! Спрашиваю – не послать ли за Варварой Трофимовной, Егорка бы мигом слетал на Остоженку-то… Нет, говорит, подожду. И сидит, как пришитый! Вишь – свеча горит?

Варя подняла голову. Её окно на втором этаже тускло светилось.

– Это ведь тот князь – помнишь? Ещё три года назад искал тебя тут по всей Полянке, когда ты в Петербург с графиней укатимши… И, видать, не забыл за три года-то! Варька, да ты того… что побелела-то? Коль не рада, так я тебя сейчас через чёрный ход к нам тихохонько проведу! А князю этому скажу, что ты вовсе ночевать не пришла! И пущай что себе хочет, то и думает!

– Не нужно, Флёна… К чему? – негромко сказала Варя, не сводя взгляда с освещённого окна. – Значит, так тому и быть.

– Да он хоть кто тебе – господин-то этот? – странный вид подруги и её незнакомый голос встревожил Флёну окончательно. – Вот что, голубушка, идём-ка к нам да ложись спать, а гостя этого я…

– Нет. – Варя, вздрогнув, отвернулась от окна. – Ты ступай к себе, пожалуйста… а я поднимусь.

– Варька, я на всякий случай сразу не лягу! – сурово предупредила Флёна, открывая калитку. – А ты, ежели чего, сразу голоси дурниной да в стенку дубась! Враз все вместе прибежим! Да и с мамашей ещё! Она одна роты гренадёр стоит!

– Спасибо… Ты иди… иди.

Как в полусне, Варя поднялась по скрипучим ступенькам к себе на второй этаж, нащупала холодную ручку двери. Та бесшумно подалась. Варя вошла – и сразу же увидела князя Тоневицкого.

Сергей спал, сидя на Вариной кровати и неловко привалившись спиной к стене. Свеча, принесённая Флёной, оплыла до бесформенного огарка и уже вот-вот грозила погаснуть. Стоя у порога, Варя долго, молча смотрела на спящего. Затем бесшумно сняла ботики, повесила на гвоздь накидку. На цыпочках прошла через комнату… и вдруг застыла, беззвучно ахнув.

Только сейчас она заметила, что, в суматохе, собираясь на собственную выставку, позабыла снять с мольберта «Прощание». То самое «Прощание», которое не позволило ей в Риме скатиться в пучины чёрной, смертной тоски. Которым так восхищались Нерестов и графиня Беловзорова, которое желчный, ехидный и несчастный Андрей Сметов назвал «шедеврищем». То «Прощание», которое Варя так и не решилась выставить сегодня на строгий суд художников и меценатов. Картина осталась забытой на мольберте, и свеча горела прямо перед ней, бросая на полотно неровные, прыгающие тени.

На небольшом холсте пестрел осенний пейзаж: косогор у леса, сплошь усыпанный палым листом, рябины, горящие карминовыми кистями. Затянутое тучами небо кое-где просвечивало тусклой голубизной. Старый дуб стоял ещё весь в бронзовой листве, но тонкие осинки по соседству уже обнажились. Стройная девушка в крестьянской одежде – домотканый сарафан, душегрейка, скромный серый платок на плечах, – уходила от косогора по чуть заметной тропке, сжимая в руках корзинку с грибами: казалось, она идёт прямо навстречу зрителю. Было видно, что она торопится, страшно спешит уйти, и вот-вот попросту побежит. Были заметны полоски невысохших слёз на бледном, полном отчаяния и решимости лице. За спиной девушки на тропинке стоял молодой человек в охотничьем картузе и куртке. В одной руке сжимая ружьё, другую он поднял в прощальном жесте. Он улыбался вслед уходящей девушке уверенно и весело. У ног его сидела собака. От картины, казалось, пахнет лесной сыростью и грибами, прелым листом; вот-вот должно было раздаться тоскливое курлыканье журавлей, поднимающихся с болот.

Стоя перед собственной картиной, Варя в растерянности переводила взгляд с неё на спящего Сергея Тоневицкого. Молодой человек, словно почувствовав этот взгляд, вдруг нахмурился во сне, пробормотал: «Никогда… вздор!» и – открыл глаза.

– Здравствуйте, Сергей Станиславович. – тихо сказала Варя.

– Варя… – он неловко приподнялся на локте. Сощурился, взглянув на мигающий огарок. А затем одним могучим движением вскочил на ноги, и старая кровать заскрипела и затряслась, грозя развалиться.

– Варя, вы!.. А я ждал-ждал… И вот – заснул всё-таки! Я ведь только утром в Москву из Бобовин прибыл! И даже домой не пошёл, маменька ещё ничего не знает! Остановился, как провинциал, в гостинице…

– Но… зачем же? – едва выговорила Варя. Сергей пожал плечами.

– Зачем? Да ведь Аннет немедля рассказала бы вам! И… как знать… может, вы сбежали бы немедленно с собственной выставки! – он странно улыбнулся. – У вас ведь завёлся такой обычай – бегать от меня. Я более не мог рисковать.

Варя молча смотрела на него. Сергей смущённо одёрнул измятую куртку, провёл ладонью по взъерошенным волосам.

– Варвара Трофимовна, я… не вовремя? Вы не хотите меня видеть?

– Отчего вы говорите мне «вы», Сергей Станиславович? – шёпотом спросила Варя. – Кажется, прежде…

– Как бы я хотел, чтобы вы забыли это «прежде»! – с горечью сказал Сергей. Он сделал шаг к Варе – и остановился. Синие, холодноватые, страшно знакомые глаза смотрели прямо ей в лицо. И Варя, как заколдованная, не могла отвести от них взгляда.

– Варвара Трофимовна… Варя… Вы ведь получили моё письмо? То, что я писал вам три года назад?

– Да. – коротко (горло давили рыдания) сказала Варя.

– И не ответили. Отчего? Впрочем, что ж спрашивать… – Сергей опустил голову. Медленно прошёлся по комнате от стены к стене. Варя молча следила за ним. Огонёк свечи бился и расплывался перед её глазами.

– Разумеется, вы имели полное право… и я не смею вас допрашивать. Но всё же…

Он умолк, не договорив. Наступило тяжёлое молчание. Огонёк свечи вдруг забился под сквозняком с такой силой, что, казалось, слабое пламя вот-вот погаснет. Почему-то страшно испугавшись этого, Варя шагнула к свече – и тут же к ней навстречу качнулся Тоневицкий. Горячие, очень сильные пальцы сжали её руку.

– Варя! Послушай меня! И не спорь, не возражай, молчи! Я должен сказать сам! Потому что все письма – чепуха! Только в романах эти бестолковые писульки что-то значат! Я должен был это сказать ещё бог знает когда – и вот, наконец… Я три года, понимаешь ли, три года ждал этого разговора! Варя, я всё помню. Я помню, как мы расстались… здесь, зимой, на Полянке, в чужом доме… и всё, что я тогда сказал… я всё помню! Варенька, это было страшной ошибкой, а я – чудовищным болваном и скотиной! Но если ты не простила… если не можешь… Я, разумеется, не смогу настоять. Прошло столько времени, ты могла забыть… Варя, я ведь даже не знал, что сегодня у тебя выставка, что все нынче у графини Евдокии Павловны! Мне эта твоя Флёна сказала, и я уже готов был бежать прямо туда – как есть, с дороги, без фрака… Но потом подумал, что могу лишь навредить, и решил дождаться тебя здесь. И вот… увидел эту картину. – Сергей обернулся на мольберт. – Отчего ты её не выставила, неужто она не закончена? Варенька, я ведь глаз от неё не мог оторвать! Даже не помню, сколько сидел перед ней… Оказывается, ты вот так… вот так видела и понимала всё! Вот так думала о себе, обо мне… Я ведь помню этот день с твоей картины! Тогда ещё были именины сестры, и мы с тобой прощались на косогоре… Я сделал тебе предложение, а ты его не приняла! Я, дурак, ещё страшно обижен был… И вот вижу сейчас, как ты уходишь от меня… Вижу мысли твои, все чувства тогдашние… Почему ты никогда мне всего этого не говорила?! Варя, мне даже в голову тогда не приходило, я и подумать такого не мог! Я сейчас сидел, смотрел и чуть не плакал! Про время, про всё забыл! А я ведь даже в живописи ничего не смыслю! Варя, ты настоящий творец, я ноги твоей не стою вместе с состоянием и титулом… Я только теперь понимаю, отчего ты не приняла…

– Господи, Сергей Станиславович, Серёжа!!! – шёпотом вскричала Варя, и он сразу же умолк. И подался к ней, ловя вторую её руку, и, жадно покрывая поцелуями её холодные, дрожащие пальцы, опустился на колени.

– Серёжа! Да что же это, царица небесная… Встаньте! Как не стыдно! – в панике взмолилась Варя. И тут же поняла, что он не встанет, и сама неловко опустилась на пол. Огарок мигнул – и погас, наконец.

– Варя… Одно только слово… Скажи, что ты не любишь… что не простила меня… Я уйду немедля, и больше никогда…

– Господь с вами… Простила давно. Когда я на вас сердилась-то?

– А надо было сердиться, Варя! Надо было! Девочка моя, дорогая моя девочка, милая моя, самая талантливая на свете… – он целовал её жарко, горячо, стиснув в сильных руках до боли, и она не только вырваться – шевельнуться не могла в этих нетерпеливых объятиях. – Варя, если же всё так… Если всё по-прежнему… когда же мы венчаемся?!

– Господи, опять очертя голову да напролом! – всхлипнула она, слабо пытаясь отстраниться. – Да когда ж вы только…

– Варя, я не хочу, я не буду больше ждать! – глухо, почти с угрозой перебил он. – Сколько можно мне гоняться за тобой? И я, ей-богу, шагу отсюда не сделаю! Плевать на все приличия и на эту дурёху в шали внизу! Ужас как старалась меня выставить до темноты! А я не ушёл, ибо уже учёный! Только отвернись – и ты опять умчишься куда-то! А мне снова сходи с ума, строчи дурацкие письма, бегай за тобой по заграницам… Хватит, Варя, я больше не могу! Я тоже живой человек! Я три года места себе не находил, и, между прочим, застрелился бы, если бы не маменька! Не мог же я, в самом деле, бросить на неё всё хозяйство, Аннет и Кольку-дурака…Ты выйдешь за меня, чёрт возьми, или нет?!

– Да… Да, да… Не кричите только. – она улыбнулась сквозь слёзы, подняв к Сергею мокрое, сияющее лицо.

– Не плачь. – тихо сказал он, обнимая Варю и крепко, сильно прижимая её к себе. – Я всю свою жизнь положу на то, чтобы беречь тебя от слёз.

В окно вошёл месяц. Тихим и ровным светом он залил маленькую комнатку, проник во все углы. Заскреблась под полом и тут же испуганно затихла мышь. Чусть слышно засвистел сверчок за печью. Что-то грохнуло в сенях, и Варя, догадавшись, что это бдит неутомимая Флёнушка, тихонько улыбнулась сквозь слёзы. А Сергей и не услышал, не заметил ничего: он снова целовал один за другим пальцы своей невесты и что-то сбивчиво, торопливо шептал.

Эпилог

В середине сентября, на Федорин день, Никита Закатов возвращался из уездного города. День был ветреным, холодным. Низкие тучи сыпали дождём, в дорожных колеях стояла вода. Закатов совсем замёрз в своём скрипучем доходяге-тарантасе и поэтому даже обрадовался мрачному сообщению кучера о том, что Сивый хромает всё сильней.

– Говорил я вам, барин, что в Бельске перековать надо было! Там и кузнец знакомый, и цена пристойная… А вам, вынь да положь, домой поскорее! Вот теперь, хочешь-не хочешь, а на станции задержимся! И ведь всего-то десять вёрст до дому осталось!

– Ну и что? Сворачивай и договаривайся в кузне. Я подожду. – Закатов в самом деле спешил домой: съезд мировых посредников в Бельске длился добрых две недели. Как и ожидалось, ничего толкового произнесено не было. А дома осталась Маняша, которая, как уверен был Никита, каждый вечер отчаянно вопила, требуя тятю, покататься верхом на Вороне и почитать «Руслана и Людмилу». Ничего из вышеперечисленного Дунька предоставить своей барышне не могла, и посему Закатову стоило поторапливаться.

Ещё с полверсты, каждый миг рискуя завалиться набок, тарантас влёкся до казённой почтовой станции на развилке дорог. Станционная изба была разделена пополам бревенчатой перегородкой: в одной части находилась комната для ожидающих, в другой – трактир. Во дворе дымила трубой кузница. Кузьма повернул лошадей, вкатился через глинистую, жёлтую лужу в распахнутые ворота и сразу же принялся ругаться с огромным возчиком, перегородившим своей телегой весь двор. Закатов не стал дожидаться, чем закончится баталия, и, подобрав полы отсыревшей шинели, прошёл внутрь.

В горнице было душно, накурено и шумно: несколько человек дожидалось лошадей, и среди них была даже пара казённых курьеров. Увидев ещё одну фигуру в шинели и фуражке, измученный смотритель сразу же сообщил, что свободных лошадей нет и до завтра не появится, так что их благородие сами должны разуметь… Закатов поспешил сообщить, что лошади ему не нужны и через час он тронется далее. Смотритель сразу успокоился:

– И слава Богу! Сами изволите видеть, что творится: дорогу развезло, лошадей даже для казённой надобности нету… вон, господин губернский секретарь второй день дожидаются! А перековать, конечно, можно, это наш Иван мигом устроит… Самоварчик покуда не изволите ли? Соблаговолите на другую половину, в трактир пройти!

В трактире, к удивлению Закатова, было пусто: лишь у окна толковали о своих делах два купца в широченных армяках, да возле дальней стены виднелся неподвижный женский силуэт.

– Вот здесь извольте присесть, удобно вашей милости будет. – зевающий слуга проводил Закатова к столу, покрытому линялой скатертью в застарелых пятнах. – Селёдочки прикажете, аль сразу обед нести? Шти у нас нынче недурные, и селянку с карасями можно заказать…

От обеда Закатов отказался и спросил только самовар. Слуга ушёл, а Никита, отвернувшись к окну, стал смотреть, как капли дождя сползают по ржавым, поникшим листьям калины в палисаднике. От тепла сразу же захотелось спать, но он не давал себе задремать, зная, что через час за ним явится Кузьма.

Самовар всё не несли. Из-за стены доносился испуганный стрёкот смотрителя, его перебивал густой и недовольный бас: «Да говорю я тебе, скотина, что у меня казённая надобность! Где хочешь бери лошадей, сволочь, но чтобы через час!..» Купцам подали экипаж, и они, по-прежнему споря и размахивая руками, прошли мимо Закатова к дверям. Он остался наедине с дамой.

Та сидела не двигаясь и за всё время, что Закатов находился в трактире, не изменила позы. Лицо дамы было в тени, и Никита даже не мог увидеть, стара она или молода. У ног незнакомки поблёскивала довольно большая лужа: очевидно, женщина даже не пыталась снять и высушить свою накидку.

«Что она здесь делает?» – изумлённо думал Закатов. – «Одна… кажется, даже без прислуги… Да и мокрая ведь вся! Чего она ждёт?»

– Откуда эта барыня, братец? – тихо спросил он, когда слуга принёс самовар. – Лошадей ожидает?

– Да мы и сами, изволите видеть, не ведаем. – так же тихо ответил слуга, косясь на застывшую фигуру у стены. – Вчера под вечер прибыли и цельную ночь вот так и просидели. Лошадей не спрашивали, чаю им подали – пить не стали… Сидят не движутся, совестно даже и беспокоить… а ведь место денег стоит!

– Прислуга есть? Экипаж? На чем-то ведь эта дама прибыла?

– Никак нет, никакого экипажу и даже девки с ними нет! По всему выходит, что пешком прибыть изволили.

– Как «пешком»? По такой-то погоде?! И не сказала, откуда и куда?

Слуга только пожал плечами.

– Хозяин, Трифон Андреич, уж тревожутся. Может, барыня до ночи сидеть пожелают, а то ещё, не ровен час, помирать тут вздумают… что делать-то с ними? Пробовали мы спрашивать осторожненько: куда вояжь держите?.. Ничего не ответили и сами все такие опрокинутые, будто и по-русски не понимают. Может, знакомая ваша? – с надеждой спросил он. – Им бы ехать отсюда надобно… Места, видите ль, мало! К ночи столько проезжих понабьётся, что каждая лавка на счету будет…

Слуга ушёл, продолжая вполголоса сокрушаться. Отхлёбывая из стакана горький чай, Закатов в нерешительности поглядывал на даму у окна. «Кто же это? Одна, невесть куда направляется… Судя по всему, и без денег. Кабы хоть какая-то знакомая, можно было бы предложить помощь. А может, просто ждёт кого-то, а те запаздывают?» Размышляя, Никита допил чай и услышал со двора бодрый призыв своего Кузьмы:

– Бари-ин! Никита Владимирыч! Ехать можно!

Закатов поднялся, взял с лавки так и не просохшую шинель. Некоторое время стоял в сомнении. Затем, решившись, пересёк трактир.

– Сударыня… Простите, что осмеливаюсь вас обеспокоить. Я – Никита Владимирович Закатов, здешний помещик и мировой посредник. Не могу ли я быть вам полезным в чём-либо?

Дама, вздрогнув, подняла голову, и изумлённый Никита увидел, что она совсем молода – лет двадцати, не более. Большие, светлые, ещё припухшие от недавних слёз глаза посмотрели на него почти безразлично. Тонкое, нервное лицо с острым подбородком не выразило ничего.

– Оставьте меня, сударь. – послышался чуть слышный, потухший голос.

– Безусловно, вы вправе требовать… Но мне кажется, что вы находитесь в затруднительном положении. Я, с вашего позволения, мог бы…

Договорить Закатов не сумел. Дверь трактира распахнулась, и внутрь суетливым, мелким шагом вкатился господин в гороховом потрёпанном пальто. Лысоватость господина и его куриный дряблый подбородок показались Никите знакомыми. Присмотревшись, он узнал прибывшего: это был его дальний сосед, Алексей Порфирьевич Казарин. Закатов до сих пор с тоской вспоминал красавицу кобылу, виденную им на грязном казаринском дворе. «Продал, поди, подлец… или испортил. Как жаль, что мы в ссоре! Глядишь, я купил бы ту Наяду в пару к Ворону – вот и начало конному заводу!» Но мечты оставались мечтами, и невесту для Ворона Никита рассчитывал приобрести будущим летом на губернской ярмарке.

Алексей Порфирьевич, в свою очередь, даже не заметил соседа. Прямо с порога он решительно двинулся к женщине.

– Александра Михайловна! Голубушка, вот вы где! Я всю округу обегал, всю дворню загонял! Не дело это, матушка моя, не порядок! Извольте-ка встать и домой воспоследовать! Вздумали тоже – под дождём одна уйти! Этак с вами и простуда случится, или похуже что! Вставайте да пройдёмте в дрожки, домой поедем! Не упрямьтесь!

Дама подняла голову и тихо сказала что-то. Казарин вновь залопотал, как заяц, но в тоне его слышались уже недовольные, настойчивые нотки. Молодая женщина, будто не слыша, не поворачивала головы. Положение становилось интригующим. Закатов, понимая, что ему приличнее будет удалиться, почему-то не мог заставить себя двинуться с места. Казарин, явно не узнав, скользнул по нему коротким, сердитым взглядом и ещё настойчивее обратился к женщине:

– Александрин, да как же вы себя ведёте, право! Ведь разговоры какие пойдут! Нам надобно ехать домой, успокоиться, покушать, почивать лечь… Завтра всё, глядишь, и лучше станет! Едемте, голубушка!

– Я никуда с вами не поеду, Алексей Порфирьевич. – тихо, с нервным надломом сказала дама. – Оставьте меня здесь!

– Да как же я вас оставлю, мать моя?! – взорвался Казарин. Дряблое личико его покраснело от досады. – Извольте немедля в экипаж следовать! На вас уже смотрят, как не совестно! Едемте! – потеряв терпение, он схватил даму за руку, резко потянул на себя. Та неловко покачнулась, вскрикнула. В голосе её послышалось рыдание, и Закатов понял, что пора вмешаться.

– Господин Казарин! Потрудитесь оставить эту даму в покое!

Тот обернулся. Узнав, наконец, своего соседа, отрывисто сказал:

– Добрый вечер, господин Закатов. Душевно рад встрече-с. Прошу, однако, не мешать мне увезти домой свою жену. Александра Михайловна больна, слегка не в себе, и…

– Я великолепно чувствую себя! – перебил его тонкий, срывающийся голос. – И никуда не поеду с вами! Никуда! Никогда! Ни за какие блага!

Последние слова были выкрикнуты на грани истерики, и в дверях трактира появились изумлённые лица. Лицо Казарина перекосилось.

– Как же вы себя ведёте, милая! На вас внимание обращают! Немедленно извольте следовать в экипаж! Что за возмутительное поведение! Дайте мне руку!

– Подите вон, подлец! Я вам не жена! Слышите – не жена!

Казарин отшатнулся. И, глядяв его побледневшее лицо, в забегавшие по сторонам глаза-бусинки, Закатов сразу же понял, что это – правда. И в голове вдруг, вспыхнув, мгновенно сложилась картинка. Господин Казарин… ну конечно же!

Ни в чём более не сомневаясь, Закатов шагнул к соседу, который уже, грубо схватив за руку выше локтя, волок женщину к порогу, и с силой сжал его плечо.

– Оставьте в покое госпожу Тоневицкую, сударь!

Слова его произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Алексей Порфирьевич, сделавшись почти цвета своего пальто, разжал пальцы, и Никита едва успел подхватить потерявшую равновесие молодую женщину.

– Но… я не Тоневицкая… – невольно хватаясь за рукав Закатова, прошептала она. – Я – Влоньская… Княгиня Тоневицкая – моя приёмная…

– Александрин, я всё знаю… не бойтесь. – как можно мягче и спокойнее сказал Никита. – Вы никуда не поедете с этим господином. Не пугайтесь меня, я давний и хороший знакомый княгини Тоневицкой. Вы сейчас поедете со мной в моё имение, это в десяти верстах отсюда. У вас есть какие-то вещи с собой? Я пошлю за ними своего кучера.

– Нет… У меня ничего нет.

– Позвольте, милостивый государь! – опомнился Казарин, и куриный подбородочек его затрясся. – Вы не смеете вести себя таким образом! Это моя супруга, которая находится в помрачении рассудка, и я не позволю вам…

– Госпожа Влоньская вам не жена и никуда с вами не поедет. – холодно сказал Закатов. В горле закипал гнев пополам с отвращением. Он отчётливо понимал, что, возможно, делает глупость, что Казарин мог оказаться прав, что эта девочка действительно не в себе, и он, Закатов, влезая в семейные распри, рискует нажить серьёзные неприятности. Но пальцы Влоньской судорожно сжимали его локоть под шинелью, и Никита чувствовал, что юная женщина дрожит. Неприятности? Да чёрт с ними! Что, кроме них, в конце концов, он видел в своей жизни?!

– Алексей Порфирьевич, подите прочь. – сквозь зубы сказал он. – Госпожа Влоньская едет со мной.

– Но вы не можете… Не смеете!.. Я буду жаловаться предводителю, я в губернию поеду! – разкричался Казарин, но Закатов его не слушал. Выведя безмолвную женщину из трактира, он под любопытными взглядами приезжих помог ей взобраться в тарантас, вскочил туда сам и негромко велел ошалевшему Кузьме:

– Трогай, братец.

Примечания

1

Мантоньерки – ленты, придерживающие шляпу или капор.

2

Никола́й Алексе́евич Милю́тин (1818–1872) – государственный деятель Российской империи, один из главных разработчиков Крестьянской реформы 1861 года.

3

Можжевельник обыкновенный (лат)

4

бальзамин

5

Бальзамин «вельветовый»

6

Бархатная книга – «Родословная Книга Князей и Дворян российских и выезжих», была составлена в 1687 г. в связи с отменой местничества в 1682 г., когда была прекращена практика составления разрядных книг. В неё были включены родословные записи потомков Рюриковичей и Гедиминовичей.

7

Братишки, пойте!

8

Ты украл этого коня?

9

Почему украл? Выменял…

10

Врёшь? У кого выменял, у Бога? Я же вижу, сколько он стоит!

11

И сколько дашь?

12

дочка

Content

Отворите мне темницу
Анастасия Туманова

Примечания